Я люблю январь. Зима, эта мрачная, скрипучая, сварливая стерва, никогда не бывает столь же очаровательна, как в январе. Лёгкий морозец, солнце искрится в девственной белизне снега, приятно слепит глаза. На душе тихо и хорошо. Начало года, длинные новогодние каникулы, живёшь новыми надеждами, новыми планами, новыми мечтами.

В том январе я ещё был студентом, последний год, и потому эти самые новые надежды, новые планы, новые мечты захватили меня целиком. Меня каждый день тянуло в город – бродить бесцельно по улицам, а потом, устав, сидеть в парке и мечтать, мечтать, мечтать.

Тогда я наслаждался жизнью и искренне верил в чудеса. Я верил, что весь этот огромный, добрый мир создан… для меня, что он только того и ждёт, чтобы ласково принять меня в свои объятья, исполнить любую, пусть даже самую-самую фантастическую мечту. И я мечтал, соря своими мечтами, меняя беззаботно одну мечту на другую, забывая, о чём мечтал вчера, и не зная, о чём буду мечтать завтра.

Впрочем, все мои мечты сводились к одному – быть успешным и богатым, а в один прекрасный день встретить её, милую девушку, которую огромный и добрый мир создал для меня. Именно для меня и только для меня – ни для кого больше. Мою девушку.

По правде говоря, с девушками мне не везло. На втором курсе встречался с одной неделю, а потом она сказала, что хочет остаться друзьями и всё такое. Друзьями мы не остались. На четвёртом курсе другую как-то занесло ко мне после университетской вечеринки. Среди ночи она исчезла, а позже делала вид, что совсем не знает меня. С тех пор у меня больше никого и не было.

Я боялся неудачи. Если мне нравилась какая-то девушка, я не мог подойти и заговорить с ней. Я просто смотрел на неё, а она смотрела на меня, и никто не делал ничего, никаких действий, никаких шагов. Иногда мне удавалось как-то пересилить себя, но на первых же словах смелость покидала меня, и мой язык становился тяжёлым и глупым. И тогда я позорно отступал, убегал с поля битвы. С гадким, убийственным чувством стыда.

И чем симпатичнее была девушка, тем безнадёжнее я смотрел на неё. Проигрывал с самого начала, даже и не помышляя вступить в битву. Все хорошенькие девушки были не для меня.

Лишь она, одна единственная, принадлежала мне, воодушевляя собой, обнадёживая незримым присутствием в моей жизни – та, которую я нарисовал в своих мечтах.

Мне этого вполне хватало, чтобы наслаждаться жизнью, живя в своих новых надеждах, своих новых планах, своих новых мечтах. Особенно в январе – очаровательном, чудесном, сказочном январе. Когда стоит лёгкий морозец, когда искрится солнце в девственной белизне снега и приятно слепит глаза.

Однажды, в самый разгар января, в канун старого Нового года, я сидел в парке, вдоволь, до устали, набродившись по улицам. На душе было тихо и хорошо. Домой идти не хотелось. Я щурился в лучах закатного солнца и мечтал обо всём. И тогда из тех ярко струящихся, обворожительных лучей вышли они. Люди, чуть позже открывшие мне тайну жизни. Тайну, которую нельзя говорить.

Он – высокий, солидный, элегантный мужчина в чёрном пальто, с дорогой сигарой в одной руке и тростью в другой – немного хромал. Она – шикарная молодая женщина, стройная, изящная, в шубке из светло-серого меха – слегка держала его под руку. Красивая пара. Может быть, именно из-за этой непривычной красоты я и обратил на них внимание, не смотря на все свои сладостные мечты. В наших краях красивые пары редкость.

Они сели на противоположную от меня скамейку, а женщина из стильного новогоднего пакета с надписью «Mysterium Vitae» вынула бутылку шампанского и стаканчики. Налили, затем что-то тихо сказали друг другу и выпили.

Я всё это время, позабыв обо всём, глазел на них. И неожиданно мы встретились глазами. Сначала с женщиной – её взгляд отчего-то окатил меня такой нежной и неподдельной теплотой, что мне было трудно оторвать глаз от неё. Только когда на меня посмотрел мужчина – пронзительно, остро, но, впрочем, тоже по-доброму – я смог отвести свой взор. Мне стало стыдно, что я вот так откровенно, неприлично, смотрю на женщину этого мужчины – в его же присутствии.

– Молодой человек! – помедлив, вдруг обратился он ко мне. – С праздником! Хотите выпить с нами?

– Нет, спасибо… Мне уже надо идти, – засмущался я.

– Ну чего же вы отказываетесь? – весело рассмеялась женщина. – Хотите ведь познакомиться, разве нет?

Язык мой враз отяжелел – так, как это бывало всякий раз в случае с красивыми девушками – и у меня не нашлось никаких слов, чтобы хоть что-то ответить ей. Вместо этого я просто взял и подошёл к ним. Встал рядом и стоял как полный идиот.

Мужчина подал мне стаканчик с вином.

– Мечты сбываются, – подмигнул он мне, и мы выпили.

– Меня зовут Ксения, – представилась женщина. – А вас?

– Иван.

– Генрих, – протянул мне руку мужчина, чем спас меня, вырвал из оцепенения, в которое я вновь угодил под воздействием ласковых глаз той восхитительной женщины.

Так мы познакомились. Поговорили немножко, допили вино и разошлись. Потом я видел их ещё пару раз в этом же парке. Они проходили мимо скамейки, на которой я сидел.

Увидев меня, узнавали, улыбались.

– Привет, – с удивительной нежностью в голосе приветствовала меня Ксения.

А Генрих всякий раз молча, но очень учтиво пожимал мне руку. И всё – больше ни слова не говоря, они оставляли меня. Я провожал их глазами, пока они не скрывались из виду. Что-то меня влекло к ним, притом грезилось, будто эти люди связаны с какой-то тайной: такими таинственными они казались – чего только в голову не лезло.

Я думал, что больше не увижу их никогда. И грустил из-за этого. Каждый день меня несло в парк в надежде снова увидеть их. Вот зачем? И самому себе не смог бы ответить. Просто так. Я ходил по аллеям часами, до вечера, всматриваясь в прохожих, но те двое в парке не появлялись.

И всё-таки встреча случилась, причём там, где мне и в голову не пришло бы их увидеть. У меня дома.

Мой дом – это неприглядная комнатка в десять квадратов, которую я снимал. Комнатка в конце коридора тёмной и унылой коммунальной квартиры. Квартира в старинном, обшарпанном, одряхлевшем доме – на четвёртом этаже, четвёртый этаж в том доме – это переделанный под жильё чердак. Дом стоит в неприметном проулке средь точно таких же старинных, обшарпанных и одряхлевших домов. Проулок затерян в бедном и жутком районе люмпенов и дегенератов.

Я был спрятан от мира так глубоко, что меня никогда и ни за что не найти, даже если очень того захотеть. Но они как-то нашли. И зачем-то. В тот момент, когда я открыл дверь и увидел их перед собой, только вот эти два вопроса волновали меня: как и зачем.

– Генрих решил, что мы должны побывать у тебя в гостях, – как бы угадывая мои мысли, сообщила Ксения. – А уж если Генрих решает кого-то или что-то найти, то обязательно найдёт. Привет!

Генрих пожал мою руку.

– Случайная встреча – самая неслучайная вещь на свете, – сказал он с улыбкой. – Впустишь нас?

– Конечно, но… вот…

Я растерянно посторонился, и они вошли.

– Так вот, значит, где ты живёшь? – оглядывая мою захудалую комнатку, добродушно бросила мне Ксения, а Генриху вполголоса заметила: – Слушай, Генрих, это просто прекрасно. Как ты и говорил.

– И всё-таки как вы меня нашли? – наконец нашёлся я.

– Силой мысли, – коротко ответил Генрих, помогая снять шубу Ксении. – Давай все вопросы чуть позже.

– Не переживай, у тебя будет достаточно времени, чтобы узнать всё, что ты хочешь, – пояснила Ксения, одарив меня своим очаровательным взглядом.

Но я всё равно ничего не понял. Они же довольно быстро, словно были у меня сто раз, освоились – разделись, убрали свои вещи, накрыли на стол. Притом делали всё это настолько просто и буднично, точно друзья, самые близкие друзья. Мне было приятно такое чувство – чувство обычной и естественной человеческой близости. Признаться, оно меня не баловало, ведь я вот уже пятый год жил один, родители были далеко отсюда, а настоящих друзей у меня как-то не завелось.

Генрих открыл форточку и закурил в неё свою дорогую сигару, а Ксения, присев за стол, пригласила меня:

– Иван, иди ужинать. Кстати, можно я буду называть тебя чуть иначе? Например, Ян. Это так по-январски, ведь правда?

– Хорошо, пусть будет Ян… – смущённо промямлил я.

– Тебе неловко, что мы пришли? – серьёзно спросила она, глядя мне в глаза.

Боже, как же красивы были её глаза – глубокие, тёмные, жгучие глаза. Я не смог долго смотреть в них: точно ослеп и зажмурился. Да так, что выступили слёзы. Предательски крупные, немужские слёзы – какие не спрячешь.

– Что с тобой? – услышал я её встревоженный голос, ничего не видя перед собой.

Но и сказать я тоже ничего не мог: в горле немым комом встало что-то тяжёлое и такое неповоротливое, что никак его не убрать, не сдвинуть с места.

– Ну что ты пристала? Дай человеку прийти в себя, – спас меня Генрих. – Иногда бывает так радостно, что аж до слёз. Сейчас, я думаю, как раз такой случай. Верно, Иван?

Я охотно кивнул головой и сел за стол.

На столе стояла бутылка вина – по-видимому, жутко дорогого, с французским названием, что-то вроде «Le mystère de la Vie», во французском не силён, потому точно уже не помню – и вокруг неё закуска в одноразовой пластмассовой посуде: салаты, бутерброды, фрукты.

Генрих открыл вино и спросил:

– Есть бокалы? Штопор я у тебя нашёл, а вот бокалы…

– Бокалов нет, к сожалению, – поспешно ответил я. – Есть только стаканы… такие, знаете, старые, советские… гранёные. Это не моя комната, я снимаю её, пока учусь.

– Гранёные стаканы! – воскликнула Ксения. – Так давайте будем пить из них, я сто лет не видела гранёных стаканов! Ян, где они?

Это «Ян» мне по правде говоря не понравилось, но в её устах… В её устах всё было прекрасно.

– Там… я сейчас…

– Сиди-сиди, я сама найду!

– Вы не найдёте… сейчас…

В моей комнате даже мне не всегда удавалось что-то найти: весь этот хлам, да и прочее… В общем, мне стало ужасно стыдно. За занавеской, возле кухонного шкафа, где хранились стаканы, в ржавой раковине валялась немытая посуда, а под ней стояло оно – отхожее ведро, мой туалет. Вечером и ночью я не рисковал ходить в общую уборную. Во-первых, там было так нагажено, нередко наблёвано, что самого выворачивало наизнанку. Ну и, во-вторых, с соседями по квартире, сплошь пьяницами и уголовниками, лучше не встречаться в разгар их буйных гуляний.

Но Ксения, не слушая меня, бросила беглый взгляд на шифоньер с открытыми дверцами, откуда торчали ворохи тряпья, и тут же отправилась за занавеску. Через мгновение она вернулась оттуда с невозмутимым и даже радостным лицом. А в руках держала те самые гранёные стаканы.

Вдруг в мою дверь постучали. С настойчивой грубостью. Трижды кулаком, дважды ногой. Так всегда делал Толик, злой, вечно пьяный мужик с уголовным прошлым.

– Эй, Ванька, слышь, бля! – услышал я его хриповатый голос. – Ну-ка, пацан, сбегай-ка дяде за бутылкой! Да, бля, открывай уже, сука, Иван-болван, бля!

Когда Толик говорил «сука» – это значило, что он злее, нежели обычно, лучше было не притворяться, будто никого нет дома, и открыть. Он мог и дверь выломать запросто.

Я, почему-то виновато посмотрев на Генриха, вскочил и открыл дверь. В комнату ввалились, источая тошнотворный перегарный духан, Толик и с ним ещё один мужик, мне незнакомый, лысый и тощий верзила в майке-алкоголичке, с красноречивыми тюремными татуировками на руках.

– Ты чё, бля? Не слышишь, что ли, олух? – взвизгнул Толик и, увидев моих гостей, удивлённо осклабился: – А это кто у тебя?

Генрих встал, подошёл к Толику и, цепко, пристально глядя тому в глаза, спокойно сказал:

– Мы гости этого молодого человека, а вы, два чёрта, сейчас же подите прочь отсюда.

Незнакомый мужик испуганно пробормотал:

– Да ну тебя, Толян, я пошёл…

И ушёл, а Толик точно вкопанный всё ещё стоял – со стеклянным, отчего-то потухшим взглядом. Генрих своей тростью легонько подтолкнул его в плечо.

У меня холодок пробежал по спине, с Толиком шутки плохи – его все в доме боялись, ведь ему и убить человека раз плюнуть, за это и сидел. Но он каким-то не своим голосом извинился и вышел, закрыв за собой дверь. В это трудно было поверить – всё произошло, словно не наяву, а во сне.

С того момента всё стало, словно бы не наяву, а во сне. Или же наоборот – всё, что было раньше, было во сне. Вся моя жизнь. И лишь теперь в моих ушах и глазах забрезжило нечто иное – яркое, сильное и живое. Так бывает, когда сквозь сон, поверх него, слышишь звуки реальности, когда глаза ещё закрыты, но уже видят свет настоящего. Когда ты ясно осознаёшь на исходе сна, что спал, и вот теперь проснулся и можешь открыть глаза.

Но тогда я побоялся открыть их. Или, может быть, мне приятнее было побыть ещё немного там, во сне, зная, что это всего лишь сон.

Генрих налил в стаканы вино и пригласил всех к столу.

– За тебя, Ян! За твою радостную и счастливую жизнь! – звонко стукнув своим стаканом по моему, произнесла тост Ксения.

Я, жадно, залпом, выпив, даже толком не почувствовав вкус вина, рассмеялся. Мне было так смешно, что ну никак не сдержаться. Моим гостям могло показаться, что я так сразу опьянел, но меня это совсем не волновало. Впрочем, может, я и вправду был пьян.

– Простите меня, – немного успокоившись, сказал я. – Я объясню свой глупый смех. Посмотрите вокруг. Вот это и есть моя жизнь, «радостная и счастливая». Моя Вселенная – этот несчастливый, забытый богом, грязный и неприветливый город. В нём есть мой затерянный мирок – этот проулок в бедном и жутком районе люмпенов и дегенератов. В проулке стоит мой дом, старинный, обшарпанный и одряхлевший. На четвёртом этаже – кстати, он переделанный тыщу лет назад под жильё чердак, на котором когда-то жили крысы, – есть моя квартира. Но это коммунальная квартира, в ней несколько комнат, в них, как вы успели убедиться, живут пьяницы и уголовники. Среди прочих есть и моя комната. Вот она. Каморка, десять квадратных метров. В ней стоит вот этот стол. Четыре облезлых стула. Рядом та кровать, которой я гожусь в правнуки. На ней до меня спал дед-алкаш. На ней он и умер как-то от перепоя. Правда, кровать мне нравится. Она широкая, мягкая, мне снятся на ней иногда очень хорошие сны. У той стены стоит шифоньер, его скрипучие дверцы не закрываются. Ну что ещё? Занавеска, загораживающая угол, за ней у меня кухонный шкаф и раковина с грязной посудой. Там же отхожее ведро, мой туалет. Это моё исподнее. Да, и ещё окно. Оно выходит во двор, на помойку. И вы знаете, отчего мне смешно? Я вдруг понял, что эта комната и есть я. А вокруг неё вся моя жизнь. Она такая радостная и такая счастливая, что мне трудно сдержаться от смеха. Но простите меня, пожалуйста. Я смеюсь не над вашими словами, а над самим собой. Этот смех, по правде, просто ширма, вроде той занавески, чтобы скрыть мой стыд перед вами.

– Не надо стыдиться, это пустое, – Ксения улыбнулась, и улыбка её была похожа на солнце, вышедшее из-за чёрных грозовых туч, какие я так старательно выплёвывал на чистое голубое небо её пожелания ко мне. – Ты не комната. Ты – Вселенная, в ней весь этот город лишь пылинка, которую ты можешь сдунуть с себя, когда захочешь. Не ты в мире, а ты – мир. Что такое жизнь человека? Это счастливый билет, один единственный шанс на миллион. Сколько сперматозоидов стремилось к яйцеклетке, чтобы ты мог появиться здесь? И только один победил. Это ты. Ты победил. Твоя победа абсолютна и пересмотру не подлежит. И теперь дело за малым – распорядись своей жизнью человека как победитель, а не проигравший. И для начала не забывай никогда о своей победе, живи с мыслью о ней. И ты очень скоро увидишь, что твоя жизнь – радостная и счастливая. Потому что только такая и может быть у победителей.

– Вашими бы устами… – ухмыльнулся я снисходительно, тут же мысленно выругавшись на эту свою вырвавшуюся невесть откуда дурацкую снисходительность.

– А чего ты хочешь от жизни? – спросил меня Генрих.

– Да ничего особенного. Хочу быть успешным и богатым, хочу встретить девушку, которую этот мир создал для меня. Именно для меня и только для меня – ни для кого больше. Мою девушку.

Генрих тоже ухмыльнулся, и его ухмылка обидела меня, потому что она вовсе не показалась мне дурацкой.

– «Мою», – передразнил он, но по-доброму, как заботливый отец. – Эти все «мне», «меня», «моё» проявления мелкого собственничества, Ян, болезни, от которой страдает эго, маленькое человеческое «я». Осознай: нет ничего твоего. Ты пришёл в этот мир ни с чем, ни с чем и уйдёшь. Даже тело, которое ты носишь здесь, тебе не принадлежит, потому что ты не принёс его оттуда, откуда пришёл, и не сможешь забрать его с собой туда, куда уйдёшь. Так какой смысл страдать, удерживая неудержимое? Отдай своё маленькое «я», и ты откроешь в себе большое «Я». Такова великая истина: отдавая – приобретаешь. Отдав всё – всё приобретёшь. Осознав это, ты узнаешь тайну, которую нельзя говорить.

Он впервые назвал меня, как Ксения, Яном, и я как-то странно почувствовал себя не собой, а кем-то другим, и испугался этого.

– Но зачем тогда вся эта жизнь, если ничего не хотеть и ничего не иметь? Тоска смертная… В аду и то веселей.

– Ты сейчас и есть в аду. Весело тебе?

– То есть как это я сейчас в аду? – не понял я, хотя, по правде, я и прочее понимал с трудом. – Ад бывает после смерти как божие наказание за грешную жизнь. Я же не образно, я тот, настоящий, ад имел в виду.

– Я тоже про тот самый ад. Ты жил, грешил, потом умер и попал в ад. Вот ты здесь – в аду. Бог тебя наказал. Всё по твоей схеме.

– Но в аду адские муки, человек страдает!

– Так ты и страдаешь. Разве нет?

– Но… я же ничего не помню… Я же должен помнить тогда всё это – как я жил, как я умер, как бог выносил вердикт или что-то вроде того.

– Ты забыл это.

– Почему? – удивился я. – Разве такое можно забыть?

– Во сне ты всё забываешь, – вздохнул Генрих, разливая вино в стаканы. – Как бы ни был тяжёл твой день, ты приходишь домой, ложишься спать, засыпаешь и уже не помнишь ничего. Но вот – вдруг в ушах и глазах забрезжит нечто иное: яркое, сильное и живое. Так бывает, когда сквозь сон, поверх него, слышишь звуки реальности, когда глаза ещё закрыты, но уже видят свет настоящего. Тогда, на исходе сна, ты ясно осознаёшь, что спал, и вот теперь проснулся и можешь открыть глаза. Если хочешь, Ян, ты можешь открыть глаза прямо сейчас. Ты же уже знаешь, что это всего лишь сон.

– Ерунда какая-то… – вырвалось у меня, будто это и не я сказал, а кто-то другой, живущий в моей голове, и охватил страх.

За окном вечер незаметно перешёл в ночь. Тёмную и вьюжную. Ветер, завывая, мощными порывами сотрясал старые рамы, отчего стекло на них звенело, издавая странные звуки, в которых мне чудились непонятные слова, точно заунывная монотонная молитва.

– За что выпьем, Ян? – вывела меня из оцепенения Ксения.

Я взял стакан и, подумав, сказал:

– Хочу за вас выпить. Благодарю вас за то, что украсили собой тьму моего одиночества. Кстати, если не секрет, скажите, кто вы?

Ксения рассмеялась.

– О, это долгая история! Если же коротко, то я занимаюсь чем-то вроде психологии, мне тридцать один год, я замужем за Генрихом. Когда-то я была на грани гибели, и Генрих спас меня, вдохнул в меня жизнь. С тех пор я счастлива.

Генрих смотрел на меня остро, как тогда, в первый раз, когда мы встретились в парке.

– Я завидую вам, Генрих, – смутившись, признался я.

– О, нет. Это не ты завидуешь, это завидует твоё эго, маленькое «я». Оно страдает от того, что не может иметь, имея же – боится потерять. Но стоит тебе отпустить это, как произойдёт то, что все называют чудесами. Ты откроешь в себе большое «Я», которое, не имея ничего, имеет всё, что только ни пожелает.

Сказав это, Генрих встал, подошёл к окну и, открыв форточку, закурил. Помолчав, он добавил:

– Мы намерены переночевать у тебя. Что скажешь?

Я чуть не поперхнулся вином.

– Вы шутите? Я не против… но вы же сами видите… как тут… И потом… ответьте, пожалуйста… Вы же не случайно оказались здесь? Что вас привело ко мне?

– Ксения выбрала тебя.

Ксения вдруг стала очень серьёзной, вскочила и тоже подошла к окну.

– Генрих, я не уверена, что… Я боюсь.

– Если есть страх, значит, ты на верном пути, – спокойно ответил он ей. – Уверенно иди навстречу страху, в самый страх.

Она помедлила и, окинув меня странным, напряжённым взором, вернулась к столу. Глотнула вина.

Я вновь обратился к Генриху.

– Ничего не понимаю. Что значит «выбрала» меня?

– Это значит, что она пожелала быть с тобой. Как женщина. Этой ночью, а завтра утром мы уезжаем в другой город.

– Вы… меня разыгрываете?.. То есть… я хотел спросить, зачем вам это надо? Я всё равно ничего не понимаю…

Мой разум, окончательно запутавшись, отказывался верить в то, что услышали мои уши. Да и как поверить? То есть, получается, что этот вот респектабельный господин, с виду вполне нормальный, привёл ко мне свою очаровательную молодую жену, тоже с виду нормальную, чтобы она со мной переспала? Да бред! Или розыгрыш. Или я сплю.

На всякий случай, чтобы ощутить реальность под своими ногами и вокруг себя, я тоже встал и походил по комнате.

Генрих, терпеливо наблюдая за мной, ждал, когда я перестану ходить из угла в угол. И как только я остановился, он сказал:

– Ну, это больше тебе надо. Можешь считать это лучшей сделкой в своей жизни. Тебе – соитие с невероятно красивой женщиной и после этого такая удача в жизни, что через год ты себя просто не узнаешь. Впрочем, мы все обретём нечто, но это тайна, которую нельзя говорить.

Я повернулся к Ксении.

– Скажите, ваш муж шутит?

– Нет, мы совершенно серьёзно, – на её лице вновь появилась улыбка. – Скажи, когда будешь готов. И, пожалуйста, используй вот это.

Она достала из дамской сумочки маленькую коробочку красного цвета с надписью на английском «The Secret of Life» и положила её на стол.

Я открыл коробочку. Там лежали три презерватива в бумажной упаковке с той же надписью и того же цвета.

– Я готов, – полушёпотом проговорили мои губы, как чужие.

Ксения сразу же поднялась и направилась за занавеску.

Я вопросительно посмотрел на Генриха.

Генрих закрыл форточку, взял стул и, поставив его возле кровати, сел.

– Да, я буду здесь, конечно, – без тени смущения объявил он.

Из-за занавески Ксения вышла голая и легла на кровать. Я тоже стал раздеваться, но Генрих остановил меня.

– Подожди, Ян. Прежде скажи, чем ты хочешь заняться в своей жизни? Каким делом? Есть ли у тебя какая-нибудь мечта?

– Да, часто мечтаю быть писателем, – ответил я, не поворачивая к нему головы, всё моё естество было обращено к Ксении, к её телу.

– Тогда опиши эту женщину, – он указал на Ксению. – Подойди к ней поближе и расскажи о ней.

Я подошёл к ней и стал описывать.

– Она очень красивая… У неё глубокие тёмно-карие глаза, взгляд тёплый, ласковый, немного игривый, смешливый, что ли… Ресницы чёрные, из-за чего такая… вроде… жгучесть в глазах искрится. А волосы, напротив, светлые, прямые, с кудряшками на концах… Чёлка спадает на лоб… Между бровей две чёрточки, это от того, что хмурится… или думает много… Носик маленький, чуть вздёрнутый. Губы полные, чувственные, улыбчивые. Когда она улыбается, то видны сильные, белые зубы. Ямочка на подбородке…

Чем больше я говорил, тем больше входил во вкус. Генрих очень внимательно слушал меня. А Ксения с улыбкой закрыла глаза.

– Лицо немного вытянутое, чётко выражены скулы, а щёки впали немножко… В ушах серьги кольцами, они ей очень идут. Кожа на шее на вид очень нежная… слегка трепещет во впадинке у основания, а на теле то словно бархатная, то ерошится пупырышками… Это либо от холода, либо от того, что называется возбуждением…

– Это не от холода, – подала голос Ксения.

– …особенно на руках. Пальцы на руках тонкие, женственные… на мизинце правой руки шрамик небольшой…

Ксения засмеялась.

– Собака в детстве цапнула!..

– Грудь и не маленькая, и не большая, на левой… около соска… родинка, тёмная и крупная. Соски сильные, выглядят твёрдо, будто кнопка на дверном звонке. Даже хочется позвонить…

– Ну, позвони, – Ксения открыла глаза и перестала улыбаться.

Я аккуратно нажал на ближний сосок – «позвонил». Твёрдый. И затем провёл рукой по животу, остановившись в самом низу, возле полоски интимных волос.

Ксения раздвинула ноги, чтобы я мог лучше видеть её «там». Она сделала это непринуждённо и совершенно без стыда, так просто, как если бы показала мне свою ладонь, а не…

– Мне трудно говорить об этом…

Я на мгновение отвёл глаза и помолчал, собираясь с мыслями.

– Никогда не видел это вот так. И, пожалуй, не смогу описать так же, как всё остальное. Но позвольте мне сказать иначе. В общем, что ли… Я вижу женское место. То, что открывает человеку этот мир. То, чего этот мир одновременно и стыдится, и боготворит. Презирает и вожделеет. То, что приносит жизнь и любовь. То, из-за чего убивают и идут на смерть. Я думаю, это самое ужасное и самое прекрасное место человечества…

– Хорошо, – остановил меня Генрих. – В целом, ты справился. А теперь действуй.

– Как? – спросил я его.

Но он мне не ответил. Возникла неловкая пауза, которую сняла Ксения.

– Так, как ты этого хочешь.

– Тогда… можно я потрогаю вас?

– Да, трогай, – и она опять закрыла глаза.

Я, волнуясь и боясь собственной наглости, слегка прикоснулся к кучерявинкам интимных волос, пробежал указательным пальцем по кромке половых губ, – добавив к указательному средний, медленно раздвинул их и двумя пальцами погрузился во влажное лоно. Ксения вздрогнула. И вдруг я, сам того от себя не ожидая, опустился на колени и со страстью поцеловал её туда. Там она была нежна, как кожица нектарина, горяча и солоновата, как слеза, и пахла свежестью талого январского снега.

Генрих встал и отошёл к окну. Открыл форточку. Закурил, молча поглядывая на меня.

Я тоже встал, снял брюки и трусы, надел презерватив и овладел его женой. Она всё это время казалась мне неподвижной и немой – и только в самом конце, когда меня сотрясла хлынувшая струя семени, точно ожила.

– Всё хорошо, – улыбнулась она. – В следующий раз не торопись, Ян. Будет ещё лучше. А пока полежи рядом со мной.

Я лёг рядом с ней, и мы просто лежали вот так, на спине, плечо к плечу, до того, как ко мне вновь не пришло крепкое желание. Увидев это, она перевернулась на живот.

– Теперь сделай это так, как хочу я.

Генрих вернулся на стул и взял её за руку, чуть сжав её пальцы. А мне сказал тихо, но уверенно:

– Действуй.

Я скинул старую резинку, надел новую и вошёл в его жену сзади, стараясь двигаться медленно и нежно, как она попросила. Но страсть, словно набегающая на песчаный берег вода, волна за волной, делала мои движения всё более быстрыми, более настырными, более агрессивными. И я отдался её напору. Волны превратились в толчки, а потом в удары и еле различимый стон, и в нём мне вроде бы снова почудились те самые непонятные слова, точно заунывная монотонная молитва.

Я хотел видеть глаза Ксении, я – насколько мог – заглядывал в них, но её взор был обращён к Генриху. А взор Генриха к ней. Они смотрели друг на друга, будто они только вдвоём, а меня нет. Я чувствовал их общий, единый взгляд, он был такой… чистый – ясный и спокойный – каким бывает сияние солнца на закате, что меня почему-то охватила досада.

«Это же грязь, грязь, грязь! – свирепствовали мои мысли. – Как они могут делать вид, что её нет, что всё это чисто? То, что грязно, не может быть чистым, не может и никогда не будет!».

Я воспламенился и пожелал, чтобы их глаза стали неспокойными и мутными – глаза Генриха вялыми и похотливыми, как беснующийся взгляд куколда, а глаза Ксении страстными и влажными, как её лоно, в котором всё ещё властвовал мой член. Я рванулся ещё быстрее, ещё настырнее, ещё и ещё агрессивнее, чтобы достучаться до их чистого взгляда, обращённого друг к другу, оторвать их от него, заявить о себе, что вот он – я: я есть, Генрих, и я сейчас трахаю твою жену; я есть, Ксения, и я в тебе, это ведь ты меня – не правда ли? – ощущаешь там, внутри себя.

Но они, глаза в глаза, рука в руке, не замечали меня. Будто они только вдвоём, а меня нет среди них. И тогда огонь взорвался во мне весёлым фейерверком и вылился, стремительно затихая и угасая. Вместе с ним враз смолкли и слова, похожие на заунывную монотонную молитву.

Я устало перевалился на спину, еле дыша. Стало холодно.

Ксения поднялась и заботливо укрыла меня покрывалом, перед тем аккуратно сняв использованный презерватив.

– Там, в коробке, остался ещё один. На третий раз, – напомнила мне она. – Но это должно быть так, как хочет Генрих.

– Как это? – отозвался я.

– Подумай. Ты же умный мальчик, сможешь догадаться.

Я подумал и ответил.

– Думаю, Генрих никак этого не хочет. Думаю, мне изначально не следовало соглашаться на ваше предложение.

Ксения присела на кровать рядом со мной и ласково погладила меня по голове.

– Ты умница. Всё верно. Но не переживай… Всё было правильно. Всё всегда бывает правильно.

Затем она встала и, как есть, голая, опустившись перед Генрихом на колени, с тёплой покорностью взяла его руку и, поцеловав её, прижалась к ней. Я смотрел на них и вдруг почувствовал, что в моём взгляде нет ничего грязного. Всё было таким… чистым – ясным и спокойным – словно сияние солнца на закате. Красота – и всё, больше ничего. В тот момент я понял что-то, к чему не смог подобрать слов, как ни старался.

– Теперь нам пора идти, Ян, – сказал Генрих.

– Скажите только, кто вы? – спросил я.

Его губы чуть дрогнули в улыбке, и он ответил:

– Лучше взгляни внутрь себя и осознай, кто ты. Так ты откроешь в себе тайну, которую нельзя говорить. Никогда и никому её не рассказывай, иначе утратишь её. Её не передать словами.

Ксения, поднявшись с колен, повернулась ко мне во всей своей блистательной женской красоте, и я не мог не узнать то, что меня волновало больше всего.

– Ксения, почему вы выбрали меня?

Её лицо, кажется, засияло ещё ярче.

– Просто так.

– Просто так?

– Да, просто так.

– Спасибо вам… за всё. Я никогда вас не забуду.

Она промолчала и ушла за занавеску. Потом я услышал оттуда характерное журчание и улыбнулся так, как, наверное, никогда не улыбался в своей жизни. Мне было приятно, что она не побрезговала и оставила малую, ничтожную, но очень интимную частичку себя там, в моём помойном ведре. В исподнем моего маленького человеческого «я». Глупость, но признаюсь: это отчего-то было даже более приятным, чем обладание ею некоторое время назад.

А как они оставили меня, я не запомнил. Я заснул крепким сном, с улыбкой на устах. Мне снилось, как на песчаный берег набегала вода, волна за волной, волна за волной…

Утром первой моей мыслью было то, что всё мне приснилось, – Генрих, Ксения и всё прочее, что произошло между нами. Я подскочил как безумный, разглядывая свою комнату в надежде найти хоть какое-то, пусть даже незначительное подтверждение тому, что всё случилось на самом деле. Но ничего не находил.

Комната выглядела совершенно обычно, как в любое из моих утр. На столе пусто, стулья аккуратно стояли на своих местах. Форточка, которую постоянно открывал Генрих, чтобы покурить, была закрыта. За занавеской, в ржавой раковине валялась груда немытой посуды. Гранёные стаканы, чистые и оттого какие-то тоскливые, находились там, где им и положено находиться на веки вечные в этой комнате, – в кухонном шкафу.

Я расстроился. И, расстроенный, полез в шифоньер – одеться и тем самым завершить обыденный ритуал вхождения в мой новый день, такой привычный, потому что очень похожий на все мои предыдущие дни. Чтобы продолжить жить мою привычную жизнь.

Но в шифоньере, на полке, где у меня хранились всякие утренние вещицы – зубная щётка, бритва, одеколон и прочая важная ерунда, на глаза попался красивый новогодний пакет. Такой, какой я видел у Ксении в парке, когда мы познакомились.

С волнением я раскрыл его. В пакете лежала красная коробочка из-под презервативов с одним неиспользованным, пачка дорогих мини-сигар, что курил Генрих – кубинских, с названием «El Misterio De La Vida» – и книга с запиской внутри: «Яну, будущему писателю, с любовью. Генрих и Ксения». Позже из этой книги я узнал много полезного по писательскому ремеслу. А записку сохранил до конца своих дней.

Прежде же в моей жизни произошло то, что иначе, чем чудом, и не назовёшь. Хотя поначалу всё складывалось с точностью до наоборот – я потерял всё: всё, что имел на тот момент.

Как-то ночью Толик и загостившийся у него незнакомый мужик, обожравшись какого-то адского пойла, подожгли свою комнату и сами в ней сгорели, попутно чуть не спалив всю квартиру.

Приехал хозяин и потребовал освободить помещение. Впрочем, жить там уже стало невозможно. Но и идти мне тоже было некуда. Некоторое время ночевал на вокзалах и где придётся.

Отчаявшись, я бросил университет и отправился на родину – к родителям, в далёкую глухую деревню. Там, на моих глазах, один за другим покинули этот мир мать и отец. До сих пор мне кажется, будто я вернулся тогда к ним лишь за тем, чтобы похоронить их. Не скрою, слова Генриха про «такую удачу в жизни, что через год ты себя просто не узнаешь» иногда приводили меня в ужасное бешенство.

Да, действительно, мне трудно было узнать свою жизнь и себя в ней. Всё прежнее поросло быльём отчаяния и боли…

Всё, что я мог в тот год, что давало мне хоть какую-то радость и силы, – это писательство. Я писал книгу – о себе, я просто честно описывал свою жизнь, и постепенно, как бы сама собой, получилась книга: неглупая, с интересным сюжетом.

В ней не хватало лишь хорошего финала. Но хороший финал мне надо было выдумать, потому что тот, который предоставила этой истории моя жизнь, выглядел настолько погано, что в таком случае не стоило и начинать. Я думал над разными концовками, но ничего не подходило: всё, что мне удавалось придумать, казалось чужим, точно это из какой-то другой книги, а не из моей.

Книга – последнее, за что ещё цеплялось маленькое человеческое «я», живущее во мне. Оказавшись в тупике и здесь, оно сдалось и отпустило всё. И тогда я впервые ощутил внутри себя тайну, которую нельзя говорить. Она сияла во мне свободно и молчаливо, и в молчании её не было ни начала, ни конца. Всё стало едино и безгранично.

Я прекрасно помню тот миг. Я вышел из дому зачем-то во двор и вдруг замер. Стоял лёгкий морозец, солнце искрилось в девственно-чистой белизне снега, приятно слепило глаза. Мягкими звёздочками падал и таял на моём лице робкий снежок. Все мысли умолкли. Всюду белым-бело, и во мне самом всё белое-белое. И мне хорошо в этой белизне. Просто хорошо – и всё. Я подумал: «Ах, как же мне хорошо!», и тут же на белом появилась точечка чёрная. Только осознал чёрную точечку, помыслив: «Надо же, чёрная точка, ах, ты, зараза!», враз ещё одна отпечаталась. Осознал эту – третья. За третьей четвёртая, за ней пятая, и пошли гулять червоточинки по моей белизне вслед за моими мыслями, покуда всё не заволокло ими…

Я вернулся в дом, оделся и вышел, заперев дверь на замок. Дошёл до железной дороги, сел в электричку и поехал в сторону города, а вообще – куда глаза глядят. Долго смотрел в окно. Потом, словно почувствовав на себе чей-то взгляд, повернул голову и увидел перед собой, на сиденье напротив, девушку. Из тех, что мне всегда так нравились и к которым я всегда боялся подойти и заговорить. Которые были не для меня.

Но не теперь. Теперь я знал, что весь этот огромный, добрый мир создан для меня, и что он только того и ждёт, чтобы ласково принять меня в свои объятья, исполнить любую, пусть даже самую фантастическую мечту.

Я смотрел на девушку, а она смотрела на меня.

Она была очень красивая. Глубокие тёмно-карие глаза, тёплый, ласковый, смешливый взгляд. Ресницы чёрные, в них искорками пламенела игривая жгучесть. Волосы же, наоборот, светлые, прямые, с кудряшками на концах. Чёлка спадала на лоб. Между бровей две милые чёрточки. Носик маленький, немного вздёрнутый. Губы полные, чувственные, улыбчивые. За ними скрывались сильные, белые зубы. На подбородке ямочка. Лицо слегка вытянутое, с чётко выраженными скулами, а щёки впали чуть-чуть. Фигурка стройная, изящная. Тонкие пальцы на руках.

Всё так, как у Ксении, при этом на Ксению совсем не похожа. Но звали её Ксенией.

– Тебя зовут Ксения, – сказал я ей.

– Ксюша. А откуда ты знаешь? – удивилась она.

– Просто знаю и всё.

Она улыбнулась.

– А тебя зовут… Иван.

– Да. Но друзья называют меня Яном.

– Забавно, я сказала первое, что мне пришло на ум, и угадала, – обрадовалась Ксюша. – Хотя… это не совсем правда… Просто мне нравится имя Иван. Вот оно и пришло на ум.

– А мне нравится имя Ксения. Но это не важно. Мне нравишься ты, как бы тебя ни звали.

Она смущённо отвела взгляд.

– Куда едешь?

– Куда глаза глядят. А ты?

– Я еду домой. В город. А «куда глаза глядят» – значит никуда?

– Да. Никуда и куда угодно.

Мы помолчали. Вдруг она, как-то очень выразительно посмотрев на меня, спросила:

– Хочешь поехать ко мне?

– Хочу, – ответил я и улыбнулся ей.

А она улыбнулась мне. И мы ехали так какое-то время – молча и улыбаясь друг другу.

Потом Ксюша встала и пересела на моё сиденье, рядом со мной. Прижалась ко мне и прошептала:

– Такое ощущение, будто я знаю тебя всю жизнь. Не считай меня какой-нибудь дурой, пожалуйста.

– Я не считаю, – сказал я.

Ксюша жила одна в скромной, но уютной квартире, оставшейся ей от бабушки, которая умерла в прошлом году.

Открыв дверь, она взяла меня за руку и притянула к себе.

– Заходи. И оставайся здесь столько, сколько хочешь.

Я зашёл и остался там навсегда.

Это был январь, мой любимый зимний месяц. Зима, эта мрачная, скрипучая, сварливая стерва, никогда не бывает столь же очаровательна, как в январе. Ровно год назад я совершил лучшую сделку в своей жизни.

С того дня, как я сел в электричку, встретил Ксюшу и переступил порог её квартиры, всё изменилось. Удача сопутствовала мне во всём: во всех моих надеждах, во всех моих планах, во всех моих мечтах.

Я нашёл финал для своей книги, а точнее – он нашёлся сам собой из жизни, как и вся книга. Рукопись отправил в несколько самых известных издательств. Удивительно, однако почти во всех её приняли к публикации с предложением дальнейшего сотрудничества. Мне оставалось только выбрать наиболее выгодный контракт.

Опубликовался я под псевдонимом – Ян Иванов. Ян – как память о Генрихе и Ксении, а Иванов – как напоминание о моей прошлой жизни в необозримой толще безвестных иванов, маленьких человеческих «я».

Вскоре книга принесла мне славу, и я стал настоящим писателем. Впереди было ещё очень много удивительных событий, а удача, обещанная Генрихом, никогда не покидала меня. Я получил всё, о чём мечтал.

Всё – благодаря тайне жизни, которую нельзя говорить. Сколько раз я хотел открыть её людям, чтобы все могли исполнить свои мечты, чтобы все были счастливы, но предостережение Генриха удерживало меня от этого. Рассказанная, она переставала быть тайной и теряла свою великую силу. И я никому никогда не рассказывал её.

О ней нельзя говорить – потому что её не передать словами.

Я родилась в те сумасшедшие времена, когда православная церковь активно возвращала себе утраченные при коммунистической власти позиции. Постсоветские люди были лёгкой добычей для всех, кто не стеснялся давать простые ответы на сложные вопросы жизни. Множились храмы и быстро наполнялись толпами желающих приобщиться к церкви.

Приобщившиеся назывались воцерковлёнными. Воцерковлённые – огонь тогдашнего православия. Они горели и сгорали вмиг, как свечки перед распятием на каноне. Трудно отыскать более истово – или скорее неистово – верующих, чем они, более исполняющих все предписания, более послушных на всё. Более жертвующих собой. И потому более глупых.

Мои родители были такими воцерковлёнными, когда я появилась на свет. Собственно, именно поэтому моё имя – Феврония. В честь церковной святой и ещё одной матушки, престарелой игуменьи, их руководительницы в делах духовных и житейских. Они всё клали на алтарь своей религиозности, и я не была исключением.

Первое моё яркое детское воспоминание – ложка с тёплой, горько-сладкой, обжигающей, противно-мягкой массой, которую мне сунули в рот, и голос той бабки, когда я попыталась это выплюнуть: «Нельзя, замри, ну-ка замри, Бога принимаешь!». Я замерла, и масса медленно прошла по горлу.

Ещё хорошо помню из детства, как однажды на Троицу – знаю, что на Троицу, потому что на полу в храме лежала подсушенная трава – я стояла на коленях и очень хотела в туалет. Мама сказала: «Терпи, нельзя вставать – батюшка очень строгую молитву читает, стой смирно». Но я не вытерпела, и горячий поток хлынул по моим ногам, побежал ручьём сквозь траву на полу и встал лужицей возле впереди стоящей женщины, намочив подол её юбки. Она обернулась и злобно зашипела на маму: «Что это за безобразие? Вы с ума сошли? Уведите ребёнка отсюда сейчас же!». Мама вскочила и, больно дёрнув меня за руку, потащила прочь из храма. А я от страха не могла идти – ноги подкашивались и волочились, точно чужие.

Впрочем, было много и хорошего. Я многое любила в церкви. На Пасху нравилось. Нравилось ставить свечки и целовать иконы. Очень любила время окончания поста – когда все становились весёлыми и всё разрешали. И служба в церкви тоже мне нравилась. Я сильно не любила только вычитывать молитвы утренние и вечерние да ещё долгое правило к причастию.

И никогда не любила своё имя. Отец звал меня Февронькой, а мама Февронюшкой. И от того, и от другого мне становилось несчастливо в душе, как будто я урод, и меня никто не любит.

При этом никаким уродом я не была и любви тоже всегда хватало. И в школе ко мне хорошо относились, и потом в университете. И дальше – мне не за что жаловаться на людей. Всегда кто-то нуждался во мне.

Но всё же стоило мне вспомнить, осознать, что я – Феврония, моя душа сразу становилась несчастной. Словно укольчик в сердце. Словно такой тихенький, но настырный голосочек, пытающийся досадить мне, сказать мне что-то гадкое, страшно обидное и злое. Я чувствовала, что Феврония – это не я настоящая, а нечто чуждое, как чьё-то драное, грязное платье, которое мне почему-то нужно носить.

Смирение. Слово, сделавшееся у православных безвкусной, мукой тоскливой терзающей рот жвачкой. Все её жуют, и от этого их лица бывают скучными и холодными, как бледно-серые сугробы в феврале.

Это то, что происходит, когда угасает тот воцерковлённый огонь. В какой-то момент – бах, и всё становится пресным, безжизненным. Какая-то завсегдашняя бабка молча подойдёт к канону, пособирает горсть догоревших свечей, задует их и бросит в мусорный ящик. А в опустевшие дырки тут же навставляет новые. Теперь эти какое-то время погорят.

Тем же, какие в мусорном ящике, остаётся смирение. Слово, смысл которого уже никто не знает да и знать не хочет. Разве что произойдёт чудо, задумается человек – вдруг плюнет на всё и успокоится.

Так случилось с моим отцом. Он просто взял и перестал ходить в церковь. А потом вообще всё перестал – молиться, поститься, читать книжки православные, даже говорить на религиозные темы перестал. Если коснётся – усмехнётся как-то многозначительно в кулак и промолчит. Лицо его – вот что удивительно – стало живым и помолодевшим.

Мама же мучилась, боролась сама с собой, хотела вернуть прежний огонь, но не могла. Только злилась на всех, мрачнела и впадала в нервозные аскетические припадки: то ничего не ест целыми днями, то лежит, ни с кем не разговаривает, то неделями пропадает у каких-то очередных старцев.

Это вскоре разрушило их союз, и они расстались – пошли каждый своей дорогой. Отец быстро нашёл другую женщину, а мама, узнав про то, решилась на свою давнюю, изрядно протухшую к тому времени мечту – уйти в монастырь. Вот так и погас мой собственный огонь.

– Что мне-то делать? – спросила я маму.

– Ты уже взрослая, – ответила она с каменным лицом. – С Богом только живи, Бог не оставит.

– Страшно мне одной жить, мама…

– Выходи замуж. Помолись Петру и Февронии, и Бог пошлёт тебе хорошего мужа. Прилепишься к нему и так проживёшь свой век. А от нас с отцом пора тебе отлепиться, Февронюшка. Всё, с Богом!

И перекрестила меня. Точно оттолкнула.

Тогда свалились в мою жизнь безвозвратные глупости – одна горше и глупее другой. Сделали овцой и завели в лес к волкам.

Был у нас в церкви один парень – пономарил в алтаре. На исповеди я батюшке пожаловалась на судьбу и открылась, что хочу выйти замуж. И он мне того алтарника и предложил. Подумала: ну, значит, то воля Божья.

– Парнишка он хороший, скромный. Что важно, из православной семьи, в семинарии учится, – сказал батюшка. – Брак это таинство, это не вот это вот «люблю» и прочее, это подвиг. Потому верующим друг с другом надо быть, вместе спасаться. Ну, как, согласна?

– Согласна… – кивнула я и уже через месяц оказалась замужем.

Звали моего мужа Кирилл. Он был худенький, угловатый немного и всегда чуть-чуть простуженный. Говорил в нос, что ли. На лице едва чернела юношеская поросль. Прыщики кое-где. Но в целом парень как парень.

Вышло так, что ему обязательно надо было жениться, чтобы его в тот же год рукоположили в священники. Потому всё и произошло быстро – без раздумий, свиданий и всего, что обычно бывает у нормальных людей. Я несколько раз была у него дома, виделась с его родителями, пару раз гуляли с ним вечером и как-то поцеловались, вот и вся история любви.

Мой отец приходил на свадьбу, подарил десять тысяч рублей. Мама не приехала. Я сидела за праздничным столом, в белом платье, но на душе было одиноко и тревожно, из-за чего хотелось плакать, но я давила слёзы и улыбалась. Так, как улыбаются конченые дурочки.

Кирилл вроде мало пил за столом, но всё равно стал пьяным. А я до этого никогда не видела его таким. Ночью, в спальне, он долго сидел голый по пояс на стуле, тяжело свесив голову. А я не знала, что мне делать.

Наконец он поднял голову, посмотрел на меня пустыми глазами и проворчал так, будто бы сто лет уже был моим мужем, – глухо, но властно:

– Чего сидишь? Ложись давай.

Я разделась и легла. Он снял брюки, выключил свет и лёг рядом.

В темноте спросил:

– Ты девственница?

– Да, – ответила я, и это было сущей правдой, но он засомневался:

– Что, правда ни с кем ничего не было до меня?

– Ну, как ничего… Но этого не было.

Я говорила тихо, а сердце стучало так сильно и гулко, что казалось, словно слова тонут в сердечном гуле и ничего не слышно.

– А что было?

– Ну, так… Целовалась и…

– Трогал кто-нибудь тебя? – перебил он.

– Да.

– Где?

Мне неловко было отвечать на этот вопрос, и я замялась. Он влез рукой мне в трусы и тут же прижался горячей и твёрдой плотью.

– Здесь кто-нибудь трогал?

– Нет, – соврала я.

– Хорошо, – его рука схватила мои трусы за резинку и потащила их вниз. – Настоящий муж во всём должен быть первым и единственным.

Я приподняла задницу, помогая ему снять с себя трусы. Он снял и залез на меня. Его угловатое тело давило неприятно и больно. Долго не мог вставить член. Наконец вставил, начал двигаться. Я закрыла глаза и терпела – беззвучно и послушно, как мышь, которую жрёт кот.

И вскоре это кончилось. Странное и гадкое. Но не самое плохое в ту ночь. Потому что потом он полночи блевал в постель.

А дальше пошли повседневные хлопоты молодой матушки. Мужу дали приход в одном захолустном сельце – каждые выходные, праздничные дни мы мотались туда. Так, понемногу, стала наседать мыслишка, что жизнь моя устроена на долгие годы, и учёба в университете мне ни к чему. В итоге, бросила – отсекла прошлое, будто оно сплошь бесполезная дрянь.

Тогда я ни о чём не жалела. Думала: все-все эти жертвы боженька в какую-то книгу жизни запричтёт – и будет мне хорошо там, на небесах, а в этой жизни уже ничего не нужно. Все пути назад, к обычному человеческому бытию, себе отрубала – по сути, убивала себя – и получала от этого странное наслаждение.

Отец квартиру на меня переписал, так я её продала и деньги тут же мужу. Муж говорил, что пока жена от своего мужа материально независима, он ей не глава, а если муж не глава семьи – то это и не семья. Всякому мужу глава Христос, а жене глава – муж, – вот как должны жить православные.

Когда продавала квартиру, отец попытался вмешаться, отговорить, но я и слушать ничего не пожелала. В тот момент отец был для меня не как отец, а как вероотступник и почти безбожник. Такого нельзя слушать. Через него говорит мир и сам «князь мира», дьявол.

Потом я много раз вспоминала этого «дьявола», но стало слишком поздно. Деньги за квартиру муж использовал по своим нуждам, мне ничего не дал. С отцом ссора вышла, и мы больше не виделись до самой его смерти. Пути назад, которые я так старательно обрубала, обрубились слишком скоро – оглянуться не успела. Раз – и как собака на цепи у хозяина. То есть мужа.

В той деревне муж служил два или три года. За это время я дважды была беременна, и оба раза был выкидыш. Муж злился, ему как священнику, видите ли, неприлично не иметь детей. Говорил, что если не рожу, то уйдёт в монахи. Я чувствовала себя виноватой, и он охотно пользовался этим. Особо когда возвращался домой навеселе.

– Ты холодная потому что, а нужно теплоту женскую иметь, – учил он. – Ласкаться надо к мужу, любовь возгревать.

Вот удивительно, как быстро молодые попы научаются всем этим церковным интонациям и словечкам. Ещё ведь недавно вроде был обычный парень, и вот уже настоящий батюшка: «возгревать» и прочее. Голос тихий, но властный, поучительный.

Женщину же ласке и теплоте учить не надо. В ней самой природой это заложено. Бессознательно, как инстинкт.

Я старалась и возгревала – когда по желанию, когда через силу. От него любая прихоть. Только намекни. Возгрею. Обласкаю. Полюблю.

– Грех это, – после того ворчливо бормотал он, спешно пряча свой обмякший член, но вскоре снова хотел «возгревать».

И раз от раза делал это всё грубее, с какой-то мужицкой злостью – с нарочитой силой, с молчаливой издёвкой, точно я и не человек вовсе, а всё равно что корова на дворе, которую надо время от времени доить: нукась-ка, матушка, стой смирно, стой, скотина ты эдакая. Подойдёт сзади, толкнёт на кровать, стол или куда придётся, задерёт юбку, рывком спустит трусы и так – без слов, без ласки – «возгреет». А я стою потом с голой задницей, плачу в душе, как изнасилованная, и боюсь – вдруг ещё чего скажет обидное, скажет же – терплю. Терпи, матушка, терпи, скотина ты эдакая: такая твоя, женская, доля. Жене глава – муж, а мужу глава – Бог.

Ребёнка Бог не давал. Мы поехали помолиться в Дивеево, и там нам люди посоветовали одного православного врача. Съездили к врачу, тот взял анализы и успокоил: мол, всё хорошо, просто небольшая несовместимость, а так всё будет. Прописал витамины и отпустил. Денег даже не хотел брать, но муж ему всё же сунул «во славу божию».

Время шло, беременности по-прежнему не было. Я себя постоянно виноватой чувствовала из-за этого. Сама лезла к мужу, а он злился.

– Бог наказывает, – зыркал он на меня глазищами. – Может, грех какой от меня скрываешь? Прелюбодействовала?

Господи, какое прелюбодеяние? Я же… Господи, я же бросила всё ради него, я жизни не видела, я боялась всего как огня! А мужчин особенно. Ну – да, да, да! – нравился мне один мальчик в университете, мы встречались немного, целовались, и он однажды залез мне в трусы, просто потрогал меня там и всё, я испугалась и убрала его руку.

Как-то, после очередных укоров и подозрений, меня прорвало, и я высказала мужу всё, и этот единственный случай тоже рассказала, меня било в припадке, я ревела и бросала ему в лицо всё, что накипело за эти два года жизни с ним.

Он неожиданно присмирел и тихо проговорил непривычно добрым, как бы покаянным тоном:

– Ну, вот, видишь… Значит, во мне дело-то… Из-за меня у нас с тобой несовместимость эта… С другим бы у тебя получилось, а со мной вот нет… Не надо было мне жениться, надо было в монахи идти… Сейчас бы и у тебя счастливая семья была, и меня бы Бог устроил куда-нибудь…

От этих слов мне сразу стало его очень жалко, как ребёнка, который плачет. Я крепко обняла его и спросила:

– Ну что мне сделать, скажи? Я всё, что хочешь, сделаю!..

– Правда? – оживился он. – У меня есть одна мысль… Но вот… не знаю, от Бога ли она. Кажется, что не может такая мысль от Бога быть, но как распознаешь? Пути Господни неисповедимы… И у святых людей такое было страшное порой, что… а потом оказывалось, что всё Бог. Сказать тебе?

– Скажи, конечно. Мы с тобой как в Евангелии – одна плоть. Куда ты – туда и я. Если всё с Богом, то Бог не оставит.

Я ещё крепче прижалась к нему – как, наверное, никогда за всё это время. Легко и тепло стало – ведь так всё просто, он – мой муж, а я его жена: что ещё надо для любви? Больше ничего.

А потом будто бы ведро ледяной воды на голову. Его слова.

– Познакомился с человеком на одном православном сайте. У него такая же проблема. Священник, матушка хорошая, воспитывают двух детей из детского дома, а своего ребёнка никак Бог не даёт. Несовместимость, как у нас. Что только ни делали – нет и всё. Признался мне, что хочет, чтобы его матушка с другим забеременела, а он ребёнка как своего примет. Я подумал: а чего бы и нам так вот не сделать? Они готовы нас принять. Если хочешь – поедем к ним и…

– Ты это серьёзно? – не выдержала я и отстранилась от него.

– Я… я тебе просто говорю, – обиженно проворчал он. – Не хочешь, то и ладно. А захочешь если – я готов. Я вообще уже ко всему готов. Если на то Божья воля – отпущу тебя на все четыре стороны и приму постриг. Меня давно влечёт монастырская жизнь.

Я знала про его влечение. И не влечение это, а амбиции. У мужчин с амбициями в церкви два пути: первый – женатый, женись, принимай сан и когда-нибудь дослужишься до большого протоиерея, благочинным поставят или какой-нибудь епархиальный отдел благословят возглавить; второй же – не жениться, а идти в монахи, и оттуда путь далеко и высоко может идти – от настоятеля до архиерея. Не монастырская жизнь его влекла, а архиерейская – владыкой быть мечтал. К тому же, его родной дядя прошёл той дорогой, ещё пару лет назад был игуменом в глухом монастыре, а теперь викарием уехал в большой город. С мэром за руку здоровается, богатый дом, дорогая машина. Так что это были не одни лишь мечты, а реальная возможность. Но мне в ней места уже бы не нашлось.

– Ты глава семьи, ты должен решать… – напомнила я ему. – Тебе и ответственность нести за всё. Иначе я на это никак не пойду. Только если это твоё решение.

– Да, это моё решение! Вы, женщины, никогда и ни за что не хотите отвечать.

Он раздражённо вскочил и ушёл спать.

Однако на другой день опять сделался мягким. Говорил со мной по-доброму, с покаянной теплотой.

– Я решил, поедем. Не тревожься, я не осужу тебя, будь уверена. В том нет и не может быть никакой твоей вины. Весь грех на мне.

– Ну, а зачем он нам, грех этот?

Мне по-прежнему трудно было поверить, что он серьёзно.

– Ради ребёнка. Как в Библии – Авраам с Саррой. Знаешь Писание? У них не было детей, и они решились через служанку Агарь своё потомство воспроизвести. Агарь зачала сына от Авраама и родила Сарре на руки. А тут ты через другого сама родишь.

– Они на это от старости решились, а мы от чего?

– От немощи человеческой. Не бойся, ребёнка я как своего приму. Может, потом нам, как и Аврааму с Саррой, Бог истинно родного пошлёт.

– А этого тогда куда? Тоже в пустыню выгоним?

– Не говори глупости, – резко оборвал он меня, но тут же смягчился опять: – Что тяжелее достаётся, то ещё больше любишь. Никто не узнает, всё в тайне сохраним от чужих глаз и ушей. Если сын родится – Иваном назовём, в честь Иоанна Предтечи, а если девочка, то Марией, в честь Божией Матери, Приснодевы Марии. И будут они заступники нам пред Богом. Согласна?

– Ну, согласна… – кивнула я и спустя месяц оказалась в сущем аду – таком, в каком никогда не думала, что могу оказаться.

Впрочем, вру – думала. Думала, как это некоторые женщины могут шлюхами быть, как они ими становятся. Это же надо через себя переступить, чтобы с каждым незнакомым мужиком – не важно, симпатичен он тебе или нет, приятен или противен – ложиться в постель.

И какие такие могут быть роковые обстоятельства жизни, чтобы на это пойти – не насильно, а по своей воле? Нет таких обстоятельств. Ничто не может толкнуть тебя на это, если ты сама не хочешь. Остальное – оправдания и женское лукавство.

Однажды, когда я только вышла замуж, мне приснился сон. Будто б просыпаюсь я в каком-то деревенском доме на кровати под толстым одеялом. Кровать – большая, супружеская, двуспальная. Мягко, точно на перине, но бельё грязное, пахнет немытостью человеческого тела, мужской и женской. В доме темно, но на стене играют языки пламени от затопленной печки – свет всполохами озаряет кровать. Натоплено жарко, а я под толстым одеялом, так что едва дышу и мокрая вся, как в бане.

Рядом со мной голый мужик, с бородой, но лица не вижу, он спиной ко мне. С другой стороны женщина – тоже голая, пожилая, смотрит на меня и улыбается. А за ней, на самом краю кровати, ещё кто-то.

И тут я понимаю, что в доме полно людей. И все голые, ходят туда-сюда, что-то делают, разговаривают, смеются. Мне нестерпимо жарко, и я со всей силой отбрасываю от себя одеяло, а под ним молодой мужчина, с куцей бородкой, лицом же красив. Он так же, как и я, весь мокрый, дышит тяжело и говорит мне с трудом, как бы захлёбываясь:

– Разними ноги… Разними пошире, глупая… Я полижу тебе…

Он опускает голову между моих ног, и я чувствую его у себя там, в промежности. Его бородку, его язык, его зубы. Теку, как распоследняя сука. И ору то ли от страсти, то ли от страха…

Я проснулась и никак не могла опомниться от наваждения – сон не отпускал меня. Дикая сырость между ног и сумасшедшая дрожь в теле. Муж спал рядом, и я украдкой, чтобы его не разбудить, просунула руку под одеяло и опустила палец в вагину. И вмиг точно миллионы искорок взорвались во мне и полетели, пронизывая с головы от ног. С такой сладкой болью, что аж кричи. Подавив крик, я отняла палец и ещё долго лежала, не понимая, где я и что со мной. Когда же пришла в себя, стало противно. Чувство вины и боль раскаяния. А потом мучительная пустота в душе…

Просвещённые – в прежнее время я бы назвала их «так называемые просвещённые» – мирские люди сказали бы: это всего лишь оргазм. Мирские обычные люди сказали бы: такова женская природа. Обычные православные люди сказали бы: то греховная природа. Сугубо церковные – раньше я бы их назвала «истинно православные» – сказали бы: это действие беса.

Бес во всём – в мире, в плоти, в чувственности. А женская природа изначально падшая, так как Ева первой пала от искушения дьявола и Адама соблазнила на грех. В каждой женщине дремлет этот бес, каждая женщина по своей природе блудница. С юных лет я возненавидела в себе эту природу, и именно потому никогда бы не подумала, что могу впасть в самую суть своей искренней ненависти.

Задуманное муж не стал откладывать. Закончился рождественский пост, прошли Святки, и сразу после Крещения мы поехали.

Тот его знакомый батюшка по православному сайту жил в посёлке в соседней области – часа четыре на машине. Небольшой райцентр – частные дома, в основном. В одном из таких домов он и жил.

Встретил нас с ковшиком святой водицы. Дружелюбный, весёлый такой дядечка. Огромный, пузатый, с басовитым голосом. Словно медведь. Я перед ним, как дитя. Да и муж мой тоже.

– Мир дому сему, – муж несколько боязливо протянул ему руку.

– С миром принимаем дорогих гостей! Проходи, братушка, – сгрёб тот его в объятьях, и они трижды расцеловались.

– И ты, сестрёнка, проходи, – пропуская в дом, с хитрым прищуром оглядел он меня. – Да не бойся ты, я не съем!..

Дом у него – большой, под стать ему – удивил роскошью, которой бы позавидовал и иной архиерей. Убранство в русском стиле, всё в дереве, на бревенчатых стенах разные красивые штучки, на полу дорогие ковры. Кухня метров двадцать, с современной техникой, а посередине – массивный стол из дуба, ужин накрыт. В гостиной горел камин, перед ним диванчик, на стене шикарная плазма, а в другом углу – иконостас с аналоем.

– Проходите на кухню, не стесняйтесь, – добродушно басил хозяин. – Помолимся и поужинаем. Люди мы простые, скромные, деревенские, так что вы уж не церемонничайте, будьте как дома. А вот и матушка моя. Маша, иди-ка сюда. Познакомься с гостями – отец Кирилл и его супруга Феврония. Ну, иди же сюда, голубушка!

Он на миг словно осерчал, и добродушие как бы спало с него, а под ним мне вдруг почудилась вот та грубоватая властность, как у моего мужа, и на сердце у меня появилась тревога.

Его матушка, немолодая уже, худая и сгорбленная, с потупленным взором, от его окрика всполошилась, стала что-то лепетать несвязное, пустое и вместе с тем чёрствое, точно застывшая, залежавшаяся просфора.

В гостиной была лестница на второй этаж. Там, наверху, зашумело что-то, я подняла голову и увидела двух ребятишек лет пяти и семи. Личики испуганные, заплаканные, смотрели на меня с какой-то не то надеждой, не то мольбой.

– Маша! – снова окрикнул жену хозяин. – Уложи-ка детей спать. У них на сегодня программа окончена.

Последние слова он сказал с прежней весёлостью, шутливо. И затем сразу же повёл нас на кухню. Громко, проникновенно затянул молитву.

За ужином мы разговорились, и моя тревога немного улеглась. Отец Иван, так звали хозяина, словоохотливый, лёгкий на юморок, видно, любил поболтать «по душам». А его матушка, Мария, напротив, помалкивала и почти не сидела с нами – то пойдёт принесёт что-нибудь, то встанет и помоет бокал или тарелку, то ещё какие бабьи хлопоты. Ни он, ни она мне совсем не понравились. Я изредка поглядывала на мужа и не понимала, зачем мы сюда притащились и зачем нам эти люди.

Болтая «по душам», отец Иван внимательнейше следил, чтобы у нас всегда было налито. Только мой муж опрокинет рюмку – тот ему сразу ещё водочки туда вольёт. Только я глотну из бокала вина – он мне тут же винца опять до самых краёв. Да частенько толкал тосты – громко, проникновенно, так же, как до этого читал молитву: то «подай, Господи, многия лета», то «за Русь», которая «храни веру православную, в ней же тебе утверждение», то за «благостояние святых божьих церквей». И так напоил.

Когда был провозглашён очередной тост – «за русское воинство, не жалеющее живота своего…» – и моего мужа несколько повело в сторону от выпитого, предусмотрительный хозяин предложил сменить обстановку:

– О, братушка и сестрёнка, надо нам теперь в баньку! Не откажите, мы люди скромные, но банька хороша. Всё уже готово и только нас с вами и дожидается. Баня русская, настоящая! Вмиг вас на ноги поставит! Ну, айда, попаримся с божией помощью!

Я дёрнула мужа за рукав – дескать, не надо нам никакой бани, но он с грубостью отпихнул мою руку. Глаза мутные, взгляд упрямый и гневный. Пьяный – с ужасом осознала я. И ещё осознала в тот момент непоправимую, роковую неизбежность – так, как если бы вылететь на машине на встречку и не иметь возможности избежать столкновения: вот, ты видишь впереди фары и понимаешь, что это конец.

Баня у отца Ивана находилась за домом – во дворе. Дорожка метров десять выложена плиткой, возле крыльца красивый кованый фонарь и лавка под ним – свет жёлтый, точно замерший, мертвенный.

Зашли в предбанник. Отец Иван крикнул жене, оставшейся стоять на крыльце, – сурово, нетерпеливо:

– Маша, пиво нам сюда принеси!

А нам вежливо, но тоже нетерпеливо:

– Давай-ка, братушка, давай-ка, сестрёнка, проходите. Простыньки вот вам приготовлены, чистенькие, уж не побрезгайте. Да не робейте, идите же, ну, чего студитесь, морозно же! Живее раздевайтесь и в парную, грейте косточки, а я подойду потом. Машу только за смертью посылать!..

Когда тот вышел, я в сердцах бросила мужу:

– И что, мы с ними мыться будем, что ли? Совсем с ума сошли?

А он раздражённо бросил мне простынь:

– Раздевайся давай.

Я молча разделась и зашла в парную. Духота. Тусклый свет в углу. Две деревянные скамьи – одна поуже, возле стены, другая же широкая почти посередине комнаты. Я села на узкую, тяжело вздохнула.

Муж вошёл следом и сел рядом со мной. Сказал мне вяло:

– Решено же всё. Нечего теперь хныкать и назад оглядываться, как Лотова жена.

Вернулся и хозяин с женой. Она в белой исподней сорочке, в каких православные женщины окунаются в святые источники, а он – совершенно и беспощадно голый. Необъятное пузо и под ним внушительного размера, как варёная шпикачка, мужской орган с низко и тяжело повисшей мошонкой. У меня внутри всё будто остановилось – шок, точно взрыв, и звенящая в ушах тишина.

– А вы чего в простыни закутались? – прогремел в той тишине эхом голос отца Ивана. – Тут, ребятушки, не сауна, это банька русская, в ней так не надо – в ней только голышом. Или холодно? Так я парку подбавлю, если желаете. Сымайте, сымайте простыни! И ты, Маша, раздевайся. Раздевайся, кому сказано-то.

Его жена покорно стащила с себя сорочку, обнажив хилое тельце – кожа да кости. Я посмотрела на мужа: мол, ну и чего теперь?

– Голышом так голышом, – буркнул он и откинул простынь.

Ну, будь по-твоему. Твоя воля. Я, не отнимая пристального взгляда от мужа, распахнула простынь и сбросила её с плеч.

– Вот! Совсем другое дело, – одобрительно отозвался отец Иван. – В бане стесняться не надо, в бане все свои должны быть. Ах, ну и красавица у тебя жёнка, братушка, любо-дорого посмотреть!

Муж только ухмыльнулся и промолчал.

– Ложитесь-ка, гости дорогие, я вас веничком. Сестрёнка, ты давай вот на эту широкую скамеечку, а ты там, братушка, где сидишь, падай. Ох, и благодать вам сейчас будет! Ложитесь, не бойтесь! Маша, дай-ка веник!

Мы улеглись на скамейки, и отдались его власти.

Я прижалась щекой к влажной, чуть более прохладной, чем воздух, доске и мне стало уже всё равно, что будет со мной. Что будет со всеми нами. Всё как сон – тягучий, хмельной и тяжкий. Головы не поднять, немощь, сил не найти – ни запротивиться, ни проснуться.

Отец Иван то легонько, шипяще, то крепко, звонко и ещё звонче, и ещё крепче, работал веником. То к мужу, то ко мне. От него ко мне, от него ко мне. Всё быстрее, горячее, душнее…

Всякий раз, когда от мужа он возвращался ко мне, та его ужасная шпикачка наливалась мужской силой и росла, пока не превратилась в самый настоящий мужицкий хрен – здоровенный и страшный. И тогда он больше не пошёл с веником к моему мужу, а грузно присел на корточки возле меня и с хитрым прищуром, как тогда, при встрече, взглянул мне в глаза:

– Ну, что, сестрёнка, ты готова?

Я ничего не ответила, просто смотрела на него и всё.

Он отдал жене веник и подлез ко мне сзади. Я вмиг ощутила телом всю его тяжесть и женской плотью его огромность.

– Разними ножки пошире… Вот, дурёха… Разними ножки, говорят тебе… И тебе, и мне легши будет…

Муж тоже увидел это дело и тут же вскочил, выпучив глазищи.

– Эй, отец!.. А ну, перестань безобразничать! Уйди от неё!

Отец Иван встал и слегка оттолкнул его к скамейке. Усадил, грозно проговорил:

– Не буянь, братушка, не то ненароком зашибу. Не лезь от греха. У тебя вон женщина стоит. Неужто тебя всему учить надо?

И прикрикнул на жену.

– Маша, иди к нему! Тебе сказано!

Она подошла к моему мужу и села рядом с ним, держа в руке веник. Забитая, беспрекословная, несчастная.

Помню, у меня тогда впервые появилась эта мысль: православные, в смысле церковные, мужики все сплошь шваль. Это либо никчемные уроды вроде моего мужа, использующие церковь как социальный лифт, карьеристы и паразиты, у которых в миру, наравне с обычными мужчинами, не было бы шансов – они были бы серыми, никому не нужными мужичонками. Либо же это такие же никчемные сволочи вроде отца Ивана, использующие церковь как благодатную среду для своего самодурства, шарлатаны и манипуляторы, у которых в миру, на равных с обычными людьми, ничего бы не вышло – их быстро поставили бы на место не только мужчины, но и женщины. А если не то и не другое – то всё равно подонки и дегенераты. В церкви не может быть нормальных мужчин – нормальный просто не смог бы в ней быть. Церковь – это гниющий труп средневековья, там могут быть только черви.

Отец Иван вернулся ко мне и уже без слов и ласкательства разнял мои ноги. Залез сзади и ввёл член медленно, но настырно, вжал его внутрь с усилием, от какого у меня закрылись глаза и выступили слёзы.

– Дырочка туговата, так что терпи, сестрёнка, – то ли заботливо, то ли язвительно проговорил он: я не поняла, мне было не до того. Мне вообще всё стало не до того.

После же того мы все четверо, в простынях, накинув только куртки, разморённые, сидели в предбаннике и пили пиво – ледяное, безвкусное. Даже Маша. Молчали. Даже отец Иван. А потом он сказал:

– Ну, всё. Пойдёмте спать. Ты, отец Кирилл, иди с Машей. Я же – с твоей лягу. Уговор дороже денег. Должны обе забеременеть, так что патроны не жалей. А не забеременеют – значит, нет воли Божьей.

Муж воспротивился, но точно нехотя, слабо:

– Грех это… Да и поздно… Мы лучше домой…

– За руль пьяным садиться тоже грех. Завтра и поедете. На трезвую голову. И сокрушаться, каяться тоже завтра будем. Но что же делать?.. Мы немощные, Бог простит. Нет греха, который Бог не простит… Ну, пошли в дом, в тёпленькие постельки, не то застудимся!

Мой муж поднялся с Машей наверх, меня же отец Иван повёл куда-то тёмными, узкими коридорами в незнакомую часть дома. Вышли в какую-то холодную терраску – ветхую, неухоженную, заваленную старым барахлом и пропахшую протухшим временем, как заброшенная деревенская изба.

В терраске была дверь и за ней ещё одна лестница – деревянная, со скрипучими половицами, крутая и долгая. Наконец отец Иван остановился и с запыханной торопливостью щёлкнул ключом. Ещё одна дверь отворилась, и мы оказались в маленькой комнатке – под самой крышей.

– Заходи, сестрёнка, – он включил слабый свет, ночничок на столе, горевший словно свеча. – Вот моя келья. Люблю уединиться, помолиться и… Да не бойся ты, дурёха, проходи!

Я огляделась – окошко, под ним стол с компьютером, рядом шкаф с книгами, на стенах иконы и всякие другие изображения святых и известных старцев. Много – все стены в них: Паисий Святогорец, Матронушка, какие-то дети с нимбами, царь Николай II и даже Григорий Распутин.

Кровать – под нависшим крышным скатом, как в нише. Старинная, с железными спинками, высокая и широкая. Чистое, глаженое бельё, и одеяло одним уголком откинуто – с недвусмысленным ожиданием.

– Раздевайся, чего стоишь, – грубовато поторопил меня отец Иван, отчего мне вдруг вспомнилась моя первая ночь с мужем. – Тут тепло у меня. И ложись давай – сделаем дело и спать.

Я стояла не в силах собраться с мыслями, не зная, как себя повести, чтобы этот кошмар закончился. Решительно отказаться? Побежать к мужу и дать ему по морде? Или закричать что есть мочи и умереть на месте от своего крика. Ах, как было бы хорошо умереть! Не существовать, не видеть ничего этого. Не осознавать ничего. Не быть.

Но я просто стояла и ничего не делала. И только когда он подошёл ко мне, с языка жалобно сорвалось:

– Мне кажется… того, что в бане… было достаточно…

Он усмехнулся:

– Достаточно? Когда это одного раза было достаточно? Даже быка к корове два раза подводят на всякий случай. А тут люди! Вот поэтому у вас с мужем и не выходит ничего, потому что вам одного раза «достаточно»! Нет, сестрёнка, я тебе больше скажу: у тебя мужик слабый, а ты из-за его слабости без дитя рискуешь остаться! Вот так-то!

– Я не могу…

– Сможешь! Давай раздевайся и ложись, с нормальным-то мужиком всё сможешь! Поди, и не видывала никогда нормального мужика, а? Давай-давай, не стесняйся… нечего тут стесняться, дело человеческое! Смотри, вот он какой, а?

Он спустил штаны, вывалив наружу своё хозяйство. Его шпикачка крепла и росла на глазах. Глядя на неё, я поняла, как становятся шлюхами и в каких роковых обстоятельствах жизни.

Всё происходит внутри. Так же, как это произошло со мной. Вижу: ничто не спасёт меня, никто не придёт и не спасёт. Стою на краю пропасти – там, внизу, геенна огненная. Удушливый ветер из неё дышит мне в лицо. Что же теперь жалеть себя? Ты уже там – так чего медлить? Сделай шаг вперёд и упади в огонь. Я сделала и полетела в пропасть, полную огня.

Той ночью я была с ним пять раз. Первый – как бы отстранённо, как бы вынужденно. Легла, раздвинула ноги и повернула голову в сторону: мол, делай, что тебе надо, вот тебе моё тело и на этом всё. Он двигался, а я будто отсутствовала, разглядывала стены со всеми этими иконами, изображениями, Паисием Святогорцем, Матронушкой, какими-то детьми с нимбами и царём Николаем II. Но запомнился больше всего Григорий Распутин.

Второй раз я лежала на животе и никуда не смотрела. Закрыла глаза и делала вид, что мне всё равно. И лишь когда он останавливался, ощущала в себе это подлое женское неудовлетворение. Делает так: мне плохо. Не делает так: ещё хуже. Я страдаю и всё. Я долбаная жертва.

Третий – уже по-настоящему, как с мужем. Живо отвечала на ласки и сама ласкалась. Страстно дышала в ухо, хоть и понимала, что это не то ухо, чужое, не мужа, и оттого ещё больше распалялась. «Ну и что! Ну и что! Ну и что!» – однообразно звенело в голове и кружило, кружило её.

На четвёртый сама уже хотела, да как-нибудь не так, необычно, раз уж… Раз уж так вот всё получилось. Гори ж всё огнём. По-собачьему, да. Вот так. Господи, я шлюха. «Ну и что! Ну и что! Ну и что!» – звенело в голове и кружило, кружило, кружило её. И пусть. Да, я шлюха.

Когда это было в пятый раз – я была уже не я. Просто готовая на всё женская плоть. Пластилин. Лепи, что хочешь. Делай со мной, что хочешь. Я на всё согласна. Зайди тогда в ту комнату ещё пять отцов иванов – всем бы с меня перепало. Это не остановить. И не остановиться.

– Ну что, сестрёнка, каково оно, с нормальным-то мужиком? – отец Иван, уже вовсе не церемонясь, по-колхозному, хлопнул меня по голой жопе. – Не то что с мужем, да? Вот что значит нормальный мужик! Я тебе не он, сестрёнка. Теперь-то забеременеешь.

А у меня злость – на всё, на него, на себя, на мужа, на всю эту вот грёбаную жизнь. Не моя, а какая-то животная злость, взбудораженная огнём непрестанного соития с самого дна животной природы.

– Ты такая же мерзкая сволочь, как и он, – зло бросила я.

Он нахмурился, поник и, встав, быстро оделся.

– Ладно, сестрёнка, спи. Если я тебе не мил, пойду я. Уже же утро почти, надо немного поспать.

И ушёл. Я накрылась одеялом с головой и заснула.

Утром меня разбудила Маша. Чуть тронула за плечо и с холодным лицом сказала, негромко, но чётко произнося каждое слово:

– Собирайся, тебя муж ждёт. Ты тут развлекалась, а он всю ночь со мной проплакал. Ты – блудница. Шлюха. Иди и замаливай свой грех.

Муж ждал меня в машине, с таким же холодным выражением лица. Отец Иван стоял рядом, провожал. В мою сторону даже головы не повернул, как будто и не было ничего.

– Садись, – сквозь зубы процедил муж, а отцу Ивану улыбнулся на прощанье, как доброму другу. Бибикнул, отъезжая.

«О, все хорошенькие, одна я плохая», – подумалось мне.

Какое-то время ехали в напряжённом молчании. Потом он начал:

– Всё с тобой ясно, Феврония. Жить с тобой я больше не желаю. Ты можешь идти куда хочешь. Не жена ты мне с этого момента. А не захочешь по доброй воле развестись, поеду к архиерею. Всё расскажу и разведут. Мне теперь одна дорога – в монастырь. На имущество особо не обольщайся. Дом в деревне – церковный, квартира тоже не моя, родительская. Поэтому жильё ищи себе, это не мои уже проблемы. Сама расхлёбывай кашу, а с меня хватит – всему есть предел.

– Разве кашу эту не ты заварил? – проглатывая слёзы, спросила я. – И не ты говорил, что это всё твоё решение?

– Нет! – заорал он. – Сношаться всю ночь, как проститутка, не моё решение! Он меня напоил, а ты и рада! Я вообще хотел просто посмотреть и тогда только решить! А ты сразу всё решила – трахалась с этим подлецом! И как – нормально потрахались? Ну, вот теперь и не плачься, сама виновата!

– А если я забеременею? Что тогда, одна с ребёнком?

– Я-то тут при чём? Его ребёнок – вот ему и отвезёшь!

– Хорошо, я виновата. Но как мне жить одной? Прости меня. Ведь ты же знаешь, что это ошибка. Я не хотела этого. Ты хотел…

– Всё, я сказал! – отрезал он. – Слышать ничего не хочу! Ошибка – это вот наш с тобой брак! Лучше замолчи, мне противно с тобой говорить!

«А мне было противно с тобой жить!» – безмолвным криком ахнула душа, заискрила и погасла. Я не знала, что мне теперь делать…

Весь год я проходила мытарства – земные, но они бывают страшнее небесных. Развод, неустроенность, поиск жилья и работы. Похороны отца. А мать… Она просто отказалась от меня, когда я ей во всём честно повинилась. И ещё – ко всем этим горестям – злосчастная беременность.

Тогда оказалось, что у меня нет ничего. И никого. Что я никто. Что я ничего не нажила в своей жизни, на что можно опереться, а вне церкви – тем паче. Полный ноль, бестолочь, бомж.

Мне помогла Фима. Евфимия. Бывшая монахиня, после семи лет в монастыре ушедшая в мир и повисшая так: одной ногой ещё в церкви будто бы, а другой – в обычной жизни. Монашескую жизнь она уже не вела, но и замуж тоже не выходила. Ни постов, ни молитвенных правил не соблюдала, но в церковь ходила иногда. И так во всём. Словно стояла в проёме калитки, выводящей из церковной ограды, и не решалась уйти оттуда насовсем.

Я пришла в Сретенский храм в надежде найти какую-нибудь работу или хоть какую-то помощь получить. На исповеди настоятелю рассказала то, что со мной произошло.

Он, хмуро выслушав, спросил:

– Мужской половой орган сосала?

– Да, – ответила я, покаянно склонив голову.

– В задний проход имела сношения?

– Этого не было, батюшка…

– А блудные мысли об этом были?

– Были.

– Были блудные мысли о совокуплении с несколькими мужчинами?

– Да, – ещё ниже и покаяннее склонила голову я.

– Прости нас, милосердный Господи, – масленым голосом произнёс он и накинул мне на голову епитрахиль.

Пробубнив разрешительную молитву, добавил:

– Кайся сугубо. Жена священника не только себя и мужа порочит, а также и саму церковь. Аборт нельзя. Всё, целуй крест и Евангелие.

И отпустил. Ни с чем.

Так мне обидно стало от этой «исповеди», что я вышла из церкви и заревела в голос. Как в душу мне плюнул тот поп: «сосала», «задний проход» и то, что никому. А кто он такой? Кто ему дал право так говорить о женском, о том, что личное, живое, о том, что не его собачье дело?! И при этом никак не помочь. Врач раздевает тебя и осматривает, но он делает что-то, лечит или пытается лечить, а этот – ровным счётом ничего. Продавец ни-че-го.

Ко мне подошла женщина лет сорока – худенькая, темноволосая, со старомодной причёсочкой; выражение лица печально-сосредоточенное, какое бывает у людей с «жизненным опытом». В длинной юбке, свойственной всем церковным женщинам, но без платка.

– Девушка, что вы плачете? Вам помочь чем-то?.. – с теплотой, мягко, спросила она.

– Да чем вы можете помочь-то?.. – в сердцах отмахнулась я.

Но всё же поговорили. Она не уходит, слушает меня, а я ей всё, что было на душе, всё как есть, без утайки, как сестре родной. Вот это настоящая исповедь была. И сразу легче стало.

Фима снимала квартиру-однушку у какой-то православной бабули, а работала в иконной лавке. За прилавком. Но и сама писала иконы. Дорогое ремесло, денег же всё равно не хватало. В общем, я ей кстати пришлась. И по квартире, и по работе. Взяла меня к себе и так устроила мою жизнь.

С абортом тоже она помогла. Без лишних слов и нравоучений этих православных, просто была рядом, когда надо. Я не могла иметь того ребёнка – нельзя человеку так приходить в этот мир. Жалко, но нельзя. Котят, пока у них глазки ещё закрыты, тоже не так просто топят. Точно не из-за нелюбви к ним и не из-за жестокости. Если вдуматься, как раз наоборот.

Я всё хотела нащупать под ногами что-то твёрдое, основательное. И никак не могла. Когда делаешь тот роковой шаг в пропасть, думаешь, что это либо убьёт тебя, и всё закончится, либо хотя бы обретёшь дно. На деле – дна нет, ты просто летишь и летишь в бездонность, всё глубже и глубже.

Фима познакомила меня с отцом Лукой – её давним приятелем по какому-то их общему прошлому: они то ли где-то учились вместе, то ли ещё что. Он жил в другом городе, а в наш приезжал по церковным делам. На пару дней. И часто останавливался у Фимы.

Отец Лука был из так называемых «учёных» монахов. Преподавал в духовных учебных заведениях богословские предметы, писал какие-то книги на религиозную тему. Вальяжный такой мужчина, статный, холёный, от него всегда пахло приятными мужскими духами. Сидит, разговаривает с Фимой о Боге, слегка поглаживает свою длинную, волосинка к волосинке вычесанную бороду и пахнет. Выпьет триста коньяку и идёт спать.

Фима очень любила, когда он приезжал, но «за глаза» называла его «отец Лукавый». За высокими беседами они засиживались далеко за полночь и на следующий день дрыхли до обеда. Однако эта умственная болтовня – то единственное, что их связывало. Ничего больше. И я считала, что прозвище «отец Лукавый» – всего лишь добродушный православный юмор.

Однажды он приехал, когда Фимы не было. Иногда она с иконами ездила в Москву и там кому-то продавала их. Так вышло и на этот раз.

– А Фимы нет, – сказала я ему.

– Я знаю, – спокойно ответил он. – Я ей звонил, и она позволила мне переночевать у вас. Если вы не против, конечно.

– Хорошо… Не против…

Мне этого не очень хотелось и прежде всего потому, что от него на нас с Фимой всегда сваливалась куча хлопот и неудобств. А тут я одна – мне не хотелось обременяться, я бы лучше отдохнула перед телевизором. Но как откажешь? Ему нельзя было отказывать. Его можно было только ублажать.

Мы сидели на кухне. Уже перевалило за полночь. Он пил коньяк, а я чай. И коньяк время от времени тоже. Ему трудно было противостоять. Его слова, движения, напор – всё подавляло, всё авторитетствовало и властвовало безгранично. Я была просто тупицей, призванной смотреть ему в рот.

А потом он вдруг замолчал, переменился в лице и спросил:

– Вам не скучно со мной? Хотите, я подарю вам свою книгу?

Он вынул из портфеля книжку и протянул мне. На обложке – небо с красивыми облаками и золотые купола храма. И название: «В думах о Боге». Я взяла и полистала её. Стихи и фотографии природы.

– Давайте подпишу! Прочитать что-нибудь? Вот это стихотворение мне очень нравится:

Где-то там, вдали, средь льдин,

На вершинах, на горах,

Бродит юноша один,

Молодой монах.

Всё забыто, всё как сон,

Ум в молитве вновь и вновь.

Но забыть не в силах он

Девушки любовь.

Он закрыл книгу и вернул её мне. Его глаза блестели.

– Как вам?

– Хорошо, – я с усилием вырвалась от его пристального взгляда и в смущении выдавила из себя первое, что пришло в голову: – А фотографии к стихам тоже ваши?

– Мои, – его глаза не отставали от меня. – Да что мы всё на «вы»? Я думаю, нам давно пора перейти на «ты». Не против?

– Не против…

Он резко вскочил и стал меня целовать. Настойчиво и часто. И куда придётся – в лоб, в щёки, в губы, в глаза, в шею и дальше, и ниже. Покрывал меня поцелуями, будто расстреливал из пулемёта. Изрешетил так, что живого места не осталось на мне.

– Боже мой, я безумствую, прости меня… – приговаривал он. – Ты простишь меня? Не обидишься на меня? Пожалуйста, не обижайся… Тише, только не говори ничего… Просто позволь мне быть с тобой. Просто молчи… Прости меня, прости, прости… Иди ко мне!..

Помню, когда я была маленькой, мы всей семьёй – отец, мама и я – любили ходить в разные храмы. Особенно на вечерние службы. Каждый раз в новый храм. В городе тогда уже много открылось храмов, и мы все обошли. А когда приходили домой, от нас пахло елеем, который батюшка наносил в виде крестика на лоб. Этот крестик почему-то нельзя было стирать, и он сам собой медленно впитывался в кожу. Я на всю жизнь запомнила тот запах.

Вот именно такой запах исходил от отца Луки той ночью. Его руки, его борода, его кожа – всё в нём. Всё заволокло им, и я дышала сквозь него, и задыхалась. До самого утра.

Утром отец Лука ушёл, но запах ещё долго стоял у меня в носу.

– Что Лукавый? – спросила Фима, когда приехала. – Чем занимался тут?

– Да как обычно, – соврала я. – Коньяк пил, разговаривал.

– Это он любит, – усмехнулась она. – Но ты поосторожнее с ним всё же. Он не такой ангел божий, как кажется. Уж я-то его знаю.

Врать – плохо. От вранья на душе делается погано, и тем поганее, коли врёшь человеку, который так здорово помог тебе в жизни. Я не хотела врать Фиме, но врала. Отец Лука приезжал ко мне ещё несколько раз. Пока я не осознала, что этому не будет конца и надо бежать. Бежать без оглядки – от этой бессовестной связи, от этой елейной удушливости, от этого лукавства.

Вариантов, куда бежать, у меня было немного. Точнее – лишь один. Мать после долгого молчания вдруг позвонила и сказала, что она слышала от кого-то, будто бы где-то в области открылся женский скит в честь блаженной Ксении Петербургской и там требуются послушницы. Мол, у них хозяйство и молитва, больше ничего. Райская глухомань. Самое место, чтобы замаливать мой грех. Если поеду – вот тебе родительское благословение. А нет – то Бог с тобой. «Бог с тобой» у неё значило «прощай навсегда».

Её излюбленный метод воспитания: разжечь во мне жгучее чувство вины, поставив перед выбором – либо сделай, как велено, либо не подходи к матери. Вот и тогда – не знаю, чего во мне было больше: желания убежать из того дерьма или же угодить ей. Ах, мамочка, за что ты так со мной? Тебе-то я что такого сделала?

Скит Ксении Петербургской находился в типичной русской дыре, в которую попасть не намного легче, чем выбраться из неё. Три часа на поезде до последнего городка на этой железнодорожной ветке. Оттуда автобусом до забытого богом районного посёлка ещё час, здесь край цивилизации. Дальше – как можешь, так и добирайся. Я дала пятьсот рублей таксисту-шабашнику, и тот довёз меня до села, где заканчивалась асфальтированная дорога. Потом пешком километров десять. Лужи, грязь, беспросветная осень вокруг и такая же беспросветная осень в душе… В русскую дыру нельзя приезжать осенью: верная депрессия, а если тебе и без того плохо, будет в сто раз хуже.

Я шла по этой грязи невесть куда и никак не могла выгнать прочь из головы беспокойные мысли, что зря меня сюда принесло. В пустынных и одичалых полях пугающе завывал ветер, истошно каркали вороны и шумели голыми кронами одинокие деревья. Мне хотелось повернуть назад, приехать домой, закутаться в одеяло и блаженно уснуть навсегда. Только где мой дом? Куда возвращаться? Некуда…

В скиту меня приняли равнодушно. Только предупредили сразу:

– У нас строго. Послушание превыше поста и молитвы. Постницы и молитвенницы городские нам не нужны, нам нужны рабочие руки. Будешь работать – оставайся, а нет – мы тут никого насильно не держим.

Долго я не выдержала. Там бабы сильные нужны, готовые за двух мужиков работать, – скит держал скотину, большое хозяйство, – а я дохлая и непривычная к такой тяжёлой работе.

По совету одной из сестёр поехала в посёлок. В посёлке при храме Трёх Святителей была православная община. Говорили, что помогают людям в трудных жизненных обстоятельствах. На деле же что-то наподобие секты – собрались в тёмную стаю всякие православные маргиналы, «спасающиеся от антихриста»: ИНН-щики, царебожники, концесветники. За кров и питание они требовали ездить по церквям с ящиком для пожертвований.

Я тоже ездила несколько раз, не очень далеко – по ближним сёлам, но люди давали деньги. Жалели, может. Попрошайничество – стыдный, но лёгкий труд. Так будет, пока люди слишком добры, чтобы не дать, слишком слабы, чтобы отказать, и слишком равнодушны, чтобы скорее не откупиться мелочью от всего, что поколеблет их равнодушие.

Мне это сразу опротивело. И из общины я тоже ушла. На месяц где-то меня приютила одна сердобольная бабушка, а потом про это прознали её родственники и не очень вежливо попросили меня уехать. Испугались за дом – что бабушку окручу и на себя его перепишу.

– Ты вот что, Хавроня, не переживай, – успокоила меня та бабуля. – Тебе просто мужика надоть. За мужиком-то полегши будет жить. Ты меня послушай, старую дуру, не кочевряжься. Есть у меня на примете один мужик. Немолодой уж, но хороший. В церковь раньше в нашу ходил, а теперича не ходит уже год как или поболе. Затосковал. Ты уж пожалей его, девка. Дом у него в Макарьевке, деревня тут рядом, хозяйство. Мужик работящий, только вот запил, говорят. Но это он от дурости, с женщиной-то он так не будет. Ты не стесняйся, милка моя, а подумай: ну куда тебе идти? Я пойду в церковь-то и скажу кому-нибудь из макарьевских, чтоб он срочно приехал ко мне, и он приедет, заберёт тебя. Ты только кивни, что согласна. Ну, согласна?

– Согласна… – безвольно опустила я голову и уже на другой день уехала с каким-то незнакомым мужиком в какую-то чёртову Макарьевку.

Звали мужика Алексей. Угрюмый, заросший, бородатый, похожий на лесного отшельника. Впрочем, отшельником он и был. Жил на краю села, а дальше – да, только поле и лес. А за лесом ещё поле и другой лес. И нигде ни души, лишь заброшенность, дикость и мёртвые деревеньки.

Дом у Алексея был дряхлый, с покосившейся терраской, облезлыми стенами и маленькими тёмными окнами в них, с железной крышей в ржавых потёках. Сзади дома два старых, вросших в землю сарая и пустой огород без изгороди. Да ещё скособоченный туалет на отшибе.

Когда мы приехали, на приступках сидел грустный кот. В каком-то из сараев южжали свиньи. В пустынном огороде гулял унылый ветер, терзая отвалившийся кусок жести на крыше туалета. И я поняла, что если здесь мне суждено прожить всю оставшуюся жизнь, то лучше сдохнуть прямо сейчас.

Алексей поставил свой допотопный «москвичонок» в сарай и отпер дверь с задней стороны дома. Из темноты сеней пахнуло затхлой сыростью и кошачьими ссаками.

– Проходи, не стесняйся, – глухо сказал он. – Я человек простой, скромный, деревенский, так что без церемонии тут, будь как дома.

Его слова напомнили мне отца Ивана, и это окончательно раздавило меня в гадкое беспощадно-беспомощное ничто.

В доме было две комнаты. В первой стол, над ним иконы, напротив раковина с помойным ведром и печка. Во второй – другая печка, телевизор, драный диван и шифоньер поперёк комнаты. За шифоньером кровать. На ней этот мужик, которого я не знала ещё несколько часов назад, меня и огулял. А по-другому не скажешь – у него же одна забота: свиньи. Ну, вот ему и новая свинья. Хавроня. Спасибо тебе, бабушка, что устроила мою судьбу…

Алексей не пил разве что только в тот первый день. Человеком, что ли, хотел показаться. И то, кажется, выпил стакан – для храбрости. А дальше пошло-поехало. Каждый божий день к вечеру вусмерть.

Когда же он напивался, то в нём пробуждался монстр – садистское желание поучить меня жизни, по-звериному неумолимое. Выгонит на улицу ночью и не пускает в дом, а там лютый мороз, я стучусь в окна, прошу его, боюсь, что задрыхнет и всё, останусь на улице. Или посадит рядом и злобно, с грязными пошлостями, рассказывает мне, кто я такая есть: что я потаскуха, вонючая дырка и бесполезная скотина, которую надо зарезать. Или заставит раздеться и глумится надо мной. И очень любил бить. Бил всегда расчётливо, с молчаливым наслаждением.

А утром просил прощения – но холодно, с каменным лицом, будто я обязана простить, а от него лишь слова. И всё сначала: смотрю – выжрал.

Как-то быстро я и сама полюбила выпить и забыться в блаженном хмелю. Алексей этому не противился. Наоборот – рад был, что за бутылкой я стала бегать. Он даст денег и полёживает на диване перед телевизором.

За выпивкой я ходила на другой конец села. Там жили дед Семён и бабка Анна Ефремовы. Они гнали самогон. Ефремовский самогон ценился во всей округе, из других деревень люди приезжали к ним.

Меня они жалели. Приду, посадят за стол, нальют стаканчик просто так, забесплатно. Посочувствуют мне. В сердцах поругают Алексея.

– Твой-то не сдох ещё? – часто спрашивала бабка Анна. – Это надо ж так пить, куды только лезет в эту прорву…

– Сдохнить, – зло скрипел дед Семён. – Будет спирт брать у шурина своего да у Захарьиных, точно сдохнить. Сам спился и девку втянул. Сволочь церковная… Кто, ты говоришь, тебя с ним свёл-то?

Я уж сто раз рассказывала, но он всякий раз, как внове, возмущался:

– Знаю я эту бабку. Божья тварь. Он жену со свету сжил, а она ему молодую… Ты, девка, зима пройдёт, беги отседова. Нечего здеся делать.

Зима всё шла, шла и никак не проходила. В деревне время тянучее – как долгая зимняя ночь. Надоело уже, а на дворе только февраль…

Как-то пришла я опять к Ефремовым, а у них незнакомый дяденька сидит, не из наших деревенских, этих я уже всех знала. В рясе – будто монах или поп. Молодой, с куцей бородкой, лицом же красив.

– Вот, забрали бы вы её к себе, – бабка Анна указала ему на меня. – Живёт с мужиком, а он пьёт и бьёт её. Так ведь и до смерти забить может…

– А и что? Заберём, коли она пожелает, – легко согласился он.

Я села за стол, выпила стаканчик, который мне дед Семён поднёс, и ответила – честно, как есть:

– Чего же не поехать, если позовёте. Мне уже всё равно, куда…

Так я и попала на тот хутор – который был там, за полем и лесом, и ещё за полем и лесом, за всеми этим мёртвыми деревеньками, Прохоровкой, Трифоновкой, Лаврентевкой, речкой Вуколкой, – и бог знает где. Куда мне, казалось, никогда не добраться и откуда, казалось, никогда не выбраться. Где остановилось время и замерла жизнь. Где было самое дно моей пропасти.

Название этого места – Панкратов хутор. Территория в сорок соток, огороженная глухим забором из профлиста. Внутри – большой двухэтажный дом, часовня и хозпостройки. А хозяином всего, как говорили, являлся один очень большой московский архиерей, имя которого нельзя поминать всуе.

Руководили же двое – заштатный игумен Климент и его келейница, вернее же сказать, гражданская жена, Феодора, тоже монахиня. Оба пожилые люди, лет пятидесяти с лишним. Он – хмурый, грузный и болезненный. Она – улыбчивая, не по годам активная и немного блаженненькая как бы.

– А это кого привёз? – не по-мужски высоким, но строгим голоском осведомился Климент, когда меня привёз тот молодой монашек. – Свингерка она тоже, что ли?

– Ей жить негде, – ответил тот.

Монашка звали Максим, и я только спустя некоторое время поняла, что я ему просто приглянулась, вот он и притащил меня сюда.

– Ты бы прежде думал головой-то, а не одним местом. Она, что же, жить с нами согласна или как, я спрашиваю?

Климент посмотрел на меня, и по его глазам я поняла, что значит «жить с ними». А Феодора прямо спросила:

– Согласна ли жить, как мы живём?

Я молча кивнула и меня оставили.

В доме было семь комнат. Три на первом этаже – гостиная, кабинет хозяина, всегда закрытый на ключ, и трапезная. На втором четыре, и во всех полно народу. То были люди, которых я никогда в жизни не видела и даже не думала, что такие могут быть среди православных.

Они жили все со всеми, не разбирая ни брака, ни возраста, ни пола. Как в жутком борделе, в котором все настолько пьяны, безумно одурманены, что потеряли всякий стыд, всякие границы человеческих приличий. С утра и до утра сплошной свальный грех – ненасытный, точно тяжкий запой…

А из него и нельзя выйти: если выйдешь – ужаснёшься. Поэтому им было страшно останавливаться. Устанут кутить, упадут вповалку и так сутки спят беспробудно, но проспавшись, тут же повергаются в прежнее.

Меня они быстро затянули в своё горькое житие. Стоило только раз попробовать и уж не остановиться. Впрочем, я и не сопротивлялась – так же, как не сопротивляется молодая проститутка инициации в дело: чего ж теперь сопротивляться, если всё решено и определено? Влезла – так тяни тягло.

Помню, как в мутном сне. Я лежала пьяная на кровати Климента и Феодоры. А кровать у них – большая, супружеская, двуспальная, будто две кровати в одну соединили. Мягко, словно на перине, но бельё грязное, пахло немытостью человеческого тела, мужской и женской. Было темно; в темноте, на стенах, играли языки пламени от топившейся печи, всполохи озаряли и кровать рваным, дрожащим светом. И натоплено так жарко, что под толстым одеялом я промокла и едва дышала.

Рядом со мной спал сам Климент, голый, уснувший вот так после недавней оргии. С другой же стороны Феодора, тоже голая, лежала боком, ко мне лицом, а задом к какому-то беспокойному мужичонке. Тот мужичонка, видимо, вошёл в неё сзади и поэтому дёргался, как ненормальный, но она не реагировала на него – глядела отчего-то на меня и улыбалась.

Мне стало нестерпимо жарко, и я со всей силой отбросила от себя одеяло и тут увидела Максима. Он склонился надо мной, тоже, как и я, весь мокрый, и сказал с трудом, как бы захлёбываясь:

– Сними трусы… Я полижу тебе… Снимай, дурёха…

Я послушно сняла трусы и почувствовала его голову между своих ног – и там, в промежности, его бородку, его язык, его губы, его зубы.

– Разними ноги… Разними пошире…

Я широко расставила ноги, как распоследняя сука. И отдалась ему.

Потом в комнату стали заходить другие люди – мужики и бабы. Все голые, сновали туда-сюда, смотрели на меня, что-то делали, разговаривали, смеялись. Но мне не было стыдно.

Один из мужиков отстранил Максима и по-хозяйски навалился на меня всем телом. Проник внутрь, овладел. За ним второй, третий, четвёртый. Бабы трогали меня, шептали в ухо невероятно непристойные слова.

И я закричала то ли от страсти, то ли от страха…

Да, это был сущий ад. Но именно тогда я осознала, что для меня из всех возможных адов на земле – лучше этот. Пусть будет такой ад, если нет мне в этой жизни рая. А если бы и был для меня рай – пусть он был бы такой же: где то же самое, но не тёмное, а светлое, где не похоть, а любовь, где не грубые бесы, а нежные ангелы, где я не грязная блудница, а чистая нимфа.

Именно тогда я ясно осознала свой выбор. Осознала, чего я хочу от своей жизни: мой счастливый мир. Я впервые почувствовала в себе душу, как не церковное, нелюбящее меня «нельзя», а как моё, любящее меня «можно», – я говорила со своей душой, как с лучшим другом, которого у меня никогда не было, и душа говорила мне «да». Да, я люблю тебя, не смотря ни на что, и я всегда буду любить тебя. Ибо ты – это я.

И все чудеса, какие только есть на белом свете, творятся этой силой – силой, скрытой внутри тебя. Там всё можно. Там нет никаких границ. Там реальность обращается в сон и играет с тобой в твою игру. Это как смерть, но если не испугаешься и не побежишь обратно, в свои ускользающие обрывки жизни, то с тобой может случиться непостижимое.

А жизнь – не сновидение ли? Воспоминания прошлого отличимы от виденных снов едва ли больше, чем вчерашний день от завтрашнего: и того, и другого в реальности нет, но вчера было, а завтра – здесь и сейчас – только грёзы, похожие на сон. Однако каким-то из них суждено сбыться. Ну, разве это не чудо? Жизнь вообще чудесная и таинственная штука, если поглубже в неё вглядеться. И если это сон, однажды ты проснёшься.

В последний день високосного февраля я не хотела просыпаться. Я чувствовала где-то сиплое дыхание Климента, слышала потрескивание дров в печи, отдалённый смех Феодоры, ощущала чью-то руку на своём животе, но не открывала глаза. Я не хотела видеть постылую реальность.

– Иди сюда, – вдруг произнёс тихий голос из глубины моего сна.

И тотчас меня повлекло назад – в блаженную теплоту дремлющего спокойствия и дальше, в мягкое сонное море… Но я не спала. Я продолжала осознавать реальность, хотя она и пожухла, потеряла краски, словно цветное кино вмиг сделалось чёрно-белым.

– Иди сюда, – повторил голос, став громче.

Меня закружили какие-то картинки, колко бросаясь мне в лицо, как февральская метель. Снег, снег, снег… И потом тишина. Белое полотно поля – бескрайнее и величественное. А вдали одинокий домик. Из трубы красиво и уютно валит дымок. К домику аккуратно прочищена тропинка. Туда, что ли, звал меня кто-то?

Я пошла по тропинке, поднялась по мёрзлым скрипучим ступеням на крыльцо, постояла в нерешительности и открыла дверь. В домике никого. Горит печь. Возле печи два кресла, между ними столик, на столике чашки с недопитым чаем. Тоже две, а третья пустая.

– Иди сюда, – снова голос, громко и чётко, будто где-то рядом. Его звук был женским, а отзвук мужским. Диковинная вещь. Сплю я, что ли?

За печкой была приоткрыта дверь. Оттуда бежал лёгкий сквознячок – не холодный, приятный, с каким-то цветочным ароматом, точно кто-то вот только что прошёл мимо и оставил после себя след своих духов.

Я отворила дверь и увидела лестницу, ведущую вниз, в кромешную темноту. Сердце испуганно заколотилось.

– Не бойся, – спокойно сказал голос. – Спускайся и считай ступени.

Ну, хорошо. Я наступила на первую ступеньку, ощутив её твёрдость и объём. Раз. Наступила на вторую. Два. Медленно пошла вниз: три, четыре, пять, шесть, семь… двенадцать, тринадцать… двадцать пять… Чем глубже я спускалась, тем сильнее мною овладевал страх. Двадцать восемь… двадцать девять. И всё. Что дальше? Пошарила в темноте рукой. Ещё одна дверь.

– Открой её! – потребовал голос.

Я схватила ручку и дёрнула на себя. Никак.

– Да, она тяжёлая. А ты сильная. Открывай!

Я дёрнула сильнее, и дверь поддалась. Массивная кованая дверь на проржавевших петлях. Её, похоже, никогда никто не открывал.

В проём на меня хлынул ослепительный свет, и я зажмурилась. Там, за дверью, было лето – солнце, зелёный луг, цветы, щебетание птиц, летний ласковый ветерок и ощущение радости. А вдали стояла белая беседка в виде ротонды с колоннами. В беседке сидели двое – женщина и мужчина.

– Ну, наконец-то ты нас услышала, – с улыбкой встретила меня она, молодая и красивая блондинка в откровенно-прозрачном платье, а под ним совсем ничего. – Меня зовут Ксения!

– Генрих! – мужчина запросто, как старый добрый друг, поцеловал меня в щёку, почти в губы. Высокий, серьёзный, элегантный. В тёмном поло и белых брюках. Он взглянул на меня пронзительно и закурил сигару.

– Кто вы? – изумлённо спросила я.

– Мы? – Ксения звонко засмеялась. – Генрих, ты слышишь это? Она спрашивает, кто мы!

– Мы твои друзья, – ответил он добродушно, выпустив огромный и ароматный клуб табачного дыма. – Только ты нас не помнишь. Ты всё забыла про себя, Февра. Но теперь ты вспомнишь. Чуть позже. А пока иди, мы будем ждать тебя. Возвращайся и ничего не бойся.

Он назвал меня Феврой. Но разве так меня зовут?

Я вернулась к кованой двери и снова прошла все те двадцать девять ступенек по лестнице в кромешной темноте. Считала их в обратном порядке: двадцать два, двадцать один… шестнадцать, пятнадцать… восемь, семь… И вот опять свет. Комната, в которой горит печь. На столике три чашки, все они дымятся горячим чаем, будто ожидают гостей. И вместо двух кресел – три.

Я вышла из домика и меня окутала метель. Снег, снег, снег…

Зазвонил телефон. Боже, мне уже сто лет никто не звонил.

– Алло, кто это?

– Это Максим. Ты куда подевалась?

– Какой Максим? – я, ещё не до конца проснувшись, никак не могла открыть глаза и с трудом соображала.

– Как какой? С Панкратова хутора, ты чего? Ты где, говорю?

– А… Я ушла от вас. Навсегда. Пожалуйста, не звоните и не ищите меня. Я не вернусь к вам.

– Как ушла? Ты не могла уйти… Забор, ворота, всё было заперто. У тебя же даже одежды нет… Феодора сказала, что ты просто исчезла, просто взяла и растворилась на кровати, и она это всё видела. Но я не верю в это, она же блаженная, врёт всё. Это она выпустила тебя, да? Ты замёрзнешь, глупая. Погибнешь же! Иди домой, дура непутёвая. Феврония!..

Я выключила телефон и разлепила глаза: сколько я проспала? Такое чувство, что целую вечность. И, кстати, где я?

Роскошная комната, впереди стена стеклянным полукругом, где-то там виднеется пляж и море. В открытую дверь на веранду приятно врывается прохлада ветра. От его дуновения легонько колышется тюль. Издалека тонко, еле слышно доносятся крики чаек.

Да где же я? Я приподнялась и увидела, что лежу в роскошной, как и всё в этой комнате, постели под балдахином, на хрустящих, с цветочным запахом, простынях, совершенно обнажённая.

– А, ты проснулась! – в комнату вошла она, Ксения, приветливая и точно светящаяся. – Ну и долго же ты спала! Здравствуй, помнишь, кто мы?

Вслед за ней появился и Генрих. Я хотела было быстро прикрыться простынёй, но передумала: к чему уже эти глупости.

– Помню, вы мои друзья. Но… где я?

– Мы на острове в Эгейском море. А это наша вилла. Теперь и твоя, – ответил Генрих. – Теперь ты будешь жить здесь.

– Почему моя? – удивилась я.

– Потому, – Ксения присела ко мне на постель и ласково погладила меня по волосам. – Потом всё поймёшь.

Я с облегчением уронила голову на мягкие подушки, утопая в них. Ах, какое счастье… Что это со мной случилось? Неужели это не сон?

– Это не сон? – спросила я.

– Нет. Во всяком случае, не то, что ты думаешь, – сказал Генрих. – Всё по-настоящему. Это реальность.

Он смотрел на меня, как тогда, в беседке, прямо и пронзительно, и мне казалось, что я знаю его, их обоих, всю жизнь. Где они были раньше?

– Феврония, не бойся, скажи нам, ты хочешь чего-нибудь? – Ксения прилегла рядом и жарко заглянула мне в глаза.

А я прижалась к ней – так крепко, как только могла.

– Ничего не надо, просто любите меня, пожалуйста. И зовите меня Февра. Я больше не хочу быть Февронией.

Это был март. Ветреный, сопливый и грязный. Чуть теплее, нежели обычно в наших краях, потому что снег почти весь стаял – лишь бледными и угрюмыми просветами, забрызганными всё той же бесконечной грязью, на обочинах лежали поникшие сугробы. Но в целом – всё как всегда: пасмурно, собачьи какашки повсюду, промозгло и очень печально.

Я шёл на свою выставку и остановился перекурить на набережной – собраться с мыслями, что ли. Настроение было под стать окружающей меня действительности: ни к чёрту. Всё из-за того, что выставляться я боялся и не любил – в отличие от большинства моих коллег по ремеслу. У них праздник, если на их картины и фотографии народец придёт посмотреть, а мне от этого тошно делалось на душе.

Народец – это вот та публика, которая постоянно таскается на такие мероприятия-погляделки, плавно переходящие в мероприятия-посиделки и далее кого куда бог вынесет. Кого – с молодыми девками из числа музейных работниц и возле них околачивающихся «за кудыкину гору». Кого – просто поблевать в сортире с перепоя. Многие ведь пенсионеры уже – силы не те. А мне полупустой стол и хмельные разговоры «об искусстве» с какими-нибудь засидевшимися говорунами до полуночи. Потом же на душе тягость и утром похмелье. Вот тебе и всё искусство.

Вот и весь Витя Мартынов – художник, фотограф, член, дипломант, номинант и ещё долгий список прочей дутой ерунды. Виктор Мартынов – это я, человечишка, возомнивший себя художником и мастером фотоискусства, на деле же алкаш и дрочер. Вша, сосу кровушку из самого себя. В перерывах между пьяными «озарениями» надрачиваю свои картинки и фотки. Никому не нужные, по правде-то говоря, хотя кто-то их и покупает время от времени. На что я, в общем-то, и живу, не считая оклада в художественной школе.

Мне сорок пять, и я безнадёжно пропал сам не знаю где. Заблудился и сгинул в лабиринтах жизни – этой паутине дорог и смыслов. Потерял себя так, что теперь и не найти уже, наверно, никогда. Теперь уж просто живи – пусть и не понимаешь как. Иди, куда идётся. Плыви, куда плывётся. А плохо если стало, то для этого есть на свете алкоголь. Пей и уймись.

Вот если уж до конца быть честным, то я почти вообще ничего не знаю. Я не знаю, кто я и что я. Я не знаю, что такое этот мир и что со мной и со всеми нами происходит. Я не знаю, что такое жизнь и что будет, когда я умру. Как я могу что-то знать про смерть, если и про жизнь ничего не знаю? И никто не знает, все пересказывают чужие слова, как будто эти слова какая-то истина. А что есть истина?..

Говорят, мол, хорошо жить в детстве: о тебе заботятся, ты играешь, наслаждаешься жизнью. Все забыли о том, что ребёнок бесправен и терпит произвол родителей. Детство – это ведь страшно на самом деле. Ты ничего толком не можешь, тебе постоянно нельзя. То и дело орёшь: то чего-то не дали, то наложил в штаны, то по жопе получил, то ещё что-нибудь.

Говорят, что есть другое детство. Которое потом. Вот оно хорошее. Веселишься с друзьями, беззаботное время. Да? Но глянешь на теперешних подростков и кажется, что более жестоких людей, нежели они, ещё поискать. Дети вообще очень жестоки. Драки, травля, разочарования, унижения, слёзы обиды – всё оттуда. В то время только и мечтаешь, чтобы поскорее вырасти, что вот тогда всё у тебя и будет.

Другие идеализируют юность и молодость. Они помнят первое то, первое сё. Помнят секунды, минуты и – ладно! – часы своего счастья, но не помнят дни, месяцы и годы своего несчастья. Это время, когда ты хочешь, но у тебя этого нет. Можно вернуться мысленно туда, вспомнить всё и понять, счастлив ли ты. Да нет же, несчастлив.

А потом живёшь, что-то получаешь из того, что хотел, но это уж не так радует, как если бы это было тогда. Либо тебе это уже не надо, ты хочешь другого. Или так ничего и не получаешь, но вот именно того, что не получил, тебе ещё хочется. И так продолжается эта гонка, в которой ты всегда за чем-то гонишься и в которой ты всегда проигравший. Всегда несчастлив, всегда не удовлетворён. Жизнь учит тебя «жить». Пока у тебя не закончатся силы.

Вот выйдешь на пенсию, скажут тебе тогда, и отдохнёшь. Старая песенка. Один и тот же мотив. Снова и снова. Бесконечные потоки жизней, падающие в пустоту. Ну, вот и тобой эта песенка почти спета. И ты споёшь в итоге в тот твой ящичек, будь уверен. Разве нет? Уж не обольщайся.

И не обольщайся такими же старыми, как и сам мир, сказками про жизнь после смерти. Было же время, когда тебя не было? И будет, когда тебя не будет. Вот это уж точно древняя истина.

А ещё говорят: живи настоящим и будешь счастлив. И вот я живу этим своим настоящим, и у меня ничегошеньки не получается: я сам себя уже не понимаю. Всё не то. Или я не то. Я ложусь спать и думаю: вот бы всё это оказалось сном, вот бы взять и проснуться. А просыпаюсь снова здесь. Встаю и иду жить. Как на тяжёлую работу, которой нет конца.

Я не знаю, что такое жизнь. Я ничего в ней не понял…

Вся моя жизнь будто один сплошной март. Застывшая смурь между чем-то бездонно-тёмным, как сон в зимнюю ночь, и чем-то далёким-светлым, как мечта; похожее на лето сладковатое ожидание чего-то чудесного впереди. Им, этим ожиданием, всё и теплится, обнадёживается, живётся…

Пока я курил и вертел в голове свои мрачные мысли, поблизости, на маленькой пешеходной улочке, примыкающей к набережной, играла музыка. Хриплый, протяжный, волнующий, словно грусть приятных воспоминаний, саксофон. В том месте частенько играли уличные музыканты, но саксофона не было на моей памяти никогда. Немыслимая экзотика.

«Когда ты ещё услышишь вживую саксофон, олух?» – усмехнулся я про себя и пошёл туда. Ну, просто повлекло и всё.

Музыкант, игравший на саксофоне, меня удивил ещё сильнее. Это был темнокожий парень лет двадцати пяти. Господи, темнокожий… Трудно нам, русским дремучим провинциалам, понимать эти политкорректности. Ну, блекло это всё звучит, недосказанно, мутно. Другое дело – негр. Ясное слово – крепкое и живое, как этот живой саксофон в исполнении живого негра на улице гиблого российского городка. Настоящая невидаль!

Его обступила толпа любопытствующих. Жадно пожирала глазами. А он как бы не замечал этого – самозабвенно хрипел саксофонной грустью и раскачивался ей в такт, будто бы танцевал с женщиной. Или занимался с ней любовью. Так, как это умеют делать только они – негры.

Я забылся и вдруг представил себе всё это: его пенис – твёрдый, как кость, с диким чёрным блеском, с крупными и тугими венами, его движения – хищные, напористые, почти звериные, и его дышащую страстью партнёршу – непременно белую, так отчего-то всё сильнее, ярче и безумнее. В самый раз для его музыки – опьяняющей и магической.

Он резко затих, и толпа взорвалась аплодисментами. Я встряхнулся и тоже захлопал. А потом подошёл к нему. Спросил:

– Извините, можно я вас сфотографирую?

И тут же подумал: он меня понимает хоть? Как ему сказать? Я ведь ни пса не говорю по-английски.

Оказалось, отлично понимает.

– Конечно, нет проблем, – улыбнулся он белыми зубами. Отчего вот у них у всех такие белые зубы? Да знаю – отчего: белое на чёрном, иллюзия, великая сила контраста. Но всё равно удивительно.

Я быстро расчехлил свой «Nikon» и сделал пару кадров.

– Удивительно встретить в нашем городе такого человека, как вы. Спасибо за прекрасную музыку!

Он кивнул, продолжая улыбаться.

– Я путешествую. Решил немного заработать себе на ужин и ночлег. Буду рад, если вы оцените мой труд какой-нибудь банкнотой.

Однако ж оборотистый негр, подумалось мне, своего не упустит. Я порылся в кошельке и смущённо положил в его футляр от саксофона мятый и замызганный полтинник. То, что не жалко.

– Вы хорошо говорите по-русски. Давно в России?

– Всю жизнь, – усмехнулся он. – Я родился в России, в Питере. Моя мама – русская. Так что русский – мой родной язык.

Забавно, русский негр. О времена, о нравы.

Я пожелал ему удачи – наверное, с очень глупым лицом – и ушёл. А он заиграл мне вслед ту хриплую и протяжную саксофонную грусть. Совсем не американскую, как мне казалось вначале, а вполне себе русскую.

Выставка моя, можно сказать, провалилась. Так как почти никто не пришёл. Обычные люди с улицы на меня вообще никогда не ходят. А вот из тусовки были только двое коллег из художественной школы, могучая кучка тёток-завсегдатаев, местный поп – бывший художник – да моя жена.

Ну, и Березенюк пожаловал. Вот уж кого на дух не переношу. Лицо самодовольное своё притащил. Лыбу давил, посмеивался. Рассказывал, как в том году ездил в Италию. Заслонил собой всё.

Березенюк сидит в комитете по культуре и сам себе гранты-премии выписывает, сам себя в Италию отправляет и про самого себя пишет статьи на сайте местного Союза художников. Большой человек – большая сволочь. И как художник – ноль. Но попробуй с ним не дружи.

Он ещё и не ко всем ходит. К кому ходит – тот котируется.

На банкете хлопнул рюмку коньяка и снисходительно похвалил:

– Ты, Витя, молодец. Другие вон в коммерцию ударились, денежки одни на уме, малюют чёрти чего, а у тебя душа. Душу голыми бабами, брат, не возьмёшь. Её – правильно! – в природе надо искать, вот в этой культуре нашей русской, православной. Остальное – суета и показуха.

А потом с одной из музейных девок уехал «за кудыкину гору». Все облегчённо вздохнули и тоже стали хвалить. Но так – сдержанно, уклончиво. Впрочем, как всегда. Ну и напились как всегда.

Только жена мне честно сказала. Правда, уже дома.

– Долго ты ещё будешь эти церкви бесконечные, деревни и берёзки рисовать? Займись лучше фотографией, ты же прекрасный фотограф.

– Да ладно тебе, Марин! – скривился я. – Из меня ничего путного в этой жизни уже не выйдет. Посредственность посредственна во всём. Пусть всё идёт как идёт, нет у меня сил что-то менять. Устал я, от всего устал.

– Просто ты всё видишь в чёрном свете. Посредственность – это вот такие, как Березенюк. А ты… ты… я за другого человека замуж выходила. Я никогда не считала и не считаю, что ты посредственность.

И она ушла спать, оставив меня наедине с початой бутылкой виски, которую подарил Березенюк на банкете. Я посмотрел на эту чёртову бутылку так, будто то был не подарок Березенюка, а сам Березенюк. С силой отвернул ей-ему голову и сделал несколько больших глотков прямо из горла. Грёбаное пойло – всё тобой пропито, на тебя за ничто растрачено…

Со злостью сказал самому себе:

– Просто у меня чёрная полоса в жизни. Сплошная чёрная полоса.

Марина всего не знала. У нас с ней уже год не было близости – ну, такой, что по-настоящему. Сила оставила меня. Не сразу, постепенно – пару лет мне просто не хотелось секса, пропало чувство, но я мог заставить себя; потом стал помогать себе рукой, чтобы добиться нужного состояния, и так – раз за разом – дошёл до окончательной беспомощности. Не могу и всё. Рука уже устанет, а агрегат ни бе ни ме – не то чтобы совсем мёртвый, но вялый и безнадёжный какой-то, как взгляд старого кота, когда его пытаются дразнить жопкой вчерашней колбасы.

Когда я это осознал, то испугался. Марине ничего не сказал. Просто начал избегать контакта – будто занят, устал, пьян в стельку. Если избежать не получалось, выходил из положения как-нибудь по-другому: я – художник всё-таки, а не быдло из пивной, у меня предубеждений нет. И женщины нет такой на свете, чтоб не любила оральную ласку.

Признаться всё равно пришлось бы рано или поздно. Но во мне ещё жила робкая надежда, что это временно, что всё само как-то пройдёт, что… в конце концов, таблетки какие-то можно попить. Хотя таблетки – не про меня: пусть такие, как Березенюк, жрут свою «Виагру».

И было кое-что иное, что даже важнее. Марина презирала мужиков-импотентов, потому что мужская сила это не только сексуальная способность – это вообще способность мужчины что-то делать, чего-то добиваться. Если у мужика не стоит, считала она, то у него всё, чем бы он ни занялся, будет в конечном итоге немощным, бесплодным. А если же импотентом становится тот, кто занимается творчеством, то он утрачивает свой талант.

Я полностью разделял её мнение, так как сам когда-то ей и привил его. Когда-то она тоже была молоденькой музейной девкой – ну надо же этим несчастным выпускницам нашего института культуры где-то зарабатывать на жизнь. А я был молодым художником. И научил её разбираться в искусстве.

– Смотри, – говорю, обведя взглядом весь выставочный зал, – здесь ни за что глаз не цепляется. Потому что всё вторичное. Пережёвывание того, что делали другие, и третьи, пятые-десятые. А теперь посмотри сюда.

И подвёл её к картине своего учителя – старика-художника, теперь уже покойного. Он за свою жизнь обучил ремеслу тысячу таких же дурачков, как я. И написал тысячу картин. Но произведением искусства считал только одну. Вот эту самую.

Картина о красоте человека. Задуманная им как нечто большее, но оставшаяся так: тёмная, натруженная, немного даже страшная рука мужчины и светлая, нежная, лёгкая рука женщины, лежащая в ней. Он сам её никак не называл, просто говорил «моя картина», а мы, его ученики, сдуру обозвали её «Чёрное и белое». Не понимали мы тогда ничего.

– Ну, как тебе это? Что ты чувствуешь? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она. – Что-то чувствую, но не понимаю что.

– Всё правильно. Искусство, если оно искусство, может возбуждать какие угодно чувства, кроме скуки.

– А разве искусство должно возбуждать? Нас учили, что искусство должно учить.

– Ничему искусство не учит. Это отображение жизни и всё.

Она задумалась. Сколько её помню, она всегда была умной.

– Я поняла, что я чувствую. Но говорить не буду… Потому что это интимное чувство. А картина мне нравится, она и правда на фоне остальных как-то бросается в глаза. Спасибо за урок!

Её губы озарились улыбкой, а взгляд стал тёплым и будто немного смеющимся. И это пленило меня – как оказалось, на всю жизнь.

Я спросил её:

– Хочешь, я напишу твой портрет?

– Хочу, – ответила она. – Если он не будет вторичным искусством.

– Договорились, – легкомысленно пообещал я. – Мой учитель, тот, кто написал эту картину, открыл мне секрет, как пишутся настоящие вещи: они пишутся не умом, не знанием, не умением, не опытом, а желанием. Ты должен желать эту картину, как женщину. Без желания ничего не выйдет. А у меня есть желание, у меня очень большое желание.

Я протянул ей руку – как на картине – и она положила в неё свою. Так у нас всё и началось. Мы поженились, когда мне было тридцать три, а ей двадцать два. С тех пор прошло уже больше десяти лет, но я так и не написал её портрет.

Кажется, его никто и не хотел на самом деле – ни я, ни она. Я хотел жену, которая не настолько глупа, чтобы не уметь иногда поговорить со мной об искусстве, и не настолько умна, чтобы не уметь иногда сварить борщ или не заняться сексом немедленно когда приспичит. А она хотела выйти замуж за художника – бог знает зачем.

Я думаю, мы получили друг от друга то, что хотели. Я мог своими художествами прокормить нас обоих, она же радовалась моим успехам, как будто своим. Она всегда верила в меня и мой талант. Любой, кто занимается творчеством, скажет, что о такой жене можно только мечтать.

А вот Березенюка она ненавидела. Он встречался с ней полгода до меня и даже успел намалевать её портрет в обнажённом виде. Очень жалею, что я не разбил ему тогда морду за это.

Как-то после секса мы лежали в постели, и она сказала:

– Знаешь, почему ты лучше художник, чем Березенюк? Потому что ты женщину любить умеешь. Березенюк же только выделывается, а на самом деле он слабый мужик. Секс с ним – самое мерзкое, что было в моей жизни.

– Сексуальная сила и талант – взаимосвязанные вещи, – отозвался я. – Это известная теория. На мой взгляд, она не лишена смысла. Это энергия, и она выходит из человека либо в виде половой активности, либо как-то ещё – творчеством или другим созиданием. Импотент или фригидная женщина не могут добиться ничего выдающегося.

– Правильная теория, – ответила она очень убеждённо.

Помню, эта её убеждённость меня напугала – так, как пугает любой фанатизм. Но ещё больше поразил страх самому стать когда-то импотентом – потому что тогда хоть не живи. А эта женщина, как писал Чарльз Буковски, оставит подыхать в канаве.

И вот это время настало. Я сидел на кухне и пил виски, а она ушла спать, словно чувствовала, что от меня ей как женщине больше нечего взять. Что же мне остаётся теперь? Да ничего. Канава.

Я допил и, разложив диванчик на кухне, заснул.

Одни считают, что алкоголик это тот, кто пьёт каждый день. Другие – что тот, кто если начнёт пить, то не может остановиться и пьёт до усрачки. Я же считаю, что алкоголик – это кто прикипел к алкоголю душой, это когда уже нет в жизни ничего более интересного, чем алкоголь.

На следующий день я пошёл опохмеляться в кафе «Мартиника», это в центре города, на той самой пешеходной улочке недалеко от набережной – там всегда собирался всякий творческий сброд вроде меня.

Пропустив пару кружек пива, вышел перекурить на воздух и снова увидел того негра. Он, как и вчера, играл на саксофоне. Раскачивался, хрипел грустью, рвал душу. Но возле него никого уже не было – наш народец такой: падкий на небывалое, а на бывалое не падкий. Насмотрелись и забыли.

Я подошёл и положил в его футляр от саксофона пятьсот рублей.

Он кивнул мне с благодарностью и продолжил играть, но видя, что я не собираюсь уходить, сделал паузу.

– Что, брат, всё бомжуешь? – спросил я.

– Да, брат, – усмехнулся он. – Застрял я у вас.

– Пойдём, угощу тебя пивом. Всё равно ничего не заработаешь.

Уговаривать его не пришлось. Он спокойно и послушно положил в футляр свой саксофон, и через пять минут мы сидели в «Мартинике».

– А чего в Питер не уедешь? – осведомился я. – Денег нет?

На его лице опять пробежала белозубая усмешка.

– Нет. Но в Питер я не хочу. Я хочу проехать через всю Россию, до Владивостока, а потом обратно.

– Зачем?

– Не знаю, просто хочу.

– Чудак ты. Как зовут тебя, кстати? Меня Виктор.

Принесли пиво и гренки. Он с удовольствием присосался к кружке с пивом, а потом с ещё большим удовольствием принялся за горячую, только что с огня, пахнущую чесноком закуску, промычал набитым ртом:

– Марсель.

– Имя-то нерусское у тебя. Отец назвал?

– Нет, мама. В честь отца. Так отца звали.

– Куда же он у вас делся?

– Не знаю. Уехал куда-то.

– А мама в Питере живёт?

– Мама умерла полгода назад.

Меня вдруг поразила догадка – и жалко стало парня.

– И ты эти полгода путешествуешь, да?

– Да, – ответил он, впервые без улыбки, а прямо, серьёзно взглянув мне в глаза.

– Ну, за твоё здоровье, Марсель, – я поднял свою кружку и легонько ударил ею об его кружку. – Ешь, пей, не стесняйся, сейчас ещё возьмём.

В итоге засиделись до закрытия. Выпили крепко, но всё равно было мало. И я приволок его к себе домой – у меня дома выпивка всегда имелась. А дальше ничего не помню. Утром проснулся на своём диванчике на кухне, башка болит, на столе недопитое бухло и срач страшный.

Рядом сидела Марина, она смотрела на меня – не то с укором, не то с жалостью. Долго молчала, потом спросила тихо:

– Витя, что с тобой происходит?

– Беда со мной происходит, Марин, – честно ответил я. Ну что ещё ей ответить? У самого на душе пусто и гадко.

– Какая беда?

– Мне кажется, что очень большая.

– Какая именно беда? Я хочу знать.

Я задумался: рассказать, что ли, ей – чего тянуть? И рассказал.

– Я стал импотентом, Марин. И я не знаю, что теперь делать. Мне ничего не хочется, ничего не интересует – ни творчество, ни жизнь, ничего.

Она опять долго молчала и смотрела на меня странно, а затем опять тихо спросила:

– А что это за человек, которого ты привёл?

– Это Марсель. Музыкант, играет на саксофоне. Он русский негр – родился в России, живёт в Питере. Сейчас путешествует по России. Кстати, где он? Ушёл?

– Он в ванную попросился.

– Ну, пусть помоется – что нам, жалко, что ли? Он живёт в хостелах и где придётся. Надо же ему себя в порядок привести иногда…

– Я не против. А что вчера ночью было, ты помнишь?

– Нет, не помню, – смутился я. – А что было?

– Ты фотографировал его половой орган. Смотри свой фотоаппарат, если не веришь. Мне больших усилий стоило, чтобы уложить вас спать.

– Зачем я его… фотографировал? – удивился я.

– Это тебя надо спросить, зачем.

Я попытался вспомнить, зачем я это делал, но не вспомнил.

– Не помню.

– Это как раз неудивительно. Сейчас он выйдет из ванной, ты скажи ему, чтобы оделся. А то опять будет голышом расхаживать тут.

– Он голым расхаживал?

– Ну да. Ты же ему сказал, чтобы он разделся и так ходил, вот он так и ходит. Меня не слушает, только тебя. Мне кажется, он немного того.

– Спьяну все немного того. Хотя может быть… Отец бросил, мать умерла недавно. Всё оставил, пустился в странствия. Правда – чудной он.

– Ладно, у меня последний вопрос: надолго он тут?

Я поднялся, нашёл в холодильнике холодное пиво. Открыл, бухнул в себя зараз полбутылки. Отдышался и остальное тоже бухнул.

– Сейчас придёт, и я его выпровожу, если он тебя бесит.

Она подошла ко мне и обняла.

– Он меня не бесит. Пусть остаётся, если хочешь. Пусть всё будет, как ты хочешь. А я всегда буду с тобой, Витька, не смотря ни на что. Даже не придумывай себе ничего. Понятно тебе?

Я ничего не ответил. Потому что слёзы сдавили мне горло.

Вскоре явился Марсель – действительно, в чём матушка родила. Я даже растерялся, глядя на него. Молодое сильное тело и мужская красота как она есть. Эрегированный пенис слегка покачивался при движении. Крупный – как то и положено неграм. И всё играет ослепительной, обжигающей глаза чернотой. Настоящая чёрная мощь.

Я перевёл взгляд на Марину и увидел, что она смотрит на его пенис. Цепко, внимательно, по-женски. Мне не было это неприятно, я не чувствовал ревности или мужской зависти, однако внутри меня пробежала какая-то мне совсем незнакомая эмоция – одновременно и радость и боль.

– Марсель, ты бы оделся, что ли, – сказал я наконец. – Всё-таки тут женщина, понимать надо.

– О, хорошо, – покорно согласился он и убежал с глаз долой. Мы с Мариной переглянулись и облегчённо вздохнули.

В тот день мы снова выпивали до самого глубокого вечера. На этот раз втроём, Марина была с нами. Я люблю, когда жена рядом во время моих попоек, так мне спокойнее. Было очень хорошо и тепло на сердце.

Марсель остался ночевать – куда ему идти-то на ночь глядя. Он лёг на моём пьяном диване на кухне, а мы с Мариной ушли в спальню – я уже и забыл, когда последний раз спал с женой в одной постели, обычно допоздна засиживался на кухне, там и засыпал.

Марина положила руку мне на причинное место и крепко обхватила не по-мужски мягкую плоть.

– Разве он больше не становится твёрдым? – прошептала она.

– Давно такого не было, – ответил я с чувством бессильного стыда. – Боюсь, что таким твёрдым, как у Марселя, ему уже не стать никогда.

– Тоже мне сравнил. Он молодой парень. А ты зрелый мужчина.

– Не зрелый, а перезрелый уже. Это ты зрелая женщина. Зачем тебе нужен теперь такой никудышный муж…

– Нужен. Не говори ерунду. Ты мой муж и точка. И никого, кроме тебя, мне не надо.

– Ага, я видел, какими глазами ты смотрела на член Марселя.

– Ну и что? Такими же, какими мужчины смотрят на обнажённых и красивых женщин. Это естественно.

– Марсель красивый?

– Красивый. Чёрный только, аж жутко на него глядеть.

– А член у него красивый?

– Красивый, конечно. Но у тебя тоже красивый.

Пока мы разговаривали, она теребила в руке, словно перекатывала и постукивала друг об друга, два кругляшка, а временами проверяла причиндал на твёрдость. Но плоть как была равнодушно-вялой, такой и осталась.

– Не мучайся, Марин, – пожалел я её. – Лучше тащи ко мне вот то своё прекрасное, буду любить тебя по-французски.

Она охотно перевернулась, перекинула ножку и нависла над моим лицом живой и влажной женской сущностью. И я поцеловал её в самое лоно, в эти горячие, струящиеся соком складки, в эту запретную нежность. И ещё поцеловал, и ещё, и ещё. И ещё дальше и глубже, упираясь носом в колючие волоски, упираясь языком в солёные стенки раскрывшегося жаркого русла на самое дно, в колыбель человечества.

– А я вовсе и не мучаюсь, – услышал я её звонкий смеющий голос. – Я его всяким люблю, и мягким тоже!

И тут же почувствовал, как теплота её рта поглотила мою мягкость, беспомощную и сопливую, заиграла ею весело и страстно, сминая, целуя – со всей неистовой лаской, на какую только способна женщина, соскучившаяся по любви.

Потом она лежала головой на моей груди, я же смотрел на дисплее фотоаппарата те снимки, что наделал в пьяном угаре прошлой ночью.

– Знаешь, Марин, удивительно, но помимо всего этого кошмара тут есть один стоящий кадр.

– Чёрное и белое, что ли? – догадалась она.

– Ага. Где Марсель держит твою руку, почти как на картине.

– Этот снимок стоил того хотя бы потому, что после него вы с ним наконец-то угомонились и легли спать. Иначе никак не хотели.

– Из этого может получиться что-то хорошее. Только надо в студии со светом поработать. Даже можно серию сделать. И так её назвать: «Чёрное и белое». Что ты думаешь?

– Я рада, что тебе опять стали приходить идеи. Чёрное и белое, что-то интересное в этом есть. Только кто будет белой моделью? Я, что ли?

– А ты не хочешь?

– Вообще-то не очень, но если тебе надо, то ладно.

На удивление самому себе я по-настоящему воодушевился.

– Давай попробуем завтра, пока Марсель не уехал?

– Ну, давай, – с сонным умиротворением согласилась она.

На следующий день я встал пораньше и приготовил студию. У меня дом небольшой – внизу кухня и спальня, а наверху – в холодной мансарде – две комнаты: одна была занята под мастерскую, другая – под фотостудию.

Я туда не поднимался уже несколько месяцев – с тех самых пор, как немощь задавила меня совершенно. А какой смысл что-то делать, если тошно и ничего не хочется. Теперь же у меня вдруг появилось желание работать, и я не мог – просто не имел права – его упускать.

Полдня мы занимались постановкой вот того единственного кадра – чтоб получилось, как на картине «Чёрное и белое». Марсель брал Марину за руку, а я фотографировал – то так, то эдак. В итоге что-то похожее вроде бы получилось. Другие полдня экспериментировали – с жестами, позами, всегда в контакте, и всякий раз, как Марсель прикасался к Марине, во мне оживало вчерашнее непонятное потрясение, когда я заметил, что она смотрит на его член. Но это наоборот – ещё больше вдохновляло меня.

Несколько снимков вышли неплохими. Его рука на её обнажённом плече. Её рука на его груди. Их крепко сцепленные руки – палец к пальцу. И ещё ступни ног, обращённые друг к другу. Последний, пожалуй, лучший из всех, в нём была какая-то живая история, а не просто поза. Но всё равно меня это не удовлетворяло, этого явно не доставало ни для чего – чувствовалась во всём незавершённость, творческая неполнота и слабость.

Вечером я хотел продолжить, но они устали. К тому же и холодно в мансарде, у меня-то запал и даже жарко стало от работы, а им налегке да ещё босиком пришлось терпеть мои эксперименты. Но я не смирился, я не хотел оставлять это вот так – недосказанно, как начатую и брошенную картину, как невыраженную идею, как упущенный шанс сделать что-то – сам не знаю что. Во мне была неутолённая жажда это «что-то» довести до конца.

И как всегда в таких случаях – если тебе что-то очень надо, то весь мир словно бы начинает действовать тебе наперекор. Закон подлости.

Марсель, до того послушный и на всё согласный, вдруг засобирался и никак не желал остаться ещё хотя бы на день.

– Я не могу, мне надо ехать, – упрямо твердил он.

– Но почему ты не можешь? – удивлялся я. – Что изменится? Какая тебе разница, когда ехать – сегодня или завтра?

Но его как подменили, стоял на своём и всё. И тогда я просто купил его – достал пятитысячную бумажку и вручил ему.

– Это аванс, – заверил я, чтоб уж наверняка. – Когда закончим нашу фотосессию, получишь ещё столько же. А потом можешь ехать куда угодно – с денежками-то надёжнее путешествовать. Окей, брат?

Он подумал и взял деньги, выдавив напряжённую улыбку.

– Окей.

А ночью был разговор с Мариной. Она тоже отказалась наотрез.

– Мне это надоело, Вить. И, по-моему, ты занимаешься ерундой. Не уговаривай, пожалуйста, я не понимаю, зачем тебе это надо.

Я не стал ходить вокруг да около, в тот момент я уже ясно понимал, что хочу и зачем мне это надо. Душа оголилась и саднила, как свежая рана, – мне были неприятны недомолвки и всякая неискренность. Поэтому сказал ей всё как есть.

– Я хочу это закончить, потому что чувствую нечто, что может меня исцелить. Сегодня, когда он дотрагивался до тебя, у меня появилось странное чувство, которое потом переросло в ощущение эрекции. Но не физическое, а какое-то внутреннее – я чувствовал силу и думаю, что если пойти дальше, то внутреннее станет физическим. Понимаешь, о чём я?

– Не совсем. Что значит «пойти дальше»?

– Я хочу снимать тебя с Марселем обнажённой. Завтра, только один день, а потом он уедет.

Она посмотрела на меня как на идиота и фыркнула.

– Это ты ту историю с Березенюком напомнить мне хочешь, что ли? Сколько уже лет прошло, а ты всё никак не забудешь! Господи, да если бы у меня была возможность всё вернуть назад, разве бы я согласилась позировать ему голой! Не то что голой, никакой бы ни за что не согласилась! Пойми ты это, наконец!

Я погладил её руку, пытаясь успокоить.

– Березенюк совершенно не при чём. Дело только во мне и ни в ком больше. Можешь считать меня сумасшедшим, мудилой, извращенцем, самой последней сволочью, но я хочу снимать тебя обнажённой вдвоём с Марселем. Почему – я объяснил. Я чувствую, это может вернуть мне мужскую силу, а с ней, как мне кажется, и всё остальное придёт. Я не хочу быть импотентом ни в чём: ни как мужчина, ни как художник и как человек. Помоги мне, Марин. Если можешь. Если не можешь – я не стану настаивать. И прости если что – у меня нет и не было даже мысли тебя обидеть. Прости меня, пожалуйста!

Она забрала от меня свою руку.

– Ты, наверно, и правда с ума сошёл. Просто подумай над тем, что ты говоришь. Сейчас ты просишь меня сфотографироваться голой с негром, а потом что? Скажешь мне переспать с ним? И что я тогда должна буду делать со всем этим дерьмом? Ты обо мне подумал? Или только о себе?

Я заткнулся. Она была права во всём – и попала в самую точку. Да, во-первых, я действительно думал только о себе, если вообще о чём-то думал вменяемо, как нормальный человек; во-вторых… хоть провались нахрен в ад, но если быть честным до конца, то вот она сущая правда: будь моя воля, я бы позволил случиться тому, что она сказала. То есть её сексу с ним – да, с этим негром. Но при одном условии – чтобы я мог это видеть. Вот так.

Это очень больно и страшно – признаться самому себе в том, что ты не хочешь в себе видеть и гонишь с глаз долой в самые жуткие, тёмные углы своей души – туда, где живут все чудовища и монстры, порождённые тобой. Но когда, преодолев боль и страх, признаешься и примешь правду о себе, то вдруг становится легко. Как будто из последних сил выплываешь из глубины водной пучины на поверхность, вбираешь лёгкими воздух и с облегчением дышишь, дышишь, дышишь…

Марина ждала моего ответа, а я просто молча и спокойно глядел ей в глаза. И тогда она всё поняла. Это было хорошо видно по её лицу – как оно вспыхнуло и тут же погасло. Так умеют только женщины: в одно мгновение показать всё и ничего. Как-то они умудряются ладить со своими чудовищами и монстрами – те сидят в потёмках женской души, как младенцы в утробе, им там хорошо и уютно, пока не придёт их время. Когда приходит их время, они выходят на свет, словно рождаются. И они бывают прекрасны, как дети.

– Всё, Вить, давай спать. Это я даже обсуждать не буду, – буркнула она и, погасив лампу, отвернулась к стене.

– Спокойной ночи, Марин, – сказал я. – Ты знаешь, я люблю тебя.

Мы пролежали в тишине какое-то время, но я не заснул и она тоже. А потом она спросила, не поворачиваясь ко мне:

– И как ты хочешь, чтобы это было?

– Не знаю, – ответил я. – Я просто хочу снимать, а что получится из этого, то и получится. Это безумие ведь, разве я не понимаю? Безумие нельзя спланировать. Оно, как и творчество, само себя ведёт куда надо, а ты просто следуешь за ним. Творчество и есть безумие, никакой нормальный человек в нормальном, обычном, состоянии ума не станет заниматься творчеством. Это то же самое, как если бы взрослый вдруг решил поиграть в игрушки.

– А Марсель? Ты с ним говорил? Он согласен, что ли?

– Я ему заплатил за фотосессию. Больше ничего не говорил.

– А если он скажет «нет»?

– Скажет и скажет. Значит, дурак.

Она снова помолчала и повернулась ко мне.

– А что он про меня говорил тебе?

– Говорил, что ты похожа на девушку из фильма «Амели».

– На Одри Тоту? Что, такая же чокнутая, что ли?

– Нет, такая же красивая. Он мне сказал: «Виктор, твоя жена очень похожа на девушку из фильма «Амели»». И показал большой палец вверх.

– Показал большой палец? И всё?

– А что ещё надо? По-моему, он уже всё, что мог, показал.

– Да ну тебя, – она положила голову мне на плечо. – Знаешь, когда ты сегодня поставил нас лицом к лицу… я почувствовала, как его палец ноги упёрся в мой… и пробежала вот эта сучья волна по телу. Я подумала, как это ужасно всё. Мы не в силах контролировать своё тело, мы не хозяева ему, оно живёт своей жизнью и если хочет, то хочет, и ты ничего не в силах сделать с этим. Просто ощущаешь себя сукой и терпишь себя такой. Я это всё говорю к тому, что… чтобы ты знал, что я чувствую как женщина и… как человек. Ты знай просто, что я люблю тебя и всё делаю только из-за любви к тебе.

– Я знаю, Марин, – я крепко прижал её к себе. – Прости меня.

Марина всю свою взрослую жизнь вращалась среди художников и потому была лишена вот этих обычных женских комплексов – обнажённого тела не стыдилась, не боялась и сама раздеться в качестве модели. Она очень верила в силу искусства и не признавала в нём никаких рамок – что можно и что нельзя. Творческий гений – вот перед чем она преклонялась больше всего на свете и готова была пожертвовать ему всю себя.

Этим и воспользовался некогда Березенюк. Я увидел эту его гадкую картину у него в мастерской вскоре после того, как мы с Мариной в первый раз переспали и у нас начались серьёзные отношения. Картина стояла возле стены на полу, как какой-то хлам, среди подрамников и старых холстов.

– Что это такое… у тебя? – обомлел я, указав на неё.

Она хоть и была написана скверно, как и всё у него, но девушку – обнажённую! – я сразу узнал.

– А, это, – ухмыльнулся Березенюк. – Старая история. Была у меня с полгода назад одна из нашего музея. Миленькая такая. Попросила портрет. Ну, вот я и сделал. Но он ей не понравился. Дура, чего с неё взять. Зато вот роман закрутился знатный, цыпочка – во!

И он показал большой палец – испачканный грунтовкой и похожий оттого на обкончавшийся член. Вот тогда и надо было мне дать ему в морду. Но я струсил. И потом трусил перед ним всю жизнь.

С Мариной едва не расстроилось всё. Я приревновал жутко, сгоряча наговорил ей обидных глупостей. Она молча всё проглотила и ушла. Неделю мы не виделись. Я звонил, но она не брала трубку.

А потом пришёл к ней домой и прямо с порога выпалил:

– Марин, выходи за меня!

На её глазах выступили слёзы.

– И что, Березенюка мне простишь?

– Прощу. Я его выскребу из тебя.

– Выскреби, – чуть заметно улыбнулась она.

Я бросился к ней, подхватил и повлёк на кровать, попутно лишая её одежды. И до самого утра «выскребал» из неё Березенюка…

Мне тогда и в голову не могло прийти, что когда-то сам попрошу её раздеться перед другим мужчиной. И не просто попрошу, а буду хотеть этого так же сильно, как раньше мучился от ревности.

Марсель удивлённо посмотрел на меня в тот момент, когда Марина вошла в студию в одном только нижнем белье. В его глазах я заметил испуг и плохо скрываемый мужской интерес. Взгляд школьника-подростка, случайно заглянувшего в приоткрытую дверь девчачьего туалета.

– Вау! – воскликнул он. – Что вы задумали?

– Ничего особенного, – спокойно ответил я ему, хотя меня здорово потряхивало от волнения. – Просто снимем несколько хороших кадров и всё. На этот раз с обнажёнкой. Так что ты давай… тоже раздевайся.

А сам подошёл к Марине, встал у неё за спиной и медленно, словно сапёр, обезвреживающий мину, расстегнул лифчик. Она тоже помедлила, но так, как это делает женщина, когда на неё смотрит мужчина, и скинула его. Он упал на пол так же легко, как осенний лист с дерева, и так же тяжело, как с узника его кандалы.

Марсель застыл с плавками в руках. Я даже не взглянул на его лицо и не видел его реакцию. Я хотел видеть реакцию его пениса – всё, от начала и до конца. Как он из спокойного, хоботообразного, состояния перейдёт вот в то твёрдое, похожее на кость, обтянутую венами и чёрной кожей. И это скоро произошло прямо на моих глазах.

Марина оглянулась на меня – с молчаливым напряжением, как бы ловя моё настроение: всё ли нормально и не передумал ли я?

Тогда я встал на колени и с прежней неторопливостью спустил вниз её трусы. А она переступила ногами, избавляясь от них. И ко мне вдруг, как вспышка света, пришло осознание, что сейчас случилось. Вот стоит моя жена – совершенно голая – перед молодым чернокожим парнем, и он на неё сейчас смотрит и видит всю как она есть. И она тоже на него смотрит. Да, смотрит и видит вот эту его недвусмысленно торчащую чёрную силу.

И меня захлестнуло нечто, что со мной никогда не было. Точно это был и не я. Или же наоборот – именно я, настоящий я, а всё это время, почти всю мою жизнь во мне жил кто-то другой. Будто спал и наконец проснулся! Будто потерял память и наконец вспомнил себя! Словно взошло внутри меня солнце и озарило всё вокруг. Словно обрушилась волна свежести и понесла глубоко-глубоко и там, в глубине, что-то великое и красивое улыбнулось мне и сладко, жарко, любяще до самого дна поцеловало в губы.

Мы сделали серию кадров, где Марина и Марсель были вдвоём, ещё серию, где мизансцены детализировались, выхватывая части тел. Вот её рука на его животе и ниже. Его рука на её животе и ниже. Его рука на её груди и набухший сосок меж его пальцев. Его обнажённая чернота и её обнажённая белизна во всём. Не хватало только одного.

Я попросил её встать спиной к нему и наклониться – так, будто бы это половой акт. А его – плотно прижаться к ней.

– Шире расставьте ноги, чтобы я уместился под вами с камерой!

Хорошо, что они молчали всё это время. Марина вообще не сказала ни слова. Если бы они тогда обсуждали что-то, капризничали или смеялись, чувство бы рассеялось и ушло. И всё бы превратилось в кошмар и пошлость. Но они просто делали то, что я их просил.

– Стоп! Замрите вот так, пожалуйста!

Я лёг в пространство между их ногами и посмотрел вверх. Дыхание моё сбилось, пульс бешено стучал в виски. Может, для каких-то прожжёных порнографов эта картина – так себе, рутина и только, но меня она ошеломила так, что я едва нашёл в себе силы проговорить:

– А теперь, Марсель, входи… и начинай двигаться.

– Что сделать? – на всякий случай переспросил он.

– Сделай то, что мужчина делает с женщиной.

Он вошёл в неё, и сразу же моё сознание стало одной-единственной, спокойной и внимательной точкой, созерцающей мгновения. Эти мгновения были просты и прекрасны.

Просто секс. Просто мужской половой орган входит в женский. Но за всё время, когда я сам занимался этим с женой и другими женщинами до неё, я даже на йоту не приблизился к тому, что чувствовал теперь. Я видел и чувствовал дыхание жизни и её красоту. Чувствовал красоту мира и человека – целиком вышедшего из вот этого слияния мужского и женского.

Я впитывал мгновения. Раз – страшно нависший надо мной чёрный фаллос, с блестящей чернотой и оттого кажущийся вылитым из металла, как будто древнеримский божок Фасцинус, утопает в шёлковом румянце розовых складок женского места; тяжело раскачивается сморщенная мошна тестикул, снизу похожая на какой-то диковинный плод. Два – складки темнеют, точно намоченная губка, и дают слизистый сок. Три – ровная тёмная полоска волос поверх них словно ощетинивается, и бегут крупные пупырышки мурашек по краям живота и ногам. Видно, Марине очень хорошо, и она, наверное, забыла про меня. Быть может, сейчас вообще про всё на свете забыла.

Ах, Марина, неужели это ты там, наверху, а я здесь, внизу, смотрю на то, что с тобой происходит? Неужели это всё с нами? Мысли прочь. Шоу маст гоу он. Лет ит би.

Я настроил объектив камеры и, щёлкнув несколько раз, попросил:

– Опуститесь вниз, прямо на меня.

А фотоаппарат отложил, теперь он мне был не нужен.

Они встали на колени, так что моя голова, зажатая в проёме между их ног, оказалась прямо под главным действием. Близко, ближе некуда. Его «диковинный плод» слегка касался моего подбородка. А её раскрывшиеся от полового контакта и ещё не успевшие сомкнуться обратно складки с бледной глубиной в них возвышались над моими глазами.

– Продолжайте же!

Он снова вошёл в неё. Мой неловкий окрик отчего-то подействовал на него так, как если бы всадник пришпорил свою лошадь, и она рванула во всю прыть. Быстро, ещё быстрее. Яростно, ещё яростнее. Его ярость сразу же передалась и Марине, и её тело синхронно устремилось ему навстречу.

«Диковинный плод» елозил по моему подбородку и моим губам, её и его запах сделали меня точно пьяным, и я не смог оставаться созерцателем. Закрыв глаза, я бросился целовать всё это – что происходило между ними. Я целовал, целовал и целовал – без разбору, его и её тело, всё, что попадалось мне в губы – до тех пор, пока они не затихли.

Марсель вынул пенис, и капелька его спермы, выскочив, упала мне на верхнюю губу, а я на волне возбуждения облизнул её и проглотил. И она отрезвила меня.

– Я внутрь кончил, ничего? – сказал он Марине.

– Ничего, Марсель, – коротко ответила она ему и прилегла рядом со мной. Так, будто секс сейчас у неё был со мной, а не с Марселем.

Марсель, увидев это, тотчас поспешил удалиться.

– Всё хорошо? – спросил я её.

– Да, Вить, – спокойно проговорила она. – А ты знаешь, что у тебя эрекция?

Её рука спустилась вниз и сжала мой пенис. И правда – я совсем не заметил, что он стоит. Крепко, как у пацана, насмотревшегося порнушки.

Вечером мы провожали Марселя. Он был весел, постоянно целовал нам руки и говорил, какие мы замечательные и необычные люди, под конец даже сыграл для нас на саксофоне. От денег, которые я ему обещал, сначала категорически отказывался, мне пришлось настоять, чтобы он взял их.

– Куда теперь поедешь, Марсель? – поинтересовалась Марина.

– Знаете, я решил, что не хочу больше путешествовать. Хочу домой, в Питер. Я это понял благодаря вам, – сказал он и опять поцеловал её руку.

Наконец, попрощавшись в очередной раз, он ушёл. А мы с Мариной от нетерпения занялись сексом прямо в прихожей, едва закрыв за ним дверь. И это был лучший секс за много-много лет.

Где-то через полгода я устроил выставку своих фоторабот. Лучшее, что мне удалось выбрать из той фотосессии Марины с Марселем, а там много в итоге оказалось хорошего. И хотя Марина дала своё согласие на огласку, я очень боялся реакции нашей консервативной публики. Поэтому – с помощью Березенюка, правда, – выставка прошла не у нас в городе, а в Москве. Но это не помогло: москвичей было мало, зато наши, как назло, понаехали, словно чувствовали, что им будет потом о чём поговорить и кого поосуждать.

Осуждали меня сильно. После выставки я превратился в изгоя. Кое-кто даже здороваться со мной перестал. Березенюк здоровался, но смотрел на меня как-то странно – так, будто я с его женой переспал. У меня в это время появилось много пейзажных акварелей, и было желание выставить их тоже, но он отказал в содействии и ничего не получилось. Карьера моя пошла под откос, и никто не хотел мне помочь.

Но больше всего меня раздражало то, что цепляли Марину. Ей даже пришлось уволиться из музея. Я мучился, потому что понимал, что всё из-за меня. Хотя она никогда не упрекнула меня ни в чём. Наши отношения были прекрасны во всём, однако я чувствовал вину перед ней за то, что произошло тогда, – за фотосессию, за её секс с Марселем, за всё.

Заканчивалась зима, снова наступил март. Как-то вечером я зашёл в «Мартинику» выпить кружку пива, и ко мне подсел незнакомец. Солидный мужчина с тростью. Закурив сигару, он спросил:

– Вы тот самый художник Виктор Мартынов?

Я удивился, что мной кто-то интересуется.

– Да, я. А что?

– Мне понравилась ваша фотовыставка в Москве. «Чёрное и белое». Я хочу купить все работы, которые там были. Какова их цена?

– Цена? – мне было трудно ответить на этот вопрос, все фотографии после выставки лежали мёртвым грузом в студии и ничего не стоили. – А вы сколько за них хотите заплатить?

– Я готов заплатить за всю коллекцию пятьдесят миллионов евро. Но при одном условии.

Я чуть не поперхнулся пивом, но виду не подал.

– Что за условие?

– Вы должны выполнить заказ. Портрет вашей жены. Обнажённой. Согласны?

Мне стало как-то не по себе. Может, мне это всё снится?

– Вы серьёзно?

– Совершенно серьёзно, – ответил он. – Если согласны, мой юрист свяжется с вами завтра. Деньги будут переведены на ваш счёт, как только вы выполните заказ.

– А могу я поинтересоваться, кто вы?

– Моё имя Генрих. Я богатый человек и хочу купить ваши работы. Вот и всё. Так что вы скажете?

– Я согласен, – сказал я, на самом деле не зная, что и думать.

– Хорошо. Как получите деньги, мой вам добрый совет: немедленно уезжайте отсюда. Есть у вас мечта, где бы вы хотели жить?

– Моя мечта это Италия.

– Ну вот, берите жену и уезжайте туда. И, кстати, напрасно вы так переживаете из-за той истории. Бывает, что у автомобиля сдох аккумулятор и его просто «прикуривают» от другого. Машина едет. Так и у вас произошло тогда. Не омрачайте своё счастье ненужными мыслями на этот счёт.

Он улыбнулся, и в его улыбке мне почудилась улыбка Марселя.

Мистика какая-то. Откуда ему всё про меня известно? Про портрет, который я так и не написал, хотя обещал Марине больше десяти лет назад. И почему в его европейском, совершенно не похожем на Марселя лице мне ни с того ни сего померещился тот чёрный парень?

Незнакомец ушёл, оставив меня в недоумениях. Я вышел покурить на улицу и размышлял об этом, выпуская дым в сумеречный воздух марта и глядя на грязные поникшие сугробы, на мрачные стволы деревьев, бледные и несчастные лица прохожих, собачье говно на оттаявшем асфальте… И мне в тот момент пришла мысль, что хорошо уехать отсюда именно в марте. Март – лучшее время, чтобы уехать навсегда и никогда не захотеть вернуться.

Придя домой, я спросил Марину:

– Хочешь, я напишу твой портрет?

Она стояла у плиты, варила борщ. И с усмешкой, не поворачиваясь ко мне, ответила:

– Чего это ты надумал? Хочу, конечно.

Я подошёл к ней, обнял её сзади и чистосердечно выложил всё про предложение таинственного незнакомца.

– Ясно, продать меня хочешь, – её задница легонько стукнула меня по проснувшемуся от прикосновения причинному месту.

– Очень выгодно продать. А ты не согласна?

Она бросила свой борщ и повернулась ко мне. Посмотрела серьёзно, глаза в глаза, а потом губы озарились улыбкой, и взгляд стал тёплым и будто немного смеющимся.

– Разве ты забыл? Ради тебя я согласна на всё.

– И в Италию со мной поедешь?

– Поеду. А когда?

– Желательно в марте. Если запомнить этот город мартовским, вот таким, какой он сейчас, то никогда не будешь ностальгировать по нему.

Так и вышло. Портрет Марины я написал за несколько дней. Вскоре на счёт поступили деньги. И даже когда я осознал, что это всё на самом деле, всё равно не мог поверить. Просто не укладывалось в голове, потому что так не бывает. Чтобы не портить свалившуюся на нас невесть откуда сказку, мы с Мариной, не откладывая, собрались и уехали в Италию. Сначала на время, а затем и навсегда.

Но я всё равно благодарен марту. В марте моя чёрная полоса жизни закончилась и началась белая. Хотя нет никаких полос. Есть просто жизнь. И она прекрасна, кто бы что ни говорил.

Странным – сырым, прелым, но прелестным духом пахнет весна. Как моклая земля, напитанная талым снегом. Как юный, дерзко бросающий тебе в лицо прохладную свежесть ветер. Как сверкающая под солнцем зелень молодой травы.

Как молодая женщина, готовая к любви. Как сумасшедше-пьяная мысль, вскружившая голову. Как слово «да», стремительно, точно фейерверк, распустившее в твоей душе бескрайнее море цветов.

Особенно для меня дороги три «да», которые сказала мне Жизнь. Они похожи на три апрельских неба: полнозвёздное ночью, безоблачно синее днём и туманное, таинственное, следующим утром…

Первое – моя жена, Ангелина. Или просто Лина. Родная и уютная – словно тихая ночь у домашнего очага. Все мои звёзды – это её звезды. Без неё не было бы ничего, потому что никакое семя не выживет, если не упадёт в добрую землю. Она стала для меня этой доброй землёй.

Второе – бывшая. Девушка из прошлого, как счастливый светлый день, постигший меня когда-то давно. Так давно, что уже кажется, будто это было и не со мной. Осталось только щемящее сердце послевкусие из счастья воспоминаний и горечи сожаления, что то время прожито мной так бездарно. Она ушла от меня, потому что я был дураком, не способным ценить любовь. Звали её Лера. Произношу это имя, и всплывает образ: бездонная синева глаз, глядящая на меня с укором… Прости, Лера, прости.

А третье «да», как джек-пот, выпадает избранным. Это – поцелуй Бога, шанс на миллион. Таинственная туманность, которая влечёт многих, но лишь единицы решаются шагнуть в неё. Поставить на кон всё и ввергнуться в пугающую ночную тьму неизвестности, чтобы обрести утро новой жизни. Впрочем, избранных нет. Есть избравшие. Кто избрал это, тот и избран.

Я избрал и стал избранным. Тем, кого поцеловал Бог.

Мне досталась трудная стезя. Не понятно, как так получилось, но у деревенского парня, коим я некогда был, отчего-то появилась мысль, что он человек творческий и потому будет жить творчеством, и творчество даст ему всё – деньги, славу и счастье жизни. Этот деревенский парень по наивности даже не предполагал, что творчество может всё забрать и ничего не дать. Что в эту дверь выстроена самая длинная в мире очередь, не считая той, что стоит перед дверью под названием Смерть.

Как и большинство соискателей, меня там никто не ждал. Дверь была закрыта, но стояние перед ней забирало у меня время, энергию, деньги и ничего не давало взамен, кроме насмешек знакомых, которым хватило ума посвятить себя более насущным делам, а также ревнивых выпадов стоявших в очереди таких же несчастливцев, как и я.

Я долбился в ту неприступную дверь, точно проклятый: пытался музыканствовать, писательствовать, стать фрилансером, отправлял сценарии для фильмов, копил деньги и издавал на них свои книги, мечтая, что кто-то станет их покупать. Но всё тщетно. Как в немую холодную пустоту.

В эту же пустоту ушла и Лера. Став бывшей.

Однажды мы гуляли с Линой и случайно встретили её. Она вроде как не узнала меня. Или сделала вид, что не узнала. А у меня просто не могло уложиться это в голове: как самый дорогой для меня на свете человек сейчас проходит мимо так, будто никогда ничего не было, будто самый чужой?

– Кто это? – заметила моё смятение Лина.

– Это она, моя бывшая… Лера, – ответил я, еле сдерживая боль.

– Хорошенькая.

– Да, она ничего…

Лина часто спрашивала меня про неё: как она то, как она сё… Ей, кажется, тогда хотелось быть на неё похожей, как бы заменить собой её для меня. Быть её копией и таким образом удержать меня рядом с собой.

– Как она любила тебя ласкать?

– По-разному. Она чудная, могла облизать с головы до ног.

– Я тоже хочу тебя облизать…

Или же наоборот – старалась перещеголять её:

– А она глотала?

– Нет, никогда. Она вообще минет не очень любила.

– Странно, а мне это нравится. Я только боялась тебе сказать…

Они не были похожи друг на друга внешне почти никак. У Леры красота русская – яркая, сочная, как наливное яблочко. Черты лица крупные, чувственные, волосы кудрями, женские округлости крепки, точно апрельские заморозки – мурашки по коже, а губы со сладким холодком.

Лина же красива по-татарски: тёмный взгляд, острота в лице, но тело с мягкой женственностью, как у танцующей наложницы из восточного гарема. И движения – медлительные, будто покрытые негой. А в узких губах едва заметная улыбка, согревающая кротко, словно апрельское солнце.

Похожи у них были только три вещи. Первая – женский дух: если женщина твоя по духу, ты это чувствуешь, тебе не надо подстраиваться, это происходит само собой. Вторая – руки: тонкие, но сильные, цепкие; другие руки у женщин я никогда не признавал. И третья – их йони, разверстая щель мира: будь я художником, то имел бы натуру куда прекраснее, чем у Густава Курбе. Если бы, конечно, они позволили мне это нарисовать.

Лина стала моей женой в тот момент, когда я в отчаянии плюнул на ту закрытую дверь и начал обычную жизнь. Как у всех людей. С девяти до шести – с понедельника по пятницу, постылое современное рабство и какой-никакой стабильный доход. А там и кредиты. А там и рутина.

И как-то незаметно рутина проникла во все стороны моей жизни. Музыку я бросил. Писал редко и больше по инерции, по привычке. Иногда меня посещали мысли, что может быть я вовсе и не творческий человек, что и нет у меня никакого таланта. Один великий сказал: можешь не писать, так и не пиши. А я мог и не писать, и не читать, и не делать вообще ничего.

Напишу что-нибудь и говорю Лине:

– Я рассказ написал. Прочитать тебе?

– Ну давай… Подожди, я только борщ сварю, полы помою, сяду и тогда прочитаешь… – осторожно, чтобы не обидеть, отвечала она.

Я не очень-то обижался. Ну зачем ей эта лишняя мука?

Меня больше расстраивало то, что мало-помалу рутина победила и то последнее, на чём держится любой счастливый брак. Сначала это огонь, который, тебе кажется, не затухнет никогда. А в конце это вода, медленно, но верно уходящая в песок. И вот уже остаётся мелкая лужа, дабы утолить свою жажду жизни время от времени: раз в неделю, раз в две недели, раз в месяц, потом раз в… Или когда придётся, или на этом всё. Как с Лерой.

– Лина, я… Ты не хочешь… это? – время от времени прижимался я к ней на брачном ложе.

– Прости, я так устала сегодня. Давай завтра? – осторожно, чтобы не обидеть, отвечала она.

Сегодня. Завтра. Через неделю. Через две. Через месяц. Через…

Через несколько лет наступила привычная картина. Вечер; я сижу в интернете с ноутбука, она сидит в интернете с телефона. Молчим, а если и говорим, то какую-то повседневную скуку. Два мертвеца, ожидающих, когда уже придёт старость и настоящая смерть. Таких миллиарды на земле.

Не мы первые, не мы последние. Смирись и как-нибудь доживай свой век. Ты ничем не обладаешь – даже самим собой. Всё, что у тебя было, есть и будет, похоже на воду, утекающую сквозь пальцы.

И всё же я страдал от этого. Почему так? Сперва женщина готова тебя облизывать с головы до ног, но проходит время, и та же женщина ищет любую возможность, чтобы не вступать с тобой в сексуальный контакт. Если же и вступает, то вяло и отстранённо, как рабыня, которую насилует хозяин, или как проститутка, зарабатывающая себе на хлеб.

А может, дело во мне? Что я делаю не правильно? Нет романтики – свечей, цветов и прочей лабуды? Но её и раньше не было, а всё было. Я не умею этим заниматься или у меня просто маленький член?

– Скажи, у меня маленький член? – спросил я Лину.

– Ну… нет, – ответила она, посмотрев на меня как на дурака. – А что?

– Мне просто интересно. Он небольшой, да?

– Он и не большой и не маленький. Такой… ну… нормальный.

– Но тебе хотелось бы, чтобы он был побольше?

– Не говори глупости. Меня устраивает мой дяденька.

Забавно, как они его называли – мой член. Будто он и я – это что-то отдельное. Лера – дружочком, а Лина – дяденькой. В этом скрыта какая-то женская тайна. Женщины видят то, чего не видят мужчины.

– А давай так: я это сам сделаю, своей рукой? Мне только нужна вот та твоя женская картинка, как у Густава Курбе в «Происхождении мира». От тебя ничего не надо, просто лежи и демонстрируй эту картинку. Хочешь так, а, Лина?

Раньше она любила такие неформатные штучки. И в чём-то была даже более чудная, нежели Лера. Охотно пробовала даже самое безумное. Но со временем всё пропало. Кажется, и сам секс стал ей неинтересен.

– Нет, давай по-нормальному, но не сегодня, лучше на выходных, – осторожно, чтобы не обидеть, отказалась она. Как всегда.

Выходные мы просидели в интернете. Тоже как всегда.

Как-то в ленте мне встретился пост с цитатой Уоррена Баффетта: «Шанс выпадает очень редко, но ты должен быть готов к нему всегда. Когда с неба польётся золото, у тебя должно быть ведро, а не напёрсток».

– Большинству людей шанс не выпадает никогда, – откомментил я это с раздражением. Порой очень хочется вылить свою желчь в мир, кинуть горькую правду, как камень, всем на головы. Становится полегче. Маленькое утешение для маленьких людей. Возможно, комменты для этого и выдуманы. Иначе маленькие люди выйдут на улицы, соберутся в большие толпы, легко и ужасно сделают очередную бессмысленную революцию.

– Шансы есть у всех, но большинство их не замечает, – ответил мне автор поста, некий Генрих с нерусской фамилией.

Я залез на его страницу, оценил взглядом опытного пользователя соцсетей, что это за тип. Ни фоток, ни данных о себе. Одни цитаты вроде той, что попалась мне на глаза. В общем, типичный фейк. Подумалось: ну, какой-нибудь школьник, наверное, чего с него взять? Наивный, я сам таким был.

– К сожалению, мне уже давно не четырнадцать, и в эти сказки я не верю, – снисходительно, даже немного назидательно, сказал я ему.

А он вдруг написал мне в личку:

– Вам сорок, но это не приговор. Никакой возраст не приговор. У вас будет шанс и очень скоро. Только заметьте его и не упустите.

Откуда ему известно, сколько мне лет? Я нигде не указывал свой возраст. По фотографиям, что ли, догадался? Тогда вряд ли это школьник.

– Почему вы так в этом уверены? Вы меня совсем не знаете.

Я немного опешил, по правде сказать. Не часто от незнакомцев приходится получать подобные сообщения. Обычно они что-нибудь втюхать пытаются. Вероятно, и это тоже какой-то хитроумный развод.

– Я знаю, что вас ожидает большой жизненный шанс, вот и всё.

– И как я его должен заметить?

– Когда привычная линия жизни меняется, происходят странные, редкие или вовсе невероятные события. Могут встречаться люди, которые не свойственны привычной линии жизни. Это знаки, которые надо заметить, и если настроиться на их волну, отдаться им, то они выведут на новую линию жизни. В данном случае – на позитивную, то есть лучшую для вас.

– Интересно, но почему я должен вам верить?

– Вы ничего не должны. Не хотите – не верьте.

На том и расстались. Но разговор всё же запал мне в душу.

Это было зимой, а уже в начале весны я и правда стал замечать в своей жизни всякую необычную ерунду, какую раньше не видел. Или просто не хотел видеть – такое тоже возможно.

То людей со странной внешностью. Или какие-то ненормальные случаи. Например, я как-то выглянул ночью в окно и увидел идущую куда-то неровной походкой совершенно голую женщину. Ну, честное слово, до этого никогда в жизни такого не видел, за все сорок лет. И ещё вот: выношу мусор утром и вижу в контейнере банкноту в сто евро. Думаю: да какой дурак такие деньги выбросит? Фантик, поди, какой-нибудь. Но всё равно странно.

А однажды Лина пришла с работы, отчего-то очень возбуждённая и немало озадаченная, и выпалила:

– У нас на работе новенькая! И знаешь – кто? Твоя бывшая, Лера!

Я тоже очень удивился, так как слышал, что Лера вышла замуж и уехала в другой город. Ну, допустим, вернулась. Но надо же было ей в этом полумиллионном городе именно к Лине попасть: не город, а прямо какая-то большая деревня, ей-богу.

– Только этого нам ещё не хватало… – буркнул я. – Надеюсь, что вы не будете там втайне друг друга ненавидеть.

– Да нет, она вроде бы нормальная такая…

– Она знает, что ты жена одного её бывшего придурка?

– Теперь знает, мы поговорили немного. Улыбнулась и всё. Ну и спросила, как мы с тобой живём.

– А ты что?

– Ничего. Сказала, что нормально живём.

– А она?

– Ничего. Улыбнулась и всё. Нет, она нормальная вроде…

Ну и ладно. Какого-то особого значения я этому не придал.

И потому для меня стало большой неожиданностью то, что Лина вскоре сблизилась с Лерой. Я недоумевал: что могло их так приклеить друг к другу? Мне вот и в аду не сдался Лерин муж – какого грёбаного члена он мне нужен? Чтобы слушать истории о том, как ему моя бывшая? Нет уж.

– О чём вы вообще с ней разговариваете? – не выдержав, спросил я Лину.

– Да о разном, – уклонилась она. – Не бойся, не про тебя.

– Не поверю. У женщин одни разговоры: про своих мужиков.

– Ну, говорили и о мужиках, конечно. Она, кстати, о тебе хорошо вспоминала. А про своего бывшего мужа не очень.

– Бывшего?

– Ну да. Она в разводе. Потому и вернулась.

– А что так? Он же вроде военный – «красивый, здоровенный».

– Военный, да. Но не сказать, что красивый. И не здоровенный. Я видела его фотографию. Ну так, немного на тебя похож, побольше только по телосложению. А характер нехороший оказался. Она рассказывала, что когда он курсантом был, то всё нормально было, а как офицером сделался и увёз в военный городок, жизнь плохая пошла. Пить начал, орать на неё. Вот она от него и сбежала. Не стала терпеть, и правильно сделала. У неё вся жизнь ещё впереди. Я бы на её месте тоже не стала терпеть…

– Меня терпишь…

– Сравнил. От тебя бы и она не ушла, если бы ты…

– Если бы я «что»?

– Ну, тебе же тогда, кроме творчества, ничего не надо было. А ей семью хотелось. Бывает такое по молодости. А потом локти кусаешь. Жизнь всё расставляет по своим местам: думаешь одно, а получается другое…

Я задумался. Лера ушла, потому что я не хотел жить как все. Всё ждал, что чудесным образом откроется та злополучная дверь, и на меня вдруг свалится всё хорошее, но ничего не сваливалось, лишь уходило. А стал жить как все – появилась Лина. Это будто бог, который забирает у тебя даже самое дорогое, если ты поклоняешься ему. Забирает и не даёт ничего. Ну и тогда в жопу такого бога. Я выхожу из очереди в его дверь, и с этого самого момента ничего от него не жду, мне ничего от него не надо.

Или же это не он, а я. Я хочу взять, а не дать. И там, где пытаюсь взять, только теряю, а где отдаю – приобретаю. Как вздорная старая дева: она желает взять себе хорошего мужа, а не дать себя, став хорошей женой. Жаль, что я понял это так поздно. Когда уже столько потеряно безвозвратно. Когда столько взято ненужного. Ну и бог с ним. Let it be, как пели Битлз.

Наступил апрель. Повеяло вот тем волнующим – сырым, прелым, но прелестным духом, каким пахнет весна. Это запах моклой земли и талого снега. Запах молодого ветра, бросающего в лицо прохладу и свежесть. Запах сверкающей под солнышком весенней зелени.

В апреле у Леры день рожденья. Когда-то это был очень важный день для меня. Когда мы были вместе и некоторое время спустя – пока я ещё жил прошлым и пытался всё вернуть назад. Пока не встретил Лину. С Линой я старался забыть Леру и всё, что с ней связано. И постепенно, год за годом, забыл почти всё. Даже день её рожденья проходил мимо меня, как холодная тень прошлого, не оставляя в душе ни следа. А зачем оно мне?

Поэтому Лина меня опять удивила.

– Сегодня вернусь поздно. У Леры день рожденья, – сказала она. – Она очень меня звала, неудобно отказывать…

– Хорошо, – смутившись, согласился я. – Сходи, конечно. Может, и от меня поздравление передашь? Скажи, что я… желаю ей счастья.

– Передам, – Лина поцеловала меня в губы, и в тот миг мне вдруг почудился на её губах знакомый до боли сладковатый холодок. Вкус Леры. Вкус её поцелуя.

Лина ушла, а на меня впервые за долгое время снизошло то, что называется вдохновением: желание что-то делать, творить… И я весь вечер писал рассказ. Просто так, ни для чего, без малейшей мысли, что будет с ним дальше: понравится он кому-то или нет, хороший он или плохой. Мне просто хотелось, чтобы этот рассказ был. Я хотел дать ему жизнь через себя.

Назвал я его «Дурак». Это история, в общем-то, про меня. О том, как мужчина любит двух женщин и не может сделать выбор между ними. И у него дурацкая мечта, неприличная и нереальная: то, на что эти две женщины никогда не согласятся пойти…

Концовку я не успел написать. Позвонила Лина и весёлым, чуть пьяненьким голоском потребовала:

– Приезжай к нам! Улица Космонавтов, дом 12, квартира 4.

Я приехал, позвонил в домофон.

– Это ты? – послышался Лерин голос, отчего у меня подступил ком к горлу. Будто бы все эти годы назад отмотались, и я приехал к ней, как раньше. Всё-таки бывших не бывает. Достаточно услышать голос, чтобы всё ожило, и прошлое стало настоящим.

– Я, – глухо, хрипло ответил я.

Она ждала меня, выглядывая в проём приоткрытой двери. Взгляд немного взволнованный, но тёплый. Коротко встретились глаза в глаза, точно окунулись друг в друга.

– Привет. Проходи.

Почти не изменилась. Те же движения, тот же тембр голоса, та же манера говорить. Немного похудела. И черты лица постарели, конечно. Уже не девушка, женщина. В своём любимом домашнем сарафане с меандрами, похожем на античную тунику. Который я столько раз с неё снимал…

– Привет. А что так тихо у вас? Гости уже разъехались все?

– Гостей и не было. Мы вдвоём с Ангелиной весь вечер. Я уже не люблю, когда много народу. А хороших друзей не может быть много.

– Надеюсь, чего-нибудь догадался захватить? – выбежала Лина.

– Догадался, – я отдал ей пакет с алкоголем, а сам ушёл в ванную, помыть руки и посмотреть в зеркало себе в лицо.

Господи, что происходит? То же чувство, как тогда – когда мы с Линой случайно встретили Леру, и она не узнала меня: трудно уместить это всё в голове. Словно две мои разные жизни, два моих мира, существовавшие до того отдельно, встретились и слились воедино, став одним целым. Чувство непостижимости бытия, одновременно и непонимание, и страх, и восторг.

Я вышел, и мы сели в комнате прямо на полу. Лера жила бедно – даже кровати не было: ковёр, на нём свёрнутый матрац и подушка, несколько пакетов с вещами в углу. Вот и всё.

– Я только переехала, – пояснила она. – Снимаю квартиру, денег не хватает ни на что. Так что пока вот так…

– Ничего, мы тоже так жили первое время, – успокоила её Лина.

Но, кажется, они уже говорили об этом, ещё до моего прихода, и тема иссякла. Лера вообще всегда была немногословной. Говорить, особенно про себя, она не любила. И я не стал расспрашивать ни о чём.

Мы сидели молча, скованно. Цедили вино. Мне даже пришла вот та неуютная мыслишка, что это из-за меня всё: зачем они меня позвали?

Лина будто уловила её и начала всех тормошить.

– Что мы как сонные сидим? Давайте поделаем что-нибудь.

– У меня карты есть. Поиграем в «дурака»? – предложила Лера и как-то странно посмотрела на Лину.

– На раздевание, что ли? – Лина посмотрела на Леру тоже как-то странно. – Просто так не интересно ведь, да?

И они обе посмотрели на меня. Очень странно.

– Ну, давайте, – согласился я. – Хотя кто тут дурак, по-моему, и так ясно. Чего вы так переглядываетесь странно?

– Ничего не странно, – ответила Лина. – Может, тебе не хочется с нами на раздевание играть?

– Да, может тебе не интересно? – подтвердила Лера. – Что ты там у нас не видел, правда?

И они обе засмеялись. Очень, очень странно.

– Видел, но не откажусь и ещё посмотреть, – ответил я. – Давайте ваши карты, сыграем в «дурака».

Лера быстро порылась в одном из пакетов и бросила мне колоду карт.

– Раздавай.

Я тщательно стасовал карты, глазом опытного игрока в «дурака» на раздевание оценив ситуацию. У Леры – её сарафан и всё. Ну и под ним, наверное, тоже что-то есть. У Лины – платье, под ним бельё. У меня – майка, джинсы и дальше всё – в одних трусах. Ах, ещё же носки! И вот с носками, решил я, у меня отличные шансы не остаться в этой игре в дураках.

Однако игра у меня вначале не пошла. Первый кон – один за всю игру «козырь» и тот – «шестёрка». Второй кон – лучше, но они явно играли вдвоём против меня. В итоге к третьему кону уже и без носков, и без майки.

Раздал заново. Ага, вот теперь нормальная карта.

– В этот раз кому-то из вас придётся раздеваться, – предупредил я их торжествующим тоном победителя.

– Это мы ещё посмотрим, – отозвалась Лина, но неуверенно.

Вот ей и пришлось раздеваться. Она встала и стащила с себя своё платье так, будто оно ей давно мешало. Села, взяла колоду и раздала карты.

В четвёртый раз опять я проиграл. И лишился джинсов. Тут уж не до смеха, и на пятом кону у меня открылось что-то вроде второго дыхания. Я играл как лев и в концовке, в очной битве, одолел Леру.

Она сняла сарафан, и под ним у неё не было ничего, кроме трусов и её женской красоты, которую я когда-то обожал до безумия.

– Так нормально мне? – спросила Лера, раздавая карты.

– Тебе очень идёт, – ответил я.

– А по-моему, есть ещё кое-что лишнее, – заметила Лина.

Пока мы играли шестой кон, я таращился на Лерину грудь. И это не укрылось от Лины. Кажется, она специально проиграла.

– Теперь у тебя будет выбор, куда смотреть, – сказала мне Лина, снимая лифчик.

– Он просто очень давно меня не видел вот такой, – усмехнулась Лера. – Уж не обижайся на него, а то он теперь в пол будет смотреть.

– Я буду смотреть в карты, чтобы оставить вас ещё и без трусов, – пробормотал я, собирая последнюю волю в кулак.

Выбор. Им же не понять, какой это трудный выбор – когда перед тобой вот так сидят две красивые женщины. Они, как рассвет и закат. И обе – топлесс. Никто не сможет выбрать. Никогда.

Лина сдала на седьмую партию и спросила меня, будто нарочно:

– А у кого грудь тебе больше нравится: у меня или у Леры?

– Обе нравятся, – ответил я. – Лера похожа на Афродиту, а ты на Венеру. Разве можно выбрать?

У Леры грудь небольшая, упругая, с твёрдо торчащими сосками, – почти копия Афродиты Книдской Праксителя. А Лина один в один Венера с картины Бугро, где она лежит, а над ней ангелочки летают: грудь у неё побольше, но изнеженная, как бы мягкая, воздушная.

– Афродита и Венера одно и то же ведь, нет? – вмешалась Лера. – Просто разные имена, одно у древних греков, другое у римлян. Ты запутался, похоже, совсем.

– Нет, не запутался. Это как два образа единого. Вот так я и вижу вас: как одно, но в разных образах. Афродита и Венера.

Таким сравнением они обе, похоже, остались довольны и дружно завалили меня «козырями». Я окончательно проиграл.

– Всё, снимай трусы, – сказала Лина серьёзно.

А Лера молча взглянула на меня смеющимися глазами.

Они что, думают, что я этого не сделаю? Да пожалуйста. Я встал и снял с себя трусы. Член тяжело качнулся и застыл окаменевшим стволом у них над головами.

– Если мы Афродита и Венера, то ты будешь Аполлон, – шутливо прервала молчание Лера.

– На Аполлона я как-то не тяну, телом не вышел, – смутился я и взял трусы, собираясь надеть их обратно. – Всё, дурак может одеваться?

– Одна часть тела у тебя всё-таки похожа на Аполлона. Вот эта, – Лина, приблизившись ко мне, обхватила член рукой. – Красивый дяденька.

– Ты его называешь дяденькой? – Лера тоже приблизилась. – А я звала дружочком. Мы с тобой чудные, Ангелина. Что будем делать?

– А что ты хочешь?

– Хочу украсть твоего Аполлона.

– Кради. Он ведь и твой тоже.

– Был мой когда-то.

Боги мои. Они стояли на коленях передо мной с нависающим над их головами членом и сводили меня с ума. Этого просто не может быть.

– Давай теперь я, – это Лерины руки, потом губы и тёплое лоно её рта. Я запустил пальцы в кудряшки её головы и поплыл.

Потом руки Лины чуть ниже, где-то там, где болтался кожаный мешочек с отяжелевшими «бубенцами». И её губы, и тёплое лоно её рта. А я, обнимая их головы, путаясь в их волосах, путаясь в них самих, доплыл скоро до самого края и там, на крутом берегу, излился огненным жаром.

Лера улыбнулась, утирая жар со своего лица. Лина, глядя на неё, тоже улыбнулась и облизнула жар со своих губ. Они упали на ковёр, как бы приглашая меня к себе. И я лёг между ними, утопая в их объятьях.

– Может, ты всё-таки снимешь с нас трусы, как грозился? – Лина шепнула мне в одно ухо, а Лера в другое добавила: – Будь смелей, Аполлон.

Я снял трусы сначала с Лины – жена есть жена, даже вот в таком, больше похожем на сон, положении. А может, мне и вправду всё это снится? Чтобы доказать себе реальность происходящего, потрогал её. Там. Боже мой, да, всё настоящее. Моя Лина. Живая и цветущая, как весна.

Затем снял трусы с Леры. Осторожно и неуверенно, не зная точно – можно это сделать или нельзя. Но она развеяла все мои сомнения быстрым по-женски позволяющим откликом – немножко приподняв зад. И потом не стала прятаться, сжимая ноги, а открыла моему взору всё – просто и красиво.

Напрасно некоторые думают, что «там» все женщины, как кошки в темноте – все серые, на одно «лицо». Женское место говорит о женщине не меньше, чем её лицо. А иногда и куда больше. Если хочешь понять, твоя эта женщина или нет, готов ли ты с ней разделить не только постель, но и жизнь, внимательно посмотри на её йони. Можешь поцеловать её туда без смущения и брезгливости, с тёплым и искренним чувством, – значит она твоя.

Они обе были мои. Лина и Лера. Лина – беззащитно голая, только узкая полоска по линии, мягко и так же беззащитно открывающей нежность её глубины. Лера – почти полностью прикрытая тёмным покрывалом волос, с пробивающимся сквозь него влажным блеском дышащего жизнью лона. И та, и другая – притягательны, словно пахнущий опьяняющими духами поцелуй любимой женщины, чисты и прекрасны, как солоноватый вкус любви.

Я всегда любил целовать туда Леру. Всегда любил целовать туда Лину. И сделал это снова. Сначала Лину, она раскрылась и подалась ко мне – встречая мои губы. Затем Леру, она обхватила мою голову, прижимая меня к себе ещё крепче, ещё ближе, ещё глубже. Отдавая себя всю.

Потом я ещё множество раз возвращался то к одной, то к другой. То к Лине, то к Лере. Ещё и ещё. Возвращался своими глазами, возвращался своими губами, возвращался своими руками. Возвращался своим Аполлоном – дяденькой-дружочком. Словно во сне. А иначе как сном это и не назовёшь – перед тобой лежат две любимые тобой женщины, раскрыв твоему взору то, что у них между ног. И обе тебя хотят. И обе позволяют тебе всё, что только может прийти в голову, а порой и то, что в голову может прийти только им. В женских головах таинственные потёмки, особенно когда в них просыпаются жадные до любви Венера и Афродита.

– Давай теперь вот так: ты там, а я здесь, – сказала Лера Лине.

– Нет, давай я там, а ты здесь, – сказала Лина Лере.

– Давай, – ответили они друг другу.

Лина села на меня подальше, лицом ко мне, ловко направив жезл Аполлона внутрь себя, нанизалась, задвигалась. Лера села на меня поближе – лицом к Лине, а ко мне промежностью женского места – предлагая себя моим губам и моему языку. Одно из тех немногих состояний жизни, когда тебе не нужно ничего делать, всё делается за тебя, а ты просто живи – наслаждайся.

Насладившись так, они поменялись местами. Я не мог видеть их лиц и что они там делали, кроме того, что делали, но мне почему-то казалось, будто они смотрят друг другу в глаза и улыбаются.

Так пролетела вся ночь. Утром мы сидели голышом и смотрели в туманное небо за окном. Окно было пустое, ничем не прикрытое, выглядело огромным, и небо словно дышало в него своим туманным волшебством.

Мы допивали вчерашнее вино. Лина сидела справа от меня, взяв меня под руку, а Лера – слева, тоже взяв под руку. Они пили вино и иногда, по очереди, давали мне глотнуть из своих бокалов.

Я глядел на небо и думал: как же хороша весна.

Она была похожа на молодую женщину, готовую к любви. Была похожа на сумасшедше-пьяную мысль, вскружившую голову. На слово «да», стремительно, как фейерверк, распустившее в душе бескрайнее море цветов. Она была похожа на то фантастическое, что со мной произошло.

– Девочки мои милые, – всё-таки не выдержал я. – Скажите мне, пожалуйста, как это всё с нами случилось? Я не понимаю.

– Просто она сумасшедшая, – сказала Лера, кивнув на Лину.

– Это она сумасшедшая, – сказала Лина, кивнув на Леру.

– Она подарила мне тебя на день рожденья. Ты – мой подарок.

– Она сама сказала, что хочет такой подарок.

– Ты сумасшедшая. Никто бы никогда не сделал такого подарка.

– Ты же этого хотела. Я сделала.

– Вы что, договорились, что ли? – удивился я.

– Да, мы договорились, что ты придёшь ко мне на день рожденья, и я соблазню тебя, – ответила Лера.

– Я знала, что Лера хотела бы к тебе вернуться. А у нас с тобой… всё давно разладилось, ты давно несчастлив со мной, – ответила Лина. – Я решила, что так будет лучше для всех. У тебя была бы любовница, ну и что? Зато я её хорошо знаю, и я не против, и я её сама для тебя выбрала.

– А потом всё пошло не так, как мы договаривались.

– Я не знаю, что на меня нашло. Я не захотела уходить. Потом ты бы чувствовал вину передо мной, скрывая свои отношения с Лерой.

– Да я бы сама не смогла, если бы Лина ушла. Я не могу так.

– Мы это не планировали. Это всё само случилось.

– И что теперь будет дальше? – спросил я.

– Не знаю, – виновато проговорила Лина и положила голову мне на плечо.

– Я тоже не знаю, – виновато проговорила Лера и тоже положила голову мне на плечо.

Я высвободил руки и крепко обнял их обоих, прижал к себе.

– Ладно, посмотрим, что теперь будет.

А потом случилось что случилось. Джек-пот. Шанс на миллион. Понять это так же сложно, как и произошедшее в ту апрельскую ночь.

Мы не могли расстаться, и Лера переехала жить к нам с Линой. В тот момент на меня неожиданно посыпались все блага мира, как будто слепая богиня Фортуна осыпала меня золотом из своего рога изобилия.

Мои книги, которые раньше никому не были нужны, вдруг стали раскупаться так, словно они не мои книги, а бестселлеры Стивена Кинга и Э. Л. Джеймс, вместе взятые. Сразу повылезали издатели с гонорарами в шесть нулей. Одна известная кинокомпания с самого олимпа, на вершину которого прежде мне и глядеть-то было больно, предложила деньги за сценарии.

От неопытности и растерянности я не успевал спокойно подумать над одним предложением, как уже поступало другое. Многое подписывал не глядя, теряя деньги, но не очень-то переживая. Как грабитель, убегающий из ограбленного им банка с полными сумками наличности, роняющий бумажки на ходу. Сколько их так было потеряно – одному богу известно. Да и чёрт с ними. Весь банк всё равно не заберёшь.

Вести дела мне стали помогать Лина и Лера, конечно. Женщины и деньги созданы друг для друга, и они друг друга понимают. По-настоящему тратить деньги умеют только женщины.

Купить большой дом вдали от городской суеты, от лишних глаз, в красивой деревенской глуши, на берегу тихого озерка – это их идея. А ещё их идея посадить там на память три дерева: берёзу, дуб и ель. Дуб посадил я, Лина посадила берёзу, ель – Лера.

– Пусть эти деревья будут нашими талисманами, – сказала Лера.

– Когда они вырастут, мы все втроём будем отдыхать под ними, – сказала Лина.

А я сказал:

– Здорово вы всё придумали, милые мои девочки.

Всякая мысль похожа на семя. И воистину так – что посеешь, то и пожнёшь. А твоя жизнь – это поле, на котором ты работаешь каждый день, а ночью о нём же видишь сны. На том поле нет ничего не твоего, ничего, чего бы ты не хотел, хоть и неосознанно, точно во сне, в глубине себя, или чему не позволял бы быть. Там всё – твоё, так или иначе, вольно или поневоле. Потому что ты – это твои мысли.

На моём поле есть одно особенное и чудное место. Мой рай, куда я теперь приезжаю, когда счастливая и тёплая радость жизни, солнце души, оставляет меня на время, позволяя завывать беспокойному ветру сомнений, жечь зною печали, наползать свирепым чёрным тучам злобы, буйствовать стуже тревоги и страха. Там всегда тихо и солнечно, спокойно и радостно. Может быть, мне просто хочется, чтобы там так было, и там так бывает.

У задумчивого озерка с низкими берегами и удивительно чистой, прозрачной водой стоят три дерева – берёза, дуб и ель, а меж ними, в самой их тени, симпатичная скамейка со спинкой. На ней приятно сидеть и, глядя на озеро, ни о чём не думать.

Как-то сидя там в погожий апрельский денёк с Линой и Лерой, я вспомнил, что так и не дописал свой рассказ под названием «Дурак».

«Зачем он мне теперь?» – подумалось сперва, а потом решил, что допишу. Конец-то я знаю. Этот конец – то, что надо.

Музыка – это звуки. При желании её можно услышать во всём, что способно звучать. А звучать способно всё. Что не слышат уши – то услышит душа. Для души и безмолвие тишины полно звуков – не родившихся ещё или давно умерших, звуков идей, звуков эмоций и чувств, звуков мыслей, звуков невысказанных слов.

Звуки живут в музыке: музыка для них то же, что для людей жизнь. Тогда как для играющего их музыканта это всего лишь ноты в его партитуре. Просто череда символов на строке в пять параллельных линий, в которых он усматривает размеры и длительности, диезы и бемоли, мажоры и миноры, доминанты и тоники, секунды, терции, кварты, квинты…

Именно так относился к музыке мой папа. Он ходил на репетиции и концерты, как иные люди ходят на завод или в офис: отработал положенное время – получил деньги. Музыкантствование по движению души, по любви, у него вызывало язвительную ухмылку.

– Это всё для наивных, для любителей и дураков, – объяснял он. – А профессионалу платят за то, что он умеет хорошо делать свою работу.

Я его не понимала, не могла понять и принять его такое бездушие, а он только посмеивался. Так, будто я ещё не в состоянии уразуметь какую-то умную взрослую вещь. Вот, мол, вырасту – пойму. Но я так никогда это и не поняла, я всегда считала, что музыка не терпит нелюбви к себе.

Впрочем, папа, пусть и по-своему, музыку всё же любил – иначе зачем ему вздумалось бы отдать меня в музыкальную школу учиться игре на скрипке, а позже настаивать на том, чтобы я окончила ещё и училище?

Скрипка – в память о маме. Мамы не стало, когда мне было пять. А ей тогда не было и двадцати пяти. Она играла на скрипке в симфоническом оркестре – там же, где и папа.

Как мама относилась к музыке – я не знаю. Я её плохо запомнила: только какие-то бессвязные обрывки – лицо, улыбку, слова – точно из сна. Перед смертью она тяжело болела и почти не жила с нами.

Папа рассказывал мне, что она лечилась заграницей, в Германии. Приезжала ненадолго и снова уезжала. А однажды приехала молчаливая и отрешённая. И больше никуда не уезжала до самого конца.

Я помню, как она сидела в кресле возле окна и смотрела на улицу, а я боялась её: боялась к ней подходить, боялась дотрагиваться, даже просто говорить с ней. А когда она умерла – боялась заходить в её комнату.

Папа тоже часто ездил в Германию, но по другой причине: он был отличным пианистом и вскоре сделал успешную сольную карьеру. Гастроли его раз от раза затягивались всё дольше, и когда я выросла, он с облегчением уехал работать в Германию навсегда. Нет, он меня не бросил, деньги от него приходили регулярно, и их было достаточно, чтобы особенно не нуждаться, и всё же это предопределило мою жизнь: оставшись одна, я рано поняла то, что рассчитывать могу только на себя и ответственность за всё тоже на мне.

Из оркестра, куда меня папа пристроил перед отъездом, я ушла сама по молодости да глупости: когда тебе чуть за двадцать – кажется, будто весь мир только и ждёт осчастливить тебя чем-то прекрасным, настоящим, твоим, а в оркестре быстро пришло осознание, что это всё не очень-то и прекрасное, не очень настоящее и не моё. Это время, когда ещё не умеешь ждать.

И я не стала ждать. Мне казалось, что я могу быть педагогом: учить музыке других. Но из музыкального училища меня уволили, потому что это оказалось ещё больше не моим, чем оркестр. Я не расстроилась, ведь впереди целая жизнь – думалось, что её хватит, чтобы обрести свою мечту.

Так год за годом я постигла весь скорбный путь, который проходит большинство тех, кто решил серьёзно заниматься музыкой: от возвышенных грёз о славе до полного отчаяния хоть чего-то добиться на этом поприще, от взлёта души к небесам до её падения в пропасть.

К тридцати годам жизнь напоминала ту бабку из сказки Пушкина – сидящую возле разбитого корыта: кем только не была, но осталась никем, ни с чем. Я была где-то рядом с великим и настоящим, я выступала на большой сцене, видела знаменитостей, общалась с ними, как-то даже снялась в кино, была замужем за одним таким артистом, мнившим себя звездой. В итоге же после всего очутилась в ресторане и в нём застряла на многие годы. Сначала играла на скрипке по вечерам, а как наступил кризис, то стала там вроде арт-директора, влезла в болото обычной человеческой жизни: банкеты, свадьбы и тэдэ, и тэпэ.

Вот этот последний ресторанный период окончательно прибил мои амбиции к земле, на которой с трудом добывается твой хлеб насущный. Как и у всех простых смертных. Переводы от папы приходили всё реже – словно манна небесная. Он на старости лет там, в Германии, встретил женщину. Они вместе путешествовали по миру, ему было не до меня. Я выкручивалась, как могла, держась за свою «синицу в руке», и совсем проглядела момент, когда подступила к самому краю. Это случилось как-то вдруг – так, будто я просто шла по улице, и мне свалился на голову кирпич.

От папы я унаследовала абсолютный слух, а от мамы, выяснилось, её неизлечимую болезнь. Но если папино проявилось во мне очень давно, то мамино дремало внутри меня, оно как бы долго созревало и росло вместе со мной. Первое было моим благословением – каким, увы, я так и не смогла по достоинству распорядиться, как папа; а второе стало моей страшной бедой: в один прекрасный майский день я узнала, что неизлечимо больна и что скоро умру, как мама. И тот прекрасный майский день вмиг обернулся днём моего проклятия. Я пришла из больницы домой, села в кресло напротив окна, ярко горевшего весенним солнцем, и так просидела до самого вечера, когда окно охладело и потом всё налилось непроглядной тьмой.

Поначалу я совершенно не понимала, что мне теперь делать. Что же – сидеть вот так перед окном с отрешённым лицом и ждать смерти, точно как сидела мама когда-то? Или броситься кричать о помощи? Или же попытаться сделать что-то напоследок – потратить отпущенное время с пользой?

Все люди в подобных ситуациях – когда узнают, что осталось жить совсем немного – поступают как-то так: одни замыкаются, впитывают смерть тихо, наедине с собой; другие впадают в панику и, хватаясь за соломинку, за любую возможность выжить, умоляют, чтобы их спасли; третьи стремятся из оставшейся жизни выжать максимум, надышаться ею вволю, осуществить то, что давно хотелось, какую-то мечту.

Это не натура, а импульс. Какая дорожка пересилит – так человек и будет действовать. Впадёшь в уныние, будешь сидеть и тихо умирать. Страху поддашься – будешь метаться и голосить в ужасе. Захочешь что-то сделать – будешь делать. Вся энергия пойдёт туда, куда ты её направишь.

Я хотела что-то сделать, но не из-за нереализованной мечты, мечты у меня не было уже никакой, а просто так: чтобы уйти в какое-то жизненное дело с головой и забыться в нём. Всё равно – что, только бы не думать о смерти и не сидеть перед окном, как мама.

Вот так меня принесло в рок-группу с нелепым названием «СССР». В первые дни после злополучного известия я пребывала в жутком смятении, отчего не находила себе места, бродила по городу, по близким и оставившим в моей душе след местам. Поэтому зашла и в родное музыкальное училище – просто посмотреть, как там теперь, и вспомнить, почувствовать прошлое. И на доске расписания в холле я увидела маленькую бумажку с объявлением: «Требуется скрипач для записи альбома, вознаграждение гарантируем».

Их было четверо, как в классическом рок-квартете: ритм, соло, бас и ударные. Начинающие музыканты, милые ребята-студенты лет по двадцати каждому, только их лидер-вокалист казался чуть постарше. Когда я пришла к ним на репетицию, они смотрели на меня, как на полоумную. Подумали, что тётенька сбрендила и либо совсем не умеет играть, либо будет играть ахинею из своего старческого репертуара. Утрирую, в свои тридцать три я выглядела ещё вполне себе ничего, но разница в возрасте, конечно, бросалась в глаза.

– Как к вам можно обращаться? – хмуро спросил меня их лидер. Он, видимо, уже искал удобный предлог, как бы распрощаться со мной.

– Можно просто Майя, – с улыбкой ответила я. И смешно и горько наблюдать, как жизнь, которая ещё вроде бы недавно пела с тобой в унисон, вот так запросто списывает тебя со счетов. Когда это случилось?

– Хорошо… – он смутился. – Меня зовут Макс. А это Артур, Яша и Игорь, но Игоря мы все зовём Йорик, он не откликается на Игоря, имейте это в виду. Сыграете что-нибудь?

И они все засмеялись. Будто над тем Игорем, который Йорик. Но на самом деле этот смех был в мой адрес, я это поняла.

Ну ничего, подумала я, посмотрим, будете ли вы смеяться сейчас. У всех музыкантов один язык, этот язык – умение играть музыку, вот оно-то и расставляет всё на свои места.

– Сыграю. Йорик, давай бит какой-нибудь, что ли.

Йорик, их барабанщик, ухмыльнулся и, бойко дав счёт палочками, застучал ритм в две четверти а-ля «Раммштайн». И я сыграла под него чёрти что-то, что само ко мне попросилось: странное попурри из Вивальди, блюза и собственных влезших под руку импровизаций. А закончила – когда Йорик решил, что уже всё, – мелодией из «Титаника», «My Heart Will Go On».

Май харт уилл гоу он. Моё сердце будет… Да, смешно.

Я рассмеялась, дзынькнула смычком, не доиграв фразу до конца. Но они не смеялись, их лица были серьёзными и озадаченными. Господи, ребят, не смотрите на меня так, я и сама не знаю, зачем припёрлась к вам. В жизни бывает, что и роскошные вещи ломают и бросают в огонь, потому что нужно тепло, а не роскошь. Знаю, что пусть ещё неделю назад я была бы вот такой роскошью для этих мальчиков, всё-таки я профессиональный музыкант, как говорил мой папа, а они вроде слепых котят. Но не теперь. Теперь всё это не важно. Поэтому чего вы смущаетесь – берите и бросайте в свой огонь. Мы же нужны друг другу. Май харт уилл гоу он. Блин, хоть плачь.

– Ну, теперь вы сыграйте, а я послушаю, – сказала я.

Они сыграли пару своих песен. Это было ужасно. И что и как, хотя ещё ужасней то, что они вряд ли смогли бы понять, почему это ужасно.

– А почему вы назвали группу «СССР»? – спросила я, уводя тему от возможных в таких случаях вопросов относительно их музыки.

– Просто взяли первые буквы наших фамилий и вышло «СССР», – ответил Макс. – Я – Светлов, Яша – Слуцкий, Артур – Саакянц, а Игорь… то есть Йорик – Растенко. Ну и тема СССР нам близка. Революция, мир, труд, май… свобода, равенство и братство – нам по приколу это всё.

– Глупо это. Мне кажется, зря вы так назвались.

– Почему глупо? – возмущённо выкрикнул Йорик.

– Потому что СССР распался.

Позже они рассказывали мне, что очень расстроились, когда я ушла, так как не верили, будто вот такой музыкант станет с ними играть. В другой раз так и было бы – чего греха таить, каждый стремится продать себя дороже, чем есть на самом деле. Но тогда я просто плыла по течению и принимала то, что подсовывала мне жизнь с упрямой покорностью фаталиста.

В конце мая мы начали запись альбома. Писали в их репетиционной студии – непрофессионально, одним дублем, словно и правда какие-то дикие советские рокеры. Потом Макс с Яшей колдовали над этим на компьютере, и всё равно выходило, положа руку на сердце, откровенное говно.

Мне это всё не нравилось, однако я не вмешивалась в процесс. Быть с ними на одной волне у меня не получалось. К тому же, когда у тебя каждый божий день начинается и заканчивается мыслью о смерти, то как-то терпимее и проще начинаешь смотреть на всё, что происходит вокруг тебя. Даже если это говно. Ну и что? Если им оно нравится – то и бог с ним.

Лишь однажды я не выдержала. Музыка у них была примитивная – просто шум, наполненный звуками, похожими на толпу пьяных солдатиков, пытающихся держать строй и шагать в ногу. Из собственно музыки – только соло-проигрыши и пресловутая квинта. Но даже её они умудрялись безбожно фальшивить: квинта, эта пробирающая душу насквозь «нота дьявола», порой звучала настолько мимо, что за это и из ада бы выгнали нахрен.

– В этом месте квинту не нужно играть, – сказала я. – Она портит.

– Это же риффы, они так играются – квинтами, – отмахнулся Макс.

– Мы квинтами играем, не надо нам тут терций всяких, – обиженно пробурчал Яша.

Ну как им объяснить? Слепые котята. Я и не стала лезть больше.

Музыкального образования у них ни у кого не было. Слух не развит – как у большинства самоучек, имеющих много желания, но мало таланта. Но это не беда, конечно. Всё придёт. Со временем. Просто надо пуд соли съесть, самим до всего дойти: музыка – добрая вещь, она научит того, кто на самом деле хочет её играть. Миллионы вот таких ребят встают на этот путь, а через десяток лет остаются единицы. И становятся настоящими музыкантами.

Несколько дней они мучились над своим альбомом, ну и я с ними. В итоге что-то всё-таки вымучили. Шла последняя неделя мая, всё благоухало, цвело, наполнилось свежестью и молодостью, впереди было лето. Маленькая жизнь, как пелось в одной старой, забытой песне. Живи и радуйся. Когда же ещё жить, если не летом?..

Ребята радовались. А я нет. Это у них впереди было лето, маленькая жизнь: солнце, приятный ветерок, мороженое и холодное пиво, свидания и гуляния до самого утра, купания и поцелуи… и ещё целая жизнь потом. Это всё будет у них, поэтому они радовались. А меня впереди ожидало бог знает что – похожее на облезлую кирпичную стену в каком-то стиснутом домами сумрачном тупике, неприятно прохладную, скользкую от сырости…

Я видела этот жуткий тупик много раз, во сне. В детстве мой самый большой кошмар после смерти мамы: будто бы я заблудилась и оказалась вот там, вдруг понимала, что не могу найти оттуда выхода, кричала от ужаса и просыпалась. Когда выросла, сниться это стало редко, но всякий раз страшно, и чем дальше, тем кошмар длился дольше, словно рос вместе со мной.

Хожу по тому тупику вдоль стен, трогаю осклизлую стену и плачу, пока что-нибудь извне не вырывало меня из душных объятий сна: будильник, чей-то громкий голос или сильное прикосновение. Со временем я настолько привыкла к этому сну, что когда видела его в очередной раз, знала, что сплю и что мне нужно просто проснуться, чтобы выбраться оттуда, но просыпаться становилось всё труднее. Порой мне казалось, что я не спала в своей постели, а всю ночь просидела там, в проклятом тупике. Тогда весь день ходила точно зомби: хотелось спать, но заснуть не получалось.

И вот теперь у меня почему-то было чувство, будто именно так я и умру: провалюсь в этот сон и останусь в нём навсегда. Я даже придумала как бы теорию, что все люди имеют такое место, где оказываются после смерти: то есть они не умирают, а словно бы засыпают, пропадают в своём сне, в том, который их преследовал в течение жизни.

Например, папа рассказывал про маму, что ей часто снился сон, где она на необитаемом острове. А мой самовлюблённый муж, по его словам, не раз видел себя во сне на какой-то большой сцене в свете софитов и якобы ему рукоплещет огромная толпа народу. Вот так: кому – софиты, кому – остров, а кому – тупик. И один бог знает, почему всё так распределено.

Я пришла домой поздно – после записи ребята попросили остаться и отметить с ними выход их первого альбома. Выпили мы здорово, и голова у меня кружилась. Я заварила чай и села с кружкой в кресло напротив окна: не люблю ложиться в постель с «вертолётом» в голове.

Пила чай, глядя в тёмное окно, в нём тепло и уютно мелькали огни ночного города. Думала про ребят. Ещё недавно они были для меня никто, и вот за неделю как-то привыкла к ним, даже стало жаль расставаться.

В обычной жизни я общалась, в основном, с людьми моего возраста и старшего поколения. Все люди для меня потому делились на две категории: молодых и старых. Старые – это такие, как мой папа, как тётеньки-преподы в музыкальном училище, как мой начальник в ресторане. А молодые – это я и такие, как я. Я всю свою сознательную жизнь была тем, что старые называли словом «молодёжь». Тех же, кто много младше меня, как будто не замечала, а если и замечала, то не относилась серьёзно. Дети же, у них свои интересы. И вот дети, оказывается, выросли. И у них те же интересы, что и у тебя. Это они – как в песне БГ, «та молодая шпана, что сотрёт нас с лица земли»…

Ну и пусть стирает. Хотя всё-таки странное оно, это бесконечное до необозримости колесо жизни. И страшное, если вглядеться в его повторение повнимательнее: однообразное, механическое. Точно вовсе не живое это всё, а какая-то машина, которой на самом деле пофигу на то, что будет с каждой её мыслящей и живущей частицей в отдельности. Она просто работает: сеет, выращивает, собирает урожай. Круг за кругом, цикл за циклом.

Макс, к примеру, был удивительно похож и внешне и манерами на парня, очень нравившегося мне в школе. Такой же светловолосый красавчик с голубыми глазами, но хулиганистый, острый, словно обиженный на что-то. Красивый мальчик, рано узнавший жизнь, эдакий Курт Кобейн. Помню тот же щемящий взгляд, ту же сдержанную улыбку. Куда он пропал после школы – не знаю. Может, стал мужиком, отрастил пузо и сидит сейчас где-то перед телевизором да смотрит футбол… Хотя таких мальчиков сложно представить мужиками, они будто созданы умереть молодыми.

Йорик же настоящий тип хулигана из Англии – с городских окраин какого-нибудь Манчестера или Ливерпуля. Рыжий, вечно взъерошенный, как после драки. С татушками на руках – когда только успел набить в свои годы, ведь едва из школьного яйца вылупился. И матерщинник, слова подбирать не станет. Но больше – по глазам никак не скажешь, что ему чуть за двадцать. Зелёные колючие глаза, точно у взрослого мужика, с которым шутки плохи. И только веснушки на лице всю «опасность» его глаз делали несерьёзной и смешной. Просто вздорный мальчишка, пытающийся казаться крутым дядей, но в сущности – добрый малый.

А вот у Яши, его ровесника, глаза, как у телёнка, карие и глубокие, словно наполненные чем-то прозрачно-бездонным. Не мужские совершенно, женские. Они напоминали мне взгляд мамы. Смотреть в такие глаза приятно, но больно отчего-то. Яша никак не был похож на соло-гитариста рок-группы, а скорее на молоденького батюшку в церкви. Маленький пухлячок с жидкой бородёнкой, волосики на пробор. Меланхоличный и замкнутый, но умный парень, ведь их группа всё-таки на нём держалась: Макс лишь сочинял песни, а Яша делал аранжировки – и пусть пока не очень умело, однако другие не смогли бы и этого.

А вот Артура, их басиста, я не поняла. Мальчик из армянской семьи – и вдруг оказался среди русских неформалов. Выглядел он и не как кавказец и уж тем более не как рок-музыкант: по-европейски модный, с хипстерской причёской, с этой чудной пимпочкой на затылке, с аккуратной бородкой. Он был похож на испанского мачо-сердцееда: правильные, красивые черты лица, смуглая кожа, чёрные жгучие глаза и немного дикий, пронзительный взгляд. Если его интересовал успех у девочек, то для этого ему необязательно было идти играть в рок-группу, – хватило бы и внешности. Но он не только выбрал музыку, тратя в ней почти всё своё свободное время, так ещё и упросил как-то богатенького отца потратиться на аппаратуру для студии.

Господи, скольких вот таких ребят с надеждами, с мечтами, с ярко горящими, живыми глазами поломало то колесо жизни, разбило их надежды и мечты, потушило их глаза, превратив в обычных скучных людей, которым уже ничего не надо, кроме своего завоёванного «места под солнцем».

Среди них и я. Я вспомнила себя пять, десять, пятнадцать, двадцать лет назад и заплакала от обиды на эту непонятную, несправедливую и злую, злую, злую жизнь. Почему она так немилосердна ко мне?

В который раз уже вспомнилось то, как рассталась с мужем. Тогда у нас настали трудные времена: мы жили в Питере у его знакомых, жили очень бездумно – тратили больше, чем зарабатывали, и влезли в долги. Он шлялся по всяким сомнительным тусовкам в поисках быстрых и лёгких денег и меня за собой везде таскал.

Однажды таким образом мы попали в студию, где снимали фильмы для взрослых. Подвальное помещение в стиле лофт и оргии на камеру.

Мне многое приходилось видеть, но это первый и единственный раз – и такое трудно забыть. Одна девушка занималась сексом с тремя парнями и ещё один снимал. У меня был сильнейший и очень странный шок, я никогда ничего подобного не чувствовала. Стыд, смешанный с возбуждением, – вот, что я тогда ощущала, невыносимое, едва сдерживаемое чувство, от которого потому легко потерять голову, что хочется её потерять.

– Ну что, не хочешь попробовать? – неожиданно спросил меня муж. – Они платят хорошие деньги за день съёмок.

– Ты что, серьёзно?.. – офигела я. – Предлагаешь мне трахнуться за деньги с кучей мужиков? Кто я буду после этого? Или тебе всё равно?

– Ой, да брось ты это чистоплюйство, – раздражённо поморщился он. – Это просто профессия и всё. Если хочешь быть моделью, то надо где-то и поступиться своими моральными принципами, на них много не заработать в наше время. Или тебе не нужны деньги?

Я в то время действительно мечтала попробовать себя в модельном бизнесе. Но это были просто мечты, аморфные грёзы, свойственные многим девушкам, когда они ещё молоды, красивы и глупы.

– Да, но к этому я как-то не готова, извини, – ответила я.

Он сверкнул глазами и проговорил сквозь зубы:

– Ну, тогда тебе лучше уехать обратно в свою провинцию. Извини, но ты слишком дорого мне обходишься. Мне это надоело.

У него частенько случались такие припадки, а потом всегда просил прощения. Попросил и в тот раз, и я простила, потому что всё равно любила его. Однако он резко охладел ко мне, мы стали ссориться по любому поводу и вскоре развелись. Он остался в Питере, а я собрала вещи и уехала домой.

Помню, как иду на вокзал, качу за собой этот свой чёртов чемодан на колёсиках, а на душе – сущий ад, чёрная дыра, какую ничем не заткнуть, хоть умри. Я думаю: господи, вот бы сейчас взять и умереть, пусть кончится всё, не хочу больше ничего. Но бог меня не слышит. Ночь, нудный дождь, на улицах пустынная, зловещая бесчувственность…

Посмотрела на часы, опаздываю. Надо срезать путь, пройти сквозь двор на другую улицу, оттуда до вокзала рукой подать. Свернула во двор, из него вышла в какой-то тёмный проулок, сзади послышались пьяные голоса. Я испугалась и ускорила шаг. Ещё быстрее, ещё. Почти бежала, пока те голоса не стихли. Остановилась, отдышалась, пытаясь понять, где нахожусь. Пошла на свет в проходе между домами. Проход вывел к фонарю. От фонаря дорога была только в одну сторону. Значит, туда мне и надо. Опять попала в тёмный проулок. Снова проход между домами. Тупик.

Проклятый город. Сколько в нём прожила и так не привыкла к этим его старым лабиринтам. Ещё раз посмотрела на часы и поняла, что опоздала. Только этого ещё мне не хватало! Боже мой, ну за что мне всё это?.. Я села на корточки, прислонившись щекой к холодной, осклизлой стене и заплакала.

Стоп. Я что, сплю? Где это я? В том самом тупике, что ли? Встала и огляделась. Точно, это он. И я сплю. Или, может, я умерла?.. Эй?! Проснись, да проснись же! Хотела крикнуть что есть мочи, но вышел лишь слабый стон и в нём что-то ещё более слабое, похожее на угасающее биение сердца. Бук, бук, бук. Бук. Бук. Тихо, ещё тише… И всё умолкло.

И как всегда объял страх. Как мне выбраться отсюда?!

– Легко, – спокойно произнёс мужской голос у меня за спиной. – Но только если кое-что поймёшь.

Я обернулась и увидела элегантного мужчину в белом плаще. Меня пробрало до мурашек: это ещё кто? Он был немолод, но статен и даже хорош собой. В одной руке трость, в другой – дымилась сигара.

– Простите, вы кто? Бог? – спросила я с дрожью в голосе. – Значит, я умерла, да?

– Ну что ты, я лишь гость, – с улыбкой ответил он. – И твой друг.

– Мой друг? Но я не знаю вас…

– Не знаешь. Поэтому я представлюсь: меня зовут Генрих.

– Майя. Скажите… я совсем ничего не понимаю… я что, умерла?

– Да, твоё сердце остановилось, но ты жива, как видишь.

– И что мне теперь делать?

Он вздохнул.

– Не бойся. Тебе просто надо кое-что понять, и ты вернёшься.

– Что понять?

– Во-первых, что это пока всего лишь твой сон.

– Это я понимаю, но что мне надо сделать?

Он затянулся сигарой и выпустил большой клуб дыма. Дым был так лёгок и ароматен, что я, с удовольствием вдохнув его, немного успокоилась. А он продолжил:

– Во-вторых, раз это твой сон, то ты здесь можешь всё. Здесь только ты настоящий хозяин. Ты – бог. Здесь всё – твоё, потому владей им. Осознай это и не бойся никого и ничего, потому что всё это в твоём уме, и ты можешь делать всё, что тебе заблагорассудится. Попробуй и увидишь, что это легко.

– Хорошо, но что тогда вы здесь делаете? Как вы сюда попали?

– Я всего лишь гость и оказался здесь, потому что я твой друг.

Он слегка поклонился и пошёл на свет, в сторону фонаря, на выходе из тупика обернулся и громко попрощался:

– До встречи, Майя!

– До встречи, Генрих! – крикнула я ему вслед и провожала взглядом до тех пор, пока он не скрылся из виду.

Оставшись одна, я подошла к дальней стене тупика и потрогала её – она была сырой и стылой, как в склепе. Так, это мой сон. Поэтому эта стена – не настоящая, это просто плод моего воображения. Пусть её не будет.

Я закрыла глаза, мгновение побыла в темноте, и открыла их. Стена исчезла, вместо неё зияла та самая безликая темнота, что привиделась мне за моими закрытыми глазами. Просто невероятно, но это же всего лишь сон. На меня напал смех: как же всё-таки здорово во сне знать, что спишь.

Но что дальше? Шагнуть в темноту? Вообще-то страшновато. Хотя что сказал Генрих – ничего и никого не бойся. Прыгну в темноту и проснусь, вот и всё. Я заглянула в неё и прыгнула внутрь так, что ахнуло сердце.

Темнота была глубокой, как бездонный колодец. Сердце, пугливо и больно ахнув, забилось учащённо и гулко. Бук-бук, бук-бук, бук-бук. Сквозь биение сердца я слышала песню. Сначала будто издалека, потом всё ближе и ближе. И вот уже ясно зазвучали все инструменты и голоса. Солировал голос женщины, его поддерживали мужские голоса. Это была песня в стиле рок – с тяжёлыми квинтовыми риффами, с качовым ритмом и соло на скрипке. Меня она настолько очаровала, что захотелось узнать, откуда она звучит.

Я закрыла глаза и представила, что направляюсь к источнику звука. И когда открыла, то увидела, что вновь стою в том же тупике, только в самом его конце не глухая стена, как раньше, а окно. В окне горел свет, и звук шёл от окна. Отчётливо слышались слова песни.

Я подошла к окну и заглянула в него, коснувшись лицом его стекла – оно было влажное и липкое, точно запотевшее, при этом очень тёплое, даже горячее. Но едва заглянув, я отскочила от него, поражённая увиденным, и в тот же миг проснулась.

За окном находились люди, однако не они пели ту песню, у них не было инструментов и вообще никакого музыкального оборудования. Музыка как бы исходила от них самих, – звучало то, что они делали…

Во сне я свалилась с кресла, задев и опрокинув кружку с горячим чаем, и теперь лежала на полу – лицом в разлившейся липкой лужице. Хотя – меня вдруг ужаснула страшная догадка – может быть, я упала не потому что заснула крепко, а потому что… Боже мой, я же действительно хожу по краю, на волосок от смерти, и каждое мгновение грозит стать для меня последним. Это осознание, пришедшее ко мне вот так просто и обыденно, взбудоражило меня настолько, что я больше не смогла заснуть до самого утра.

И ещё я не могла забыть то, что увидела во сне. А песня звучала так же живо в моей голове, как если бы это играл трек в наушниках. Я слышала все партии – вокал, гитары, соло скрипки, ударные, – каждое слово, каждую ноту. Бывало, мне и раньше снились какие-то смутные мелодии, но чтобы так – никогда. Потерять это, упустить из памяти, было бы настоящим свинством с моей стороны. Поэтому я немедленно записала всё сначала на бумаге, затем перенесла в нотную программу и наконец, с волнительным трепетом, какой-то внутренней дрожью, несколько раз подряд спела эту песню, аккомпанируя себе на пианино.

И тогда что-то случилось со мной. Я снова и снова пела её, громко, в полную силу, с неутолимой жаждой, не боясь разбудить соседей, не могла остановиться, я хотела, чтобы она звучала бесконечно…

А утром, только дождавшись хоть сколько-нибудь приличного для утреннего звонка времени, позвонила Максу:

– Максим, у вас сегодня будет репетиция?

– Что? Да не… – ответил он сонным голосом. – Какая репетиция после вчерашнего… А что?

– Дело есть! Позвони ребятам, очень нужно!

– Давай лучше завтра…

– Нет, сегодня! Пожалуйста, срочное дело! С меня пиво!

– Ну, хорошо… Но часа в два или три, не раньше…

– Отлично! Люблю тебя! Я вас всех люблю!

Это «люблю» выскочило из меня неожиданно для самой себя, будто какая-то интимная часть тела или одежды, – уже не поправишь, не засунешь незаметно обратно, и тебе от того вначале и стыдно, и смешно, а потом даже как-то немного приятно всё это. А может и не немного: откровенность, пусть и случайная, нравится людям куда больше, чем глухие заборы, выстроенные вокруг своего никчемного и скучного одиночества.

Чёрт бы побрал эти «заборы», если я живу последний день. От кого я скрывалась всю жизнь? Почему не говорила, не делала, не чувствовала и не жила так, как хочу? Почему так редко признавалась в любви? Ну, признайся же хотя бы сейчас, хотя бы самой себе, пока ещё не поздно!..

Я подошла к зеркалу. Посмотрела себе в лицо. Словно в первый раз в жизни. Кто ты? Человек? А что такое «человек»? Что с тобой происходит? Ты живёшь? А что такое «жизнь»? Что происходит? Кто ты?

Я сняла с себя ночную пижаму. Расстегнула пуговицы сорочки, как если бы раздевала другого человека: с живым интересом и опасаясь неловких движений. Высвободилась, и она легко спала к ногам. Спустила штаны, давая им самим слезть с меня на пол, и одной ногой откинула их в сторону. Делала это, не отрывая взгляда от своего тела. Провела по телу рукой – от шеи вниз, к соскам груди, потом по животу к линии волос на лобке. Разняла ноги, глядя на раскрывшиеся складки влагалища, влезла в него пальцем и сомкнула ноги. Почувствовала, как побежали мурашки, теперь наоборот – снизу вверх.

Убрала палец, снова посмотрела себе в глаза и сказала тихо, как бы стесняясь собственного голоса:

– Я люблю тебя. Люблю свою жизнь, люблю всё, весь этот мир и… покидаю его с благодарностью и любовью… Пусть всё будет так, пусть я не смогла прожить жизнь, как хотела, но я не виню никого…

Слёзы выступили у меня из глаз, но я продолжила сквозь слёзы:

– И… да, я люблю этих мальчиков. И мне нечего стыдиться… Меня скоро не станет, и я уже имею право не стыдиться никого… не думать о том, кто что подумает… Это последний день моей жизни, и я проживу его так, как хочу. Прости меня, что не понимала этого раньше.

Днём я пришла к ребятам на студию и сыграла им свою песню. Они все посмотрели на меня с молчаливым непониманием. Я переводила взгляд к одному, к другому, к третьему, ожидая, что кто-то что-то скажет.

Яша робко отвёл глаза. Йорик пожал плечами и принялся долбить в барабаны. Артур улыбнулся отчего-то, но промолчал. Наконец, Макс сказал, кашлянув в кулак:

– Ну… хорошая женская песня, но что ты от нас-то хочешь?

– Хочу, чтобы вы записали её для меня, – ответила я. – Вам ничего и делать-то особо не надо, просто сыграть, она простая, партии я вам скажу, а вокал запишу сама. Соглашайтесь, пожалуйста, ребята! У меня просто совсем нет времени, чтобы к кому-то ещё обратиться.

Они, переглянувшись, опять помолчали, а я опять, в нетерпеливом ожидании, переводила взгляд то к одному, то к другому.

Йорик, затихнув было со своими барабанами, снова принялся в них долбить. Выкрикнул только:

– Мне всё равно, я как все!

Яша стал отказываться извиняющимся тоном:

– Да не… мы же такое не играем совсем…

Но Артур перебил его:

– А мне нравится. Тем более Майя нам помогла с альбомом. Просто сыграем для неё эту песню и всё. Я – за!

Макс, подумав, тоже согласился:

– Хорошо. Давай с завтрашнего дня начнём репать, а сегодня лучше пиво попьём, заодно расскажешь нам задумку, как и что…

– Нет, ребята, записать надо сегодня! Пожалуйста! – запротестовала я решительно, наотрез не принимая никакого отказа.

Йорик даже выронил палочку из рук. А Яша испуганно просмотрел на меня.

– Почему обязательно сегодня? – удивился Макс. – Не, Май, ты что, сегодня никак не получится… Ты себя с нами не сравнивай: нам, просто чтоб выучить эту песню, надо неделю репать. И чтоб записать нормально – неделя уйдёт, сама же знаешь.

– Или сегодня, или… никогда, – сказала я. – Ладно, тогда отмена.

Я расстроилась, но без обиды. Макс был прав: времени надо много.

– Подожди, мы же не отказываемся, – вмешался Артур. – Объясни, почему такая срочность? Почему «или сегодня, или никогда»?

Сперва я хотела как-нибудь отшутиться, однако достойной шутки у меня что-то не нашлось, и передумала. Рассказать, что ли, им? Расскажу.

– Потому что завтра меня уже может не быть. Я больна, ребята. Не бойтесь, болезнь не заразная, но неизлечимая и от неё умирают. Моя мама от неё умерла когда-то. И мне, видно, тоже недолго осталось.

Йорик внезапно умолк, и повисла непривычная тишина. Яша убрал на комбе громкость, чтобы не фонило. Артур вообще отложил бас в сторону – с досадой, как что-то ненужное.

– А врачи что говорят? – глухо спросил Макс.

– А что обычно говорят врачи? – усмехнулась я. – Вот то и говорят. Что нужны деньги. И что операцию нужно делать заграницей. Но моей маме не помогла операция. Фигня всё это, ребята. Я смирилась. Просто вот хотела эту песню успеть записать, больше меня ничего не держит…

– Так запишем, какие проблемы! – взволнованно вскочил Йорик. – Сегодня, завтра, послезавтра позависаем тут и запишем. Не переживай, Май, время есть. Некоторые вон годами живут с неизлечимыми болезнями. Бабка моя с пороком сердца до восьмидесяти лет прожила. Почему ты думаешь, что завтра не будет? Будет! Не думай просто об этом и всё!

Я улыбнулась ему. Потому что вот от кого не ожидала сочувствия и жалости, так это от него. Он же всегда строил из себя железного парня.

– Йорик, милый, спасибо тебе, но я уже ничего не думаю. Я знаю и всё. Этой ночью я уже побывала одной ногой на том свете. Чудом очнулась, и для меня теперь каждый день как последний. Я немного не в себе, да, того немного… Но не в том дело. Послушайте, я эту песню вот там, на том свете, услышала. Не смейтесь, без шуток говорю. И мне кажется, я должна её здесь, в этом мире, оставить после себя… И боюсь не успеть. Вот и всё.

– Покажи мою партию, – попросил Яша тихо. – Там сложно?

– Господи, да для тебя легкотня, Яш! – оживилась я. – Там риффы идут квинтами, как ты любишь, ну и подкладочка такая… джи-джи-джи… на соло скрипки. А остальное – мелочи. Вот, смотри…

У меня были записаны все партии в телефоне в специальной нотной программе, которая могла проигрывать ноты. Яша послушал и сразу сыграл – да так качово, что Йорик не выдержал и начал подыгрывать ему на барабанах почти то, что надо.

Артур тоже воодушевился, схватил бас.

– И мне покажи!

Я показала ему басовую партию. Всего-то пять нот, господи.

– А мне что делать? – спросил Макс растерянно. Для него ситуация необычная получилась, он-то привык быть лидером, а тут на вторых ролях.

– У тебя самая сложная партия, – ответила я серьёзно. – Фундамент. Атмосфера, воздух. Без неё ничего не нужно, потому что всё нанизано на неё, как на стержень. Когда ты играешь и поёшь, то обращаешь внимание больше на вокал, и ритм-гитара звучит плохо, неровно, грязно. А так быть не должно – от этого страдает вся композиция. Так и здесь: всё вроде просто, аккорды – не сложные, но сыграть их нужно чисто и ровно, как будто от этого зависит всё, потому что так оно и есть. Теперь тебе не нужно будет отвлекаться на то, чтобы правильно петь, и ты здорово сыграешь. Я уверена!

Ребята выучили свои партии, потом мы попробовали исполнить всё вместе – раз, другой, третий. И через пару часов уже играли эту песню очень хорошо. Достаточно хорошо, чтобы записать её.

– Ну вот, а говорили «надо много времени»! – радовалась я. – Да вы просто супер! Разве я могла найти лучше музыкантов, чем вы! Всё, пишем, а потом пьём пиво, я проставляюсь!

На записи возникли некоторые проблемы, и пришлось повозиться: у Макса никак не выходило сыграть ровно под метроном, у Йорика партия то и дело менялась, пока он всё-таки не нашёл самый лучший вариант, а я лажала вокал, потому что хреновая из меня певица. Но мы справились и записали эту песню так, как она того заслуживала. Правда, время было уже за полночь.

Ребята сбегали за пивом. Посидели, выпили. И часам к двум ночи я смертельно захотела спать. Думаю: хватит, вызову такси и поеду домой.

– А как она называется? – вдруг поинтересовался Макс.

– Кто? – зевнула я.

– Ну, песня эта!

Блин. А правда – как? Даже в голову не пришло подумать об этом.

– Не знаю… Давайте придумаем название.

– Когда нет названия, обычно по первой строчке называют, – сразу предложил Яша. – Когда любовь звучит квинтой. Пойдёт?

– Пойдёт, – кивнула я. – Хорошее название.

– Ладно, а то в интернет же надо выложить, – пояснил Макс. – Как без названия-то? Ну, пусть будет «Когда любовь звучит квинтой». Хорошо, а исполнитель? Как написать?

– СССР! – вскричал чуть запьяневший Йорик.

– Это не правильно. Это же не наша песня, – не согласился Яша.

Мне было всё равно. И я уклонилась.

– Я не знаю, ребята. Напишите, что хотите.

– Давайте напишем: группа «Майя», – сказал Артур. – Потому что это песня Майи. И смотрите: если опять же взять первые буквы наших имён – Макс, Артур, Йорик, Яша – то что получается? Майя!

– Точно, крутяк! – Йорик показал ему большой палец.

И все сошлись на том, что это подходящее название.

Я решила, что мне пора. Взяла телефон, чтобы вызвать такси.

– Может, мы ещё можем что-то сделать для тебя? – спросил Макс. – Ты скажи, мы всё сделаем.

– Конечно, без проблем! – подтвердил Йорик.

– Прямо «всё»? – посмеялась я.

Макс поправился:

– То, что в наших силах, – то сделаем. Это не просто слова, Майя. У тебя большая беда, и мы действительно хотим тебе как-то помочь.

И все поддержали его, так что я расчувствовалась.

– Ребят, вы и так мне очень сильно помогли. Спасибо вам.

– Мы – мужчины! Мы можем что-то сделать! – в Артуре проснулся кавказец, он разгорячился и сверкнул глазами. – Просто скажи, что нужно, и мы сделаем. Мы постараемся.

– Ничего не нужно, Артур, спасибо. Я просто хочу… – я собиралась сказать «поехать домой и лечь спать», но поняла, что это не совсем правда, и потому немного замялась: как же всё-таки трудно быть искренней во всём и до самого конца, без остатка, без тени неискренности.

– Что ты хочешь? – спросил он, заметив мои колебания.

Мне вспомнился сон. То, что я увидела в окне, из которого звучала песня. То, от чего она звучала. А на самом деле, если уж честно, я об этом и не забывала: я весь день думала, как это может быть, я даже подготовилась к этому, но не верила, что это может быть. Это же всего лишь сон.

Однако теперь, когда песня перешла из сна в реальность, появилось искушение во всём пойти до самого конца. И плевать на всё. Задумавшись, я разозлилась на саму себя: дура, да что тебе теперь терять?

Весь вопрос: решиться или не решиться? Как во сне – прыгнуть в ту безликую черноту или не суметь преодолеть свой страх. И я решилась.

– Я хочу секса, – сказала я и сама удивилась, как это легко и просто у меня вышло: сказанное ничуть не смутило меня, я не пожалела, не захотела убежать и провалиться сквозь землю от стыда. Я прямо и открыто смотрела в лицо каждому из них, не боясь, что они обо мне подумают.

Йорик заулыбался, как дурачок. Яша жутко покраснел. Даже Макс растерялся. Но Артур всё же сумел выкрутиться за всех. Ненадолго.

– Секса все хотят, – напряжённо рассмеялся он.

– А я серьёзно, – продолжила я. – Давайте займёмся сексом прямо сейчас? Хотите?

– В смысле? – у него округлились глаза. – Все вместе, что ли?

– Ну да. Все вместе.

Йорик разразился парой неформатных слов. Остальные промолчали – впрочем, тоже очень красноречиво. Я встала и направилась к выходу.

– Я пошутила, ребята. Всего хорошего.

Но я не шутила, конечно. Напротив – может быть, первый раз за всё время жизни была по-настоящему честной: до самого конца, без остатка, без тени неискренности. Ведь и там, с мужем, в подвале, где снимались фильмы для взрослых, на самом деле я хотела испытать это, но не смогла даже самой себе в этом признаться. Я хотела сохранить лицо, репутацию. Однако мир так странно устроен, что либо-либо: либо твоё лицо для всех, либо твои желания для тебя. Одно исключает другое, и выбор за тобой.

Тогда я выбрала «лицо», а сегодня – своё желание. И пусть меня не поняли – ну что с них взять, мальчишки ещё, не каждый взрослый способен на то, что я им предложила, – на душе у меня было легко и спокойно: так, как бывает, когда ты наконец позволяешь себе быть собой.

– Майя, подожди! – окликнул меня Макс. – Тебя проводить?

– Ну, проводи, – я остановилась в дверях.

– Я с вами, – сказал Артур.

– Эй, и я тоже, – сказал Йорик.

– Яша, ты с нами? – спросила я позабытого всеми Яшу, который, не взирая на весь идиотизм происходящего, оставался здесь единственным хоть сколько-нибудь вменяемым человеком: молча скручивал провода, выключал аппаратуру и приводил всё в порядок. Правда, делал это с хмурым лицом.

– Да, – коротко ответил он, и лицо его просветлело.

Ребята пошли меня провожать. Шли пешком, и по дороге болтали весело и откровенно. Я брала под руку то одного, то другого, а то сразу двух обеими руками. И я совсем перехотела спать, я была счастлива как никогда.

Мы гуляли до утра и пришли ко мне домой, когда уже рассвело.

Всё произошло так же просто – как ещё одно подтверждение тому, что главное препятствие между людьми всегда в голове.

Мы сидели на кухне и пили чай. Я вспомнила про то, что в сумочке у меня лежит пачка презервативов, – сегодня утром зашла в аптеку и купила на всякий случай, – в чём, собственно, и состояло моё приготовление.

Вытащила её, бросила на стол.

– Вот. Через пять минут жду всех в спальне. Вход только голышом. И эти штуки с собой захватите.

Встала и ушла в спальню. Быстро, чтобы не передумать, разделась и легла на кровать. Голова поплыла у меня от одной лишь мысли, что прямо сейчас пересплю с четырьмя мужиками одновременно. Прекрасная жуть. Сон становился реальностью. Ведь это то, что я увидела тогда в окне: себя и их, и мы занимались сексом – все вместе, пятеро, квинтой.

Они вошли и обступили меня со всех сторон – молчаливые и какие-то совсем другие, будто враз повзрослевшие, не мальчики, а мужчины. Глаза их были устремлены на меня, на моё обнажённое, настежь разверстое тело. И эти их, по-мужски грозно, поднятые кверху орудия тоже были устремлены на меня. Всё было устремлено на меня.

Я в изумлении переводила взгляд от одного к другому, как та самая женщина на шоппинге – когда много всего и ты можешь себе это позволить, и от этого разбегаются глаза. Но надо уже хоть что-то примерить.

Самый забавный у Яши: похожий на срезанный побег, вздёрнутый сучок на дереве, короткий и расширяющийся к основанию. Милый малыш. Я потрогала его и оставила до времени.

Самый большой у Йорика – богатырь, вот такие бывают в фильмах для взрослых. Но в этих фильмах и женщины бывают другие. А мне к такому ещё привыкнуть надо. Я потрогала его и оставила до времени.

У Артура самый страшный. Он напоминал могучего льва с тёмной косматой гривой, с крупными венами на теле: дикий, хищный, агрессивный и точно гипнотизирующий. Смотришь и боишься того, что будет с тобой, если он нападёт. Я потрогала его и оставила до времени.

Самый красивый – у Макса, и почему-то я так и думала. Просто мой мужской идеал. На мой женский взгляд. И на мой женский вкус. Я потрогала его и взяла в рот.

Не знаю, сколько это длилось, – пять, десять, пятнадцать минут, или целый час. Я ушла с головой в оральную игру со своим идеалом, предоставив всё остальное во власть открытой и безграничной свободы – голой задницей на весь белый свет, и пусть делают со мной всё, что захотят.

Они входили в меня по очереди, и я охотно принимала это, ощущая собой сначала льва, потом богатыря и в самом конце малыша. Ощущала руки – любопытные, настойчивые, непрерывные мужские руки – по всему телу. На груди, животе, спине, ягодицах, в промежности – и где только можно. Много, много, очень много рук. Так много всего, как может быть лишь в раю.

Не хватало только какого-нибудь сладкого райского нектара.

– Я всё, Май… – предупредил меня Макс.

– Угу, – угукнула я будто запьяневшим голосом и почувствовала во рту горячую струю, похожую на взрыв. Вот он, нектар.

Проглотила и упала без сил. Спасибо вам, мои мальчики. Я люблю вас. Пожалуйста, прошу вас, не жалейте ни о чём. Всё было хорошо.

Когда они ушли, я заснула. И во сне снова видела того мужчину – в белом плаще, с сигарой и тростью. Он улыбнулся мне и сказал:

– Ты думаешь, сон это сон, а реальность это реальность? Нет, милая Майя, всё – сон. И нет ему ни конца ни края. Запомни ещё раз: во-первых, ты во сне, даже если не спишь. В-вторых, ты тот – кто управляет своим сном. И, в третьих, когда ты проснёшься, это будет по-прежнему твой сон. Я говорю о том, что называется смертью. Но тебе ещё рано просыпаться. Ты будешь ещё очень долго спать и увидишь очень много интересных снов. Ступай!

И он показал рукой туда, куда я должна идти. Я пошла и оказалась в месте, где была много раз. Помню, раньше это был тупик, а теперь виднелась арка в самом конце. С той стороны в неё падал мягкий, жёлтый, добрый свет. Я вошла в арку и проснулась.

На следующий день мне позвонили из больницы и обязали пройти повторное обследование. К удивлению врачей, при повторном обследовании мой диагноз не подтвердился.

На радостях я побежала к ребятам с пивом, и мы записали чумовое видео на мою песню. Просто поставили в студии камеру и сыграли её в стиле ню, то есть голышом. А аудио наложили со студийной записи. К концу мая у этого ролика было уже полтора миллиона просмотров, и мы вдруг осознали, что стали знаменитыми. Нам стали звонить и приглашать на концерты, стали предлагать какие-то контракты и деньги.

Как-то мы опять собрались вместе, и ребята сидели, не зная, что же теперь им делать. Потому что людям нужна была группа «Майя», а не группа «СССР». Это как на свидании для прикола представиться человеку не своим именем, но потом всё зашло так далеко, что бог знает как теперь быть.

– Слушай, Май, а у тебя есть ещё песни? – спросил Макс.

– Да полно, – ответила я. – Я же когда-то мечтала о своей группе.

– А наша группа не подойдёт? – спросил Артур.

– Да конечно же подойдёт, – ответила я.

– Не бросишь нас? – спросил Йорик.

– Не брошу, – ответила я. – Куда я без вас?

– И научишь играть? – спросил Яша.

– Научу, – ответила я.

Вот так группа «СССР» превратилась в группу «Майя». Мы просто вовремя использовали свой счастливый билет, и когда распахнувшиеся перед нами ненадолго ворота большого шоу-бизнеса вновь закрылись, как бывает с хитами-однодневками, мы уже были там, внутри, а оттуда обратной дороги нет. Мы записали пару альбомов, отыграли несколько концертов и привлекли армию фанатов.

Сексом впятером мы больше не занимались. Хотя всегда помнили, с чего всё у нас началось. Это был наш секрет, и он связывал нас друг с другом посильнее брачных уз.

Вскоре ребята обзавелись жёнами и подругами, а я вышла замуж за Макса. Его родители очень этого не хотели: я же на десять лет его старше. Но потом им всё же пришлось сменить гнев на родительское благословение.

Любовь, как и музыка, не имеет границ и звучит как угодно: тихой мелодией одинокой дудочки и красивым дуэтом двух голосов, благородной классикой и глупой попсовой песенкой, мажорным аккордом и минорным, в дерзких терциях и в загадочных квартах…

В моём случае любовь прозвучала квинтой, тяжёлой и мистической, похожей на те ужасные и прекрасные майские дни.

Это было летом на частной базе отдыха – одной из тех тихих и неприметных, что затеряны в почти глухих мещёрских лесах Подмосковья. Раньше это место называлось то ли «Звёздочкой», то ли «Солнышком». Бывший пионерский лагерь. В конце 90-х детей сюда возить перестали. Сделали санаторий для взрослых. Когда же этот санаторий обанкротился, то кто-то прибрал его к рукам и вскоре устроил тут что-то вроде закрытого летнего клуба московской творческой интеллигенции. Писатели, художники, актёры, музыканты, иногда какие-нибудь их богатенькие почитатели – вот такая компания. Не из элиты, конечно, а так – на подхвате, второй сорт.

Я в то время не то что вторым, а даже третьим сортом не была. Мне после окончания театрального училища приходилось очень туго. Никуда не брали. Ходила по кастингам, иногда удавалось подзаработать в рекламе или в массовке. Всерьёз подумывала всё бросить и уехать из Москвы в свой родной Мухосранск.

И вот тем летом на очередном кастинге я встретила случайно одну знакомую по училищу. Мы раньше хорошо общались, а потом нас разнесло в разные стороны, контакты потерялись, и связь оборвалась.

– Анька, это ты, что ли? – обрадовалась она. – Вот это да! Как дела, куда пропала?

Я её не сразу узнала.

– Яна?

Она изменилась. Выглядела шикарно. Отстригла свой неизменный нелепый хвостик а-ля «деревенская дурочка», сделала короткую причёску, которая ей очень шла. Такая с виду дерзкая блондинка получилась, чем-то похожая на Шэрон Стоун в молодые годы.

– Да, да, да! Не узнала, что ли? Как дела, спрашиваю?

Я коротко и неохотно пожаловалась на жизнь. Поинтересовалась из вежливости, как у неё эти самые дела. А вообще хотела побыстрее смыться, но она меня никак не отпускала.

– У меня всё отлично! Актрисы из меня не вышло, но зато я сейчас в одном хорошем музыкальном проекте участвую. Мне очень нравится. Ань, слушай, мы… с моим парнем Серёжкой… собираемся поехать на недельку на природу в одно интересное место, не очень далеко от Москвы. Давай с нами, а? Отдохнёшь, развеешься!

– Мне сейчас не до отдыха, Ян… – попыталась отказаться я, но она и слушать не хотела.

Уговорила, в общем. Наболтала мне про всяких влиятельных дядек и тётек от искусства, которые там собираются, что у меня мелькнула в голове мыслишка настолько же корыстная, насколько отчаянно безрадостным было моё жизненное положение. Не секрет, что нужное знакомство – соломинка, способная вытащить из болота пусть и бездарную, но хорошенькую на лицо и всё остальное девушку, которой я себя не без основания считала.

– А твой парень не будет против? – только спросила я, прежде чем окончательно решиться.

– Серёжка? Ты что – нет, конечно! – рассмеялась она. – Он добрый, безотказный. Во всяком случае, мне он не умеет отказывать.

Так оно и оказалось. Серёжа был не против. И мы поехали. К слову, он мне поначалу не понравился. Маленького роста, с животиком, лет сорока – типичный русский как бы нувориш, которому посчастливилось выбиться в люди, сделать какую-то денежку в сытые 2000-е. Какое отношение он имел к творческой тусовке – осталось для меня загадкой на тот момент. Да мне было всё равно, если честно.

На въезде на территорию базы отдыха не очень дружелюбная для подобного места охрана потребовала у нас специальный пропуск.

– А мы по приглашению Владимира Владимировича, – сказал им Серёжа. – Он уверял, что оформить пропуск не проблема.

– Если по приглашению Владимира Владимировича, то да, проблем нет. Оформим вам пропуск.

Охрана оформила нам пропуск, и мы проехали.

На территории стояло несколько корпусов, сохранившихся, видимо, ещё со времён пионерского лагеря. Мы припарковались возле одного из них.

– А кто такой Владимир Владимирович? – спросила я.

– Шишка из мэрии Москвы, муж Юнны, хозяйки этого заведения, – ответил Серёжа.

Нас встретили два негра в белых шортиках и белых рубашечках с бейджиками. Одного звали Жан, другого – Жуниор. Они улыбчиво, хорошо выговаривая русские слова, представились и проводили нас к хозяйке.

Юнна была ещё довольно молодой женщиной, не больше сорока с хвостиком лет, миловидной, стройной, во всех отношениях привлекательной. С рыжими волосами, веснушками и низким, чуть хрипловатым голосом – она почему-то напомнила мне львицу. Что-то львиное сквозило в её натуре, как будто говорившее: «Держись подальше, иначе загрызу».

По сути, нечто подобное она нам и сказала:

– Так, друзья мои, первое, что вы должны запомнить: пока вы здесь – вы живёте по моим правилам. Если что-то не нравится – собирайтесь и вон отсюда. В остальном – полная свобода. Сейчас народу немного, и вы можете поселиться либо в одном из корпусов, либо в каком-нибудь домике на озере, там пока почти ничего не занято.

Мы выбрали домик на озере. За корпусами был лес, и если пройти метров двести дальше, то открывался отличный вид на озеро. На берегу озера стояли небольшие летние домики. Штук десять. Деревянные, двухэтажные, с балкончиками. Очень симпатичные. А вокруг сосны, хвойный воздух, пляж и вода чистейшая. Благодать просто.

Внутри домика – две комнатки: одна внизу, другая наверху. Всё цивильно, комфортно, со вкусом. Душ, туалет. Здорово, короче.

– Мы будем спать здесь, на диванчике, а ты дуй наверх, – заявила Янка, и я этому нисколько не возражала.

Поднялась на второй этаж, упала на свою кровать и враз забыла обо всём. А утром проснулась от весьма недвусмысленных звуков снизу. Янка, зараза, хоть бы чуточку постеснялась меня, что ли. Впрочем, ладно, чего уж там, секс часть жизни. Бог с ними.

Вскоре в дверь нашего домика постучали, и звуки умолкли. Это был один из негров – Жан или Жуниор, не знаю кто. Пригласил нас за завтрак в столовую.

Столовая располагалась в главном корпусе и больше походила, по правде говоря, на приличный ресторан. Официанты, прекрасное меню, живая музыка. Удивительно. Но за чей счёт?

– Не переживай, – поймал мой растерянный взгляд Серёжа. – Я за всё заплачу. Заказывай, не стесняйся, тебе надо хорошенько покушать тут, а то ты вон какая худенькая у нас.

Я не стала пререкаться. Не до гордости, когда твои финансы никак не потянут даже пару таких завтраков. Тем более настоящие мужчины всегда платят за женщин – и ничего в этом постыдного нет.

Мы пришли самыми первыми, и все люди, приходившие позже нас, изъявляли желание познакомиться. Это всё было довольно мило, потому что в Москве редко где встретишь такую открытость и простоту общения.

В общем, так мы со всеми постепенно и познакомились. Если не в этот день, то в следующие. Правда, всех я сразу не запомнила. Выделяла для себя самых-самых, что ли.

Высокий дядька с лысиной, похожий на Кощея и представившийся Гошей, оказался режиссёром. Было два художника, молодой и старый. Макс и Виктор Иванович их звали. Макс – большой, неуклюжий, как медведь, с длинными волосами, которые всё время лезли ему в глаза. Виктор Иваныч с седой бородкой, очень интеллигентный. Ещё пожилая пара, сказали, что они актёры, играют в одном московском театре. Вот и всё, пожалуй.

Всего человек пятнадцать-двадцать вроде бы было отдыхающих на тот момент. В основном, мужчины. Это мне понравилось, потому что, чего уж скрывать, мужчины для таких девушек, как я, ищущих под солнцем своё хорошее место, это прежде всего возможности.

– Слушайте, девочки, хочу вас предупредить, – после завтрака, как только мы вернулись в свой домик, со странным выражением лица высказал нам с Янкой Серёжа, – тут не совсем обычное место. Даже совсем необычное – вряд ли вы раньше бывали в таких местах. Поэтому будьте осторожны. Да, я серьёзно говорю. Тут могут происходить шокирующие вещи.

– Зачем же ты тогда сюда нас приволок? – испугалась Янка.

– Да было интересно посмотреть на это всё. А теперь не уверен, что это была хорошая идея. Короче, если что не так, говорите сразу. Соберёмся и уедем. Договорились?

Янка ухмыльнулась, посмотрев на меня.

– Ладно. Мы посмотрим, да, Ань?

Я ничего необычного и шокирующего не заметила, поэтому просто пожала плечами. О чём Серёжа говорил, вообще не поняла. Однако уже тем же вечером я испытала настоящий шок. Шок – это мягко говоря.

Вечером нас пригласили к Юнне. Приехал её муж, тот дядька из мэрии, Владимир Владимирович, и в главном корпусе по этому случаю был какой-то праздник. Появилось много незнакомых людей. На первом этаже, в холле, играли музыканты, все танцевали, веселились.

– Что празднуют? – спросил Серёжа у официанта в столовой.

– Как что? – удивился тот. – У Юнны день рожденья. Сегодня у нас всё за счёт заведения. Будете делать заказ?

Но не успели мы сесть за стол, как появились те два негра и сразу же направились к нам. Им нужен был Серёжа.

– Вы Сергей? Идите с нами. Вас ждёт Владимир Владимирович.

Серёжа взглянул на нас и нахмурился.

– А что такое?

– Гэнг-бэнг для любимой. Пожалуйста, очень ждут вас.

– Что значит «гэнг-бэнг для любимой»? – ужаснулась Янка.

Вот это да. Я думаю, она прекрасно поняла, что это значит, но не могла поверить в услышанное. Я тоже не могла.

– Извините, парни. Но я не могу. Видите, я с девушкой?

Жан непонимающе округлил глаза, а Жуниор повторил более, что ли, настойчиво:

– Вас ждут. Девушки могут пока побыть здесь.

– Это не вежливо. Вы обидите хозяина и хозяйку, – добавил Жан.

– Охренеть! – с негодованием воскликнул Серёжа и посмотрел на Янку. – Ну вот как им объяснить?

– Иди, Серёж, – произнесла Янка, с трудом подбирая слова. – Иди… Я ничего… Ничего страшного… Иди. Только я с тобой пойду. И Анька. Мы здесь одни не останемся…

– Нет, – отрезал Жуниор. – Только мужчина.

– Сидите здесь, никуда не ходите, – пробормотал Серёжа и ушёл с неграми.

Мы посидели, помолчали минут десять, и Янка не выдержала.

– Всё, я пошла туда… Я им там сейчас устрою «гэнг-бэнг».

– Подожди, я с тобой.

Я встала и побежала за ней.

Поднявший на второй этаж, мы попали в похожий холл, что и на первом этаже. Только на первом в холле была дискотека, а здесь был сущий кошмар.

Всюду сновали голые мужики, много, очень много голых мужиков. Молодые и не очень, пожилые и даже старые. Большие и маленькие, пузатые и мускулистые, симпатичные и отвратительные. Куда ни посмотри – члены, члены, члены. У кого эрегированные, у кого вялые. Некоторые дрочили. Я никогда в жизни не видела столько членов. Ощущение, будто в какой-то гей-клуб попала. Или в общую баню в мужской день. Это зрелище меня будто бы загипнотизировало, опьянило. И Янку тоже. Но никто особо не обращал на нас внимание. За что им большое спасибо. Иначе можно с ума было сойти.

Мы пошли по коридору, протискиваясь сквозь множество мужчин. Я чувствовала прикосновение голых тел к себе, чувствовала мужской запах, запах спермы. Несколько раз эрегированные члены прижимались ко мне, и я едва стерпела, чтобы не вскрикнуть.

Наконец мы протиснулись к открытой двери в комнату и заглянули внутрь. Прямо перед дверью стояла кровать, на ней лицом к двери лежала Юнна, обнажённая, с широко расставленными ногами. Её вагина с красивым, аккуратно выбритым пучком интимных волос, блестела от любовного сока и была как бы распахнута настежь – так, как бывает после долгого секса. Я догадалась: все эти мужики имели её по очереди.

Только вокруг кровати я насчитала их человек десять. И на входе в комнату не меньше десяти, в коридоре же ещё больше, а в холле целое, мать его, полчище. Все они ждали своей очереди, словно перед банкоматом или в солдатской столовой на раздаче пищи. Отстоял, подошёл, быстро взял своё – и в сторону: следующий, следующий, следующий. У меня мурашки пошли от осознания всего этого.

Обступившие лапали Юнну где придётся, куда дотянется рука, а иные совали члены ей в рот, и она с жадным удовольствием принималась за них. Один за другим они кончали на её тело, и те два негра, Жан и Жуниор, бывшие тут же и тоже голые, быстро вытирали сперму с её лица, груди, живота, бёдер и чего только можно и нельзя.

С краю на кровати сидел жирный мужик, похожий на огроменную свинью. Он дрочил свой член и приговаривал елейным голоском, точно поп на молебне, всякие жуткие непристойности:

– Писечка моя, писечка моя, ласковая шлюшечка, хорошо тебе? Эй, мальчики, давайте же, трахайте, трахайте мою сладенькую жёнушку. Ну же, кто следующий? Смотрите, писечка течёт у неё вся. Боже мой, как же хорошо ей, мальчики, дрожит вся, писечка моя. Подождите… дайте я вылижу её.

И мужик залез своим свиным рылом ей между ног и похлюпал там – громко, взахлёб.

– Ах, сладенькая моя. А ну-ка, мальчики, давайте теперь в попочку её трахнем. Переверните-ка её быстренько…

Юнну подхватило множество рук, она встала на колени, отклянчив задницу. Мужик со стоном облизал её анус, потом поискал кого-то глазами и, найдя одного из негров, прогнусавил:

– Жаник, у тебя стоит? Ну-ка, давай, мальчик оприходуй её своим дрыном. Жуник, а ты подлезь под неё и трахай в писечку. Сейчас, шлюшечка моя, мы тебя трахнем в два больших чёрных писюна. Эй, а где Гоша? Гоша, иди-ка сюда, иди к ней, она тебе пососёт. Девочка моя, пососи вот у этого пенсионера.

Я увидела того высокого лысого режиссёра с видом Кощея. Он, как только негры начали своё дело, сунул Юнне член в рот и с наслаждением на лице закрыл глаза.

– Чего вы здесь делаете? Я вас ищу везде, я же сказал ждать меня в столовой! – послышался позади нас с Янкой голос Серёжи.

Он схватил меня и Янку за руки и стремительно потащил прочь отсюда, по коридору сквозь толпу голых мужиков, в холл, потом вниз, на первый этаж, где по-прежнему играла музыка и танцевали весёлые люди. Среди этих людей было много женщин, и это меня невероятно обрадовало, как будто из кошмарного сна я вдруг очутилась в спасительной реальности.

Но всю дорогу я брела, словно пьяная, и у меня в глазах мелькало то многоликое сонмище голых мужиков с членами. Члены двигались то так то эдак и изливались спермой. Так влажно и горячо, словно капли падали мне прямо на лицо.

Ночью мы сидели на берегу озера и много курили. Молчали. Потом Янка тихо спросила Серёжу:

– Серёж, ты тоже трахал её?

– Да, – коротко ответил он.

– И как тебе? – всхлипнула она.

– Да так. Быстро. Пришёл, сунул, кончил, оделся и ушёл.

– Ты животное.

– Возможно. Но я пошутил сейчас, Ян. Сама видела, там и без меня желающих потрахать эту бабу хватает. Видела очередь? Зачем вы попёрлись-то туда?

– Не знаю. Давай уедем отсюда, Серёж.

– Давай. Завтра утром уедем.

Они крепко обнялись, а я сидела, смотрела на них, и вдруг что-то во мне не выдержало, точно лопнуло, и я заплакала.

– Ты чего, Ань? – всполошилась Янка. – Анечка, чего ты?

– Плохо мне, – выговорила я сквозь слёзы. – Одиноко и страшно. Я будто одна на всём белом свете… Никого нет… Пустота кругом…

– Да нет же! Ты не одна, мы с тобой! Мы тебя не оставим здесь, ты не думай даже такое. Скажи, Серёж? А в Москву приедем, пристроим тебя куда-нибудь. Хватит тебе по кастингам шататься, а то ещё вляпаешься куда-нибудь, в порнушку какую-нибудь затащат…

– Да пусть хоть куда-нибудь затащат. Пусть хоть кто-нибудь. Пусть вот так же трахают меня, как Юнну, лишь бы мне не быть одной, лишь бы не быть нигде и никем!.. Не могу я так больше!..

– Всё хорошо будет, Ань, – спокойно сказал Серёжа. – Пойдёмте-ка спать.

– Идите! – вскричала я. – Зачем я вам там нужна? Для чего? А мне это зачем? Я не хочу слушать, как вы занимаетесь сексом! Я лучше вот здесь и останусь на всю ночь… Какая мне разница? Я и с вами одна, и без вас тоже одна. Лягу и подохну здесь – всё равно от меня никакого проку нет…

Слёзы больно давили мне горло, невыносимое отчаяние распирало меня, и я хотела сделать что-то безумное, чтобы вырваться из этой боли, этой отчаянной пустоты кругом.

Вскочив, я содрала с себя платье, скинула обувь, сняла лифчик, за ним трусы и бросилась в озеро. Поплыла что есть мочи вперёд, куда никуда, в кромешную ночную неизвестность.

Серёжа догнал меня быстро, схватил за руку, молча привлёк к себе и потянул назад, на берег. Я не сопротивлялась.

Янка помогла мне одеться, и мы пошли в домик.

– Глупая ты, – укорила она, но беззлобно, даже ласково.

В домике поднялась со мной наверх, уложила в кровать, прилегла рядом. Обняла. Нежно, заботливо. Совсем как мама в детстве.

– Спасибо, Ян, – произнесла я обессиленно. – Ты иди, Серёжка ведь ждёт тебя.

– Нет, – Янка крепче прижалась ко мне. – Я с тобой буду. Ты спи давай, я не уйду. А хочешь… пошли к нам? Диван широкий, на троих там места хватит. А? Хочешь, Ань? Прижмёмся все друг к другу, и просто будем спать все вместе.

– Да, хочу, – призналась я.

Мне хотелось, чтобы что-то произошло, чтобы всё не закончилось так, как обычно: никак, буднично, серо, пусто. Мне хотелось чего-то такого, чего никогда со мной не было.

Мы спустились вниз, и Янка весело толкнула Серёжу.

– Двигайся, Анька с нами ляжет. Ну двигайся же, тяжёлый какой…

Он подвинулся в середину, она легла к нему с одного бока, а я с другого. Так и лежали молча, уткнувшись носами в Серёжины плечи. Сердце колотилось у меня так бешено, что я дрожала всем телом.

Янкина рука под одеялом нашла мою руку, взяла её и положила на Серёжин пенис.

– Потрогай его, – прошептала она. – Твёрдый, да?

Я, превозмогая дрожь, сжала его в своей руке. Сильно сжала.

– Да, твёрдый и… приятный такой…

– Может, снимем с него трусы?

– Давай.

Серёжа послушно приподнял задницу, и мы вдвоём стащили с него трусы. С жадностью набросились руками на горячую плоть, ласкали, уступая друг другу – то она главное, а я остальное, то наоборот.

Другой рукой Янка стянула с себя трусики, и я с удовольствием тут же последовала её примеру. Мне захотелось, чтобы Серёжа не постеснялся, и он сделал это. Я подняла ногу, освобождая ему всё без остатка. Прижалась к его пальцам, глубже, сильнее погружая их в себя.

Янка нетерпеливо откинула одеяло.

– Серёж, как собираешься с двумя девушками справляться?

– А как надо? – отозвался он по-мужски низко и хрипло.

– По очереди, – посмеялась она, встав на четвереньки.

Он мигом поднялся и по-хозяйски вошёл в неё сзади. Взглянул на меня – требовательно, со знанием дела. Мол, чего лежишь? Тащи сюда свою задницу, вернее – передницу, но живописной задней картиной.

Я встала на колени, повернулась к нему жопой, упёрлась головой в подушку. Через полминуты он был уже во мне. Потом опять в Янке. И снова во мне. И снова в Янке. Мы с Янкой смотрели друг на друга и удивлялись сами себе. До чего же мы сумасшедшие. И смешно стало. Хотя посмеяться в голос мы не решились, давились смехом, пока Серёжа не брызнул горячим мужским «этим» мне на спину.

Какое-то время мы ещё стояли такими живописными картинам, без остатка открытые его глазам и руками. Хорошо, приятно было так стоять – да пусть бесстыдно, плевать на стыд, зато в кои веки раз до конца искренне и счастливо.

Но вскоре он устало, тяжело дыша, прилёг между нами, и всё, что оставалось сделать на сегодня мне и Янке – это упасть, прильнуть к нему и заснуть крепким, беспамятным сном.

Я думала, что утром наваждение пройдёт, как проходит даже самый безбашенный алкогольный дурман, оставляя после всего жестокое похмелье с муками совести и ненависти к себе. Поэтому боялась просыпаться. Как мы теперь будем смотреть друг другу в глаза? Как теперь забыть всё это, словно ничего и не было? Не было, не было, не было… Было. И точка.

Ощутив эту точку в своей голове, я вдруг поняла, что наваждение не прошло. И что мне… пофигу. Что мне не стыдно. Что мне всё можно, если уж на то пошло. Стало невыразимо легко от этого осознания.

С той лёгкостью я и открыла глаза. И… улыбнулась. Просто нельзя было не улыбнуться. Первое, что я увидела – пенис. Просто мужской пенис. Ах, ну и что теперь? Эта штучка вовсе не так страшна, как показалось вчера вечером на беспредельно кошмарном дне рождения Юнны. В сущности, красивая штучка.

Мне вспомнился мой первый парень. Школьная любовь. Когда дело дошло до секса, он испугался. Мужчины стыдятся показать своё тело больше, чем женщины. Женщины скорее кокетничают. Играют. Странная игра самок. Он хочет, а она нет. Ему интересно, а ей нет. Ему невмоготу, а ей всё равно. Нет, на самом деле не всё равно. Ей тоже интересно, и она тоже хочет. Меня же прямо распирало от любопытства: как там у него чего. Ага, вот так. И всё, отвела взгляд. Хотя мне хотелось смотреть и смотреть. И потом – с другими парнями – хотелось того же. Но я всегда отводила взгляд. Это словно хотеть пить, но при возможности не утолить жажду даже глотком.

В это утро я, наконец, утоляла жажду. Наверное, впервые в жизни – долго, жадно, обливаясь водой, до одурения вкусно – пила, напиваясь, пока была такая возможность.

– Доброе утро, – вывел меня из оцепенения голос Серёжи, бодрый на удивление и такой новый для меня, потеплевший, что ли. Не это масляное, развязное сюсюканье, обычное для утр случайного секса, с пошлой гнильцой, а обычная, простая человеческая теплота. Так бывает, когда ещё вчера он для тебя и ты для него никто, просто тело, а теперь вдруг кто-то.

– Доброе, – отозвалась я, продолжая глазеть на его штучку.

Штучка на глазах то плавно, то порывистыми толчками обретала ту самую мужскую силу.

– Жалеешь о вчерашнем? – спросил он.

– Нет. А ты?

– Я никогда ни о чём не жалею.

– Серёж, – я помедлила, но всё же решилась удовлетворить своё не очень деликатное любопытство до конца, – а почему он встаёт? Ведь ничего не происходит. Что его возбуждает?

Он улыбнулся, поняв, о чём я.

– Он сам по себе. Я не контролирую это. А вообще, потому что ты смотришь на него, наверное. Потому что я знаю, что ты смотришь.

– Потому что он ненасытное животное, – пробурчала Янка сонно и перевернулась на живот. – Иди ко мне, мой ласковый и нежный зверь.

Серёжа поднялся, перекинул одну ногу через Янку и, замерев так на коленях перед Янкиной задницей, подмигнул мне с загадочным видом.

– А может быть, потому что у неё по утрам это любимое занятие, и он это знает.

Янка нетерпеливо вильнула задом.

– Ну же. Меньше слов, больше дела.

И он молча вставил член туда, где у неё задница переходила в щель, имя которой «деловая пизда». Неторопливо углубился и хорошенько поимел её. А я ни разу не отвела глаза. И да – мне было нисколечки не стыдно, не завидно, не скучно. Тот редкий случай, когда ты третий, но не лишний, ты – зритель блестящего фильма, снятого только для тебя.

А потом мы все вместе пошли в душ. Здорово, да? Да, здорово. И пусть все ханжи мира захлебнутся своей желчью во имя этого безрассудного и счастливого буйства жизни против скучных правил, установленных такими же скучными людьми. Аллилуйя.

– Ты всё ещё хочешь уехать отсюда? – шепнула мне на ушко Янка.

– Нет, – ответила я и поцеловала её в губы. От всей души. За всё то, что она сделала для меня. На свете поискать подругу, готовую поделиться с тобой всем, что у неё есть. А особенно тем, чем поделилась она. Своим – нет, не парнем, не мужем – своим счастьем.

Я была несчастлива не потому, что не имела нормального заработка в своей жизни, не потому, что у меня не было мужчины, – деньги приходят к тебе, если ты не сидишь сложа руки, мужчины тоже приходят, если ты пока ещё молода и хороша собой. Но есть нечто, действующее не извне, а изнутри тебя. Это особое состояние души – оно либо твой самый лучший друг, какой выручит из любой напасти, либо твой наихудший враг, какой только и ждёт, чтобы в очередной раз выбросить тебя за борт в бушующее море.

Я была несчастлива потому, что не любила свою жизнь, себя в ней, весь мой мир, в котором несвобода, несчастье, неблагополучие – как норма. Живи и страдай, ибо вот: жизнь и есть страдание сама по себе, ярмо, которое нужно пронести до конца. А там, на небесах, всё будет хорошо. Если только Господь не упечёт тебя в ад за твои земные грешки.

И вдруг я изменилась. Я ясно ощутила, что всё это мировоззрение, отравлявшее меня изнутри, – глупость и неправда. Что можно жить иначе, по-другому: с любовью к жизни, к себе, к миру. Быть свободной, счастливой и благополучной. Жить и радоваться, потому что жизнь сама по себе и есть радость, благо, которое тебе дано просто так и ничего от тебя не требует – ни сейчас, ни тогда, когда ты умрёшь. И нет ни рая, ни ада. Рай и ад – это ты, в тебе начало и причина всего, что с тобой происходило, происходит и может в будущем происходить. Несчастье – это твой выбор. Счастье тоже твой выбор – так отчего же не жить счастливо, если тебе этого хочется? Я осознала, что я могу так жить. Потому что на самом деле всё можно.

Янка посмотрела на меня удивлённо, но ничего не сказала. Кажется, мы прекрасно поняли друг друга. А главное то, что я ей не соперница и даже не подумаю ничего такого, что я преданный друг, не забывший своё место за её щедрым дружеским столом – место доброго гостя.

Обед – завтрак-то мы благополучно проспали – Серёжа по телефону заказал прямо в домик. Никому не хотелось собираться и тащиться по жаре в столовую. Более того, после душа нам вообще не хотелось одеваться, никому и в голову не пришло нацепить на себя хотя бы трусы.

Я, наверное, впервые с того времени, как перестала агукать и писать в пелёнки, провела весь день голышом. Даже вечером, решив искупаться на озере, мы не взяли с собой никакой одежды, только полотенца, да и те были вместо коврика под задницу. Благо, берег пустовал, и мы могли наслаждаться своим уединением вволю.

Во время учёбы в училище я два года встречалась с одним милым мальчиком из хорошей московской семьи, очень хотела выйти за него замуж, но не срослось: то ли родители отговорили, то ли он сам не решился сменить секс от случая к случаю на стабильные узы брака, сейчас уже не важно. Суть вот в чём: никогда за все те два года мы с ним не были настолько откровенно и безгранично близки, как в этих странных, ни к чему меня не обязывающих отношениях с Янкой и Серёжей. Наверное, я и не знала по-настоящему, что такое вообще близость между людьми. Что она может быть такой: без всяких границ, полной, исчерпывающей, естественной до самого конца.

Я совершенно позабыла, что на мне нет ничего, кроме подаренного жизнью тела. Позабыла, что голой быть ненормально и этого надо стесняться хоть немного. Особенно в обществе других людей. Тем более с мужчиной. И совсем уж неприлично не стесняться мужчины, который тебе никто, просто знакомый. К тому же и знакомый-то чуть более суток. К тому же он со своей девушкой. Вот она, рядом с ним. Присела на корточки и писает на сырой глинистый прибрежный песок, буравя золотистой струёй лунку, из которой разбежались в разные стороны тёмные и тёплые ручейки. Он и сам писает в заросли молодой крапивы, словно из шланга поливает. А потом забавно так стряхивает оставшиеся внутри капли. Капли разлетаются в разные стороны, и одна, сволочь, падает мне на коленку. Но мне смешно. Ведь я тоже тут же сижу и писаю – очень долго, никак не могу закончить. А они ждут меня.

Накупавшись, мы бродили по берегу и набрели на одинокую лодку с вёслами.

– Серёж, а прокати нас на лодочке! – радостно предложила Янка.

Серёжа раздумчиво почесал пузо и потом то, что пониже него.

– Садитесь. Если на цепи нет амбарного замка, то запросто прокачу.

На цепи не было амбарного замка – крючок и проволока какая-то, бери кто хошь и катайся. Мы отцепили лодку и покатались.

Серёжа грёб и сосредоточенно смотрел мне куда-то в район пупка. А потом я поняла, куда он смотрит, и нарочно пошире раздвинула ноги. Ну и пусть смотрит, если ему хочется. Чего он там ещё не увидел за сегодняшний день? Чудной народ – мужики. Янка сидела рядом со мной и тоже всё поняла – тоже пошире раздвинула ноги. Тогда его сосредоточенный взгляд с каждым рывком вёсел стал прыгать от моего пупка к Янкиному и наоборот.

Наконец Янке это надоело.

– Серёж, ты вёсла не потеряешь? Никак на женские письки, что ли, не насмотришься?

Он поднял глаза от наших пупков, повертел головой по сторонам.

– А вам это не понять. Для этого мужиком надо родиться.

Янка прыснула от смеха, толкая своим острым локтём меня в бок.

– Ты слышала, Ань? Мы с тобой ничего в этом не понимаем!.. А по-моему, у женщины нет более неприглядного места, чем её писька. Половой орган – чего с него взять? Ирония природы.

– Говорю же, ничего ты не понимаешь. Всё очень красиво устроено. Природа постаралась на славу. Это шедевр, а ты его «иронией» ругаешь.

– Шедевр? – хихикнула Янка. – Тогда поцелуй.

– Легко.

Он бросил вёсла и с ловкой быстротой поцеловал её между ног. Она сразу перестала смеяться и немного покраснела. Но, взглянув на меня, снова заулыбалась:

– Я же этим писаю, а он целует… Глупый.

– Сама ты глупая, – беззлобно огрызнулся он. – Ты там только свою письку видишь, а я вижу образ. И целую я образ. Образ женщины, природы и вообще жизни. Все люди вышли оттуда. Так почему бы не поцеловать?

– Аньку тоже туда поцелуешь?

– Поцелую.

– Ну, поцелуй.

Серёжа посмотрел на меня, и наши взгляды встретились. В первый раз я почувствовала, что мне он очень нравится, что я готова отдаться ему во всём до конца. Для меня это было очень важно: чувствовать не просто какое-то животное влечение, а что-то большее. Пусть это называется любовью.

Я приглашающе подалась к нему тем своим местом, которое он назвал «образом женщины», и когда его голова оказалась между моих ног, с нежностью прижала её к себе покрепче. Ощутила колкую щетину его лица и вместе с ней прикосновение его губ, мягкую силу его языка. С сожалением отпустила. Есть вещи, каких никогда не бывает слишком много.

– Темнеет, пора на берег, – сказала Янка, и Серёжа снова взялся за вёсла.

В сумеречной пелене я смотрела на Серёжин пупок. Хотя… к чёрту эти двусмысленности. Я смотрела на его пенис. На его… писюн, господи ты боже мой – почему это трудно сказать вот так просто, открыто, без излишних благозвучных красивостей и вместе с тем без пошлости?

В сумеречной пелене я смотрела на Серёжин писюн. Смотрела, как он, замерший в подвешенном состоянии после всех этих поцелуев, легонько подрагивает от ритмичного, в такт вёслам, движения тела. Как стекают с него капли мужской влажности. Как он съёживается, слабеет и умаляется.

Я увидела в нём образ. Образ мужчины, образ силы, образ демиурга – чего-то столь же великого, что только и можно назвать Богом. Смешно, да? Ирония природы. Янка тоже в чём-то права. Но почему бы и не поцеловать? Не за образ. А просто так.

И я поцеловала. В порыве нежности бросилась и прижалась губами к ослабевшей мягкости этого смешного бога.

Серёжа от неожиданности замер, не зная, чего ещё ждать от такой дуры, как я. Я оставила его «бога» в покое и с улыбкой сказала:

– Поцелуй за поцелуй.

Когда мы вернулись на берег, уже совсем стемнело. На берегу в нос приятно пахнуло запахом шашлыка, где-то вдалеке слышались весёлые, чуть подвыпившие голоса.

– Где-то праздник в самом разгаре, – проворчал Серёжа, прицепляя лодку на место. – А мы за весь вечер даже не вспомнили про ужин. Может, напросимся на шашлыки?

– Ой, я бы с удовольствием! – обрадовалась Янка и, схватив меня за руку, с силой потащила в сторону нашего домика. – Побежали, оденемся хоть или что, ты намереваешься голышом туда заявиться?

Гуляли наши старые знакомые. Похожий на Кощея режиссёр Гоша, два художника – медведеобразный Макс и добрый старичок Виктор Иваныч, ну и та пожилая пара – актёры из одного московского театра. Ухаживали за их празднеством – готовили шашлык, подавали закуски и разливали напитки – Жан и Жуниор. Ещё был молчаливый незнакомец – молодой мужчина лет тридцати пяти. Стройный, атлетичный, красивый, со смуглым лицом, южным на вид, вроде и кавказец, но какой-то очень европейской внешности.

Нас приняли радушно. Угостили шашлыком, налили вина. Серёже, правда, поесть толком так и не дали.

– Сергей, вот вы-то нам и нужны! – сразу пристал к нему дядечка из пожилой пары. – Говорят, вы чертовски талантливо снимаете на камеру. Не возражаете, если мы попросим вас снять кое-что? Мы хорошо заплатим!

– Что будем снимать? – спросил Серёжа, прожёвывая мясо жадно и торопливо.

– Пикантное видео в наш домашний архив, – дядечка театральным жестом приобнял свою тётечку. – Я таки решился на гэнг-бэнг для любимой.

– Когда совсем станем немощными, полюбуемся на наши молодые и не очень молодые безумства, – добавила тётечка, отчего-то окинув меня и Янку таким взором, будто бы мы обе древние старухи, на собственном опыте познавшие, как это прекрасно.

– Да вы что? – Серёжа едва не поперхнулся. – Сдурели, что ли, все? Я еле-еле от Владимира Владимировича отбился с этим делом! Ну, поймите, Роберт Тигранович, не по душе мне это.

– Послушайте, голубчик, вы же профессионал! – возмутился, опять же скорее театрально, нежели по-настоящему, дядечка. – Разве вы можете на душу ссылаться! Скажите, сколько стоит? Если будет слишком дорого, то мы таки попросим Гошу, хотя он очень хочет поучаствовать в кадре!

– Он уже вчера поучаствовал, – рассмеялся басовито, раскатисто, во весь голос, Макс и поправил свои длинные волосы, которые снова упали ему на глаза. – Кстати, знаете, сколько заработала Юнна за эту нечеловеческую мистерию? Вы все умрёте от зависти, а вот эти две молодые барышни всерьёз задумаются, не податься ли им актрисами в непристойный жанр. А, девочки, вы ведь у нас актрисы, жаждущие славы и денег, не так ли?

– Перестаньте паясничать, – оборвал его Виктор Иванович. – Не слушайте его, он слегка перебрал.

– Хорошо-хорошо, я прошу прощения, – Макс виновато покивал головой в нашу с Янкой сторону. – И всё-таки лучше послушайте.

В следующие час-полтора я много чего узнала. То, что Юнна в тот жуткий вечер пропустила через себя сотню мужиков и выиграла денежную премию какого-то элитного свинг-клуба. То, что Владимир Владимирович – муж Юнны и большой московский начальник – нанял Серёжу снимать этот кошмар на камеру. То, что Серёжа вообще-то только за этим сюда и приехал, но в последний момент отказался, из-за чего Владимир Владимирович едва на него не осерчал, но обошлось – Юнна сама отказалась сниматься. То, что эта база отдыха – не просто закрытый клуб творческой интеллигенции, а тех, кто жаждет извращений, но боится лишних глаз.

И, наконец, я поняла, что связывало Серёжу с творческой тусовкой: он профессиональный видеооператор, человек, который обслуживает чужую славу, неизвестный гений за кадром, ремесленник мира грёз. Тебя никто не спрашивает, что ты хочешь снимать. Ты лишь орудие, приложение к камере, пусть и высококвалифицированное. Снимай, что бы это ни было. Снимай – в конце концов, это твоя работа.

Они уговорили его. Съёмки назначили на завтрашний вечер.

– Серёж, почему ты не сказал мне, зачем мы сюда едем? – спросила его Янка. – Я бы не переживала, как дура, когда эти два темнокожих парня повели тебя к Юнне.

– Потому что ты отказалась бы со мной поехать. И мы проторчали бы опять всё лето в Москве. У меня съёмки, у тебя репетиции… А так – хоть немного побудем на природе. Ты хочешь уехать?

– Нет, конечно, – игриво усмехнулась она. – Но на гэнг-бэнг я тебя всё равно одного не отпущу.

Этой ночью мы снова спали втроём. Только секс был другой. Было похоже на то, как если бы двум девочкам дали велосипед покататься. Двоим никак – велосипед-то один. Получается: круг – одна, круг – другая, первая катается, вторая нетерпеливо смотрит и ждёт своей очереди. А тут к тому же ещё у велосипеда периодически шины сдуваются, поэтому приходится их подкачивать. Тоже по очереди. Совсем замучили велосипед. Серёжа лежал на спине в позе велосипеда, наверное, часа три, пока мы не накатались.

Но он сильный, выдержал нас. Ни разу не попросил пощады. Даже когда мы не очень милосердно, вручную, «подкачивали шины» уже в пятый раз. Верно говорят, что за одного битого двух небитых дают. Кто знает – тот поймёт. Во всяком случае, мы с Янкой друг друга поняли и заснули в таком прекрасном расположении духа, в каком далеко не всегда засыпают жёны на брачном ложе со своей безраздельно обладаемой собственностью и тремя, по обыкновению, минутами сомнительного счастья.

Впрочем, женское счастье не измеряется в минутах, это уж точно.

– Я люблю вас, – сказала я Серёже и Янке, засыпая.

– А мы тебя любим, – ответила Янка за себя и за него.

Серёжа сжал мою руку в знак согласия. Это счастье длилось всего лишь мгновение перед тем, как я окончательно провалилась в сон, но стоило оно многих лет моего несчастного одиночества.

Последней хоть сколько-нибудь удачной попыткой зацепиться за место под солнцем был роман с молодым режиссёром. Три недели июньских дней и ночей. Пролетевших как один день. Его имя запечатлелось у меня в памяти тоже по-летнему солнечно: Светиком я его звала. Он не обижался. А вообще Святослав. Его хорошо принимали московские киношные критики. В тот год премию какую-то дали. Да, у меня были корыстные планы, что уж тут скрывать. Рассчитывала на него. Но потом он пропал. Просто пропал и всё – ни ответа ни привета. Кто-то рассказывал, что он уехал в США, стал работать в Голливуде. Ну и дай Бог ему всего хорошего, как говорится.

Пробуждение у меня выдалось обескураживающим.

– Доброе утро! – услышала я сквозь дрёму незнакомый голос.

Я открыла глаза, приподняла голову и впопыхах прикрылась чем-то первым попавшимся под руку. Это было Янкино платье, кажется. То, которое она вчера ночью стащила с себя не менее стремительно, чтобы первой успеть к «велосипеду».

В дверном проёме стоял тот симпатичный молодой человек, чем-то похожий на кавказца.

– Сорри, дверь была открыта и… – он говорил с акцентом, но вовсе не кавказским, а именно европейским, западным. – Меня зовут Оскар. Оскар Юновиц. Я продюсер кинокомпании «Korn Films Production». Позвоните мне, пожалуйста, когда будете в Москве. Вот моя визитка.

Он протянул мне визитку и ушёл. А я, так и не сказав ему ни слова, всё ещё никак не могла прийти в себя. Повертела в руках визитку, встала и бросила её в сумочку. Господи, что это вообще такое было? И куда с самого утра подевались Серёжа с Янкой? Второе интересовало меня больше.

Одевшись, я вышла на озеро. Прошлась по берегу. Ни души. Жара стояла такая, что даже прохлада воды не могла её освежить. Не продохнуть – ни маленького тенёчка, ни слабенького ветерка. В небе ни облачка, солнце в зените. Расплавленный воздух струился над раскалённым песком пляжа.

Возвратившись в домик, я взяла телефон, чтобы позвонить Янке, и взглянула на время. Боже мой, я проспала до двух часов! Отчего они не стали меня будить? Что произошло?

Я набрала два раза Янку и один раз Серёжу, однако никто не взял трубку. Может, они пошли обедать? Или уехали куда-нибудь? А я так сладко спала, что им было жаль тревожить мой сон. Но почему же тогда не отвечают на звонки? Меня охватила тревога.

Когда мне тревожно, я всегда стараюсь успокоить себя делом – хоть каким-то, лишь бы не сидеть сложа руки. Взялась за уборку – пособирала все наши вчерашние вещи, разбросанные по всей комнате: Янкино платье и моё, Серёжины джинсы и рубашку, бельё… Стоп, а в чём они ушли? Я проверила чемоданы – уж их одежду-то я хорошо знала. Всё было на месте, кроме разве что её купальника и его плавок. Ну, ясно: они, скорее всего, шатаются где-то тут, поблизости. Что они ещё могут делать в таком одеянии?

Прошёл час. Я убралась, потом попыталась ещё раз дозвониться до Янки, опять безуспешно, и мне в голову опять полезли нехорошие мысли. У них там что – уши совсем отсохли, что ли?

В тягостных раздумьях я открыла дверь на крылечко – и поняла, что это у меня отсохли уши, а заодно и глаза. Оба телефона лежали там на стопке полотенец, мирно покоившейся на столике меж двух плетёных кресел ещё с, по-видимому, вчерашнего вечера. Какого хрена я не заметила их, как только решила пойти на озеро, – вразумительный ответ один: сонная дура. Всё что можно проспала. Молодец. Зато выспалась.

Помнится, хорошенько отоспаться было моим самым жгучим, как непреходящая боль, самым заветным желанием весь последний год в Москве. Каждое утро я просыпалась с этой мыслью: спать, спать, спать. Но порочный круг продолжался изо дня в день: поиски, кастинги, съёмки, собеседования, неформальные встречи, нужные люди, ночные тусовки с нужными людьми, случайные связи, отдых в каком-нибудь клубе, отдых от отдыха… Засыпаешь под утро и думаешь: хоть бы заснуть и никогда не проснуться.

Я подождала ещё немного и пошла искать. Проходя мимо главного корпуса, убедилась, что Серёжина машина стоит на своём месте. Значит, по крайней мере, они точно где-то здесь. Зашла в столовую, но их там не было. На балконе одного из корпусов стояли Жан и Жуниор, они что-то громко обсуждали на иностранном языке и смеялись.

Когда я опять проходила мимо стоянки, мне встретилась Юнна. Она собиралась куда-то ехать и уже хотела сесть в свой автомобиль, но, увидев меня, задержалась.

– Вас, кажется, Аня зовут, да? Подождите минутку.

Я остановилась, и она подошла ко мне с таким видом, будто хотела сообщить что-то очень важное. Однако её взгляд был мягким и немного, что ли, виноватым. Это было совершенно на неё не похоже. С самого знакомства её личность вызывала у меня стойкое чувство страха, а то, что я увидела в её исполнении позже, лишь усугубило моё первое впечатление.

– Вас всё утро искал один американец, – сказала она. – Говорит мне, что вчера где-то отдыхал и видел девушку, похожую на Сильвию Кристель, и ему очень нужна такая девушка. Я сразу как-то не поняла, о ком он говорит. Вы смотрели фильм «Эммануэль»? Старый французский фильм.

– Нет, не смотрела, – ответила я, не понимая, к чему всё это. – Хотя слышала, конечно, об этом фильме.

– Вот и я сразу не вспомнила и потому не догадалась, кого он имеет в виду. Он был очень расстроен, что не может вас найти.

– Разве я похожа на Сильвию Кристель? И почему это так важно?

– Ему виднее, раз он готов заплатить за вашу внешность большие деньги. Именно поэтому это так важно. И именно поэтому я чувствую себя немного виноватой перед вами. Это был ваш шанс.

Вот это да. Я не ожидала от Юнны такого участия в своей судьбе и искренне поблагодарила её:

– Спасибо вам. И ещё спасибо Сильвии Кристель за то, что я на неё чуточку похожа.

– Да, но Оскар уехал. Аня, мне правда очень жаль, что я не смогла вам помочь. Во всём нужна своевременность. Если хотите, то я дам вам его контакты, но…

– Не беспокойтесь, у меня есть его визитка. Благодаря вам, я теперь знаю, для чего он мне её дал.

– Он всё-таки нашёл вас?

– Да, только ничего не объяснил. Сунул и всё. По-моему, это очень некрасиво. Мне не нравится, когда так делают. Но я, конечно, подумаю над этим. Может быть, стоит ему позвонить.

Юнна посмотрела на меня с некоторым удивлением.

– Вы не лишены гордости. Это хорошо. «Что бы там ни было, неси себя высоко, людям не нравятся те, кто валяется на земле». Я была девочкой, когда услышала эти слова, и с тех пор сделала их девизом своей жизни. Как ты делаешь, а не что ты делаешь: в этом суть. Не смотря ни на что. И знаете, кому, оказывается, эти слова принадлежат? Оскар говорит, что это сказала та самая Сильвия Кристель. Забавное совпадение, да? Подумайте ещё и об этом.

– Я обязательно подумаю. Спасибо вам.

Она села в автомобиль и улыбнулась.

– А почему вы не со своими друзьями? Презираете подобные сцены и участвующих в них женщин? Я помню, как вы смотрели на меня тогда. И вы, конечно, правы, Аня. Гэнг-бэнг – это сильнейший женский наркотик. Раз попробуешь, затянет – и не вырвешься. Будешь только увеличивать дозу.

– Я вас не очень понимаю… – смутилась я.

– Да всё вы понимаете, – лицо Юнны скривилось в усмешке. – Аня, скажите Серёже: пусть он начихает на всё, что сказал мой муж. Здесь только я – хозяйка. Так что отдыхайте до конца недели, как и договаривались.

На этом она хлопнула дверью и уехала. А я стояла несколько минут в полном недоумении. Впрочем, что-то до меня начало доходить. Гэнг-бэнг. Пожилая пара – Роберт Тигранович и его супруга Инна Борисовна. И Серёжа должен был это снимать. А Янка не хотела отпускать его одного. Вывод: они там. Правда, съёмки планировались на вечер. Но трудно переиграть, что ли?

Пожилая пара жила в том корпусе, на балконе которого полчаса или чуть больше назад я видела Жана и Жуниора. Я и отправилась туда. Просто узнать – там Серёжа с Янкой или нет.

Про гэнг-бэнг у меня не было и мысли. В смысле самого действа и того, чего там можно наглядеться. Будто бы в гости на чашку кофе шла.

Я уже подходила, когда из дверей мне навстречу с выпученными от возбуждения глазами выбежала Янка. В купальнике.

– Анька, ты куда? Пошли вещи собирать!

– Какие вещи? Зачем? – удивилась я.

– Мы уезжаем сегодня вечером!

– Почему?

– Потому что позвонил этот мудак, муж Юнны, и сказал, что раз уж Серёжка не выполнил свою работу, то и делать нам здесь нечего!..

– И поэтому съёмки, которые вечером должны быть, перенесли на утро?

Наконец-то для меня всё стало проясняться. Всё то, что я проспала.

– Ну какое утро, Ань? Время уже почти четыре. А мы не успеваем – пока свет наладили и прочую приблуду, пока собрали всех этих, мать их за жопу, актёров недоделанных, пока… С одиннадцати часов носимся! Ты ела хоть? Мы-то перекусили на бегу.

– Неа. Вас искала. Чего не разбудили меня?

– Спала больно сладко. Пожалели тебя. Да и зачем оно тебе? Тебе прошлого раза хватило, еле в чувство привели… Ладно, пошли быстрей! Нам до шести надо успеть свалить отсюда, так охрана сказала.

– А Юнна?

– А что Юнна?

– Я её видела полчаса назад. Вот её слова: «Аня, скажите Серёже, пусть он начихает на всё, что сказал мой муж. Здесь только я – хозяйка. Так что отдыхайте до конца недели, как и договаривались». Дословно передаю.

Янка зависла. Информация поставила её в небольшой тупичок.

– Надо об этом Серёжке сказать… – подумав, выдала она. – Обожди меня здесь, я схожу. Или… лучше постоим-покурим. Он сейчас сам выйдет. Два часа всё собирал, теперь два часа всё разбирает.

– А… гэнг-бэнг уже всё, что ли?

– Ага. Гэнг-бэнг гэнг-бэнгнулся окончательно. Так и не начавшись. Смех один. Сначала Инна Борисовна на попятную пошла, испугалась. Роберт Тигранович давай её уговаривать: мол, перед людьми неудобно. Все ржут. У неё слёзы. Водки выпили, вроде бы опять собрались. Только Инна Борисовна захотела непременно негров, а не этих – Гошу, Макса, Виктора Ивановича. С ними, мол, не то, они свои в доску. Со своими не интересно грешить. То ли дело негры. Пригласили Жана и Жуниора. С одним она всё же легла. Но тут уж Роберт Тигранович взъерепенился. Приревновал, негра с неё стащил, как истинный горец, и начал на него ругаться распоследними словами. Все опять ржут. Она опять в слёзы. А теперь сидят и водку пьют. Песни поют. Русские народные. Хорошо, кстати, поют.

«Забавные они», – подумала я. В этом весь русский человек. В нём уживается несовместимое. Мучается само от себя, но всё же уживается. Имя этой муке – святой демон. Сделает – раскаивается, что сделал. А не сделает – раскаивается, что не сделал. И так проплачет всю жизнь.

Серёжа на слова Юнны отреагировал спокойно. Сказал, что спасибо ей, но всё равно уедем. Янка сказала: давайте уедем завтра. А я попросила их остаться. Я не хотела уезжать. А они – разве хотели? Так почему не сделать так, как хочется? Хватит кормить этого святого демона. Он вдоволь напился твоей крови – отпусти его из себя. И всем станет легко.

Серёжа молча кивнул головой. Янка с облегчением вздохнула.

– Что будем делать? – прищурившись от солнца, спросила она.

Он был весь мокрый от пота – хотя надел только плавки. Всё-таки я здорово догадалась, в чём они с Янкой ушли. Женская индукция.

– Духота сегодня… – капелька пота скатилась по его носу, упала и обильной струйкой скользнула по животу в узенькую щёлочку под резинкой плавок. – Пойдёмте купаться!

Вечером, когда уже стемнело, мы с Янкой сидели на балкончике на втором этаже нашего домика и пили холодное пиво. Серёжа ушёл спать. Он выглядел уставшим, и у нас хватило человеколюбия его не тревожить.

Было тепло, всюду царило умиротворение. Воздух пах прибрежной свежестью и тиной. Луна ярко освещала неподвижную гладь озера. Изредка оттуда прилетал нежный ветерок. Где-то квакала одинокая лягушка. Звонко журчали цикады. Издалека чуть слышно доносились звуки музыки.

Не такая уж старая советская песня, но будто из другого мира:

Ягода малина нас к себе манила,

Ягода малина летом в гости звала.

Как сверкали эти искры на рассвете,

Ах, какою сладкой малина была.

Мне хотелось остановить это мгновение, вкусить его сполна – либо крепко обнять весь мир, либо умереть от счастья. А ещё в голову пьянящей сладостью лезли всякие сумасшедшие мысли.

– Ян, скажи, только честно, ты думала когда-нибудь о гэнг-бэнге? – спросила я.

– Страшно даже думать, – призналась она. – А ты?

– Я сейчас об этом думаю. Вот если бы собрать всех, кого я любила в своей жизни, всех моих парней, мужчин, то я бы согласилась сделать это.

– Это сколько? Десять? Двадцать?

– Да нет. Не так уж часто я любила. А вообще – не важно, сколько бы их ни было.

Янка усмехнулась.

– Глупая ты, Анька. Тебе просто одного мужика надо хорошего – и никто больше не нужен будет. Мне вот иногда и одного много.

– Поэтому ты им со мной поделилась?

– Не поэтому. Не знаю – почему. Случайно так вышло. Правда. Но я не жалею ни о чём. Я приметила: то, что жизнь даёт тебе как бы случайно, и ты это принимаешь с благодарностью, – всегда бывает хорошо. И мне сейчас хорошо. Я рада, что так у нас всё получилось. А ты?

– Я счастлива, Ян, – ответила я. – Будто родилась заново.

Она улыбнулась, обняла меня и поцеловала в губы. С искренностью – так же, как и я её поцеловала после той, самой первой, ночи втроём.

Потом мы прожили вместе ещё несколько дней нашего опьянённого самим собой, немного безумного счастья, словно бы это была и не жизнь, а роли в хорошем эротическом кино. Мне хочется думать, что мы все сыграли их прекрасно. Надеюсь, зритель по имени Бог остался нами доволен.

В день отъезда с самого утра зарядил мелкий, моросящий дождь и лил не переставая. Мы лежали голые на кровати и не хотели вставать, потому что это означало – расстаться. Каждый понимал, что это вряд ли можно было бы повторить. Всё сложилось так только в этот момент жизни. Только с нами сегодняшними. Только сейчас мы подошли друг другу, как детальки единого целого. А что будет завтра – никто не знает.

Янка положила мою голову себе на колени и нежно погладила меня по волосам. А Серёжа сидел и просто смотрел на нас. Его взгляд был добрым и родным. Глаза твоего мужчины. Только такому мужчине и можно отдавать себя с удовольствием. «Боже мой, как хорошо, что на его месте оказался он, а не кто-то другой», – подумала я и в последний раз отдалась ему.

Я раздвинула ноги, целиком отдавая себя его глазам. Потом рукам. И далее его мужскому «богу». Крепкому, как ось мира. Чуткому к горячему дыханию жизни внутри меня. Нежному, как предрассветный луч солнца. И чем дальше, тем нежнее и ярче. Ещё ярче и ещё, и ещё, пока свет не залил всё вокруг и не запрыгали во мне солнечные зайчики.

Всё это время Янка продолжала гладить мои волосы, моё лицо, мою шею, плечи, грудь – словно помогая его движениям. Словно помогая моему желанию. Словно я это она, а она это он.

Когда он вышел из меня, роняя свои жаркие брызги на мой живот, она притянула его к себе в отчаянно долгом поцелуе. А я лежала под ними, как возделанная их руками земля. Благодарная за их любовь ко мне.

И это был отличный финал нашего «эротического кино», в котором мы не сыграли, а прожили свои главные роли.

– Кстати, как называется это место? – спросила я, провожая ворота базы отдыха и суровых охранников на пропускной взглядом, полным светлой грусти.

– «Юность», – ответил Серёжа. – Пионерский лагерь, который тут был когда-то, так назывался. А Юнне, похоже, понравился этот каламбур.

Янка искренне удивилась.

– А я думала, он назывался то ли «Солнышко», то ли «Звёздочка»!

– Нет, «Солнышко» на другом берегу озера, а это «Юность».

«Хорошее название для того, чтобы начать новую жизнь», – вдруг мелькнула у меня мысль – как бы не моя, а будто кто-то сказал внутри меня, и я улыбнулась. Я знала, что так и будет. С этого момента начнётся новая и счастливая жизнь. Потому что раньше этот «кто-то» был моим самым лютым врагом, а теперь стал моим самым лучшим другом.

Приехав в Москву, я сразу позвонила Оскару.

– Оскар Юновиц?

– Да, это я. С кем я говорю?

– Я девушка, похожая на Сильвию Кристель.

– Кто? Ах, да… Подождите… Завтра вас устроит?

– Когда угодно.

Мы встретились, и он предложил сделать несколько рабочих фото со мной для его кинокомпании. Часть из них – в обнажённом виде. Раньше я бы взяла время на размышление, стоит ли соглашаться на такую авантюру, но в этот раз согласилась не раздумывая. Если надо – пожалуйста. Я не была ни удивлена, ни встревожена, я просто делала то, что мне предлагала жизнь через этого человека. Я доверила себя своей жизни.

За фотосессию мне, кстати, заплатили. Пятьсот долларов – которые хоть как-то поправили моё безнадёжное финансовое положение. По крайней мере, я могла спокойно ждать ответ из кинокомпании Оскара.

Ответ пришёл в последний день июня. И этот ответ почему-то тоже меня нисколько не удивил. Это было приглашение на съёмки в США. За всё время я по-настоящему удивилась стремительным переменам в своей жизни только один раз: когда мы прилетели с Оскаром в Лос-Анджелес, нас в офисе кинокомпании «Korn Films Production» встретил человек, которого я меньше всего ожидала когда-либо увидеть. Им оказался режиссёр фильма. Святослав. Мой пропавший без вести Светик. Боже мой, неужели это всё на самом деле? Разве в обычной жизни случаются чудеса?

Он предложил мне главную роль в его новом фильме. Разумеется, я согласилась. Ещё бы. Что может быть лучше? Если только предложение руки и сердца. Хотя… всё может быть – чего загадывать.

Теперь я знаю – чудеса случаются. Стоит лишь открыть им дверь в свою жизнь, и они придут.

Если бы кто-то сказал мне, что всё это случится со мной, ещё месяц назад, я бы горько посмеялась. Счастливые случаи и сказки про «золушек» это точно было не про меня. А получилось – про меня.

Но в жизни ничего не бывает случайно. Доверься ей.

Жизнь, я люблю тебя.

Самое трудное – это решиться. Найти в себе смелость и хотя бы раз в жизни просто позволить быть тому, что тебе действительно хочется. Сказать: «Да, я хочу этого – и плевать на всех». В конце концов, если уж ты пришёл в этот мир жить, то живи, а не притворяйся, что живёшь.

Я научилась притворяться с самого детства. Для меня всегда было так важно соответствовать чьим-то положительным ожиданиям обо мне. Хорошо или плохо? Что скажет мама? Не подумают ли чего дурного в школе? А как это выглядит в глазах моих друзей? И я подавляла в себе неправильное – то, что хотела я. Делала правильно – так, как делают все.

Всё по плану. Есть такой негласный план, который должна выполнить в своей жизни каждая женщина: вырасти, получить профессию, работать или же делать карьеру, выйти замуж, родить ребёнка или детей, вырастить их, ну и потом умереть. Так жить правильно. Отступление от плана неминуемо, как кара небесная за грехи, повлечёт за собой укоры и насмешки окружающих, а также чувство вины и угрызения совести.

План я выполняла пусть и небезупречно, но старательно. Девочкой я знала, что положено делать девочке. Девушкой, боясь натворить глупостей и скомпрометировать себя, прилежно обходила соблазны стороной и мечтала поскорее выйти замуж. Поэтому с замужеством поторопилась. Мой первый брак был сущим кошмаром. Мужа – двадцатилетнего сопляка с гуляй-ветром в голове – интересовал только секс и пьяные тусовки по вечерам. А меня в то время интересовал только мой женский план.

Через год я развелась и недолго думая нашла себе другого мужа. Этот был нормальным, то есть правильным в том, что касается семейной жизни. И тогда у меня наконец появился ребёнок и настоящая, моя, семья, где я мама, а мой муж – папа. Мне казалось, что вот теперь-то в моей жизни и наступит то самое счастье. Счастье женщины, ради которого я жила всё это время, ради которого и существует весь этот женский план на жизнь.

Однако я ничего не почувствовала. Никакого счастья. Наоборот, всё чаще и чаще меня охватывала какая-то жуткая депрессия. Когда тебе ничего в этой жизни не хочется. Либо когда, что ещё страшней, чего-то хочется, но ты не в силах понять что. Мука. И в этой муке самое мучительное – сознание безысходности: так ты будешь жить, пока не умрёшь.

Чего мне не хватало? Мне не хватало всего. Что бы я ни делала – меня ничего не удовлетворяло с достаточной полнотой. Всё как-то вскользь, мимо, урывками, не так, не тогда, не совсем, не меня.

Почти каждый мой день был работой, от которой слава богу, если не тошнит. Я не жила, а работала женой, матерью, невесткой, подругой, да кем угодно – исходя из узлов, какими меня повязала моя семейная и социальная судьба. И от этого ни на шаг, а то: неудобно, не так поймут, надо, мы должны и что о нас подумают.

Изо дня в день. Из года в год. В шесть встаю, готовлю завтрак, в семь бужу мужа, в полвосьмого бужу Ульянку, нашу дочь, отвожу её в детский сад, а потом в школу, еду на работу, после работы готовлю ужин, стираю и делаю уборку, перед сном лезу в соцсети и лайкаю фотки «друзей». А потом, как труп, валюсь в постель.

В выходные всей семьёй едем к свекрови и свёкру или к моей маме. Или по магазинам. Или в деревню. Летом на две недели в Турцию. И опять в деревню – там огурцы, там помидоры, там картошка. На Новый год ритуал – собрать всю родню, чтобы поглазеть на салют, муж – любитель новогодних фейерверков – устраивал зрелище.

Где-то раз в неделю у мужа было приподнятое настроение, и он сразу не засыпал, а клал руку мне на живот и вкрадчиво спрашивал:

– Юль, ты спишь?

Я знала, что мне в таком случае надо делать, и снимала с себя трусы. И мы занимались сексом. Минуты две-три. А потом он тотчас отворачивался и начинал храпеть. У меня стойкое убеждение, что втайне он ненавидел всё это, стыдился секса как такового, для него это была необходимая и немного грязная работа, как для меня вся моя жизнь с ним.

Она закончилась внезапно. Тогда, когда я меньше всего ожидала, что такое вообще может когда-либо произойти со мной. Такое и не происходит с нормальными, обычными женщинами вроде меня – знающими, как должно быть правильно в каждый момент своей жизни.

В общем, я изменила мужу.

В кои-то веки меня потянуло на вечер встречи выпускников нашего университета – не то ради развлечения, не то из-за простого любопытства, сама не пойму – хотя раньше всегда отказывалась. Там я встретила человека, с которым разучилась притворяться жить и стала сама собой.

Он искал Светку. Со Светкой мы учились вместе, и когда-то она была моей лучшей подругой. Потом нас повело в разные стороны жизни, и дружба постепенно сошла на нет. Даже здесь, на вечере, за общим столом мы только холодно, чисто по-женски, оглядели друг друга и потеряли всякий интерес к общению. Позже Светка перепила, и её увёз какой-то тип на чёрном джипе.

У меня, как всегда, было поганое настроение, и на вопрос, не знаю ли я, куда подевалась Светка, я ответила без экивоков – как есть:

– Уехала ваша Светка. С мужиком. На чёрном джипе.

– Сука, – выругался он, помрачнев. – Зачем тогда просила приехать…

– Ну, значит, она просила не только вас. А кто вы ей, если не секрет? – спросила я просто так, из вежливости.

Он был похож на школьного учителя, измученного детьми и скудной зарплатой: вроде и ухоженный, но ухоженность какая-то потрёпанная, серая, повседневная: рубашка, свитер с вырезом под воротничок, синие выцветшие джинсы, запах дешёвого одеколона, небольшая бородка-испанка и щетина на щеках.

– Да какие секреты. Раньше жена, а теперь… непонятно кто, так… на подхвате.

– Не успели вы её подхватить, – усмехнулась я.

И он вдруг посмотрел на меня как-то странно. Взгляд его был тёплым, даже нежным, и одновременно твёрдым, пронизывающим.

– Не успел, ну и хорошо. Если хотите, могу вас подхватить. Что вы сейчас делаете?

У меня чуть бокал не выпал из рук. Так неожиданно это всё вышло.

– Пью вино. Собираюсь домой.

– Подвезти?

– Подвезите, если не сложно.

Я прекрасно понимала, что в этот момент сделала пусть и маленький, но всё-таки шаг в сторону от правильной линии – как должна была повести себя верная жена. Верная жена должна была вызвать такси или же, на худой конец, тащиться на автобусную остановку. Но мне не захотелось делать так, как правильно.

Оделась и поехала с этим чужим мужиком туда, куда он меня повёз. Он сказал прямо и честно:

– Где вы живёте? Хотите, отвезу домой, а хотите – поедем ко мне.

В этот момент всё, что было нужно, – просто решиться. Найти в себе смелость и позволить быть тому, что хочется. А мне хотелось позволить.

И я тоже сказала прямо и честно:

– Живу на улице Июльских дней, дом 69. Хотите – отвезите домой, а хотите – поедем к вам.

– Я хочу поехать с вами ко мне, – легко признался он. – Как вас зовут?

– Юля.

– А меня Юра.

– Очень приятно, – улыбнулась я и бросила себя на произвол судьбы, в самый зной, жаркое лоно жизни.

Юра жил в общежитии. Когда мы шли по длинному коридору до его комнаты, на шум от моих каблуков то тут то там открывались двери, и из них вылезали любопытные, рассматривающие лица. Но мне было всё равно.

В его комнате я первым делом взглянула на кровать и почувствовала волнующий жар внизу живота. «Ну и дела, Юлька, – сказала сама себе, как бы ещё не веря, что это всё может произойти. – Неужели ты сделаешь это?». И от мысли, пришедшей в ответ, жар внизу живота опустился ещё ниже, где я стала влажной и безмозглой.

Юра открыл настежь окно, потому что было душно.

– У меня очень жарко. На улице весна, а они топят, как зимой, – он, с улыбкой поглядывая на меня, стал снимать с себя одежду – свитер, рубашку, а потом расстегнул молнию джинсов.

– Мне тоже раздеваться? – спросила я.

– Если ты не передумала, – ответил он.

Поздно передумывать. Боже мой, быть голой перед каким-то мужиком с улицы, почти совсем незнакомым. Что бы на это сказал мой муж? Как это всё ужасно и интересно. Ужасно интересно.

Я тоже стала снимать с себя одежду – кофточку, юбку, колготки. Села на кровать, сняла лифчик и трусы. Немного испуганно посмотрела на него. Он тоже снял трусы и подошёл ко мне.

Его член был совсем не такой, как у моего мужа. У моего мужа очень скучный, хотя и большой. А у Юры был хотя и меньше, но забавный, словно не настоящий мужской орган, а игрушка для одиноких дам. Впрочем, меня легко удивить – если не считать моих двух мужей, то я понятия не имела, как оно всё должно выглядеть, и какие они вообще бывают.

– Ложись, – Юра сделался серьёзным и опять напомнил мне учителя.

Я легла, и он, раздвинув мои ноги, потрогал там, где меня не трогал даже муж. Мы с мужем вообще редко когда трогали гениталии друг друга, а если и трогали, то брезгливо, как что-то грязное.

Юра трогал меня всё настойчивей, будто исследовал, как у меня там чего. Трепал волоски, сжимал кожу, проникал пальцами внутрь. Мне было и приятно, и стыдно ощущать всё это, видя, как он смотрит на меня. Поэтому я закрыла глаза, и вдруг почувствовала какое-то другое прикосновение. Более нежное, более живое, более страстное. Мягкое, юркое, обволакивающее. Что он делает? И сразу дошло – он делает мне это языком. Он у меня там языком. Боже, кошмар какой. Как тебя угораздило, Юля? Мужик, с которым ты ещё час назад разговаривала в университетской кафешке о Светке, лижет твою – о, пардон муа! – писю.

Он остановился, и я подалась к нему, к его лицу, его губам, его рту всем своим телом. Продолжай, дяденька, ну же, продолжай же!

– Ты чего, Юль? – Юра прилёг рядом со мной. – Чего дрожишь вся?

Меня трясло, как припадочную, и я никак не могла преодолеть дрожь.

– Ничего, Юр… Просто хорошо мне… Никто мне так не делал.

– Врёшь ведь, – не поверил он.

– Не вру, честно…

– И этюд 69 не пробовала?

– Нет. А что это?

– Странная ты. Ну, дядя лижет, а тётя сосёт. Хочешь попробовать?

– Хочу…

Юра лёг на спину.

– По правилам ты сверху. Давай, тащи сюда свои женские дела.

Я перевернулась, перекинула ногу, подставив ему свои «дела», а сама лицом очутилась прямо перед его членом. Господи. Это всё мне, что ли? Как надо-то, как это делают? Шлюха ты, Юля, вот ты кто. Да и плевать, как надо. Сделаю, как мне хочется.

И я взяла этот забавный, похожий на игрушку для одиноких дам, член в рот и сделала, как мне хочется. Сосала, как сладкую конфетку. Слаще какой нет на всём белом свете. А потом из неё хлынула та жидкость, которой я и мой муж всегда брезговали, не смотря на то, что из неё когда-то зародилась и появилась наша Ульянка. Но теперь у меня не было брезгливости, всё вышло мне в рот, и всё, что вышло, я с удовольствием проглотила.

После мы с Юрой ещё долго так лежали – он лицом у меня между ног, а я у него. И меня не мучили никакие угрызения совести, стыд, чувство вины, ничего из того, что как бы должно мучить женщину после измены. Я не искала себе оправдания и не упрекала себя. Во мне всё будто бы замерло, и настал такой тихий, ясный покой, какого я не знала уже очень-очень давно, с самого детства. И там, где-то в глубине души, что-то любило меня так нежно и светло, как никто никогда не любил.

Я изменяла мужу до самого утра. По-всякому. Как мне хотелось. Как Юре хотелось. Пока мы оба не изнемогли. А утром Юра отвёз меня домой.

– Где ты была, сука? – проскрежетал зубами муж.

– Изменяла тебе с другим мужиком, – не стала врать я и ушла спать.

Проспала до обеда, и когда проснулась, муж сказал:

– Ты дрянь, Юля. Грязная шлюха. Я подам на развод.

– Как хочешь, – ответила я с таким безразличием, что удивилась сама себе. Мне было плевать.

С прежней жизнью мне удалось расстаться по-хорошему – без обид, без жалости, без истерик. Чего не скажешь о муже, родственниках и почти всех моих знакомых. Все меня осуждали, некоторые разорвали отношения. И так или иначе пытались выносить мне мозг своими «добрыми советами», по-хамски бесцеремонными нравоучениями. Все от меня чего-то хотели, всем я была чего-то «должна».

А я решила так: если уж кому чего и должна в этом мире, то только моей Ульянке – кто позаботится о ребёнке, если не мать? К счастью, Ульянка в том году оканчивала школу и собиралась поступать в один московский вуз. На том мы с мужем и сошлись: устраиваем нашего ребёнка в жизни и после разбегаемся друг от друга на все четыре стороны.

Когда любовь, нежданно поселившаяся внутри меня, из-за царившей вокруг злобы правильных людей начинала таять, я ездила за новой дозой любви к Юре. Этюд 69 всякий раз придавал мне сил вытерпливать домашний ад ещё более спокойно и уверенно.

Юра в какой-то момент струсил, что ли. Стал придумывать отговорки, чтобы я от него отвязалась. Жаловался на жизнь, говорил, что не способен на серьёзные долгие отношения. А мне было смешно слушать его отмазки. Ведь я ничего от него не требовала, ничего особенного не ждала. Могла уйти, если бы он того попросил. Но он не просил меня уйти от него. Он наоборот всё чаще просил меня прийти к нему. Так мы постепенно и сблизились.

– Какой твой любимый месяц в году? – спросил он как-то.

– Июль, – ответила я. – В июле самое лето. В июле я родилась. В июле у меня родилась Ульянка.

Юра отчего-то посмотрел на меня, как тогда – в первый раз: тепло и нежно, но одновременно твёрдо, пронизывающе.

– Давай распишемся в июле?

– Зачем? – удивилась я тоже, как тогда – в первый раз, когда с трудом удержала в руках бокал с вином.

– Не хочу, чтобы ты ушла от меня. Штамп в паспорте не большая, но всё-таки гарантия.

– А я и не хочу уходить. Меня всё устраивает. К тому же ты раньше говорил, что не хочешь серьёзных отношений.

– Я не говорил, что не хочу. Я говорил, что не способен. Понимаешь, всю мою жизнь меня преследуют неудачи. Всё, чего я касаюсь, портится. Ни в чём я не могу добиться успеха, как ни стараюсь. Поэтому я боялся изгадить собой твою жизнь.

– А теперь не боишься?

– Я уже её изгадил, так что…

– Все бы так гадили, как ты, – рассмеялась я. – Я же только теперь и начала жить, дурачок. Давай распишемся, если ты хочешь.

Юра, кстати, оказался никаким не учителем, хотя действительно – всё же я чуть-чуть угадала – окончил педагогический. А работал продавцом в книжном магазине. Книги любил, но вот работой тяготился. Вечно в поиске лучшего места в жизни пребывал, какое-то своё предназначение всё искал, но ничего не находил.

– А почему ты думаешь, что твоё предназначение связано с работой? – спросила я его. – И почему вообще у человека обязательно должно быть это самое предназначение?

Это у него была больная тема, и он распсиховался:

– Ну а как иначе, Юль? Всякий человек призван в мир для чего-то! У каждого должно быть в жизни своё дело! Иначе всё бессмысленно! Тогда вся жизнь бессмысленна! Для чего вот ты живёшь?

– Ни для чего, – ответила я. – Просто живу. Я поняла, Юр, это только совсем не давно: жизнь человеку дана не для чего-то, а просто так – чтобы он жил. Раньше мне тоже казалось, что у меня есть предназначение – женское. И если я исполню его, то буду счастлива. Но не в этом счастье. Счастье в том, чтобы делать то, что тебе нравится, пробовать жизнь на вкус и радоваться.

– А смысл? А цель какая? Какая-то есть у тебя финальная цель, когда ты сможешь сказать, что теперь жизнь удалась, что она прожита не зря?

– Жизнь прожита зря, если ты её не жил, а притворялся, что живёшь. В таком случае никакие смыслы и цели не принесут тебе удовлетворения, всё будет мукой. Вот ты мучаешь себя, ища своё предназначение, но вот ответь себе искренне: может быть, всё, что тебе по-настоящему нужно для счастья, это просто плюнуть на всё и ничего не делать?

– Если жить в красивом доме на далёком острове с видом на океан, то да, – повеселел он. – Ты хотела бы жить со мной вдали от всех на острове?

– Юр, я и сейчас, в данную минуту, с тобой на этом острове. Вдали от всех. И мне хорошо, я хочу и дальше так жить, – ответила я и, чувствуя, как снова становлюсь влажной и безмозглой, повалила его на кровать. – Играть этюд 69 – вот что я хочу делать сейчас больше всего на свете!

В июле мы с Юрой расписались, Ульянка поступила в тот московский вуз, а мой бывший муж, отдав мне положенное из совместно нажитого нами добра, выставил меня из своей квартиры.

Всему этому я была безмерно рада. Да, ведь пока полностью из жизни не уйдёт старое, то полностью не придёт и новое. А всё новое меня влекло так неудержимо, как будто жизнь и впрямь только началась. Я пробовала жизнь на вкус, и её вкус мне нравился всё сильней. В чём-то это было сродни безумию. Бурный, бешеный поток несёт тебя куда-то, и ты ему отдаёшься без остатка, без оглядки, – и будь что будет: хоть сердце в клочья, хоть головой о камни.

Секс – сильнейший наркотик, и если женщина слетела с катушек, то её уже не остановить. У правильных людей это называется бесстыдством. Я желала близости всегда, в любое время дня и ночи. Приезжала с работы и тут же скидывала с себя всё – ходила совершенно голая, ежесекундно готовая на контакт. На, Юра, бери меня, если хочешь.

Мы тогда сняли квартиру на далёкой окраине города, укрылись с глаз долой подальше от наших прежних жизней, где живут правильные люди с их карьерами, кредитами, дачами, курортами, проблемами. Ну что у нас с ними может быть общего? Мы – двое сумасшедших, которым ни до чего нет дела из того, что так заботит нормальных людей.

Нас по-настоящему интересовало только одно: испробовать ещё чего-нибудь, ощутить новую форму телесного удовольствия, а через тело эмоцию души. Я это и называла «пробовать жизнь на вкус».

Как-то – уже через год, тоже в июле – одной их тех редких волшебных ночей, когда на улице и не душно, и не прохладно, не ветрено и не дождливо, а просто хорошо, мы сидели в чём мать родила на балконе и пили пиво. Юра задумчиво курил.

– Всё думаешь о своём предназначении? – спросила я его.

– Да нет, – ответил он с едва заметной улыбкой. – Надоело про это всё думать. Об этом надо было думать молодым, а не сейчас. Как говорил дядька Леонов в «Джентльменах удачи»: вам по сорок лет, большая часть жизни уже прожита.

– Ну и что с того, что нам по сорок лет? Я больше другое кино люблю – там, где Алентова говорит: «В сорок лет жизнь только начинается». Теперь-то и я это точно знаю.

– Алентова так сказала, потому что мужика себе хорошего нашла.

– А я разве плохого нашла? Тоже хорошего.

Юра нахмурился.

– Ну, знаешь, ты не сравнивай. Хороший мужик – это тот, от которого женщины не уходят.

Я тоже нахмурилась.

– Это ты про Светку, что ли?

– И про Светку, и… про тебя. Мне почему-то кажется, что и ты скоро от меня уйдёшь.

– Почему?

– Потому что у нас всё только на сексе держится. А секс – вещь очень ненадёжная в браке. Да и вообще в отношениях. Секс – это не муж, а партнёр на время, пока сохраняется половое влечение. Это влечение имеет свойство рано или поздно пропадать. И всё – нужен другой партнёр. Биология.

Я вспомнила своих двух прежних мужей и усмехнулась.

– Дело вовсе не в биологии. Партнёр партнёру рознь. Да, конечно, не буду скрывать, иногда влечение к тебе слабеет, и какой-то другой «партнёр» может показаться в данный момент более желанным, что ли, с точки зрения биологии. Но я знаю, что это не я, а моё тело. Это нормально, ведь для тела не существует ограничений разума – обязательств, морали, норм и правил. У тела просто возникает соответствующая готовность, и оно сигнализирует об этом. Если ты различаешь желания своего сознания от желания своего тела, то сможешь управлять собой. Я различаю, Юр.

Он посмотрел на меня так, как давно не смотрел – изучающе.

– Хорошо, это я понимаю. Тело есть тело. Я вижу другую женщину, и если она мне нравится, то возникает желание. Желание возникло, а как его употребить это уже мой выбор. Пришёл домой и направил возникшее таким образом желание на свою женщину, тело в любом случае удовлетворится. Но разве не возникает не телесное, а именно умственное желание ощутить опыт нового партнёра? Что в таком случае удержит?

– Ничего не удержит, кроме нежелания сделать больно тому человеку, который любит тебя, и которого любишь ты. Я не желаю тебя предавать, Юр, ты по-настоящему дорог мне. И, знаешь… пойдём-ка лучше спать!

Мы пошли спать, но – как у нас частенько бывало – не спали до утра. А утром в лучах рассветного солнца лежали утомлённые на постели в позе этюда 69: Юра теребил пальцем кучерявинки волос у меня внизу живота, а я держала его член в своей руке, наблюдая за тем, как он ослабевает, становясь мягким и смешным.

– А если бы я тебя предал? – вдруг спросил Юра. – Ты бы разлюбила меня?

Я легонько сжала его причиндал и отпустила.

– Я за последнее время многое осознала и не стану делать что-либо из чувства ревности. Ты – не моя собственность. А что, у тебя был кто-то?

– Нет, конечно. Просто спросил. Даже если бы ты сама мне позволила это, я бы не стал.

– Почему?

– Не знаю. Вдруг это всё равно как-то обидело бы тебя.

Он помолчал, а затем продолжил:

– Хотя чего греха таить – что-то древнее гнездится в мужской природе как какой-то звериный инстинкт: чем больше самок, тем лучше. Поэтому вот так как-то: жену любишь искренне, а на других баб смотришь.

Я перевернулась и легла на живот рядом с ним. Погладила щетину на его лице.

– Ты думаешь, у женщин не так? Так же. Бабы только привыкли очень хорошо скрывать это в себе, задавливать в самые тёмные углы своей души. А у самих в мыслях порой такое творится – что не приведи бог. В принципе, то же самое: чем больше самцов, тем лучше. Но при этом одновременно.

– То есть ты хочешь сказать, что многие женщины хотят секс с двумя мужиками сразу?

– Да хоть с тремя. Просто боятся признаться себе в этом.

– И ты тоже?

Я вздохнула и закрыла глаза. Не то что бы его вопрос припёр меня к стенке, просто я не видела смысла на него отвечать. Не мужской это вопрос. Женский. Ответ очевиден, но мужикам его не понять.

Но и не ответить я тоже уже не могла.

– Да. Я ведь тоже женщина. Сука. Наблюдал когда-нибудь за тем, как псы бегают гурьбой за сучкой, у которой течка? Женская особь человека чем-то похожа по своей сути на это всё, только куда изощрённее.

Юра встал и молча ушёл в душ. Я была в отпуске, а ему зубы стисни и иди на работу не спавшим всю ночь. Мне стало его жаль. Бедный мой, милый мой, дорогой мой Юра.

Несколько дней он ходил точно сам не свой – неразговорчивый, чем-то как бы озадаченный, погружённый в свои мысли. А потом, запинаясь от волнения или смущения, сообщил мне это:

– Юль, я подумал… и у меня такое вот предложение, что ли, созрело. Есть сейчас… я слышал… такая штука: пары встречаются с парами… ну, на специальных сайтах или же в соцсетях дают объявления и… Ну сколько нам ещё осталось полноценной половой жизни? Максимум лет десять. А так хоть на собственном опыте узнаем, что это за фигня… пока ещё можем узнать. В общем, я тебя не тороплю. Подумай. Хочешь, вообще ничего не отвечай. Это тоже ответом будет. Если постесняешься так… на словах… сказать, то подай какой-нибудь знак… Например, завтра утром яичницу мне приготовь не два яйца, как обычно, а… четыре. Я пойму.

Я ничего не ответила. Первой моей мыслью было забыть этот глупый разговор – так, будто его и не было. И забыла до вечера. Вечером вспомнила, посмеялась про себя и снова забыла. А посреди ночи вдруг проснулась и всё думала и думала об этом, ворочалась, не могла уснуть.

Как вообще такое бывает? То есть мы с Юрой приходим к незнакомой паре и… что дальше? Хорошо: то, что пара незнакомая даже лучше, но каким образом всё случается? Все вчетвером, что ли? Ужас какой, мамочки мои.

Утром я проснулась разбитая, кое-как умылась, ну и пошла готовить мужу завтрак. Поставила на плиту сковородку, налила масло, разбила один за другим два яйца. Закрыла крышкой. Вспомнила, задумалась. Сердце отчего-то заколотилось так, словно мне пятнадцать, и мальчик, который мне очень нравится, пригласил меня на свидание.

Я открыла крышку и разбила ещё два яйца. Ну и всё, теперь отступать некуда. Это тебя несёт бурный, бешеный поток, Юля, и ты ему отдашься без остатка, без оглядки, – и будь что будет: хоть сердце в клочья, хоть головой о камни.

Приготовив яичницу, я выложила все четыре яйца на тарелку и сверху написала майонезом слово «люблю». Достала салат и фрукты, нарезала хлеб, налила чай и, пока Юра ещё не успел вернуться из душа, торопливо убежала в кровать, спряталась под одеялом. В тот момент я бы не смогла посмотреть ему в лицо.

Так, накрывшись с головой одеялом, и заснула. Проснулась поздно – почти к полудню. Зашла на кухню. На тарелке из-под яичницы Юра оставил надкусанное яблоко. Дал знак, что понял. Вечный сюжет всякого искушения: Адам, Ева и яблоко. И ещё где-то змей. И Бог. Я взяла яблоко и съела его.

В тот же день, вечером, мы создали аккаунт Вконтакте под именем Юра Юля, нашли нужное сообщество и разместили там своё объявление. Текст написал Юра, взяв как образец одну из записей в их ленте: «Мы пара – М/41 и Ж/40. Ищем пару минимум 25, максимум 45, только гетеро. Новички. Выезд. Фото в ЛС». Фото у нас было приготовлено скромное, сэлфи с пляжа, совсем уж оголяться не стали.

На удивление, отклик пришёл быстро, причём из нашего города, что мы никак не ожидали. Они представились Светой и Виктором. Обоим, судя по фоткам, лет по двадцать пять. Красивые. Девушка так вообще модель.

– Интересное совпадение, – ухмыльнулся Юра. – Твоего бывшего как вроде Виктором зовут, так тут ещё и Света с ним. Прямо знак, что ли?

«Чего-то многовато знаков для такого дела», – подумала я.

Мы договорились для начала встретиться в кафе, познакомиться как бы и пообщаться. Юра перед встречей заметно нервничал, а я не волновалась – всё моё волнение улетучилось сразу, как только узнала, что это бестолковая молодёжь в такие игрушки играет. Были бы нашего возраста – уже как-то и не смешно совсем. Впрочем, положа руку на сердце, я просто до конца никак не могла поверить, что что-то серьёзное может произойти.

Мы прождали их в кафе, наверное, не меньше получаса до того, как они, наконец, появились. И не узнали сперва. Выглядели они старше, чем на своих фотографиях. Девушка была одета так, словно намылилась после нас в ночной клуб: туфли на платформе, узкое платье с глубоким декольте, боевой макияж. Села, бросила короткий взгляд на Юру, потом на меня и брезгливо уставилась в меню.

Парень повёл себя более дружелюбно, улыбался, шутил, пытался быть остроумным. Единственное, меня очень раздражал его взгляд – он скользил, будто бы червь, и казалось, что норовил залезть своим осклизлым туловищем ко мне в трусы.

– Вы классные, – сказал он, когда его девушка потеряла к этой беседе вообще какой-либо интерес. – Но, понимаете… секс – это не просто хобби для нас, это как спорт… тут нужна форма, физическая форма. Да, я скажу банальность, наверно, но… внешний вид…

– Ты хочешь сказать, что мы слишком толстые для вас? – прервал его Юра. Ему эта пара, видно, тоже не приглянулась, и потому он не стеснял себя в выборе слов.

Парень резко округлил глаза и, кажется, немного труханул.

– Нет, вы не поняли… Дело не в этом. Мы можем договориться…

– Скажите, мужчина, эээ, у вас член какого размера? – вдруг влезла девушка. Её голос был похож на визг свиньи, только что получившей пинком под зад, и особенно визгливо прозвучало это её «мущщина».

– Тебе в рот поместится, – отрезал Юра и подозвал официанта, чтобы рассчитаться.

– Подождите, послушайте, – торопливо заговорил парень. – Вы всё не так поняли. Мы же не против. Просто если бы вы были подготовленными, то это один формат, а в данной ситуации он немного другой. Платный. Если вы хотите, мы пришлём вам свои реквизиты для оплаты и…

– Ответ такой: идите-ка вы нахуй, – оборвал его Юра, и мы ушли.

Через пару дней нам написали ещё одни. Расспрашивали про всё, что только можно и нельзя: так, точно в борделе себе чёртовых шлюх выбирали. Засыпали своими интим-фотками. Мужик, лысый такой, похожий на старого педераста, всё членом хвалился. Похоже, что ему хвалиться больше и нечем было.

– Я думаю, ничего мы не найдём, – сказал Юра. – В этих сообществах либо бизнес, либо долбаные извращенцы. Обычных людей здесь, наверное, и нет.

– Обычные вообще этим не занимаются, Юр, – ответила я. – Не знаю, как ты, но у меня пропало всякое желание что-либо искать. Давай покончим с этой затеей. Ещё в какое-нибудь дерьмо с тобой вляпаемся.

И мы покончили. Удалили объявление, а потом и сам аккаунт.

Однако в конце лета, а может – уже осенью, на имейл Юры пришло странное письмо, которое нас не на шутку встревожило. Это было ночью – я уже легла спать, а Юра ещё сидел за компом.

– Юль, ты спишь? – разбудил меня он взволнованным голосом. – Я думал, это по работе. Смотрю, адрес некоего издательства. Корн Паблишинг, кажется. Стал читать, а там по нашей прошлой теме… Главное, не пойму, как он меня нашёл… Я же всё удалил, телефон и имейл нигде не оставлял. Если только по фотке… Но тогда вопрос: зачем так докапываться? Прочитай.

Я встала и прочитала это письмо. Вот его текст:

В детстве краем света для меня был старый деревянный мостик на речке Августовке возле одноимённой деревушки. Умирающая деревня всего в восемь домов оживала летом, когда к своим старикам приезжали погостить городские родственники. У меня там жила бабушка.

Как сейчас помню. Мы – отец, мама и я – выходили из электрички на платформе «888-й километр» и с тяжёлыми сумками долго шли пешком в Августовку. Дорога – две укатанные колеи, заросшие травой. Идём то лесом, то лугами со стогами сена, то полями, колосящимися пшеницей или рожью. И солнце палит нещадно. Дороге конца и края нет.

Отец останавливается перекурить, срывает колосок, растирает его в руке и запихивает в рот зёрнышки. Мама смеётся. А у меня в глазах рябит от этого простора вокруг. Всё кажется сказкой – будто бы здесь всюду чудесные дивности какие-нибудь, только гляди.

И точно. Отец вдруг хватает меня и поднимает над собой.

– Пашка, смотри! Видишь, заяц побежал? Во-о-он там! Видел?

Мама не видит.

– Да где же, где? – она вертит головой по сторонам и машет на отца рукой. – Да ну тебя, врёшь ведь, какие ещё зайцы… Ой, зато запах какой тут, мамочки мои! Земляникой пахнет! Пашка, пойдём завтра за земляникой?

Я тоже зайца не вижу, но верю, что он есть. Я во всё верю.

– Не, мы с ним завтра на рыбалку пойдём, – говорит отец. – Какую рыбу хочешь поймать, а? Покажи!

– Вот такую! – с радостью показываю я, растягивая в стороны руки, насколько их у меня хватает.

– Ну и молодец, уху сварим.

Отец опускает меня на землю, берёт сумки, и мы идём дальше.

Снова лес, луга и поля. И как-то неожиданно показывается деревня. Железные крыши домов блестят на солнце. Я слышу, как заливисто-звонко кукарекают петухи, и вдалеке гулко, утробно мычит корова.

Наш дом в самом конце деревни, возле речки. Бабушка встречает нас на крыльце и плачет отчего-то, потом ласково гладит меня по голове и спрашивает:

– Как жешь ты дошёл, миленькай? Устал, поди-тко?

– Нет, – отвечаю я, мне не нравится, что она говорит со мной как с маленьким. Я ведь уже большой, мне почти восемь лет, скоро день рожденья, а она сюсюкается.

– Ну уж, ну уж. Вона весь мокрай какой. Погодь-ка, оботру.

Бабушка трогает мой лоб, шею, норовит вытереть пот платком, но я вырываюсь и бегу босиком к речке по горячей от солнца пыли тропинки. На берегу бегу по прохладной траве, нетерпеливо скидывая с себя кепку, рубаху и шорты. С мостика бросаюсь в речку. Там мелко, по пузо, по грудь. Дальше по шейку и глубже, но мне туда пока нельзя.

Накупавшись, сижу на мостике и болтаю в воде ногами. Смотрю на большой тёмный лес, который возвышается за речкой – далековато до него, но его непроходимая темнота всё равно меня пугает. Это и есть тот самый край света…

В деревне детей моего возраста было двое. Сашка – из соседнего с нашим дома. Сашкин дед – дряхлый, сурового вида – вечно сидел на лавке и курил самокрутку из газеты, и всегда, хоть в самое пекло, в фуфайке, тёплой шапке и валенках. Он ругался, когда мы играли в мяч на его кулишке.

– Идитя отседова, йитить вашу мать! – злобно скрипел он. – Стёкла мне поколитя, сволочи! Вам местов, что ли, мало?

Этого деда никто не любил, даже сам Сашка. А потом он умер. Мы приехали в следующее лето, а на лавке деда нет. Я помню, что почувствовал в себе какую-то тоскливую пустоту. Словно что-то моё хорошее и родное ушло безвозвратно. С тех пор каждое лето во мне просыпалось это чувство. Вроде бы всё по-прежнему, но как-то не так. Как-то хуже всё. Чем дальше, тем всё сильнее. И особенно сильно, когда умерла и моя бабушка.

Это было в конце 90-х, зимой. Отец ездил на похороны один. Летом мы приехали в непривычно пустой дом. В нём неприятно пахло сыростью и будто бы чем-то мёртвым. Несколько дней я боялся по ночам ходить в туалет на улицу, хотя мне в тот год исполнилось двенадцать, стыдно как-то бояться, но ничего не мог с собой поделать – терпел до утра…

Ещё в деревне была Дашка. Она приезжала со своими родителями и младшим братом на машине – красных «Жигулях». Их красивый кирпичный дом стоял чуть на отшибе в начале деревни. Я им завидовал. Потому что от них веяло счастьем и благополучием. Дашка каждое лето приезжала с чем-нибудь таким, чего мне очень хотелось иметь самому: в модных джинсах, с плеером, с электронной игрой «Тетрис». Мы с Сашкой возле Дашкиного дома торчали целыми днями – там всегда было интересно: слушали музыку на магнитофоне, играли в бадминтон, сидели в машине.

Позже мы – и я, и Сашка – делали неумелые попытки с Дашкой, что называется, замутить, даже подрались из-за неё. Но она нас воспринимала только как друзей. К тому же, как только мы все немного повзрослели, у неё в городе сразу появился парень. Мы и отстали от неё по этому вопросу.

Да и дружба наша тоже была так себе – по необходимости. Просто так совпало, надо же с кем-то тусить, когда приезжаешь в деревню. Деревня – это всё, что нас связывало. Время летних каникул. А всё настоящее – там, в городе. У каждого – своё.

Так она, эта детская летняя дружба, и закончилась – сама собой. По сроку. Стоило только вырасти – начать взрослую жизнь: места для деревни в ней уже не нашлось.

После школы я приезжал в деревню всего два раза. Первый – когда учился в институте, на втором курсе. Ехать не хотелось, в городе было тогда интересней. Но отец настоял: мол, надо дом подремонтировать, иначе совсем повалится. Ну, я и поехал, куда деваться.

Весь месяц скучал и злился. Жаль было тратить драгоценное лето в глуши. Деревня совершенно обезлюдела и помрачнела. Два дома покосились и заросли бурьяном. Природа быстро отвоёвывает у человека своё.

Сашка тоже приехал на недельку. Ходили с ним рыбачить на речку. Ничего не поймали, только злых вечерних комаров покормили. Но поболтали о том, о сём. Давно не виделись всё-таки.

– Дашка не приезжает сюда, не знаешь? – спросил он.

Я гулял по деревне от нечего делать и несколько раз проходил мимо Дашкиного дома. Дом был ухоженный – значит, приезжал кто-то.

– А чего ей здесь делать? Кто-то из них был, но я никого не видел.

– Ну не знаю… Раньше каждое лето ездили…

– Так это раньше. Я и сам не приеду больше, наверно.

На том и расстались. Нам тогда было по двадцать лет, а двадцать – противный возраст. Детская простота уходит, приходят амбиции и нелепое в отношениях с друзьями соперничество. Кто в чём лучше преуспел, как будто только в этом весь смысл жизни. Сашка здорово возмужал, выглядел крепко и солидно, таких любят девушки. Я ему уступал и поэтому всё время хотел в чём-нибудь уколоть. Например, в том, что касается ума. Мне думалось, что в деревню, особенно такую глухомань, ездят только дураки.

Второй раз я был в деревне лет через десять. И с совершенно иными мыслями. Приехал с женой, хотелось показать ей места моей детской радости и самому вспомнить детство, окунуться в него. Всё-таки с возрастом многое в жизни переосмысливаешь, начинаешь ценить прошлое.

Самое дорогое воспоминание – это как мы с отцом и мамой сходили с электрички на платформе «888-й километр» и вместе долго шли пешком по сельской дороге в две укатанные колеи, заросшие травой. Там то лес, то луга со стогами сена, то поля, колосящиеся пшеницей или рожью. И в конце мой детский край света – мостик на речке Августовке, на котором можно сидеть и болтать в воде ногами, а за речкой – непроходимо-тёмная стена леса. Прошло столько времени, а для меня это место по-прежнему настоящий край света.

Мне мечталось, что когда-нибудь мы – я, моя жена и наш будущий ребёнок – тоже будем ходить этой самой дорогой в деревню, и всё будет, как раньше, когда я был маленьким мальчиком, верящим в чудеса.

Но всё вышло не так. Мы сошли с электрички на платформе «888-й километр», и я растерялся. Я не мог ничего узнать. Дороги не было: там, где она когда-то была, всё заросло густой, высокой травой. Кое-как отыскал едва заметную тропинку в этой траве.

По ней мы и пошли. Не пошли даже – полезли. И вместо приятного волнения, во мне всё сильнее ощущалась тревога. Лес – тот милый и весёлый лес, светлый и солнечный, как моё детство, сделался чужим и диким, словно в нём человек что незваный гость. На лугах, где прежде стояли стога сена, – непролазный бурьян, камыши, как на болоте, и полчища комаров. На полях, где колосились пшеница и рожь, – сорная трава и молодые деревья.

– Паш, ты уверен, что мы правильно идём? – забеспокоилась жена.

– Да, да, – раздражался я. – Потерпи, скоро деревня.

Деревня появилась внезапно. Вернее – то, что от неё осталось. Дома повалились и своей уродливостью выглядывали из мрачных кустов. Дашкин дом на отшибе – из белого кирпича – почернел и оброс крапивой. Сашкин – пропал в темноте деревьев, я заглянул в эту сырую темноту и отшатнулся. У меня ещё оставалась слабая надежда, что наш дом цел, но она умерла сразу, как только я посмотрел в его сторону. Крыльцо упало, крыша покосилась, а из выбитых окон дышала холодная тьма, как из склепа.

– Вот наш дом… – проговорил я, чуть не плача.

Жена посмотрела на меня со страхом.

– Жуть…

Я пошёл к речке – туда, где когда-то был мостик, мой край света. И не нашёл его. Всё изменилось. То, что я помнил, – умерло. Оно осталось там, в детстве, в памяти… А это – просто кладбище моего детства, страшное лицо смерти. Как же больно было на это смотреть.

Я сел на берегу речки и закурил. Я не мог это принять.

– Паш, пошли отсюда, я боюсь, – сказала жена.

– Куда?

– На электричку, поедем домой… – она испуганно осеклась, глаза её округлились от ужаса. – Сегодня ещё ходят здесь электрички? Мы сможем отсюда уехать?

– Сможем, – ответил я, вставая. – Пошли.

Мы вернулись на железную дорогу и уехали из этого жуткого места на ближайшей электричке. И уезжая, я прощался с ним навсегда.

Так и распрощался, забыл. С головой захлестнули другие заботы и проблемы. Захлестнула жизнь. Рождение ребёнка. Потом квартира в ипотеку. Работа, работа, работа. И дальше – по накатанной, не понятно куда…

О деревне я вспомнил, когда умер отец. На похоронах мама словно бы невзначай обронила:

– Как бы я хотела в деревню, Пашка…

– Да какая деревня, мам!.. – отмахнулся я. – Нет уж там ничего.

– Да, увы, – вздохнула она. – Но я не про сейчас говорю… Я хотела бы в ту деревню, в прошлое… Вам, молодым, этого не понять…

Но я-то её понял. Есть такие мгновения в жизни, в которые хочется вернуться, прожить их ещё раз. А есть и такие – что хоть останови и останься там навсегда.

После смерти отца в нашей семье настала несчастливая полоса. Как будто он был опорой, на какой всё держалось: нет её – и всё попадало. Мама начала сильно болеть и таяла на глазах. Из-за чёртового кризиса в стране мне пришлось ради денег поменять работу. Вкалывал как проклятый, а денег всё равно не хватало. Мало-помалу пошли скандалы с женой. Один другого злее, ожесточённее, непримиримее… В общем, доскандалились до развода. Потом и последний удар – звонят среди ночи, голос маминой соседки: «Пашенька, приезжай скорей, мама твоя умерла…»

И вот тогда что-то сломалось у меня в душе. Похоронил маму, да и плюнул на всё: и работу бросил, и с женой развёлся – а переехав в старую квартиру, оставшуюся от родителей, пустился в безудержное пьянство. Жить стало невмоготу. Опять вспомнилось детство, деревня и тогдашнее счастье…

Напьюсь до чёртиков, засну, и мне снится, как мы сходим с отцом и мамой на платформе «888-й километр» и идём по сельской дороге в две укатанные колеи, заросшие травой. А там то лес, то луга со стогами сена, то поля, колосящиеся пшеницей или рожью. Отец разминает в руках зёрнышки, мама смеётся, а я просто смотрю на них и мне хорошо. Солнце пробирает меня насквозь, ласково зовёт куда-то. И дороге конца и края нет…

А проснусь – на душе сразу тоска невыносимая. Бывает, человек во сне видит какие-нибудь кошмары или чушь всякую и, проснувшись, радуется – мол, слава богу, что это сон. Я же расстраивался, когда просыпался. Мне во сне было лучше, я с радостью бы заснул и не проснулся.

Реальная жизнь встала мне поперёк горла, будто тошнотный ком – мутит, но никак не вырвет. Ничего не радовало, ничего не хотелось. Мысли такие: либо жить счастливо, либо никак. Не могу счастливо – так и подыхай, прожигай, добивай себя до конца.

Как-то я сидел, пил горькую, тыкал чего-то в интернете, и пришло мне сообщение: «Привет, Паш! Узнаёшь меня?». Девушка. Я удивился. Мне давно никто не писал – друзья все забыли, я тоже всех забыл.

Глянул её страницу. Некая Дара Августова. Птица совсем не моего полёта: фотки из заграницы, яхты, клубы, машины дорогие, потом какие-то выставки, картины – всё это было далеко от меня.

Подумал, что развод или просто ошибка, но интрига пересилила.

Написал:

– Не узнаю. Мы знакомы разве?

– В прошлом хорошо были знакомы. Я Даша Серпенко, – ответила она, добавив кокетливый смайлик в конце.

Меня точно током прошибло, даже протрезвел. Дашка из деревни! Из моего детства! Ну и дела! Может, я сплю?

– О, привет, Даш! Тебя помню, конечно. Дару Августову не помню.

– Это псевдоним, я художник. Ну… можно сказать, что художник. Дара – от имени Дарья. А Августова – потому что в моей жизни с августом очень многое связано. Помнишь нашу деревню Августовку? Интересно, как там теперь? Приезжает кто-нибудь? Я бы с удовольствием съездила.

Я с горечью усмехнулся: она, похоже, безнадёжно отстала от жизни в своих художественных небесах. Но ей эту мысль выразил более мягко:

– Там давно уже никого нет. Деревню поглотила мать-природа. Я сам ездил туда несколько лет назад – дома повалились все, ваш только стоял, потому что кирпичный. Но за это время, мне кажется, там мало что осталось. Жаль, но ничего уже не поделаешь.

– Плохие новости… – расстроилась Дашка. – Даже не хочется в это верить. Может, съездим туда вместе? Есть желание?

– А какой смысл? Да там уж и дороги нет, всё заросло. На тракторе ехать надо и то, может, не проедешь теперь.

Но она стояла на своём. Тон её изменился, стал жёстким.

– Я хочу увидеть всё своими глазами, Паш. И я туда точно съезжу сама. В августе. Если хочешь, поехали вместе. Я ещё Саше Громову напишу обязательно.

– Идея мне нравится. Я тебя и Сашку сто лет не видел. Поеду. Если что – звони.

Я написал свой номер телефона и опрокинул в себя стопку водки в полной уверенности, что весь этот разговор – сущий бред, которому никогда не суждено осуществиться.

Тем более когда за окном гудят февральские вьюги, до августа ещё ого-го сколько говна утечёт. А кто-нибудь может и умереть. Например, я.

Но я не умер. Наоборот – пропившись вдрызг, успокоился, пришёл в себя, устроился на работу и снова как-то зажил. А о том разговоре позабыл напрочь, и поэтому для меня стал полной неожиданностью звонок в начале августа, в котором приятный женский голос сообщил следующее:

– Это Даша. Ты готов? Завтра едем в Августовку.

Я не был готов, но и отступить от обещания уже не мог. На работе наврал, что болен, и освободил себя для завтрашнего путешествия в детство. По правде говоря, меня от этого всего охватило радостное волнение.

Дашка заехала за мной рано утром на красном «Гелендвагене».

– Привет! – она весело подмигнула мне, когда я сел в машину. – Так как трактора у меня нет, попробуем прорваться на чём есть. И надеюсь, у нас всё получится.

Я на какое-то время словно потерял дар речи, глядя на Дашку. Боже мой, какой же красавицей она сделалась! Сколько ей теперь? Лет тридцать с небольшим? А помнишь, Даш, как мы маленькие купались голышом в речке? Помнишь, как ты описалась у моей бабушки и боялась идти домой? А как мы с тобой сидели на мостике и смотрели на край света? Помнишь? Господи, что за чушь я несу, чёрт меня подери!..

Рядом с ней сидел какой-то толстяк с бритой головой. Муж, что ли?

– Ну здорово, Пашка! – толстяк повернулся ко мне и протянул руку.

Сашка? Ты ли это? От какой хорошей жизни тебя так разнесло?

Всю дорогу мы разговаривали о наших жизнях. Так это странно – у нас было общее детство, а больше ничего и не связывало, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы не чувствовать себя чужими друг другу, просто и легко преодолеть вот ту грань, которая мешает общаться незнакомым людям. Не правду говорят, что человек живёт одну жизнь. Что в течение жизни это один и тот же человек. Разве та девочка Даша и эта красивая женщина – это всё тот же человек? Разве тот мальчишка, мой друг детства Сашка, потом тот крепкий и солидный парень, с которым мы рыбачили в Августовке, и теперь этот растолстевший мужик – одно и то же? Разве я тогда и сейчас тот же? В течение жизни в человеке живут много разных людей – у них разные тела и разные сущности – и всё, что их связывает между собой, это память. Общая на всех. Именно её они называют «я».

Сашку жизнь изрядно потоптала. Он окончил военное училище и лейтенантом уехал служить на Кавказ. Дослужился до капитана. Побывал и в Чечне. Дважды попадал под фугас. Первый раз – отделался лёгким испугом, а во второй едва остался жив. Это только по телевизору говорят, что там уже нет войны, но «двухсотые» как были, так и есть. После госпиталя отправился на гражданку. То в охране маялся, то искал счастья в бизнесе – вбухал всё нажитое. А бизнес прогорел в кризис. Потом мыкался по миру, не зная, где себя применить. С женой развёлся, как и я.

– Я вам так скажу, ребята, – хрипел Сашка, округлив выцветшие от жизни глаза. – Человек это батарейка, из которой сосут энергию. Сильный и независимый человек, крепкий хозяин, в нашей стране не нужен. Личность не нужна. Нужна толпа. Невежественное человекоподобное стадо, которое в нужный момент можно легко пустить на убой. И так здесь будет всегда – на этой земле тысячу лет человек мучился и будет мучиться. А подохнет он – и ладно, бабы ещё нарожают. И деревня наша тоже никому не нужна. Нет её – так местному районному царьку хлопот меньше.

– Нельзя сдаваться, Саш, – сказала Дашка. – Человек всё может, его нельзя победить, если он сам не сдастся. Человек – это сила.

Он ухмыльнулся.

– Вам, богатым, легко говорить. С деньгами-то – да, человек может всё. Это деньги сила, а не человек. Человек без денег ничто. Разве не так?

– Да, деньги это сила, – невозмутимо ответила она, не смотря на его укол. – Но эту силу деньгам даёт человек, без человека деньги ничто. Слабый человек ничего не сможет сделать, даже если у него будет много денег. Вот я тебе расскажу историю про себя. У меня было много денег, когда я в Ницце, в пятизвёздочном отеле «Негреско», билась от бессилия головой в стену, так как моя жизнь рухнула, и я ничего не могла с этим поделать. Помогли мне в тот момент деньги? Есть вещи, которые нельзя купить. Я бы всё отдала. Моя жизнь потеряла смысл. В такие моменты человеку сила нужна, а не деньги.

Дашка была из той счастливой категории постсоветских семей, что в 90-х сумели разбогатеть, а в 2000-х богатство приумножить. Она получала от жизни всегда самое лучшее. Замуж вышла за иностранца и с ним уехала заграницу. Но вдруг несчастье. Её муж и ребёнок погибли в автокатастрофе. И началась борьба с собой – депрессия, душевные срывы, а потом это довело до психиатрической лечебницы… Всё могло кончиться очень печально, если бы не помощь таинственного человека.

Мы свернули с шоссе и остановились на переезде возле платформы «888-й километр». Где-то там, в синеве горизонта, потерялась и сгинула со свету наша Августовка.

– Я так и не поняла, кто она на самом деле: психолог ли, экстрасенс или самая настоящая ведьма, – дорассказала Дашка свою историю, пока звук железнодорожного светофора на переезде трещал точно чокнутый, запрещая движение. – Это было в Москве. Я стояла на Большом Москворецком мосту – где Немцова убили – и смотрела на воду. А она подошла ко мне и спросила, как дела. Я ответила, что хреново. Разговорились, и за полчаса разговора во мне что-то изменилось. Боль ушла, вернулось желание жить. Появилась сила – причём такая, какой у меня никогда не было. Я почувствовала и продолжаю чувствовать, что это её сила. Иногда в мыслях к ней обращаюсь, спрашиваю совета, и она мне помогает. Ощущаю сильную связь с ней. А кто она – тайна для меня. Молодая красивая женщина. Представилась Ксенией. Вот всё, что я о ней знаю.

– То есть она тебя вылечила, что ли? – спросил Сашка.

Дашка рассмеялась.

– Так я и не была никогда больна, Саша. Быть сумасшедшим это не болезнь, это дар. Я теперь не стыжусь своего сумасшествия. Благодаря ему я такая, какая есть. Благодаря ему я стала художником. Благодаря ему получаю удовольствие от жизни.

По железной дороге пронёсся поезд, и звук светофора на переезде умолк. Мы двинулись дальше. Я ловил в зеркале заднего вида Дашкины глаза и видел в них сияние, похожее на ослепительное и доброе летнее солнце из моего детства: когда смотришь и жмуришься – и тебе хорошо от этого. С той лишь разницей, что теперь хоть плачь. Даша, милая, зачем ты приехала…

Дашкин «Гелик» творил чудеса. Он медленно, но верно, как танк, пробирался сквозь высокую траву и молодые кусты, напролом, сминая всё и оставляя после себя в этом царстве запустения след цивилизации.

– Не могу поверить! – удивлялась Дашка. – Ведь здесь была дорога и поля вокруг, а сейчас и не знаешь, куда едешь.

– Держись тропинки, – подсказывал я. – Видишь, вон еле-еле трава примята. Кто-то ходит здесь всё-таки… Тропинка прямо к деревне идёт.

– Землю бросили, – бурчал Сашка. – А земля не любит, когда её вот так бросают. Вот и итог. Никому ничего не надо в этой стране. Они говорят, мы немцев победили, гордитесь. А чего ж гордиться? Вот смотри на всё это и гордись, какая у нас великая страна. У немцев бы тут такая красота была…

– Вон деревня! – перебил я его. – Видите? Вон в тех зарослях.

– Увидела. Я, кажется, и свой дом вижу.

Дашка повернула к почерневшему кирпичному зданию, обросшему крапивой, которое когда-то было её домом, возле которого мы все – она, я и Сашка – пропадали долгими летними днями и вечерами: играли в бадминтон, слушали музыку на магнитофоне, сидели в красных «Жигулях»…

– Всё. Приехали, – она заглушила мотор и тяжело вздохнула.

Мы вышли из машины и услышали странные звуки, доносившиеся из дома. Будто кто-то заколачивал гвозди.

– У тебя тут гости, Даш, – мрачновато заметил Сашка и полез через крапиву в дом. Мы с Дашкой за ним.

Входной двери не было – просто пустой проём. Окна разбиты. На полу в коридоре и комнатах осколки стекла, разбросанные вещи, игрушки, в кухне – след от костра. Кто-то сюда наведывался все эти годы и вёл себя, как последняя сволочь.

Звуки доносились из террасы на задней стороне дома. Сашка резко толкнул скрипучую покосившуюся дверь на террасу, и мы увидели, как тут же шарахнулись в сторону два мужика: один – рыжий, с веснушчатым лицом, другой – обросший, щетинистый, точно беглый зек.

– Чего вы здесь делаете? – строго спросила их Дашка.

Они, застигнутые врасплох, на миг растерялись, но быстро обрели присутствие духа. Веснушчатый хамовато отбрехнулся:

– Мы здеся кашку себе варим – из топора. Тоже хочешь кашки?

И недобро показал топор.

– Это вообще-то частная территория, и я как хозяйка варить кашку здесь запрещаю. Прошу вас покинуть помещение.

Она на всякий случай сделала шаг назад, спрятавшись за Сашку.

– А тута не действують никаких законов, и всякие хозяйва могуть с их запрещениями иттить отседа к чёрту лысому, – просипел щетинистый.

– Или мы можем их проводить, – добавил веснушчатый. – Дело-то нехитрое, по головке щёлк и вон там, в крипиве, прикопал, никто не узнает и не найдёт. А тебя, манда смазливая, хорошо бы и чпокнуть перед этим. Как тебе, согласная?

И опять показал топор.

– Вы рты закройте свои вонючие и шагом марш на выход, – Сашка не выдержал и вытащил пистолет, припрятанный у него под ремнём брюк.

Те мигом прикусили языки, попрыгали в разбитые оконные проёмы террасы в крапиву. Нехотя побрели восвояси. Но отойдя подальше, кто-то из них с насмешливой злобой выкрикнул:

– Ничего, командир! В другой раз приедешь – ни дома, ни деревни не найдёшь! Попомни слово!

– Кто это был, Саш? – с облегчением выдохнула Дашка. – Бандиты какие-то прямо…

– Да мало ли сброда здесь шастает… – Сашка спрятал пистолет за ремень и нервно закурил. – Сожгут теперь тут всё…

– Фу-у, страшно как!.. Не ожидала я такое встретить.

– Не в тех местах живёшь, Даш. Я вот если куда еду, то с оружием. После армии сделал себе лицензию, так спокойней.

А я молча смотрел на них и удивлялся. Когда-то мы были детьми.

В тот день отдохнуть нам там не удалось. Нагляделись жути, когда по деревне прошлись, да и настроение вконец испортилось. Посидели возле речки, пообедали и поехали назад. Но договорились через неделю ещё разик сюда съездить. С палаткой, с ночёвкой – чтобы уже как следует насладиться нашим краем света.

В итоге ездили аж три раза – каждые августовские выходные. Лето в тот год выдалось прохладным, а вот август, напротив, баловал хорошей, по-летнему жаркой погодой. Ночи стояли тихие, тёплые, ясные.

Как-то мы сидели возле костра, и Дашка сказала:

– Знаете, мальчики, я только что открыла для себя большую цель в жизни. Ксения мне говорила, что ко мне придёт такая цель. И вот она сейчас пришла. Я прямо вижу её у себя внутри в мельчайших подробностях.

– Что за цель? – отозвался Сашка, вытаскивая из-под углей печёную картошку.

– Я сделаю из нашей деревни культурно-природный комплекс. Это что-то вроде зоны отдыха в русской глубинке. Надо восстановить деревню – как она была – заново отстроить все дома. Сделать дорогу, облагородить всё вокруг – и звать сюда отдыхающих. Я думаю, иностранцы с удовольствием в эти места поедут. Культурно-природный комплекс «Августовка». Как вам?

Сашка снисходительно улыбнулся ей.

– Фантазия, Даш. Во-первых, это уймища денег, у тебя столько нет. И гемор нереальный, на одних бумажках да взятках местным ушлёпкам во власти разоришься. Во-вторых, никому это не нужно, и никто тебе спасибо не скажет. И в-третьих, наше государство, даже если у тебя что-то и выйдет, быстро наложит свою лапу и всё вернёт вот в это убожество. Это чудовище, которое пожирает всё лучшее, что человек здесь делает, и обращает в говно. Мой тебе совет, Даш, побереги себя и свои капиталы.

Я был согласен с Сашкой на все сто, но коль уж у тебя отсутствует собственная мечта, то зачем жёстко растаптывать чужую, едва она родилась.

– Мне радостно, что у тебя есть такая мечта, Даш, – сказал я.

В другой раз Дашка рисовала эскизы домов и показывала нам. Мы рылись в своей памяти, помогая восстановить мельчайшие детали. Крылечко с резной звёздочкой на венце у дома бабы Гани Светловой. Колодец-журавль возле дома Трофимовых. Чердак с маленьким окошком у дяди Коли Журова. Красивая деревянная беседка в саду у Козловых. Баня деда Сидорчука. Лавка Сашкиного деда, конечно же. И мостик, где полоскали бельё, – мой детский край света.

– А здесь, на краю света, будет летнее кафе, пусть оно так и зовётся «На краю света», – мечтала Дашка, и глаза её сияли.

Я влюбился в неё по уши, как зелёный пацан в соседскую девчонку. Глаз не мог оторвать. Сашка быстро заметил это и, отозвав меня в сторонку, добродушно предостерёг:

– Остынь, старик. Сам понимаешь, мы с тобой нищеброды. Она же с нами контачит только из-за детства, из-за деревни, это по-доброму всё. Не порть ничего, ладно? Не лезь к ней, подумает, что из-за денег и всё такое. У неё женихи без нас найдутся – те, которые достойны такой бабы. Мы с тобой её не достойны – так, грязь из-под ногтей и только. Хорошо? По-дружески прошу, а то опять из-за неё подерёмся, как в детстве.

– Да ладно, Сашка, я не такой дурак, как ты думаешь, – отмахнулся я от него, будто от назойливой мухи. Жужжащей нудно и тяжело. Такой же, блин, толстой, как и он. Хотя его слова верные, тут и спорить нечего.

Ну и всё, мы договорились, что оба будем держать свои необъятные симпатии к Дашке при себе. Ибо незачем это. Взрослые люди.

А в идею её насчёт деревни ни я не верил, ни Сашка. Поддержку на словах оказывали – видно же, что человек прямо грезит этим – но всерьёз не воспринимали. К тому же мало-помалу стали возникать подозрения, что всё же немного не в себе девка. Оно и понятно, из психушки, как и из тюрьмы, нормальными не возвращаются. Но виду мы не показывали, жалели её.

Дашка раз от раза вела себя всё более странно. Дело даже не в этих её сумасшедших мечтах, не в возвышенных задвигах про мистическую связь с какой-то там Ксенией, не в словах вообще – к этому мы привыкли. Трудно было привыкнуть к её странным поступкам – всегда неожиданным, безумно неестественным для обычного человека. Впрочем, очень милым. Например, она могла при нас раздеться и пойти купаться нагишом, совсем не стесняясь. Или ночью попросить меня либо Сашку сходить с ней в туалет в ближайшие кусты и тоже нифига не стесняться. Или же ни с того ни с сего поцеловать в губы – жарко, чувственно, не по-дружески, а по-женски. Невозможно было предугадать эти её странности, они всегда возникали просто так.

Во вторую ночёвку мы лежали на берегу речки и смотрели на лес – при свете луны такой таинственный и точно сказочный, и я впервые с того времени, как мальчишкой сидел на мостике и болтал в воде ногами, верил в то, что и впрямь нахожусь на самом настоящем краю света.

– Не страшно тебе здесь? – спросил я Дашку.

– Нет, – ответила она. – С вами я ничего не боюсь.

– А я боюсь, – пробормотал Сашка сонным голосом. – Пожалуйста, не оставляйте меня одного…

И захрапел. А мы с Дашкой прыснули от смеха.

Я глазел на её смеющиеся губы, полные нежности и красоты, и всё вокруг становилось каким-то нереальным, словно сон. И я боялся, что вдруг оно так и есть: что всё мне снится, и я вот-вот проснусь в своей квартире в одиночестве с больной похмельной головой среди пустых бутылок. Я думал, что если это сон, то лучше не проснуться никогда.

Дашка пододвинулась и, склонив надо мной лицо, так что её волосы упали на мои небритые щёки, сказала:

– Я люблю тебя, Паша. А ты меня?

– Я тоже люблю тебя, – выдавил я из себя, задыхаясь от волнения.

– А меня кто-нибудь любит? – сразу проснулся Сашка.

Она, тут же оставив меня, перевернулась в его сторону и положила голову ему на грудь:

– Саша, тебя я люблю. Очень. И всегда буду любить. А ты?

Сашка ничего не ответил. Сашка заплакал, как ребёнок.

В последние выходные августа деревня опять показалась нам той, какой и являлась на самом деле: неприветливой, пугающей своей пустынной мёртвостью. Был ветер, сильный, завывающий, порывистый, как при поздней осени. Солнце то выглядывало, то снова скрывалось за тяжёлыми тучами.

Мы приехали в субботу утром, как всегда, поставили палатку, сели пообедать возле костра. Разговор не клеился. Дашка выглядела задумчивой и немного усталой. Мы с Сашкой ей не навязывались.

– Сегодня на ночь не останемся, мальчики, – сказала она, наконец, после долгого молчания. – Обсудила свою идею с семьёй, они мне помогут. А завтра улетаю во Францию, встречусь с родителями Огюста… моего мужа. Они – добрые, не забыли меня после всего, что произошло… Расскажу им, что я хочу сделать. Думаю, они дадут мне хороший совет. Так что немного побудем здесь и поедем.

Сашка бросил на неё досадливый взгляд.

– Да без проблем, Даш. Только зачем палатку ставили? И вообще могли бы не ездить… Чего приехали-то? Погода не та. И настроение не то.

– Тебя же никто волоком не тащил, – впихнул я ему беззлобно. – У тебя был выбор: поехать или дрыхнуть себе преспокойно дома.

Дашка как-то странно закрыла глаза, будто от боли, и чуть слышно проговорила:

– Всё это мой выбор. Я так хочу – чтобы сегодня мы были здесь все вместе. Я люблю вас, вот и всё.

– Да мы счастливы быть здесь с тобой, Дашка, – смутился я и колко посмотрел на Сашку. – Разве можно было выбрать что-то другое?

– Можно. Но я не хочу так. Не хочу выбирать между вами. Идите со мной. И, пожалуйста, не говорите ничего. Слова теперь лишнее.

Она встала и ушла в палатку. Мы с Сашкой, едва что-то соображая, молча последовали за ней. Там, в палатке, как-то всё сразу стихло в ушах, и оттого на душе тоже сделалось тихо и тепло. И при этом волнительно.

Дашка неторопливо сняла с себя куртку, джинсы, майку, лифчик и трусики. Голая, стала раздевать по очереди и нас с Сашкой. Когда раздевала Сашку, то заметила у него на спине чуть пониже шеи большой шрам. Рукой погладила его уродливую шероховатость и поцеловала. Когда раздевала меня – поцеловала в губы.

Сашка хотел что-то сказать, но, видно, вспомнил, что говорить нам не велено, и смущённо промолчал. А я понял, чего она затеяла, и молчать не стал.

– Даш, ты точно именно этого хочешь?

Дашкин пальчик легонько коснулся моих губ.

– Тсс. Ложитесь и молчите.

Мы с Сашкой легли на расстеленные спальники. Я невольно, глазам не прикажешь, посмотрел на его член, а он скосился на мой. Мужики, блин, – извечное соперничество, грубое и примитивное меряние половыми органами. Но действует безотказно. Его был больше, и я поник духом.

Впрочем, не надолго – до тех пор, пока не почувствовал Дашкины руки на своей отвердевшей плоти. Она вынула из сумочки два презерватива и один надела мне, а другой – Сашке. Я, затаив дыхание, наблюдал, как она это делала: словно бы наряжала детей на прогулку – оденет, приладит, оценит и приласкает. Сначала одного, потом другого. Без спешки, заботливо, любовно. Давно известно: только самые лучшие женщины умеют относиться к органу мужчины с любовью – как к живому существу. Ни стервы, ни шлюхи, ни тем более святоши, ни обычные бабы не умеют этого.

Дашка легла между нами, повернулась на бок – спиной к Сашке, ко мне лицом. Она безмолвно руководила этой странной игрой, и мы прекрасно её понимали. Сашка – первый. Он ввёл в неё член сзади и по ходу всё время зачем-то глядел через её плечо на меня, как кот, которого застигли с кошкой за важным делом. Дашка содрогалась от его бешеного напора, и я прижал её к себе. Она страстно осыпала меня поцелуями. Так, что мне хотелось сейчас же прогнать того толстого похотливого «кота» и самому занять его место.

Но я терпеливо ждал, когда он закончит. Бог с ним. Сегодня его, как и меня, вдруг одарила судьба такой вот неожиданной и слегка сумасшедшей улыбкой. Пусть старается, вкусит её сполна. Любви хватит на всех.

Наконец он вдавил себя в неё всем телом, замер на миг и отвалился в сторону, тяжело дыша, будто сражённый пулей в бою солдат от амбразуры. И настал мой черёд.

Она перевернулась на другой бок, положив голову Сашке на грудь, а мне предоставив во всей красе свои женские дела. «Дела» щедро истекали жаром недавнего соития. Я провёл пальцем по нежной линии половых губок, осторожно утопил его в их раскрывшейся глубине. А потом проделал то же самое ещё раз – только с членом. Вошёл и вкусил любви сполна.

Позже мы лежали, пребывая в мире сладкого покоя, называемого у людей счастьем. Сашка задумчиво поглаживал тёмные кучерявинки волос на Дашкином бабьем месте. Дашка чему-то улыбалась – её поза была, как у той женщины, которой больше нечего скрывать от мужчины, или у той, которая только что родила ребёнка: широко, открыто и бесконечно прекрасно. Я же смотрел на её обнажённое тело и горячо, до кома в горле, любил жизнь.

Где-то через час мы собрались и уехали из деревни. Дашка довезла нас до платформы «888-й километр» и там высадила.

– Не обижайтесь, мальчики, – с улыбкой извинилась она. – Я хочу сейчас быть одна. Доедете на электричке. Всего вам хорошего – и спасибо за всё. Не знаю, когда теперь увидимся. Но увидимся когда-нибудь. Люблю вас.

В электричке мы с Сашкой разговаривали мало, неохотно. Я только, помню, спросил его какую-то глупость, вроде:

– Что Дашка сегодня сделала, ты понял?

– Она сумасшедшая, чего тут понимать, – ответил он.

Почему она нас тогда отцепила от себя после всего, что произошло, – я потом догадался. Так часто бывает: дружба после секса уже не дружба, и люди мучают друг друга напряжённым молчанием или ненужными словами. А надо лишь принять это. Дашка ушла, чтобы всё улеглось само собой.

А вот что её побудило переспать с нами обоими, да ещё зараз – это я в то время так и не смог понять. Впоследствии понял немного другое, но о том же: не тот сильный и свободный человек, кто может ограничить себя во всём, а тот, кто имеет силу и свободу не ограничивать себя ни в чём, если он того захочет.

Осенью Сашка позвонил мне и рассказал новость: Августовка наша сгорела, ничего не осталось от деревни. Видимо, те паршивцы всё же довели свою угрозу до дела. Для этого много ума не нужно. Что ж, подумал я, вот и последняя точка поставлена. У меня не было никаких чувств, просто пустота. Только, как всегда, стало немного жаль детства, которого не вернуть. И ещё вспомнил про Дашкину мечту и её тоже стало немного жаль.

Встретились мы все втроём спустя два года. Дашка пропала надолго – ни слуху ни духу, а тут, одним хмурым, дождливым августовским днём, вдруг прислала сообщение: «Жду тебя завтра на краю света. Приезжай». Мне ехать туда не хотелось, но я поехал – лишь бы увидеть её, я скучал по ней всё это время. Выхожу на платформе «888-й километр», смотрю – Сашка стоит, с какой-то удивлённой рожей в сторону Августовки поглядывает.

Подошёл к нему и тоже завис. В сторону деревни вела дорога – ну, почти как в детстве: грунтовка в две колеи и травка меж ними. И вокруг всё – ухоженное, по-человечески живое, глаз радуется.

– Что это тут произошло? – спросил я Сашку.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Пошли, посмотрим.

И мы пошли по этой дороге, продолжая удивляться. В лесу светло – птички поют весело. На лугах трава покошена. Кое-где в тени деревьев, на обочине дороги, лавочки уютные. Красота невероятная!..

А как к деревне подошли, то сразу всё поняли. На подъезде стояла табличка-указатель: «Культурно-природный комплекс Августовка». Дальше – вот они, все восемь домов, как прежде, только нарядные, новенькие, словно бы их кто очистил на том свете от шелухи времени и вновь вернул на землю. И на берегу речки мостик – точь-в-точь мой детский край света.

Там, на краю света, нас Дашка и ждала, свесив ножки в воду и глядя на тёмную стену леса впереди.

– А я здесь всё лето, – сказала она. – В июле две семьи из Франции приезжали. Им понравилось. Скоро должны немцы какие-то приехать. Мне помощники нужны. Поможете, мальчики?

Мы, не зная, что и говорить, охотно закивали головами.

Ещё через пару лет Августовка со всех сторон обросла жизнью. За речкой кто-то устроил небольшую ферму, коровки стали пастись. Появились хуторки в живописных местах. Возле железной дороги открылась гостиница. Народу приезжало всё больше и больше – не только иностранцы, но и наши, российские, охотники до родных красот.

Мы с Сашкой помогали Дашке управляться со всем этим. Круглый год жили в деревне. В уединении – в Дашкином доме на отшибе.

Однажды я ездил по делам в город. В электричке, когда подъезжали к платформе «888-й километр», случайно подслушал разговор двух пожилых тёток. Одна другой рассказывала:

– Здесь раньше деревня была мёртвая. А теперь живёт ведьма и два мужика с ней сожительствуют. Денег у неё много и вона чего делает тута. За эти деньги она душу дьяволу, говорят, продала. И мужики эти не мужики, а черти, с ними она блудит кажную ночь с полуночи до рассвета. Вот чего…

Пришёл домой, передал эту историю – потом долго смеялись.

– Вот она, сила денег, да, Сашка? – смеялся я.

Но он, тут же посерьёзнев, сказал:

– Нет, это не сила денег. Тут сила человека, старик. Если бы у меня было много денег, я всё равно не решился бы всё это сделать. Это всё Дашка. Я всегда говорил, что она сумасшедшая. Да ещё вот и ведьма вдобавок.

А Дашка молча смотрела на нас и улыбалась.

Один человек сказал: «Я не берегу себя – ни для кого, ни от кого; с мужиком, которому плохо и одиноко, выпью вина; с женщиной, которой плохо и одиноко, разделю ложе. Мне не жалко себя ни для чужой печали, ни для чужой радости; с плачущим – поплачу, с веселящимся – повеселюсь… Прожигаю жизнь? Пусть и так. Я не берегу себя. Я горю и не закрываю себя от чужого горения».

Собственно – да, жизнь сама по себе и есть горение. Сгорание. Кто-то сгорает медленно: пугливо, робко и незаметно. Кто-то сопротивляется – борется с огнём, цепляется за свою плоть, чадя едким дымом, словно тяжёлые, сырые поленья. Долго и мучительно.

Кто-то похож на сентябрьский мусорный костерок, когда жгут высохшую траву, опавшие листья, подгнившие на влажной земле, и прочий тлен, оставшийся после лета, – он то вспыхивает, то тухнет в порывах ветра. А кто-то горит быстро и ярко: как дрова в камине, трещит весело и уютно, – смотри на него и тебе приятно, душа радуется, а если и грустит, то тоже как-то хорошо.

Моя жизнь – с тех пор, как перевалило за тридцатник, – не была таким красивым и ярким горением. Как бы я ни старался раздувать в себе огонь, получалось что-то вроде того самого мусорного костра, который жгут в сентябре, – вспыхнет и погаснет. Тлеет еле-еле.

Это один и тот же проклятый замкнутый круг изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц, из года в год.

Проклятый будильник в семь двадцать. Насильственное пробуждение. Вымученный подъём. Яичница, крепкий кофе. Ноутбук, интернет, соцсети. Бездумное прокручивание ленты новостей, всегда одних и тех же, будто бы точно так же, как и я, бегающих по кругу. Дорога на работу. Пробки. Работа. Обед. Работа. Дорога домой. Пробки. Магазин. Дом, душ. Ужин. Ноутбук, интернет, соцсети. Бездумное, скучное прокручивание ленты новостей. Или какая-нибудь игра. Телевизор, просто для фона. Под него и заснёшь, словно кто-то тебя выключил. Сон – самое хорошее время. Под утро просыпаешься, смотришь на часы и с наслаждением вздыхаешь, что ещё рано, что только пять… что только шесть… и спишь ещё слаще… А в семь двадцать снова зловещий сигнал будильника. Как всегда – в самый неподходящий, в самый сладкий момент. И всё сначала. По кругу.

До пятницы. Вечер пятницы – второе хорошее время. В пятницу вечером я пью пиво – столько, сколько влезет, и всё равно мало. Пью дома – один: так дешевле. Когда под пятницу дают аванс или зарплату, иду в бар. И потом плохо помню, как пришёл домой.

Суббота – потерянный день для всего. Похмельный ад. Дно ада. А воскресенье хуже четверга, это избитая истина.

Какой-то дядька, когда я ещё был сопляком, сказал мне:

– Вырастешь, пойдёшь работать и вскоре перестанешь любить воскресенье.

– Почему? – удивился я.

В это было трудно поверить. Воскресенье – лучший день недели. В воскресенье не надо ходить в школу. В воскресенье можно сколько угодно гулять, играть, веселиться. В воскресенье мультики по телевизору. Особенно вечером. Вечером святая святых – рисованный мир Уолта Диснея.

– Узнаешь, – загадочно ухмыльнулся тот дядька.

Я вырос, пошёл работать и узнал.

Потому что нельзя хорошо выпить. Завтра понедельник – и нужно быть идиотом, чтобы не предугадать последствия. А если в выходной нельзя хорошо выпить, то это не выходной, а просто время, свободное от работы.

Так я и разлюбил воскресенье.

Короче, живёшь от пятницы до пятницы, неделя за неделей, до отпуска. Строишь большие планы на отпуск, которые рушатся, как только он приходит, потому что лень что-либо делать, потому что нет денег – без денег ничего и не сделаешь, – потому что мало времени на всё, потому что всё одно и то же. Ждёшь лето – как будто летом должно произойти что-то необычное и великолепное. Но ничего не происходит. Летом всё тоже то же самое. И так год за годом. По кругу.

Когда заканчивается лето, змея под названием жизнь пожирает свой хвост. Это время моего болезненного прозрения, что я живу как болван. Ибо только болваны могут променять все свои мечты на такую вот «жизнь». Я не хочу жить как болван и потому, прозрев, страдаю от бессилия что-либо изменить.

Сентябрь для меня всё равно что понедельник. Начало круга. Ты понимаешь, что вот – тебе предстоит пройти всё заново. Понимаешь, что у тебя нет для этого ни желания, ни сил. Понимаешь, что у тебя ничего нет.

Никогда я так не ненавижу жизнь, как в сентябре.

В этом году сентябрь был холодным и дождливым – ни золотой осени, ни бабьего лета, сплошь хмурое небо и грязный асфальт. Душа ныла и маялась пуще прежнего, и я каждую пятницу заливал её пивом до отказа, но никак не мог залить.

В конце месяца дали аванс, и ноги сами собой притащили меня в бар – дешёвое, хотя и очень уютное заведение под названием «Дзен-кафе», – недалеко от моего дома. Там всегда мало людей, тихо играет медитативная этническая музычка, мелькают красивые картинки на плазменном экране, всё окутано густым и тёплым полумраком. Там мне всегда приятно напиваться.

Я сел у барной стойки и, заказав кружку разливного, оглядел зал. Посетителей было четверо. Возле входа грустили два мужика. На столе у них сиротливо стоял маленький графин с водкой, чуть прикрывшей дно. Дальше, задумчиво глядя в свой бокал, сидел длинноволосый пацан в кожаной куртке. В глубине зала, в самой гуще полумрака, спряталась женщина лет сорока. В её застывшей у лица руке дымила сигарета. Все четверо излучали молчание и всяческую неподвижность. Медитировали.

Первую кружку я выпил почти залпом, давясь холодной горечью. Тут же попросил бармена повторить. Нет времени на долгие прелюдии. Раз пришёл надраться – то не тяни кота за хвост. Пей, несчастный алкаш. Ты не уйдёшь отсюда трезвым. Это твоё счастье, не упусти его.

Я пил, и общая медитация медленно, но верно проникала и в моё сердце. Душа перестала ныть и маяться, сделавшись вялой и безразличной.

Мимо меня прошла, шелестя болоньевым плащом, неторопливо постукивая каблуками и источая ванильный запах духов, та женщина. Но я даже не повернул головы в её сторону. Хотя слухом всё-таки проводил до выхода. Скрипнув дверью, она ушла.

Не сказать, что меня перестали интересовать женщины. Конечно, нет. Тридцать пять – самый возраст, чтобы быть мужиком. Однако подходить к незнакомкам, пытаться познакомиться, флиртовать в надежде, что повезёт встретить взаимопонимание, уговаривать, волочиться, я не хотел. Такие бабы – не мои. Пусть и редко, но мне попадались те, которых не надо упрашивать. То, что нужно, они давали сами. И порой так же – без спроса. Эти были мои, и я их сразу определял. Чувствовал душой – да, больной и порочной, и да, им родственной. Возможно, они тем же образом чувствовали меня.

Когда я допивал третью кружку, мужики, сидевшие за столиком у входа, расстались. Как мне показалось – достаточно холодно: не как друзья или подвыпившие и потому подобревшие собутыльники.

Один из них неуверенной походкой отправился восвояси. Другой подошёл к барной стойке и, взяв бутылку самого гадкого здесь пива, уселся рядом со мной.

Некоторое время он помалкивал, поцеживая своё пойло, а потом вдруг спросил меня:

– Часто бываешь в этой юдоли печали?

Вообще-то этого стоило ожидать – в подобных заведениях всегда кого-нибудь тянет влезть к тебе с разговорами.

– Время от времени, – буркнул я, давая понять, что моя персона вряд ли является хорошим вариантом для трёпа по душам.

Если человек более-менее воспитан, то поймёт и отвалит, а если нет, то не грех отшить и по-грубому.

– Не видел тебя здесь раньше, дружище, – будто бы и не заметив никак явного недружелюбия с моей стороны, продолжал тот. – Я-то частый гость, настоящий дзенщик…

Я промолчал, посмотрев на него вопросительно. Мол, какой, к чёрту, я тебе «дружище», дурак ты пьяный?

Тут он меня, кажется, понял и виновато уронил голову. За время этого короткого визуального контакта я получше разглядел его. Вроде широк телом, но рыхл. Лицо болезненно полное, с немужицким пушком на щеках. Руки пухлые, слабые. Впрочем, всё в нём было таким вот – объёмным, но бессильным. Как у борова, у которого выложили яйца.

Ко всему прочему, он оказался вполне ещё молодым: может, чуть постарше меня. Одет прилично – чист и опрятен. В целом, этот тип походил на мамочкиного сынка, залюбленного мамочкой настолько, что он и в сорок лет готов пососать титю.

– Ты меня извини, братишка, – снова заговорил он. – Не, правда, извини, бога ради, что лезу к тебе с разговорами… Выручи, пожалуйста, дай рублей пятьдесят, если можешь. На бутылку пива не хватает… Я почему так тебя спросил: часто ты здесь бываешь или нет? Я отдам, увижу в следующий раз и отблагодарю… Я добро помню, я тебе всё отдам, за полтинник сотню или больше отдам. Угощу тебя, всё за мой счёт будет. Я не бомж, не алкашня какая-нибудь, ты не подумай. У меня всё есть – квартира, машина, бизнес свой… Но сейчас так получилось… проблемы… вообще на мели… Хочется выпить, а денег нет…

Я никогда, даже в самые сложные времена, не был жмотом. Если кто попросит сигарету – отдам последнюю. Так уж меня воспитали. Человек – это звучит гордо. Не могу выносить человеческого унижения, даже чужого. Оно меня обезоруживает.

Пока тот мужик бубнил, я допил третью кружку и заказал ещё две и порцию фисташек. Одну кружку молча подвинул в его сторону. Мол, на – пей, только отстань.

Но он не отстал, конечно.

– Спасибо, брат. Мало хороших людей на свете, но есть ещё, есть ещё… Не забуду. Валера меня зовут!..

Он протянул мне свою пухлую, слабую руку. Я нехотя её пожал.

– Семён.

И понеслось. В следующие два или три часа, равные трём литрам пива на троих за, естественно, мой счёт, Валера рассказывал про свою жизнь – полную неразрешимых проблем и бесконечных разочарований. Сплошную чёрную полосу, которая накрыла хорошего парня дерьмом по самые уши.

Таких историй я наслушался вдоволь – все начинаются с плохих начальников, партнёров, коллег, жён или мужей, а заканчиваются плохими депутатами в Думе, правительством, президентом Российской Федерации и Господом Богом.

Я Валере сочувствовал – отчасти. И полностью понимал, потому что и сам бы мог рассказать такую вот грустную историю про свою жизнь. У каждого человека, если хорошо подумать, найдётся жалостливая история про себя. Но не каждый будет жаловаться: кому бы то ни было, даже случайному знакомому, которого на утро и не вспомнишь, как зовут.

Мне всегда было не понятно лишь одно – смысл всех этих жалоб. Меня они никогда не трогали, напротив – нередко просто злили. Да какого хрена ты мне всё это рассказываешь? Я что, могу для тебя что-либо сделать? Всё, что я мог, – сделал. Вот оно: кружка разливного и моя компания. Так что лучше заткнись и пей. Или говори о футболе и бабах.

Но то в мыслях. На деле же я больше отмалчивался, иногда кивал головой, порой вставлял глубокомысленную или не очень реплику и платил за пиво. А Валера чем сильнее напивался, тем жаловался всё настойчивей – так, будто уже и я ему был чего-то должен.

В итоге мне это надоело, и когда к барной стойке подошёл тот длинноволосый в кожаной куртке, чтобы расплатиться с барменом, я понял, что настал удобный момент избавиться от забравшегося мне на шею чёртова собеседника раз и навсегда. Свалить домой. Тем более что я вообще-то тоже порядком набрался.

– Всё, мне пора домой. Давай, пока, – заявил я твёрдо, в какой-то мере резко, дабы у Валеры даже мысли не возникло меня останавливать. – За пиво можешь не благодарить. Удачи в делах.

Однако Валере мой, весьма для него неожиданный, соскок совсем не понравился. В его голосе, теперь очень неожиданно для меня, появились властные нотки:

– Эй-эй, подожди! – он схватил меня за рукав. – Тебя, Сеня, чего, дома жена дожидается? Сядь, я тебе кое-чего скажу. К вопросу о делах. Да, и запомни: Валерий Олегыч умеет благодарить.

Я с силой ударил его по руке, так что он чуть не упал со стула.

– Я не женат. И это, слышь, Валерий Олегыч, я терпеть не могу, когда меня называют Сеней. Я Семён, понял? Всё, счастливо оставаться.

Я вышел из бара и направился к дому, но он вскоре догнал меня.

– Семён! Ну чего ты обиделся-то? Я тебе добро хотел сделать, а ты ломаешься как девочка… Да подожди ты, дело есть…

– А может, тебе просто в хлебальник надо дать и всё? – я сжал кулаки.

Он взял паузу, отдышался. А потом ошарашил:

– Бабу хочешь?

– А ты сутенёр, что ли? – скривился я одновременно и удивлённо, и недоверчиво.

– Можно и так сказать. Баба – высший сорт. Красивая, стройная, жопа, сиськи, всё как надо. Своё дело знает на сто процентов. Чистая, так что не бойся, никаких проблем. Отвечаю. Моя жена. Если хочешь, могу фотку на телефоне показать. Я её до тебя тому хмырю в «Дзене» предлагал. Он, дурак, отказался. Показать фотку или как?

– То есть как это… твоя жена?

– Да так. Все по-разному зарабатывают. Ну что, да или нет?

Бабу я хотел, а вот попасть в историю – нет. Поэтому осторожно спросил:

– Ну, допустим, да, и что дальше? Во-первых, сколько стоит? Во-вторых, где?

– Пять косарей за ночь. Это шикарное предложение. У обычных, беспонтовых шлюх ты таких цен не найдёшь, а у фирмовых тем более. Цена за такую бабу просто грошовая. Живём в центре, на такси минут десять.

Я задумался, мысленно считая деньги в кошельке и просчитывая возможные риски. Голова пошла кругом. Бабу захотелось ещё больше.

– Дорого. После бара где-то тыщи четыре наличности осталось.

– Идёт, – сразу согласился он. – Для хорошего человека не жалко. В качестве благодарности за добро. Ладно, давай тыщу в задаток.

– Деньги сейчас не дам, – предупредил я. – Расплачусь по факту.

– Да не бойся ты. Никто тебя обманывать не собирается. Задаток на бухло и закусь пойдёт. Как же ты думаешь – к женщине едешь! И на такси тоже деньги нужны.

Валера выглядел очень убедительным, и я доверился ему.

Мы вызвали такси, доехали до его дома и успели в ближайший в том районе супермаркет, пока там ещё продавали алкоголь. Взяли много пива и литр водки. Ну и жратвы всякой набрали.

– Дома ни крошки, – пожаловался он.

Валера жил в типовой блочной пятиэтажке 60-х или 70-х годов прошлого века, на четвёртом этаже. Когда мы поднимались по лестнице, мне не давал покоя вопрос: как всё будет? Валере-то, скорее всего, не привыкать подстилать свою жену под других мужиков, а я, хоть раньше и имел дело с проститутками, на этот раз, по правде говоря, побаивался.

В уме я представлял – фото своей жены Валера отчего-то так и не показал – вульгарную бабищу с пропитым лицом, говорящую прокуренным голосом скабрезные глупости и прочий «профессиональный» вздор. Думал, что лишь бы она была ещё достаточно молода, чтобы не перебить мне всё желание.

– Кисуля моя, принимай гостей! – с порога, услужливо пропуская меня вперёд, объявил о нашем приходе Валера. Я заметил, как его тон опять обрёл прежние властные нотки, теперь даже более жёсткие.

В прихожую, к моему приятному удивлению, вышла девушка лет двадцати пяти, очень симпатичная, брюнетка, стриженная коротко, «под мальчика», невысокая, но утончённая, с изящной и по-девичьи упругой фигуркой – такой, какие бывают у молодых женщин, не утративших ещё в себе образ невинной юности.

– Это вот… наш сегодняшний, так сказать, благодетель. Сеня… вернее Семён, ему не нравится, когда его Сеней зовут… Хороший человек, – представил меня ей Валера, а потом её мне: – А это Аня. Моя жена.

Моё удивление было столь внезапным, что я растерялся и ничего не сказал при знакомстве. Правда, и она тоже промолчала. Промолчала так, что меня вообще посетили большие сомнения в реальности нашей с её мужем сделки. Внешне всё выглядело кошмарно: припёрлись два пьяных кретина на ночь глядя с пакетами винища к одному из них домой, а там рассерженная жена, и вот-вот разразится поистине грандиозный скандал.

Однако мои сомнения Валера сразу развеял, сказав Ане:

– Ты должна быть одета так, как я тебе говорил. Сегодня играем в сексвайф.

Когда он ушла в спальню, прикрыв за собой дверь, я спросил его:

– Что значит «играем в сексвайф»?

– Ну, муж отдаёт свою жену попользоваться другому мужику, это и есть сексвайф. Ты что, порнушку не смотрел? – усмехнулся он.

– Это я знаю. Я спрашиваю, что значит «играем»?

– А, на это не обращай внимания. Для неё это называется так. Ты не волнуйся. Снимай куртку, проходи в зал.

Я повесил куртку на вешалку в прихожей и прошёл в зал.

Валерина квартира имела вид жуткий и заброшенный – так, будто застряла во времени где-то в начале девяностых, и с тех пор никто никогда не делал в ней уборку.

Обои, когда-то светло-зелёные, почернели и покрылись пятнами сырости, точно лишаём, а частью отошли от стен и топорщились рваными лоскутами, как отмершая кожа. Углы обросли жирной паутиной. На полу и старом шкафу-стенке, произведённом мебельной фабрикой «Заря» в эпоху развитого социализма, с хрустальной посудой за стеклом, мхом клубилась пыль. Промеж этой незыблемой пыли, той, что на полу, просматривались протоптанные тропинки к телевизору, тоже допотопному – огромному ящику под названием «Весна», письменному столу с компьютером и дивану, разложенному на две половинки раз и навсегда.

– Извини, у нас беспорядок. Времени нет, – бросил Валера таким тоном, словно у него на коврах валялись носки и ему хотя бы ради приличия полагалось немного за них постыдиться.

– По правде говоря, это место меня как-то совсем не вдохновляет, – сказал я.

– Да? А что так?

– Грязно. Я не люблю грязь.

– Я не люблю грязь в душе, а на это мне плевать.

И всё же мои слова его встревожили, и он, подумав, предложил:

– Может, тогда в маминой комнате? Там чисто. Мама умерла два года назад. Мы туда почти не заходим, только по крайней необходимости. Я думаю, сейчас именно такой момент.

Маминой комнатой оказалась спальня, в которую отправилась переодеваться Валерина жена. Но там никого уже не было. В ванной шумела вода – по-видимому, Аня принимала душ.

Спальня действительно выглядела чистой. Но в ней отсутствовал главный элемент – кровать. И вообще всякая мебель. Просто пустая комната. Только древний, полуразвалившийся шифоньер и табуретка, на ней покоился небольшой красный чемодан с надписью «Happiness». На полу лежал ковёр – что интересно, тоже чистый. Красивый и мягкий.

– Когда мама умерла, я продал почти всё, что здесь было… Всё, что смог продать… Потерять самого близкого человека очень тяжело, а вещи только лишний раз напоминали бы… – поведал Валера скорбным голосом и шмыгнул носом.

– Как без кровати-то? Не на полу же? – расстроился я. Меня мало волновали его сентиментальности по поводу матери. Честно.

– На полу, конечно. Где же ещё, раз тебе в зале не понравилось? Давай пока так, а там посмотрим, окей? Сейчас Аня всё сделает.

Аня вышла из душа и всё сделала. Постелила покрывало на ковёр и накрыла «поляну». Мы уселись на пол – я во главе «стола», Аня напротив меня, Валера на уголке рядом с ней.

Он налил всем водки и, взяв стакан, сказал:

– Ну, как говорится, прощай разум, встретимся завтра!

Собственно, на этом разум с нами благополучно и распрощался.

Мы пили водку, запивали её пивом и закусывали колбасой. По ходу Валера болтал без умолку. Опять жаловался на жизнь. Ностальгировал. Вспоминал маму. Аня немного повеселела, ожила, но была немногословной – да, нет, не знаю. Временами бросала на меня острые, изучающие взгляды. А я от нечего делать разглядывал плакаты-календари на стенах – все прошлых лет, за 1993 год, за 1997-й, 2001-й, 2003-й, 2007-й, 2009-й, 2010-й, самый поздний за 2013-й; все церковные, с храмами, Богородицей и святыми.

Разглядывал Аню. Она сидела, поджав по себя ноги, в свободной, видимо, Валериной, майке белого цвета на голое тело, так что соски торчали, как совесть на исповеди, и мне чертовски нравилась эта девушка.

Валера внезапно замолчал, будто что-то вспомнил. Посмотрел на меня, затем на Аню, и лицо его сделалось красным и влажным.

– Кисуль, ты в трусиках? – спросил он её. – Сними.

Она встала, быстро сняла трусы, и снова села, как прежде – ноги под себя. Я мельком увидел тёмный пушок – там, где у неё то, что мне было нужно, – и, отчего-то устыдившись этого, отвёл глаза в сторону. Бездумно поискав ими другую цель, нашёл календарь 1993 года с иконой Богородицы. Богородица посмотрела на меня, как мне показалось, слишком осуждающе, и я сосредоточился на пиве.

Странно, но вся эта ерунда развеселила меня. Я еле сдерживался от смеха.

– Валер, а что ты делал в 1993 году?

Он меня не сразу понял. Нахмурился настороженно.

– Как что? В школе учился. Чудной какой-то вопрос…

– Уроки не в этой комнате учил случаем?

– Может, и в этой. Не помню. Я не люблю то время вспоминать, мне не нравилась школа. Да и кому какая разница, где я уроки учил? Почему ты спрашиваешь?

– Школа не нравилась, потому что учился плохо?

– Нет. Учился я хорошо. Только там уроды одни были.

– В школе? Одноклассники, что ли, чмырили?

Тут до него дошло, что я над ним подшучиваю, и он заулыбался.

– Да ну тебя… Это не интересно никому. А вот это тебе будет по-настоящему интересно. Солнышко моё, иди-ка сюда! Знаешь, что мы сейчас для этого хорошего человека сделаем?

Аня послушно передвинулась к нему.

– Что, Валер?

– Покажем ему кое-что. Ляг на спину.

Она легла, а Валера разнял её ноги, открыв моему взору картину, которую нарисовал бабий бог. И за которую мужской бог дорого заплатил.

– Вот видишь, Сеня, – сказал он, небрежно поглаживая эту самую картину и запихивая внутрь неё свои пухлые пальцы, – твоя жена, небось, не стала б так делать и для родного мужа, потому что эта вот дырка, видите ли, её святая святых. А моя жена даже для чужого мужика себя не пожалела.

– Я уже говорил тебе, что не женат, – ответил я, в очередной раз простив ему «Сеню». Мне было сложно на это всё смотреть, и я отвернулся.

Отвернулся на календарь 2010 года с церковью Покрова на Нерли – по мне так, это самое исконно русское место на Руси, тихое и красивое. И ведь ничего особенного там нет, а дух замирает от красоты.

Вспомнилась Дашка. Девушка, которую я любил тогда, в 2010-м, и теперь ещё, наверное, не остыла совсем та любовь. Мы были там, на Нерли у церкви Покрова: бродили вокруг этого здания, пришедшего в наше время из глубины веков, сидели на берегу этой тихой речки и вместе замирали от красоты. А через пару лет Дашка ушла от меня. Поэтому я и не женился.

Вскоре Валере надоело ковыряться у жены в её «святая святых», и он позволил ей подняться. Ноги же поджать под себя не позволил.

– Не надо так сидеть, солнце моё. Сядь свободно, не стесняйся, тут все свои. Раздвинь, раздвинь ножки. Вот так, правильно, молодец.

Я заметил, что в Ане произошла перемена. Она стала похожа на яблоко, лежащее под деревом в осеннем саду: вялое, с подгнившим бочком. И всё равно полное сладости внутри себя. Хоть и такое жалкое с виду, и – да, грязное. Одинокое, безропотное. Смотрящее с мольбой: на, ешь меня, ну же, подними и съешь. Пока ещё не слишком поздно. Иначе я сгнию под этим вот деревом, и мой труп занесут снега. А дереву будет всё равно. Ему всегда всё равно. Дерево – это Валера, конечно. А я бы поднял и съел.

И ещё я заметил у неё по-женски слезливую влагу, как капли на запотевшем окне. Между её ног. Капли медленно ползли и падали в тёмную лужицу на покрывале.

– Так, друзья мои, – Валера хорошо запьянел, и его речь сбилась в звуки, наползающие друг на друга, – а не устроить ли нам здесь блядство под названием МЖМ? Это чудесная, между прочим, вещь. А, Семён? Чего молчишь-то? Со своей женой ты такого не попробуешь. Где уж там…

Я не был таким пьяным, потому что после третьей рюмки больше не пил водку. Но то, что сказал этот сукин сын, до меня плохо доходило.

– Не понял. Чего ты хочешь-то?

– Вот дурачок. Ну как тебе объяснить? В два смычка, понял?

Он повалился на спину, расстегнул ширинку и вытащил на свет божий свой член. Член удивительно напоминал его самого – всё та же плоть, мясистая и слабая.

– Ладно, хрен с тобой. Дело твоё, Семён. Не хочешь как хочешь, – его голос хрипел еле-еле, словно у раненого бойца, собиравшегося отдать концы. – Кисуля моя, давай уже, иди к папочке…

Аня сняла майку и встала на четвереньки: к Валере передом, ко мне всеми прелестями бабьего зада. Взяла в руку Валерин член и через плечо взглянула на меня. Это был взгляд, похожий на яблоко, лежащее под деревом в осеннем саду.

Тогда я всё понял. И мне не надо было долго думать, что мне со всем этим делать. Разделся, пристроился к Ане сзади и съел это яблоко, такое вот грязное и вялое, с подгнившим бочком. Но полное сладости внутри себя.

Делая это, я смотрел на календарь 2007 года со святой Матроной, которая изображается слепой. Я смотрел на неё, потому что не хотел видеть, как Аня сосёт мясистый и слабый член своего мужа, и мне очень помогала слепота святой Матроны. Никто ничего не видит – и хорошо.

Было бы ещё лучше, если бы Валера не постанывал так, как иная баба не стонет в период менструальных болей. Меня долго грызла навязчивая мыслишка взять и заткнуть его – желательно с помощью удара ноги. Сильно и больно. Но он заткнулся сам. Заговорил, едва ворочая языком:

– Вы похотливые свиньи… Хороший же вам праздничек устроил Валерий Олегыч… Да, Семён?.. Как тебе моя жена?.. Ничего?.. А, шлюшка ты моя?.. Глупая, продажная сучка… Нравится тебе?.. А ну-ка, иди сюда, дай гляну… что там сделал этот чужой мужик с моей кисулей…

Аня отстранилась от меня, повернулась ко мне передом, к Валере задом, перекинула через него одну ногу и села ему на лицо. Валера запыхтел, захлюпал – прямо как свинья, уткнувшаяся мордой в корыто.

– Вот она… моя кисуля… моя писюля… бедная моя… папочка не даст тебя в обиду…

«Папочка» в его руке окреп на какое-то мгновение и излился скудными, хилыми толчками спермы. Рука бессильно упала на пол.

– Хочешь минет? – чуть слышно спросила меня Аня.

– Да, – ответил я.

– Тогда иди ко мне.

Поднявшись, я так же, как и она, перешагнул одной ногой через Валеру. Запустил пальцы в её волосы на голове. Отдал себя её рту, её губам, её языку.

Когда приблизился конец, задал короткий вопрос, не терпевший промедления:

– В тебя?

– Нет. На него, – она кивком указала на мужа.

– Ты чего? Зачем это? – рассердился я, еле сдерживаясь.

– Давай. Он спит. Пожалуйста.

– Разве он спит?

– Да. Он храпит подо мной.

Мне было противно, но я сделал, как она просила, потому что чувствовал, что ей это – чёрт знает зачем – нужно. Я вылил всё на его оголившийся живот – густо и много, всего себя.

– Спасибо. Так ему и надо. Сволочь он. Я даже с удовольствием за это выпью. Выпьем?

Её лицо полыхало, точно огонь. Радость и ненависть, смешанные воедино. Адское пекло маленькой женской мести.

– Давай, – согласился я. – Злишься на него?

– Злюсь? Это мягкое слово, слишком мягкое. Мне хочется убить его, но я боюсь. Мне хочется убить себя, и я опять боюсь. Но я это всё равно когда-нибудь сделаю. Рассказать тебе?

– Расскажи.

Аня совершенно преобразилась. Так, будто та, немногословная и безотказная, девушка и эта, полыхающая огнём, яростной внутренней силой, – два разных человека, две разные души, живущие в одном теле.

– Ты вот спрашивал его, что он делал в 1993 году… А знаешь, что я делала в 93-м? В 93-м я родилась.

– Да, странное совпадение.

– Тут много странных совпадений. Когда мне было десять, погиб мой папа. Он работал шахтёром. Вскоре к нам пришёл жить дядя Олег. Его звали Олег Валерьевич, представляешь? И он был такой же урод, как Валера. Я ненавидела его всей душой. Ненавидела мать за то, что она привела в наш дом это дерьмо. Я дала себе слово, что никогда, ни при каких жизненных обстоятельствах, даже самых тяжёлых, я не свяжу мою жизнь с таким гадким человеком. Но на деле вышло даже хуже, чем у матери.

– Почему так вышло?

– Потому что я дура, – сказала она и присосалась к бутылке пива, жадно и громко глотая.

Я поискал среди пустых бутылок полную. Нашёл, открыл пробку зажигалкой.

– За тебя.

– Нет, не хочу за себя пить. Выпьем за тебя.

Мы чокнулись бутылками. Получилось очень громко.

– Водки мне… – проснулся Валера и, с трудом сев, посмотрел на нас мутными глазами. – Ну, натрахались?.. Всё, лавочка закрыта. Семён, ты давай… деньги на стол и до свиданья.

Аня налила водки и поднесла ему стакан. Он хлёстко ударил её по заднице.

– Чего голая ходишь, как блядь дешёвая?.. Хочешь, я тебя так на улицу выпровожу пинком под жопу?.. Или вон к нему пойдёшь жить… Да, Семён? Позволит тебе твоя жена ещё одну бабу…

– Ты, Валерий Олегыч, не бузи, – перебил я его спокойно. – У нас уговор на ночь был. Время четыре ночи.

Он выпил водки и притих.

– Хорошо, подождём утра…

Однако менее чем через пять минут его опять стало морить в сон. Аня оделась и стояла возле него, облокотившись плечом на стену в месте, где висел календарь 2009 года с Иисусом Христом и словами: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Моё на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдёте покой душам вашим; ибо иго Моё благо, и бремя Моё легко».

Я пил пиво. Все молчали, и наступила такая тишина, что было слышно, как на кухне капает вода в раковину.

Валера медленно поднялся. Запихал свой печальный член с глаз долой, стянул с себя брюки и рубаху. Покачиваясь, побрёл в другую комнату.

– Всё, хватит… – проворчал он, уходя. – Семён, иди домой, жена ждёт… Кисуля, закрой за ним и марш спать…

Я допил пиво и начал одеваться. Аня тихо закрыла дверь спальни и подошла ко мне.

– Не уходи. Я ещё не рассказала тебе всё. Хочешь, я расскажу?

Один человек сказал: «Я не берегу себя – ни для кого, ни от кого; с мужиком, которому плохо и одиноко, выпью вина; с женщиной, которой плохо и одиноко, разделю ложе. Мне не жалко себя ни для чужой печали, ни для чужой радости; с плачущим – поплачу, с веселящимся – повеселюсь… Прожигаю жизнь? Пусть и так. Я не берегу себя. Я горю и не закрываю себя от чужого горения».

Когда-то я был этим человеком. Я сказал эти слова. Но с тех пор многое изменилось. Жизнь вообще – горение, сгорание, моя же – мусорный костерок, тот, что жгут в сентябре: в нём высохшая трава, опавшие листья, подгнившие на влажной земле, да всякий тлен, оставшийся после лета, – он то вспыхивает, то тухнет в порывах ветра.

Я не хотел ничего слушать, я хотел уйти. Но остался просто из-за жалости к этой милой, но непонятной девушке, похожей на яблоко, лежащее под деревом в осеннем саду. Оно обречено лежать на земле, пока не сгниёт, а потом его почерневший труп занесёт снегом. Вот и всё.

Она снова сняла с себя майку и трусы, голая, прижалась ко мне и, расстегнув молнию джинсов, которые я уже успел надеть, вытащила наружу всё моё мужское хозяйство – обмякшее и неприглядное. Сделав это ласково, но так же буднично, как жена поправила бы мужу галстук перед его уходом на работу.

Чего скрывать, ласкающая женская рука на твоём члене и твоих яйцах – всегда приятно, и я решил, что правильно поступил, оставшись здесь ещё немного.

– Это чтобы тебе было нескучно меня слушать, – пояснила Аня. – Ты только не подумай, что я тебе собираюсь жаловаться или что мне от тебя что-то надо. Я хочу рассказать тебе о себе и всё.

– Ладно. Рассказывай, – пошутил я, намекая на то, что она стала делать своей рукой, и обнял её.

И она рассказала мне, что приехала сюда из городка с красивым названием Счастье, который находится в Луганской области, когда началась война на Донбассе. Рассказала, что осталась совсем одна на всём белом свете в незнакомом городе – без ничего, без денег, без крыши над головой, с одним чемоданом в руке. Тем самым – красным, с надписью «Happiness», лежавшим в этой комнате на табуретке. Рассказала, как зашла в православную церковь просить о помощи и как встретила там Валеру. И о том, как Валера, спася её тогда, затем безжалостно погубил.

– Это было два года назад. У Валеры только-только умерла мать, и он очень страдал. Мама была для него всем. Всё, что он имел в жизни, было благодаря ей. Он нигде никогда не работал. Мама держала палатку, и он ни в чём не нуждался. Всё брал просто так. А потом, когда мамы не стало, просто не смог перестроиться, жить по-новому. Живёт тем, что случайно перепадёт, а если ничего не перепадает, то продаёт что-нибудь. За два года всё ушло, как в пропасть. В квартире уже ничего ценного не осталось. Раньше он не сильно пил, ходил в церковь, мама приучила, а теперь превратился в алкаша. Хотя мы с ним вдвоём во что-то жуткое превратились…

Я слушал её, глядя на календарь 2013 года с патриархом «всея Руси» Кириллом. Патриарх в золочёных одеждах, воздев руки со свечами на дикирии и трикирии, в окружении сытых поповских морд, улыбался.

– Сначала я в этой комнате жила. Валера сказал, что ему от меня ничего не надо. Просто после смерти мамы ему трудно быть одному, что ему хорошо, когда в доме есть женщина. Есть, кому готовить, стирать, убирать – все эти женские обязанности. Он же ничего не умеет. На грязь ему плевать. Я, говорит, не люблю, когда грязь в душе. А потом продал все вещи из этой комнаты. Деньги ещё были у него, это он нарочно, чтобы я с ним на диване стала спать. Я сказала, что не могу так. А он предложил выйти за него замуж. Я решила, что это всё серьёзно, официально будет, но оказалось, что обман, как всегда. Мол, настоящему браку и любви никакие печати не требуются – и точка. Он боится за квартиру: будь я законной женой, могла бы претендовать на неё, если что. А так – всегда есть чем попрекать, угрожать, воздействовать и манипулировать: не нравится – убирайся на все четыре стороны. А куда я пойду? Мне некуда деваться…

Мой член в её руке набрал былую силу, и она умолкла на время. Привстала и, ловко перемахнув одной ногой, осторожно села на него – потом неторопливо утопила его в своём тёплом и влажном лоне. Жарко упёрлась в грудь твёрдыми сосками. Заиграла тазом: ко мне, от меня. А когда я обхватил руками её ягодицы, продолжила:

– Так я стала Валериной женой. В кавычках, конечно. Но всё так, как он хочет. Пить так пить. Трахаться так трахаться. Грязь так грязь. Я даже эту, свою, я её своей считаю, комнату редко убираю. Не вижу смысла нигде и ни в чём. Пусть и сдохну – всё равно. Не жалко себя. Так даже лучше будет. В яму попасть легко, хоть с самого неба упасть можно. А вот вылезти из неё – трудно, надорвёшься и смиришься с тем, что есть. Я смирилась. Ты спросил меня: почему так вышло? Ответ простой: потому что я дура. Вот и всё.

Пока она говорила, у меня стремительно назревал и вот, наконец, назрел короткий вопрос, тот самый, не терпевший промедления:

– В тебя?

– Не надо. Таблетки пью, а забеременеть всё равно боюсь. Какой нам с Валерой ребёнок…

Она слезла с меня и легла на спину, широко расставив ноги.

– Давай на меня. Как тогда на него. Пожалуйста.

Я вылил всё на её живот – густо и много, всего себя. А делая это, смотрел на картину, которую нарисовал бабий бог, и за которую мужской бог дорого заплатил.

Сев, я нашёл недопитую кем-то бутылку пива и залпом допил её.

– Тебе нравится, как я лежу? – спросила Аня.

– Нравится, – ответил я.

– Если хочешь, засунь мне туда бутылку.

– Зачем?

– Валере нравится засовывать мне туда бутылку.

– Потому что у Валеры твоего не стоит. Вообще, если честно, он больной придурок, которому пора проломить башку.

– Проломи, я тебе только спасибо скажу. И мне заодно проломи.

– Тебе-то за что? Давно он тебя продаёт?

– Ты седьмой. Первый был какой-то фотограф, сфотографировал меня голую во всяких позах и дал Валере тыщу рублей. Валера взял, а потом орал на меня, что я шлюха и прочее. Он всегда так делает: приводит мужика, а наутро, протрезвев, орёт, ревнует, даже бьёт иногда, но легко, потому что он слабый. После первого долго никого не приводил, а потом как-то пришёл с одним лысым типом. Этот лысый дрочил, а я должна была смотреть. Денег не знаю, сколько он Валере за это дал, мне кажется, просто за водку заплатил и всё. Третий был пьяный монах, тоже дрочил, но приказал мне раздеться. За пятьсот рублей. Четвёртый заплатил две тыщи за секс, но Валера потом вдруг передумал и выгнал его. После него опять долго никого не приводил. Пятый, такой солидный мужчина, с бородой, сам чего-то испугался. Я разделась и легла там, на диване, а Валера ушёл на кухню. Этот дядька зашёл, посмотрел на меня, молча дал мне две тыщи, извинился и ушёл. Валера спросил, дал ли он мне денег. Я сказала, что нет. Соврала. А с шестым случайно получилось, он пьянствовал просто с Валерой, там, в зале. Валера нажрался и стал ко мне приставать. Тому понравилось, говорит, слабо при мне её трахнуть. А я, мол, денег дам на пиво. Мы с Валерой занялись сексом при этом мужике, потом Валера побежал за пивом, а мужик полез ко мне. Я ушла и закрылась от него в ванной. Он мне просто не понравился, если честно, так бы дала, наверное. Седьмой – ты. А вообще первый, потому что до этого секс у меня был только с Валерой. Думаю, после сегодняшнего он опять долго никого не приведёт.

С календаря 2001 года на меня глядел какой-то старик, хмурый и злой. Видимо, тоже из святых. Устало прислонившись спиной к стене, я с удовольствием ощутил её лёгкую, приятную прохладу. Опьянение покидало меня, тягостно и неотвратимо нарождалось похмелье.

– А что значит «играем в сексвайф»?

– Ну, вот это всё так и называется у нас с Валерой.

– И что, устраивает тебя такая жизнь?

Аня поднялась с пола, села, слегка сомкнула ноги.

– А что я могу сделать? Я нелегал и у меня нет денег. Из дома не выхожу теперь совсем, боюсь, что менты где-нибудь остановят.

– Сколько денег тебе нужно?

Она усмехнулась.

– Миллион. Куплю комнату в общаге или уеду к себе в Счастье. Лучше в Счастье, это моя мечта. Там хорошо. И войны теперь нет, зря я сюда приехала. А у тебя есть мечта?

Я даже вздрогнул. Впервые за сегодня и вообще за долгое время кто-то спросил меня обо мне. Не о моей жизни – кем я работаю и как живу – а обо мне самом. Странное чувство, словно что-то похожее на поцелуй, яркое и тёплое, коснулось моей души.

– Есть. Вернее, была. Грустная история.

– Расскажи.

– Ну, знаешь, когда-то, несколько лет назад, я занимался музыкой и считал себя музыкантом. Писал песни, пел в рок-группе. Мы все мечтали о собственной музыкальной студии. Потом группа развалилась. Все разошлись кто куда, каждый на свой путь-дорожку. Кто-то остался в музыке, другие на работу себя променяли, но играют ещё для души. А я вообще завязал. Не сам. Просто как отрезало и всё. Беру в руки гитару и плохо становится на сердце. Всё перегорело, погасло. Не могу. Песни не пишу. Даже для себя не играю. А гитару и продать жалко, и смотреть на неё нет сил. Так стоит, пылится. Если хочешь, могу дать послушать, у меня на телефоне есть пара моих песен.

– Давай, – заинтересовалась она. – Только тихо. Чтобы Валера не проснулся.

Я включил ей сначала одну песню, потом вторую. Она слушала, а я любовался календарём 2003 года – он единственный из всех, который мне здесь нравился. С храмом Спаса-на-Крови. Потому что это Питер. А я всегда любил Питер: это лучший город на земле.

Когда второй трек тоже закончился, Аня посмотрела на меня так, будто бы я только что зашёл в эту комнату. И я снова почувствовал, словно что-то похожее на поцелуй, яркое и тёплое, коснулось моей души.

– Жалко, – сказала она. – Это хорошие песни. Жалко, что они у тебя пропадают.

Я тяжело вздохнул.

– Мне самому жалко. В прошлом году даже повесил объявление на одном музыкальном сайте. Написал: «Предложение для исполнителей или групп, которые нуждаются в материале, проще говоря – ищут песни для исполнения. Я с радостью бесплатно предоставлю права на свои песни. Моя цель не деньги, я хочу, чтобы эти песни снова обрели жизнь». Как-то так. Но никто не откликнулся. А моя мечта… мечта была и осталась та же… Я хочу открыть музыкальную студию, теперь уже не для себя, а для других. Однако это несбыточная мечта. Она стоит миллиона три-четыре. Так что…

– Слушай! – воскликнула Аня. – Моя бабушка сказала мне как-то такую штуку. Если бросить в Северный Донец, это река у нас в Счастье, хотя бы какую-нибудь монетку и попросить сколько-нибудь денег, то деньги сами собой придут: столько, сколько попросил. Я однажды бросила копейку и от души просто попросила сколько-нибудь денег, и в тот же день десять гривен на дороге нашла. Сделай так. Брось в реку монету и попроси!

– Да ладно, ерунда.

– Ну попробуй! Вдруг получится.

– Что же ты себе миллион не набросаешь? Или это только там, у вас в Счастье, на Северном Донце, действует?

– Не знаю. Мне кажется, что везде действует.

Я замолчал. Что тут скажешь? Бедная дурочка. Ребёнок. И как же тебя угораздило вляпаться в такое недетское говно? Жалко тебе мои песни? А вот тебя никто не пожалеет. Может быть, за всю твою горькую, жуткую и вряд ли долгую жизнь. Знаешь ли ты об этом?..

Её голова поникла. Взгляд остановился у меня между ног.

– Мне тоже нравится на тебя смотреть. Когда ты сидишь вот так, с голым членом. Мне нравится твой член, – без смущения призналась она. – Я уже и забыла, что на свете есть обычные, нормальные парни. Давай будем просто смотреть друг на друга? Ты на меня, я на тебя. Это так здорово. Тебе стыдно? Мне вот совершенно не стыдно. Даже радостно от того, что ты меня разглядываешь. Не отворачивайся, смотри, мне хорошо от этого.

– Что я могу для тебя сделать? – спросил я. Я готов был отдать ей те три тыщи с мелочью, оставшиеся у меня в кошельке. Которые должен был её мужу. А она сказала бы ему, что я ушёл, не заплатив.

– Ничего не надо, – ответила Аня и добавила: – Просто ещё раз трахни меня. И уходи.

– А деньги? Деньги я Валере не отдал.

– Скажу, что ты ушёл, не заплатив. Мне отдашь – он всё равно у меня отберёт. Утром такой скандал будет, что…

Она вдруг затихла, точно забыла, что хотела сказать. Посмотрела мне в глаза и заплакала. И плакала долго, беззвучно, задавленно. Я не трогал её, я знал, что это слёзы не печали, а радости. Маленькой, но всё же радости. Так плачет побитая жизнью женщина, когда её муж, спьяну или как, спустя много-много лет, спустя много ссор, взаимных оскорблений и обид, спустя много нелюбви с обеих сторон, не смотря ни на что, снова, как в первый раз, говорит ей «люблю тебя».

Думаю, эта несчастная девушка Аня из городка Счастье просто в тот момент осознала, что кто-то её пожалел и даже готов был что-то для неё сделать, проявить к ней любовь. Обычную человеческую любовь. Жалость – это ведь тоже вид любви. Потому что её тоже не купишь.

На календаре 1997 года, ещё одном с Богородицей, мне никак не удавалось прочитать надпись церковнославянским шрифтом. Абракадабра и всё. И тут до меня дошло, я понял, что там написано: «Нечаянная радость». И я тоже обрадовался. Сам не зная отчего.

За окном рассветало, но город ещё спал. Ни машин, ни людей, ни единой души. Таинственная утренняя тишина. Аня и я сидели, глядя друг на друга. Так, как она хотела: я на неё, она на меня. Без стыда. И молчали.

Внезапно за дверью, где-то в коридоре, что-то громыхнулось. Послышался истошный пьяный рёв Валеры:

– Анька, ты где, шалава грёбаная? Деньги забрала у козла этого?

Аня испуганно вскочила и впопыхах напялила на себя майку.

Дверь открылась, и в тёмном проёме возник сам Валера. Увидев меня, он заорал:

– Ты ещё здесь, козёл ослорогий? Мало, что ли, тебе всё, урод? Я сказал: деньги на стол и пошёл вон из моего дома!

– Рот закрой, – тихо, но зло, сквозь зубы, бросил я ему, одеваясь. – Ещё не известно, у кого из нас тут рога. Чёрт паршивый.

– Чего?!

– Чего слышал.

Я подошёл и врезал ему в морду. Он отлетел обратно в коридор, упал на жопу. Трудно было удержаться и не добавить ещё разок ногой, куда-нибудь в область рогов. Я давно этого хотел и добавил. Сильно и больно. От удара он обмяк и повалился на спину, со стоном закатив глаза. А потом как-то совсем безжизненно затих.

Всё было с ним нормально. Просто зассал вставать. Я вытащил из куртки свой кошелёк и высыпал ему на голое пузо три тыщи пятисотками и сотнями и мелочь десятирублёвыми монетами.

Обернулся, встретился глазами с Аней. Хотел ещё раз напоследок запомнить в ней то яблоко, вялое и грязное, с подгнившим бочком, лежащее под деревом в осеннем саду. Какое я из жалости поднял и съел.

Но не увидел его. В ней его не было. Теперь она была похожа на огонь в камине, в котором весело и уютно трещали дрова, – смотри на него и тебе приятно, душа радуется, а если и грустит, то тоже как-то хорошо.

И я ушёл, запомнив её именно такой.

На автобусной остановке в сердцах обругал себя за мелочь. Чего вот, дурак, на проезд себе ничего не оставил? В надежде на чудо порыскал в карманах. Нашёл четыре рубля. Четыре маленькие и грустные монетки.

Что ж, иди пешком, ослорогий козёл. Валера в чём-то был прав. За что, впрочем, и получил по рогам.

На улице я быстро протрезвел. Как всегда после попойки, во мне пробудились два страшно тяжёлых беса – похмелье и чувство вины и стыда. Они всегда приходят вдвоём и всякий раз норовят меня раздавить, стереть в порошок, а потом из того живучего порошка создать моё новое, хорошее «я», не пьющее больше никогда.

Однако на этот раз они меня почти не мучили. Просто топтались в сторонке и вроде как пытались напугать. Но я не обращал на них внимания. Моё внимание замкнулось само на себя и с каждым новым шагом, сделанным мною на мокром асфальте по дороге к дому, опускалось вглубь, всё глубже и глубже.

Там, в глубине меня, жило что-то ясное и тёплое. Как солнце на рассвете. И хотя вокруг не было никакого тепла и солнечного света – только пасмурность, зябкость и серость – я везде видел отблеск этого солнца, везде, куда ни посмотрю. И всё оживало вместе с ним. Я смотрел и удивлялся тому, как же всё красиво и ласково ко мне, словно никогда прежде не видел ничего, не слышал и не чувствовал в своей жизни.

Какое-то время я шёл по набережной и в медленных, холодных водах реки тоже видел сияние моего солнца. Красивое и ласковое ко мне. На мосту я остановился и бросил в реку те четыре рубля. Монетку за монеткой. И сказал мысленно: «Возьми эти четыре рубля и дай взамен четыре миллиона – просто так, чего тебе стоит. В тебе всё едино – и моя никчемная жертва, и твоя великая щедрость».

Придя домой, я лёг спать и проспал весь день как убитый. Встал, когда уже стемнело. Взял телефон, чтобы узнать время. В телефоне было три пропущенных с незнакомого номера. Это меня насторожило. С чего бы кому-то звонить так настойчиво? В голову почему-то сразу полезли нехорошие мыслишки относительно Валеры.

Часа через два, около девяти вечера, с этого незнакомого номера, позвонили ещё раз. Я невольно напрягся.

– Да.

– Здравствуйте. Семён? – послышался басовитый мужской голос.

– Да, я слушаю.

– Меня зовут Арсений Зептман, я скаут продюсерской компании Heinrich Korn Music. Нашу компанию заинтересовало ваше предложение на сайте Music.com. Мы хотим получить права на коммерческое использование ваших музыкальных произведений. Мы готовы рассмотреть ваши условия и в случае позитивного исхода переговоров подпишем контракт. Вы сможете в ближайшее время приехать в наш офис в Санкт-Петербурге?

Я, ошарашенный, чуть не присел мимо стула.

– Могу. Когда и где?

– Набережная реки Мойки, дом 1. Это неподалёку от храма Спас-на-Крови, знаете? Можете завтра во второй половине дня, ну скажем, часа в три или четыре?

– Хорошо, я приеду. Но лучше в четыре, до Питера далековато из моего города добираться, к трём могу не успеть.

– Договорились, завтра в четыре буду вас ждать. До свиданья.

Этой же ночью я сел в поезд и поехал в мой любимый Питер. В четыре был в офисе «Heinrich Korn Music» и подписал контракт, по которому мне причиталось… шестьдесят пять тысяч долларов. В пересчёте на рубли это – четыре миллиона с копейками.

Я не задавал никаких вопросов, не ставил никаких условий, взял ручку, подписал и всё. Потом только поинтересовался у вызвавшегося меня проводить Зептмана – как оказалось, щуплого паренька южной внешности:

– Неужто мои песни столько стоят?

Он хитро улыбнулся.

– Скоро увидим, сколько они стоят на самом деле. Но босс знает, что делает. У него поразительное чутьё на эти вещи. Все, кто с ним работал, добивались успеха. Достаточно взглянуть на список его клиентов. Я думаю, в какой-то момент вы можете пожалеть о том, что продешевили. Пока группа, которая будет исполнять ваши песни, никому не известна. Но это временно, в будущем их и вас как автора ждёт большой успех. Даже не сомневайтесь.

Да я вовсе и не собирался сомневаться. Я был рад до бирюзовых, как сентябрьское небо в Питере, соплей, что кто-то будет играть мои песни, и за них ещё столько деньжищ привалило. Видимо, такая радость и называется нечаянной.

Всё осознал я лишь на следующий день – в понедельник. Когда сидел на работе квелый, потому что не выспался в дороге, и клевал носом. Вот удивительно: чудо всегда представляется торжественным, чем-то очень невообразимым, а оно вон какое – тихое, скромное и будничное, такое, что сразу и не заметишь его, сочтёшь за само собой разумеющееся.

Так и со мной. Я выдумывал какие-то доводы, объясняющие фарт судьбы, раньше редко удостаивавшей меня и улыбкой, а ныне поцеловавшей взасос, гордился собой, – и вдруг понял: четыре рубля, брошенные в реку, как учила Аню её бабушка, каким-то необъяснимым образом принесли мне четыре миллиона. Всё вот так просто. Чудо.

После работы я не поехал домой, а направился в центр. Отыскал Валерин дом, вспомнил подъезд, поднялся на четвёртый этаж, позвонил в квартиру. Дверь открыла Аня. Под левым глазом у неё бледнел замазанный белилами синяк. Видно, Валера отыгрался за свои поломанные рога.

– Привет, – сказала она.

– Валера дома? – спросил я.

– Ушёл.

– Собирайся. Поехали ко мне.

– Зачем?

Я с радостью выпалил всё, что было на душе:

– Поживёшь у меня, пока не перечислятся деньги. Ты была права, бабушкин метод действует. Я бросил четыре рубля в реку и загадал четыре миллиона. А вчера подписал контракт с музыкальной компанией. Мои песни будет играть какая-то группа. Миллион твой – можешь ехать в своё Счастье, если хочешь.

– Шутишь? – недоверчиво ухмыльнулась она.

– Нет, серьёзно. Я дам тебе миллион рублей. Просто так.

– Просто так? Просто так ничего не бывает в этой жизни. Спроси у Валеры, он подтвердит.

– Аня… – я нетерпеливо выдохнул. – Тогда такое предложение в дополнение к миллиону. Добро за добро. Ты вытащила из дерьма мою жизнь, я хочу вытащить твою. Приглашаю тебя к себе насовсем. В качестве… моей жены. Настоящей. С печатью.

Ухмылка исчезла с её лица, и в нём опять разгорелись проблески того красивого пламени, что я запомнил, когда уходил отсюда навсегда: огня в камине, в котором весело и уютно трещат дрова, – смотри на него и тебе приятно, душа радуется, а если и грустит, то тоже как-то хорошо.

– Зачем я тебе? Я дура, я шлюха, я вещь. Я тебя недостойна…

– Перестань. Просто скажи: да или нет? Да – то поехали ко мне, а нет – что ж, прости за всё и прощай.

Она испугалась, что я уйду, и взяла меня за руку.

– А Валера?

– А что Валера? Мне Валера не нужен. И тебе Валера не нужен. Я забираю тебя из его жизни, вот и всё. Кто он тебе?

Через десять минут она бежала, веселясь, как ребёнок, по лужам, навстречу нашей новой жизни, а я нёс её чемодан – тот самый, с надписью «Happiness». В лужах ласково искрился закат по-летнему яркого солнца. В конце сентября нечаянно наступило бабье лето.

Ах, сентябрь. Из года в год ты рушил даже робкие мысли о моей мечте, а потом сам же и исполнил её. Из-за тебя я ненавидел жизнь, и из-за тебя полюбил её. Из-за тебя вновь полюбил воскресенье. Потому что я и сам воскрес из мёртвых.

Спасибо тебе, сентябрь.

Как-то резко заоктябрило. Добрую половину октября стояла тёплая и солнечная погода, похожая на сентябрьское бабье лето, словно осень где-то заблудилась и позабыла сама себя. Потом прошёл дождь – тоже по-летнему и тёплый и крупный, раскатистый грозовой ливень. И вдруг наутро явился он – настоящий октябрь: небо захватила беспросветная хмурь и нависла тяжело, низко и тоскливо. И похолодало так, что казалось, будто вот-вот пойдёт снег. Природа замерла и съёжилась.

В этот день мне исполнилось тридцать. Я проснулась рано и долго сидела на кухне, глядя в окно. Давно закипел чайник и, выключаясь, громко щёлкнул, но я всё смотрела, смотрела, смотрела – на тёмно-серое небо, улицу с облезлыми боками панельных пятиэтажек, проезжающие мимо автомобили, проходящих мимо людей…

Ещё вчера у меня были планы на то, как провести этот мой важный самый и самый любимый в году день. А сегодня – вместе с прежней хорошей погодой – всё ушло куда-то и стало совсем не важным.

Меня звали к себе в деревню родители – они любили, когда я этот день проводила у них: у папы появлялся ещё один легальный повод выпить, а маме надо было помочь с засолкой на зиму. Звали посидеть в кафе подруги с университета; раньше у нас была компания не разлей вода, а теперь мы чаще всего встречались на больших праздниках и днюхах друг у друга. Ещё звала погулять подружка с работы – мы подружились недавно, но всё это время её прямо распирало желание познакомить меня с кем-нибудь из своих знакомых парней. «Тебе надо срочно замуж», – говорила она мне с таким видом, будто бы у меня была какая-то серьёзная болезнь, которую нужно лечить насколько можно быстрее, иначе – всё, кабздец.

Но мне никуда не хотелось – ни к родителям, ни к подругам. Меня не привлекало ничего из того, что мог предложить мне мой мир, круг моего общения, в этот день. Всё казалось бледным, лишённым красок, как та самая беспросветная хмурь нахлынувшего вмиг неприветливого октября. И потому я сидела и просто глядела в окно, не зная, чем себя занять.

Мне не хотелось рутины – всех этих обычных разговоров, похожей на безалкогольное пиво жизнерадостности, похожих на подделку подарков и пожеланий, похожих на самоудовлетворение фаллоимитатором застолий. Всё это ненастоящее. Обманчивое, как просмотр эротики: ты смотришь, а время утекает мимо и сквозь тебя впустую, оно течёт, а ты не можешь уцепиться за него, чтобы насладиться им полностью, почувствовать, осязать его, жить им. Только твои глаза, только твой ум, но не ты целиком. Всё происходит мимо и сквозь тебя. Не с тобой. А это утекающее время и есть твоя жизнь.

Мне хотелось чего-то необычного, даже чудесного. Но я понимала, что ему неоткуда взяться. Моя жизнь – вот она. Утренний душ, кофе, потом макияж. Потом ехать на работу или куда-то ещё, к родителям или подругам – тоже как на работу. Пустая болтовня, пересуды, заботы, проблемы, вечером и на выходных смутное ожидание, словно должно что-то произойти, но ничего не происходит. И даже если и случается нечто из ряда вон, время снова течёт мимо и сквозь тебя. Точно ты зритель: представление закончено, все встают и расходятся по домам. Приходишь домой и ложишься спать.

Всегда было именно так, и поэтому нет никаких оснований думать, что сегодня будет по-другому. Пора бы уже и выучить этот урок. Я смотрела в окно, а время текло мимо и сквозь меня. Так было всякий раз, когда я остро чувствовала, что что-то безвозвратно упускаю, что должна что-то сделать, но сама не знала что. В итоге просто сидела и ничего не делала.

Так было раньше, однако год за годом ко мне постепенно пришло и затем твёрдо закрепилось осознание, чего я хочу от своей жизни. Это сложно – честно осознать себя и свои желания. И ещё сложнее – потом взять и смело реализовать это, не смотря ни на что. Не каждый сможет решиться. Особенно если это может обрушить всю твою жизнь. Страх – вот, что удерживает. Ты можешь потерять свою синицу в руках, погнавшись за журавлём в небе.

Но меня уже удерживал не страх. Внутренне я давно решилась. Всё теперь было намного проще и оттого безнадёжнее: я просто не видела вокруг себя никаких вариантов для воплощения жизни, которой мне хотелось.

Эта жизнь – секс. Настоящий, ничем не ограниченный и свободный. Не замужество, не семья, не любовь до гроба, не как должна жить женщина с точки зрения общества и морали, а жизнь, полная секса. И при этом не секс для денег, не распутство, не прожигание жизни среди извращенцев, не оргии со случайными людьми, а искренний и независимый секс, полный жизни. Не жизнь ради секса, а секс ради жизни.

Это называется «разрешить себе всё», самая несвободная свободная вещь на свете. Пока не разрешишь, этого не понимаешь, наивно думаешь, что ах, какая свобода, аж голова от неё кружится. А когда разрешишь – видишь: ты одинока, тебе просто не с кем разделить твою свободу; тогда одиночество это становится похожим на тюремную камеру, в ней оконце с решёткой, и ты смотришь сквозь него на людей и не знаешь, что делать.

Из той тюрьмы у тебя только два пути. Первый – оправдание, если будешь жить, как все нормальные люди. Второй – осуждение, и иди в лагерь отверженных обществом шлюх, маргиналов и «как их земля носит». Третьего не дано, кроме разве что побега: потом живи и скрывайся всю жизнь. Или же сиди в этой камере со своей внутренней свободой и гляди сквозь решётку до самой смерти. На твоей безымянной могиле напишут: «Ещё одна женщина, которая не смогла быть собой».

Впрочем, и здесь всё куда проще. Меня не очень страшило попасть в число отверженных, но я не видела ни одного примера, который вдохновил бы меня на это. Точно так же, как не видела таких вдохновляющих примеров и в обычной семейной жизни. Всё это было не то, что я хотела.

Подружка – та, что с работы – постоянно капала мне на мозг одно и то же: «Ты просто своего мужика ещё не встретила. Встретишь – поймёшь». Она своего встретила. Наглый, властный, интеллектуально ограниченный, но не понимает этого, всё у него с таким как бы поддевающим смешком, взгляд надменный и будто брезгливый. Типаж ложного альфа-самца. А ложный он потому, что почти никто, кроме него самого, таковым его не признаёт. Таких по городам и весям миллионы. Я их называю «настоящие мужики». Многие, правда, поначалу умеют хорошо ухаживать, но не дай бог соблазниться – это мрак на всю жизнь: самая большая радость, которая тебя ждёт, – детишки и шашлыки загородом. Ну его в жопу, такое счастье.

Зазвонил телефон и оторвал меня от окна.

– Оксан, привет, – как раз та самая подружка. – Поздравляю, люблю и желаю тебе всё же встретить своего единственного-ненаглядного. Поняла? Чего сегодня делаешь? Давай к нам, а? Мы тут вдвоём с моим сидим, а потом ещё Дима обещал подъехать. Он очень хочет с тобой помириться.

– Спасибо за поздравление, но не могу, – сухо ответила я. – Прости, сегодня у меня совсем другие планы. Не обижайся.

– С мужиком хоть планы-то? – принялась допытываться она.

Но я увильнула.

– Не скажу.

Она рассмеялась, сказала «пока» и отключилась. Обиделась.

Дима. Нет уж, спасибо. Это ещё один распространённый типаж. По названию «тихоня». Все «тихони» одинаковы: с виду они скромны, опрятны, даже модненькие такие бывают, ведут себя вежливо и кажутся умными, пока отношения не переходят через постель. Потом «тихоня» становится деспотом и считает тебя своей собственностью. Если ты посылаешь его ко всем чертям и уходишь, он тебя преследует – то пакостит, где может, то молит о пощаде. Если пожалеешь его и вернёшься – всё начинается сначала.

С Димой у меня были недолгие отношения – «спасибо» подруге. Он был интересным первое время. Но вот как только у нас начался секс, то сразу показал свой нрав. Обиды, повышенный тон и список того, что мне «нельзя». И я сказала ему: хватит. С той поры пролетело уже больше полугода, а у него всё ещё имелись на меня, как он считал, какие-то «права».

Я заново вскипятила воду и заварила чай. И какие у меня планы?

А планов, в общем-то, никаких. И это в день рожденья. Да, иногда я думаю, что сама во всём виновата. Я действительно не встречала мужчину по своему вкусу. Значит, проблема во мне, а не в мужчинах. Когда я иду где-то по городу, то часто вижу мужчин, которые мне нравятся, но стоит с кем-то из них познакомиться, вновь приходит разочарование. Я их дифференцирую – наклеиваю ярлык: «настоящий мужик», «тихоня», «маменькин сынок» и так далее. Если я смогла найти вот такой подходящий для него ярлык – интереса больше нет. И желания тоже.

Почему? Да потому что если на мужчину можно наклеить ярлык, то он обычный и мне с ним не по пути. Мне нужен был такой человек, который бы разделял мои взгляды на жизнь, принял бы меня как есть. И вместе с этим разделил со мной саму жизнь. Но таких я не встречала.

Это мои загоны, а значит и мои проблемы. Каждый живёт так, как считает правильным. И я тоже хочу так жить. Вот и всё.

Ближе к полудню посыпались звонки и сообщения – поздравления и пожелания. Что ещё больше вгоняло меня в уныние. Мне захотелось скорее куда-то деться ото всех – только бы не строить эту хорошую мину при игре в счастливую дуру, в которую именно сегодня я ни за что не хотела играть.

Я легла в постель и с удовольствием бы проспала весь день, но сон не шёл. Просто лежала и бездумно листала ленты соцсетей. Периодически ко мне приходили сообщения, и я лениво отвечала на них: спасибо, всё хорошо, очень приятно. И смайлик, и смайлик, и смайлик.

Чпокнуло ещё одно сообщение. От Димы. Я открыла и прочитала:

«Привет. С днём рожденья. Слышал, ты кого-то нового себе завела, да? Ну ладно, тогда прощай. Я теперь понял, чего ты хочешь от жизни. Мне не хочется этого говорить, но я скажу: ты хочешь быть шлюхой. Ну вот тогда я тебе и желаю того, что ты хочешь. Будь шлюхой и побольше тебе хуёв».

И какое-то порнушное видео было прикреплено к сообщению.

Дима уже сто раз говорил мне «прощай» и вот опять. А потом будет снова прощения просить. Гадит и просит прощения. Странный тип.

Хотя я уже почти не обижалась на его такие сообщения, не отвечала на них и иногда даже не читала. Он жалкий и оттого его жалко. Есть парни, с которыми просто никогда не надо вступать в интимные отношения. Они это тебе не простят. И это твоя вина. Помни об этом в другой раз.

Впрочем, возможно, Дима и прав. Я просто хочу быть шлюхой. Он злился, а злость всегда искренна, в отличие от натянутых улыбок-смайликов. Я улыбнулась. И пожелание его на самом деле то, что надо. Спасибо, Дим.

Бывают такие минуты, когда от внутренней боли становится весело. Это такая злая весёлость. Делаешь себе ещё больнее и ещё больше смеёшься. Пока не случится истерика. И смех переходит в слёзы.

В другой раз нафиг мне его гадкое видео, а теперь вот решила, что возьму да и посмотрю, чего там он мне пожелал ещё. Это же про меня всё?

Ну и посмотрела.

Двухминутный ролик, в котором девушка делает минет парню. Его не видно, потому что он снимает это на телефон. Хоум-видео. Девушка вроде на меня немного похожа – тёмненькая, стрижка-каре, глаза, губки, сходство определённо какое-то было. Дима специально, что ли, подбирал? Если так, то он реально больной какой-то.

Я досмотрела до конца. Даже залюбовалась: красивая девушка мило и очень соблазнительно, кажется, совсем позабыв о своём парне, играет с его органом, точно это что-то сладкое, вроде как такое вот эскимо. «Эскимо», по мне, тоже ничего так. Кому как, а я вообще считаю эту штуку красивой.

Видео оборвалось, когда парень мурлыкающе, как кот, трущийся об ноги хозяйки, сказал девушке: «Солнышко, покажи писечку… писечку мне свою покажи». Я кликнула на крестик и тяжело вздохнула.

Писечку. Покажи. Сначала они просят показать им писечку, а потом обзывают шлюхой. Вот, похоже, чего никак не давало Диме покоя. Писечка. Которая якобы, как разболтала ему моя любезная подруга, ушла к другому. И «крыша» у него поехала. Ну и ладно. А по сути – мне давно пора было уйти к другому. К другим. Я же шлюха, господи.

Провалявшись часов до трёх в постели, я всё-таки встала и решила куда-нибудь съездить. Быстро, пока не пропало желание, перебрала в уме все возможные варианты и выбрала Дианку. Дианка – одна из университетских подруг. Просто я вспомнила, что она сейчас как раз была в городе, тогда как большую часть времени проводила в Москве у своего бойфренда.

Вот у них не совсем обычные отношения. Живут давно вместе, хотя официальный брак не оформили, и детей у них нет. Всё словно только-только началось и не очень серьёзно. Однако длилось это уже лет пять.

Её парень – из настоящих альфа-самцов. Но у меня для таких тоже есть ярлык – «мачо». Высокий, красивый, спортивный, с немного хищным и как бы пронизывающим взглядом, всегда с лёгкой небритостью на лице. По мировоззрению либеральный, успешный и уверенный в себе.

Дианка ему подходит, она тоже очень красивая. Правда, дурочка. У неё культ этого своего Виталика. Наверное, поэтому они так долго вместе. А может, потому что между ними есть какая-то тайна. Но это не моё дело.

Я набрала Дианку и договорилась встретиться с ней в шесть вечера. Сама же собралась и поехала по магазинам. Пошляться где-нибудь.

В шестом часу я неторопливо шла в центре города по улице 50 лет Октября по направлению к ТРЦ «Октава», где мы и условились с Дианкой. У меня зазвонил телефон, и я остановилась, чтобы вытащить его из сумочки. В этот момент мне показалось, будто что-то случайно выпало из неё.

Звонила мама. Тон у неё был сердитый.

– С днём рожденья! Чего не приехала-то? Мы с отцом ждали тебя.

– Извини, мам, не смогла, – ответила я, а сама поискала глазами то, что вроде как выпало из сумочки. Начало темнеть, и сумеречный свет вместе со светом фонарей висел какой-то тусклой пеленой так, словно ты в тёмных очках смотришь на солнце.

– А мы с отцом тебя ждали, – повторила она. – И мне бы помогла.

– Я скоро приеду, мам, – пообещала я и вдруг увидела подле себя красный пластиковый прямоугольничек. Визитка. Это, что ли, выпало?

Мама что-то буркнула и отключилась. А я подняла визитку и бегло прочитала, что на ней написано:

Сеанс сексуальной магии

Исполнение желания

Раскрытие жизненной цели

Нет, не моё. Не помню, чтобы такое у меня было. Хотела выбросить в урну, но передумала. Интересная вещь. Прямо про меня. Хочу секса? Хочу. Есть желание? Есть. Нет жизненной цели? Нет. Всё про меня.

Я положила визитку в сумочку и направилась в «Октаву».

С Дианкой мы посидели часов до девяти в кафе, поболтали, выпили вина и разъехались по домам. Она не изменилась, я тоже. Кончились темы, и интерес у нас друг к другу пропал. Если вообще был.

Нет, она хорошая, Дианка. Раньше мне очень хотелось быть на неё похожей. Я смотрела, как она одевалась, как красилась, как общалась. Позже восхищалась её отношениями с парнями. Это продолжалось до тех пор, пока она не встретила Виталика и не превратилась в дурочку, которая смотрит ему в рот. Виталик сказал так, Виталик хочет эдак. А мне не интересен Виталик, мне интересна Дианка. А Дианки нет, Дианка пропала в Виталике.

Впрочем, Дианка мало меня волновала. Меня волновала визитка.

Я приехала домой и первым делом по ссылке, указанной на визитке, нашла сайт этой интересной фигни. Порылась, почитала статьи и ещё больше заинтересовалась. Цены куснули: консультация – 1000 рублей, сеанс – 5000. Но меня это уже не могло остановить. Меня увлекла жажда таинственного, о чём было так убедительно написано на том сайте, даже не смотря на то, что я всегда смотрела на подобное скептически и знала, сколько наивных людей на эти удочки попалось и просто зря потратило свои деньги.

Я заснула с необъяснимым чувством спокойной лёгкости. Словно у меня сегодня вдруг произошло что-то прекрасное, хотя ничего не произошло. Словно любимый сказал мне: люблю тебя. Словно после секса с ним.

Мне снилось море, песчаный пляж, и кто-то целовал меня в губы.

Наутро я встала и твёрдо решила, что поеду в Москву и пройду этот сеанс. Дианка как раз скоро собиралась ехать к своему Виталику, могла бы и меня с собой захватить.

Я позвонила по номеру телефона на визитке. Мне ответил не живой человек, а робот: что заявка принята и мне перезвонят. В течение дня правда позвонила девушка и записала на ближайшую пятницу.

Дианка уезжала именно в пятницу и с радостью согласилась взять и меня с собой. Виталик купил ей машину, «Шкоду Октавию», недавно, и она не могла никак нахвалиться, какая красивая у неё машина и как здорово у неё получается водить.

Всё складывалось очень хорошо, и было только одно омрачение. В дороге Дианка всё время допытывалась, зачем я вдруг еду в Москву. Врать у меня никогда правдоподобно не получалось, и потому она мне не верила, мне же самой становилось противно от собственной лжи. Но сказать правду было нельзя: подруги не умеют хранить секреты, к тому же это такой секрет, какой лучше вообще не говорить никому.

– Я всё поняла, – наконец сказала Дианка. – Ты едешь устраиваться на работу и не хочешь говорить, потому что боишься сглазить, да?

– Да, – выдохнула я. Бог с ней, пусть думает, что это так.

– Тогда удачи, Оксан. Это правильно, из нашего города надо валить без оглядки, если хочешь чего-то хорошего в жизни, – серьёзно заметила она и отстала с расспросами.

Я промолчала. Потому что вот это настоящая правда – с настоящей правдой не поспоришь, и спорить с ней хочется. Наш город – дно ада.

Было такое знаменитое кино в конце 80-х годов, в то время, когда я родилась, – «Маленькая Вера». Я его посмотрела ещё сопливой, лет, может, в восемнадцать, и подумала: боже, какой кошмар, хорошо, что сейчас не так у нас всё. А теперь думаю: в принципе ничего не изменилось, всё так и есть, и это кино про наш город и про всех нас. Оказывается, что уже 30 лет сгинуло, и у героини «Маленькой Веры» – будь она настоящим человеком – жизнь бы уже прошла – впереди пенсия и гроб. Изменилось что-нибудь за маленькую жизнь «маленькой Веры»? Вроде бы да, много изменилось. По сути же – ничего. Люди как задыхались тут, так и продолжают задыхаться. Как ломали их жизни, мечты, любовь, да мало ли что, так и продолжают ломать.

Я не знаю счастливых людей в нашем городе, их нет. У всех что-нибудь поломано. У кого мозг, у кого сердце, у кого совесть. Кто-то научился притворяться, кто-то подстроился, кто-то нашёл своё уютное прокрустово ложе. Но здесь из обычных людей никто не знает, что такое счастье.

Вот этих «маленьких Вер» я помню из своего раннего детства, они тогда были молоденькими девушками в коротких юбочках, которых ругали бабки, а теперь они сами сделались, как те бабки. Это несчастное поколение уже отработанный материал. А моё поколение на подходе. И так далее, и так далее. Но извечная расейская душегубка не собирается останавливаться, и её новая цель – очередные «маленькие Веры», те, кому сейчас восемнадцать.

Дианка высадила меня у метро «Октябрьская», пожелала удачи ещё раз и мигом пропала. «А это Москва, – подумала я. – И здесь тоже пропадают люди, но иначе. Здесь так много людей, что люди пропадают среди людей. У нас в городе все будут знать, что ты пропал, а тут никто даже не заметит, ты пропал – ну и ладно. Поэтому если хочешь спрятаться ото всех и пропасть, то приезжай в Москву».

Я влилась в толпу людей и почувствовала ритм и энергию людского потока. Он был энергичный, бурлящий, живой, но точно слепой – несущий в никуда. И ему не было никакого дела до меня – кто я и что со мной станется. Вот так люди здесь и пропадают, они просто попадают в поток и постепенно забывают себя. Он их несёт, несёт, несёт и потом бросает где-нибудь, словно простывший осенний ветер иссохшие жёлтые листья.

Нужный мне адрес я нашла в тихом переулке. Небольшое здание и со стороны двора вход в полуподвал – кованый козырёк и пять ступенек вниз – возле двери табличка «Октограмма. Центр психологии и развития». Я даже смутилась немного – туда ли вообще меня занесло?

Но всё оказалось правильно. На ресепшн меня уже ждала девушка – по голосу, показалось, та самая, что разговаривала со мной по телефону. Она неторопливо и очень вежливо внесла в компьютер мои данные, добавив, что всё это конфиденциально и потому мне не стоит беспокоиться, и проводила в один из кабинетов в глубине офиса.

Когда я шла по коридору за девушкой, внутри себя негодовала. Всё это было больше похоже на какое-то медицинское учреждение, чем на место, где делают магию. Но мне не нужна медицина, мне не нужна психология, я чувствовала себя обманутой, как если бы брендовая вещь, которую мне ловко втюхали, на поверку оказалась «Made in China».

Кабинет, куда меня привела девушка и оставила там одну минут на пять, напоминал комнату психологической разгрузки. Мягкая мебель, какие-то забавные штучки повсюду, умиротворяющие картины на стенах, аквариум с рыбками и декоративный камин с эффектом живого огня, а возле него два кресла и журнальный столик. На одно из кресел меня и попросили присесть, подождать, пока не придёт какая-то Ксения.

Я сидела, глядела на всё это и представляла себе, что сейчас явится нафуфыренная тётка и с глубокомысленным видом начнёт промывать мозги, то есть консультировать. По правде говоря, мне просто стало жаль моих 1000 рублей за такую консультацию. И тоскливо загрызло разочарование.

И поэтому то, что произошло потом, вызвало у меня удивление, как в фильме с неожиданным концом, стремительно перешедшее в лёгкий шок. А может, и не лёгкий. Учитывая, что это было только начало.

В комнату вошла молодая женщина, на вид моего возраста, изящная и очень красивая блондинка, внешне чем-то похожая на Скарлетт Йоханссон. На ней было красное обтягивающее платье, а под ним просто голое тело. На груди у неё на золотой цепочке висел украшенный разноцветными камнями медальон в форме восьмиконечной звезды. Вот так: тёмная окружность соска одной груди – медальон – тёмная окружность соска другой груди.

Она села в кресло напротив и с лёгкой улыбкой спросила:

– Кажется, вы думаете, при чём здесь магия?

Я сдуру, больше от удивления, чем от раздражения, огрызнулась:

– Нет, я думаю, при чём здесь я.

– Может быть, при том, что однажды вы нашли визитку, случайно вроде бы как выпавшую из вашей сумочки, нет?

Её глаза с чёрными ресницами хитро сощурились.

– Откуда вы знаете?

– Давайте сначала познакомимся и перейдём на «ты», идёт? Оксана, я рада, что ты приехала к нам. Меня зовут Ксения.

– Ладно. И всё-таки интересно, откуда вы… ты знаешь про визитку.

– Давай, чтобы было понятно, я сначала расскажу, что такое магия. Хорошо?

– Хорошо.

– Магия это сама жизнь. Ты живёшь – это и есть магия, волшебство. Просто подумай, что сейчас с тобой происходит. Почему ты всё это видишь и осознаёшь? Что это такое? Жизнь – это загадочная вещь, полная тайн. Любой человек это знает с детства, но потом забывает, потому что привыкает, разум его перестаёт удивляться и больше не задаёт глубоких вопросов. Но стоит раз заглянуть в необъяснимую тайну своего существования, и магия оживает. Ты хочешь заглянуть?

– Хочу, – пожала плечами я. Мне было странно слышать то, что она говорила. Я ничего не поняла, но от её слов и неё самой веяло чем-то добрым и сказочным, словно детство и вправду выплыло из прошлого, прикоснулось ко мне и прошептало на ушко что-то, что я не разобрала.

– Скажи: я хочу.

– Я хочу.

– Кто это говорит? Кто это «я»?

– Как кто? Я говорю.

– Прошу тебя, не спеши с ответом, подумай. Кто это «я»?

– Ну, человек…

– Это тебе рассказали, что ты человек. Другие люди. Хорошо, а что такое «человек»?

– Ну, как… это… это существо такое, называется «человек».

– Ладно, а теперь вспомни себя маленькой и представь, что ты одна, что вокруг тебя никого нет. И я снова задаю тебе этот вопрос: кто ты? Что бы ты тогда ответила мне? Подумай.

– Я бы тогда не смогла ответить. Потому что не знала бы, кто я.

– Умница. А теперь поставь себя на место всех остальных людей и скажи: откуда они знают, что они люди?

– Они знают это от других людей, от старших, наверно.

– А эти старшие?

– От других старших.

– То есть существа, которые сами не знают, кто они, но им сказали другие существа, которые на самом деле тоже не знают, кто они, передают из поколения в поколение то, что они существа под названием «человек», да?

Передо мной будто возникла какая-то пропасть, и я испугалась.

– Наверное… это знание идёт от самых первых людей…

– Теперь поставь себя на место самого первого человека. Представь снова себя маленькой. Вот ты одна и никого вокруг. Ты глядишь на всё, что тебя окружает. Что это всё? И кто ты? Ты знаешь?

– Нет, я ничего не знаю…

Я заглянула в разверзшуюся передо мной пропасть и что-то поняла, что-то такое простое, но к чему никак не подобрать слов.

Ксения, точно прочитав мои мысли, прижала палец к губам.

– Тссс. Это первая тайна: никто из существ, называемых «человек», ничего не знает. Ни то, что такое этот мир. Ни то, кто они сами. И вот сейчас загляни вглубь себя и ответь: когда ты говоришь «я хочу», кто это говорит?

– Я не знаю.

– Загляни вглубь себя. Кто это «я»?

Я заглянула и увидела ту бездонную пропасть внутри себя.

– Это вторая тайна, – сказала Ксения. – Тайна твоего бытия. Магия, которой всё, что есть, существует. Она сейчас в тебе, ты и есть магия. Магия творит всё, для неё нет границ, а тот, кто осознаёт своё единство с ней, – тот, кто через это единство становится тем, кто он есть на самом деле, – получает ключи творения.

Я глядела в бездонную пропасть внутри себя застывшими глазами и вдруг увидела в ней… себя. Тогда словно вспыхнула и пронеслась молния, на мгновение озарив меня светом необъяснимого осознания, и потом всё опять погрузилось во тьму, оставив едва уловимое ощущение, как будто отголосок далёкого сна или тень воспоминания из глубокого детства.

У меня не было слов, чтобы объяснить то, что я почувствовала, но я попыталась их найти.

– Ты хочешь сказать, что я…

Ксения вновь прижала палец к губам, только на этот раз не к своим, а к моим. Подалась ко мне, протянула руку и коснулась моих губ.

– Тссс. Это третья тайна, и её нельзя произносить словами.

Её палец, прижатый к моим губам, был такой ласковый, тёплый, как ласковое тепло солнышка, выглянувшего в этот холодный октябрьский день, такой любящий меня, что мне захотелось его поцеловать. И я его поцеловала. Так, как если бы поцеловала любимого в губы после долгой разлуки.

А после сама смутилась от этого. Боже мой, что я сделала?..

– Не стесняйся своих чувств, – улыбнулась она. – Отпусти их, пусть они живут и питают тебя так же легко и свободно, как твоё дыхание.

– Я боюсь, что если отпущу их, то не смогу себя контролировать.

– А разве контроль это то, что ты хочешь?

– Да, потому что всё может зайти слишком далеко и… – я запнулась от очередного приступа смущения, и она продолжила за меня:

– …и другие люди могут посмеяться над тобой, унизить тебя, подло и коварно воспользоваться тобой?

– Да. Хочешь сказать, что это не так?

– Я хочу сказать, что на самом деле ты не хочешь контроля. Просто тебя останавливает страх не получить взаимности.

Меня задело за живое, и я рассердилась.

– Я не хочу, чтобы об меня вытирали ноги! Я откроюсь всей душой, а меня втопчут в грязь! Я боюсь этого и хочу безопасности, вот и всё!

– Именно поэтому тебе нужен не контроль, а чувство. Тебе надо не контролировать себя и людей, а чувствовать себя и людей. Отпусти контроль и доверься чувству. И увидишь, что будет. Ты умеешь ездить на велосипеде? Так вот – это как научиться ездить на велосипеде. Поначалу ты боишься, что упадёшь, а потом доверяешься процессу и едешь, едешь, едешь всё увереннее и увереннее. Чтобы научиться чувствовать, надо довериться чувствам. Тогда тебе не надо будет контролировать себя из-за страха перед людьми – что они не так тебя поймут или плохо с тобой поступят. Ты будешь чувствовать, что за человек перед тобой и то, что он хочет. Вот, как это бывает.

Она встала, ловко перегнулась через столик и поцеловала меня так просто, легко и нежно в губы, что мне стало пофигу на всё. И я ответила на её поцелуй своим. И мы целовали друг друга, пока противный голос внутри меня не пропищал: «Господи, я целуюсь с женщиной!»

Тогда Ксения вернулась на своё кресло и сказала:

– Всё просто. Ты это хочешь, я это хочу, и это случается. Когда же ты чувствуешь, что человек не настроен на твою волну, это не твой человек или ему нельзя доверять, то спокойно проходишь мимо него. Зачем он тебе? Его жизнь, его правила, его мораль – это его, и тебя оно не должно касаться. Забудь про него и иди дальше. И ты найдёшь то, что тебе нужно.

– Для меня это очень трудно. Меня окружают совсем другие люди. Особенно в плане секса. Если я открыто стану жить, как хочу, меня сразу же заклеймят позором, что потом не отмыться.

– Ах, если бы ты знала, насколько люди похожи! – рассмеялась она. – И особенно в плане секса. Секс сильно влечёт людей, но страх оказывается ещё сильнее. Люди боятся своих желаний и осуждения других людей.

– А как же ханжи, которые ненавидят секс в принципе, и сами всех осуждают за малейшее проявление сексуальности? Или, наоборот, всякие там извращенцы, которые не боятся осуждения, но именно их сексуальная жизнь вызывает страх и отвращение? Или же сволочи, которые сначала добиваются от тебя желаемого в сексе, а потом сами же тебя и осуждают? Меня вот такие люди окружают!

– В каждом ханже живёт тайный извращенец. В каждом извращенце живёт тайный ханжа. По сути, это одни и те же люди, которые сначала очень сильно терпят, а потом, не вытерпев, уже не в силах остановиться. Всё равно ими движет страх перед сексом: как ханжа боится впасть в секс, извращенец боится выпасть из секса, а сволочь боится и того, и другого. А бывает просто ребячество: как дети побалуются спичками, а потом сваливают вину друг на друга. Секс – взрослая вещь и потому требует взрослого интеллекта.

– Значит, меня окружают дети, а я уже выросла, – пошутила я.

Ксения помолчала, неотрывно глядя на меня, точно настоящий маг. Её глаза были глубокими и пронзительными.

– И так какое твоё желание? – наконец спросила она.

Всю дорогу до Москвы я думала о том, как хорошо сформулировать своё желание, чтобы его легко объяснить другому человеку, но так, кажется, и не смогла найти самых правильных слов.

– По правде говоря, не знаю, – честно призналась я. – Я очень хочу встретить такого человека, который бы разделял мои взгляды на сексуальную жизнь и жизнь вообще. Моего человека. Чтобы вместе… делать всё, что нам вздумается, чтобы… Мне трудно это выразить…

– Тебе нужна родственная душа, твой мужской эквивалент, верно?

– Очень верно. А я так долго думала, как это назвать…

– Это хорошее и мудрое желание, – похвалила она меня, и вдруг её глаза словно просияли. – В детстве у меня была похожая мечта.

– И что? Мечта исполнилась?

– Не совсем. Я встретила человека, о котором и мечтать не могла.

– Ты, наверное, преувеличиваешь!

– Нисколько. Встреча с ним изменила всё.

– И как это случилось, если не секрет?

– Не секрет. Он просто возник из ниоткуда и спас мне жизнь.

– Как это? – удивилась я, но не знаю, что меня удивило больше в её словах: «возник из ниоткуда» или «спас жизнь», если это не метафоры.

– Вот так, – чуть улыбнувшись, ответила она. – Он не просто маг, у него особый сверхъестественный дар. Порой даже мне самой бывает трудно поверить в то, что он делает, но это всё чистая правда. Мне было двенадцать лет, и я убежала из дома, потому что мои родители были плохими людьми, и я не хотела с ними жить, я хотела убежать в лес и умереть там. Где мы жили, был большой и страшный лес, и я убежала туда. Бежала, пока не заблудилась. А потом наступила ночь, и я испугалась. В том лесу водились волки, и один волк вышел прямо на меня и зарычал, я на всю жизнь запомнила его оскал. И в этот момент позади него появился человек, просто из ниоткуда, из темноты. Это был Генрих. Волк вздрогнул и, прыгнув через меня, бросился в лесную чащу. Генрих взял меня за руку и отвёл домой. С тех пор он всегда защищал меня в трудных ситуациях моей жизни, всякий раз появляясь из ниоткуда. И он заменил мне родителей, они вскоре умерли от того образа жизни, который вели. Он втайне воспитывал меня и научил всему. Он заменил мне подруг и мальчиков, мне они были не нужны. А когда я выросла, он стал моим мужем. Если бы не он, всё было бы по-другому. Встреча с ним изменила всё.

– Какая-то невероятная история… – не поверила я.

Она опять немного помолчала и продолжила:

– Ты не веришь, но я и не призываю тебя верить. Когда видишь всё своими глазами, вера не нужна. Ты знаешь, что так может быть, и всё. Я это знаю: магия творит чудеса. А ты пока нет, но ты узнаешь, когда твоё желание сбудется.

– И что мне для этого нужно сделать?

– Подписать договор и выполнить инструкции, которые я тебе буду давать. Но сначала несколько вопросов. Отвечай на них настолько искренне, насколько ты хочешь исполнения своего желания. От твоих ответов зависит результат сеанса, будешь лукавить – получишь неправильные инструкции, а неправильные инструкции приведут к неправильному результату.

Я почувствовала страх, но сразу же прогнала его, сказав самой себе мысленно: «Если ты собираешься теперь струсить, то и незачем было вообще сюда приезжать, жалкая трусиха». И, выдохнув, произнесла твёрдо:

– Хорошо. Я согласна.

Ксения откинулась в кресле, положив ногу на ногу. Её взгляд снова стал неотрывным, а глаза глубокими и пронзительными.

– Расскажи о своём первом сексуальном опыте. Необязательно секс, это должны быть твои первые настоящие сексуальные переживания.

Я перебрала в памяти мальчиков, нравившихся мне в школе, затем первый поцелуй, первую влюблённость, первый секс, но всё это было не то – всё казалось смешным, нелепым, несерьёзным, о чём и говорить не стоило. И тут я вспомнила случай, от которого ёкнуло сердце, как будто это случилось не много лет назад, а вот только что.

– Это было в деревне на речке… Я приехала к родителям на лето… после первого курса в университете… и как-то пошла с подружками на речку искупаться. И с нами пошёл старший брат одной из девчонок. Искупавшись, мы собрались уходить, и тот парень прямо при нас снял свои мокрые плавки и переоделся в сухие трусы. Всё, больше ничего не было. Но я до сих пор это вспоминаю с каким-то сильным чувством. Не знаю, может быть, я первый раз вот так увидела мужской член, но думаю, дело не в этом. Меня поразило, что он вот так запросто разделся перед нами – без всякого стыда и смущения.

– А какое у тебя самое приятное воспоминание, связанное с сексом?

– Тоже в деревне было, но другим летом. С одним парнем мы как-то залезли в сад заброшенного дома. Это был такой глухой и тёмный, заросший крапивой сад. Он стал нашим тайным местом для уединения.

– А самое неприятное?

– Самое неприятное случилось недавно. Не сказать, что оно совсем уж неприятное, а просто никакое, и оттого на душе было неприятно. Полгода назад я встречалась с человеком, который на самом деле мне не нравился, но отношения какое-то время длились. Потом мы расстались, но он расставаться не хотел и пытался всё вернуть назад. И однажды приехал ко мне среди ночи пьяный – плакал, жаловался на то, что ему плохо без меня, – и я его пожалела в тот момент, сказала, мол, хорошо, оставайся на ночь. Потом у нас был секс, я лежала неподвижно, смотрела в потолок и старалась не думать ни о чём.

– Расскажи самое безумное, на твой взгляд, что произошло с тобой в сексуальной жизни.

Я задумалась, и мне вспомнился случай, когда я не решилась смело сделать то, что хотела.

– Это произошло в моей голове, а не по-настоящему. У меня просто не хватило духу на это. Несколько лет назад я ехала в поезде на море. Вагон-купе, в попутчиках молодая пара и мужчина лет сорока. Эти двое постоянно где-то шлялись, а потом и вовсе забрали вещи и сошли вроде. А с дяденькой тем мы полночи болтали на разные темы. Очень интересный и откровенный разговор у нас был. Он писатель, свою книгу мне подарил. Так вот случилось так, что он потянулся через меня за чем-то на верхнюю полку, и я заметила у него эрекцию. Он хоть и в джинсах, но очень было видно. И у меня возникло желание расстегнуть у него ширинку и высвободить всё это наружу и затем сделать ему хорошо, просто так – взять и сделать. Пока он там рылся, у меня в голове крутилось это безумие, но я не решилась. Но это самое безумное из того, что могло произойти в моей жизни.

– Хорошо, теперь расскажи самое страшное.

– Боже… самое страшное… Самое страшное я не хочу рассказывать. Можно я не буду?

– Нет, Оксан, расскажи, это нужно, – настояла Ксения. – Помни, что сейчас ты не должна ничего скрывать.

– Ладно. Я никому никогда это не рассказывала. Решила забыть, как будто этого и не было никогда. Но если надо, я расскажу. В университете у нас был препод-маньяк. Все об этом знали, но почему-то закрывали глаза. Он выбирал жертву среди студенток и принуждал к сексу: заваливал на экзамене и всё – либо соглашаешься, либо вылетаешь к чёртовой бабушке. Все жертвы молчали, конечно, если это с ними случалось. Вот и я никому ничего не стала говорить после этого. А вышло всё просто: он сказал прийти к нему домой с зачёткой. Я пришла, он попросил раздеться. Я разделась, и он отымел меня в задний проход. Взяла зачётку и ушла. В зачётке стояло «пять».

– А почему ты не рассказала это, когда я спросила о неприятном?

– Ну, потому что, во-первых, я не хотела вспоминать. А во-вторых – если честно… это не было неприятно. Это было страшно, обидно и больно во всех смыслах. Но при этом было какое-то болезненное удовольствие.

– Спасибо за честность, давай продолжим. Сейчас я прошу тебя вот что: вспомни свой самый волнующий эротический сон.

– Сон должен быть приятный? – спросила я.

Если бы она сказала «приятный», то я бы рассказала последний сон про пляж, как кто-то целовал меня там в губы, но она ответила:

– Нет. Это должен быть сон, который сильнее всего тебя взволновал и до сих пор волнует, когда ты о нём думаешь.

И тогда я вспомнила странный и довольно жуткий сон, который мне приснился много лет назад. Сон из тех, что прилетают будто из чёрной дыры, как несчастный случай, ты их никак не можешь забыть и не можешь найти им хоть какое-то объяснение.

– Хорошо. Видела я как-то, что лежу голая на кушетке в помещении вроде больницы или лаборатории, а кушетка типа гинекологического кресла: мои ноги расставлены врозь и висят на чём-то. Кушетка задвинута в круглое отверстие в стене, так что ноги и нижняя часть тела находятся по ту сторону отверстия. С той стороны подходят мужики и по очереди имеют меня. Лиц не видно, вижу только их руки и животы. Они подходят, делают дело и уходят, и их столько, что конца и края нет. А я лежу и ничего не могу поделать. Вот такой сон.

– Когда ты проснулась, ты чувствовала возбуждение или страх?

– И то, и другое. Очень сильное возбуждение, что меня аж в дрожь бросало, и очень сильный страх, как будто всё правда случилось только что.

– Расскажи сексуальную фантазию, которую ты хотела бы пережить в ближайшее время. Не вообще, а вот хоть сейчас.

– Ну, у меня много такого, что я хотела бы. А с тех пор, как решила, что не хочу себя вообще ни в чём сдерживать, фантазий стало ещё больше. В последнее время мне вдруг захотелось снять себя на камеру.

Это вылетело у меня как-то само собой, я даже не успела подумать о том, что говорю. И потому прикусила язык. Фантазии фантазиями, но вот прямо сейчас я вряд ли хотела бы, чтобы из меня сделали порнозвезду.

Испугавшись сама себя, я посмотрела на Ксению, хотела понять по её реакции, не сболтнула ли я лишнего, но она спокойно продолжила:

– Что бы ты никогда не хотела впускать в свою сексуальную жизнь?

– Я не хотела бы впускать в свой секс плохих людей, а с хорошими готова на всё.

– Ты в этом точно уверена? – её глаза хитро сощурились, совсем как тогда – в самом начале нашего разговора, и я почувствовала себя так, словно она видит меня насквозь.

– Нет, не уверена, – призналась я. – Но мне хочется многое в сексе попробовать. Это очень честно.

Ксения встала и протянула мне руку.

– Спасибо, Оксана, на этом наша беседа окончена. Сейчас принесут договор, тебе нужно внимательно прочитать его и подписать, сеанс начинает действовать с момента подписания договора. Не забудь оставить свой имейл, на него я буду присылать инструкции. Удачи!

– А инструкции будут правильными? – засомневалась я.

– Ты же не лукавила, – улыбнулась она. – Всё будет правильно.

Я пожала её руку, и мы попрощались.

Вскоре пришла та девушка с ресепшн, принесла договор, который в итоге оказался всего лишь обычной юридической фигнёй по оказанию услуг. Я подписала, заплатила 5000 рублей, оставила свой имейл и ушла. На душе у меня было непривычно тихо и тепло, что даже холодное, ненастное дыхание октября, казалось, тоже притихло и потеплело.

Ещё я очень обрадовалась, что мне не надо оставаться в Москве, не надо искать здесь ночлег, тратить деньги – этот город был слишком дорогим удовольствием. Я села на последний автобусный рейс и поехала домой.

Спустилась и быстро загустела стылая осенняя ночь. Мелькали, как замершие в тёмном тумане искры, придорожные огни. Дрожащим втянутым в темноту пятном тусклого света неслась в бесконечность дорога. Тряслись и ползли по оконному стеклу полузамёрзшие дождевые капли.

Рябь полумрака в салоне… Звуки, оглохшие в тишине…

Я заснула, и мне приснился сон, что я снова лежу на той кушетке в блестящей белыми кафельными стенами лаборатории, и меня трахает долгая очередь мужских тел без лиц. Руки – толстые или худые, волосатые или нет, мускулистые или вялые, белые или чёрные – и животы – твёрдые или мягкие, пузатые, горячие, влажные, липкие. Подошёл, вставил, побыл, ушёл, другой, и ещё один, и ещё, следующий, следующий. Руки и животы, руки и животы. Моё тело дёргается и на миг затихает, дёргается и затихает.

И потом кто-то положил приятную прохладную руку мне на лоб. Я подняла глаза и увидела Ксению. Улыбнувшись, она сказала:

– Тссс. Не бойся, это просто сон. Будь спокойна. А сейчас посмотри в другую сторону и прости того человека. И тогда всё закончится.

Я повернула голову, куда она показала. Там на коленях стоял седой мужичок, голый и точно вываленный в грязи. Я узнала его, это был препод из университета, который изнасиловал меня за чёртову оценку в зачётке.

– Не могу, – сказала я Ксении. – Пусть лучше трахают.

– Прости, – повторила она. – Иначе это никогда не закончится.

Я опять посмотрела на стоявшего на коленях препода и позвала его жестом: у меня получилось лишь слабое движение пальцем, однако он понял тут же и, не вставая с колен, приблизился ко мне.

– Я прощаю вам то, что вы со мной сделали тогда. Всё, уходите, – у меня не было сил говорить, и мой голос едва прошептал это. А из глаз тотчас полились слёзы. Я заплакала и никак не могла остановиться.

Всё это время Ксения ласково гладила меня по лицу, своими руками стирая с меня слёзы. А потом она взяла мою руку и потянула куда-то. Я шла за ней сквозь какой-то бурьян и тёмные заросли деревьев, и только когда мы вышли оттуда, поняла, что это был заброшенный сад в моей деревне, тайное место для интимных встреч с мальчиком, имя которого я забыла.

Он стоял и ждал меня возле дыры в заборе, через какую мы лазили. Но когда я подошла к нему, это оказался не он. Это был Дима.

– Ты? – удивилась я. – Отстань уже от меня. Чего тебе надо?

– Ты сама знаешь, шлюха, – быстро проговорил он и исчез в дыре.

– Всё кончено, просыпайся, – услышала я голос Ксении, и картинка рассыпалась, точно цветное стекло на мелкие осколки. Последнее, что я ещё почувствовала, – это мягкий поцелуй на своих губах.

Я проснулась со щекой, мокрой от конденсата, – во сне моя голова свалилась и припала к окну. Сердце билось так, словно я не спала только что, а бежала куда-то. И внутри зияло раной такое обострённое чувство, как если бы душа была землёй, и кто-то повыдёргивал из неё сорняки с уходящими в самую глубь мощными корнями, и эти дыры дышали встревоженно, но легко. Казалось, что нечто магическое уже начало происходить.

На другой день на имейл пришла первая инструкция от Ксении. В ней было всего одно слово: «Живи». Я не поняла, что это значит, но решила во всём вести себя так, будто живу последний день: если работала, то делала всё с душой; если гуляла, то пыталась ловить каждый миг; если говорила, то искренне; даже дома, ничем не занимаясь, старалась чувствовать свою жизнь во всяком движении, взгляде, мысли и просто тишине.

Через три дня Ксения прислала вторую инструкцию – из двух слов: «Чувствуй людей». Я опять не поняла, что она от меня хочет, однако стала на улице заглядывать людям в лица, и мне чудилось, словно бы я действительно в них что-то чувствую: одни были похожи на маски, другие на механических роботов, третьи на ветер, который вьюжит и бросает в тебя свой запах. Если чувство вызывало неприятие, то я смотрела как бы сквозь человека. Если его энергия мне нравилась, то я смотрела откровенно, и мне хотелось думать, что в этот момент мой взгляд был, как у Ксении, глубоким и пронзительным.

Хорошо, что её очередная инструкция выдалась более конкретной и развёрнутой, иначе я могла бы потерять связь с реальностью, увязнуть в этих лабиринтах своего сознания, причём совершенно не понимая, правильно я ли всё делаю. Идти, не зная куда, – иногда это душераздирающая вещь.

В инструкции было вот что: «Освободи себя. В ближайшие дни спи всегда обнажённой. Субботу проведи дома одна, весь день не надевай ничего из одежды, будь обнажённой во всём, что делаешь».

Ничего себе, подумала я. А если ко мне кто-нибудь припрётся среди ночи или вот именно в субботу? Но оказалось, что меня напрасно тревожили эти пугливые мысли: обо мне будто бы позабыл весь мир, никто не позвонил даже ни разу. Ночью я спала голой и быстро к тому привыкла, в субботу же несколько раз, позабыв, едва не оделась. Впрочем, ходить голой у себя дома в течение дня мне тоже понравилось, и у меня возникла мысль провести так же и воскресенье – на всякий случай, чтобы уж точно «освободить себя».

Однако в воскресенье с самого утра появилась новая инструкция. В ней было: «Откройся! Сегодняшний день проведи обнажённой, как и вчера, и не надевай ничего, что бы ни произошло. Открой все шторы и забудь про них на весь день. Забудь о том, что на тебе нет одежды».

Я опять испугалась каких-нибудь незваных гостей, поэтому решила выключить мобильный и не выходить в интернет: пусть все думают, что меня нет дома. Открыла настежь все шторы и первое время старалась лишний раз не подходить к окнам. Кто живёт на первом этаже, знает: любой прохожий по непонятной причине так и норовит заглянуть тебе в окно. А мои окна вообще выходили на оживлённую улицу, по которой и днём и ночью ходили толпы разного народа – от бабушек из моего двора до гастарбайтеров всяких.

Но ближе к вечеру смущение и страх начали пропадать. Порой я и вправду забывала, что хожу совершенно голая перед окнами, как в аквариуме – на виду у всех прохожих людей. Даже забавно стало.

Какой-то весёлый мужичок, заметив меня, мне улыбнулся. Другой дядька показал большой палец. Некоторые стыдливо отворачивались. Кто-то застывал на месте с округлившимися глазами, кто-то хмурился, кто-то кидал в мой адрес ругательства, но я их не слышала.

Вечером в дверь позвонили. Заглянув в глазок, я увидела мужчину в деловом костюме. Я открыла и немного высунулась в проём двери, особенно не скрываясь – точно так же сделала бы и будь в домашнем халате.

– Коктоевы из 10 квартиры живут здесь, вы не знаете? – спросил он, удивлённо скользнув по мне взглядом.

– Нет, давно никого не видела.

Он вновь посмотрел на меня слегка растерянно и ушёл. Коллектор, видимо. Коктоевы взяли крупный кредит в банке и пропали. Временами мне встречался кто-нибудь из них, но говорить об этом лучше не стоило.

И только закрыв дверь, я вспомнила, что на мне нет одежды. Боже мой, тот мужчина явно был к такому не готов. Меня разобрал смех. Господи, это же всего лишь голый человек, ну голая женщина, и что тут плохого?

Перед тем, как лечь спать, на ночь я всегда открывала окно на кухне и хорошенько проветривала квартиру. Сидела перед открытым окном, дыша свежим воздухом и думая о чём-нибудь. Вот и в этот раз тоже – сидела перед окном, дышала, думала. Было довольно зябко, тело покрылось пупырышками от холодного дуновения, но мне не хотелось уходить. Пожалуй, ещё ни разу в жизни я не чувствовала себя настолько легко и свободно. Хотя – нет, бывало что-то похожее когда-то очень давно: вот так сидишь голышом – на горшке или на полу в игрушки играешься – и нет тебе дела ни до чего больше.

Мимо прошла шумная молодая компания. Все дружно повернулись в сторону моего открытого настежь, горящего ярким светом окна, – конечно, увидели меня: беззащитно голую – всю как есть. Девчонки звонко прыснули, закрывая ладонями разинутые рты, их парни заржали в голос. Кто-то из них повертел пальцем у виска: мол, дура какая-то совсем сбрендила. Но мне было пофигу. Я спокойно встала и закрыла окно и шторы.

Потом легла в приятную, душистую постель, угрелась и заснула тут же самым безмятежным сном. Бог с ними со всеми, я свободна.

Ранним утром в «ящике» уже висело письмо от Ксении с последней инструкцией. Вот её текст.

Я вспоминаю свою прошлую жизнь так, словно она была скучным сном в долгую ноябрьскую ночь: за окном шумит бесконечно-нудный дождь, и ты под этот монотонный звук спишь, спишь, спишь… И тебе снятся не то обрывки ушедших дней, не то причудливые тени непрожитого.

Мне кажется, что где-то есть далёкие миры, в которых живут своей жизнью все варианты твоей судьбы – того, что ты когда-либо мог прожить, но не прожил. Выбирая один путь, ты отсекаешь другие – и их миллиарды в каждом мгновении жизненного потока, именуемого тобой «я».

Я мог бы в том ноябре взять отпуск и тупо пролежать его на диване перед телевизором – у меня всегда был такой вот странный отдых на исходе осени, вялотекущая хандра под стать ноябрю. Но незадолго до того на работе появился новый начальник – «новая метла» помела лихо и бескомпромиссно: либо ударный труд на благо компании, либо «по собственному желанию». И мой отпуск накрылся этой самой «метлой».

Я мог бы в тот день отпроситься с работы и уйти домой пораньше – сказавшись больным. Чувствовал я себя и впрямь погано. Но неотложные, по мнению «метлы», дела не могли подождать до завтра, и отпрашиваться я как-то побоялся. И не только не отпросился, а ещё и задержался, чтобы кое-кто увидел, как я самоотверженно работаю сверх положенного.

Вечером, сразу же после работы, я мог бы пойти в аптеку за каким-нибудь противопростудным лекарством, но что-то дёрнуло меня вместо этого направиться в магазин и купить пару бутылок пива. Я хотел выпить горячего пива – иногда оно здорово помогает от простуды. Однако аптека и магазин в моём районе были в разных сторонах: аптека почти возле дома, а вот магазин от него через два квартала.

Из магазина я мог бы возвратиться домой другой дорогой – то есть, наоборот, той, которой обычно и возвращался. Но мне отчего-то вздумалось прогуляться, хотя дышать стылой ноябрьской моросью, будучи нездоровым к тому же, – сомнительное удовольствие. Помню, я ещё остановился на минуту в нерешительности, как на перепутье, когда вышел из магазина: идти ли мне короткой дорогой, напрямик через дворы, или же длинной – по улице, где в вечернее время красиво горят фонари, мелькают яркие вывески, и не спеша прогуливаются красивые девушки. Да, наверное, я хотел чего-то для души – совсем немного, но хорошего и красивого, прежде чем отправиться лечиться горячим пивом в свою холостяцкую берлогу.

Бросив взгляд на дорожку, уводившую в тёмные закоулки дворов, я пошёл на свет улицы. Там, на улице, как и всегда, горели фонари и мелькали вывески. Только вот красивых прогуливающихся девушек не было. И вообще людей было мало. Редкие понурые прохожие спешили по своим делам, и мне стало тоскливо.

Я мог бы, ускорив шаг, дойти по улице до ближайшего перекрёстка и повернуть к своему дому, но нетерпеливая мысль подтолкнула срезать путь через небольшой сквер. В сквере были три аллеи, и две из них выводили бы меня к дому кратчайшим путём, и только одна вела сначала к кафе на другом краю сквера, а уж потом на выход.

Это кафе называлось «Ноев ковчег», и имело оно довольно дурную репутацию. В нём по вечерам собиралась местная гопота, и обычный житель старался от греха подальше обойти его стороной. Пьяные выходки, мордобой и просто нахальное ссаньё по углам были там вроде обязательной для будней программы, а в выходные ещё и приезд наряда ментов – как особая «фишка» заведения.

Я давно здесь не проходил и поэтому умудрился попасть в ту самую аллею, что вела к «Ноеву ковчегу». А вспомнил, куда ведёт меня эта тропа, в последний момент, когда уже почти дошёл до кафе, – в другой раз предпочёл бы всё-таки на соседнюю аллею перебраться. Трусость тут ни при чём, всего лишь благоразумие уйти от возможных неприятностей. К счастью, вечер ещё только начался, и возле кафе никого не было.

Правда, на скамейке за углом, куда обыкновенно и ходит справлять малую нужду кафешная публика, сидела не совсем обычная для наших мест девушка. Точнее, совсем необычная. Это была негритянка. Она съёжилась от холода в своём хлипком, чуть ли не летнем плащике, а её лицо поблёскивало от слёз.

Я мог бы просто пройти мимо: в общем-то, какое моё дело, мало ли на этой скамейке проплакало девушек – тут каждый день кто-нибудь плачет, не всё ли равно, что стряслось с ещё одной? Я бы через минуту забыл о ней, как и обо всём, что меня не касается. Пришёл бы домой, погрел пиво и выпил бы его на диване перед телевизором.

Но я остановился, пытаясь отыскать в памяти какие-нибудь нужные в этом случае выражения на английском. Наконец выдавил из себя:

– I'm sorry… Do you… need help? All right? Эээ… understand me?

Она подняла голову и молча смотрела на меня, пока я пыжился всё это ей как-то говорить, а когда иссяк, ответила мне на чистом русском, чётко и правильно, с едва заметным акцентом:

– Спасибо, всё хорошо.

Я мог бы учтиво кивнуть и с чувством человека, сделавшего что-то из разряда добрых дел, идти уже домой. Ну, раз хорошо – то и хорошо. Чего ещё-то надо? Но меня что-то держало.

– Вы говорите по-русски? Точно всё хорошо?

Её глаза вспыхнули и снова налились слезами.

– Нет, всё плохо. Всё очень плохо. Но вам-то что?

– Может быть, я мог бы вам чем-то помочь…

– Пожалуй, вы можете, но не захотите помочь, – сказала она сквозь зубы. – Люди только кажутся добрыми, а на самом деле…

Я немного рассердился. Чёрт меня толкнул к этой черножопой бабе лезть со своей помощью, но теперь уж надо было как-то выкручиваться.

– Люди разные бывают. Вы… либо скажите, в чём нужна помощь, либо… Ладно, извините меня. Я просто хотел узнать, всё ли нормально. Всё нормально – тогда извините и всего доброго. Но я вам не советую тут сидеть, если не хотите неприятностей. Это не самое безопасное место в городе.

– Неприятности? – она усмехнулась. – У меня полно неприятностей. Таких, что хуже уже некуда.

– Возможно. Но послушай меня, пожалуйста, – мне надоело выкать, и я перешёл на «ты». – Если ты останешься здесь, неприятностей прибавится. Поверь мне, я знаю людей, которые здесь ошиваются. Тебе лучше уйти куда-нибудь отсюда. Если хочешь, давай я провожу тебя, куда надо. Вызову такси и заплачу, если денег нет. Где ты живёшь?

– Нигде. Мне негде жить. Денег нет. Ничего нет. И никого нет.

– В смысле? Откуда ты? Как ты здесь оказалась?

– В этот город приехала вчера ночью из Москвы. В Москве училась в РУДН. Потом… это всё долго рассказывать. Сейчас мне некуда идти.

– Ну а зачем ты сюда приехала?

– Меня обманул один человек, которому я доверяла. Я ехала сюда в надежде устроить свою жизнь, но это оказалось… обманом.

От её слов несло какой-то страшной бедой. Словно пахнуло жаром из адских глубин. Как-то мне рассказывали историю одного бомжа, который раньше был адмиралом. Жил человек, горя не знал, а потом его вдруг взяло и завертело, закружило в каком-то несусветном кошмаре, и вот он в вонючих обносках роется в помоях, жрёт там всякое говно, и уже не человек он, а всё равно что дикий зверь. Я слушал эту историю, и у меня мурашки бежали по коже. Вот такое же чувство и сейчас обдало меня с головы до ног.

– Давай тогда отвезу тебя на вокзал, куплю билет до Москвы?

– Мне в Москве тоже некуда идти. Я бы здесь не оказалась. Выхода нет, я не знаю, что мне делать.

Я задумался, внимательно оглядывая её. А может, это всё обман как раз и есть? Развод какой-нибудь? Одета прилично. Плащик не по погоде, но модненький такой. Туфельки новенькие. Причёсочка, макияж. Сумочка. Всё, как у нормальных баб. Бездомных я себе как-то по-другому представлял.

– А документы есть у тебя какие-нибудь?

– Есть, – она вынула из сумочки паспорт. – В руки не дам.

Развернула и показала мне. Паспорт гражданина РФ. На развороте вроде её фотография, хотя при свете фонаря хрен разберёшь, – и имя: Ноема Новемб. Чудно это всё: русский паспорт с нерусским именем никогда раньше я не видел. Имя напечатано кириллицей – что смотрелось ещё чуднее.

– Это российский. Ещё у меня есть паспорт моей родной страны – Конго. Показать?

– Не надо. Регистрацию покажи.

Она перелистнула и показала регистрацию, и мне стало не по себе.

– Как это может быть? – пробормотал я. – У тебя стоит этот город… Улица Осенняя, дом 9, дробь 11… Но это же, по-моему, адрес этого кафе… Да вот же и табличка на нём висит!.. Осенняя, 9/11. Что это вообще?

Из кафе вывалилась толпа пьяных парней. Они закурили, изучающе косясь в нашу сторону. Один из них отошёл в ближайшие кусты и долго там мочился, разговаривая при этом по мобильнику.

Она торопливо убрала паспорт в сумочку.

– Поэтому я сюда приехала. И я уже сказала, что меня обманули.

Парень в кустах закончил мочиться, одновременно с этим закончив и свой разговор по телефону. Он вышел и, засунув руки в карманы, уставился на нас. Взгляд его был недобрый.

Тогда я уже не смог бы поступить как-то иначе. Не такой я человек.

– Ладно, если хочешь, пойдём ко мне домой, – предложил я ей. – Ужин и ночлег, а больше не знаю, чем тебе помочь. Заодно расскажешь всё.

Она сразу обрадовалась, оживилась, хотя и сдержанно.

– Спасибо. Подожди, я возьму свои вещи.

Оказалось, что за скамейкой у неё стоял небольшой чемоданчик на колёсиках. Она выкатила его, и мы пошли.

– Э, пацаны, смотри, чел негритоску повёл! – крикнул парень, какой до этого мочился в кустах. – Братиш, почём чёрненькие сейчас, а? Слышь?

Она обернулась на крик, и я, схватив её за рукав, ускорил шаг.

– Пошли быстрее. Не оборачивайся.

Возле кафе громогласно заржали. А мы шли так быстро, насколько могли, пока этот злой смех не пропал, смешавшись с шумом города.

Как меня угораздило попасть во всё это? Во что я ввязался? Что это за человек рядом со мной? Будто что-то нарочно привело меня к ней. Ведь я мог бы просто пройти мимо, мог бы пойти по другой аллее и не встретить её, мог вообще не идти через сквер. Мог бы из магазина идти через дворы, а не по улице, и уже был бы дома. Мог бы не ходить в магазин за пивом, чёрт бы его побрал, а лучше бы пошёл в аптеку за лекарством. Мог бы уйти пораньше с работы, в конце концов. Мог бы вообще быть в отпуске.

Я почти физически ощущал, как от меня ускользал мой привычный мир. Как ему на смену пришло что-то чужое мне, незнакомое, пугающее, как будто я в один миг очутился в другом городе, который не знаю и в котором у меня никого нет. Но – нет же, это мой город, и мой мир по-прежнему здесь, в каких-то ещё двух-трёх метрах от меня! Всё, что нужно, – просто отскочить в свою прежнюю реальность: оттолкнуть от себя эту негритянку, распрощаться с ней и уйти. Пусть это постыдно и плохо, но это вернуло бы всё назад.

Но я шёл, словно приговорённый на казнь. Словно бы и не я вёл её к себе домой, а она сама вела меня куда-то в неизвестность.

– Постой! – вдруг остановилась она. – Ты предложил мне ночлег за просто так или что-то хочешь за это?

– Просто так, – ответил я.

И тут же немного успокоился. Я понял, что она меня тоже боится. А раз она боится, то мне боятся нечего: это я хозяин положения, она зависит от меня, а не я от неё.

Когда же пришли домой, глупый страх пропал совершенно. Ничего в жизни не действовало на меня более успокаивающе, чем моя квартира. Эти крохотные 24 квадрата я заработал сам. Десять лет платил за ипотеку, всё для неё, от звонка до звонка. Поэтому точно сказано: мой дом – моя крепость.

Я запер дверь и сказал уверенно:

– Проходи, располагайся. Туалет, душ – налево, кухня – прямо. Вот сюда – комната, она у меня одна, так что как-нибудь придётся потесниться. Я живу один, мне много не надо. Чего ты?

Она опять заплакала.

– Всё хорошо. Спасибо тебе. Ты очень добрый…

Господи, это я-то добрый? Впрочем, да, не каждый бы дурак привёл домой непонятную особу, которую встретил на улице полчаса назад. К тому же чёрную, как затянувшаяся полоса беспросветности в моей жизни.

Я только позже понял, что в тот момент она, зайдя в мою квартиру, убедилась, что ей ничего плохого не грозит. Что здесь живёт своей обычной жизнью обычный мужик, и нет никаких подстав и обманов.

Ну а потом тоже было всё обычно. Она сходила в душ – правда, по мне, чересчур намывалась. Санузел совмещённый, и я еле-еле дотерпел, пока дождался: ещё бы немного и в штаны. Поужинали и сели смотреть телевизор. Я наконец-то погрел себе пиво, хотя за всеми этими переживаниями болезнь моя сама собой куда-то улетучилась.

– Будешь горячее пиво? – спросил я её. – Тебе бы надо, а то легко и простудиться в таком плащике. Будешь?

– Я раньше не пила горячее пиво, но… давай, – охотно согласилась она. – Противное, да?

– Нет, что ты! – рассмеялся я, наливая в её кружку пиво из ковшика. – Это тёплое противное, а горячее – замечательная вещь!

Мы выпили горячего пива, и я постелил ей на диване. Сам пошёл на кресло – специально покупал такое, чтобы раскладывалось, на случай гостей. Гости с тех пор не случились ни разу, и вот нашлось всё-таки креслу нужное применение. Правда, спать на нём оказалось не очень удобно.

Но она сразу заснула, а я ещё долго не мог заснуть. Всё думал чего-то. Смотрел на неё и удивлялся. Боже мой, как это вообще? Чёрная девушка спит на моём диване. Это никак не умещалось в моей голове.

Я расистом никогда не был и к неграм относился нормально – к тем из них, что показывают по телевизору. В реальной же жизни всё было не так. Первый раз я увидел живого негра подростком: он, такой здоровенный, чуть ли не в два метра ростом мужик, шёл по улице мне навстречу, и я испугался его. Много позже в транспорте встретил другого негра – тот был маленький, щуплый и чернющий до ужаса. Я смотрел на него, как смотрят на животных в зоопарке, причём таких, до каких было бы неприятно прикоснуться руками, – с любопытством и отвращением. Я боялся, что этот негр в толкотне народа дотронется до меня. И он едва не дотронулся, когда мы оба выходили.

Ещё один случай вообще вывел меня из себя. В одном из парков я увидел вместе молодого негра и русскую девушку. Он сидел на лавке, а она лежала, положив голову ему на колени. Я был вне себя от бешенства и думал примерно так: как не стыдно этой шлюхе средь бела дня лежать своей тупой башкой у негра на члене? Если бы у меня тогда хватило смелости и силы, то, клянусь богом, я бы накинулся на ту парочку с кулаками.

Девушек-негритянок я тоже видел несколько раз, но они во мне не вызывали ничего, кроме праздного интереса обывателя. Увидел и забыл. Так было б и в этот раз, если бы не… Если бы не – что?

Если бы она не пришла ко мне домой. Если бы она не спала на моём диване. Если бы я не смотрел на неё, как она спала. Я смотрел на неё и вдруг до меня дошло: это просто девушка, такая же, как и те, которых вижу каждый день в своём городе, только чёрная. Чёрная – ну и что?

Худенькая, невысокая, с маленькой грудью; волосы – кудряшками, коротко стриженые, черты лица, в целом, обычные, губы пухленькие. Ничего сильно отличающего её от русских девушек я не увидел.

Я увидел, что она по-своему, то есть по-ихнему, красива. Вероятно даже – настоящая красавица и идеал для какого-нибудь африканского парня. Да и откуда это вообще взялось: что белый вид человека более совершенный, нежели остальные? Белые куры, чёрные куры, пёстрые куры – какая разница? Это курица – и всё. А это человек. И всё.

Я заснул так, точно провалился куда-то глубоко-глубоко, и в самой глубине меня мягко поглотил бескрайний океан – его воды были чёрными и тёплыми.

Мне показалось, что я спал минут пять – не больше, но оживлённые звуки города настойчиво убеждали меня не доверять своим ощущениям. Уже утро, что ли? А где негритянка? Может, она обчистила ночью мои карманы и убежала? Я с волнением бросил взгляд на диван. Её не было.

Проклятье! Я вскочил и кинулся в прихожую, где висела моя куртка с деньгами на повседневные расходы. Стал шарить по карманам, проверяя – всё ли на месте. И лишь тогда услышал шум на кухне.

Как есть, в трусах, открыл дверь на кухню и увидел – на столе стоят два бокала с только что сваренным кофе, яичница в сковородке и бутерброды с колбасой. Сама же негритянка в своей ночной пижаме преспокойно мыла в раковине посуду, накопившуюся у меня за неделю. Заметив меня, обернулась и сказала с улыбкой:

– Ничего, что я здесь немного похозяйничала? Я подумала: завтрак – это женская обязанность. А потом вот решила помыть тебе посуду. Хочется как-то отблагодарить за то, что…

Её взгляд быстро скользнул по мне, опустился вниз, и она осеклась. По утрам у меня всегда стопроцентная эрекция – ходишь с таким неудобным железным колом в трусах и натыкаешься на всё подряд. Об этом я вспомнил запоздало, а когда вспомнил, решил, что лучше уж не подавать виду.

– Всё нормально. В моём доме и правда не достаёт женской руки, – ответил я несколько двусмысленно и ушёл в душ.

Там, в душе, мне и пришла та мысль, что разделила жирной чертой мою жизнь пополам: на «до» и «после». Эта мысль была столь сумасшедшей, что я даже для себя не позволил ей выразиться целиком – как она есть. Стал переваривать её маленькими и осторожными порциями.

После завтрака я спросил Ноему:

– Что ты собираешься делать?

Её лицо помрачнело, словно на него в одно мгновение нашли тучи и закрыли собой солнце, светившее до этого радостно и беззаботно.

– Не знаю. Попробую найти какое-нибудь место, где дадут работу и крышу над головой…

– Разве у нас в городе могут быть такие места?

– Не знаю. Какой-нибудь приют, больница… или церковь…

– Церковь? – я ухмыльнулся. – В наших церквях не любят чужаков. А помощь нуждающимся – это последнее, чем они станут заниматься. Наши церкви интересует только одно – деньги и ещё раз деньги.

– А что мне ещё остаётся? Если ничего не получится, то значит, что моя судьба идти туда, где нужны такие… «чёрненькие».

Я помолчал, прокручивая в голове то, что собирался сказать.

И сказал. Как можно спокойнее, хотя внутри бурлило по полной.

– Если хочешь, оставайся пока у меня. Пока не найдёшь что-нибудь нормальное. В общем, я не против… если ты поживёшь у меня.

Она тоже помолчала. Её руки дрожали.

– Спасибо тебе, – наконец произнесла она тихо. – Я не знаю твоего имени… Как тебя зовут?

Я встал и начал собираться. Мне хотелось скрыть от неё свою хоть какую-то заинтересованность в том, чтобы она осталась у меня жить. Увидит, что я заинтересован, подумает что-нибудь не то.

– Михаил. Фамилия – Груденков. Можно просто Миша.

– Спасибо тебе, Миша… Меня зовут Ноема. Я останусь у тебя, если можно.

– Можно. Ключи лежат на полке в прихожей. Возьми их, это будут твои ключи. Тебе что-нибудь купить? Я могу вечером зайти в магазин.

– Нет, ничего не надо, не беспокойся. Хотя… я бы с удовольствием выпила ещё горячего пива, как вчера, – улыбнулась она мне.

– Будет сделано, – улыбнулся я ей.

И пошёл на работу. На сердце у меня стало приятно и волнительно.

Вечером мы пили горячее пиво перед телевизором на диване, и она рассказывала мне свою жизнь. О том, что родилась в Африке, в городе Бумба – это в Конго, которое раньше называлось Заиром. Её дед был коммунистом и ездил в СССР по поручению самого Патриса Лумумбы. Дед любил Россию и привил эту любовь всей своей семье. Поэтому её отец, ставший в их стране большим начальником, всех детей по очереди отправлял учиться в далёкую и загадочную Россию. Ноему, младшую из них, устроил в РУДН.

Про Конго я почти ничего не знал. Знал только то, что там кошмар, а не жизнь, потому что идёт какая-то непонятная и бесконечная война.

– Это трудно объяснять русским, – сказала Ноема. – Африку никто не поймёт, если не поживёт там достаточно долго, чтобы увидеть всё своими глазами. Для русского что Конго, что Ангола, что Руанда или Уганда просто страны, как какие-нибудь Гондурас или Монголия. Есть границы, в которых живёт вот такой-то народ. А на самом деле в Конго нет единого народа в этих границах. Если бы в России в каждой области жили разные народы со своими обычаями, то Россия тоже превратилась бы в Конго. Попытки создать нацию из многих народов успешны только тогда, когда есть взаимоуважение друг к другу, когда люди готовы отказаться от национального ради чего-то высшего – как это происходит сейчас в Европе.

Я не хотел с ней спорить, хотя мог бы сказать, что в России живёт множество разных народов, и в каждом русском бог знает чего перемешано. Я просто слушал её так, как, наверное, слушает человека поп на исповеди: не перебивая и многое пропуская мимо ушей.

– И война там тоже другая, – продолжала она. – Всё понятно, когда армия идёт на армию, и они воюют друг с другом. Но когда твой злейший из всех врагов враг живёт на соседней улице и может убить тебя, прокравшись ночью в твой дом, или даже отыскать тебя в другой стране, – это уже просто бойня без правил. Вся моя семья погибла в этой бойне. Один за другим. Мой брат, последний, кто оставался в живых в прошлом году, сбежал из Конго ко мне в Москву, но несколько дней назад его нашли мёртвым…

– То есть за вами кто-то охотится, что ли? – насторожился я.

– Да. Мой брат сказал, что политический противник отца поклялся уничтожить всю нашу семью. Всех до одного, где бы мы ни находились. Мне нельзя было оставаться в Москве, и после смерти брата я попросила помощи у одного человека, которому очень доверяла. Но он… обманул меня. Сказал, что надо продать квартиру в Москве и купить жильё где-нибудь в провинции, и там отсидеться несколько лет. Он сам оформлял все документы. Я не могла поверить, что он так поступит со мной… Но он взял и просто продал меня.

– Разве можно доверять кому-то в Москве такие вещи, как продажа квартиры? Это он «прописал» тебя в той кафешке?

– Он. А доверяла я ему потому, что ближе его у меня не было. Кто может быть ближе человека, за которого собираешься выйти замуж?

Я едва не поперхнулся пивом.

– Твой жених, что ли? Не поверю! Его, наверно, самого надули, – и он теперь и не знает, где ты и что с тобой.

– Знает. Я же звонила ему.

– И что он сказал?

– Сказал, чтобы я больше никогда ему не звонила. И вообще чтобы забыла его номер.

– Вот он чёрт! Выходит, он продал твою квартиру и кинул тебя?

– Он и меня продал. Адрес в регистрации не совсем ошибка. В кафе этом есть подвал. В нём живут девушки. В основном, из Африки, как я. Все они занимаются сексом за деньги, потому что им некуда деваться.

– Откуда ты знаешь?

– Я была там. Хозяин мне всё рассказал и показал. Они же вдвоём с Касимом это дело и провернули. Обманули меня.

– Странно. Как это он «рассказал и показал», а потом отпустил куда глаза глядят вместе с паспортом с фальшивой пропиской? Ты же в полицию могла со всем этим пойти.

– Наверно, я не первая и не последняя. Не боится он полиции. Такие люди вообще ничего не боятся. Говорит: иди, прогуляйся, подумай, а надоест гулять – сама прибежишь. Да и всё равно ему. Есть я – хорошо, доход будет, а нет – так и ладно, меньше проблем.

Передо мной открылся весь ужас этой истории, и я не знал, что мне сказать. Все слова казались лишними, пустыми, глупыми. Продолжил просто ради того, чтобы не молчать. Молчание было сродни слабости, а я старался в словах хотя бы выглядеть перед ней сильным.

– А Касим это кто?

– Это он. Человек, ближе которого у меня не было. Мы прожили с ним три года, и я никогда бы не подумала, что он способен на такое…

– Он тоже из Конго?

– Нет, он из Эфиопии. Познакомились в РУДН. Я была на первом курсе, а он на третьем. Стали встречаться, потом он переехал жить ко мне. В квартиру, которую купил мой отец лет пятнадцать назад. Мои братья жили в ней, когда учились в Москве. Потом отец переписал её на меня. Он не хотел, чтобы я возвращалась в Конго. Оформил мне российское гражданство. Тогда всё у нас было хорошо. Все были живы и счастливы. Что-то произошло после войны в Северном Киву в 2013 году. Что именно – не знаю. Но после этого началась череда смертей в нашей семье.

– В таком случае, думаю, тебе лучше пока не выходить на улицу. Да и «Ноев ковчег» здесь совсем рядом. Его хозяева – армяне, а эти люди своего не упускают: если тебя им продали, то они будут тебя искать.

Стыдно признаться, но говорил я всё это скорее не потому, что мне было боязно за неё, а потому, что было боязно, как бы её не увидели соседи: увидят – будут болтать про меня всякую чушь. Глупо, но вот так. К тому же, во мне боролись противоречивые чувства: я одновременно и поверил ей, и сомневался, как бывает, когда тебе рассказывают историю из жизни, больше похожую на голливудское кино. Я боялся в итоге оказаться дураком. Потому пребывал в нерешительности, замаскированной под проявление заботы.

– Знаешь, я одного не могу никак понять, – сказал я. – Ты прекрасно говоришь по-русски. Это в РУДН так учат?

Она засмеялась.

– В РУДН некоторые даже за пять лет учёбы не могут научиться по-русски говорить внятно хотя бы простейшие фразы! Понимают, но говорить не умеют толком. Русский – сложный язык. Чтобы хорошо на нём говорить, надо много времени. Я с детства говорю по-русски. В моей семье все хорошо знали русский. Дедушка считал, что в мире два главных языка – английский и русский – потому что на них говорят две мировые сверхдержавы – США и СССР. И эти языки должен знать каждый образованный человек.

Я тоже засмеялся.

– Это когда было! Теперь, получается, только один язык нужен, раз сверхдержава одна осталась. Русский отпадает.

– Нет, Россия по-прежнему великая страна. Я люблю Россию.

Она встала и ушла на кухню мыть кружки после пива. А я прикусил язык. Боже, как это странно и трогательно: услышать из её уст, негритянки, о любви к моей родине. Это всё равно, как если бы она сказала мне самому: я люблю тебя. Милая и добрая Ноема, спасибо тебе за это.

Мне нестерпимо захотелось сделать для неё что-то хорошее. И как только она вернулась, я спросил:

– Ноема, может, ты хочешь чего-нибудь? Я могу завтра купить тебе что-нибудь африканское. Говори, не стесняйся!

Наши глаза встретились – цепко, откровенно и тепло.

– Спасибо, Миша. После горячего пива я так хорошо сплю, что мне больше ничего и не надо, – ответила Ноема. – Я уже чувствую, как засыпаю. Но позволь мне сегодня лечь на кресло, а то неудобно перед тобой, ты ведь хозяин. И ещё, если можно, я повешу вот здесь, над креслом, карту – она не займёт много места. Это всё, что я хочу. Ладно?

Она принесла из своего чемоданчика аккуратно свёрнутый рулон и развернула его. Это была карта Африки – метр на полтора. Я позволил.

Утром я подниматься не спешил. К хорошему привыкаешь быстро. Я знал, что Ноема готовит завтрак, и мне незачем там мешаться. Женщина в доме – это прекрасно. Мужику сразу куча хлопот в сторону.

Встав, я предусмотрительно надел джинсы, вспомнив о вчерашнем конфузе с «железным колом» в трусах. Умылся, пошёл на кухню. Посмотрел – у Ноемы уже всё готово: кофе, бутерброды, что-то в сковородке шкворчит. Ну разве это не здорово?

Её взгляд так же, как вчера, скользнул по мне, опустился вниз.

– Уже оделся? Ты торопишься сегодня? – удивилась она.

– Нет. Не хочу смущать тебя своим утренним видом, – смутившись сам, объяснил я.

– Меня твой утренний вид не смущает нисколько. Как раз наоборот. Мне как женщине приятно видеть эрекцию у мужчины. Больше скажу: если какая-то женщина скажет, что ей это неприятно, – знай, она лжёт.

Наши глаза снова встретились – цепко, откровенно и тепло, и ещё как-то по-человечески близко.

– Хорошо, буду по утрам в трусах ходить.

– Ходи, как тебе удобно. Хоть совершенно голым.

– Голым одному ходить неудобно.

– Ты предлагаешь мне тоже голой ходить?

– Нет. Хотя мне как мужчине приятно видеть женскую красоту.

– Намекаешь, что моя пижама мне не идёт?

– Думаю, тебе всё идёт.

Она улыбнулась мне, и я улыбнулся ей.

А уходя на работу, спросил:

– Вечером опять будем пить горячее пиво?

– Может, теперь попробуем подогреть вино? – предложила она, и я вдруг ясно осознал, что мне безумно нравится эта девушка, не смотря на всю её африканскую черноту.

И ушёл на работу. На сердце у меня было волнительно и горячо.

Вечером после ужина мы пили вино. Подогревать его, конечно, не стали. Российские вина и в холодном виде так себе пойло, а если подогреть – то и вовсе получится дрянь редкостная. Впрочем, Ноема не жаловалась. Пила и задумчиво смотрела на меня, а я нёс всякую ерунду про политику, войны и экономический кризис. В общем, всё то, что показывали по телевизору.

Лишь раз она вмешалась в мой затянувшийся хмельной монолог.

– Миша, как ты думаешь, люди на земле всегда будут разделяться и враждовать? Или когда-нибудь наступит мир во всём мире?

– Думаю, что это будет ещё очень долго, – ответил я. – Пока в мире будут хотя бы два государства, хотя бы два разных народа или языка, хотя бы две религии и хотя бы две традиции, отличающиеся друг от друга. Это всё, в основном, и является источником всех разделений и войн.

– То есть, по-твоему, чтобы наступил мир, на земле должны быть в идеале одно государство, один народ, один язык, одна религия и традиция?

– Не в идеале, но да. В идеале же не должно быть вообще ни одного государства, потому что где есть власть, там и оппозиция, ни одной религии, потому что где есть догмат, там есть и ересь; ничего, что разделяет людей на группы. Всё должно быть единым. Но и тогда не факт, что не найдётся какой-нибудь новый повод для разделения.

– Неужели нельзя принять всё как есть? Бог с ними – с различиями и разделениями. Это же наоборот хорошо, что все разные. Так же интересней всем. Зачем однообразие?

– Чтобы принять всё как есть, люди должны перестать быть людьми в общепринятом значении этого слова. Должно измениться сознание людей. Это должны быть боги, а не люди.

– Боги не воюют друг с другом?

Я подумал и сдался.

– Да, боги тоже вполне могут начать по какой-то причине вышибать друг другу мозги. Ты победила. Я не знаю, что должно случиться, чтобы все перестали враждовать и разделяться. Ну а какой твой вариант?

– Я не хочу тебя побеждать. Я не спорила с тобой. Ты прав во всём, я просто хотела узнать, что ты об этом думаешь. Мой вариант – любовь. Если я люблю тебя, а ты любишь меня, то мы оба победили. Если не любим – то оба проиграли, потому что каждый потеряет: я потеряю тебя, ты потеряешь меня. И мы вместе потеряем мир. А мир это и есть любовь.

– Как же любовь, если столько зла в мире?

– Зло не в мире, зло в людях, не имеющих любви.

– Хорошо, а если один любит, другой – нет? Кто проиграет?

– Смотря, что ты имеешь в виду, когда говоришь «любит». Если ты желаешь обладать, то это любовь слабая. Сильная любовь, настоящая, всегда выигрывает. Посмотри на деньги. В них заключена любовь людей. И деньги – огромная сила, которая выигрывает. Но от тех, кто их вожделеет, они бегут, ускользают. А тем, кто их по-настоящему любит, повинуются.

– Почему же они повинуются злым людям, не имеющим любви?

Она подумала и сдалась.

– Ты победил. Я не знаю, почему это так. Деньги не зло, это добро и любовь, потому что они приносят людям много добра и любви. Но почему у них часто такие злые хозяева, у меня нет ответа.

– Да ну, какая тут победа… – пробормотал я, смутившись.

Я не хотел побеждать в этом споре. Пусть бы лучше она победила, пусть было бы в этом мире так, как она сказала. Всё правильно насчёт любви: любви не хватает людям. Вот они и злятся. Мы злимся.

Я и дальше всё говорил, говорил и говорил. Пытался найти ответы на все вопросы и не находил. И злился сам на себя. А она молчала, задумчиво глядя на меня. В её глазах было что-то жаркое, похожее на зной Африки.

А потом, взглянув на часы, встала и пошла в ванную. Обычно перед сном она принимала душ и выходила оттуда в пижаме. В ней и спала. Но теперь неожиданно вышла в ночной сорочке на голое тело. В такой тонкой и прозрачной, что всё то женское – вот оно, в нежной пелене ткани открытое и живое, как сама жизнь, – рвалось наружу и манило к себе.

– Так мне идёт? Лучше пижамы? – спросила она, прежде чем лечь в постель.

Я растерялся, не зная, что ответить. Брякнул первую пришедшую на ум глупость:

– В пижаме тоже было хорошо…

И сам сразу же понял, что сморозил пустоголовую банальность, как самый непроходимый на свете тупица. Чёрт, ну конечно лучше, в тысячу раз лучше: что за вопрос? Я поспешил поправиться, преодолевая свою робость:

– Ты очень красивая, Ноема. Ты мне нравишься.

Наши глаза опять встретились – так же цепко, открыто, тепло, но не так по-человечески близко, как в прошлый раз. Не меня, а её что-то держало на некотором расстоянии, словно она проверяла ножкой воду в море – можно ли искупаться в нём или лучше не надо.

– Ты это говоришь из-за того, что тебе хочется попробовать секс с «чёрненькой»? – она мягко отвела взгляд куда-то мимо меня.

– Зачем ты меня обижаешь? – обиделся я. – Ничего мне не надо.

– И секса в виде благодарности за всё, что ты делаешь для меня?

– Спокойной ночи, Ноема.

Я выключил свет, разделся и лёг спать.

Она разбудила меня ночью. Молча легла рядом, горячо прижалась ко мне сзади. Поцеловала в плечо и сказала шёпотом:

– Прости меня. Можно я с тобой буду спать?

– Можно, – ответил я сквозь сон и тотчас заснул.

Утром всё было как обычно. Вот только Ноема была не в пижаме, а в той ночной сорочке. Прозрачной до одурения. На голое тело. Совсем голое. Так что я видел её всю как она есть. Её маленькие груди с длинными сосками и аккуратную полоску волос ниже живота. Её ягодицы, похожие на большую чёрную сливу. А, когда она спиной ко мне наклонялась за чем-нибудь, её то место – две шоколадного цвета складочки, сомкнутые и слегка разомкнутые, в зависимости от положения ног. И она нисколько не стеснялась этого.

А я ходил с «железным колом» в трусах и тоже не стеснялся этого. Временами мне хотелось стащить с себя трусы, подойти к Ноеме сзади, когда она наклонялась, и… Но я тут же отбрасывал такие мысли. Я чувствовал, что этим вечером всё произойдёт как-то само собой. И это будет хорошо. Потому ещё, что это был пятничный вечер. А вечер пятницы сам по себе прекрасная вещь – он всегда открыт для чего-то необыкновенного.

Вечером я нёс домой вино и приподнятое настроение. Я уже вошёл в подъезд, когда меня настигла соседка, пожилая тётка, которая вечно совала свой нос в мои дела, считая, что у неё есть на это право, так как мои родители лет десять назад дали ей номер телефона на всякий случай.

– Мишка, ты чего это, негорку себе привёл, что ли? – осведомилась она строго и прямо, без предисловий.

– Кто вам сказал? – попытался уклониться я, но не вышло. Она, как мент на допросе, враз всё обрубила.

– Ты это дело брось! «Кто сказал». Сама видела! Гляжу, выходит из квартиры, ключи у неё есть. Я ей: вы кто? А она: я здесь живу. Живёт она! Я тебе, Мишка, вот что скажу: гони эту шалаву чёрную отседова! Не то я твоим отцу с матерью позвоню! Вот они сынку обрадуются! Негорку завёл!

– Ну, это моё дело: кого хочу, того и привожу в свою квартиру.

– Нет, это не твоё дело! Ишь какой! Он будет негров тут разводить, а мы бойся. Она ходит тут, трогает всё. А может, у неё СПИД какой? Может, ещё чего похуже? А он: «моё дело»! Сегодня же позвоню твоим. Пускай они разбираются.

– Звоните, кому хотите. Мне всё равно.

Я разозлился и оборвал разговор. Хотя мне не было всё равно. Вот уж кому-кому, а родителям пока ничего знать точно не следовало. Нет, я не боялся родителей, не маленький уже, но меня беспокоила их реакция. Могло быть всё, что угодно. Вплоть до разрыва. У нас и так отношения не ладились. Они жили в маленьком городке в области, навещали редко, а я их того реже. Обижались на меня, что живу своей жизнью и их совета не спрашиваю.

Так и вышло – худшие опасения оправдались. Не успел я прийти и толком всё обдумать, позвонила мать и сказала, чтобы я со своей «негоркой» к ним не являлся, и вообще забыл, что у меня есть родители.

Настроение у меня, естественно, испортилось. Ноеме рассказывать об этом не хотел, но она сама догадалась, что что-то со мной не так. Подсела ко мне, обняла крепко и начала допытываться:

– Что у тебя случилось? Это из-за меня, да?

– Ты выходила из квартиры сегодня? – спросил я.

– Да, я каждый день выхожу. А что?

– Куда ходишь?

– Работу ищу. А что?

– Нашла что-нибудь?

– Пока нет. А что случилось?

Я не стал скрывать и всё рассказал. Потом мы долго молчали.

– Мне жаль, что так вышло, – наконец произнесла она. – Это всё из-за меня. Хочешь, я уйду?

– Нет, – ответил я. – Всё нормально. Зачем тебе уходить?

– Но у тебя же неприятности из-за меня.

– У меня из-за тебя неприятности? У меня из-за тебя приятности! У меня до тебя были неприятности – моя серая и тоскливая жизнь. Я как будто и не жил, а спал, спал и спал под вот этот вот ноябрьский унылый дождик за окном. И вот теперь проснулся. И хочу жить. Хочу жить с тобой. Да, с тобой. А почему – нет? Потому что ты чёрная, а я белый? Да плевать я хотел на это! Ты же сама говорила, что это всё из-за того, что любви не хватает. А у меня хватает! Я, может быть, люблю тебя… А ты говоришь: «хочешь, я уйду»… Я прошу тебя, не надо уходить, Ноема. Мне хорошо с тобой.

И я улыбнулся ей. А она улыбнулась мне. Наши глаза встретились – по-человечески близко, ближе некуда. Наши лица встретились ближе некуда. Наши губы встретились ближе некуда и соединились в одно – цепко, открыто и так жарко, словно нас закружил жар африканского танца.

И этот танец продолжался всю ночь – до самого утра. Я обратился в ненасытного зверя, которому всё мало. Я хотел её каждую минуту, в минуте каждую секунду. Если её не хотел мой член, то хотели мои руки. Если её не хотели мои руки, то хотели мои губы. Если её не хотели мои губы, то хотел мой язык. Если её не хотел мой язык, то хотели мои глаза.

А она каждую минуту и в минуте каждую секунду отвечала мне. Во всём, по-женски отдавая себя полностью, всю до конца. Не было ни единого места в её теле, которого она бы не хотела мне отдать и которого не отдала с удовольствием, стоило мне только пожелать его. О такой девушке я и мечтал с того момента, как понял, для чего человеческий род делится на два пола. И пусть, что она чёрная. Она моя – и точка.

Утром мы лежали на диване голые и смотрели на карту Африки.

– Как тебе кажется, на что Африка похожа по очертаниям? – лаская волосы на моём животе, спросила Ноема.

– Не знаю, – ответил я. – Разве она на что-то похожа?

– Никто этого не видит. А я вижу в Африке мужской член.

– Член?

– Да. Смотри, он головкой обращён вниз. Головка – это где ЮАР, в южной оконечности. Западная часть – это мошонка, там, где-то под Сахарой, находятся яички. Если мысленно убрать мошонку, то чётко виден ствол, как у члена, – с севера на юг. Посмотри, разве нет?

Я посмотрел и действительно увидел в Африке член. Может быть, в этом мне помогли её руки. Когда она объясняла, что где у Африки находится, то как бы показывала на мне. Когда говорила про ЮАР, трогала головку. Про Сахару – легонечко сжимала мошонку и то, что у меня было в ней. Ну и так далее: с севера на юг, то есть во весь её кулачок. Показывала до тех пор, пока мой член не перестал лежать, как африканский, и круто не пошёл вверх.

– Ну, так уже не похоже, конечно, – сказала она и, передвинувшись к нему поближе, облизнула головку языком. – Совсем не похоже.

Дальше обхватила губами, и я почувствовал теплоту её рта.

– А член Африки какого цвета?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что мне хотелось бы, чтобы он был одного цвета, а не как сейчас – в разноцветных заплатках. Чтобы Африка была единой страной, так, мне кажется, войны в ней прекратились бы. Чего делить, если одна страна?

– Было бы здорово. Это была бы большая страна, больше России. А цвет… Я хотела бы, чтобы как у тебя. Розовенький.

– Почему не шоколадный?

– Потому что мне больше нравятся белые парни. Странно, да? Ты не поверишь, но я всегда мечтала, чтобы у меня был белый парень.

– И что, у тебя были белые до меня?

– Не было. Потому и мечтала.

– Многие русские девушки, наоборот, хотят чёрных. Считается, что у чёрных парней большие члены, и они хорошо занимаются сексом.

– Нет, всё так же, как у белых. Это я про члены. А про секс… Было по-разному, но то, что с тобой, у меня никогда не было. Это правда.

– А у тебя было много парней?

– Сейчас… Подожди…

Пока мы говорили, я дошёл до финиша, и то, что из меня хлынуло, она проглотила с таким наслаждением, будто бы к ней в рот попала какая-то райская сладость, а не просто мужская семенная жидкость.

Она стёрла рукой остатки с губ и легла рядом со мной.

– Да, у меня были парни. Не скажу, что много, но и не мало. Сейчас их нет. Все они в прошлом. Сейчас есть ты. Тебе так важно, что у меня было до тебя? Если хочешь, расскажу.

– Нет, не хочу, – ответил я.

– А что хочешь?

– Тебя хочу. А ты?

– И я хочу тебя. Тебя и больше никого.

– Как ты хочешь?

– Хочу так, как хочешь ты.

Я встал и раздвинул её ноги, пожирая глазами те две шоколадного цвета складочки, теперь разомкнутые настежь, непостижимо прекрасные, как весь этот мир. А потом припал к ним своими губами.

Субботу мы провели в постели. Ели голыми, пили вино голыми. Не расставались ни на минуту, вместе мылись, даже в туалет ходили вместе. Без всякого стыда. Дурачились, рассказывая о себе интимные истории. И любили друг друга. Ещё и ещё, и ещё.

В воскресенье Ноема предложила погулять. В этом у неё был какой-то скрытый вызов. Наверное, думала, что я постесняюсь идти с ней по городу под ручку. Однако она не знала, что мне не только не стыдно пройтись с ней за руку на глазах у всех, но мне это даже в радость. Что я созрел для много большего: идти с ней рука в руку не только по улице, но и по жизни.

Мы шли, с каким-то даже удовольствием ловя на себе удивлённые и нередко брезгливые взгляды прохожих. С каждым таким взглядом Ноема всё нежнее и крепче прижималась ко мне, и я не выдержал, разом выпалил своё окончательное и бесповоротное решение:

– Милая моя Ноема… давай ты останешься жить у меня насовсем? Я люблю тебя! И, знаешь… давай поженимся? Выходи за меня! Ты согласна?

Она явно не ожидала от меня этого. Уронила голову мне на плечо и молчала, но в её волнующем молчании было что-то светлое и ласковое, точно ноябрьское солнце, вдруг вышедшее из-за тяжёлых туч. Наконец, ответила:

– Миша, я конечно согласна. Но… давай отложим до понедельника это твоё предложение? В понедельник ты решишь: точно это или нет.

– Я решу? Я уже решил! Если ты согласна, то какое ещё нам нужно решение?

– Давай в понедельник? Понедельник – завтра. Завтра всё-всё тебе станет понятно, и ты решишь.

– Что будет в понедельник?

– Пока это секрет. Давай завтра, хорошо?

Я ничего не понимал и терялся в догадках. Почему в понедельник? Она что-то скрыла от меня? Что-то не дорассказала из своей истории? Или в понедельник что-то произойдёт? Может, это связано с работой, которую она искала все эти дни? И эта её работа мне не понравится? А вдруг приедет этот её парень, Касим? Раскаялся и хочет её забрать? Или же ничего нет и дело во мне? Она просто не поверила, что я серьёзно?

Весь воскресный вечер я пытался найти хоть какую-то зацепку – в том, как Ноема себя вела. Если человек нервничает – значит, что-то неладно. Но она была спокойна и весела. Глядя на неё, и я тоже всё-таки успокоился. Хорошо, понедельник так понедельник. И нечего себя без толку изводить.

Однако в понедельник вечером я вернулся после работы, а Ноемы дома не было. На диване лежала записка: «Миша! В 20:00 буду ждать тебя на вокзале. Пожалуйста, приезжай. Если что, позвони. Люблю. Твоя Ноема». Ну и номер телефона ниже.

«Что за хрень?» – это всё, что я подумал в тот момент.

Конечно, сразу поехал на вокзал. Звонить не стал – вдруг это номер не её, а какого-нибудь долбаного негра. Касима, например. Вообще я был на сто процентов уверен, что она уезжает. Или её насильно увозят.

Приехал, зашёл в зал ожидания и тут же увидел её. Она стояла чуть в стороне от выхода к поездам с ещё одной негритянкой. Вид у них обеих мне показался подозрительно счастливым. Чему они радуются?

– Миша! – заметила меня Ноема. – Иди сюда!

Я подошёл. Её подруга, внешне очень на неё похожая, уважительно протянула мне руку и сказала по-русски, чисто, но с небольшим акцентом:

– Здравствуй, Миша. Я очень рада тебя видеть.

– Узнаёшь её? – с добродушной хитринкой в глазах спросила меня Ноема. – Это Ноема Новемб. Девушка, которую ты спас.

Я оцепенел. Какая-то смутная догадка пронеслась у меня в голове – хмурый ноябрьский вечер, кафе «Ноев ковчег», фонарь, чёрная девушка на скамейке, паспорт на имя Ноемы Новемб, странный адрес регистрации…

– Что? Я не понимаю… Если это Ноема Новемб, то кто ты тогда?

– Мы с ней очень похожи, да? Ты правда ничего не заметил?

Меня охватил жар. Я ясно видел, что это два пусть и похожих, но совершенно разных человека. Одна чуть повыше другой. И чуть стройнее. И интереснее на лицо. Причём та, другая, говорила по-русски правильно, но с акцентом, не так хорошо, как та, что жила со мной всё это время.

– Подождите… Вы что, меня за идиота держите?

Ноема – моя Ноема – взяла меня за руку.

– Не злись, пожалуйста. Я должна тебе всё рассказать. Пожалуйста, выслушай меня. Хорошо?

– Хорошо, я слушаю.

– В тот вечер на скамейке возле кафе была она, Ноема Новемб, а не я. И эта история, произошедшая с ней, к сожалению, сущая правда. И вообще всё правда. За исключением одного. С тобой была я. Все дни, кроме первого вечера. Потом мы поменялись.

– Не понял… Как это – поменялись? Когда?

– Давай я расскажу всё по порядку. Сначала то, что ты не знаешь. В том, что я рассказывала тебе, притворяясь Ноемой Новемб, не хватает одного важного момента. Её брат за день до своей гибели обратился к моему отцу за помощью. А мой отец руководит чем-то вроде центра помощи выходцам из Африки в России. Помогает в самых безнадёжных ситуациях. Жаль, что про него пока мало известно российским африканцам… Но сейчас не об этом. У отца не было достаточно времени, чтобы сразу разобраться в этой истории, а когда он понял всё, то стало уже поздно. Брат Ноемы погиб при непонятных обстоятельствах, а она сама, доверившись Касиму, отправилась в этот город, чтобы спрятаться от преследования. Всё могло бы закончиться совсем плохо, если бы не ты. Мы везде опаздывали на шаг, и когда я приехала бы сюда, то Ноема уже бы пропала бесследно – либо в каком-нибудь притоне для рабынь вроде «Ноева ковчега», либо того хуже, потому что в ту же ночь сотрудники нашего центра задержали возле твоего дома вероятного убийцу её брата.

– Прямо детектив какой-то, – с недоверием буркнул я. – Но когда и где вы смогли поменяться? Это просто невозможно. Я же хорошо помню, кто со мной был всё это время. Это была ты. Я же не слепой.

Я был возмущён и мне ничего не стоило изображать возмущение. А на самом деле сейчас, когда они обе стояли передо мной, я наконец осознал, что меня действительно провели вокруг пальца, как ребёнка. Они похожи, да – но дело во мне: белых бы я не перепутал. И поэтому возмущался: лишь для того, чтобы хоть как-то сохранить лицо.

– Там, у кафе, была я, – сказала другая Ноема. – Спасибо тебе за всё – и за ужин, и за горячее пиво, и за ночлег. Я очень искренне говорю. Всё это вышло случайно. За мной должны были приехать, но пришла ночь, и никого не было. Я испугалась. Я сидела возле кафе и не знала, что мне делать. И тут подошёл ты, предложил помощь… И я пошла с тобой. А ночью вдруг звонок. Они говорят: мы приехали, больше ничего не бойся. Я хотела тебя разбудить, сказать, что ухожу, но почему-то не решилась. Просто сбежала. И даже свои вещи забыла от радости. Я была безумно счастлива, что спасена.

– И? – я нахмурился. – Это всё, что ли?

– Да. Меня отвезли в гостиницу. И я там жила всё это время – пока улаживались мои дела. А сегодня всё разрешилось, и я возвращаюсь домой, в Москву. Всё остальное ко мне отношения не имеет.

– Остальное имеет отношение ко мне, – продолжила моя Ноема. – Я всё это придумала. Мы встретили Ноему возле твоего дома, сели в машину, и она вдруг сказала, что забыла свои вещи. Я просто хотела их забрать и заодно поблагодарить за всё. И ещё хотелось посмотреть в глаза тому человеку, кто оказался столь добр к незнакомой чернокожей девушке, повстречавшейся на улице. Это большая редкость. И потом… Знаешь, расскажу тебе ещё кое-что. У моего отца есть один близкий партнёр по бизнесу. Зовут его Генрих, он белый, но непонятной национальности, и вообще довольно странный, если не сказать – загадочный, человек. Мой отец пользуется его прогнозами, и они всегда удивительно точны. Поэтому мы все к его словам относимся серьёзно. И вот он сказал мне недавно, что вскоре я увижу дверь, на которой будет тот же номер, что и на машине, которая меня к ней привезёт. И когда я войду в неё, то исполнится моё самое большое желание. Номер машины, на которой я сюда приехала, был «119». И номер твоей квартиры тоже «119». Больше я не думала – восприняла как знак. А когда вошла и увидела, что ты спишь, то во мне сам собой возник этот самый авантюрный план: притвориться Ноемой и посмотреть, что будет дальше. А дальше… Дальше – ты и сам знаешь. Тогда всё сложилось одно к одному, как нарочно, и я поддалась импульсу. Только в первый момент было страшновато: заметишь ты или нет. Но ты не заметил. Мы действительно с Ноемой немного похожи – для русского это достаточно, чтобы перепутать, особенно если видишь человека в первый раз. Что-то меня затянуло в эту игру, и я не смогла устоять. Мне пришлось воспользоваться вещами Ноемы, но она не была против. Наоборот, потом охотно помогала во всём – мы встречались каждый день и… В общем, я обманывала тебя. Миша, прости меня, если можешь.

Я вспомнил, как проснулся в то утро. Как испугался, что негритянка обчистила мои карманы и убежала. Как потом зашёл на кухню с «железным колом» в трусах и увидел: на столе стояли два бокала с только что сваренным кофе, яичница в сковородке и бутерброды с колбасой.

Вспомнил, как она в ночной пижаме преспокойно мыла в раковине посуду, накопившуюся у меня за неделю. Вспомнил её улыбку. И все пазлы в моей голове сошлись в единую картинку. Простое, но такое удивительное стечение обстоятельств, каким и является жизнь. Нет, не жизнь, а Жизнь.

И я подумал: как же в жизни всё таинственно и прекрасно. Ведь я в этом ноябре мог пойти в отпуск и все дни просто проваляться на диване – как обычно у меня и было. Мог бы из-за простуды уйти с работы пораньше, и всё это прошло бы мимо меня. Мог пойти в аптеку, а не в магазин. Из магазина идти дворами, а не по улице. На улице не свернуть в сквер, а затем в сквере выбрать другую аллею. Да и просто не заметить плачущую негритянку возле кафе «Ноев ковчег». Или заметить, но не подойти к ней. И тогда всё было бы не так. Сколько тропок должно было сложиться в один путь для того, чтобы настал вот этот самый момент моей жизни? И моих тропок, и тропок других людей. Их не сосчитать. И потому трепет от этой бесконечной глубины. Нет, это не я проживаю жизнь, а Жизнь проживает меня.

Мы проводили на поезд Ноему Новемб и потом, обнявшись, стояли на пустынном, залитом дождём перроне.

– Что насчёт моего предложения? – спросил я. – Ты согласна?

– Конечно, согласна, – ответила она. – Я боялась, что ты обидишься на меня за всё и передумаешь.

– Немного обидно быть обманутым, но я не сержусь. Я совершенно не знаю тебя – кто ты и откуда. Ты незнакомая девушка, которая только что согласилась стать моей женой. Это странное чувство. Расскажи о себе – кто ты на самом деле?

– Расскажу, у нас впереди целая жизнь. Но сначала скажи мне своё самое большое желание. О чём ты мечтаешь?

Я пожал плечами.

– Да ни о чём особенно. В детстве мечтал стать путешественником и объездить весь мир… А у тебя есть мечта?

– Да. И она сбылась.

– Правда? А что это?

– Это ты. Моё самое большое желание было выйти замуж за белого парня. Но я боялась себе признаться в этом. До того момента, пока не вошла в дверь с номером «119». А теперь я счастлива. И хочу исполнить твоё самое большое желание. Что скажешь насчёт кругосветного путешествия?

– Такое свадебное путешествие мне не по карману, – усмехнулся я.

– По карману, – рассмеялась она. – И не тебе, а нам. Миша, я – дочь богатого человека, на моём банковском счёте сто миллионов долларов. Весь мир перед нами – куда захотим, туда и поедем.

– Разве в Конго тоже есть олигархи?

Я пошутил, потому что сразу не смог поверить в услышанное.

– Почему в Конго? Мой отец живёт и работает в Москве. Я никогда не была в Конго. И в Африке не была. Я, как и ты, родилась в России.

– Интересное начало! Но теперь я хоть что-то знаю о тебе. Надеюсь, это правда?

– Только правда. И подожди – это не начало… Пусть начало будет в том, что я скажу тебе своё настоящее имя. Меня зовут не Ноема, а Доминика. Доминика Куангука-Мажани. Но для тебя я готова остаться Ноемой.

Я смотрел на неё так, как если бы у меня вынули мозг, хорошенько прополоскали его в тёплой воде, а потом вставили обратно. Знакомиться с человеком заново – забавно, конечно. При том, что в голове уже живёт образ, который ты накрепко повязал с ним.

– Не надо. Но мне потребуется время привыкнуть к тому, что ты не Ноема. Я полюбил это имя, оно срослось с тобой. Оно такое таинственное и соблазнительное, как и всё, что с тобой связано.

– Мне тоже оно очень нравится. Это библейское имя. Ноема значит прекрасная. Так сказано в Библии.

– Правильно сказано. То, что случилось, действительно прекрасно.

Я улыбнулся ей, а она улыбнулась мне. И мы, взявшись за руки, не обращая внимания на зарядивший мелкой моросью зябкий ноябрьский дождь и холодный ветер, пошли по перрону в неизвестность, именуемую Жизнь.

Человек несвободен изначально. Его жизнь определяет то, на что он никак повлиять не может. Он не выбирает ни время своего рождения, ни его место. Не выбирает семью, в которой рождается. И никто не спрашивает его, хочет ли он родиться вообще. Всё это он принимает как есть – как данность, как инструкцию к применению, в которой задано направление и вычерчены границы его жизни. Редко кто решается переступить через них. Кто решается – рискует всем: он становится изгоем, и его может покарать породившая его стая. Но только так человек способен обрести свободу.

Меня зовут Динара Декаева. Я родилась в Махачкале в конце 90-х – это время, когда Дагестан быстро погружался во тьму нового Средневековья, а в соседней Чечне шла «священная» война с кяфирами. Мой дед по отцу был милиционером, дед по матери – учителем русского языка. Один в Махачкалу приехал из Гуниба, другой – из Дербента. Первый верил в советскую власть и справедливость гражданского закона, а второй – в светлое будущее и дружбу народов. В 90-х оба поверили в Аллаха и стали ходить в мечеть по пятницам. Оба отрастили бороды и перестали пить вино.

Так говорил мой отец моим братьям, когда учил их, с кого надо им брать пример. Но сам он вино пил, бороду не носил и в мечеть ходил редко. У него был большой бизнес – два магазина, заправка и ресторан в Каспийске. В этом ресторане ещё кое-что было, но об этом я узнала позже.

Мой старший брат – Умар – занимался боксом, а потом связался по глупости с сыном одного муллы, и они вместе пропали в горах на два года – все знали, где они были и что делали, но никто не хотел об этом говорить. А когда он вернулся, отец сказал ему: «Умар, уезжай в Москву, к Али, так нам спокойней будет». И Умар уехал жить в Москву к Али.

Али – мой младший брат. Он тогда учился в Москве, отец заплатил огромные деньги, чтобы он поступил в московский университет, и несколько раз ещё платил во время учёбы. Али плохо учился, гулял по ночным клубам, дрался и попадал в дурные истории. Отец часто закрывал на это глаза, даже разрешил ему встречаться с русской девушкой, но жениться на ней, конечно, не позволил. Мужчина должен познать многих женщин, так он воспитывает в себе настоящий мужской дух победителя, только матерью его детей никогда не станет одна из них – ей станет честная девушка из хорошей семьи.

Так говорила мне моя мать, когда учила меня, с кого мне надо брать пример. Хотя сама в молодости не носила на улице хиджаб, водила дружбу с русскими, читала романы и играла на пианино.

Невесту Али уже давно подобрали – дочь Абубакара, партнёра отца по бизнесу. Правда, пока Али учился в Москве и встречался с той русской, ей не исполнилось ещё и четырнадцати.

А меня хотели отдать замуж за Усмана, младшего брата Абубакара, который был старше меня на двадцать лет. Я его страшно боялась с детства – он жестокий человек, и про него ходил слух, что он убил свою первую жену, чтобы жениться на молодой. Мне повезло – Усман надолго уехал в Египет по каким-то делам и свадьбу отложили.

В то время как раз приехали из Москвы Умар и Али. Умар подарил мне набор открыток с видами зимней Москвы, а Али показал фотографию на телефоне той своей девушки. «Это Даша, – сказал он. – В «Декаданс» пришла и стала наша». И они с Умаром засмеялись, нехорошо оскалив зубы.

– Что такое «Декаданс»? – спросила я.

– Клуб такой есть в Москве, – ответил Али.

– Джаханнам. Логово шайтанов, – добавил Умар. – Забудь.

Даша мне очень понравилась, потому что она была красивая. В ней всё было красиво: лицо, яркий макияж, светлые волосы, короткая причёска и короткое платье, фигура и её смелая поза, свобода во всём. Я поймала себя на мысли, что тоже хотела бы быть такой, как она, – хотела бы гулять по зимней Москве и делать то, что мне нравится, иметь короткую причёску и светлые волосы, и носить короткое, даже очень короткое платье.

В тот же год, но уже летом, после Рамазана, дядя Абубакар отмечал в ресторане отца свой юбилей, и мы были там всей семьёй. Отец с братьями и другими родственниками веселился, а мать и я помогали на кухне. Людей со всего Дагестана приехало человек триста – Абубакара все уважали.

И в ресторане отца он был всё равно что хозяин. Мать говорила, что под рестораном есть большой подвал, набитый всяким добром, и это добро – собственность Абубакара. Поэтому спускаться туда нельзя.

В разгар веселья, когда все вышли на улицу и начали там танцевать лезгинку, стреляя в воздух из пистолетов и автоматов, ко мне подошёл отец и велел принести из погреба ещё вина.

В погребе я взяла несколько бутылок и уже хотела уходить, и вдруг услышала глухой стон или плач, доносившийся из глубины коридора, где-то там – в лабиринтах подвала – и хранилось добро Абубакара.

Я замерла в нерешительности, не зная, что мне делать. Ходить туда запрещено, но ведь плачет кто-то. Сказать отцу? Но отец выпил и лучше его не беспокоить – он злой, когда выпьет. Пересилив страх, я пошла в темноту коридора на тусклый свет лампочки над дверью в самом его конце.

Плач доносился из-за этой двери, потому что пока я приближалась к ней, он становился всё слышнее и слышнее. Возле самой двери совсем стало слышно. Плакал женский голос, и сквозь всхлипы пробивалась неразборчиво русская речь. Кажется, эта русская женщина просила о помощи.

Я осторожно дёрнула ручку и заглянула в проём. В маленькой, как кладовка, комнате с бетонными стенами и полом, в столбе солнечного света, ярким потоком струящегося из узкого окна под потолком, сидела на грязном полосатом матрасе, разложенном прямо на полу, светловолосая девушка. Она была полностью голая, а на её шее был ошейник с цепью, вбитой в стену.

Она подняла голову, и я сразу же узнала её. Это девушка, которую Али показывал мне на своём телефоне. Его Даша.

Ужас охватил меня, я захлопнула дверь и бросилась бежать оттуда, забрала бутылки из погреба отца и, подавляя дрожь, вернулась на кухню.

Мне доводилось слышать о том, что некоторые воруют девушек из России, везут на Кавказ, превращают в рабынь и затем продают, но увидеть это своими глазами – очень страшно. А ещё страшнее от осознания, что этим занимаются твои близкие, твои родные люди.

От страха я никому ничего не сказала. Я молча смотрела на Али, на Умара, на отца и не могла поверить, что они способны на такое. Отец долго и весело говорил тост за здоровье Абубакара, Умар и Али смеялись, а девушка, которую они похитили, в этот самый момент сидела там, в тёмной комнате, голая на грязном матрасе, прикованная цепью к стене, плачущая, зовущая на помощь, похожая на овцу, раздираемую волками.

Да, что-то во мне сломалось тогда окончательно. Я и раньше многое втайне подвергала сомнению – наши традиции, мировоззрение, религию, но теперь всё это вызывало во мне сдавленную ненависть. Меня душило жуткое отчаяние от того, что я родилась в Дагестане, а не где-нибудь в России, и мне придётся прожить здесь всю жизнь – в этом грубом, диком, злом мраке.

Зимой отец с матерью собирались в Москву навестить Умара и Али, и я попросилась поехать с ними. Просто хотя бы взглянуть на другую жизнь, увидеть эту свободу и вдохнуть её запах.

– Нечего тебе там делать, – отрезала мать.

Но отец хмуро согласился взять меня. Он всегда говорил наперекор матери, если она влезала в разговор вперёд него.

– Пусть съездит. После Нового года возвращается Усман, она замуж за него выйдет, и вся дурь из неё мигом выветрится. А пока пусть посмотрит на Москву – когда ещё такое увидит.

В Москве нас встретили дядя Сулейман и его дочь, моя ровесница, – дядя Сулейман был родным братом моей матери. Он уехал жить в Москву в начале 2000-х, и я свою двоюродную сестру никогда не видела. Она была без платка, в джинсах, накрашенная и приятно пахла свободой.

– А что если бы я выглядела, как Милана? Я бы тоже была такая же красивая, как она? – спросила я потом мать.

– Была бы похожа на русскую шлюху, – раздражённо ответила она.

– Разве Милана похожа на такую?

– Замолчи. Всё потому что её отец и мать совсем забыли Аллаха. В мусульманских семьях не позволяется так ходить. Выйдешь замуж за Усмана – он быстро вдолбит это в твою дурную голову.

Мать всегда повторяла то, что раньше сказал отец. Иногда казалось, что она вообще не имела своего мнения. Глядя на неё, последнее, чего мне хотелось, – это стать вот такой правильной мусульманской женой.

В Москве мы сначала погостили день у дяди Сулеймана, он жил на севере Москвы – в Отрадном. А затем ещё день провели у Умара и Али – на другом краю Москвы, в Чертаново. И пока мы ехали через всю Москву, из Отрадного в Чертаново, меня не покидала мысль, что я не хочу возвращаться домой. Что я просто умру, если вернусь, возненавижу себя на всю жизнь.

Не знаю, что на меня нашло и откуда во мне взялась такая упрямая решимость, но ночью, когда все спали, я потихоньку открыла дверь и ушла в никуда. С собой взяла паспорт и из бумажника отца украла наличные деньги – все, которые там были: сто двенадцать тысяч рублей и мелочь. Я понимала, что если меня поймают, то расплата будет жестокой, однако совесть меня не мучила: да, это плохо, но и деньги эти плохие. Возможно, столько или почти столько заплатил Абубакар отцу за ту девушку.

Ещё я знала, что действовать должна как можно быстрее: когда они проснутся, шансов скрыться или убежать у меня станет меньше. У отца очень большие возможности, и даже такой огромный город, как Москва, ему вряд ли помеха. А как только он заметит пропажу денег, вообще всех поднимет на уши. Я буду похожа на мышь, за которой охотится стая разъярённых котов, и эта стая сделает всё, чтобы меня найти.

Но у меня был план – этой же ночью выбраться из Москвы. А куда мне нужно ехать я уже не сомневалась. Когда забирала паспорт и деньги, то в сумке отца обнаружила и паспорт той девушки – посмотрела данные и место регистрации. С собой её паспорт не взяла – иначе сразу всё поймут.

На улице поймала такси, у таксиста спросила, с какого вокзала могу уехать по такому-то адресу. Он привёз меня на Ленинградский вокзал и даже объяснил, на какой электричке добираться.

Самое сложное было сидеть на вокзале и ждать. Первая из утренних электричка отправлялась в пятом часу, и я всю ночь просидела на вокзале, не заснув ни на секунду, боясь, что меня здесь найдут: ведь если обнаружилось моё исчезновение, то уже искали и прежде всего на вокзалах. Когда заходил кто-нибудь кавказской внешности или сотрудник полиции, я прятала лицо и замирала, как та самая мышь, за которой охотится стая разъярённых котов.

К счастью, мои страхи оказались напрасны, никто не явился по мою душу, только полицейские однажды косо поглядели на меня: я же выглядела, как те несчастные мусульманские девушки, что носят на себе бомбы. Но всё равно было страшно – вдруг они решили бы меня задержать просто так, ради какой-нибудь проверки, ради излишней бдительности или чего-то ещё.

Я немного успокоилась только когда села в электричку, а она, гремя полупустыми вагонами, стремительно покатила прочь из Москвы. И полчаса спустя у меня наконец-то возникло желание съесть гамбургер, купленный на вокзале. Это был самый вкусный завтрак за всю мою жизнь, потому что в его холодной, как то утро, мякоти был вкус невероятной свободы.

Вскоре я услышала нужное мне название и сошла на сонной, словно окутанной пеленой предрассветного тумана, станции маленького городка. Но её окутывал не туман, это шёл снег – настоящий русский снег, пушистый, на лице чуть-чуть колючий и щекочущий. И казалось, что тут холоднее, нежели в Москве, мороз пробирал сквозь мою тонкую для здешней зимы куртку так, как если бы на мне ничего не было.

На пустынной привокзальной площади стояли две машины такси. Я поспешила к ним. В первой машине таксист крепко спал, съёжившись и упав головой на заиндевевшее стекло дверцы. Вторая – вообще без водителя. Хоть замерзай. Я вернулась к первой и постучала в окно. Тишина. Постучала всей силой – уже от отчаяния. Тогда таксист проснулся и чуть опустил стекло.

– Чего? – недовольно буркнул он.

– Улица Декабристов, дом 10, квартира 12, – сказала я адрес, какой видела в паспорте девушки.

– Далёко, – его выцветшие глаза с белыми бровями оживились. – За пятьсот поедешь? Дешевше не повезу.

– Дам тысячу, если там подождёте и привезёте назад на этот вокзал, – ответила я торопливо, совсем замерзая от холода.

– И долго ждать?

– Нет.

– Ладно, садись.

Я села в тёплый салон машины и с облегчением вздохнула. Это был миг абсолютного счастья, не основанного ни на чём, кроме внезапной смены температуры. «Русским людям недостаёт тепла, – подумала я тогда, добавив: – А Кавказу недостаёт счастья». Русский иногда бывает счастлив, сам того не ожидая, а людям на Кавказе вовсе не знакомо это чувство: они живут, будто всегда с кем-то воюют, будто кругом враги, хотя настоящий враг – внутри.

Мы приехали в небольшой посёлок на отшибе города. Улицы домов сельского типа и несколько пятиэтажек. Возле одной из пятиэтажек таксист остановил машину.

– Жду десять минут, – предупредил он.

– Хорошо.

Я вышла из машины, огляделась. Сердце моё сжалось от смутной и ломящей нутро, как русский мороз, тревоги. Зачем я приехала сюда?..

Из подъезда выбежал парень, раскрыв дверь настежь, – сам налегке, нараспашку, шапка едва держится на затылке, с бешеными пьяными глазами. Нехорошо обернулся на меня. Я быстро нырнула в сумрачное чрево подъезда – пока дверь ещё не успела закрыться.

Поднялась на третий этаж, считая номера квартир. Вот двенадцатая. Я отдышалась, пытаясь немного унять свой страх, и позвонила.

Дверь открыла полная женщина с лицом, похожим на гнилую айву.

– Вам кого? – она провела по мне сухим взглядом с головы до ног.

– Дарья Евгеньевна Зимина здесь живёт?

Взгляд женщины заметно повлажнел.

– Мы и сами не знаем, где она живёт. Уж полгода ни слуху ни духу. В Москве она болтается. А вы-то кто? Зачем она вам?

– Я знаю, где она, – ответила я. – У неё беда. Можно войти?

Женщина нехотя посторонилась.

– Вон туда, на кухню проходите. Не разувайтесь, у нас грязно…

Я зашла, достала деньги, отсчитала двадцать пятитысячных купюр и положила их на стол.

– Её увезли в Махачкалу и там продали. Вам нужно срочно пойти в полицию, объявить розыск. Дайте бумагу и ручку, я напишу вам адрес, где её держат, но вы торопиться должны, иначе ещё куда-нибудь продадут.

Из комнаты вышел худой сутулый мужик в трусах, повернул в мою сторону опухшее небритое лицо и проследовал в туалет. Очень слышно в нём зажурчал, потому что позабыл плотно закрыть за собой дверь.

Женщина с досадой захлопнула дверь в туалет и, приблизившись ко мне, спросила взволнованно:

– Так… это… украли её, что ли?.. – заплакала, глядя мне в глаза. – Господи, что же делать-то?.. Господи, к кому теперь идти-то?..

– Идите в полицию. Срочно, – повторила я. – Эти деньги для Даши и… простите за всё… Пожалуйста, торопитесь, спасите её, пока не поздно.

Мужик вылез из туалета, застыл в проходе.

– Женька, собирайся! – крикнула ему женщина. – В милицию идём, беда у нас!..

На улице таксист нетерпеливо посигналил.

– Мне пора, – сказала я. – Дайте бумагу и ручку.

– Спасибо вам… – начала было женщина, но осеклась, убежала, тут же вернулась с ручкой и листком бумаги.

Я написала адрес ресторана отца в Каспийске и ушла.

Таксист отвёз меня обратно на вокзал. Я села в первую попавшуюся электричку от Москвы, и там настоящий леденящий ужас охватил мою душу – от осознания того, что я сделала и что со мной теперь будет, от того, что со мной вообще произошло и где я теперь. Кругом всё чужое, и я одна в целом мире. В кармане у меня две оставшиеся пятитысячные бумажки да несколько мелких купюр – и больше рассчитывать мне было не на что. А возвратиться к отцу означало принять участь, возможно, даже худшую, чем у Даши Зиминой – лучше умереть на свободе, нежели впасть в яростные руки отца.

Я пыталась отогнать от себя этот ужас – я пересаживалась из одной электрички в другую по направлению в Санкт-Петербург, выходила в каком-нибудь большом с виду городе, покупала на вокзале еду и ехала дальше.

В одном городе я купила джинсы, кофту и тёплую куртку, а старые вещи выбросила в урну. Мне стало легче, но ненадолго. Чем ближе я была к Санкт-Петербургу, тем меньше становилось денег и сильнее мой ужас.

В последней перед Петербургом электричке напротив меня сидела молодая женщина, красивая блондинка, внешне напоминавшая Дашу, только намного старше. Она пристально смотрела на меня, как будто хотела что-то сказать, но не решалась. А я не могла на неё смотреть, потому что от этого мне хотелось заплакать.

Так мы и ехали всю дорогу. Она глядела на меня время от времени, а я глядела в тёмное вечернее окно, изредка поворачиваясь к ней лицом, – и когда это происходило, слёзы выступали у меня из глаз.

Если бы Аллах или кто-то великий, имеющий власть распоряжаться человеческими судьбами, тогда спросил меня, чего я хочу, то я ответила бы без колебаний: умереть. Все смертники – это люди, которым нечего терять. А мне терять было нечего – кроме своего ледяного страха, своего безнадежного отчаяния, оглушительного одиночества, ненужности, ничтожества… Потому всё, что мне хотелось, – это чтобы всё закончилось. У меня не было желания бороться за свою жизнь, между борьбой за жизнь и смертью я бы с радостью выбрала последнее.

Если тебе очень плохо, просто жутко плохо, то невыносимо видеть чужое благополучие, это лезущее в глаза счастье, эту беспечную радость, от которой ещё больней, ещё хуже. Что она думала про меня, та счастливая и роскошная женщина? Что хотела сказать? Нет, мне ничего не надо: ни укора, ни сочувствия. Пожалуйста, отстаньте. Всего лишь дайте мне уйти и умереть в каком-нибудь безлюдном и стылом углу, как бездомной собаке.

Электричка остановилась, за окном большими огнями горел перрон петербургского вокзала, куда-то спешили люди – много, много людей. Люди в электричке тоже двинулись на выход. Та женщина встала, молча взглянула на меня напоследок и ушла. А я осталась сидеть, я совсем не знала, что мне теперь делать. Путешествие моё окончено. И нет никаких перспектив. Только страх, только отчаяние, только одиночество…

Переночевала я в хостеле неподалёку от Московского вокзала. И на следующий день – как всё-таки мало человеку надо – даже появилась какая-то надежда: свой угол я нашла – оставалось лишь найти работу, чтобы было чем заплатить на него.

До позднего вечера я ходила туда и обратно по Невскому проспекту – от площади Восстания до Аничкова моста – по кафешкам и магазинам, и с каждым часом моя надежда снова превращалась в страх. Хотя на самом деле я потеряла её при первой же неудаче – когда мне просто грубо сказали «нет». И потом во многих местах мне было трудно спрашивать о работе: кавказская гордость или проклятая робость, не знаю, как это объяснить.

В одном кафе меня согласились взять, но заплатить авансом, в этот же день, так как мне совсем не на что было жить, отказались. И я совершенно пала духом. Подобно унылому декабрьскому ветру, гуляла по Невскому, шла мимо всего на свете, только заглядывая в окна. Иногда меня заносило куда-то вместе с прохладой, но тут же выносило обратно – на стужу.

На хостел денег у меня не хватало, и я пошла ночевать на вокзал. У меня хватило бы на билет на электричку – до куда-нибудь, да что потом? Час оплаченного пребывания в тепле и на пороге раскрывшихся дверей на какой-нибудь неизвестной остановке прыжок в ужасное ничто. На дно ада. Смерть с тяжелейшим бременем как-то дальше жить. Джаханнам.

Тогда я уже готова была вернуться к отцу – пусть делает, что хочет, пусть убьёт или помилует, или продаст Абубакару, как девушку Дашу. Быть здесь, на такой беспощадной и бесчеловечной свободе, я больше не могла.

Я достала телефон, выключенный ещё с Москвы, и включила его. С минуту сыпались сообщения о пропущенных звонках. Подумав ещё немного, я всё-таки решилась и набрала отца.

– Ты где была, шайтанка? – грозно проревел голос, который мне не сразу удалось узнать. – Чтобы через час была в Отрадном, понятно тебе, эй?

– Дядя Сулейман? – узнала я. – А где мой отец?

– Отец не хочет с тобой говорить! Он и видеть тебя не хочет! Чтобы через час была…

Я скинула и снова выключила телефон. Прежнее чувство, с каким я уезжала из Москвы, ожило во мне и кипело. Сдохну здесь, убью себя, стану кем угодно, но не вернусь, не вернусь, не вернусь!..

Не помня себя от душившей меня злобы, я выбежала с Московского вокзала на площадь Восстания, а оттуда рванулась по Невскому к Аничкову мосту. Мне хотелось сию же минуту сброситься с него и разбиться об лёд.

Но пока я бежала, чувство угасало, словно бумажный костёр: огонь его, стремительно и жарко сожрав податливую бумагу, посверкал недолго на её почерневших останках и исчез в горячем запахе гари.

У моста, под памятником с лошадью, стоял молодой мужчина. Он с нескрываемым мужским любопытством посмотрел на меня. Такой уверенно-наглый взгляд, будто пальцы, залезающие под одежду. Ах, да берите, люди, и рвите меня, разорвите меня на куски, как шакалы. Мне же нечего терять. Мне уже всё равно. Я – шайтанка, а для шайтанов нет закона.

Я подошла к тому мужчине и спросила его с вызовом:

– Хочешь секс?

Его лицо скривилось в ухмылке, и он молча отвернулся.

Дальше на мосту стоял другой парень. Я подошла и к нему.

– Хочешь секс?

Парень усмехнулся, скользнув глазами по мне сверху вниз.

– Ну, допустим. Сколько за час?

– На всю ночь. Бесплатно.

– Не, гуляй.

С другого конца были ещё люди – женщина и потом двое мужчин.

Я направилась к тем мужчинам, но когда проходила мимо женщины услышала голос:

– Динара, постой!

Разве это она мне? Откуда она меня знает? Или я ослышалась?

В недоумении я остановилась, а она обернулась. И я её узнала.

Знакомое лицо – женщина из электрички. И всё же очень странно…

– Вы мне?

Она добродушно рассмеялась.

– Тебе. Ты же Динара.

– Но откуда вы знаете моё имя?

– Просто я шайтанка, как и ты, – продолжала смеяться она.

– Кто?..

Я испугалась – ведь не может она ничего знать обо мне. Или её мои родственники подослали? Да кто она такая?..

– Меня зовут Ксения, – её смех легко оборвался, как будто звонкие бусинки, попадав на пол, наконец успокоились. – Я знаю, что ты в опасности. Знаю, что ты сделала. Но не бойся меня. Ты всё узнаешь, но не сейчас. Пока просто поедем со мной, я предлагаю тебе ужин и ночлег. Ведь тебе всё равно негде ночевать. Или ты хочешь пойти с ними?

И она показала на тех двух мужчин, к которым я направлялась.

Но мне уже расхотелось к ним и вообще стыдно стало, что говорила людям минуту назад и что намеревалась переспать с кем-то за ночлег.

– Нет, я с вами хочу, – ответила я.

– Давай на «ты», хорошо? – Ксения улыбнулась, и от её улыбки мне словно бы сделалось теплее, и всё чужое вокруг как бы немножко приласкало меня, показалось красивым и приветливым. – Пойдём, моя машина стоит на той стороне. Только не оставляй дело недоделанным. Что ты хотела сбросить с моста? Ты же не просто так сюда бежала?

Я вспомнила, зачем сюда прибежала, и опять испугалась. Что она от меня хочет? Чтобы я сбросилась с моста?!

– Вообще-то я думала, что сама сброшусь…

– Ну вот. А начатое нужно обязательно завершить. Вот и заверши: возьми и брось с моста свой паспорт.

– Паспорт?! Как я буду жить без паспорта?!

– А что? Тебе же себя было не жаль, а паспорт жалко?

Я не знала, что и сказать. Она чокнутая, что ли?

– Ну же, доверься, – Ксения снова улыбнулась. – Зачем он тебе? Он – твоя прошлая жизнь. У тебя будет всё новое: новая жизнь, новый паспорт, новая ты. Ты же хочешь этого?

– Хочу. Но вы… ты… поможешь мне?

– Ты сама себе поможешь, если сделаешь это. Это как волшебство. Твой прошлый мир примет это так же, как если бы ты сама сбросилась. И он отпустит тебя. А потом будут чудеса, это я обещаю.

– Лучше обещай, что не оставишь меня одну в этой беде…

– Обещаю, – сказала она серьёзно.

И я поверила ей. Не понимаю – почему. Никогда в жизни никому так не верила – будто самому близкому человеку на свете. Хотя мы говорили всего пять минут – всего пять минут были знакомы.

Я достала свой паспорт и выбросила его с моста. Под руку попался и телефон – и он полетел вслед за паспортом. Всё, меня нет. Это прошлая «я» бросилась вниз с замершим в испуге сердцем, глотая морозный декабрьский воздух, и разбилась, и мою одежду разметало по ледяной реке.

– Пойдём, – Ксения, схватив меня за руку, повлекла за собой. – И не оборачивайся, не смотри туда больше, чтобы не пожалеть. Пошли быстрей!

На другой стороне моста, прямо за поворотом, была припаркована её машина – белый «Мерседес», как у моего отца, только красивее. Мы сели в неё, такую уютную и тёплую, и она стремительно понесла нас куда-то. А куда – мне было всё равно.

– Ты мне нравишься, – Ксения крепко сжала мою руку. – Ты из тех, кто способен на сильный поступок, а таких единицы.

– Иногда мне кажется, что я просто дура, – ответила я, а у самой от такого её непонятного неравнодушия ко мне ком поступил к горлу, но через силу я продолжила: – Всё, что я сделала, это не поступок, а глупость. Я разом перечеркнула всё, всю свою жизнь, и теперь не знаю, что мне делать…

– А ты жалеешь об этом?

– Не жалею, но мне очень плохо.

– Тогда это не глупость, это декаданс. А декаданс не для дураков.

– Декаданс? – я ведь где-то слышала это слово, только не помнила, где именно. – Что такое декаданс?

– Это когда течение тебя несёт в одну сторону, а ты идёшь в другую и тебе ничего не жаль.

– А когда ты изгой? Когда изгнан из стаи и не хочешь возвращаться в неё – тоже декаданс?

– Тоже. Против течения, против своей стаи, против правил, морали и всего на свете – это декаданс.

– Значит, это про меня, – мне отчего-то стало легче, и я улыбнулась.

– Именно, – она тоже улыбнулась. – Ты декадентка, Динара.

Ксения повезла меня куда-то очень далеко. Сначала мы долго ехали по городу, потом выехали загород, ехали по большому шоссе, свернули в лес и ехали по лесной дороге, проезжали какие-то городки, снова ныряли в лес и, наконец-то, медленно покатили среди сосен по узкой, сдавленной сугробами, дорожке к глухим кованым воротам, какие в Дагестане бывают у зажиточных людей в горных аулах.

Ворота открылись, и мы заехали в просторный двор – в центре него возвышался двухэтажный деревянный дом, точно русский терем, который со всех сторон плотно обступали сосны. Ворота закрылись за нами, и весь мир в тот же миг как бы исчез, пропал за высоким забором. Настоящая крепость.

Я вышла из машины, вдохнула ночную морозную свежесть и почти совсем успокоилась. Стояла завораживающая тишь. Светло висела луна, снег синел, будто неоном, в холоде лунного полумрака. Дышалось легко, приятно, и было сладкое чувство особой защищённости – так, когда ты дома.

Меня тревожило одно: то, что я не дома. Что для меня всё ещё нет и не может быть никакой определённости. Что я теперь целиком во власти этой женщины и в неискупимом долгу перед ней. Я чувствовала себя, как рабыня, которую купила госпожа у злого хозяина и привезла к себе домой. Однако же как теперь будет у неё? Мне это было неизвестно и потому тревожило.

– Твоя комната наверху, – сказала Ксения, едва мы вошли в дом. – Там две комнаты: одна – для гостей, другая – наша с Генрихом, но мы крайне редко в ней ночуем, так что весь второй этаж будет в твоём распоряжении. А внизу кухня и гостиная, наше с Генрихом любимое место. Особенно зимой – мы любим сидеть у камина, смотреть на огонь и балдеть от счастья. Кстати, я тебе не сказала кое-что: Генрих будет здесь в конце декабря, и мы все вместе отметим Новый год. Ты согласна?

– А кто этот Генрих? – спросила я.

По правде говоря, мне не хотелось никакого Генриха. Но разве же у меня было хоть какое-то право заявлять об этом вслух?

– Это мой муж, – ответила она. – Он тебе понравится.

Как только мы пришли в дом, силы начали оставлять меня и тотчас потянуло в сон. Заметив это, Ксения поторопила меня.

– Не стой в дверях! Быстро ужинаем и спать. Завтра у нас много дел – опять поедем в Питер и протаскаемся там, пожалуй, до самого вечера.

– Зачем в Питер? – сонно поинтересовалась я.

– Мы будем создавать новую тебя!

Утром мы поехали в Питер и правда пробыли там весь день: ездили по магазинам, торговым центрам, каким-то салонам, даже в сауну заехали на исходе дня. Ксения не создавала новую меня. Она создавала из меня просто нормального человека. Она делала из меня ту, кем я являлась по природе, но кем мне быть не позволялось, потому что это запрещала религия.

Ксения сделала из меня женщину, которая не стесняется быть собой и не прячет свою красоту. Сначала внешне – в одежде, в образе, в стиле, чего я совершенно тогда не понимала; а затем внутренне – в уверенности, свободе самовыражения и сексуальности.

До конца декабря мы почти каждый день ездили в Петербург, и она сводила меня в уйму интересных мест – от Эрмитажа и Мариинского театра до ресторана «Метрополь» и киностудии «Ленфильм». А порой это вообще были такие необычные места, что мне первое время становилось немного не по себе: эротическое кафе в незаметном подвальчике на Мойке или же музей анатомии при медицинском университете.

Иногда Ксения уезжала одна, и я целый день проводила дома сама с собой. Но мне не было тогда ни скучно, ни страшно, я бродила по комнатам, читала книги на большом подоконнике в гостиной или просто сидела перед камином. Вечером возвращалась Ксения, и мы ужинали там вместе, глядя на огонь, а она рассказывала мне что-нибудь.

Гостиная стала и моим любимым местом в доме тоже. Частенько я засыпала с Ксенией на их с Генрихом большой кровати, и она не прогоняла меня. Эта кровать стояла в дальней стороне гостиной, в эркере, в нём был тот самый подоконник, на котором я читала книги, дожидаясь Ксению.

Однажды она вот так же уехала одна, а я сидела на подоконнике. Из окна я хорошо видела въездные ворота. Мне нравилось смотреть, как ворота открывались, и во двор заезжала её красивая машина. Однако на этот раз они открылись, и внутрь вошёл высокий человек в чёрном пальто.

Он был похож на одного из тех творческих аристократов, что ходят по питерским музеям и театрам – импозантный мужчина зрелых лет, внешне серьёзный и строгий, в руках держал трость и вроде бы немного хромал.

Я разволновалась, не зная, кто это и как его принять. Но он с порога развеял всё моё волнение, не дав сказать мне ни слова:

– Я знаю, вы – Динара, Ксения мне рассказывала о вас. Очень рад. А я – Генрих. Мы с Ксенией очень любим этот дом в лесу и Новый год почти всегда проводим здесь, а в остальное время года здесь никого нет, так что мы будем счастливы, если вы здесь станете жить, – дома, как люди, они не любят одиночества. Кстати, вот ваш паспорт, Ксения просила меня сделать это для вас. Посмотрите, всё правильно?

И он протянул мне паспорт, но не российский, а какой-то другой.

– Да, но это иностранный… – посмотрев, с удивлением сказала я.

– Конечно, – спокойно ответил Генрих. – Теперь у вас гражданство США. Так лучше для вашей безопасности. К тому же в следующем году вам предстоит поехать на учёбу в Йельский университет. Вы же решили создать себе новую жизнь – так пусть она будет наивысшего качества.

– Да, но… как это?… – я не могла поверить, у меня было ощущение, что это какая-то шутка или ошибка.

– Это не шутка и не ошибка, – Генрих словно угадал мои мысли. – Это магический взлом реальности. Неужели ты ещё ничего не поняла?

Он так резко перешёл на «ты», что я ещё сильнее растерялась.

– Нет… А что нужно понять?..

– То, что всё это не по-настоящему. Это всё сон. Ты спишь.

– Как сплю?!

– Вот так, спишь и картинки, полные абсурда, как во сне, мелькают у тебя перед глазами. Это называется человеческая жизнь. Проснись и скажи: кто ты? Кто видит всё это? Что это за мир вокруг тебя? Ты же совсем ничего не знаешь про себя – ни кто ты, ни что с тобой происходит, верно? Ты всего лишь видишь сон, в котором всё было как бы объяснено до этого момента. А теперь – нет. Теперь перед тобой выбор: либо отмахнись и продолжай спать, как раньше, либо же проснись, наконец, и признай волшебство – то, что всё вокруг магия, сказка, в том числе и ты сама.

– Кто вы?.. – ужаснулась я.

– Кто ты? – спросил он, заглянув мне в глаза.

И тогда ко мне пришло какое-то еле уловимое осознание чего-то, о чём трудно говорить, потому что для этого нет слов, – словно бы я и вправду пронзила пелену некоего очень крепкого сна, на миг очнувшись.

Всё внутри меня умолкло, и вопросов больше не было, только один:

– А если я признала волшебство, то что мне делать?

– Ничего, – улыбнулся он. – Наслаждайся этим сном.

Вечером вернулась Ксения, и мы все втроём сидели возле камина. В присутствии Генриха она уже не напоминала мне госпожу, а скорее подругу, которую я знаю тысячу лет. Может быть, кстати, это так и есть.

После ужина она сказала мне:

– Хочешь – иди к себе, хочешь – оставайся.

Я осталась, и они при мне любили друг друга.

Генрих сидел в кресле в тёплом домашнем халате. Ксения разделась догола, опустилась пред ним на колени и распахнула его халат, открыв моему взору красоту мужчины. Влекущую к себе, как дикий цветок в горах.

В прежней жизни я всего три раза видела мужской орган. Первый – дома, когда случайно подглядела, как переодевался брат Умар. Второй – мне одна школьная подруга показала в своём телефоне картинку, скачанную из интернета. И третий – тоже дома, но в Гунибе у бабушки: один дядька встал у нас под окнами по малой нужде, а я украдкой наблюдала из окна.

Всякий раз это было жутко и неприятно, как что-то грязное. К тому же – мельком, точно воровство. Теперь же, видя всё как есть и не прячась, не стыдясь, я не нашла в нём ничего грязного, жуткого или неприятного. Он во всём был прекрасен, как и то, что с ним делала Ксения. Она брала губами его вершину, будто поцелуем, и увлекала в алую глубину своего рта.

Я смотрела на них, пока у меня оставались силы смотреть. Когда же силы иссякли, встала и ушла спать в свою комнату. Засыпая, я боялась, что всё это и впрямь окажется лишь сном, что эта чудесная сказка закончится, и я проснусь дома, в Махачкале, в своей прошлой жизни, где ничего такого не может быть, где безысходность реальности хуже любого тяжкого сна.

Однако впервые за последнее время я хорошо и крепко спала и так долго, что проснулась после обеда. На кухне меня ожидал холодный завтрак, а Ксения и Генрих пропали куда-то, не оставив мне записки, где они.

Их не было до позднего вечера. Я уже переживала, что они сегодня и не приедут – тридцать первое декабря, новогодняя ночь, у них могли быть более интересные планы провести это время, нежели сидеть со мной.

Но они вернулись – весёлые, праздничные, с большими пакетами с угощениями и подарками. Генрих подарил мне картину с горным пейзажем и сказал, чтобы я повесила её в своей комнате, что она будет по-доброму меня вдохновлять, напоминая о родине. А Ксения подарила роскошный шёлковый с кружевом пеньюар – тонкий, прозрачный, моего любимого зелёного цвета.

– Надень это сейчас, – попросила она. – Не стесняйся. Здесь же все свои и ты дома, разве нет?

– А у меня нет для вас подарков, – расстроилась я.

Ксения посмеялась.

– Как же нет? Ты! Ты сама наш подарок. Правда, Генрих?

Генрих промолчал, но улыбнулся, соглашаясь.

Я убежала с подарками к себе в комнату, повесила картину на вдруг откуда-то взявшийся крючок над кроватью и затем переоделась, надев этот мой новый пеньюар, подобрав под него подходящее бельё. Уходя, взглянула на себя в зеркало и поняла: никакое оно не подходящее. И подходящего нет. Сняла сначала лифчик и опять посмотрела. Лучше, хотя всё равно не годится. Сняла трусы и бросила взгляд в зеркало. Вот оно. Не будет мне стыдно? Нет, не будет, сказала самой себе, осадив эту нелепую боязливую стыдливость, и с ужасным волнением спустилась в гостиную.

Конечно, я волновалась, как буду выглядеть в их глазах, ведь сквозь прозрачную ткань всё моё тело – вот оно, не прикроешься. Но Ксения молча мне подмигнула – она оказалась одета ещё откровеннее: в лёгкой накидке в виде сетки и под ней ничего, только её прекрасные женские формы.

А Генрих снова был в своём домашнем халате. Он курил сигару, не обращая на меня почти никакого внимания. Лишь раз его взгляд остановился на мне, и я уловила мужскую теплоту, исходящую от него: нежный мужской комплимент без слов, красноречивее которого и нет в мире мужчин.

Мы просидели до полуночи перед камином – пили вино и говорили о том, что предстоит каждому из нас в новом году. Генрих много и подолгу путешествовал по разным странам и на этот раз собирался отправиться очень далеко – на остров Таити. Ксения по своим делам уезжала в Москву. Мне же они уготовили новую неведомую жизнь, которая и пугала меня, и привлекала своей неизвестностью, интригуя, словно ещё не открытый подарок…

Когда часы пробили полночь, мы открыли шампанское.

– С Новым годом! – воскликнула я. – Спасибо вам за всё!

– С Новым годом, Динара, – и они звонко цокнули своими бокалами о мой бокал, так искренне, с такой нежностью ко мне и любовью, что счастье охватило меня, и навернулись слёзы. А шампанское било в нос.

А позже, как наступило время идти спать, Ксения спросила меня:

– Хочешь лечь с нами?

– Хочу… – ответила я тихо, и сердце едва не выпрыгнуло у меня из груди. Этого не может быть, это правда сон, сон, сон…

Они погасили большой свет, зажгли уютную ночную лампу рядом с кроватью в эркере, скинули одежду и легли в постель. Я тоже разделась, но не решалась лечь к ним, хотя и не из-за страха, а потому что совсем не знала физической близости, не умела ничего и стеснялась этого.

– Ложись, – сказала мне Ксения, слегка отодвинувшись от Генриха и таким образом освободив место между ним и собой.

Я легла в это место и закрыла глаза, слушая, как бьётся моё сердце.

Их тела прижались ко мне: одно горячее – Ксении, другое сильное – Генриха, с этой мужской штуковиной, чувствовать которую оказалось так же прекрасно, как и смотреть на неё вчера.

Я обняла её рукой, чтобы почувствовать ещё ближе, живее, крепче – твёрдую и нежную одновременно. Сжала в кулаке, точно тайную мечту.

– Запомни, Динара, твоя жизнь должна быть такой же, как этот сон, – послышался голос Генриха словно из глубины меня. – Исполнять желания и приносить удовольствие. Отдавая, брать. Беря, отдавать. Это и есть любовь. Запомни это и ничего не бойся. До встречи.

– Я буду ждать тебя там, на мосту, просыпайся, – странно донёсся голос Ксении, будто далёкое эхо.

Удивившись этому, я открыла глаза. Их лица были над моим лицом, и губы слиты в поцелуе – тесно, близко к моим губам. И я тоже влилась в их поцелуй своими губами, и мы все трое стали точно одно целое, один поцелуй на всех и больше ничего. А потом всё рассеялось, точно видение, и пропало. Лишь томительно-сладкое послевкусие поцелуя осталось на моих губах.

Я проснулась и вскоре пришла в себя. Что это было со мной? И где я была? Гулко капала вода в кране на кухне. В соседней комнате храпел отец. Мать спала рядом со мной с бесчувственным каменным лицом, как мёртвая. Матрац на полу пустовал – Умар и Али ушли в клуб, когда все заснули.

Я встала, тихо и быстро оделась, в прихожей отыскала сумку отца и взяла из кошелька все его деньги: сто двенадцать тысяч рублей и мелочь. Да, это плохо, но и деньги эти плохие. Это деньги Абубакара за девушку Дашу, злые и преступные деньги.

Ещё взяла свой паспорт. В паспорте Даши, который находился тут же, рядом с моим, как напоминание, что я тоже всего лишь рабыня у отца, а не любимая дочь, я посмотрела её данные и прописку.

Едва слышно открыла дверь и ушла. Со стороны это могло казаться сумасшествием, но я твёрдо знала, что делаю. И уходила не в никуда. Знала, куда мне нужно ехать и зачем. И ничего не боялась, кроме того, чтобы дать волю слабости и остаться здесь. Потому что другого шанса не будет никогда, даже если и теперь вовсе не шанс, а только безумный бред в моей голове.

И я действительно ездила к родителям Даши Зиминой, отдала им те деньги и рассказала всё. Действительно поехала в Петербург на электричках, чтобы меня не вычислили по паспорту искавшие меня родственники. Правда, в реальности всё было немного не так, но это совсем не важно.

На мосту я встретила Ксению и сразу узнала её, а она меня. Вот это единственное, во что я не верила, когда уходила из дома. Я думала, что сон – просто знак для меня: что надо бежать из дома, если хочу изменить жизнь. И поэтому при встрече мне с трудом удалось поверить своим глазам.

Но Генрих прав: жизнь – это что-то таинственное, как и сон, сказка, волшебство, и мы совершенно не знаем, кто мы такие и что с нами вообще происходит. Магия пропитывает всё, и тайнам нет ни начала ни конца, тайна прямо сейчас смотрит твоими глазами на этот мир. Просто кто-то настолько ко всему привык, что не задумывается над этим, или не хочет, или не может. Однако тайна от этого не перестаёт быть тайной, а магия – магией.

Я действительно училась в Йельском университете и жила в США много лет, вышла замуж за богатого человека и сделала успешную карьеру в политике. А потом вернулась в Россию – на родину, в Дагестан, потому что у меня есть мечта.

Я мечтаю о том времени, когда моя родная земля станет безопасной и процветающей, а люди, живущие на ней, добрыми и просвещёнными; когда никто не будет бояться приехать сюда; когда эта отсталая юдоль скорби, край несчастья, обратится, наконец, в своё истинное состояние – благословенный рай на ласковом южном море.

Я много взяла от жизни, а теперь хочу отдать.

Потому что я люблю.