Нет хамства в этой книге ни на грош. Вся прямая речь — это существующие реалии нашего времени, отрицание которых бессмысленно на просторах необъятной России. Прошу вас спрятать своё ханжество. Вы, мой читатель, приняв решение родиться в пределах границ бывшего СССР, кровью своей подписались слышать и применять её — истинную Русскую речь. Киты в своём звуковом посыле передают информации больше, чем люди, зато Русский Мат более ёмок. Он таит не только зашифрованную информацию в раскрываемой теме, но и наполняет речь всеми оттенками эмоций, которые другие народы вынуждены выражать мимикой, жестами и интонацией.

Общеизвестное и ставшее уже безобидным существительное начинающееся на букву «б», применяемое в речи детьми ясельной группы, по непонятным мне причинам всегда приходится к месту, когда его произносит мой соотечественник горшкового возраста. Вы и сами не раз удивлялись этому парадоксу. Я, как и вы, не учу своих детей Мату, они постигают его самостоятельно. Современные тинэйджеры более продвинуты в использовании родного языка, чем мы это подозреваем. К тому же, я раскрываю вам события такими, какими они были, и глупо рассказывать о них, держа в руках ножницы, кромсая чувства, запахи и звуки, превращая моё повествование в пресное изложение чужой жизни.

Сто процентов моего рассказа — правда, в которой девяносто восемь — моя собственная жизнь и два — переживания друзей и попутчиков.

Поводом для изложения этой армейской саги послужила повестка моему сыну на прохождение допризывной комиссии.

Город Свердловск, февраль 1983 года. Я оканчиваю техникум. Получить красный диплом мешают только две тройки, которые прихватил с первого курса, но пересдавать предметы я не буду, так как это не освободит от экзаменов в военное лётное училище, а ещё скоро весна, и мне просто лень.

Мне восемнадцать с половиной лет. Зовут меня Гриша, вернее, Григорий Иванович. А если быть точнее, то я Саня, а Григорий Иванович — это моя Уралмашевская кличка. На дворе развитой Социализм, я учусь в авиаспортивном клубе на пилота самолёта третьего класса, у меня три прыжка с парашютом. Мне пришлось бросить секцию бокса, так как микросотрясения мозга могут привести к потере ориентации в пространстве, но тело моё упруго и накачано. Мне ничего не стоит пробежать на время пять километров, сохранив при этом вполне ровное дыхание. На меня уже давно заглядываются девчонки, но я берегу себя от слишком близких с ними контактов, чтоб не раздавать обещаний, так как связываю свою судьбу лишь с будущим триумфом.

Мать, каждый раз провожая на улицу, просит меня не задерживаться дольше десяти часов вечера. Я, выше на целую голову, слегка приобняв её, говорю:

— Мам, ты не беспокойся. Я постараюсь прийти до десяти, но ты ведь сама понимаешь: не могу же я своим друзьям сказать — пойду-ка я спать, а то меня мама ждёт. Я приду, а ты ложись пораньше, со мной ничего не случится.

Мама виновато, но с нотками металла в голосе произносит следующую фразу: «Саша, ты уже взрослый и должен знать, что родители всегда переживают за своих детей. И потом, всё равно я не лягу спать, пока ты не вернёшься. Пойми, мы живём не в самом благополучном районе, а ещё этот Григорий Иванович на нашей улице. Я так за тебя переживаю».

Было трудно с собой совладать, чтобы не подать вида — горько и занятно — моя мать боялась за меня же из-за меня самого! Пришлось объяснить, что Гришу я знаю, и он меня не тронет.

Уже уходя, я услышал в ответ, в спину: «То, что ты его знаешь, страшит меня ещё больше! О нём многое говорят, и многие его боятся!»

Но дверь уже закрывалась, и я быстро спустился с третьего этажа нашей хрущёвской пятиэтажки.

В этот вечер у мамы действительно был повод для беспокойства.

Двор моего дома и сейчас неуютен для сбора друзей и подруг, но за домом, через дорогу, находилась великолепная по тем временам школа № 27. На просторном дворе этой школы мы играли в футбол, катали снежные комья и строили крепости, курили, пили вино и учили друг друга матерным словам. Наши девчонки стойко переносили мальчишескую лексику, дополняя её новыми, более современными оборотами. Они были всегда рядом, их меняющиеся тела заставляли нас взрослеть и совершать порой безумные поступки. Их ранняя рассудительность сдерживала наши воинственные порывы, не давала нам напиваться и охраняла случайных чужих, зашедших в пределы нашего двора. Наш двор — это целый микрорайон, очерченный четырьмя улицами со школой внутри. Основное место обитания зимой — подъезды одной из трёх девятиэтажек.

В тот февральский вечер шёл пушистый снег. Ночь фонарями очерчивала возле подъездов островки. Снег вырывался из ночной пустоты и большими хлопьями посыпал двор. Мы стояли возле одного из наших любимых подъездов, травили анекдоты, подшучивали друг над другом, вспоминая достойные события прошедшего дня. Команда у нас была весёлая, и поэтому затихший ночной двор периодически взрывался нашим громким лошадиным ржанием.

Вынырнув из ночной снежной суматохи, к нам резвым шагом подвалили два незнакомца. Один — высокий и здоровый в длиннополом тулупе, второй — недомерок в чёрной болоньевой куртке. Здоровяк, не дойдя шагов десять, резко остановился и, распахнув тулуп, выхватил ружье. Два круга дульных срезов гипнотизировали наши взгляды, словно глаза кобры, втягивая их в жерла воронёной бездны. Быстрым движением он взвёл курки и стал метиться, нервно выбирая цель.

— Так, недоноски, а ну все выстроились вдоль стены! Кто рыпнется — застрелю!!!

— Бабы на скамейку! А вы, козлы, к стене!!! — заверещал мелкий.

— Кто рыпнется — порешу всех! — объявил здоровяк.

В душе появилась опаска. Боксёрский ринг научил прогибать ситуацию под себя, но эти два отверстия смотрели так угрожающе, что альтернатива в данный момент отсутствовала, так как расстояние до стрелка было слишком велико, чтобы достать его и постараться дать отпор. Мелкого я в расчёт не брал — этого и соплёй перешибёшь, но аргумент в руках здоровяка был весомей любого варианта.

Мои друзья быстро стали выстраиваться вдоль стены, справа от подъездной двери. Не знаю, как они, а я осознал, что стена — это эпитафия «Прощай, мама, я погиб бесславно». Погибать молодым очень уж неохота! Моя медлительность была ответной реакцией на напор противника. Вроде как сопротивление бесполезно, но и выполнять его указания душа не принимает. Мелкий суетливо бегал между нами и, толкая в спины, старался добиться полного повиновения. Ему это почти удалось. Восемь из девяти уже стояли, прижавшись к стене дома, остался только я.

— Ты чё, гадина, не слышишь?!? К стене, недоносок!! — Он толкнул меня в плечо и занёс ногу, чтобы пинком под зад придать ускорение до места казни.

— Спокойно, мальчик, дёрнешься — задушу! — Отбив рукой ногу, я схватил его за шкирняк и, прикрываясь им, как щитом, отступил к подъездной двери, а открыв её свободной рукой, крикнул: «Пацаны, валим»!

Стремительность друзей была как никогда. Геройства в моём поступке было ни на чуть, потому что, поддавшись панике, в подъезд я бросился не последним, а, швырнув замухрышку в сторону стрелка, влетел туда, задвинув двух. Падение недомерка дало дополнительное время нашему арьергарду. Их спасло то, что я мелкого бросил к ногам здоровяка, тот отвлёкся, и секунды отставшим было достаточно.

Я забежал в пустой подъезд. Друзей в нём уже не было. Нет, они были здесь, но растворились до полной пустоты. Время переключилось на свой запасной ход — это когда секунда равна трём минутам.

Производя поступательное движение ногами, я попробовал трезво сообразить: «Надо подняться выше? Но выход на крышу дома в соседнем подъезде. Особо скрыться негде! За трубу мусоропровода — нет. Сейчас они бросятся за нами, первых, кого найдут, порешат. Надо подняться как можно выше. Кого найдут, того и…, а значит, будет много шуму. Шум привлечёт жителей, дверей они не откроют, но милицию вызовут. Милиция, конечно, приедет, но это займёт время, а вдруг патронов хватит и на меня!?!»

Мысль, что патронов может и хватить, породила в животе неприятный холод. Достигнув шестого этажа и памятуя, что никто меня не обгонял, я решил оглядеться. Время вернулось в нормальное русло, но прохлада в животе напоминала: опасность рядом, вернее, внизу. Закуток мусоропровода имел стандартное окно с видом на двор, обычно он использовался как этажная курилка. Сердце билось учащённо, дыханье срывалось и сильно хотелось заголосить, но мысли были ясны, как никогда. Я влетел в один из этих закутков и, выглянув в окно, увидел, что, спасая свои задницы, мы совершенно забыли про девчонок. Там, внизу, на скамейке, сидели наши девчонки, а здоровяк, топчась на месте, размахивал перед ними своим ружьём. Мелкий же, как заведённый, бегал по приподъездному пятачку и размахивал какой-то сумкой.

Холод, отступив от живота, проник в темя и покатился по спине. Сердце замерло, а руки вспотели: «Позор!!! Как я, Гриша, мог оставить наших девчонок на поругание чужим! И пусть они со стволом, но они там, а я, бросив их, здесь!». Это позор!!! А позор для меня равен смерти.

Я сделал три шага назад к ближайшей квартире и ненастойчиво позвонил. Через десять секунд дверь без расспросов приоткрыла достаточно тучная бабка. Я быстро схватил освободившийся край косяка левой рукой и всем телом подался на дверное полотно. Бабка взревела, как сирена, и, ухватившись за дверь, стала отъезжать вправо, освобождая проход. Её недолгий напор спал, когда в коридор вывалился нехилый дядя, выше меня на целую голову и в два обхвата животом. Он бросился ей на помощь, решив своим телом закрыть образовавшуюся брешь. Я же, окончательно задвинув её к стене, ринулся вперёд.

Некоторое время дверь оставалась открытой, и подъезд наполнялся истошными криками вмурованной в стену бабки.

Дядя выкинул вперёд обе руки, желая задержать меня на расстоянии, безопасном для собственного здоровья. Я, сделав резкий уклон вправо, быстро обошёл его по кругу. За ним оказался мальчишка лет десяти-двенадцати. И откуда их так много понабежало?!Взяв мальчишку за плечи, я, словно в вальсе, поменялся с ним местами, и он, став прокладкой, мешал дяде до меня дотянуться.

Тут бабка, опрокинутая мной и собственным весом, всё же смогла закрыть дверь, запечатав меня во враждебно настроенном, но менее опасном, чем сейчас улица, пространстве. В принципе — это была реальная крепость, в которой можно переждать, вернее, отсидеться. Как потом оказалось, я единственный, кто позвонил в чужую дверь и завоевал пространство для собственной безопасности.

— Что тебе надо? — спросил дядя, прижимая мальчишку к своему животу с такой силой, что мальцу, вероятно, начали мерещиться трубы перехода в другой мир.

— Там, внизу, на нас напали. У них ружьё! — отлил я не своим голосом. Я как будто услышал себя со стороны — в голосе не было страха, но решимость говорящего внушала доверие.

— Да?! А я думал, мне показалось! А это и вправду ружьё? — спустил пары дядя. — Что ты хочешь?

— У вас есть телефон? Надо срочно позвонить в милицию.

— Звони, телефон за тобой. — Он приотпустил голову мальчишки, и тот задышал, как после скоростной стометровки.

Я повернулся, телефон стоял на маленькой полочке, изготовленной заботливыми руками хозяина, явно ценившего эту тогдашнюю редкость. Белый карболитовый корпус накрывала ажурная вязаная салфетка. Я без лишних церемоний схватил трубку и набрал «02».

— Милиция, слушаю вас. — Голос прозвучал практически сразу.

— В нашем дворе по адресу: Восстания, дом сто восемь, двое угрожают огнестрельным оружием и готовы расстрелять подростков, находящихся возле подъезда.

— Повторите адрес, — безучастно проговорил голос.

Я повторил адрес, затем меня попросили сказать, откуда я звоню, и дядя назвал мне номер квартиры.

— Ожидайте, наряд выезжает! — Короткие гудки и холод вернувшейся действительности.

Пока я разговаривал по телефону, бабка переместилась в амбразуру кухонного входа, мальчишку пихнули в ближайшую комнату, а в коридоре остались только мы с дядей.

Я, заправляя растрепавшийся шарф, двинулся к двери, дядя, вжавшись в стену, пропустил.

— Ты куда? Не надо туда идти, — пролепетал он взволнованным голосом. — Оставайся здесь.

Знаете, такое лепетание потерявшегося в толпе ребёнка. Напор, с которым он ринулся защищать свой придел, спал, глаза закосили, взгляд потерялся, а сам он обмяк и сдулся.

— Не могу! Там у нас внизу девчонки!

Голос был не моим, и вообще, всеми моими действиями словно управлял другой человек! А я? Я будто был сторонним наблюдателем. Я будто раздвоился: основное Я, покинув тело, выпало в астрал и стало наблюдать за всем со стороны, а на его место встало второе — упрямое, твёрдое, как чугун, расчётливо-жестокое, готовое убить основное Я в угоду исполнению задуманного. Это бывает на ринге и в драке, но только на долю секунды и перед опасным ударом противника. В этот момент, если ты не успел уйти от удара, то удар получаешь не ты, а твоё второе Я.

— Может, лучше тебе остаться? — Дядя явно был растроган моей решимостью.

— Не, я пойду, а вы посмотрите за нами в окно, потом, если что, расскажете всё милиции.

— Хорошо, я не буду закрывать дверь, что случись — беги сюда. — Он протянул свою руку и открыл хитроумный дверной замок.

Я шагнул навстречу смерти. За спиной осталась крепость, в которой заплатой на паркетном полу валялась белая кружевная салфетка. Дверь за мной закрылась, и сразу послышалось, как дядя взводит все свои замки и задвижки, переводя крепость на осадное положение.

Ну а я?

Я быстро, чтобы не дать себе остыть, бросился по лестнице вниз.

Страха не было — лишь только решимость и шевелящийся холод в животе.

Дверь на улицу я распахнул широко и резко. Противник совершенно опешил от такой моей наглости. И я, сделав четыре шага в сторону здоровяка, остановился.

— Значит так, я вызвал милицию, и, если вы в течение двух секунд отсюда не убежите, вас повяжут и посадят.

— Чё? Чё ты сказал, я щас тебя застрелю прямо в живот! — Здоровяк наставил на меня двустволку.

В животе от холода появилась дыра, и я прямо почувствовал, как пули, отделяясь от стволов, одна за другой входят в моё тело, выворачивая куски мяса уже из спины.

Расстояние между мной и срезом ружья было не более трёх метров, и я уже был готов дотянуться до него, чтоб постараться если и не выбить, то хотя бы до выстрела отвести ствол в сторону от моего бренного тела. Но между нами вдруг встала Абалихина Ленка.

— Мясо, ты что, обнаглел, убери свою берданку! — Говоря это, она слегка откинулась на меня, превратившись в щит центуриона. — Убирай, я тебе говорю!

— Пусть он повторит, что он сказал! — Здоровяк вновь принял обличье стрелка, но перед тем как убить меня, он был намерен продырявить и Ленку.

— Ты что, не въезжаешь — глухой? — сказал я и левой рукой стал её отодвигать за себя. Она сопротивлялась несильно, и мне это было на руку, так как в результате этого манёвра я приблизился к противнику ещё на один шаг.

Ещё мгновение, и я готов был вступить в бой — нужно было только лишь освободить левую руку, которая фиксировала Ленку за спиной. Слава богу, Ленка не сопротивлялась, а прижалась к моей спине. Мелкий, видимо, помня свой конфуз, отступил ближе к стрелку и замер.

— Ну ладно, ты достойный парень, хоть и убежал, а всё ж вернулся! — сказал, улыбаясь, здоровяк. — Все остальные — говно и бабы, ты им так и передай. Тебя не трону, а их по очереди будем насиловать.

— Знакомься, Гриша — это Мясо, мой одноклассник! — Ленка выскочила из-за меня и встала сбоку, между нами.

Я был в полном замешательстве, ничего себе одноклассник! В свои шестнадцать он выглядел на мужика за тридцать с повадками сиделого блатаря. Недомерок, вида пятиклассника, оказался тоже одноклассником, по прозвищу Шлёма.

Они, смеясь, поведали такую историю:

Назавтра была суббота. В этот день мы собирались во дворе примерно часа в два дня. Когда я подошёл, возле последнего подъезда стояла кучка моих товарищей. Ночью я спал сном младенца, но утром пришло осознание, что слова «друг» и «товарищ» — это не одно и то же. До наступившего рассвета все более или менее близкие знакомые были для меня друзьями и товарищами одновременно, но этим утром я пересмотрел приоритеты и понял, что друзей у меня весьма мало.

Я подошёл, поздоровался и, как ни в чём не бывало, завёл разговор по поводу воскресного похода на озеро Шувакиш. Наша толпа любила ходить туда почти каждое зимнее воскресенье. Там было прикольно: сухие камыши и осока снабжали топливом, и мы прямо на льду разводили колоссальный костёр и в течение часа поедали всё то, что с собой принесли, а иногда и выпивали.

Постепенно все дворовые товарищи, девчонки и Ленка собрались возле последнего подъезда, над которым нависал следующий двенадцатиэтажный дом, представляя уступом своего торца дополнительную крепостную стену. Откинув вечернее происшествие как условное недоразумение, мы стали строить планы на завтра, и наше обсуждение принимало уже бурный характер.

Вдруг к подъезду быстро подвалило человек пять нехилых взрослых парней. Они стали полукругом так, чтоб никто из нас не свалил. В центре стоял вполне взрослый парень со знакомыми чертами — это был Мясо.

— Ну, где ваш вчерашний герой? — он лыбился, набычив голову, глядя из-под бровей.

Я понял, что вопрос относится ко мне.

— Чё ты хотел?

— Так ты, недоносок, и вправду вызывал вчера ментов?

— Ты че, тупой, я что, повторяться буду?!

— Ну, тогда я пришёл тебя рвать.

— У тебя, я вижу, сплошные крайности. Вчера — ружье, сегодня — старики[1]!

— Не бойся, они просто постоят, чтоб вы тут все на одного не налетели, а мы сейчас с тобой будем биться.

— Дурак ты, Мясо! Мне биться с тобой только в радость: я боксёр, и тебе от меня целым не уйти. Одного опасаюсь: если я тебя забью, мне с четырьмя стариками не справиться.

Немая сцена длилась несколько секунд, затем Мясо улыбнулся и подошёл ко мне с открытыми объятиями.

— Ё-моё, в натуре, парни, он дружбы достоин! — Он притянул меня к себе и обнял, затем, словно отпихнув, развернул в сторону моих товарищей. — А это говно выбрось и забудь.

— Пусть это говно, — сказал я, освобождаясь из его рук, — но это моё говно.

От его улыбки несло вином и луком.

— Ладно, Гриша, твой двор — твои порядки. Но, если кто тебя тронет, знай — у тебя есть я! Я за тебя лягу!

Пятёрка быстро свернула свой строй и удалилась со двора вон. Их провожали молча, а товарищи, пряча взгляд.

— Гриша, а ты знаешь, что у Мяса ружье было незаряженным?! — взорвала нависшую тишину Ленка.

— … А ты знала, когда вставала между нами?!

— Ну, да! — улыбнулась она. — Знала.

— Ну и дура! — ответил я после паузы. — Я-то не знал и умирать за вас шёл по-настоящему, а не понарошку.

Вдруг стало горько, противно — прямо до блевоты. Я цыкнул плевок под ноги только что желанной девочки, развернулся и пошёл через школьный двор в сторону дома. Ленка, срывая голос, долго в спину звала, называя то Гришей, то Сашкой. Я не отвечал. Ко мне пришло второе озарение: поступок — это доблесть перед собой, а не перед окружающими.

Когда я шёл через школьный двор, из-за угла школы появился вчерашний дядя, он узнал меня, но повёл себя как-то странно. Зачем-то открыл свою сумку и, не глядя в неё, чего-то там пошарил, затем, резко развернувшись, почти бегом скрылся в обратном направлении.

Обида на сердце оставила большой рубец, но потребность в общении через полтора месяца вернула меня назад, во двор — к «друзьям-товарищам».

Со мной и Гришей происходило достаточно много приключений, драк, разборок, недоразумений — это отдельные темы отдельных рассказов. Но для оценки моего духа на день призыва следует, наверное, дать краткое повествование о моей жизни.

У меня очень ранняя память, и яркие события я помню с момента моего движения из пустоты на белый свет.

Я не буду рассказывать, почему я не стал курсантом военного училища, а пошёл в армию — это тема другой книги.

Скажу просто: мне не дали возможности выбора, а просто зло и тупо забрали, чтоб отправить по усмотрению судьбы.

Согласно повестке, мне было предписано явиться на призывной пункт 17 апреля 1983 года, но коррективу внесла весна и Первое мая.

Я, раздражённый решением военкома любой ценой забрать меня в армию, решил подарить себе Первомай как бонус перед долгой службой. Отгуляв праздник Солидарности всех трудящихся мира, я явился в военкомат и выслушал первые нелестные слова первого своего командира.

Меня, вероятно, планировали в какую‑то специальную команду, но я её задвинул. Военкому я стал неинтересен, и мою судьбу уже решал прапорщик. Прапорщика звали Александр, одно время он преподавал в нашем техникуме производственную практику, и мы с ним были дружны. Он симпатизировал мне, а я, в свою очередь, во время практики настраивал своих сокурсников на рабочий лад, конечно, в меру моих способностей. И надо ж такому случиться — в десантные войска я попал по блату. Смеётесь? Да в то время многие деньги платили, чтоб их сын имел возможность быть Десантом! Десантник — это всегда было, есть и будет круче Кручи.

И вот 7 мая в 9 ч. 00 мин. я в сопровождении поредевшей от призывов дворовой братвы пришёл на призывной пункт — ДК УЭТМ, в который шагнул гордым пацаном, а вышел сопливым призывником.

Унижение испытываешь сразу. Каким бы ты ни был гордым и независимым, но когда тебя раздевают догола и осматривают как пупсика, то состояние бравады проходит сразу. В смотровой комиссии в равном количестве присутствовали и мужчины, и женщины. Из-за смущения ты смотришь только перед собой. Рядом — такие же, как и ты.

Ощущение бесправия начинает накатывать быстро и неумолимо. У тебя забрали паспорт, проверили все твои вещи и, не дав тебе даже в последний раз прикоснуться рукой к родным, по оцепленной солдатами дорожке препроводили в автобус: «Хоть бы ещё раз дотронуться до матери, прижаться к подруге, обнять отца, пожать руку друга. Нет, ты уже не их: тебя отобрали, выкорчевали и угнали!»

Когда мы оказались в автобусах, наши родственники и друзья, возмущённые тем, что не дали в последний раз попрощаться, стали их раскачивать, а милицейский уазик чуть совсем не перевернули. Пока происходила эта суматоха, через окна производились последние рукопожатия и передача заготовленных, но не проверенных комиссией провиантов и запасов.

До сборного пункта в Егоршино путь не близок. По мере движения к нашим двум автобусам прибавилось ещё восемь. В то утро из города вывезли примерно пятьсот-шестьсот потенциальных защитников Отечества.

Благодаря умению призывников и напористой смекалке провожающих в нашем автобусе оказалось несколько бутылок вина и водки, что тут же разделило коллектив на неравные части. Инициативные, не гнушаясь знакомством, быстро сгруппировались на задних сидениях, оттеснив испуганных молчунов к середине и на передок.

Сопровождающий нас прапорщик здоровьем явно не блистал — вечерняя, а может, и ночная подготовка к утреннему призывному мероприятию выходила из него паром и выхлопом. Случайно влетевшие мухи бились о стёкла и лезли в щели, чтоб только не ехать с ним в одном салоне. Он разместился на первом сидении и тупо смотрел вперёд, и лишь иногда его рука поднималась, чтоб платком протереть затылок и осушить лицо.

Мы же такие все одинаковые уже сейчас разделились на две команды.

Первые — бравые, уверенные, говорливые — скучковались на задних сиденьях, куда потянулся весь общий харч и горячительные напитки.

Вторые — молчаливые, скованные и пугливые, которых было большинство — сидели, замерев в ожидании чего-то. Интересно было к ним обращаться.

— Эй, ты! — Все Вторые замирали, выпрямив спины, и, как коровы на лугу, начинали смотреть в одну сторону — в сторону прапорщика.

— Ну, ты, в серой куртке! — Вторые, слегка поворачиваясь в сторону прохода, глазами начинали искать обладателя такой куртки.

В то время было принято уходить в армию в телогрейке, чтобы не было жалко с ней расстаться, но были и интеллигенты в серых болоньевых куртках.

— Серёга, ткни перед собой! — Это обращение к одному из Вторых.

Имена людям нужны для избирательного общения, вот мы их и начали запоминать.

Мы, Первые, перезнакомились почти сразу, как только автобус покинул пределы нашего городского района. И пока мы перегруппировывались в пространстве автобуса, Вторые, ватными болванчиками, предавались грустному рассматриванию окрестных пейзажей, бежавших вдоль дороги. После первых глотков из горла за окном выглянуло солнышко, и автобус поехал ровней, не обращая внимания на тогдашнюю ущербность социалистических дорог.

Первая бутылка выгнала грусть, вторая очистила горизонты сознания, а третья, убив дискомфорт, превратила наш переезд в увеселительную прогулку.

Серёга ткнул ладонью в спину впереди сидевшего и замер, как взведённый курок, готовый в любой момент произвести поступательное движение. Обладатель серой куртки в очках из металлической оправы в два приёма, как робот, повернулся к нам. Правда, сделал он это как‑то не до конца, а так, чтобы смотреть и в нашу сторону, и не упускать из виду автобусного прапорщика. Я и не предполагал, что возможно одномоментно развернуться в две противоположные стороны.

Для меня начиналась новая жизнь — жизнь познания человека индивидуального.

— Как там тебя? Колбаса есть?

— Нет! — голосом пионера ответил будущий защитник Отечества.

— А что есть?!

— Два бутерброда, пряники, сушки и немного конфет, — отрапортовал юный ленинец.

— Ну, кинь что-нибудь на стол! Ты — нам, мы — вам.

Команды, не перебивая друг друга, сыпались от Первых по очереди. Ранжира в том коротком знакомстве ещё не было, и поэтому все Первые друг к другу относились с уважением.

Очкарик, не опуская головы, нервно зашарил по сумке, его тело немного склонилось в сторону прапорщика и как бы просило о помощи. Но тот только громко выдохнул и в очередной раз протёр лицо. Обладателю серой куртки стало понятно, что повторения поступка Павлика Морозова в данной ситуации не состоится. Нервно двигая затылком, он опустил голову и начал осознанный отбор съестного для поставки на стол Первых. Но так как его действия имели затяжной характер, Серёге было велено взять его сумку и передать её к нам на досмотр. Выполнив вменённое ему указание, он снова привёл себя в состояние боевой готовности.

— Ничего себе, два бутерброда!!! — Я вытащил из холщовой котомки палку сервелата и кольцо копчёной колбасы, два батона белого хлеба и кусок сыра весом под кило. Остальное содержимое было уже неинтересно.

— Ты че, жмодяра?! … — разноголосо взорвался стол.

У Вторых появился интерес, они стали поворачиваться и даже, осмелев, привставать со своих сидений.

— Нет, меня собирала мама, я и не знаю, что она туда запихнула, — потеряв голос, пролепетал очкарик.

У него затряслась нижняя губа, очки вспотели, он всем телом повернулся в сторону прапорщика, но с той стороны на него осуждающе смотрели Вторые. Их взгляда он не перенёс, и, чтобы хоть как‑то стереть себя из этой сцены, обмяк, ссутулился и уткнулся в окно лбом. Он молча заплакал, выдувая на стекло пар, который проступил росой вокруг его головы, и в нашем обществе появился Третий.

— Дурак! Щаз приедем, нас всё заставят сожрать! А всё, что не схаваем, выкинуть! — сказал один из Первых, который был явно подкован и действовал в рамках своих твёрдых знаний.

По сути, он в нашем временном коллективе стал дирижёром и, честно говоря, было удобно быть Первым, равным и приближенным к человеку, знающему наперёд всё.

Когда все припасы Вторых были разделены, чтоб лучшей частью вскормить Первых, из Вторых к нам присоединились двое, добавив на стол каждый от себя ещё по одной бутылке водки. НУ ЧТО ЗА НАРОД? НЕЛЬЗЯ, НЕТ, А МЫ ВСЁ РАВНО, ПОЖАЛУЙСТА. Откуда!?! Умом Россию не понять. Выделившись из Вторых, они не стали равными нам, но для остальных перешли к Первым.

Беседа лилась своим чередом — я молчал и больше слушал. Дирижёр рассказывал, как вести себя на пункте сбора. Он знал всё: весь распорядок и все действия. Первые разрабатывали план, чтоб нести службу прикольно, вместе, одним строем.

Дорога не кончалась, мы покуривали прямо в автобусе, водитель, подглядывая в зеркало заднего вида, ставил бровки домиком, но молчал. Ему по-отцовски было нас жаль, и весь наш кавардак он расценивал как «Пусть дитяти напоследок потешатся!».

Первые уже давно перепрессовали Вторых на другие места, а на освободившемся сиденье накрыли стол. Сами мы сидели вокруг него, а кто не мог дотянуться, тому передавали.

— Командир, а нам поссать-то дадут?! — спросил я развязным тоном.

Прапорщик словно ожидал команды — он резко поднялся со своего места и быстро прошёл в нашу сторону.

Придерживаясь за верхний поручень, он принагнулся над столом и, протянув руку, подхватил открытую полбутылку, затем, как горнист, приставив горлышко к губам, вознёс её в приветственном порыве к потолку и замер, вливая в себя содержимое. Наш восторг, не подтверждённый аплодисментами, он принял как должное и, взяв со стола кусок отломленного хлеба, нюхнул его, скомкал и зажевал. Оглядев нас и ещё раз посмотрев на стол, он невозмутимо вернулся на место.

Мы аж привстали, а Вторые же, видимо, питавшие надежду на справедливость, словно растворились. И только Третий сидел, не меняя позы, уткнувшись в стекло, которое от слёз и дыхания покрылось сопливой слизью.

— Если вы такие кентовые, можете ссать в сапог, а остановки, чтоб вас потом ловить по полям и лесам, не будет, — сказал прапорщик и затих, прикрыв глаза.

Он потом ещё один раз подошёл и выпил, но в этот раз его жажда была умеренней, зато аппетит — волчий: пришлось даже пополнить стол за счёт второй колонны.

— Всё! Сворачивайтесь, подъезжаем! — произнёс он, возвращаясь на место.

Больше мы его никогда не слышали. По приезде он передал нас и запечатанный пакет какому-то капитану и вернулся в автобус. Я его запомнил — он первый мой военачальник, который отвечал за меня, и которому я был обязан вверить свою жизнь для свершения ратных подвигов. Именно он позволил нам окунуться в первый в нашей жизни недетский коллектив, образовавшийся в короткое время по законам живой природы.

Станция Егоршино — это пункт комплектования и отправки команд призывников на просторы нашей огромной Родины. Он и сейчас не утратил своего предназначения, только география призывников уменьшилась до Центрального военного округа. Впрочем, наши боевые подразделения в Таджикистане также комплектуются отсюда.

Особой ностальгии по пункту нашего сбора нет. Три с половиной дня, изменившие жизнь окончательно, безжалостно втолкнули меня в начало армейской действительности.

Разум не приемлет, но события, произошедшие не только со мной, требуют своих откровений.

Дорога для нашего автобуса закончилась как-то очень резко. Началось бездорожье, и он, превратившись в катер, начал рассекать попадающиеся водные преграды, как крейсерская лодка. Водитель вёл машину с напором, понимая, что остановка в центре лужного озера чревата окончательным потоплением нашего корабля. Выбираясь из лужи, нашему автобусу приходилось с разбега карабкаться на какой-нибудь пригорок, с которого мы вновь сползали в грязевую жижу.

— Чёрный папуас, щас точно встрянем! Я в лужу ни за что не полезу, пусть вытаскивает ваш призывной начальник, — подал голос водитель.

Лицо его сосредоточилось, губы напряглись, а слова он произносил так, словно у него на спине лежал мешок с песком кило на сто. Весь он подался вперёд и каждый раз, когда машине требовалось усилие, подталкивал её, упираясь тощим животом в руль.

— Ну, давай, ласточка! — цедил он сквозь зубы, когда мы въезжали в очередную лужу. — Я, однако, прошлым призывом встал вот в этой, четыре часа куковал, пока пригнали трактор, а когда цеплял её (вероятно, «Ласточку»), простыл так, что чуть богу душу не отдал! — сетовал водитель, обращаясь к прапорщику.

Сам прапорщик молчал, но телом тоже подталкивал машину, приближая миг нашего с ним расставания.

Амфибия под названием «Ласточка» выехала на площадь. Это была не городская площадь, а обычный сельский сход. Просто улица расширилась, и образовалось неровное круговое пространство, куда мелкими ручейками стекались несколько переулков и лужа — знаменитая гоголевская лужа, которую неоднократно и с любовью описывал гений. Мне за ним не угнаться, поэтому я повторяться не буду. Когда наш баркас проплывал по краю этой водной глади, из переулка показался мужик. Он неуверенной походкой дошёл до конца переулка, а дальше только кромка суши вокруг огромной лужи, густые заросли кустарника и крапивы, охраняющие границы ветхих заборов.

Мужик из переулка словно выпал. Шаг назад идти ему помогал редкий штакетник расшатанных заборов, охранявших пределы частной собственности, а тут вдруг ничего, ну просто ничего, одним словом — засада. Ему без поддержки забора удержаться на ногах было просто невозможно. Он попробовал встать, чтобы двинуться вдоль кромки, но попытка не увенчалась успехом, и он, оказавшись в очередной раз на коленях, поднял голову и посмотрел вдаль — через лужу, рассекая которую, осторожно шаря колёсами по дну, проплывала наша «Ласточка». Взгляд его заметался, требуя развеять наваждение. Я посмотрел на другую сторону площади и увидел гостеприимно распахнутую дверь сельмага, которую скрыл наш автобус.

Сам магазин и все сооружения в этом населённом пункте были построены потомками архитекторов из города Пиза. Стиль их полностью сохранял архитектурные традиции известной башни, но некоторые пошли ещё дальше и, дабы превзойти своих учителей, добились такого наклона стен, что подпирали их для целостности конструкций жердями.

По ходу движения автобуса я продолжал следить за этим странником. Он, безвольно опустив голову, принял позу молящегося мусульманина до момента земного поклона и, слегка качаясь из стороны в сторону, ловил равновесие своего тела. Вдруг его тело напряглось и замерло, голова медленно поднялась, и взгляд устремился вдаль. На одно мгновение наши глаза встретились, и я увидел в них беспредельную тоску. Доля секунды — и его взгляд потух, голова безвольно опустилась. Он медленно поднял руку над головой и резко рванул её вниз, словно хотел сказать: «А, ну и пусть!», качнулся и обречённо пополз вперёд на четвереньках.

Наш корабль уже выбрасывался на мель, когда герой вполз в лужу по локоть. Смог ли он преодолеть преграду или нет, не знаю, площадь закончилась, и мы снова въехали в улицу.

Сборный пункт находился где-то на окраине. Нас подвезли к воротам и выгрузили. Мы встали двумя обособленными кучками. Первые делали безразличный вид бывалых и курили, Вторые жались к центру своего сообщества на расстоянии вытянутой друг от друга руки. Третий стоял, опустив голову, и старался краем своей рубашки протереть очки, из его кармана торчал мятый мокрый носовой платок. Прапорщик зажал пакет с нашими документами между коленок и принялся оправлять китель, который опоясывала новая портупея с ремнём через плечо. Вдруг прозвучала команда: — Старшие машин, ко мне! — Возле ворот стоял невысокий капитан.

На портупее, опоясавшей его китель, висела пистолетная кобура, из которой хвостиком свисал и через дренчик крепился узкий кожаный шнурок, а красная повязка на руке гласила: «Дежурный по сборному пункту».

— Смотри! — Толкнул меня плечом Дирижёр. — Не хухры тебе мухры! Вишь, с пистолетом ходит! А шнурок для того, чтобы у него его не уворовали.

Наш прапорщик медленно закончил приводить себя в порядок и небыстрым шагом подошёл к этому капитану. Точно так же, не проявляя излишней активности, к нему подтянулись и другие старшие машин. Каждый из них был индивидуален как в звании, так и в своей принадлежности к родам войск.

Из ворот вышли сержанты разных мастей и неровным строем замерли, глядя на нас усталым взглядом. Ими командовал бравый десантник в звании старшины. Конечно, он был красавец: парадный китель притален и укорочен, вместо рубашки — тельняшка, а на голове — лихо посаженный голубой берет с кокардой и маленьким уголком, изображающим развевающееся знамя. Два ряда значков украшали его нехилую грудь, а начищенные до блеска сапоги имели необычную для того времени, до середины голенища, шнуровку.

Блин! Это одновременно было и красиво, и круто! Все же остальные младшие командиры выглядели как-то очень уж младшими.

Старшие машин, передав пакеты, вернулись к своим группам призывников. Наш прапорщик подошёл к Дирижёру и, молча протянув руку, взялся за ручку котомки Третьего, в которую мы запихнули нужные остатки со стола и две початые бутылки водки: «Вам, сынок, теперь это долго не пригодится, а мы за ваше здоровье и благополучную службу…» — он не договорил. Дирижёр сразу сдулся, его рука, державшая сумку, вдруг затряслась, и он её отпустил.

Я посмотрел вдоль колонны автобусов. Не все, но многие старшие несли в руках подобные котомки. Сопровождавшие нас официальные лица сгруппировались в один автобус, окна которого быстро покрылись испариной. Колонна автобусов сделала разворот перед воротами части и двинулась назад, увозя нашего прапорщика, а с ним — наши детство, юность, молодость.

В моей памяти он — словно Харон, перевозивший через Стикс души безвозвратно ушедших людей.

— Подойди сюда, — сказал капитан, обращаясь к старшине-десантнику.

Десантник, чуть подав тело вперёд, красивым, чётким, почти строевым шагом подошёл к капитану и без подобострастия отдал честь.

Я буквально влюбился в него. Мысленно примерив его форму, чуть поправив значки и круче запрокинув берет, я посмотрел на себя со стороны — это то, что надо, все бабы мои, и возраст их мне не помеха!

Капитан негромким голосом отдал приказание. Сержант, приняв стойку смирно, отдал честь и повернулся на пол-оборота в сторону строя сержантов. Затем сделал три строевых шага, после чего его тело обмякло, и он, слегка пришаркивая каблуками своих новомодных сапог, подошёл к своим подчинённым.

— Равняйсь, смирно! — Всё вдруг изменилось, в мгновение ока перед нами стоял действительный строй солдат, готовый выполнить любое боевое задание, и цвет погон перестал иметь значение. Решимость прошила каждый их взгляд, каждое лицо изображало уверенность в правильности выполняемой ими задачи.

Такая метаморфоза преобразила и нас. Мы начали выпрямляться и, как загипнотизированные, стали принимать форму более‑менее правильного строя. В яслях на прогулку нас выводили в колонну по одному, в детском саду мы шагали парами, в школе нас научили ещё более сложному построению. И наконец, почти каждый из прибывших прошёл начальный курс военной подготовки, которая, пусть ненастойчиво, но всё же преподносила приёмы построения и перемещения.

Испокон веков главный принцип воспитания молодых воинов — личный пример старших ратников. И именно он подцепил нас своей незаметной когтистой лапой и поставил в строй. Внутреннее сопротивление иссякло, и в строю уже не стало ни Первых, ни Вторых — был боевой строй, пусть пока и ополченцев, но уже строй!

Старшина дал чёткий приказ разделиться по три человека и приступить к формированию подразделений. Недалеко от ворот находилась беседка, куда и переместился капитан. Закурив, он начал просматривать переданные ему бумаги и сверять их с какими-то списками. Их ему принёс весь помятый солдатик, одетый в форму с чужого плеча — повседневный китель измят и велик, штаны отвисали так, что в них можно было воткнуть ещё одного такого же, а вся форма выгоревшая, почти песочного цвета. От ворот до капитана он шёл по ломаной траектории, которую корректировала не местность, а аура расходившихся сержантов. Они, не обращая ни на кого внимания, разбились по трое и двинулись в сторону бесхозно стоящих кучек прибывших ополченцев. Он же словно ловил их инфракрасные волны и старался двигаться так, чтобы не обжечься. Самое большое излучение истекало от сержанта в красных погонах — тот мельком взглянул на него, и он чуть не рухнул, но всё же удержался, проявив трепет и выдавив на лицо пот.

Невольно заметив это, я примерился — сержантик казался замухрышкой, и если б он попробовал со мной втянуться в суету[2], то однозначно получил бы пинок под зад.

Зато возле капитана солдатик стоял так, как уставший путник возле печки в зимнюю стужу, разве что не протягивал руки, чтоб их согреть.

Если других новобранцев сгонять в стада принялись по три пастуха, то к нам подошёл мной глубокоуважаемый Десантник в звании старшины:

— Так, слушаем меня внимательно, и если кто будет правильно и вовремя выполнять данные мной указания, то тому останется его цветущий вид и ровное, а главное, здоровое дыхание! — Старшина стоял прямо, руки его свободно свисали вдоль тела, сам он слегка покачивался на пяточках своих новеньких сапог. — Сначала мы сделаем следующее: каждый снимает свой бушлат и кладёт перед собой, под ноги; затем высыпает содержимое вещмешка и распределяет на две кучи — съестное и нет! Ясно?!

В ответ послышалось невнятное мычание, и только я ответил с задором: «Так точно!»

— Вот! Учитесь правильно отвечать! Любое Тело в армии имеет голос, а голосом надо уметь пользоваться. Вот как, например, у… — Он быстро подошёл ко мне и, поставив меня сбоку, приобнял и слегка прижал. — Как тебя?

— Гриша, — ответил я, чуть повысив голос.

— Телу не следует иметь имя, достаточно фамилии. Как тебя зовут!?

— Куделин.

— Вот уже почти правильно, но ваше тело имеет общее название. И это название — Призывник, ясно?!

— Так точно, Призывник Куделин, — я словно включился в игру и мне нравилось, что со мной играет такой остроумный и сильный противник, вернее не противник, а наставник, ну, в общем…

— Молодец, далеко пойдёшь, куда приписан? — он меня ещё раз приобнял и отпустил.

— В десант, — гордо сказал я.

— Приписан — не взят, будешь не дурак, станешь одним из нас. — Он отступил в сторону, крепко взял меня за предплечье и сильно сжал. Я почувствовал железную хватку бесстрашного воина. Через это сжатие часть силы перелилась ко мне и полностью меня ему подчинила.

— Так, Тела, почему не копошимся, чего ждём?! — Старшина вышел из нашей отары и резко повернулся к нам лицом.

Все замельтешили, выполняя первый в своей жизни приказ! Каждый старался сделать это как можно быстрее. Я выполнил задание первым, так как всё своё пропитание я метнул на стол без остатка и разделять вещи, развязывать пакетики и разворачивать газетки мне не пришлось. В моём рюкзаке разместились: пара носков, полотенце, бритвенный станок с пачкой лезвий, зубная щётка и паста, отдельно в пакете лежало десять пачек Ташкентской Примы. Я выпрямился и посмотрел на другие отары — казалось, что скорость их копошения зависела от цвета погон управляющих ими сержантов. И если в нашем стаде движения были почти что размеренны, то в стаде черных погон мельтешение было сродни панике.

— А ты, орган, чего землю сопливишь? — Это мой кумир обратил своё внимание на Третьего.

Тот уже не плакал, а только, как истукан, смотрел в одну точку. Старшина пробрался сквозь минные заграждения наших развалов и положил ему руку на плечо.

— Что загрустил, братишка?! — приободрил он. — По ходу дела ты потерял свой сидор?

— Нет. — Третий, всхлипнув, качнул головой в мою сторону, и вновь решился повторить подвиг Павлика Морозова. — Они отобрали!

Старшина сделал строгое лицо и, посмотрев на меня, спросил: «Он?!»

Третий кивнул, но так как старшина смотрел на меня, ему пришлось утвердительно что-то пробормотать.

— Хватит жевать сопли! Я тебя чётко спросил!!! Он?! — Старшина выпрямился по стойке смирно и даже телом чуть подался в сторону Третьего.

— Так точно! — У нашего юного ленинца появился голос, и он даже начал распрямляться, принимая несгибаемую позу Пионера-Героя.

— Призывник Куделин, ко́ мне!

Я прошёл несколько шагов и встал перед ним.

— Объясни!

Я, не вдаваясь в подробности, объяснил, что почём, и замолчал. Многие разборки в моей дворовой жизни требовали краткости и конкретности — рассказ мой был краток и прост, как те понятия, по которым всё это и произошло.

— Так, тела, прошу внимания! Пока вы под крылом десантных войск, вы — одна семья! И пока мы все вместе — вместе с нами все наши радости, горе и трудности. Ясно?!

Каждый выразил своё согласие, но в нём единства не чувствовалось.

— Не понял?! Повторяю для особо тупых! Ясно?! — Он повысил голос, и это подействовало устрашающе.

— Так точно! — в один голос проблеяло наше стадо.

Старшина поморщился, но продолжил: «А раз вы все это приняли на веру, то давайте поделимся с нашим товарищем».

Он посмотрел на меня и ткнул указательным пальцем в грудь: «Отдашь свой сидор и полотенце, а остальные… — его голос напрягся, приняв силу полкового командира, — поделятся всем своим провиантом напополам!»

Душой я его решения не принял, но из чувства личной предосторожности не стал спорить и решил пока подчиниться, тем более очкарику уже никуда от меня не скрыться. Я двумя пальцами взял своё полотенце, на мизинец нанизал лямку рюкзака, потом принёс это к сияющему, как солнце, Третьему и с деланой сдержанностью положил всё перед ним. Когда я нёс уже не моё барахло, из полотенца выскользнуло ещё одно, поменьше, которое я на обратной дороге подобрал и вернул себе на телогрейку. К нашему Герою потянулась вереница данников — потоком их подношений управлял сам старшина. В конце концов, на бывшем моём рюкзаке образовалась внушительная горка съестных припасов, пара носков, зубная щётка, два тюбика зубной пасты и даже бритва.

— Ты, парнишка, не обижайся, в солдатском коллективе можно жить, если со всеми правильно дружить. А это тебе от меня, — и старшина достал маленький перочинный ножик с несколькими лезвиями, — пользуйся.

В это время к нашему стаду со стороны посёлка, воровато поглядывая на дежурного офицера, подошли ещё трое десантников: два сержанта и один ефрейтор. Сержанты, так же, как и старшина, выглядели молодцевато, а вот ефрейтор явно до них не дотягивал. Вроде всё то же самое, но как-то слишком он был прост и зависим от своих младших командиров‑начальников. И форма на нём не совсем подогнана, и берет без уголка, без шика.

— Так, сейчас мы проведём маленькую тренировку, а затем у нас будет обед. Ясно?!

— Так точно! — Мы начали уже привыкать отвечать на вопросы.

Старшина повернулся к одному из сержантов и сказал:

— Сержант Трофимов (пауза), к первой строевой подготовке приступить!

Один из доблестных сержантов вышел перед нами по фронту и, подняв руку вбок на уровне плеча, скомандовал:

— Взвод! (пауза) В шеренгу! (пауза) По росту (пауза) стройся!!!

Все ринулись под его руку, чтобы, примериваясь друг к другу, выстроиться в шеренгу по ранжиру[3]. Суета была, но разобрались, как мне казалось, мы быстро. Но наши наставники были явно другого мнения, и после объяснения команды «разойдись» проделали с нами несколько повторяющихся построений. В результате через десять минут мы сносно и быстро научились вставать в строй и резво из него выходить. Мы перестали быть отарой, и нас можно было уже называть взводом, а наши пастухи усилием своей воли повысили себя до звания командиров.

Из ворот стали выходить офицеры разных родов войск — каждый был одет индивидуально: кто в сапогах, кто в ботинках, кто в кителе и в портупее, кто в рубашке, капитан морской пехоты — в чёрном костюме морпеха-десантника. Вышли даже два морских офицера. Все проследовали в беседку и расселись на скамейке, которая была сделана по внутреннему кругу её ограды. Они курили, вели общие беседы, смеялись, не обращая на нас никакого внимания, словно мы для них были частью живой природы. Но появление офицеров преобразило наших сержантов. Движения их стали чёткими, энергосберегающими, они словно подросли и стали шире в плечах.

— Так, построиться в шеренгу и предоставить свои личные вещи к осмотру! — скомандовал старшина, и мы быстро принялись выполнять его приказания.

Через полминуты стоял строй разнопёрых призывников, перед которыми на куртках и телогрейках лежал их скарб. При переноске с места на место кучки перемешались, и нам дали время поправить расположение вещей. Затем перед нами проследовал строй из ефрейтора и сержантов. Ефрейтор, нагибаясь, брал сумку или рюкзак в руку, чтобы убедиться в наличии в них пустоты, затем перемещался в сторону следующего призывника. Проверка выявила присутствие некоторых забытых вещей внутри бездонных сидоров. В основном это были шоколадные конфеты, но попадалась и более приземлённая пища — варёное мясо, куски курицы и несколько бутылок водки и вина. Все пищевые продукты из загашников молча перемещались в пакет первого сержанта, а водка, вино и все средства гигиены, содержащие или могущие содержать спирт, перемещались в пакет другого сержанта. Всё происходило молча, но по появлении из очередной чёрной дыры спиртного Первые выказывали своё возмущение всевозможными кряканьями, выдохами и присвистыванием, а Вторые, у которых всё это скрывалось, в оправдание разводили руками, но с них никто объяснений не требовал. Кроме того, часть бутылок с автобусного стола также была вытащена на свет, так как убирая за собой, их резонно распихали по своим котомкам Первые.

По окончании проверки вдоль строя прошёлся старшина. Он показывал на теоретически опасную вещь, призывник поднимал её и клал в пакет ефрейтора. Таким образом, в нашем распоряжении оставались только еда, ложки, полотенца, носки, трусы и личные умывальные принадлежности. Всё остальное подлежало утилизации, часть заботы о которой приняли на себя сержанты.

И только Третьему была предоставлена привилегия в виде маленького перочинного ножика.

— Теперь, товарищи призывники, у вас есть время пообедать, располагайтесь поудобней прямо здесь и начинайте. Через полчаса на ваших столах еды не должно остаться ни крошки. Ясно? — произнёс старшина.

Сам он и его подчинённые скромно отошли в сторону и образовали круг, внутри которого стояло пять увесистых пакетов. Они так и простояли первые пять минут из тридцати, отведённых нам на обед. Мы же снова распались на Первых и Вторых. Первые отошли в сторону и, найдя клочок травы, устроили пикник на обочине. Вторые тоже кучканулись, но недружно и не более чем по трое. Те Вторые, которые хотели примазаться к Первым, но остались Вторыми, как-то невзначай оказались рядом с Третьим, но с ним не скооперировались. Когда Дирижёр начал удовлетворённо напоминать, что он нас об этом всём предупреждал, подошёл старшина, присел на корточки и положил на стол бутылку вина.

— На, мужики, вам от нас, только, братки, сами не засветитесь и нас не палите.

Дирижёр быстро подхватил бутылку, подтянув её к животу.

— А как открыть‑то? — На бутылке была пластмассовая пробка.

— На. — Старшина выхватил из нагрудного кармана ножик-бабочку и лёгким движением одной кисти умело его открыл.

Движения его руки были настолько быстры и безукоризненны, что у меня перехватило дух. Дирижёр взял протянутый нож и также виртуозно, в два приёма, открыл бутылку. Теперь была очередь удивляться старшине. Я прикрывал стол своей спиной, Дирижёр разливал содержимое бутылки в единственную кружку, которая быстрым шагом прошла по кругу. Старшина пить не стал, поднялся и, спрятав свой привлекательный нож в карман, подошёл к Третьему.

Третий же снял куртку и сел на неё, подобрав под себя по-восточному ножки. Перед ним находилась его индивидуальная гора жратвы, над которой он возвышался, как шах, — лицо властителя было просветлённым, а челюсти, ритмично работая, тщательно пережёвывали пищу. Периодически, подавшись чуть вперёд, он выбирал лакомый кусочек, тщательно осматривал его и аккуратно клал в рот.

— Ты чего выбираешь? Прошло пять минут, а ты ещё ничего не съел! Так в армии и с голоду помереть можно. Давай-ка, друг, я тебе помогу, начнём отсюда. — Старшина серьёзным голосом наставлял Третьего. Сам он присел возле него и начал подавать всё, что попадало под руку.

К ним медленно подтянулись два наших сержанта, ефрейтор остался на месте. Мы внимательно стали следить за их действиями. Старшина и сержанты разговаривали с Третьим громко и нарочито ласково. Все слышали их реплики — диалога у них не получалось, так как основной участник вынужден был перемалывать пищу, как мясорубка мясо перед Новым годом.

— Ты, братишка, ешь, ешь, не стесняйся.

— До завтрака кормить не будут.

— Мы б тебе помогли б, но у нас скоро обед, а обед солдат обязан съесть сам.

— У тебя вон сколько на обед, ты, дружок, старайся.

— Тебе повезло, у других ни хрена нет, а тебе вон сколько привалило!

— Ты, братишка, ешь, ешь, не стесняйся…

Каждая реплика подкреплялась какой‑нибудь снедью, которая направлялась ему прямо в рот. Задача Третьего заключалась лишь в благодарном перемалывании пищи.

— Видишь, как твои товарищи о тебе позаботились: не пожалели самого вкусного и жирного.

— Что, запить? Сейчас запьёшь! Федулов, дай-ка нам компотика, запить. — Ефрейтор покопался в одном из пакетов и, воровато прикрываясь от офицеров спиной, принёс бутылку вина.

— Ну-ка оформи. — Старшина посмотрел на Дирижёра, тот резко подскочил, и в мгновение ока бутылка была открыта.

— Куделин, подай-ка кружку, а то нехорошо, дали всё, а снаряд забыли. — Старшина откинул руку в мою сторону, словно хотел дотянуться через стол. — Ты не стесняйся, я с тобой как с другом выпью, — успокоил он Третьего и подставил поданную кружку Дирижёру.

Тот быстро налил до краёв и присел рядом с одним из сержантов. Я тоже решил остаться на представлении до конца. В образовавшемся вокруг Третьего круге было ещё одно место, туда я и пристроился, но так как от сидения на корточках у меня быстро устают ноги, то я присел на коленки и стал, как из партера, наблюдать за этой трагикомедией. Старшина немного пригубил из кружки и поднёс её ко рту Мясорубки. Мясорубка молча покачал головой, как бы говоря: «Большое спасибо, но я не очень хочу пить».

— Что ты, не стесняйся, мне приятно тебе помочь! — произнёс старшина, словно он вот сейчас ослеп и оглох.

Мясорубка приоткрыл своё переполненное впихное отверстие, и Глухой принялся медленно, чтоб не выплеснуть через край, вливать «компот». По мере наполнения Мясорубки живительной влагой в отверстии стали образовываться проталины, и в скором времени горловина вновь опустела. И сразу же услужливые руки продолжили подавать новые деликатесы, но как только производительность Мясорубки падала, в неё вновь по глоткам вливали средство для смазывания шестерёнок. В результате на не моём уже рюкзаке осталось незначительное количество еды, а когда у Мясорубки на очередной протянутый в его сторону кусок начались рвотные конвульсии, старшина отвёл руку дающего в сторону и произнёс: «Ну, ты не видишь, что человек не может! Вообще, что вы на него навалились?!».

— Так мы ж, товарищ старшина, к нему от чистого сердца, видите, его хулиганы обидели, заставили насильно делиться, а мы что? Мы ничего! Мы у них отобрали и ему всё сполна вернули!

— Если вдруг его не к нам распределят, то кто за него заступится?!

— Вот мы и помогли ему всё это спрятать, чтоб больше на его родное никто не зарился!

— Ладно, я вас понял, вы всё сделали правильно по чести солдата. Ты тут у себя приберись, а мы уж пойдём, покомандуем. — Наши командиры встали, за ними поднялись и мы.

Лица временных начальников отливали озорным задором, глаза сияли шалостью, которая удалась. Я получил полное удовлетворение, Третий — справедливое возмездие, а все мы — правильное учение. Проще говоря: «Один будешь жрать — подавишься!».

— Так, все, слушай мою команду. Посмотрите направо. Видите контейнер?! — Только что такой свойский старшина снова превратился в командира. — Остатки пищи выбросить в контейнер, оставшиеся вещи собрать в ваши котомки. Перекур пять минут и подготовиться к построению.

Когда мы курили и бурно обсуждали произошедшее событие, я увидел одиноко лежащий на земле мой бывший рюкзак, на котором красовались остатки недоеденной пищи, а рядом бесхозно лежала серая замятая куртка. Мой взгляд заметался по нашей толпе, затем я перекинул его на другие подразделения. Третьего нигде не было. Я подошёл к старшине и доложил.

— Товарищ старшина, очкарик пропал.

— Ты плохо знаешь своих товарищей, — подзадорил он.

— Почему?!

— Потому что доблестный и добросовестный солдат всегда выполняет приказания своего командира. — Смех сержантов поднялся над нашей поляной и полетел в разные стороны. — Ему было приказано избавиться от лишних остатков пищи, вот он от них и избавляется. — Смех усилился, а старшина, взяв меня своей сильной рукой, повернул в сторону контейнера. — Видишь, дорогой, вон то говно, а говну должно быть где? В параше! Я вижу, тебе быть сержантом. Учись управлять не рассуждая.

Я посмотрел в сторону контейнера, там, стоя на четвереньках, блевал наш Третий, он не мог стоять на ногах. Он просто блевал и блевал прямо под себя, орошая свои руки брызгами непереваренной пищи. Я подошёл к моему рюкзаку, нагнулся, аккуратно взял его. Остатки стола и хозяйственные принадлежности я пересыпал на лежащую рядом куртку. Рюкзак я бросил, и он, как раненая бабочка, приземлился возле моей телогрейки, все свои принадлежности я положу потом, а сейчас…

Я нагнулся, взяв полотенце, и решительной походкой пошёл к очкарику. Присел возле него и положил ему на спину ладонь. Он перестал блевать, но тело ещё продолжало сокращаться, правда, эти сокращения затухали. К нам подошёл один из несостоявшихся Первых, отвергнутый Вторыми, опустился на корточки и положил свою руку рядом с моей ладонью. Во второй он держал литровую стеклянную, из-под молока, бутылку, заполненную на три четверти водой. Я молча протянул полотенце, и он стал его аккуратно напитывать водой. Очкарик уже перестал корчиться, а лишь иногда икал — спина его обмякла, живот провис. Мой напарник аккуратно снял с него очки и протёр лицо и губы. Я привстал и, обхватив с боков, поднял потерпевшего на ноги, тот был ватным, и чтобы поставить его в вертикальное положение, потребовалось определённое усилие. Наконец, мне удалось зафиксировать его на ногах — он стоял, вытянув перед собой руки, по которым в областях больших пальцев сползали остатки извержения. Я взглядом попросил Второго придержать его, взял мокрое полотенце, развернул и вытер руки несчастного. По мере того как рука становилась чистой, Герой сам её опускал. Мой помощник своим платком протёр ему очки и вернул их на место. Очкарик перестал икать, а когда очки приземлились на его переносицу, в лицо стала поступать кровь. Небольшим усилием руки я направил его к куртке, и тот медленно понёс своё тело в указанном направлении. Мой поступок оценили только десантники, а старшина, подойдя, протянул руку. Я принял рукопожатие и, вернувшись к вещам, уложил их в отвоёванный мной рюкзак. Товарищ же довёл очкарика до куртки, помог надеть её, а остатки барахла распихал по карманам.

Всех позвали на построение, мой товарищ пошёл укладывать свои вещи, я подошёл к нему и дождался, когда он закончит сборы.

— Саня. — Я протянул руку.

— Костя, — искренне улыбаясь, ответил мой Друг.

Конечно, в автобусе мы почти все перезнакомились, но жизнь серьёзного города научила меня воспринимать людей не по именам, а по поступкам. Моё рукопожатие передало часть тепла руки старшины, и мы с моим новым Другом уже сейчас, на дальнем подступе к армии, обрели семью, и семья приняла нас.

Командиры в беседке стали подниматься и разминать ноги. Они выходили из неё по одному и, пройдя пару шагов, останавливались, чтоб со своего места вглядеться в ряды выстраивающихся ополченцев. Оценив обстановку, они удовлетворённо кивали головой и поворачивались лицом к выходу из беседки — на выходе стоял дежурный капитан. Он отдал какое‑то распоряжение — всё засмеялись и, развернувшись, пошли в ополчение.

Сержанты к тому времени закончили построения и разместились с правой стороны от своих подразделений. К ним подошли командиры. У нас был капитан десантных войск. Издалека он был похож на лётчика, и только значки на петлицах подтверждали его принадлежность к элитным родам войск.

Появление в строю офицера внесло в наши ряды напряжение: волнения в колоннах ополчения прекратились, воцарилась тишина, и только радостное чириканье воробьёв нарушало торжественность момента.

Перед выстроившимся войском вышел дежурный капитан.

— Равняйсь, смир-р-но! — До подачи команды капитан сам принял стойку смирно, потом расслабился и, поведя головой слева направо, проверил чёткость её выполнения.

Мы явно постарались его удовлетворить, и он скомандовал: «Вольно!»

— Товарищи Призывники! — Воробьи замолчали и тоже начали прислушиваться к голосу военачальника. — Вы все прибыли на сборный пункт Уральского военного округа Егоршино. Здесь по мере формирования ваших команд вы пробудете от двух до четырёх дней. Условия пребывания спартанские, призывнику позволяется перемещаться по территории части только в составе колонны и только в сопровождении лица, облачённого в военную форму одежды. Сразу предупреждаю, что мера нашего наказания проста, кто не соблюдает распорядок и указания, будет отправлен служить на курорты заполярного круга. Ясно?!

— Так точно, — послышался ответ обречённых на стужу.

Для поднятия боевого настроя капитан ещё несколько раз, усиливая голос, поинтересовался у нас: «Ясно?!», а мы, в свою очередь, чтоб его не огорчать, всё дружнее и дружнее отвечали на его вопрос: «Так точно!!!»

— Так, понятно, время есть, отработаете! — Капитан поднял папку, зажатую в левой руке, и произнёс: — Я сейчас буду зачитывать пофамильно и называть команду! Каждый, услышавший свою фамилию, должен отвечать громким: Я! Затем я назову номер его призывной команды. Каждый запоминает свой номер и ждёт следующих распоряжений. Ясно!?!

— Так точно!

Воробьи, влюблённо слушавшие капитана, вдруг, чего-то испугавшись, поднялись и с криком бросились врассыпную. Один из них, видно, от нервного срыва, пролетая над нашим строем, открыл свой бомболюк и на мою левую грудь повесил первую для меня ратную награду.

Капитан принялся неустанно произносить фамилии, имена и отчества, после утвердительного «Я!» он громко, с расстановкой называл номер команды. Список был длинным, зачитывал он его в алфавитном порядке. Номер моей команды был двести сорок пять, или двести сорок семь, а может двести сорок восемь — неважно, главное — передо мной оказалась дверь в десантные войска. Другие войска я уже не приемлю. Ну, уж очень их сержанты слабы против наших, а я обязательно должен был стать сержантом. Из общего строя прибывших в мою команду попало человек двадцать и Костя, что меня очень порадовало.

Когда чтение именного списка закончилось, капитан поднял глаза и спросил: «Кого не зачитал?».

И что вы думаете?!

Наш Третий поднял руку, сил крикнуть у него ещё не было. Капитан подозвал его к себе и принялся вновь изучать списки, а нас стали громким голосом зазывать офицеры. Они вышли из строя и, не перебивая друг друга, громко произнесли номер своей команды, так повторилось три раза. Мы же, услышав назначенную нам цифру, должны были скучковаться возле офицера своей команды, а его сержанты ставили нас в коробочку. В результате всех этих перестроений вдоль дороги образовалась колонна, разбитая на неравные части. Третьего увёл капитан, а для нас прозвучала команда:

— Равняйсь, смирно, вперёд шагом марш!

И мы, как пьяная сороконожка, двинулись в сторону дружелюбно распахнувшихся для нас ворот.

— Ну, встречай нас, родная Армия, мы прибыли, прими нас с миром! — вырвалось у меня из груди.

— Разговорчики в строю! — подал голос офицер.

Пункт сбора — большая территория, огороженная бетонным забором, на которой с правой стороны располагалась трёхэтажная панельная казарма (этажность точно не помню), за ней был просторный спортивный городок с вытоптанным футбольным полем. Центром являлся большой заасфальтированный плац, слева от него стояли бревенчатые столовая, две казармы и в отдалении штаб. Где располагалась гостиница для офицеров, не знаю, да мне и не надо.

Основной растительностью в периметре пункта были сосны. Ближе к воротам густоту деревьев можно было назвать лесом, вглубь и в сторону бетонной казармы растительность менялась вплоть до полупустыни. Практически вся местность была вытоптана, корни высоких сосен выпирали из земли и походили на щупальца осьминога. Везде организованными кучками располагались разрозненные отряды ополченцев. Нас отвели за казарму и расположили на спортивном городке. Через некоторое время к нам присоединилась ещё одна часть соратников во главе с известными нам сержантами. Как потом оказалось, это мы были их добавкой, а не они нашим пополнением. Самые старые из парней прибыли сюда три дня назад, поездом. Затем к ним стали медленно подвозить остальных.

Основная задача состояла в том, чтобы скоротать время от подъёма до отбоя. Спать на земле нельзя, сидеть можно только на скамейках, а их катастрофически не хватает. Перемещаться следует только организованной толпой, баня бывает, но её ещё никто не видел. Кормят парашей, а ложку надо иметь свою. На довольствие вновь прибывших поставят завтра, а пока сосите палец. Чтобы не было скучно, нас разделили на две команды и устроили спортивные соревнования. Мы делали всё: отжимались, бегали наперегонки, подтягивались, упражнялись в строевой подготовке, играли в Чапаевцев. Наши сержанты также принимали горячее участие, словно на кон было поставлено не время, которое нужно убить, а реальная жизнь. Старшина вальяжно сидел на скамейке и, как мне казалось, сочинял стихи. Он внимательно следил за нами, затем отводил глаза и делал какие‑то записи в блокноте. Выглядел он умиротворённо и вселял спокойствие. Медленно приближался вечер, утренний хмель давно вышел, вода в уличных поилках была ржавая и тухлая, голод накатывал с удвоенной силой. Я уже готов был выйти на охоту, но по кругу ходили лишь стада голодных, безлошадных ковбоев и ни одного бизона, чтобы хоть сырым мясом, но утолить свой голод и жажду.

Солнце уже готовилось завалиться за ветки стоящего вдалеке леса, когда старшина привёл отряд обстрелянных ополченцев из столовой. Он позвал нас, и мы, как голодные шакалы, подступили к более удачливым однополчанам, которые светились здоровьем и сытостью. Их животы от приёма пищи распухли и выпирали. Глядя на эти довольные хари, было ясно, что в беде нашей они нам не товарищи.

— Так, Тела, подошли и встали вокруг плотным кольцом! — скомандовал старшина.

Мы, нехотя передвигая голодные тела и волоча ноги, выполнили наш предсмертный приказ.

— Доставай! — произнёс благодетель. — У вас три минуты! Всё сметать, крошек не оставлять! И языком не трепать!

Как на евреев, на нас посыпалась манна небесная — сытые товарищи из-за пазух начали доставать буханки хлеба и, разламывая каждую, передавать нам — узникам Освенцима. Мы, не спрашивая, откуда такое чудо, вгрызались в свежий безвкусный хлеб и жевали его, жевали, жевали. По одному и попарно мы начали отбегать к водопойке и сладкой сырой водичкой запивать последние куски застрявшего хлеба.

Когда трапеза закончилась, мы вновь приняли облик готовых к бою ополченцев.

К старшине ускоренным шагом подошёл ефрейтор Федулов. Лицо его было озабоченно, он что-то быстро проговорил и сделал шаг назад и в сторону.

— Рота, стройся! — громко, как сирена, проревел старшина.

Умиротворение от сытного ужина исчезло мгновенно.

«Вот неугомонные, раз пожрали, то надо б и поспать!» — крикнул я, не сходя с места, но и не открывая рта.

Менялось всё, менялся и я, теперь мыслей становилось больше, чем слов.

Рота мгновенно обрела строй. Каждый из трёхсот пятидесяти человек уже знал своё место, так как в промежутках между физкультурными играми мы тренировали строевые навыки. К исходу дня автоматизму нашего построения не могла бы помешать даже шрапнель — мы всё равно смогли бы составить строй с учётом восполнимых потерь. Муштра из фильмов про царизм без героизма выплеснулась из глубины веков и навалилась на нас, невзирая на современность.

В этот раз нас решили научить двигаться строем. Старшина встал так, чтобы по его фронту была видна та часть городка, где размещались столовая и штаб, и я, перемещаясь в теле строя, начал косить глаз в ту сторону. Там что-то назревало.

Возле штаба стоял офицер с повязкой, к нему подошли два офицера нашей роты и двое из столовой. Немного постояв, вся эта толпа двинулась по направлению к нам. Старшина командовал, мы делали движения, толпа надвигалась. Вскоре они подошли и, изучая нас, остановились на краю футбольного поля, по которому мы отбивали чёткий шаг.

— Рота, стой! Старшина Маковетский, ко мне! — скомандовал майор-десантник.

— Рота, стой! — повторил команду старшина, мы встали как вкопанные. — Есть! — Он принял руку к виску и ускоренным шагом пошёл к своему старшему командиру. Не доходя до него, он сбавил обороты и, сделав три строевых шага, остановился. — Товарищ майор! Старшина Маковетский по вашему приказанию прибыл!

— Поясни мне, как долго вы занимаетесь строевой? — Майор произносил слова намеренно громко.

— Последние полчаса! — в таком же тембре ответил старшина.

— Кто водил призывников на ужин?

— Ефрейтор Федулов! — слукавил старшина.

— Вот видишь, капитан, тут какая-то ошибка. — Майор повернул голову в сторону дежурного по сборному пункту.

Тот сделал шаг в нашу сторону и обратился к строю: «Прибывшие сегодня, поднять руку!».

Руки взметнулись вверх и замерли в ожидании следующего указания.

— Ты! — Капитан указательным пальцем показал на меня. — Ко мне!

Я стоял во второй шеренге, но выходить из строя нас уже научили. Проделав нехитрые манипуляции, я вышел из строя и пародией на строевой шаг подошёл к дежурному.

— Призывник Куделин по вашему приказанию прибыл.

— Призывник Куделин, что вам выдали сухим пайком из столовой части?

— От мёртвого осла уши, товарищ капитан! — С явной издёвкой я повторил афоризм незабвенного Остапа Бендера.

— Ты что? Недоносок! — Капитан, не оценив юмора, сделал шаг и занёс кулак, но совершить задуманное ему помешал майор, который, перехватив руку, резко повернул его к себе.

— Разорву, успокойся! — процедил майор. Его слова слышали только рядом стоящие и я. — Куделин, встать в строй!

Я вернулся на своё место, а пока мои однополчане, раздвигая ряды, пропускали меня, дежурный капитан и его два сопровождающих ретировались в сторону штаба.

— Значит так, я ваш командир роты временного состава. Я прибыл из сорок четвертой учебной Десантной дивизии, которая располагается в Литве. Вас у меня триста пятьдесят человек. Со мной поедут двести. Так что в ближайшие трое суток вам предстоит пройти естественный отбор. У вас будет время проявить себя, пока формируется эшелон в нашу сторону. Как видите, один себя уже проявил, и ему светит получить медаль за охрану урановых рудников на Новой земле, и конечно, посмертно. Всем ясно?!

— Так точно! — дружно, в один голос, ответил коллектив, но моего голоса в нём уже не было.

— Разойдись! — Мы резко выпрыгнули из строя, как нас уже научили. — Перекурить и приготовиться ко сну, — закончил свои команды майор.

Я стоял молча, опустив голову, словно цветок без воды, забытый в вазе на подоконнике. Несправедливость накатила на меня снежным комом, из-под которого я не мог выбраться, ко мне подходили братья по ополчению и Костя. Они говорили мне что‑то ободряющее, но я их не слышал. Я неполный день был десантником и уже свыкся с мыслью, что им стану. Мне даже в страшном сне не могла присниться другая форма. Всё рушилось и ломалось, впору было уже стреляться. Но вдруг меня с двух сторон приобняли два сержанта.

— Не дрейфь, у нас своих не бросают. — Один заглянул в лицо и подмигнул. — Ты ж один из нас, у тебя на лбу курица нарисована.

— Почему курица? — Мне в пору заплакать, а они издеваются.

Я повёл плечом: «…я им не Третий, меня они хрен разведут!»

— Курица — это название нашей эмблемы, понял?! — Один из сержантов меня отпустил, зато другой приобнял сильнее.

Моё тело приняло положительный заряд, переданный сержантами, но опаска где‑то в душе осталась.

Каждый из призывников носил свои мешки или котомки с собой, и у многих ополченцев это был обязательный атрибут, у нас же назначались три дневальных и один дежурный. Обязанности у них были следующие: дежурный распределял время охраны между дневальными и следил, чтобы, стоя на посту, они не заснули, а дневальные, в свою очередь, подчинялись дежурному и охраняли наш склад вещмешков и котомок. Склад устроили на спортгородке, прямо на земле, между двумя тренажёрными скамейками. Кроме того, дежурный и дневальные в столовой перед приёмом пищи получали на всю роту хлеб, масло и сахар. Именно во время такого получения наши сержанты прессанули пехоту и тем самым спасли нас от голодной смерти.

Вечер начал отливать сумерками, когда призывников свободным строем повели спать в бетонную казарму. Весь день её двери были заперты, и если кто и входил, то это был обязательно человек в погонах, но день закончился, и требовался отдых. Нас загнали на третий этаж. Там стояли бескрайние двухэтажные нары, сколоченные из плохо оструганных, неокрашенных досок. Не помню, был ли свет в казарме, мне кажется, что ночь сама навела светомаскировку. Я забрался на второй ярус, подложил свой худой рюкзак под голову и резко провалился в сон.

Первого сна в армии я не помню, но точно помню, как меня кто-то потянул за ботинок. Я проснулся, кругом было темно. Двое, взобравшись на нары, копошились у нас в ногах, их размеры можно было определить только на просвет окна, которое находилось прямо напротив моего места.

— Эй, душара, деньги есть?! — Один настырно тянул меня за ногу и начинал её выворачивать.

Второй теребил рядом лежащего рядом Костю. Я молча начал подтягивать ногу.

— Ты чё, не понял?! Деньги гони, душара! — Первый изловчился и пнул меня в область паха.

На нарах встать в полный рост невозможно — потолки низкие, стоя не подерёшься, но тот не знал, что я занимался боксом, а боксёр удар не видит, а предвидит!

Чтобы удержать равновесие во время пинка, этот ниндзя опёрся на мою ногу. Так как от удара ноги мне было не уйти, я приподнял свой зад, и пинок пришёлся на ляжку, после чего я резко опустил тело вниз и зажал его правую ногу. Теперь он был полностью в моих руках, точнее, в моей правой ноге, которую я притянул к своей груди. Когда же противник оказался на расстоянии удара, я, не раздумывая, врезал ему в рожу. Тот подскочил, я резко сел, боднув его головой в живот — ниндзя опрокинулся назад, я приподнялся, чтобы его нога смогла выскользнуть из-под меня. Тем самым я спас его ногу от перелома, но не спас её обладателя от падения головой вниз со второй полки наших нар.

Костя проснулся и, не понимая, чего от него хотят, затеял бессмысленный диалог. Но второй, увидев, что его соратник соскальзывает вниз, решил навалиться на меня. Этот экземпляр был покрупней. Я опрокинулся вновь на спину и обеими ступнями принял тело противника на себя, затем резко выпрямил ноги, отчего мой неопознанный друг проделал путь своего предшественника. Звук упавшего тела был глухим, что дало повод подумать о взаимовыручке — вероятно, первый, спасая друга, подставил своё ранее свалившееся тело под товарища. Через долю секунды раздался вой двух поверженных врагов. Внизу закопошились, зажегся фонарик.

— Вы чё, недоноски, мабута сраная, нюх потеряли?! Мы вас предупреждали к нам не ходить, наших не трогать!!!

— Нет, братки, мы просто спьяну попутали! — Шорох усилился, вероятно, ночные призраки старались принять вертикальное положение.

— Какие мы тебе братки? Ты, соляра непотребная, вошь тыловая, второй этаж с третьим перепутал?!

— Гоним! Морду лица не трогать! — звучали голоса моих родненьких сержантов.

Когда враг с этажа был изгнан, сержанты вернулись к своим местам. Но перед тем как лечь спать, кто-то приподнялся над вторым этажом нар и посветил на меня фонариком. Костя спал, а я притворился. Залётов мне хватало, надо было выправлять положение и становиться умненьким-благоразумненьким.

Остаток ночи был, как в бреду: прерванный сон, враги, которые ползли через границу, усиливающаяся духота второго яруса, храп, постанывание и теснота — всё это выпило из меня силы, которые нужны были для следующего дня. Когда стало светать, наконец‑то пришёл крепкий долгожданный сон.

Страшней команды «Рота!! Подъем!!!» в армии нет — она наполняет просыпающуюся душу такой паникой, что впору её отменить. Никто не проводил статистики на предмет сравнения долголетия между служившими в армии и теми, кому не повезло. Первые должны проиграть, и виной всему эта команда.

— Рота!! Подъем!!! — Раскат грома проникает в твоё сознание, вжимает в кровать, и взрывная волна как от удара молнии выкидывает тебя из постели.

Я спрыгиваю с верхней полки нар и приземляюсь на плечи стоящего снизу, тот матерится, упав на колени. Отпустив его голову из моей промежности, несусь к выходу, не обращая внимания на несущиеся в спину угрозы и вопли.

— Убью, сука! — кричит сержант. Ему привалило счастье с небес, и он на краткий миг стал аэродромом для моего откормленного зада.

Именно по этой причине, если мне за годы службы доводилось спать на двухъярусной кровати, невзирая на моё положение и звания, я всегда спал наверху.

Кто придал бешеный ритм потоку с третьего этажа, не знаю — я проснулся на улице. Горнист ещё не закончил выдувать свои последние ноты, а мы уже стояли перед казармой, изображая своими телами строй. За последним выбегающим нашей роты вышел довольный прапорщик, который, пройдясь вдоль строя, сделал ряд язвительных замечаний по поводу нашего внешнего вида и скорости построения. Он с нескрываемой иронией рассматривал нас, словно взвешивал каждого на своих внутренних весах.

— Да, сынки, состоите вы из опары и говна, которые мы отожмём, чтоб наполнить вас сплошными достоинствами. Сегодня мы займёмся спортподготовкой, а результаты дня определят вашу принадлежность в рядах вооружённых сил. — Его голос мне смутно что‑то напоминал. Я вслушивался, но вспомнить не мог. — А сейчас вы освободите свои слоновьи тела от излишне толстого покрова, и мы займёмся зарядкой.

— Разойдись! — прозвучал бодрый голос старшины.

Сам он и все наши младшие командиры были с голым торсом. Если б вы видели, как это красиво! Крепкое мускулистое тело, имеющее талию, размещалось на упругих небольших попках, сквозь штаны чувствовались крепкие мускулистые ноги.

Раздевшись до голого торса, мы постарались достойно разложить свои вещи на пустующих скамейках. Достоинства не получилось, приказ был невыполним, так как однообразия из разнопёрой одежды составить невозможно. Но в армии мнение каждого ничто по отношению к мнению командира. Небольшая, но повторяющаяся тренировка для однообразия прошивает все ваши будущие действия, оставляя неизгладимый след в расстановке вещей, приоритетов и мыслей.

Мы всё время тренировались. Муштра — иного названия этим возвратно-поступательным действиям нет. С первой секунды нас прессовали за каждое выражение самостоятельности. Индивидуализм в армии уничтожается на корню, и ничего нового со времён первых организованных войск Карфагена и Рима не изобретено. Воля одного, неоднократно повторенная всеми, становится желанием каждого.

Сначала прапорщик на примере одного комплекта белья показал, как оно должно быть заправлено и каким образом размещено на полках нашего «магазина». Затем нам пришлось бесконечное количество раз украшать эти «полки». В конечном итоге мы добились ожидаемого эффекта однообразия, и администратор «торговой точки» смилостивился над нами. Он ходил между рядами полок и выборочно сбрасывал не понравившиеся ему вещи прямо на пол, точнее, на землю, и не беда, что во время броска лежащие рядом вещи теряли форму, но мы с покорным сердцем готовы были услужить ему, чтобы снова и снова их заправлять.

Пока мы играли в этот армейский магазинчик, на освободившееся после нас место перед казармой стали выплёскиваться волны селевого потока в виде беженцев, нёсших свой незатейливый скарб. Последними в потоке были два сержанта в погонах разного цвета. На лице одного — фингал в пол-лица, голову второго украшала рельефная гематома в области правого виска и уха. Вероятно, эти отметины были получены в борьбе со стихией, которая их победила, а может, у них просто вечер не удался (или ночь?).

Нас построили чуть в стороне и дружным строем повели в туалет.

Кирпичный туалет, внешне напоминающий коровник — сортир на пятьдесят очкомест. Изнутри он белый и весьма, весьма вонючий. Добрым помыслом ветеринарной службы наши стойбища были обсыпаны белым порошком. В дырках, в которые мы метко направляли наши вчерашние вливания, копошилась живая масса, состоящая из биологически активной пасты почти кремового цвета с сытыми и оттого радостными червячками, на которых рыба в наших водоёмах готова ловиться до бесконечности долго и много. Главное в этом месте — не попадать струёй на кучки белого активного порошка, так как, пенясь, он начинал выделять такой запах, что ноздри выворачивало, а глаза медленно выпаривались. Эта атмосфера действовала как ускоритель — выдохнув, мы быстро заходили, производили необходимые манипуляции и выбегали. Тем самым рота на утренний туалет затратила минут шесть, а мы — всего лишь два-три вздоха.

Затем была зарядка: мы, как пони в зоопарке, бегали вокруг футбольного поля, когда второй фронт ополчения плотной массой пошёл на штурм туалета; мы активно корчились на брусьях и висели в виде пыльных ковриков на перекладинах, когда, деморализованные окружением, эти же ополченцы решили на плацу затеять зарядку. Этой пародией руководили те самые сержанты, которых вчера привёл наш старшина.

Выделяясь из толпы, два раненых сержанта стояли на краю плаца и внимательно всматривались в наши ряды. Их нервное обсуждение известной только им темы меня настораживало, но на сегодня моей главной задачей было всеми силами вцепиться в шанс стать десантником, а их было пять к одному. Меня удручала мысль обресть таких вот драных командиров, и поэтому шестым быть не хотелось. И я начал прилагать усилия и делать определённые шаги.

Вторые из нашего автобуса кучковались возле меня. Из Первых в нашу команду попали я и Дирижёр. Но Дирижёр своим языком уже всех достал, наши от него шарахались, а новые знакомые, завидя его, переходили на другую сторону улицы. Я же просто замолкал и не отвечал на его вопросы, но если он всё же настаивал, то цедил сквозь зубы: «Отстань!». Эта ёмкая по своему значению фраза действовала на него отрезвляюще. Он резко прекращал общение и как-то весь сникал, обретая вид жёваной сливы.

А вот начинал он как бы издалека, непринуждённо набирая с каждым словом в себя воздух. Уже через несколько фраз он занимал почти всё пространство возле тебя. По сути, ты ему уже и не нужен был, так как, закончив свой монолог, он раздувался до таких размеров, что тебя и остальных слушателей просто отбрасывало в разные стороны, и докричаться до эпицентра было невозможно. Он был обречён, так как в поисках почитателей дошёл до сержантов и щурил глаз на старшину. В мой список он не входил.

Зато я присмотрелся к другим автобусникам — среди них был Костя и пара комсомольцев, ходивших в ночные рейды по освещённым улицам нашего города, олицетворяя смелость общественных дружин. Их я решил не трогать: Костя — друг, а пара податливых болванчиков мне пригодится. Мои лидерские качества снова начали оживать и медленно просачиваться наружу.

Перекладин и брусьев на всех не хватало, и нам это давало короткий отдых, во время которого небольшие кучки собирались в отдалении от снаряда и могли между собой переговорить. В каждой группе были свои лидеры, и эти лидеры вели свою определённую работу, а я вёл свою.

— Видите, парни, какая лафовая жизнь у доброй матушки пехоты? — Мы стояли, глядя на бушующее грязное море, разлившееся на плацу. Волны разной величины и силы, которые изображали поднимающиеся руки, в беспорядке метались из стороны в сторону. Море явно штормило.

— А нас, скорее всего, похоронят. Это ж просто невозможно терпеть, если так будут муштровать, нам и до армии не дожить! Не удивлюсь, если в поезде всю дорогу нас продержат по стойке смирно.

— Ты чё!?! — Костя подал голос.

С Костей мне было хорошо, он много не говорил, да и говорить-то было не о чем, места и времени для задушевного разговора у нас ещё не было, а болтать просто так — для этого есть Дирижёр. Но с момента нашего первого молчаливого общения между нами появилась связь, которую объяснить невозможно, да и не нужно. Повернувшись в его сторону, я ответил одним взглядом, слегка качнув головой и поджав губы: «Не мешай!». «Понял, рули», — безмолвно согласился он.

Но бывали моменты, когда он со мной спорил, а я отступал, но противостояния между нами не было. Чуть позже, улучив момент, я поделился с ним своими соображениями, поморщась, он принял мою сторону и, чтобы не мешать, отдалился от меня, прихватив с собой эту парочку дружинников.

— Смотрите, сержанты на них даже не обращают внимания, а наши — в туалет строем, жрать строем, спать строем. Вон, на Федулова глянь — явная непотребность!

— Да‑а, — мечтательно произнёс один. И это «Да» явно в моей команде разбудило умы.

Но долго размышлять я им не дал. Возле турников произошла заминка, и я быстро, без очереди занял место под перекладиной, тем самым подав пример всему отделению.

Упражнение было простое. Перед зарядкой нас всех разделили на отделения, в каждом двадцать человек. В нашем отделении старшим был я. Старшина Маковетский, воспользовавшись своим правом, передвинул меня из центра строя в первую шеренгу, в которой стояли назначенные прапорщиком командиры отделений. Это повышение я получил просто так — без подлиза и нытья. Перед зарядкой в каждом отделении были определены первый и второй, так как все силовые упражнения выполнялись вдвоём.

Сейчас была перекладина, а это:

«Вис!» — на это слово ты слегка приседаешь, отведя опущенные руки назад, взгляд устремлён на перекладину турника. Твой второй номер к этому моменту встаёт за тобой и готовится, ухватившись с боков за твои штаны, чтобы помочь тебе допрыгнуть до цели.

«Принять!» — сильным толчком ног ты отрываешься от земли и выбрасываешь вверх руки, а за ними и всё тело, стараясь зацепиться пальцами за перекладину. Если силы твоих мышц недостаточно, то второй номер помогает тебе добиться цели. Когда цель достигнута и первый повис, второй останавливает качание тела и разжимает свои пальцы — теперь его руки — страховка гимнаста, а если надо, то и помощь.

— На счёт раз подтянулись! На счёт два опустились!

— Р-а-аз! — И ты начинаешь подтягиваться.

Второй номер страхует или помогает. Как только твоя голова поднялась над перекладиной, ты должен напряжением своих мышц закрепить успех и дождаться следующей команды.

— Д-в-а! — С растяжкой звучит долгожданная команда, но прозвучит она только тогда, когда над всеми десятью перекладинами покажутся все головы принявших до этого вис.

Отсутствие силы первого компенсирует второй, который тягает его за штаны, дабы выполнялась поставленная задача. Жуткая вещь тягать и себя и товарища, но взаимовыручка в армии как раз с этого и начинается. Если я мог, уцепившись за перекладину, подтянуться шесть раз, то доставшийся мне второй был мешком с костями и песком. Мой случай был не исключением, были пары, которые так и не смогли поднять друг друга. Их было мало, но всё же их наличие повышало шансы моего проходного балла. Однако трудность не в индивидуальном выполнении парой поставленной задачи, а в коллективном. Упражнение выполнено только тогда, когда все пары отделения достигли цели. Вот и приходится висеть из последних сил, сжимая пальцы, пока все отстающие пары не выполнят «Вис!» или «Раз». Но если вы думаете, что команда «Два» — это благодать, то ошибаетесь. Бросив своё тело вниз, можно сорваться, и тогда твои пальцы будут отказываться вновь схватиться за перекладину, чтоб продолжать упражнения. Второй номер начнёт тебя подбрасывать и уставать за тебя и вместе с тобой. Мученья кончатся, но, поменявшись ролями, они придут с удвоенной силой, чтоб вымотать обоих окончательно. Мысли начинают пронзать мозг, который уже обеспокоен за уставшее тело, и только стремление к намеченной цели поможет преодолеть панику твоих мышц, чтоб заставить разум подчиниться обстоятельствам. Обстоятельство, заставлявшее нас терзать себя, называлось отбором в десантные войска.

— Ну как?! — Я продолжаю свою работу.

Ответов нет, все до одного устали и смотрят на разбредающихся с плаца волонтёров, которым поднятие ног чуть выше пояса заменило все силовые упражнения. Пока следующее отделение, изображая из себя гимнастов, повторяет наши потуги, мы отдыхаем. Многие присели на корточки и тяжело дышат, кто-то, согнувшись вбок, держит колющую печень и лишь немногие ведут себя по-спортивному и готовы к следующим неприятностям. Моим вторым номером был Дирижёр. Я его уже не просто недолюбливал, а ненавидел! Это про него сказали: «Врать — не мешки ворочать!»

Отдых в армии — смена работы, и, чтоб нам было не скучно, нас запускают на три круга вокруг футбольного поля. И мы отдыхаем, поднимая высоко ноги, чтоб не пылить и не раздражать нервы младшего командного состава. Интенсивность занятия полностью убивает мысли и запирает в пересохших глотках слова. Правда, сержанты и прапорщик, словно прогуливаясь, ведут обсуждение нашего спортивного состояния, нисколько не стесняясь в выражениях. Из их высказываний вытекает только одно: что мы поторопились со сроком появления на свет и пол наш не соответствует действительности.

После оздоровительного бега — хождение по брусьям на руках, потом лёгкая пробежка и снова брусья. Только на этот раз — качание пресса. Смысл всё тот же — ты первый, он второй, и надо сделать десять раз. Час зарядки нескончаем, задания преодолимы, но усилия запредельны и наводят на мысль — если мы ещё не в войсках, что же будет там?!? Комментарии излишни: когда мы возвращаемся с зарядки, все уже умылись и толпой, изображающей строй, двигаются в сторону столовой.

— Рота! Стой! — Прапорщик прямо на скаку остановил нас, и мы замерли как вкопанные, только маленькое облачко пыли продолжило свой бег. — Сейчас, товарищи призывники, вы подниметесь на этаж, и каждый возьмёт полотенце с умывальными принадлежностями. Построение через четыре минуты, время пошло. Разойдись!

Полдня, ночь и утро научили, что фраза «Время пошло» в корне ошибочна. «Время прошло!» — вот её истина и изнанка: как ни старайся, но все твои первые усилия нацелены на опоздание, чтобы затем производить повторения. Правда, количество повторений прямо пропорционально опозданиям.

Бежать по ступенькам вверх после столь насыщенного спортивного утра тяжело. Даром что ноги, наполнившись свинцом, словно не твои, так и мышцы рук и спины надулись так, что любое воздействие извне изливается из тебя матом. Толпа разнопёрых кандидатов старается взлететь на третий этаж, при этом мат и бесконтрольные выражения сыпятся во все стороны, заставляя содрогаться стены подъезда. Время, которое уже почти что прошло, не даёт перелиться в конфликт, а гонит вверх — по нарам. Мой рюкзак лежит на втором ярусе. Вот так запросто на него теперь не залезть. Косые мышцы спины напряжены и руки совершенно непослушны. Я подставляю под Костю свою спину, и он запрыгивает на второй ярус, где начинает, полусогнувшись, бегать по нарам и всем сбрасывать котомки, вещмешки и рюкзаки. Однако наличие возле тебя твоего сидора не спасает положения, так как пальцы, уставшие от перекладины и брусьев, не могут производить движений, породивших от обезьяны человека.

— Пацаны! Не мучайтесь! Сыпьте умывательные на полотенце и бежим! — Дельный совет рационализатора принят, и, побросав свои сидора на первый ярус, все мчатся назад.

Двери все ещё выпускали нас из здания, когда прапорщик опустил руку с часами и посмотрел на напитывающийся строй.

— Ладно, на первый раз прощаю, но следующий раз… — Прапорщик не стал нам объяснять, что будет в следующий раз.

В сознание начало прокрадываться понимание, что десант — это каторга, и чтоб девки перед тобой бросали трусы, а парни бежали в кусты, эту каторгу придётся испить до дна. Не поддавалась пониманию вся эта спешка — куда спешить? Впереди столько времени, что эти бренные потуги можно было бы и сократить!

Зажав непослушными руками котомки полотенец, мы стройной колонной перемещаемся в сторону умывальника. Умывальник — длинное корыто, установленное на столбах, со сливными отверстиями прямо на рельеф местности, и водопроводная труба с дырками, в которые вставлены клапаны в виде гвоздей. Ты поджимаешь клапан снизу — вода течёт, отпускаешь — не течёт. Так и моешься. Пока мы принимали ванну, пехота уже стала вытягиваться из столовой.

— Представляете, во что нас превратят, когда приедем в часть?! — продолжил я свою работу. — Нам, парни, пока не повязали, надо отсюда бежать.

— Как убежать? А если поймают? — процедил один из Вторых.

— Как, как? Культурно. Надо просто без пыли перевестись в другие войска.

— А как?

— Надо подумать. Пошли. — Рота опять строилась, чтобы пройти «неполную» сотню метров до казармы.

Возле казармы нам приказали ещё раз метнуться наверх, чтоб забрать свои котомки и рюкзаки, и, положив в них умывательные, отнесли их на дневное место хранения, располагающееся возле трибун спортгородка. Затем мы на время несколько раз оделись и разделись и без перекура строем пошли на завтрак.

Завтрак не опишу, так как памятуя вчерашние мамины пироги, утренние дела с зарядкой аппетита не нагнали. И только вернувшись с завтрака к казарме, мы в первый раз с начала дня получили разрешение на перекур. Щедрость за все прегрешения непомерная, если учесть, что окружающие нас ополченцы постоянно маячили перед глазами с сигаретами в зубах. Нет, они тоже курили в назначенных местах, но их распорядок дня и занятий был менее насыщен и даже щадящ.

Наш перекур не остался незамеченным, и мы тут же попали в окружение сочувствующих. Они нас откровенно жалели, но думаю, что многие и завидовали. Однако обстоятельства их жалости я вновь подтянул под тему побега из десанта.

В один из спортивных перерывов моё отделение оказалось возле сидящего на скамейке старшины.

— Почему у нас всё время такая спешка? — задал я вопрос.

— Чтоб достойно умереть! — Старшина сделал паузу и пристально посмотрел на нас. — Понимаете, бойцы. Срок для выполнения поставленной задачи в тылу противника не превышает сорока пяти минут, а потом смерть или плен.

То, с каким достоинством он это говорил — взяло за душу. Ужели и мне вот так вот придётся легко говорить о смерти, которую я оплакивал всё своё детство?!

— После того, что мы наделаем, всё равно смерть. — Он опять сделал паузу. — Наша основная задача — уничтожение засекреченных командных пунктов и ракетных шахт противника. Согласно временному регламенту от посадки в самолёт до выполнения боевой задачи должно пройти не более одного часа пятнадцати минут. Понятно, смертнички?! — Он поднялся и отошёл.

Я комментировать не стал, пусть думают сами. В моменты небольших перекуров к нам подкатывали волны вышедших из окружения, их можно было назвать так, потому что после обеда личный состав разноцветных сержантов полностью терял интерес к своим подчинённым и те, дабы не нарушать установленный порядок, двигались по территории мелкими бесформенными кучками.

Но была ещё одна команда, лишённая самостоятельности, — это Морфлот. Распространённый стереотип, что в Морфлоте должны быть все рослые, себя не оправдал: парни из этой команды были почти такие, как и мы. Нас различало два обстоятельства — их решимость уйти из дому на три года и меньшее рвение к спорту, но большая жадность до однообразия. Они даже, как коровы на отдыхе, смотрели в одну сторону! Мы как‑то почти всё время находились друг против друга, и, как в отражении зеркала, наблюдали за их действиями на плацу, спортгородке и даже в столовой. Вот только зеркало было кривое и ленивое. Видно их старшины тянулись в своей исключительности за нашими сержантами, но напора у них было меньше.

Не обошлось и без курьёзов. И вот, в очередной раз отвисев на перекладинах, мы на какое-то время остались бесхозными, друг против друга. И сам по себе начался диалог между командами с приколами и подколками:

— Эй, висельники, в штаны не наделайте, когда прыгать будете! — вырвалось из их стана.

— А вы не утоните, когда будете грести в своих корытах! — парировал один из нас.

— Мы не утонем, мы плавать умеем! — заявил новоявленный Нахимов.

— Говно плавает, а моряки ходят! — предвосхитил ржание грубый голос из наших рядов.

На этот аргумент у морячков слов не нашлось.

После обеда мы были выстроены с голым торсом перед казармой, чтоб устроить конвейер. Нас расставили по одному на каждый пролёт лестницы, один стоял возле входной двери и два в расположении. По команде офицеров, находящихся в расположении, этот механизм заработал чётко и без сбоя. Первый из призывников общался с комиссией, второй ждал, как только первого отпускали, и он оказывался на лестничной клетке, в расположение входил следующий. Лестница пополнялась новым из общего строя, а первый возвращался на своё место в строю. Забежав в расположение, мы останавливались возле двери и ждали, когда будет вызван следующий.

— Следующий! — прозвучал голос прапорщика.

Я побежал по проходу в сторону огороженного одеялами просторного закутка. Там располагалась кровать, несколько стульев и тумбочка, которая сейчас служила письменным столом.

— Призывник Куделин по вашему приказанию прибыл! — Я вышел на середину импровизированной комнаты и остановился.

— Подойди ко мне, — сказал худой офицер в белом халате.

Я сделал шаг навстречу и остановился возле него. Незамысловатыми движениями он проверил мой кожный покров, попросил открыть рот и высунуть язык, заглянул в глаза и, поставив боком, продавил живот. Затем проверил пульс и сказал: «Хорошо».

— Повернись ко мне. — Я повернулся на голос. Сзади меня сидел майор. Его глаза улыбались. Спокойным голосом он спросил: «У тебя есть причины, по которым я должен тебя забрать в Десант»?

— Так точно! — Моя нижняя губа слегка натянулась и стала немного подёргиваться.

— Спокойно, выдохни и докладывай. — Майор улыбнулся губами.

— Я прыгал с парашютом.

— Сколько прыжков?

— Три.

— Спортом занимался?

— Так точно, боксом, второй юношеский!

— Почему не взрослый?

— Хотел быть лётчиком. — Я понимал, что для решения моей судьбы надо быть откровенным.

— Что помешало?

— Военком!

— Понятно. — Майор не стал вдаваться в подробности. — Объясни, почему ты себя зовёшь Гришей, когда ты сам Саша?

Я открыл широко глаза, но отвечать было надо.

— Занятия боксом не позволяли носить длинные волосы. Поэтому ходил с короткой причёской. Сначала звали Котовским, а потом я заставил уважительно называть себя по имени‑отчеству.

— Понятно. Ты, значит, Григорий Иванович, а для своих — Гриша?!

— Так точно!

— Ну, а сержантов зачем избил? Это явное неповиновение, которое карается трибуналом!

— Я никаких сержантов не бил. — Скромности мне было не занимать.

— А кто?

— Не знаю, товарищ майор!

— Сейчас я на твоём деле поставлю резолюцию «в ВДВ не годен», и тебя переведут на второй этаж, а там ты доблестно будешь доказывать, бил ты их или не бил! Понял?!

— Так точно, я сержантов не бил! Ночью мне пришлось наказать двух мародёров, но они мне не представились.

— А почему утром не доложил?!

— Так ведь наши же победили! — сказал я, заметив, что майор снова улыбается.

— Ладно, иди.

Я сделал пол-оборота в сторону импровизированных дверей и вышел. Сердце моё бешено билось.

— Следующий! — громыхнул голос прапорщика.

И я вдруг вспомнил, где я его слышал. Именно его голос породил тот бешеный поток утреннего подъёма, который выкинул меня на улицу, где я и проснулся.

Я спускался вниз, когда мимо меня стремительно поднималась следующая четвёрка претендентов. Она полностью состояла из Вторых нашего автобуса.

— Ну как?!

— Ну его на фиг! Я сказал, что нагрузки у них велики, и вообще с парашютом я прыгать боюсь.

— А они?!

— А они сказали, что водители в армии тоже нужны. У них есть договорённость с автобатом, кто им не подходит — всех туда сольют! — Я врал, как на уроке в пятом классе.

В пределах забора пересыльного пункта Егоршино постоянно шла работа по созданию донорских дружин. Основными агитаторами выступают младшие сержанты и ефрейторы, последних специально для этого и берут. Если младший командный состав, оставаясь непогрешимым в свете солнечного дня, обязан оберегать своих временных подчинённых, то ефрейтор как родное сердце мечется по части, чтоб зацепить за душу или потребность любого, кто обратится к нему или даже посмотрит в его сторону. Дело в том, что ефрейтор, как правило, промежуточное звание молодого, но расторопного бойца, а молодость в армии — это безграничное подчинение слабого успешным старшим. Их задача заключалась в постоянном контакте с набираемым пополнением.

В день приходило от трёх до четырёх автобусных колонн с разным количеством новобранцев, но смысл оставался один — их в этот день никто не ставил на довольствие.

После очистки за пределами части от привезённых с собой запасов на каждого наваливалась тоска. Но даже если нам и предлагалась скромная размазня в солдатской столовой, то её вид не то что аппетит, но и чувства вырубает на ближайшие три дня. Все лишены домашнего холодильника, вечернего и ночного бутерброда никто не предложит, даже чая пустого никто не нальёт. Остаётся уповать на деньги, зашитые в карманчик трусов, который примостила и укомплектовала заботливая мама. Но вот незадача, наличие денег придаёт уверенность, но не спасает от голода. В пределах забора нет магазина, зато процветает чёрный рынок услуг. Суммарный запас денег, зашитых в трусах и проходящих через пункт сбора, наверное, сравним с бюджетом Российской империи[5] 1913 года!

Главной задачей переменного сержантского состава был захват сферы влияния в момент прибытия призывников. Не факт, что призывник уйдёт со своей приписанной командой, в нашем случае семьдесят были лишними, а ведь и их не сразу перераспределили.

Десантники в этой области были самыми удачливыми. Красивые, ладные, успешные, независимые, они внушали полное доверие и располагали к себе всей душой. Непринуждённость в общении и постоянный личный пример, как лассо, обхватывает шею и тянет, как жертвенного бычка на закланье. Их манеры, внешний вид, такт в обращении гипнотизировали. Достаточно было попасться им на глаза, и воля теряла смысл, если ты, конечно, не был приписан к их команде. Кроме того, подтверждённая годами истина, что десантник — это машина по уничтожению голыми руками противника, действует безукоризненно.

По прибытии любого количества автобусов для формирования команд использовался имеющийся в распоряжении дежурного по сборному пункту состав временно приписанных сержантов. Без сомнения, лучших нянек прибывшим, чем наши десантники, не было. Всё происходило в точности, как я описываю, но есть и скрытые моменты жёсткой истины.

Для поднятия своей значимости цветные сержанты обязаны были с первых секунд наводить в рядах прибывших страх, чтобы затем управлять. И именно через этот страх и должны открываться поясные кошельки новобранцев. Нагнетание страха вокруг цветных поставлено на широкую ногу. И неважно, под чьё командование попадёт потом ополченец, главное, что он уже попадёт, обработанный страхом, как вошь дустом. Соломенная психика оторванного от сиськи призывника принесёт плоды уже этой ночью. Но и до ночи надо дожить!

Десантники никого не пугали, их и так боялись, но они брали отеческой любовью к ближнему. Из нашего автобуса все, не попавшие в мою команду, были безмерно преданны им за спокойствие, которым те одарили в первые минуты знакомства. Пример с наказанием Третьего вообще внёс в души прибывших неприятие частной собственности как средства индивидуального самовыражения. Не надо забывать, что территория одна, и подступ ко всем ополченцам, кроме нас и моряков, не ограничен. И стоит нашему сержанту остановиться возле кучки бесхозных рекрутов, как те с явным интересом начинают возле него группироваться, чтоб расспросить. Главное для этого момента — время. В основном, это полчаса до приёма пищи или сразу после него. Все приехавшие от стресса впадают в голодную панику, у них нет еды, а до завтра не покормят, или наполнение мисок не соответствует устоявшейся привычке. Сержант с достоинством рассказывает о трудностях службы в десанте, и он совершенно в этом откровенен, разве что в естественных потерях припишет двух-трёх убиенных на месяц. Затем он произносит заветную фразу: «А вы кто, откуда?» После недолгих перечислений обязательно находится земляк. И так как сейчас сержант не собирается идти на ужин (там кормят отвратно!), а пойдёт в магазин, то он может ему что-нибудь купить на-пожрать. Это обстоятельство привлекает всех и перед сержантом из десанта открываются кошельки. Он просит земляка записать, у кого и сколько он взял денег. После небольшой бухгалтерской переписи он со списком и приличной пачкой денег удаляется в сторону штаба. Через некоторое время наши сержанты и ефрейтор удаляются в сторону населённого пункта. Ближе к вечерней проверке команда продотряда возвращается с небольшими котомками, набитыми печеньем, хлебом и сушками. Они спокойно разделяются и находят своих земляков. Те, в свою очередь, принимают содержимое сумок, после чего им поясняют, что именно в этой куче содержимое всех прилавков местного магазина, и если у кого‑то имеются сомнения, то он может пойти и проверить. Расчёт по сдаче сержант произведёт завтра, так как неотложные дела требуют его присутствия в подразделении его команды. Заложник ситуации, оставшись с пакетом мелкой снеди, как может, распределяет полученный провиант. Его компаньоны, не занятые в строю, всухомятку заедают мысль об утраченных деньгах. Стоит сказать, что мамы мелочью будущих защитников не снабжают, а дают достойные суммы достойными ассигнациями. Но, как правило, это две или три бумажки. Потеря одной бумажки удручала, но не окончательно — ведь оставалась ещё одна, а лучше две.

Конечно, находились и такие индивидуумы, которые на следующий день, подкараулив сержанта, бросались с вопросом: «А можно сдачу получить?»

— Ты, воин, о чём?

— Ну, мы вчера деньги собрали на магазин!

— Вы собирали — я принёс, и чего?!

— Ну, Володя, который вчера собирал деньги, сказал, что сегодня можно у вас взять сдачу!

— Воин! Ты ничего не перепутал!?! Собирал он, а отдавать я?! Ты понимаешь, что за чушь ты несёшь?!

Продолжительность диалога зависела от расположения духа сержанта. Его так же обобрали год назад, он с этим прожил целый год, стреляя сигареты и докуривая чужие бычки. Сегодняшний успех — это его сдача прошедшему времени, и поэтому скорость расставания зависит от злобы, скопившейся в нём. Последнее слово оставит за собой сержант, он поступит так же, как он это помнит — просто замолчит, развернётся и уйдёт.

Сразу оговорюсь, смекалка собирающего деньги — это не пятно на роде войск и армии в целом, а коммерческая жилка, живущая в каждом из нас и позволяющая получать дивиденды, не прикладая рук.

Ещё одна цель — вещи. Как правило, из дома все уходили в одежде на выброс, но были и шикари. Не понимаю, но эти шикарные мальчики с претензиями на вкус одевались в новейшие ботинки, джинсы или костюмы, курткам можно было обзавидоваться, правда, их лоск сиял только до двери автобуса, а затем им хотелось затереться среди масс ополчения, чтоб не выделяться. Этому павлину скоро и доходчиво объясняли, что его вещи достанутся недостойному, а взамен он получит лишь только пыль из-под ногтей. После того, как тот соглашался, его быстро переодевали, причём источником подходящей одежды выступал сельмаг, а став как все, к нему терялся всякий интерес, и он от этого только выигрывал.

Смелость, смекалка и напор наших сержантов компенсировались ночными походами, которые устраивали сержанты других родов войск. Днём новобранцы все на виду, и работу чёрных старателей проводить неудобно. Зато ночь, которая в армии ярче дня, восполняла упущенные шансы. Даже если в расположении и находится ответственный офицер, ему всё равно требуется отдых. Дневальные по этажу всегда могут обеспечить подъём заинтересованного состава. Рота с благодарностью к прошедшему дню принимает команду «Рота, отбой!» и в течение пяти минут засыпает. Все мероприятия начинаются часа через два после отбоя. Это как раз тот момент, когда человек, слегка отдохнув, может снова бодрствовать. Если молодого солдата резко разбудить, не дав ему окончательно проснуться, с ним можно делать удивительные вещи. Уставший от дневного стресса организм включает блокаду сознания сродни коме. Человек вроде движется, говорит, но, по сути, он не отвечает за свои поступки, а главное, все его воспоминания сродни бреду. Это состояние длится не более минуты, именно в эту минуту его можно так напрячь, что, проснувшись, он будет полностью тебе подчинён. Такому не учат, до этого каждый старослужащий доходит сам, а демобилизуясь, уносит с собой. На его место встаёт следующий экспериментатор и он обязательно добивается успеха. Но бывают редкие, досадные недоразумения. Я вам об одном уже рассказал.

Наблюдая, как их потенциальных жертв обчищают успешные десантники, цветные младшие командиры ночью выбивают всё, что можно выбить, и утром основная часть новобранцев из казармы выходит чистая, как после химчистки. Конечно, некоторые не сразу поддаются химобработке, но их, как загашники, оставляют на чёрный день.

Выдавливание денег в Десанте сродни искусству, в этих войсках никто ни у кого ничего не отбирает. Жертву так разводят и окручивают аргументами, что она с благодарностью преподносит желаемое. Однако и здесь встречаются накладки.

Влившихся в ряды десантных войск решили порадовать — сержанты повели нас в местную баню, которая располагалась в пределах населённого пункта Егоршино. Мы шли, повторяя обратный путь наших автобусов, но, пройдя площадь с сельмагом, требовалось свернуть в переулок, чтобы выйти к строению, называемому «Баней» — по сути, это была пристройка к действующей котельной. Точно всё не помню, но баня была, и нам разрешили в ней помыться. До начала помывки хочу отметить, что тот вчерашний одинокий путник, которому преградило дорогу Лужное озеро, добрался до намеченной цели и, свернувшись калачиком, мирно спал возле крыльца магазина. Я был искренне рад, так как его обречённый взгляд вот уже сутки преследовал меня при преодолении трудностей наших ратных начинаний.

Мы разложили свои вещи в небольшой, почерневшей от старости раздевалке и вошли в баню, сержанты мыться не стали, ссылаясь на то, что они это проделали вчера до нашего приезда. Зал помывочной был выполнен из старой, потрескавшейся керамической плитки, сиденья — из мрамора, с отбитыми краями, тазики ветхие, проржавевшие от времени, парилка — холодная, как и вода в кране. Времени на помывку было выделено сполна и даже слишком. Двадцать минут, определённые сержантом, сами собой спрессовались до двух: мы, как стадо голых дураков, походили между кранами, заглянули в парилку и в недоумении стали возвращаться к своей одежде. Но я помылся, так как по примеру А. В. Суворова каждое утро принимал холодный душ. Со мной водные процедуры также приняли немногие моржи и Костя.

Вернувшись в раздевалку, я увидел большее количество шарахающихся из стороны в сторону контуженых однополчан. Взрыв бесшумной мины, пропущенный мной, действовал выборочно: некоторые были вполне счастливы и быстро одевались, но многие тупо смотрели по сторонам, вышаривая что-то глазами, а это что-то было невидимо или быстро ускользало от их пытливых взглядов. Подойдя к своей аккуратно сложенной одежде, я обнаружил на ней синие трусы. Обыкновенные синие трусы, именуемые в народе парусами. Именно эти паруса носила вся тогдашняя страна и сегодняшняя армия, а многие и до сих пор используют их вместо ночной пижамы. Меня обдало холодом, я понял, где был зарыт заряд, взрыв которого породил контуженых: в их домашних трусах, аккуратно сложенных поверх одежды, были пришиты карманчики. И вдруг вместо этих разноцветных сейфов они обнаружили тёмно-синие паруса, и то обстоятельство, что бельё было чистым, новым, с биркой[6] — не успокаивало!

Мне повезло. Привычка, переодеваясь перед тренировкой, снимать штаны вместе с трусами, спасла мой сейф от поползновения террористов. Вот и сейчас свои штаны я заправил, не вытаскивая из них трусов.

Повезло и тем, у кого не было сейфа, а его деньги лежали просто так, по-наглому, в кармане.

— Поздравляю вас с первой баней и первым полученным вещевым довольствием! — Вошедший сержант сиял, как бриллиант.

Сам он стоял в проёме, и свет с улицы создавал вокруг него сияние ангела. Счастливая улыбка и откровенный взгляд обезоруживали.

— Служим Советскому Союзу! — Хор был не полон, с потерей ориентации у многих развилась немота.

— Товарищ сержант, а где наши старые трусы? — К одному из контуженых всё же вернулось сознание.

— Вещи личной гигиены, не прошедшие химическую обработку, подлежат уничтожению огнём. Вы пока парились, Федулов их сжёг в топке бани, — заявил дежурный ангел и, свернув свои перья, вышел на улицу. — Так, через две минуты строиться!

Все стали одеваться, я же в своё мокрое полотенце завернул новые трусы, а старые вернул на место — сейф ещё очень даже может и пригодиться!

Разрозненными кучками, чтоб не застрять в лужах и не утопнуть в грязи, мы отдалялись от старой бани. Её железная труба ржавой укоризной провожала нас в обратный путь. Ворона, почти пережившая весну, восседала на ней, озирая окрестности. Не думаю, что целью её отдыха было желание подкоптиться в дыму спалённых трусов, так как кочегарку охранял ржавый, внушительных размеров амбарный замок.

По дороге назад нас остановили на каком-то пустыре и разрешили перекурить. Тут сержанты предложили сообразить на вино, чтоб отметить события — нашу приписку к ВДВ и первую помывку в бане. Но для этого следовало опять достать деньги! и, кто сколько сможет, скинуть в голубой берет Федулова. Конечно, за время пребывания на сборном пункте денег никто не разменял, но отказаться внести свою лепту было неприлично. Вот и полетели неразменные рубли в кошелёк ефрейтора Федулова. После сбора подати один из сержантов и четвёрка наших товарищей двинули в сторону магазина. Я и многие контуженые в сдаче денег не принимали участия. Ко мне подступил второй сержант и, вглядевшись в глаза, спросил:

— У тебя эти хмыри! Что!? Деньги забрали!?! — Мы оба понимали, о ком идёт речь.

Он пристально посмотрел мне в глаза.

— Нет. — Я не боялся играть в гляделки и, как и он, уткнулся в него.

— Неужели из дома не взял? — Он моргнул, но взгляда не отвёл, продолжая дуэль.

— Почему? Взял, и они при мне.

— А чё в котёл не сбросил? — с ухмылкой спросил он.

— Хватит с меня влётов, не хватало ещё и по этой мурзе залететь!

— А ты не дрейфь, мы прикроем!

— Я не боюсь, мне это пойло не в горло, хотите, пейте!

— Так ты откалываешься?

— Почему откалываюсь? Я с вами постою и даже в кружку налью, только травить себя не хочу!

— Так ты ж вчера пил, а сейчас чего откалываешься?!

— Почему откалываюсь? Просто не хочу! Хочешь, пей, а я не буду!

— А ты характерный! Смотри, трудно тебе будет!

— Будет трудно, потерплю — сильнее стану!

— Ладно, проехали. — Сержант отвёл взгляд и посмотрел в переулок, делегация ещё не вернулась.

В скором времени прибыл караван, нагруженный вином и водкой. Продукта было столько, что если б мы хоть по глотку отпили из каждой бутылки, то эта поляна стала бы нашей братской могилой. Дирижёра с нами не было, его списали на флот, но и сейчас в коллективе оказались умельцы даже посильней. На всех открыли примерно пару ящиков вина. Сержанты, отпив по глотку, пустили бутылки по кругу. Отхлёбывали все: и кто платил, и те, у кого на это мероприятие уже не было денег. Не пригубили только двое — я и ефрейтор Федулов. После импровизированного пикника многие, разместив непочатые бутылки за поясом, прикрыв верхним бельём, понесли их в казарму.

Ночью в наше расположение были приглашены все сержанты многоэтажной казармы. Десантники выставили на стол вино и водку, гости пришли с едой. Приготовления к дружеской попойке начались через час после отбоя, а само застолье развернулось ближе к полуночи, когда шорохи превратились в звуки.

Я пытался заснуть, но шумная возня из-под моих нар отгоняла чары Морфея.

Когда было выпито достаточно, разноцветные товарищи по несчастью, дважды побывавшие в бою, захотели побрататься с тем достойным, которому вдруг не единожды так повезло. Однако наш разумный старшина рассудил так: негоже духу за стол к старикам. Один из гостей почувствовал себя плохо, и Федулов в роли скорой помощи потащил того на второй или первый этаж. Однако вернулся он слишком скоро и сразу отозвал в сторону старшину. Я это видел, так как, устав от бесцельного лежания, сел и через отражение в окне наблюдал за событиями, разворачивавшимися в ресторане первого яруса и в проходах справа и слева от края нар. К выходу, куда позвал старшину Федулов, подтянулись наши сержанты, и пока они о чём-то совещались, остальные разноцветные гости решили дважды выпить по полной. Как раз после второй раздался безапелляционный голос старшины:

— Ну, вот и ладненько, мужики, вы, я вижу, и на посошок уже сообразили. Это хорошо, а то нам пора расходиться, завтра отъезд, и день будет трудный.

— Не! Не, нет, Макей, кончай прикалываться, мы ж только сели! — В зале ресторана публика стала возмущаться.

— Мужики, мы вас уважили, уважьте и нас. Нам завтра в поход и силы стоит поберечь! — Голос его был мягким, добрым.

— Ну, ладно, ещё по одной и пойдём! — Коллектив поддался уговорам администрации.

— Не, мужики, всё не так. Мы сейчас перенесём вам эту поляну и продолжайте у себя хоть до утра.

— Хорошо, — уставшими голосами согласились приглашённые.

— Куделин, сползай сюда, всё равно не спишь, поможешь. — Старшина приподнялся на руках, облокотившись на край второго яруса, и посмотрел в мою сторону.

Я быстро встал и спустился, мне и самому хотелось немного размяться.

— Знаю, ты наш парень, и думаю, что ни при каких обстоятельствах своих не сдашь. — Я промолчал, так как сомневаться в этом причин ещё не было. — Вы с Федуловым спуститесь вниз и накроете стол, а мы приведём этих. Только давайте быстро, в темпе вальса. Задача ясна?!

— Так точно, — ответил я полушёпотом.

Все бутылки со стола, початые и те, что валялись под нарами и были пустые, запихнули в два рюкзака, которые Федулов позаимствовал у спящего пополнения. Все съестные припасы он аккуратно завернул в газеты и также разместил в прихваченные неподалёку котомки. С этим грузом мы спустились на второй этаж.

Расположение нар этого этажа было идентично нашему. Федулов уверенно пошёл по казарме в сторону, противоположную выходу, где любящие себя младшие командиры устроили индивидуальное лежбище. Войдя из освещённого лестничного марша в казарму, я потерял ориентир, и лишь силуэт ефрейтора, подсвеченный ночными окнами, указывал направление движения. Зато Федулов, словно кошка, видел всё. Он уверенными движениями принялся строить достархан на месте традиционного лежбища «морских котиков». Мне было делать нечего, глаза уже привыкли к темноте, и я пошёл обратно, чтобы, спустившись, принести остатки провианта. Вернувшись в проход, напротив окна, где могло бы находиться моё место, я интуитивно посмотрел на него, и…

Все ужасы и страхи происходят не со мной, а с моим вторым Я — сознание само определяет, когда и как ему себя вести! Временами оно отделяется от тела и начинает оценивать ситуацию со стороны, правда, это происходит только в тех случаях, которые можно назвать закритичными. Вот и сейчас я даже не успел ничего понять, как моё сознание, оставив тело, принялось разбираться в событиях, которые произошли немногим ранее.

Тело, остановившись, стало присматриваться. Пред ним, словно зацепившись спиной за гвоздь, висел ополченец. В своём стремлении увидеть место приземления он неестественно выгнул шею и смотрел вниз, но ногам в этом затяжном прыжке не суждено было долететь до пола сантиметров десять-пятнадцать.

Сознание спокойно посмотрело по сторонам, выглянуло за окно и только потом с явным запозданием стало рассматривать место происшествия. Первое, что оно увидело, — лужа, в которую стремился приземлиться ополченец. Тело, руки, ноги были расслаблены и свисали, словно листья клёна после дождя. Но загадкой оставалась надломленная в сторону шея и слегка надувшееся лицо, рот открылся, и из него неестественно далеко выпал язык, с которого, растянувшись, замерла тягучая слюна. Глаза были полуоткрыты.

И всё это висело на светлой узловатой тряпке.

Нечто мокро-ватное наполнило всё моё тело. Что это?! Как назвать?! Как принять это чувство — тошнотворное ощущение смерти? — противное, жуткое, неописуемое — с запахом говна!

Да! — простым запахом говна, который бывает от свежей кучки испражнений, наложенной где-нибудь в кустах или за углом человеком, так и не нашедшим достойного места, чтобы утолить свою нужду.

Тело не решалось сделать хотя бы один шаг в направлении прыгуна.

Зато Сознание стало рассматривать подробности события, а они были таковы: я узнал этого неудачника, узнал верёвку, на которую он себя подвесил, и маленький перочинный ножик, которым было разрезано полотенце, чтоб сделать эту верёвку.

Я медленно приходил в чувство, или, точнее, чувства возвращались ко мне. Бежать не имело смысла. Было не страшно, а просто мерзко. Чтоб не бросать товарища, я вернулся к Федулову.

Федулов закончил украшение стола и запихивал пустые бутылки под нижнюю полку нар. Делал он это медленно, чтоб не производить излишнего шума. Увидев меня с пустыми руками и одного, подошёл ближе и всмотрелся в лицо.

— Ты чё?

— Там!!! — вскрикнул я полушёпотом.

— Щас дам кулаком по мозгам, — наш разговор был в полутоне, — трупаков не видел?! Висит себе и висит — тебя не трогает! ¬ Давай быро, двигай, и, не задумываясь, соображай[7]. Понял?!

— Понял. — Я развернулся и на полусогнутых ногах[8], чтобы не шуметь, помчался в наше расположение.

Вторично пробегая мимо несостоявшегося бойца, моё сознание полностью вернулось на место. Выскочив на лестничную площадку, я нос к носу столкнулся со старшиной, ведущим двух ватных болванчиков.

— Как там? — Он испытующе посмотрел мне в глаза.

— Всё готово, стол накрыт и ждёт гостей! — Я не стал вдаваться в подробности. Мне было понятно, что старшина в курсе.

— Вот и отлично. Помоги убраться наверху и спать.

Сверху спускались наши сержанты, и каждый из них вёл двух «удачливых» командиров. Я вернулся в расположение и проследовал к месту сбора. Схватил одеяло, которое служило столом, и всё, без остатка, завернул в него. За пределами бывшего ресторана находилось ещё четверо уставших посетителей. Когда я переносил узел вниз, навстречу поднимались наши сержанты.

— Одеяло не забудь вернуть, — сказал один, пролетая мимо меня.

— Нет, не надо, ты у них возьми, а это пихни куда-нибудь. Понял?

— Понял! — И наши поезда рванулись в противоположные направления.

В расположении второго этажа было размеренно тихо и душновато-спокойно. Окна не открывались, так как комары в этих краях сродни летучим мышам, которые пьют кровь заснувших австралийских путешественников: к утру всё население будет обескровлено. Тишину нарушал только храп и предательское пошёптывание организмов.

На новом месте началось братание и прощание, меня и ефрейтора также втянуло в круг. Старшина настоял, и я для поднятия тонуса или для снятия стресса выпил две рюмки и удалился в наше расположение.

Проходя мимо знаменательного места, в полоске лунного света я заметил на полу предмет и поднял его — перочинный ножичек, подаренный самым тогда для меня успешным человеком самому неуспешному.

Я постоял в замешательстве: ножик мне не нужен. Старшина обратно его тоже не примет. Выкинуть? Но будет следствие, и они вспотеют от вопроса: каким образом было разрезано полотенце? Во мне проснулся деятельный майор Томин из сериала «Знатоки».

Томин спокойной походкой вернулся к месту происшествия и тщательно оглядел его. Окна стали пропускать тусклый свет нарождающегося дня. Звуки и запахи, чтобы не мешали, Томин выключил. Глаза старались не упустить ни одной, даже самой незначительной, детали. Аккуратно приблизившись, он принялся рассматривать место печального события.

Тело висит вертикально на самодельной верёвке, сделанной из льняного полотенца путём разрезания его на равные полоски, на месте перехода одной полосы в другую завязан двойной простой узел с целью усилить место разрыва, что говорит о продуманности поступка.

Верёвка одним концом закреплена с помощью петли и узла вокруг макушки вертикального стропила, которое является опорой для крепления ряда балок деревянных нар. Нары явно временные, так как выступающие части балок не выравнивались для использования данного пиломатериала вторично. Конец верёвки закреплён на высоте до двух с половиной метров.

Вероятно, связав из разрезанного на полоски полотенца верёвку, самоубийца сделал две петли на её концах, один из которых он сначала одел себе на шею, а затем, сев на край нар, закрепил другой на выступающем конце вертикально поставленного бруса.

Смерть наступила от асфиксии, связанной с удушением самодельной верёвкой в результате прыжка со второй полки нар из положения сидя.

На месте происшествия обнаружен перочинный ножик с коричневыми накладками по бокам, лежавший у повешенного в наружном кармане куртки.

Томин спокойно протёр краем своей рубахи нож и положил его в левый карман куртки, который оттопыривали средства личной гигиены.

На пустом месте нар второго этажа, принадлежавшего повешенному, лежат очки. Более никаких предметов обнаружено не было.

Томин подцепил пальцами и вытащил из-под очков два листа бумаги, исписанных убористым почерком. Очки перевернулись линзами вниз, и их дужки устремились вверх, как рога троллейбуса. Осмотр места происшествия был закончен.

Возвращаясь в своё расположение, я свернул найденные листы и запихнул их в задний карман штанов, который застёгивался на пуговицу. Предсмертные мемуары читать было некогда и негде, интерес, конечно, был.

Я лежал и ворочался, сон не шёл. За окном посветлело. Вошли наши сержанты. Старшина посмотрел на меня, я сидел на своём месте, уставившись в окно.

— На, выпей! — Он протянул мне сначала кусок отломленного хлеба, а затем початую бутылку водки. — Давай, и сразу ложись.

Сделав два полных глотка, заев их хлебом, я завалился на бок, и меня быстро накрыла неизвестность.

Писем я написал много.

Надежда Воронкова, именуемая мной в техникуме Джульеттой, появившись на проводах, произнесла в лицо пьяному призывнику: «Сашенька, если хочешь получать письма, то тебе придётся их и писать. Не думай, что на каждое твоё будет два в ответ, скорее, наоборот».

Я пустил по кругу записную книжку, которая вмиг наполнилась адресами. Родня, по желанию, вступила в переписку сама, но аудитория моей корреспонденции в принципе и ограничилась этой книжкой.

Писем было много, я не жалел пасты шариковых ручек. Взамен трёх строчек о своей службе я получал развёрнутый отчёт моего корреспондента, что наполняло жизнь значимостью, которая так нужна в армии среди обезличенных тел сослуживцев. Сейчас и впоследствии я буду приводить примерные тексты писем туда и оттуда.

Самые родные я берёг до дня «Ч»[9], и их было много, и даже очень:

«Рота! Подъем!» — на долгие годы эта команда, как граница, разделила моё сознание на два противоположных мира.

Армейские сны не продолжают реалии дня, мгновенное погружение усталого организма стирает грань действительности, чтоб окунуться во вторую, «собственную» жизнь. Я помню, как летал без крыльев, слегка запрокинув голову назад, рейды разведчика в замке лорда и многое другое. Но никогда не помню границы самого перехода. Звучит команда, а она как выстрел при расстреле: пока летит пуля, все дела завершены — её касание и есть сам переход, и неважно, где ты потом окажешься. И тот и этот мир — твоя реальность, в которой ты дерзаешь, мучаешься, ждёшь, переживаешь. Правда, первый — логическое продолжение, а второй — набор неповторяющихся событий.

«Рота! Подъем!» — Команда звучит только раз, и повторят её уже на следующий день.

И тогда она прозвучала один раз. Все задержавшиеся безжалостно были изгнаны сержантами, а я, так и не вынырнувший оттуда, был единственным, получившим вместо затрещины лёгкое похлопывание по ноге.

Медленное пробуждение и осознание обстановки было ответом на стрессы предыдущего дня. Я поднял голову и увидел пустой ярус нар.

— Хватит тянуться, вставай, поговорим. — Снизу на меня смотрел улыбающийся старшина.

Я медленно сполз с нар и оправился. Спали мы в том, в чём ходили, только снимали обувь и носки.

С улицы доносились команды нашего прапорщика, строившего роту на зарядку. Я заглянул в окно: рота уже стояла с голым торсом, разложив свою одежду на скамейки. Однообразие было хоть и пёстрым, но почти идеальным.

— Равняйсь! Смирно! Бегом! — По команде «бегом» все телами подались вперёд, каждый руки согнул в локтях и приготовился к бегу. — Марш! — Команду прапорщика приняли стёкла казармы, которые затряслись от единого марша ног.

Содрогание окружающего мира от поступи кандидатов в десантные войска было сродни удаляющемуся от станции паровозу.

Но перрон недолго пустовал, его начала медленно наполнять толпа из нижних этажей казармы.

— Сейчас начнётся. — Старшина стоял рядом и смотрел на медленно шевелящийся муравейник.

Меня удивляли его манеры, рассудительность, самообладание и постоянная готовность вступить в бой. Желания унизить младшего в нём не ощущалось — зачем, когда можно подчинить, чтоб управлять и направлять! Очень хотелось быть таким же, и было приятно стоять рядом, зная то, чего многие в это утро ещё и не ведают.

Снизу, из подъезда, начала выпирать толпа. Она вываливалась медленно, как‑то лениво. Первые, сделав несколько шагов в сторону природы, останавливались и, ёжась от утренней свежести, засовывали ладони под подмышки. Они своими телами создавали как бы оборонительную линию, медленно увеличивавшуюся за счёт подпиравшего сзади пополнения, которое, выходя из ворот крепости, для освобождения места под солнцем, раздвигало и пополняло ряды застывших от утренней прохлады ратников.

Но, в один миг словно разряд тока пробежал через всю эту вытекшую через край кастрюльки кашу. Будто невидимая рука волшебника своим взмахом образовала проход от порога в сторону штаба части. Как волосы на проборе, от этого прохода отшатнулись и обернулись к нему все, кто уже вышел и в оцепенении застыл. И тут же, как из жерла вулкана, стали вылетать разноцветные младшие командиры. Один ефрейтор бросился в сторону штаба, за ним побежал другой, но его траектория имела некий градус отклонения в сторону столовой, вероятно, именно за ней и находилась гостиница для офицерского состава. Внизу поспешно стали выстраиваться ряды, сержанты не кричали, а, скорее, умоляли, чтоб всё их стадо привело себя в порядок и приняло пусть хоть неровный, но строй.

— Забавная вещь! Куда делись их смелость и гордость?.. Смотри и запоминай, воин, в чём разница между словами «служить» и «отслужить»! Они, козлы, себя защитить не могут, не то что о подчинённых подумать. Вот и погибают из-за этих идиотов наши парни в Афгане!

Я перевёл взгляд с осадного войска на старшину и внимательно, пока он не обращал на меня внимания, посмотрел: его лицо напряглось; челюсть съехала вниз и щёки проявили небольшие впадинки; губы сжались, а глаза, обретя цель, сузились до размера смотровых щелей. Казалось миг, и он из-за спины выхватит большой ленточный пулемёт и начнёт очередями поливать сверху вниз, выцеливая испуганно дрожащих командирчиков, что так недавно бравурно тут пировали…

— Ладно, хватит сантиментов. — Он отошёл от окна и внимательно посмотрел по сторонам.

Я также обежал взглядом ряды наших нар.

— Давай-ка сейчас приведём всё здесь в порядок. — Старшина присел, склонив голову, и посмотрел под нары. — Там, в дальнем углу есть швабра с тряпкой и ведро. Сначала шваброй прометёшь весь этот проход и мусор соберёшь в ведро. Сверху на него кинешь тряпку и пойдёшь за водой. Принесёшь воду и начнёшь мыть с этого прохода. Понял?

— Так точно! — Я вернулся на землю.

Выметая из-под нар грязь, я обнаружил там море окурков и даже порванную серебряную цепочку с небольшим крестиком. Цепочку и крестик положил в карман, а остальной мусор сгрузил в ведро и накрыл тряпкой.

Спускаясь вниз по лестнице, в пролёте между первым и вторым этажом я встретил крупную делегацию офицеров, спешно поднимавшихся наверх. Мне пришлось вжаться в угол, чтоб их пропустить. Последним поднимался прапорщик, похожий на медведя.

Медведь остановился и прорычал: «Чего несёшь?!» — Он взял меня за локоть и усилием руки заставил поднять ведро до уровня своих глаз, в результате чего вместо его головы я видел только ведро.

— Тряпку несу! — Рука от сильного сжатия стала быстро неметь, и в ней зашевелились мурашки.

— Зачем тряпку несёшь?! — Не ослабляя хватки, он медленно опустил руку, чтоб посмотреть мне в глаза.

— Старшина приказал в расположении вымыть полы! Тряпка грязная, а ведро, чтоб воду принести! — Его лицо ума не отражало, поэтому пришлось говорить, как с иностранцем, громко и бестолково.

Хватка усилилась, и мурашки, сдохнув от недостатка кислорода, пропали.

— А ты с какого этажа? — Он возвышался надо мной и размерами своего тела, как ширмой, заслонил меня от внешнего мира.

— С третьего, товарищ прапорщик! — Его взгляд потух, рука разжалась, и, резко повернувшись в сторону ушедших офицеров, он быстро поднялся на этаж.

Я продолжил свой путь в сторону умывальника, где, помогая непослушной левой рукой, промыл тряпку, выкинул мусор и наполнил ведро.

Сняв с себя верхнюю одежду и оставшись в майке, я осмотрел болевшую руку: посреди плечевой кости, по кругу, остались красные следы от хватки прапорщика; отдельной зарубкой был впечатан ряд от его широких ногтей.

— Медведь! — подумал я, глядя на будущий синяк. — Блин, попади такому под руку, разметает в клочья!

— Товарищ призывник, разрешите обратиться! — Передо мной стояли трое из нашей роты.

— Обращайтесь! — Я уже не воспринимал это как игру, так как вчера целый день нас учили этикету в ВДВ.

И их обращение ко мне означало одно: я теперь их начальник, а они у меня в подчинении.

— Старшина Маковетский приказал передать, что вы заступаете дежурным по роте, а мы в ваше распоряжение — дневальными.

— Очень хорошо, берите ведро, пойдём мыть полы.

— А что там стряслось?

— А кто-ж его знает. — Я не стал опережать события.

Толпы ополчения вышли на плац и начали корчиться в судорогах. Эти конвульсии они называли зарядкой. На дальнем краю плаца, подальше от глаз, была сходка их пастухов. Они нервно курили, смотрели в сторону казармы и молчали. Неизвестный физкультурник, привлечённый из ополченцев, встряхивал руками и нагибался до земли. Все пробовали однообразно повторять его движения, но это опять походило на сильно штормящее море. Его серый вид дополняли порывистый ветер и суета, происходившая возле подъезда казармы. Нужно было вернуться в подразделение, чтобы выполнить поставленную задачу, но как неохота было это делать!

— Пошли! В колонну по одному! — Мои сослуживцы выстроились в колонну, один взял наполненное водой ведро, другой — тряпку, я пристроился к ним сбоку, и мы проследовали в расположение.

С той минуты, с первым шагом этого небольшого строя родился новый командир. Не знаю, был ли это подарок судьбы, или восхождение успешного воина над массой неуспешной толпы — судить не мне — Вам.

Мы шли своим маленьким строем вдоль бушующего моря, ветер трепал ещё не остриженные волосы — служба для нас уже началась.

Мы сполоснули расположение, затем получили в столовой порции хлеба, масла и сахара. Задач в этот день было много. Вечером часть сформированных подразделений должна была убыть к месту своей дальнейшей службы. К ним относилась и наша рота. Видимо, чтобы не опоздать, нас сразу после обеда повели на станцию, где до прибытия поезда мы провели несколько часов.

Под ругань майора с призывного пункта и мат офицеров часть призывников нашей команды была обменена на ополченцев со второго этажа. Конечно, парней было жалко — они всем видом и даже слезами выказывали своё недовольство решением какого-то начальничка, но появление новых личностей компенсировало наше часовое стояние. Из всех новых меня заинтересовал один — Пьер Безухов из фильма Сергея Бондарчука «Война и мир». Тот Безухов, который самостоятельно пошёл в сторону будущего сражения. Огромное сытое лицо, неокончательно облысевшая голова, выдвинутый вперёд животик, сальные руки. На перроне его провожала красивая стройная жена, ребёнок лет шести и тёща. У его родственников не было возможности находиться возле наших, выстроившихся вдоль вагонов, рот, и они поднялись на железный переход. Я оценил всю щедрость его жены, которая позволила заглядывать ей под юбку, чтоб только самой проводить дорогого ей человека. Она в моём понимании — красавица, а он — неполноценный урод. Позже я узнал его возраст, но зачем было жениться, родить, растить ребёнка, чтоб потом идти в армию? Не понимаю!

Наконец, к перрону подали пассажирский состав. Его направления не помню, но то и неважно: во время пути нас неоднократно прицепляли и перецепляли к разным поездам. Вагонов было пятнадцать, и только шесть из них предназначались для гражданских. Ежедневно в каждом вагоне назначались дневальные команды. Всё по-взрослому, вернее, как в армии — суточный наряд из трёх дневальных и дежурного по вагону. Дневальные стоят в тамбурах и следят, чтоб никто из новобранцев не выходил на перрон, не открывал дверей и не переходил в другие вагоны. Курилкой был назначен тамбур возле конечного плацкартного купе. Весь состав новобранцев едет в плацкартных вагонах, и только один вагон купейный — в нём небольшой контингент новобранцев, я, Костя, Пьер Безухов, ефрейтор Федулов, два сержанта, старшина Леонид Маковетский, прапорщик, два капитана и Майор. Уже во время пути одно купе освободили для старших офицеров, сопровождавших мабуту. Нам с Костей достались места в последнем купе, но перспектива ехать возле курилки и туалета меня не устроила, и поэтому я просто зашёл в купе номер семь и объявил, что вот эти две верхние полки будут наши. Изгнанные мной новобранцы, без словесного поноса и самоутверждения, обречённо поплелись в последнее купе. Проводница предложила бельё, и ради комфорта я разменял свой первый рубль.

Совершенно неожиданно на время движения меня назначили завхозом роты, а точнее, каптёром. С молчаливого согласия майора это решение озвучил прапорщик. Он вообще с первых минут нашей с ним встречи всё время присматривался ко мне, словно примерялся. Под мою опеку попал весь провиант роты и офицерские пайки — основной задачей было следить за справедливой раздачей припасов, чтобы харч оставался подконтролен и его хватило на весь путь. На каждого выдали по три коробки сухого пайка, что соответствовало трём дням армейской жизни.

Свою первую должность я принял с радостью: во-первых, я был избавлен от праздного прозябания на полке вагона, во-вторых, можно было познакомиться ближе с каждым из роты, и, в-третьих, с голода точно не помру.

Сухпай подвезли на грузовике, и его следовало принять и распределить между призывниками, но при этом не забыть про офицеров и, главное, не обидеть сержантов, уважение к которым возросло до стана богов.

К моменту отправки мне уже было почти наплевать на собственную семью, так как желание быть вот таким, как они, героем зашкаливало, отвергая все прежние устои и предрассудки! И если б перед самой отправкой нам дали бы задание перегрызть ближнему глотку, то без сомнения, учитывая потерю половины, все без исключения справились бы с этим заданием. Но к счастью, ВДВ калек не принимает, отсеивая их на дальних рубежах, стараясь заглянуть каждому в душу. Правда, жизнь и армия делают поправки, которые вам доведётся увидеть самим.

Вся ехавшая в нашем поезде мабута раздала коробки их правообладателям прямо на перроне, отделив остатки для сопровождающих их командиров, но мы пошли другим путём.

Наши командиры о чем-то громко спорили с комендантом распределительного пункта, сержанты занимались личным составом, а Федулов и я должны были принять и распределить пайки. На всякий случай я спросил у старшины, кто из нас старший, и он подтвердил, что принимает ефрейтор, а отвечать мне. Подойдя к машине и остановившись в стороне, я принялся наблюдать за получением провианта. Требовалось принимать большие коробки, в каждой из которых находилось по двенадцать коробочек с набором сухого пайка.

Возле борта машины стоял Медведь, след от хватки которого уже принял фиолетовый оттенок. Он отсчитывал стоящие вдоль борта выдаваемые коробки, ласково дотрагиваясь до каждой своей огромной ладонью, но его обманчивая нежность распространялась только на те из них, которые ещё не покинули пределы машины. Как только товар оказывался в руках принимающего — его интерес угасал.

Сейчас груз принимал сержант с красными погонами. Он стоял с другой стороны кузова напротив прапорщика и делал вид, что тоже считает, хотя после посещения нашего ночного ресторана до мух ему дела не было. Почти все выдаваемые коробки были вскрыты, но попадались и запечатанные. Два новобранца, быстро сменяя друг друга, подхватывали по две и размещали их недалеко от машины.

Времени сообразить было достаточно, и я обратил внимание, что две коробки в руках одного и того же ополченца весят по-разному.

— Если я за это отвечаю, то и принимать буду я!

От таких слов Федулов опешил и принял воинственный вид: «Ты чё, дух, уже борзеть начал? Я тебе сейчас эту коробку в задницу запихну!» — Он наехал на меня, как КАМАЗ на Запорожец[10].

— Может, ты мне и запихнёшь, но только вытащишь её из своей жопы, так как я принимать у тебя не буду. Денёк попыжишься, а потом станешь кормить всех своей молочной грудью, а, верней, отдашь своё и будешь сосать большой палец! — Страха перед этим десантником не было. Хоть он и скрывал от нас свой год службы, я нутром чувствовал его кисельную неполноценность, скрытую под обличием формы десантника. Но завидовал даже ему! — Хочешь, принимай сам, а я пошёл.

— Стой! — Я уже отошёл на пять шагов в сторону перрона, когда он, приняв решение, окрикнул.

Я вернулся и отвёл его в сторону.

— Ты не дрейфь и просто прикинься дураком. Если этот зверюга попробует на меня наехать, просто пошли меня за командиром роты. Поверь мне: этот дутый кабан не страшнее белки! — Мои слова вселили в его доблестную грудь веру в победу. А если учесть, что сейчас управляло Тело бездуховное (вернее, даже и не солдат), то ему вообще не пристало быть ударенным об асфальт.

Мы вернулись к прилавку, а там уже нацелилась на получение провианта другая команда ополченцев, но это не входило в мои планы.

— Ни правда, сейчас наша очередь! — Я протиснулся между открытым задним бортом грузовика и очередным сержантом, который также оказался красным.

Сержант попробовал запихнуть меня обратно, но, встретившись взглядом с Федуловым, отступил. По негласному табелю о рангах любой десантник, отслуживший полгода, да и не только, старше любого младшего командира других родов войск. Федулов в звании ефрейтора для него был всё равно что генерал. К тому же моя наглость понравилась прапорщику, и тот, чуть придерживая слова, процедил: «Цыц, пусть десант получает!».

Пехота, поникнув головой и отведя в сторону глазки, отошла на перекур, чтобы подглядывать за нашим получением пайков, а поучиться было чему.

Из глубины машины вышел солдат-замухрышка, по виду и манерам второго года службы, но уж больно худой: щеки впалые, руки тонкие, словно он не служил, а пребывал в Освенциме. Это был один из негодников[11], приписанных к продовольственной службе гарнизона. Он принялся подносить и ставить ящики друг на друга. Медведь думал, что я, схватив, буду относить их в сторону и там ставить. На этом, по его сценарию, передача провианта должна была быть завершена. Затем Федулов поставит отметку в накладной, что получил, а командир подразделения потом распишется.

Ровно было на бумаге, но забыли про овраги!

Солдат ускоренно выносил и ставил вдоль открытого борта коробки, по две друг на друга, а я мирно стоял и ждал, когда их наберётся в достаточном количестве. Два ряда накопились быстро и замуровали собой амбразуру кузова. Прапорщик был скор на руку, а не на ум. И как только до него стало доходить, что моё замешательство породит ещё одну плотину ДнепроГЭСа, проявив нетерпение, гыркнул: «Ты чего, воин, стоишь?! Хватай и носи! Тебя зачем здесь поставили?!».

Он подался телом в мою сторону, и я, памятуя его недавнее прикосновение, отпрянул: «Сухпай принимать!» — Я принял стойку послушной собачонки, вот только хвоста у меня не было, чтоб им помахать. — Сколько надо принять, товарищ прапорщик?

Он заглянул в свои бумаги и, не поднимая глаз, ответил: «С офицерским паем девяносто шесть коробок».

— Есть девяносто шесть!

Когда прапорщик оторвал глаза от своих бумаг, он обомлел: считая вслух, быстрыми движениями я начал снимать с машины и откидывать на асфальт коробки, заклеенные по стандарту, а те же, что были открыты или слишком легки, я, как толкатель ядра, отбрасывал назад в кузов.

— Ты чё, негодник, творишь?!! — взревел он.

— Я принимаю сухой паёк по количеству коробок без проверки содержимого! — От испуга и для придания решимости я перешёл на крик.

— Не понял, ты чё, себе надумал?! Ты чё себе позволяешь!!! — Понизив тон до свирепости, он развёл в стороны руки и стоял, выпучив глаза, не зная, что предпринять.

— Если хотите, можем принимать и по содержимому, а нет, то пусть командиры принимают! — И я, пока прапорщик соображал, повернулся к ефрейтору. — Товарищ ефрейтор, позвать товарища майора?

— Зови! — Федулов сам был не готов к такому повороту событий, но с ранее намеченного не свернул.

— Есть! — Я стал быстро удаляться в сторону группы спорящих с комендантом офицеров.

— Стой! — проревел прапорщик и сделал два шага в сторону Федулова. — Вы чё хотите?! — почти прошептал он.

— Мы пришли принять сухой паёк, и мы его примем! — Ефрейтор правой ногой отступил на полшага назад и присел в колене на левую ногу. Руки его проделали незамысловатые движения, чтобы принять исходное положение для рукопашного боя.

Медведь остановился и принялся медленно соображать, затем он поднёс к своему носу накладную, туповато посмотрел в неё, повернул голову в сторону офицеров, которые, сделав перерыв в споре, обратили внимание на недоразумение, возникшее возле машины, и отступил назад.

— Вы чё вылупились? Пошли отсюда к составу поезда, я пошлю за вами, когда с этими закончу! — Прапорщик позорно прогнал наших конкурентов, и те, не возмущаясь, удалились на значительное расстояние, но их интерес к процедуре приёма не упал.

Далее всё происходило почти по-честному. Я принимал только запечатанные коробки, а те, которые мне не нравились по весу, откладывал в сторону, открытые или запечатанные не заводским способом вообще не рассматривались. В результате штук тридцать нам собирали из разных и даже закрытых коробок, но по весу неполных. Внутри большой коробки размещалось двенадцать коробочек с самим сухим пайком. Одна коробочка — один день жизни солдата.

Сухой паёк — это: одна пачка из четырёх чёрных, твёрдых, как камень, сухарей; пачка из девяти галет, пресных и твёрдых, как деревяшки; одна банка тушёнки; две банки каши с мясом; маленький ключик, завёрнутый в инструкцию[12] по открыванию им банок; сахар, чай и, может что-то ещё, но оно несущественно. В офицерском сухпае есть сгущёнка, правда, она маленькая, но бывает и шоколад с печеньем.

Мы приняли свой сухой паёк, и я быстро стал штабелировать коробки. Федулов, сделав отметку в накладной, резво удалился в сторону нашей роты.

— Ты, сучёнок, долго так не проживёшь, я в армии двадцать лет, и такого гада ещё не видел! — Прапорщик смотрел на меня с ненавистью. Если б мой пост не был бы на виду, то не сомневаюсь: эти слова были б уже моей посмертной эпитафией.

Конечно, было не очень комфортно находиться рядом с ним, но этот бой я выиграл не ради чести, а ради себя самого. Час назад прапорщик нашей роты мне доходчиво объяснил: сухой паёк выдаётся из расчёта одного полного дня, а сегодняшний ужин останется в аттестатах как съеденный в столовой сборного пункта.

— И не забывай, что не факт, что нас довезут за трое суток! — сказал он с нотками наставника.

Считать я умел и предположил, что в армии возможен вариант: три равняется четырём с половиной, поэтому стоило принять бой, чтобы не увеличить эту пропорцию. Вскоре человек десять из нашей роты стали перетаскивать отвоёванные коробки в вагон.

Я был счастлив: моё первое поручение не будет омрачено невозможностью его исполнения, и от чувства самоудовлетворения потерял бдительность. На землю меня вернул, вернее, приземлил смачный пинок прапорщика, который я получил под зад, и короткое мгновение был лётчиком грузовой авиации. Правда, приземление смягчили последние две коробки, которые я решил отнести сам.

— Это тебе на добрую память! — услышал я прощальный рык Медведя.

Память моя хорошо зацепила это посвящение во взрослую жизнь.

Спасибо тебе, мой озлобленный зверь — этот урок был нужен, чтобы в будущем не совершить ошибки, стоящей одному свободы, а другому — жизни.

Многие, не поимев подобного общения и не вынеся из него зерна знания и понимания, превратились в бурном море служебных будней в щепки, которые бросает из стороны в сторону пока не прибьёт к берегу или пока не потонут, набухнув от невзгод и трудностей армейской действительности!

Весь полученный провиант был перенесён в купе № 3, которое через двадцать минут превратилось в склад — на спальных полках размещались коробки с продуктами по их родовой принадлежности. Во время следования в пути я проявил определённую смекалку, выдавая на четырёх человек на один приём пищи по две банки каши и одной банке тушёнки. Тем самым была достигнута экономия, которая позволила продержаться пять дней пути. Голодно не было, просто ещё не привыкшие к холодной и твёрдой пище желудки долго не принимали эту еду, а для перекуса я всем выдал по пачке галет[13].

Солдатские галеты прекрасно утоляют голод, если ты к ним привык, а также успокаивают аппетит, если ты их ешь впервые. Одним словом, все были сыты и накормлены, чего нельзя было сказать о других новобранцах нашего поезда.

Мы ехали долго, муторно, жарко, холодно и душно. Сержанты собирали деньги, чтоб вместе с нами пить водку, которую заботливая проводница предоставляла по первому требованию. Офицеры закрылись в купе и не выходили из него, мы же совершенно не ощущали их присутствия.

На остановках не выпускали, но добрые граждане, встречавшие поезда и провожавшие своих близких, услужливо бегали по нашим поручениям — в основном просили принести сигарет или купить в пристанционных буфетах парочку, тройку куриц, которых мы с остервенением рвали зубами, чтобы потом тщетно стараться их прожевать. Куриц в то время явно выращивали на резиновой подкормке, от которой эластичность их плоти была идентична велосипедным шинам.

К слову сказать, с нас денег за принесённые продукты и сигареты никто не брал, от этого было как-то неловко, но каждый вестовой, как правило, говорил: «Бери на здоровье, денег не надо, побереги, ещё пригодятся. Вырастешь — поймёшь». Мы хватали дополнительный харч и ныряли в купе, чтобы за столиком молча его уничтожить.

Историй о собственной жизни хватило на день, анекдоты протравили за час и поэтому все пребывали в праздном безделье. Интересовало одно: как там в войсках, в десанте, в учебке? Иногда в купе заныривал сержант и рассказывал невероятные вещи про десантирование машин, о том, как трудно служить и как его друзья по учебке воюют в Афганистане, и мы мечтательно примеряли всё это на себя.

…Эта поездка делала историю, которая вписавшись в наши сердца никогда не забудется! Чего стоила только встреча со спортсменом, жившим в нашем купе, который имел четыреста прыжков с парашютом!!! Его опыт просто давил, заставляя кулаки чесаться, чтобы доказать и свою состоятельность. Но только назначенное сержантами братство не давало внести в пьяные мысли и коллектив раздор и мордобой.

И знаете, я потом горько пожалел, что тогда за гордость его неуёмную не набил рожу этому хилому мастеру спорта, убившему впоследствии своего командира взвода, понадеявшись на собственную исключительность!..

В то время я уже виртуозно расправлялся со стаканом водки и мог безболезненно переварить литр, чувствуя с утра лёгкую потерю здоровья. Большие количества меня не прельщали, и потребности в них не было, но среди нас находились и профессионалы, которые знали, что такое опохмел!

Вечером, сделав распоряжения своим помощникам по раздаче провианта, я в составе нашего купе позволил себе немного выпить — закуской выступала общественная тушёнка, запивали остуженным чаем. Конечно же, мы всем вагоном перезнакомились и перебратались. Парни напились в хлам, а я в первый раз позволил себе не вести меня до точки и выпил не более стакана. Ответственность если и не трезвила, то останавливала на дальнем подступе к потере рассудка, и потому пьяные уговоры на меня не действовали. Я залез на свою полку и попробовал прочитать посмертное послание неизвестного героя, но шум не позволял сосредоточиться, и я, свернув листы, положил их в оставшиеся от изъятого паспорта корочки. Во время движения строем до станции, при долгом стоянии перед погрузкой в вагон я пробовал рассуждать о поступке нашего Третьего, но скоро пришёл к выводу, что Четвёртых природа не держит и уничтожает сама.

Утро следующего дня почти все встретили с барабанной дробью в собственных висках, и организованного завтрака не получилось. Я своим помощникам, а ими оставались те три дневальных, что накануне были назначены мне в подчинение, приказал раздать на каждых четырёх человек по три банки каши и по одной пачке сухарей, но только малая доля этого провианта была уничтожена. Через час эта тройка вновь прошла по вагонам, чтобы собрать несъеденный провиант и вернуть его на продовольственный склад.

Утро первого дня принесло восемьдесят процентов возврата, обед — пятьдесят. Положение с питанием переставало быть критичным, и если учесть, что о реальном запасе тушёнки могли предполагать только товарищи в погонах, а знали лишь я и Костя, то жить было можно. Вечер первого дня пути для роты наступил почти сразу после обеда. Сержанты в очередной раз занесли водку в купе старших командиров и проследовали вдоль наших вагонов с целью, собрав немного денег, опохмелиться всем личным составом. Те немногие спортсмены, которые принципиально не принимали её, проклятую, живо назначались старшими над кем-нибудь или ответственными за что-нибудь. Вы, наверное, представили хаос? Нет, хаоса не было, а был пусть и пьяный, но железный армейский порядок. Во время следования одно купе освободили и в него заселились офицеры от разноцветных войск. Их сержанты иногда появлялись, но сокращали свои визиты до минимума. Для связи с личным составом цветных возле купе стояли двое посыльных из числа ополченцев. Посыльные поочерёдно менялись, но были и преданные этому посту, упорно отказывавшиеся его покидать.

На третий день пути у меня с одним из них состоялся откровенный разговор, который длился часа полтора под стук колёс, рыдания и сопли. А мне это было надо?!?

Я постоянно ссылаюсь на цвет. Цвет в армии, как жопа мандрила-павиана: успех самца этих обезьян — это, в первую очередь, яркость его боевого окраса на морде и заднице. Кто, хоть раз побывав в зоопарке, помнит вдумчивое выражение его лица? Никто! А вот жопу рассмотрели все и даже на память её сфотографировали.

Если приглядеться, армии всех стран мира по сути своей — хвосты павлинов, но без этого обойтись нельзя. Ведь если не будет альфа-самцов, то к чему стремиться обычным самцам рода? Соревнование и стремление к главенству прошито в нас самой природой. Глядя на десантников, пехота становится варягами и готова сметать города. Присутствие любого воина из элитного подразделения делает невероятное: от одного только нахождения на стрельбище откомандированного прапорщика десантных войск показатели по стрельбе на точность увеличивались с тридцати до восьмидесяти пяти процентов у солдат первого года службы!

Чернóта, краснóта, зелёные, голубчики или голубки — все эти армейские прозвища определены цветом парадных петлиц, а оттенки назначаются по роду или виду войск, которые легко узнаются по эмблеме на той же петлице. Если у солдата цвет петлицы чёрный — Чернóта. Но на чёрной петлице железнодорожных войск прикреплена эмблема, которая включает в себя крылья самолёта, морской якорь, молоток и штангенциркуль. Как, скажите, можно назвать подобное сочетание! — подводная авиация?! Не знаю, как в других войсках, а в десанте вся Чернóта без явно представленного образа их рода войск называется — Мабутой. Пусть лингвисты определяют корень данного слова, а для меня и для вас это аксиома. Особым уважением в десанте пользуется пехота, её так и зовут — Пяхота, «я» в корне слова вставлена для ударения на слог и подчёркивает решимость вести позиционные бои. В этом «Я» весь потаённый смысл желаний — на их эмблеме венок из ветвей кустарника или дерева и звезда нескромной величины. Одним словом, «Сижу в кустах и жду героя». Петлицы красного цвета, но краснотой (ударение на первое «о») их не называют. К Краснóте относятся все остальные эмблемы на фоне красной петлицы. На чёрной петлице танк — танкисты, а вот внутри своих войск всех, кто занят на бронетехнике, кличут — Саляра (буква «а» в слове обязательна, а ударение на «я»). По мере расширения кругозора я буду вам расшифровывать скрытый смысл слов и названий.

• Старослужащий — любой солдат, отслуживший более тебя с разницей не менее полугода.

• Перевод — инициация одного посредством физического воздействия каждого, кто причастен к принятию решения о достойности твоего возвышения в негласном табеле о рангах срока службы.

• Душара — солдат, название основного рода деятельности солдата в воинском коллективе. Душара (от слова «дух») — это означает «тело, не обретшее дух».

• Духарúть — производить действия по выполнению своих обязанностей, связанных с обеспечением беззаботной жизни старослужащих.

Лёня потребовал отчёта по нашим запасам. В отличие от Папуасов два дня пьяного угара подарили нам один день нескудной пищи в виде возврата невостребованного провианта. А если учесть, что моя выдача щадила тушёнку, то дня полтора и даже два с натягом. Галеты и часть сухарей первого дня вообще остались почти в полном комплекте.

— Молодец, бери с собой твоих бойцов и коробки. Сгружай половину сэкономленного запаса и выдвигайся к границе, я туда сейчас подтянусь.

Я начал быстро выполнять отданное распоряжение. Когда караван с гуманитарной помощью прибыл на границу, таможня в лице дневального пропустила нас в стан врага.

А там, судя по громкому диалогу, сержанты-десантники уже вели воспитательную работу с младшими командирами Папуасских войск.

— Лёня, да ты что! Чтоб я вас назвал недоносками!? Да ни за что! Зуб даю! — Диалог происходил в центральном купе плацкартного вагона.

Хоть я из-за тесноты и не мог быть в первых рядах, но по разговору и движениям тел представить, что там происходит, было не трудно.

— Женя — это двойное имя, и ты, сучка, сейчас станешь девочкой! Ещё раз спрашиваю, ты называл нас недоносками?! — Старшина говорил громко, но не кричал.

— Лёня, ты чё, я ж сказал, зуб даю! — Его голос сорвался на отчаянный крик.

— Зуб дал? — Лёня резко дёрнулся вперёд и вновь выпрямился. — Зуб взял!

Шум падающего тела и стон Жени были ответом на его движение.

— Тебя, маломерок, спасают твои погоны, а я не имею права уронить честь сержантского состава даже в лице твоих подчинённых. Клади зуб на стол и слушай меня дальше.

После короткой паузы Лёня продолжил.

— Вот тут, калека, твой приговор лет на десять, и если ты, подруга, продолжишь издеваться над своими или чужими подчинёнными, я пугать тебя не буду и бегать за тобой не стану, просто вот эту предсмертную записку пошлю в прокуратуру. И запомни, ваши понтонёры стоят рядом с нашими связистами. Если мне промаячут, что у вас беспредел, тебе не жить. Теперь главным в части по беспределу будешь ты. Понял!?!

— Понял. — Голос Жени дрожал и был еле слышен.

— Вы поняли мою мысль? — Лёня сделал паузу.

— Да, поняли, — недружно ответили Женины соратники по командному составу.

— Теперь так, мы вашим бойцам отдаём остатки нашей каши! У вас, недоноски, мы изымаем всю тушёнку и также поменяем на кашу. И чтоб эта каша была на столах ваших бойцов. Вот ты, — он вытащил из толпы притихших новобранцев Лёшу, — ты будешь каптёром, чтобы всё выдавал по справедливости. Куделин, ты всё слышал?!

— Так точно!

— Приступай!

Он вместе с отрядом сержантов удалился в пределы наших границ, а я остался на оккупированной территории наводить продовольственный порядок.

Когда я заглянул в сержантское купе, то увидел плачущего сержанта с фингалом от старой схватки и разбитыми губами, из которых сочилась кровь. На столе одиноко, как забытый трофей, лежали два зуба.

— Где тушёнка?!

Он молча поднял свой зад и открыл полку, на которой сидел. Внутри ровными рядами лежали заветные банки еды.

— Это вся?! — без церемоний спросил комендант побеждённой страны.

Он молча указал на другое сиденье. Там также находилась тушёнка и немного каши.

— Что ещё есть?

Он глазами показал на третью полку, которая используется для хранения матрасов. Там стояли ящики. В них нашлись и галеты, и сухари, и сахар, и чай.

После незамысловатых подсчётов мы произвели дружеский обмен. Я объяснил Лёше, как следует настроить питание, и удалился. При последнем переходе наших границ, в тамбуре меня остановил Паниковский.

— Саня! На, спасибо! — Он сунул мне в руку деньги. — Возьми, всё равно отнимут, я этим подонкам не верю.

От денег я не отказался, тем более мотивация при их передаче была достойной.

Вернувшись на склад, я сосчитал деньги. Зашедший, чтобы поинтересоваться делами, Лёня получил от меня пятьдесят рублей. Объяснение происхождения этого подношения его вполне удовлетворило — он молча взял и удалился. Сто рублей из той пачки мелких купюр достались мне.

Под мерное раскачивание вагонов и стук колёс почти через двое суток нас встретила Москва. Далее вагоны стали цеплять и перецеплять. Мы ездили вокруг Москвы — то отъезжая, то вновь возвращаясь, потом ещё около полутора суток наши вагоны переталкивались из тупиков Казанского к перрону Белорусского вокзала. И вот после очередной сцепки состав покатил в сторону Минска. Ура, скоро конец этому пути, от которого вестибулярный аппарат перестал реагировать на качку и был готов хоть к дальнему плаванью, хоть к полёту в космос. За сутки до прибытия на станцию Гайжюнай нам перестали подавать водку. За два часа мы привели себя в порядок и смирно сидели на нижних полках, ожидая своей участи, как школьники за партой.

До того, как выйти из вагона, у меня состоялся разговор в тамбуре со старшиной, который для повышения своего мастерства открывал и вновь складывал ножик-бабочку, делал он это виртуозно.

— Лёня, — он позволял всем его так называть, — а ты можешь устроить так, чтоб я служил под твоим началом?

— Не, Гриша, ты же меня не знаешь. — Лицо озарила умилённая улыбка, словно перед ним был младенец. Она не была покровительственной, а скорей наоборот, он улыбался в лицо обречённому на муки. — Я могу быть мирным и справедливым, пока между нами нет связи и обязательств. Ужели ты думаешь, мы в войсках такие добрые и пушистые? Ты даже не представляешь, что тебя и всех вас там ждёт!!!

— Почему не представляю? — Я был обескуражен такой откровенностью. — Ну, нам придётся много заниматься спортом и вообще…

— Ничего ты вообще не понимаешь! — Он расправил плечи, напряг грудь и завёл руки за спину. — Тебе придётся трудиться до седьмого пота. Ты не будешь спать ночами, чтоб подготовиться к следующему дню! Ты будешь качаться и ползать в говне из-за товарищей по взводу, часть которых, может, едет в этом поезде! Ты хоть понимаешь, что такое качка? — Он опять покровительственно улыбнулся, и неожиданно резко выпалил. — Ничего-то ты не понимаешь! Ты будешь лить слезы и сопливить свою подушку! А знаешь, откуда я всё это знаю?! Правильно, я это говно испил полной ложкой! И если ты думаешь, что я там у себя такой же добрый, ты глубоко заблуждаешься, и не дай тебе Бог с таким, как я, встретиться.

Я откровенно обалдел.

— Ты всё это время видел меня таким, каким я хотел бы быть, а не тем, какой я нужен армии! — Он положил руку на моё плечо. — Я не знаю, куда ты попадёшь, мне это по барабану, но ты овладеешь профессией, существования которой даже и не представлял. Но кроме спецуры тебя научат по-армейски соображать и не задумываясь убивать! Сегодня вы приедете, и вас всех распределят по разным частям, и неважно, на кого тебя будут учить — запомни, ты всегда есть и остаёшься, в первую очередь, десантником, и лишь потом спецом!

Время в пути составило примерно четверо с половиной суток. В 20 часов 30 минут мы прибыли в расположение сорок четвертой учебной десантной дивизии, временный пункт распределения которой находился на опушке леса — он состоял из двух огромных армейских палаток. В одной проводили медицинский осмотр, а в другой происходило само распределение.

Всем на руки выдали тонкие папки личных дел, и мы по одному, раздевшись до трусов, заходили сначала в первую палатку. Как такового медицинского осмотра не было. Санитар осматривал нас со всех сторон, а военврач знакомился с медицинской картой, вложенной в дело.

— Как самочувствие? — Закрыв своё лицо картой, он, не оценив меня взглядом, совершенно чётко и осмысленно произнёс пароль для входа. — Готов служить в ВДВ?!

— Так точно! — С трепетом в голосе я произнёс заветный отзыв, и меня пропустили в пределы вотчины дедушки Василия Филипповича Маргелова.

В другой палатке за длинным столом сидели старшие офицеры, в основном подполковники и полковники. Для меня‑то майор был всегда крупным начальником, а тут столько больших звёзд и всем я интересен — сердце от значимости не находило места.

Полковник, сидевший передо мной, откинув в сторону медицинскую карту, заглянул в моё очень тонкое, вернее, дохлое личное дело. Титульный лист украшал зачёркнутый красный код «К150», под ним скромно примостилось «ком.282Д». Он поставил тире после буквы «Д» и спросил:

— Куда, сынок, ты бы хотел пойти?

— В артиллеристы! — Предупреждение Лени на меня не действовало, и я, как баран, пёрся на заклание без очереди.

— Ну почему в артиллеристы? У нас столько профессий, выбирать до утра будешь! — Ему стала интересна моя уверенность, и он решил немного со мной пообщаться. — Вот смотри…

Он развернул ко мне лист, на котором в колонку были напечатаны наименования, и через дефис стояло буквенное и числовое обозначение.

— Вот, например, чем тебе связь не нравится?

Я обиженно замолчал. Ещё в поезде мы подхватывали на слух прибаутки сержантов и выучивали их наизусть: «Морда в грязи, в попе ветка — продвигается разведка!!!» — ну, это-то нормально; «Артиллерист наводит пушку — беги пехота! Он целует твою подружку!» — и это подходит; «Поварёшки сходили в туалет — руки мыть не догадались. Результат теперь такой — у десантников болит живот» — смешно, но не надо; «Морда в пыли, спина в грязи: Вы откуда? — Мы из связи!» — вот о чём тут мечтать? Про связистов стишков было много, и все они типа: пока тянул, пока тащил, не доглядел!

— Смотри, ты окончил техникум, твой ВУС[15] соответствует ВУСу связи, так зачем тебе менять профессию?

— Мой отец был артиллеристом! — Я метнул в него «гранату».

— А может, ты хочешь стать разведчиком? — Полковник подобрал и отбросил её в мою сторону.

— Да, хочу! — «Граната» лежала возле моих ног, и я её поднял.

— Вот и хорошо, — мирно выдохнул он, — пойдёшь в разведку.

Наивный мальчишка, с кем я связался! Передо мной сидел профессионал! «Граната» взорвалась у меня в руках: «Разведка без связи не может существовать, вот ты сейчас отучишься в учебном батальоне связи и потом, пожалуй в разведку!» — В ушах зазвенело — словно контузило!

— Ну, всё, сынок, иди покури. Вас скоро распределят согласно списку.

Я вышел из палатки. Меньше всего мне охота было служить в связи, ну чем в связи можно себя проявить?

… —Груша, Груша, ответь Скале; Груша, Груша, ответь Скале! — Я поднимаю уставшие глаза. — Товарищ комбат, не отвечает Груша!

— А ты вызывай, сынок, вызывай, может, ответит!

— Так сутки, товарищ комбат, я их вызываю! Может, линия порвана?

— А ты, сынок, пробегись, проверь, может, и вправду порвана.

Я открываю полог землянки, и мне в лицо сыплет снег, ветер замёл окоп наполовину. Шагнув навстречу стихии, я понял, что для связиста у меня слабое зрение, так как в кромешной тьме январской ночи ни хрена не видно, и выполнение приказа командира откладывается до утра…

Как видите, воображения у меня хоть отбавляй, вот только удручал сарказм выбранных тем для армейских фантазий.

В чувства привёл рёв подраненного зверя.

— Я тебя, Товарищ Офицер, за кем посылал, а?! А ты чего мне привёз!?!

— Товарищ полковник, мне в последний момент их заменили, а тех сказали, что командующий округа забирает!

— Зачем было возвращаться?! Сидел бы там дальше и ждал полного укомплектования! Куда я твоих негодников засуну?! Назад что ли верну?!

— Дак, они в последний момент произвели замену.

— Ты должен был принять взвешенное решение, развернул бы роту и повёл назад! Ты — май-ор де-сант-ных войск! А не заштатный сотрудник армии! Я тебя, мерзавец, посажу! За свой счёт повезёшь их обратно, понял?!

— Так точно! Товарищ полковник! Разрешите идти!

— Какой идти?!Какой идти, сейчас всех, кто не годен, примешь в свою роту, будешь им кормящей мамой. Всё! — Полковник вышел из-за палатки и наткнулся на меня.

Он был не выше меня ростом, но выражение его лица было настолько свирепо, что я испугался.

— Что встал? уши греешь, тебя распределили! — Он смотрел прямо в глаза.

— Да, — ответил я не по уставу.

— Ну, что да! Иди и служи!!!

Он сделал шаг навстречу, словно я был из воздуха, и сквозь меня можно было пройти. Я отскочил в сторону.

«Вот и ничего себе?!» — подумал я: «Начало службы!»

В скором времени, разбив на небольшие кучки, нас отвели в баню, где после помывки конвейерным способом переодели, выдав первое обмундирование. Свою освободившуюся одежду позволялось отправить мягкой посылкой домой, но немногие воспользовались данной бесплатной привилегией, чему был безмерно рад мускулистый великан вида довольного татарина, наносивший огромным топором зарубки на каждой ненужной нам вещи. Пока мы ждали рачительных хозяйчиков, отправляющих обратной эстафетой свои пожитки, я, походив в сапогах, понял, что до армейского сорок третьего ещё не дорос и, вернувшись обратно, поменял их на размер меньше.

В часть везли на бортовой машине с натянутым на металлический каркас брезентом. Я, как самый культурный, пропустил всех вперёд, чтобы, оказавшись последним, сидеть возле открытого борта. Многого я не увидел — жидкий месяц слабо освещал проезжаемые окрестности, а когда мы въехали в город, то он своими черными зданиями съел остатки лунного света, и было вообще ничего не различить.

Машина на короткий миг остановилась в узком проезде, высокие раскидистые деревья полностью зачехлили небо. На дорогу и её обочину со стороны кабины водителя разливался тусклый свет. Граница этого света превратилась в чёрную стену.

— Приехали, — подал голос воин, сидевший впереди. Он смотрел на мир через заднее окно кабины, которое позволяло подглядывать в лобовое стекло.

Какая-то ночная птица громко и монотонно подавала голос, ей вторила вторая. Звук был, словно ты дуешь в срез небольшой трубы, закрыв второе отверстие ладонью.

Машина тронулась, и мы проехали через КПП части. Возле открытых ворот стоял настоящий десантник в берете и отдавал честь.

Боже, я же десантник, и мне отдают честь!

Десантник — это звучит гордо!

Смешанные чувства охватили мою юную душу: страх, радость, наслаждение, упоение, сомнение…

Проехав немного и сделав два поворота в разные стороны, машина остановилась, и водитель заглушил мотор. Хлопнула дверь кабины, и через секунду возле заднего борта прорисовалась фигура сопровождавшего нас прапорщика.

— К машине! — скомандовал он, всматриваясь вглубь кузова.

Я и мой сосед напротив другого борта стали неуклюже переваливаться через задний борт. Прапорщик стоял и наблюдал, как мы все выползаем из чрева нашей колесницы.

— Значит так, воины! Команда «К машине!» производится так! — Он утилизировал бычок выкуренной сигареты, оправился и приступил к нашему обучению.

За короткое время мы на всю жизнь запомнили две команды:

«В машину!» — старшие бортов, в данном случае я и мой сосед по другому борту, подбежав к заднему борту машины, открываем его и опускаем вниз. После чего встаём каждый со своего края, не загораживая прохода следующим. Следующие, ставя ногу в специальное стремя, расположенное на свисающем заднем борту, вскакивают в кузов машины, а старшие бортов слегка их подстраховывают, чтобы те, в свою очередь, случайно оступившись, не упали.

Вроде пустяк, а техника безопасности в действии!

Когда все оказались в машине, старшие бортов закрывают борт и благодаря своей силе и сноровке взбираются в машину самостоятельно, но делать это должны молодцевато и быстро!

«К машине!» — старшие бортов, опираясь на край заднего борта, молодцевато перепрыгивают через него и, оказавшись на земле, открывают. Встав сбоку и не загораживая прохода, страхуют спускающихся из машины соратников.

Пять минут ободряющей фитнес‑тренировки, и первые навыки закреплены на всю жизнь!

— В шеренгу по два стройся! — Прапорщик явно остался доволен показателями по загрузке‑разгрузке Тел в машину.

Мы недолго метались, чтобы не расстраивать нашего временного командира.

— Равняйсь! Смирно! Вольно! — Команды следовали поочерёдно с небольшой задержкой на их выполнение. — Значит так, воины! Сейчас размещаетесь в курилке и ждёте меня!

Машина уехала, и мы увидели перед собой просторную беседку с урной посредине.

— Особо обращаю ваше внимание, в пределах части курить разрешено только в курилках, а бычки утилизировать в урну. Разойдись!

Мы метнулись в разные стороны и стали запихиваться в курилку.

Прошло уже достаточно времени, чтобы обкуриться до дурноты. Тишина ночи и очертания местности в лучах зашторенной облаками луны манили своей неизвестностью. Жажда действий и интерес к неосвоенному пространству побуждали начать вываливаться по одному из курилки, чтобы близоруко заглянуть в окружающий мир. Освещение в части было скорее местным, чем уличным. На редких столбах виднелись фонари, но в целях экономии или светомаскировки освещение было выключено, и только тусклые лампочки подъездов очерчивали полукруги неяркого света. Небо заволокло и естественного света ночи не хватало.

Правда под потолком курилки всё же была лампочка, но она превращала окружающий мир в стену, а наше пристанище в островок. Одним словом, нас загнали и обложили.

Из ближайшего здания вышел одинокий воин и проследовал к нам. Он с определённым достоинством сел и смачно закурил папиросу.

— Слушай, парень, а чем мы будем завтра заниматься? — Меня просто распирало любопытство, и я решил начать обстоятельный разговор за жизнь.

— Парень!? — Он ухмыльнулся. — Нашёл пацана! У нас нет здесь парней! Здесь только мужики! — Спокойно приложился к папиросе и выпустил дым кольцом.

Таким заявлением я был обескуражен, но всё же продолжил: «Ну ладно, а чем мы завтра будем заниматься?» — Напора осталось— хоть отбавляй.

— Не завтра, а сегодня. — Он посмотрел на часы. На циферблате красовались две толстые фосфорные стрелки. — С утра вы начнёте доблестно собирать одуванчики.

— Одуванчики??! — Я был вторично обескуражен.

— Одуванчики! — Он виртуозно щелчком направил остаток папироски в сторону урны, и тот, попав в цель, пропал в жерле объёмной чугунины. — Так, воины, в колонну по два разобрались и пошли за мной спать!

Он оказался дневальным по роте, в которой нам предстояло переночевать.

Из-за чувства чужого места пришлось долго ворочаться, чтобы поймать в узкой кровати нужную позу. Сон был как обморок — глубокий и без сновидений.

Просыпался я медленно, что‑то вокруг шумело, но сон не отпускал. Настырность чьей-то команды достала, и я, не открывая глаз, заставил себя сесть на край кровати, но чтобы доспать. Шум не мешал — захотелось свернуться в ракушку — руки обхватили живот, спина начала горбиться, а голова — медленно опускаться на грудь.

Беснование, топот и крик настойчивого безумца давили и требовали проснуться. Я стал съёживаться быстрей, чем когда мама будила меня на работу.

Вдруг из-за спины послышался громоподобный рёв: «Ты чё, Тело! Команда „подъём“! а не „отбой“ была!», и я почувствовал спиной, что в мою сторону летит тяжёлый снаряд.

Я всем телом подался вперёд, голова пригнулась к коленям, и глаза открылись — сознание проснулось мгновенно. Что-то ударилось о препятствие и, упав на мою голову, скатилось на пол — перед глазами лежал сапог, запах из которого был несказанно терпким. Остатки сна под воздействием этой летучей смеси испарились напрочь, и я вскочил! Передо мной через небольшой проход на кровати лежал, откинувшись навзничь, неизвестный солдат в белых исподних штанах и тельняшке. Он, вероятно, тоже хотел немного доспать, но, сражённый летящим в меня сапогом, лежал с лицом убитого в бою. Повторения не требовалось — я бросился к проходу. Из глубин казармы донеслась настойчивая команда: «Закончено время на одевание! Выходи строиться! Оставшиеся вещи взять в руки и бегом!»

— Бегом! Бегом!! Быстрее!!! — подхватил хор неких голосов, заставляя всех присутствующих броситься вон из помещения, порождая хаос пожара или даже войны!

— Бегом на построение! — Надменно высокий голос стал подщелкивать сзади, подгоняя отстающих, а значит и меня.

Впихнув ноги в сапоги, стоявшие возле прикроватной табуретки, я смёл в охапку обмундирование и побежал по проходу в сторону настойчиво ревевшего голоса. Догнав толпу, я выскочил на лестницу, по которой вместе с шумным потоком выплеснулся на улицу, где, вспениваясь надеваемой одеждой, собирался внушительный строй.

Мы стояли в одном строю такие разные, что теперь мне и стыдно, и смешно одновременно — вот бы кино про это снять. Однако в своём исподнем я был не один, лишь процентов десять были почти одеты — остальные имели непотребный для армии победителя вид.

— Равняйсь! Смирно! — Перед войском стоял сержант в чистой, гладко отутюженной форме. Комплекцией он был очень похож на Лёню, лицо открытое и приветливое. — Ну что, воины, я вижу, вчерашний урок вам на пользу не пошёл. — Он выразил разочарование и добавил: «Будем тренироваться!»

«О чём базар! Меня вчера здесь не было!» — подумал я, но из чувства солидарности с остальными промолчал.

— Вольно! Оправиться! — отведя глаза в сторону, скомандовал сержант.

Он всем видом показывал свою непричастность к нашему строю — ко всему непотребству, в котором застал нас его взгляд. Ну, если не Бог то, пожалуй, Герой, да и только…

Строй расслабился и зашевелился. Команда «Оправиться» мне была ещё неизвестна — я огляделся и увидел, что недоодетые или неправильно застёгнутые принялись, не выходя из строя, завершать свой туалет. Тогда я бросил одежду перед собой, снял сапоги и, используя их как островок, начал одеваться.

Неуклюже, постоянно заваливаясь на товарищей, я натянул галифе и одел китель, а вот правильно навернуть портянки не хватало умения, и поэтому, натянув сапоги, я запихнул их за голенище, чтобы потом уточнить у сержанта, как их правильно надевать. Пуговицы кителя упрямо сопротивлялись и отказывались проскальзывать в петли — оставалось загадкой: как же я их застегнул ночью?

Сержант был предельно вежлив и спокойно ждал, когда мы закончим свой туалет. Еле совладав с пуговицами (в чём я был не одинок) и пристроив посередине тела ремень, я закинул на голову пилотку и огляделся. Можно сказать, что я справился довольно быстро с этим первым армейским заданием. Многие даже и не сообразили, как начать себя в строю одевать.

Я, как и немногие более успешные начал подсказывать и даже помогать. Основным корнем проблемы были всё же портянки, но внесённое в строй моё ноу-хау быстро упростило процесс одевания. Глядя на нас, сержант умиленно улыбался. Когда в строю прекратилась возня, и все уставились на него, тот благодарно кивнул головой и скомандовал: «Равняйсь! … Смирно!»

— Рядовой! — Он ткнул в меня пальцем.

— Рядовой Куделин!

— Рядовой Куделин! Выйти на три шага из строя!

— Есть! — Из скромности я стоял во втором ряду.

Я проделал ранее заученные манипуляции и через две секунды встал перед строем, повернувшись к нему лицом. Сержант медленно обошёл меня и попросил снять пилотку, затем расстегнул мой ремень и поднял его. Он длинной, придушенной под горло змеёй свисал вниз, безвольно прекращая качание.

— Солдат первого срока службы обязан носить поясной ремень размером с овал лица, это придаёт стройность фигуре и упор мышцам живота. Всем ясно?! — Напор его голоса театрально менялся, высвечивая важные акценты, на которые нам обращать внимание было ещё невдомёк.

— Так точно! — Коллектив дружно поддержал переданную информацию.

— А раз ясно, то всем привести поясной ремень в соответствие с годом службы.

Мы сняли ремни, и каждый начал подгонять его под свой овал. На это ушла пара секунд, а вот чтобы застегнуть, потребовалось приложить усилий больше, чем на обуздание непослушных пуговиц. Лично мне удалось это не сразу. Сначала я выдавил из себя весь воздух и застегнул бляху, но при этом большие пальцы рук оказались зажаты так, что их не удалось высвободить. Тогда пришлось пойти на маленькую хитрость — я сделал вид, что вновь перепримеряю ремень и во время этого процесса чуть его отпустил. Он застегнулся, но дышать было тяжело. Думаю, в тот раз так поступил каждый. Но даже в приотпущенном состоянии ремень сдавливал моё тело и одежду так, что образовавшиеся на ней складки расправить было нельзя.

— Показываю, как следует надевать ремень! — Его не сходящая с лица улыбка уже достала. Охота было выматериться и покинуть это цирковое училище.

Сержант снял свой провисший ремень и, смерив им овал лица, зафиксировал бляху на нужной длине. Затем он ловко свёл складки кителя за спину и умело опоясался им. Застегнув бляху, он провёл по ремню большими пальцами за спину, и складки, как от утюга, расправились, оставив упруго натянутую ткань кителя. Перед нами стоял красавец-солдат, его натянутый китель со значками и всякими висюльками — просто эталон элегантности, а сам он был словно с картинки. Уму непостижимо! Мы попробовали повторить подобное, но, вероятно, дело было не в нашем обмундировании, а, скорее, в наших нерасправленных телах. Одним словом, мы всё равно стояли как мешки, набитые говном.

— Так, сейчас мы с вами поучимся, как быстро и правильно ложиться спать, чтоб на время выходить на утреннее построение. Но сначала вы должны знать основные формы одежды! — Он вывел ещё трёх солдат, а одного из них послал принести две табуретки и два прикроватных коврика.

Когда табуретки были поставлены перед строем, он определил каждому из троих, как надо раздеться, а носильщика табуреток оставил одетым.

Как оказалось, виды повседневной формы одежды отличаются друг от друга набором надетого обмундирования.

Форма одежды один (раз): сапоги, брюки (галифе) и брючный ремень, сверху — тело солдата с голым торсом.

Форма одежды два: сапоги, брюки (галифе) и брючный ремень, поверх тела солдата надета тельняшка, заправленная в брюки. Тельняшка в зависимости от времени года бывает в виде майки или с длинными рукавами.

Форма одежды три: всё то же, что и форма одежды номер два, но поверх тельняшки — повседневный китель, не застёгнутый на верхнюю пуговицу.

Форма одежды четыре: форма одежды три, но, кроме застёгнутой верхней пуговицы, добавляется туго затянутый поясной ремень.

Есть и форма одежды ноль, но она применяется для подготовки ко сну или при врачебных осмотрах.

Нам с обмундированием выдали голубые береты и сразу предупредили, что надевать их в повседневной жизни не положено. Но есть в ВДВ форма одежды под берет — это форма четыре, но две верхние пуговицы расстёгнуты, и края кителя распахиваются так, чтоб тельняшка была видна на треугольник.

При показе армейской моды мы безжалостно бросали ненужные элементы нашего обмундирования на табуретки, а когда пришло время одеться, то хаос сложенных вещей породил одеждопад с табуреток на асфальт.

— Вот, видите, воины, неряшливое расположение вещей порождает потерю времени, кроме того, одежда будет смята, и к утру следующего дня вы будете похожи на мабуту!

Он приказал мне раздеться до формы ноль. Я без лишнего стеснения разоблачился.

Сержант руководил последовательностью моего стриптиза. Каждую снятую вещь он бережно складывал в определённом порядке в стопочку так, что магазины отдыхают. Мои портянки были обмотаны вокруг голенищ сапог, словно шарф лондонского денди, и ждали своего действительного применения. Оставшись в исподних брюках (в простонародье — кальсоны) и в майке-тельняшке, я стоял, как провинившийся, словно меня сейчас выпорют, пропустив сквозь строй. Сам сержант с любовью в голосе рассказывал и одновременно разглаживал моё обмундирование так, как будто он родился и вырос в салоне готового платья.

— Всем всё ясно?! — спросил он по завершении демонстрации своих достижений.

— Так точно! — проголосил строй.

— Тогда начнём надевать ваше обмундирование.

…Удивительное дело, меня с яслей учили одеваться самостоятельно, и у меня это получалось. Конечно, миксуя собственную одежду, я добивался вполне приличного прикида, но о шике в однообразии мне даже в кошмаре не могло присниться! Однако до прибытия в армию я даже и не подозревал, что в этом простом деле существует система, которая не только нацелена на рациональность, но и претендует на красоту!!! Глупость, скажете! А как же те красавцы, ради которых девушки и сейчас…? Кстати, многие пацаны западают на военную службу как раз через её парадный строй…

На моём примере было объяснено, как скоро и споро следует одеться, чтобы быстро выскочить на построение. Когда дело дошло до портянок, сержант терпеливо показал, как надо делать куколку.

Куколка — это вид завязывания портянок. Через десять‑двадцать шагов или бега портянка внутри сапога развязывается, превращаясь в толстый носок, при этом своей массой она заполняет все лишние зазоры, и нога сливается с сапогом воедино. Второй приём надевания портянок называется «штурмовой». Смысл прост: портянка кладётся на сапог, взяв который за края голенища, ты втягиваешь ногу через портянку в сапог, как в презерватив. Данный метод эффективен и быстр, но подходит не каждому. Испробовав и тот, и другой, я на долгую армейскую жизнь принял второй, который спасал мои ноги в походах, переходах, в горах и марш‑бросках от мозолей и натоптышей.

— Запомните, воины, ваши ноги — ваша жизнь! Стёртая в кровь нога — не только боль, но и источник инфекции! Малейшая рана или натёртость, через которую зараза попадёт в организм, может стоить вам жизни. Армия восполнит вашу потерю, но вы отрезанную ногу — никогда. Ясно?!?

— Так точно!!! — произнесли мы с ответственностью в голосе.

Не знаю, как у всех, а у меня при мысли об отрезанной ноге заныло в груди.

— Хочу дополнить! Если у вас во время марша сбилась портянка, оповестите об этом своего командира! Легче дать время, чтоб поправить портянки, чем потом вас нести на руках. Ясно?!

— Так точно!!!

— На! Пра! Во! — Слова при командах разрываются на слоги. Первый слог — это побуждение к действию, второй — действие. — В подразделение! Бегом! М! Арш! Куделин, забрать табуретки и коврики!

Я со своим нехитрым скарбом поднимаюсь на второй этаж и плетусь в хвосте пытающихся бежать новобранцев. Проходя мимо тумбочки дневального, тупо смотрю на часы: «5 часов 45 минут!?! До подъёма ещё пятнадцать минут!!! Ну, что за люди, нас разбудили раньше, чтоб немного потренировать?! Боже ж ты мой!!» — Эта первая мысль первого дня, недоспанного утра неоднократно будет эхом отзываться в моём мозгу, но крик из глубины души сократит всю фразу до: «О-о Боже!!!»

Ещё десять минут мы честно тренировались под команды «Подъём!» и «Отбой!».

— Отбой! — Очередная команда уложила нас под одеяла, и мы застыли в ожидании последующей.

Глубина всосала своей чернотой, вытерев свет. Сознание, как круги на воде, всё дальше и дальше уходит от места моего пропадания. Меня уже нет, мне не стоит возвращаться, здесь легко и просторно, молчаливо и вяло. Зачем мне туда? Куда? Туда, куда тянут! Зачем меня тянут? Что им надо? Нет, здесь лучше, и я не хочу из этой глубины! Ну зачем они так громко меня тянут и трясут? Зачем!?! Мне так хорошо, моё тело спокойно падает вниз и никого не трогает. Ну зачем этот верх, когда есть низ? Зачем??? Как хорошо оно погружалось вниз. Как хорошо, хорошо-о-о….

Но что‑то настойчиво тянет и тянет вверх — кто перетянет? Однако сила сверху становится сильней, и свет, появившись в одной точке, стал разгораться всё ярче и ярче. Всё, меня вытащили, я могу дышать, могу слышать, могу открыть глаза, и я их сейчас открою: «Ты чё! Тело! Ты чё, специально! издеваешься? Алё!!! Команда „подъём“!!!» — Я вишу на ремнях, охвативших мою спину, мне приятно, моё тело расслаблено, и я просто откинулся назад и вишу. — «Ты! Душара! Ты что?! Издеваешься?!!». Делать нечего — мне всё же придётся открыть глаза… Я открываю глаза… Я открыл глаза.

Красивое лицо взрослого загорелого, сильного, волевого человека смотрит на меня в упор и… И ругает меня всей ему доступной лексикой. Я соображаю, что я в чём‑то неправ, но в чём?

— Вставай! — Он поднял меня за тельник и поставил на ноги.

Я полностью пришёл в себя и огляделся. Из расположения выбегал предпоследний полузелёный человечек, последний стоял передо мной.

— Ты чё? Умер, что ли?

— Нет! Я спал.

— Ничего! себе спал! Я тебя минуты две трясу! Все уже на построении, ты чё, вообще ничего не слышал?

— Нет!

— Давай одевайся. — Хватка ослабла. Его свирепое лицо вдруг стало добрым, если не братским. — Всё, тебе минута, давай, лети строиться!

Он повернулся и, словно забыв обо мне, пошёл к выходу, напевая какой‑то неизвестный мотив.

Придя в себя и оглядевшись по сторонам, по остаткам одежды на табуретках я определил форму одежды для построения — номер два (голый торс).

Когда я выбежал из подъезда казармы, рота уже повернулась и приготовилась к бегу. Далее была просто ознакомительная зарядка. Нас не гоняли, а прогуливали, настоящую зарядку мы познаем чуть позже.

Потом мы умылись и строем двинулись на завтрак. События нанизывались, как мясо на шампур, причём мы были не поварами и шампурами, а, скорее всего, самим мясом, которое только нарезали, чтоб затем отбить и замариновать.

После завтрака дали возможность перекурить. Курилка всю роту одновременно не вмещала и мы, размещаясь в ней по очереди, закуривали свою первую в этот день сигаретку.

Видимая территория части была небольшой, но рационально компактной. Её центр — спортивное ядро с футбольным полем, поросшим холёной травой. С одной его стороны врыты железные скамейки для болельщиков, но их немного: ряда три, не больше. Беговые дорожки вокруг этого поля аккуратно програблены. Ближе к казармам — зона силовых тренажёров: в основном, турники, скамейки для качания пресса, брусья и брёвна, отдельной стайкой — несколько замысловатых каруселей из фильмов про космонавтов. По дальнему краю спортивного центра возвышался огромный и вполне понятный макет для тренировки прыжков с парашютом из самолёта внушительной массы и «АН‑2», застывший, как памятник, с железными листами вместо стёкол. Весь центральный спортивный комплекс и площадку для подготовки и тренировки к десантированию охватывала по кругу широкая асфальтированная дорога, в районе десантного комплекса её разрывал огромный плац.

С двух сторон вдоль всей дороги стояли могучие деревья. Их листья давали устойчивую тень, а высота больше, чем стоящие рядом здания. Две двухэтажные кирпичные казармы стояли в линию фасадом в сторону спортивного городка и плаца, в каждой из них было по два подъезда. Неизвестный архитектор украсил эти два здания выступами из кирпича, орнамент из которого не утратил своей привлекательности и через века. Четырёхскатные крыши накрывали высоченные, как во дворцах, этажи, но и их украшали два внушительных кирпичных треугольника. В общем, они тоже были красавцы.

— Это гусарские казармы времён Александра первого, — пояснил неизвестный ефрейтор, сидевший в курилке. — А там Топтун-гора.

Он махнул подбородком в сторону правого бока казармы. За ней на расстоянии ста пятидесяти метров возвышался крутой склон высотой метров в двадцать пять‑тридцать. Для сравнения — это высота девятиэтажки. Склон был весь заросший кривыми деревьями и кустарником, с нашего расстояния он казался неприступным, и только две нешироких, словно ручейки, дорожки вели на его вершину.

— А почему Топтун?

— Литовские названия у них такие. — Ефрейтор слегка ухмыльнулся, затянулся, мечтательно прищурил глаза и, давясь удовольствием, откинулся на спинку скамейки — видно было, что солдат что-то знает, но это «что-то» для нас военная тайна!!!

Дай Бог, разберёмся!

Солнце уже полностью захватило небосвод и собиралось царствовать до заката единолично — такой высоты я никогда не видел. Высота Литовского неба поражала — даже и не высота, а скорее всего глубина.

В курилке мы бездельничали недолго. В скором времени нас позвали на построение и, чтоб мы не расслаблялись, вывели для поднятия уровня строевой подготовки, на плац. Признаться, офицеров я видел, может, раз или два, нами всё время управляли сержанты. И что удивительно — у них это получалось и даже очень. Они не стыдились вставать в строй или показывать, как следует поднимать ногу и печатать шаг. Их пример был настолько безукоризненным, что приходилось тянуться и самому.

— Согласно уставу, нога военнослужащего при прохождении строевым шагом должна подниматься на высоту 25–30 сантиметров. Но вы в десанте! и вам следует быть примером, поэтому по негласному закону все десантники поднимают ногу на высоту 35 сантиметров. Носок в верхнем положении шага вытянут вперёд, а ступня должна быть параллельна плацу. Показываю. — Сержант молодцевато прошёл вдоль строя, кокетливо вытягивая носок своего сапога. — В строю делать движение ногой просто. Высота голенища сапога впереди идущего товарища тридцать пять сантиметров, вам только следует поднимать ногу на его высоту и тянуть носок. Теперь попробуем двигаться строем. Рот-та! Вперёд! Ша-га-ам! Ар-ш!

Каждый старался, как мог, но мало иметь старание, когда нет умения и тем более слаженности общего строя. Мы периодически просили сержанта остановиться, чтобы перемотать портянки и из-за этого начали рычать друг на друга. В общем, час познавательного марширования прошёл быстро. Нам казалось, что время занятий можно сократить, если пройти хоть один раз достойно. Но сержант всегда находил массу причин, чтоб запустить всех на очередной круг.

Круг по плацу — это метров двести в одну сторону туда и обратно, добавьте к этому по пятьдесят метров на меньшие стороны воображаемого прямоугольника, вот вам и полкилометра.

Когда пришло время, а оно в армии приходит в тот момент, когда надежда тебя покидает, нас направили в сторону казармы. При этом мы уже споро выполняли команду «Смирно!» при движении строем, и когда проходили мимо какого-то майора, сержант скомандовал: «Смирно! Равнение! На! Лево!», все постарались выполнить данную команду на «ура». Но «ура!» опять не получилось.

— Это рота декретных переспелок, а не десантников! Что ноги волочим?! Штаны изнутри испачкали? После обеда вместо личного времени — строевая подготовка! — обидел нас Майор, правда, всё это он произнёс без особого напора, и нам даже стало жалко, что он так расстроился.

Но как же надо ещё ходить, чтобы заслужить здесь благодарность?!

— Вольно! — Команда, данная строю, не означала, что все могут расслабиться, просто напор шага слегка ослабевает, и при этом мы смотрим прямо перед собой, а не в ту сторону, на которую следует равняться.

Доведя роту до курилки, сержант принялся нас муштровать на команду «Стой!». Как оказалось, мы и останавливаться-то толком не умеем.

Представьте: родился, ползал, бегал, даже за девчонками ухаживал, а стоять и ходить научился в армии.

— Вольно! Разойдись! — Строй вмиг распался, и на его месте образовалась пустота.

«Вольно!» и «Разойдись!» — самые желанные команды, которые любят все звания и должности без исключения.

Знакомство в армии происходит с момента прикуривания сигареты. Визуально определяешь объект интереса, достаёшь сигарету, и, если даже в кармане зажигалка или спички, то всё равно подходишь к нему и говоришь: «Дай прикурить!»

Эта фраза — ключ к знакомству: ты слегка наклоняешься вперёд, фиксируя голову в почтительном поклоне; его рука и твоя спина показывают степень обоюдной заинтересованности в совместном общении и дальнейшей дружбе; каждый на короткий миг останавливается, чтобы распознать признаки уважения и, наконец, прикурить.

Целая наука — можно написать диссертацию и стать доктором.

Прикуривающий торопится навстречу руке, зажавшей зажжённую сигарету, это означает, что он требует к себе повышенного внимания, и ему нужна твоя поддержка. Если скорости продвижения навстречу друг к другу равны, то сторона, дающая прикурить, согласна скоротать время за разговором; если же, наоборот, его рука приблизилась быстрее поклона твоей головы и лёгкого прогиба, то это означает, что ему нужен твой разговор, и он не против завести друга; но бывает и так, что его рука не торопится, и ты начинаешь терять терпение, так как движение в сторону зажжённой сигареты происходит быстрее собственного желания. Подъем его руки слишком медлителен — это означает просто: на, прикури, но отстань, не приставая.

Этому не учат — это приходит само и все это, за редким исключением, не замечая писаного, принимают на веру.

В начале нашего армейского пути не все это понимали, но я этим языком уже владел. Техникум у нас был курящим, в нём даже была курилка, в которой мы незаметно для себя оттачивали искусство дружеской приязни.

Вчерашним завозом в часть прибыло человек пятнадцать, а в нашей роте было человек сто, поэтому стоило завести новые знакомства, и я решил, что это как раз тот момент.

Прикурив у незнакомого сослуживца, я представился: «Саня!»

— Витя, Чалый! — быстро среагировал он.

— Давно?

— Три дня, нас привезли в пустую роту.

— А сколько?

— Пятнадцать парней.

— Ну и как здесь?

— Жопа. Сейчас покурим, и пошлют на одуванчики!

— Что за одуванчики? — Я выплеснул раздражение.

— А вон те, на поле. Они все наши! — Он протянул открытые ладони, и я увидел на них бурые пятна, которые особенно выделялись на сгибах указательных и больших пальцев.

Я внимательно взглянул на футбольное поле и не увидел ни одного одуванчика. Холеное зелёное поле и лишь кое‑где игриво выглядывают редкие жёлтенькие цветочки, но весь этот пейзаж совершенно не настораживал.

— Ты откуда?

— С Барнаула.

— Долго добирались?

— Нет, нас на самолёте доставили, ночь в Гайжюнае провели. Почитай два дня.

— А нас этой ночью. Мы почти пять дней поездом, всё ещё земля ходуном ходит, будто из вагона и не выходил.

Мой новый знакомый был приземист. Его широченные плечи, крепкие руки, бычья шея отливали здоровьем молотобойца. Лицо смуглое, открытое, скуластое; лоб высокий с глубокой поперечной морщиной; глаза небольшие и круглые — он словно всем своим видом говорил: «Я весь ваш, но если вы предадите, то я вас разорву!»

А я предавать и не собирался.

— Строиться! — Обозначилась неутомимая нянька — извечный сержант.

«Строиться» — команда, которую сначала воспринимаешь как врага, а потом она становится настолько обыденной, что, выполняя её, даже и не помнишь: был ли ты до неё свободен или уже стоял в строю.

«Солдат без строя, что корова без удоя!»

Мы быстро побросали сигареты и принялись расставлять себя на места относительно товарищей по строю. Сержант для профилактики пару раз скомандовал «разойдись!» и «строиться!».

После чего нам была прочитана лекция о чистоте окружающей среды и мы, вернувшись в курилку, собрали разбросанные бычки, чтоб потом отправить их на заслуженный отдых в урну.

— Строиться! Равняйсь! Смирно! Вольно! — Сержант стоял по фронту строя и раздражённо отдавал команды. — Следующий раз я приглашу вас на похороны бычка.

Всё неизвестное привлекает, даже если это звучит недружелюбно.

— Времени на вас нет! — Он явно был раздосадован этим обстоятельством. — Поэтому для профилактики и закрепления пройдённого материала пробежим кружок по малому кругу! Бегом! Четыре минуты времени! Марш!

Во время этой длинной команды мы, как положено, подобрали руки и подали своё тело вперёд, чтоб по команде «марш» начать бег с левой ноги. Бежать строем не слишком комфортно. Темп задают первые — перед ними простор, и скорость они выбирают самостоятельно, а внутри строя требуется определённая слаженность. От твоего бега зависит благополучие поставленной перед всеми задачи. Нельзя набегать на передних — с боков бегут соратники и твои локти не должны им мешать. Просто так, от усталости или по другой причине, остановиться невозможно — ты можешь создать ситуацию, когда тебя затопчут, как прикроватный коврик. Хуже бежать последним, строй начинает растягиваться, так как каждый создаёт себе пространство для более свободного бега. Центровые бегут с переменным усилием, давая себе отдых между маленькими рывками, и в результате вся колонна начинает сжиматься и разжиматься, как меха гармони. Поэтому задним бежать тяжелее, так как равномерности бега и тем более дыхания у них нет. Во время марша или марш-бросков назад ставят самых сильных и выносливых. Но это всё в будущем — сейчас мы смело ринулись в оздоровительный почётный круг.

Малый круг — это примерно тысяча двести метров по асфальтированной дороге вокруг спортивного ядра части. После первых ста метров строй самостоятельно вырабатывает определённый ритм бега, и твои сапоги подбивают удары всеобщего метронома, под который каждый выстраивает своё дыхание.

Часы в армию брали не все, и тем, кто их себе позволил, было несладко, так как помимо выполнения текущих обязанностей приходилось вести и хронометраж. Сначала это добавляет значимости, но она в армии — груз, который следует нести, а чем меньше вес, тем легче дело. «Физика!»

Мы честно отбили круг почёта, а в последнюю минуту даже ускорились. Кто-то сказал: «Успели!», но первые, пробежав по инерции метров двадцать, всё ещё слышали поредевший звук метронома. Вовремя добежавшие повернулись и увидели картину гибнущего крейсера. Увлёкшись бегом первого ряда, половина строя бежала, стараясь их догнать, не обращая внимания на задних, а те превратились в гармошку, которая то распускала меха, то подбирала, но последние метры всё же её растянули. Одним словом, за нашей кормой тянулся шлейф из протёкших баков, который изображали кучки слабо организованных бегунов. И если первые вложились в назначенные четыре минуты, то последние пришли с запозданием в минуту и более.

Сержант невозмутимо ждал, когда все отдышатся. После команды «Заправиться!» — команда «Становись!», и мы вновь в строю. Очень хотелось расслабиться, ведь сержант был ненастойчив, а мы почему-то тупо ему подчинились. Хотелось принимать решения, противоположные желаниям этой няни, но всеобщее подчинение одному вело тебя за всем коллективом.

— Равняйсь! Смирно! — Сержант повысил тон. — При беге в строю первая шеренга должна выбирать скорость шага так, чтоб задние шеренги могли держать строй. Время прибытия строя считается по последнему бойцу. Ясно?!

— Так точно!

— Рота! Бегом! Круг пять минут! Марш!

И вновь запущенной стрелой рота помчалась по этому кругу. Слева от нас проплывало спортивное ядро, а справа — две кирпичных казармы. Мы завернули на плац. По его правому краю выстроились в ряд величественные каштаны, за ними — живая изгородь из высокого кустарника дикой акации, отделявшей нашу часть от какой‑то другой. Казармы были похожи, как братья одного семени. Свернув с плаца налево, мы вбежали в тенистую каштановую аллею. С правой стороны от неё стояли невысокие двухэтажные каменные строения, окна которых блестели домашним теплом, обещая уют. Строений было четыре — по два с каждой стороны от Т-образного перекрёстка, дорога от которого заканчивалась в глубине аккуратненьким КПП.

Повернув в очередной раз налево, дорога вновь распадалась на две. Одна отходила от основной перпендикулярно и вела в неизведанную даль части, а вторая, уже раз освоенная, замкнулась возле курилки, где нас дожидался сержант.

На этот раз мы прибежали дружной толпой, но время было безнадёжно потеряно.

Сержант не преминул высказаться, но затем посетовал на то, что впереди нас ждёт более насыщенная программа занятий, и не стал в этот раз применять к нам карательных, точнее, воспитательных мер.

Дав отдышаться и заправиться, он повёл роту к центру спортивного ядра — к футбольному полю. Приняв форму одежды номер два, мы оставили свои новенькие повседневные кители на скамейках трибун, и, конечно, они должны были лежать, как на полках…

— Рота! В колонну по четыре! Стройся! — Памятуя преодоление почётного круга, построение было скоротечным.

— На! Ле! Во! — С каждым разом выполнение команд становилось всё чётче и чётче.

Перед нами простиралась лужайка с футбольным полем по центру. Трава на ней была подрощена и изрядно примята, только жёлтые цветочки бодро тянули свои стебельки вверх. Тёплое майское солнце, мирное высокое небо, безмятежная поляна и цветы — романтика.

— Первая колонна, выйти из строя! — Четыре товарища, стоящие колонной с правой стороны строя, вышли из строя и остановились. — Там за трибунами найдёте носилки. Это ваш инструмент. Остальным самостоятельно разбиться по парам и выстроиться на краю поля через равные промежутки.

Время на выполнение данной задачи было не определено, и мы спокойно разбрелись, чтобы выстроиться. Я встал в пару с Костей. У нас как бы был обет молчания — мы говорили немного, как-то так повелось с первой минуты: я глазами показываю, он мне глазами отвечает. Но это не означало, что мы не общались с другими и не заводили знакомств. Просто пока нам рядом было комфортней. Я вроде как вперёд смотрю, а он мне прикрывает спину. После завтрака в курилке образовалась маленькая суматоха, и я, встав рядом с Костей, показал, что он не один, и недоразумение сразу прекратилось.

— Значит так, воины! Задача предельно проста! Перед вами противник в виде этих жёлтых цветов. Приказано противника уничтожить! После победы — заслуженный отдых! Приступили.

Мы скромно подошли к краю поля и, слегка нагибаясь, принялись, как козочки, щипать травку, вернее, эти цветочки. Поначалу поставленная задача воспринималась как издёвка. Ну что тут делать: сорвал трубчатый стебелёк с цветочками, зажал в кулак; собралось немного, отнёс в носилки и возвращаешься. Каждая двойка имеет примерно полтора метра личного пространства на этом общем поле битвы, просто как‑то несерьёзно. Поле проходим поперёк. Уже окучив половину трассы и возвращаясь от носилок на свою дорожку, я вдруг заметил, что мой друг недобросовестно выполняет свою работу.

— Костя, ты чё! Кончай хилять! Ты чё пропускаешь? Посмотри! Я чё, за тобой собирать буду? — Я протянул ему навстречу внушительный букет сорванных мной, но пропущенных им цветов.

— Саня, ты чего? Я сам за тобой подбираю! — Он указал на то расстояние, которое я недавно прошёл, на нём было мной пропущено минимум десять цветков.

Не может этого быть! Я себя знаю — моя природная лень не позволяет делать возвратно-поступательные движения. Если я что-то и делаю, то делаю один раз, но не более двух, а тут…! Я оглядел поле. Оно разделилось на «до» и «после». «До» — больше жёлтое, чем зелёное, а «после» — более зелёное, но всё равно ещё жёлтое.

Колдовство! Причём многие пары стали возвращаться на заранее отвоёванные позиции. Не хочу сказать, что это обстоятельство меня завело, скорее, озадачило. Выходит, мы что-то пропустили в этом живом синтезе вещества, создающего свою мерисистему. Я присел, чтоб вглядеться в корешок ближайшего цветка, и обнаружил, что рядом с цветущим бутоном находится ряд бутончиков, которые ещё не раскрылись, и, по моему соображению, раскроются нескоро. Значит, с ними надо бороться тоже!?! Но значит — это не война, а подрывная работа. Я извинился перед Костей, и мы начали заново, но уже не щипали их, а остервенело рвали под корень.

Все перестали бегать со своими охапками к носилкам, а бросали вырванные растения прямо возле места расправы и надвигались на следующие, которые так же безжалостно выкорчёвывали. В результате этой операции рота вновь продвинулись за середину поля, когда прозвучал призыв на перекур.

А курить в части можно только в курилках. По этой причине нам пришлось, не одевая кителей, строем двинуться до курилки и там предаться заслуженному отдыху. Наши пальцы были окрашены, а все старания оттереть образовавшийся бурый налёт были безуспешны. Господи! Какой идиот замыслил эту суматоху?!

— Товарищ сержант! Разрешите обратиться! — Я полуформально обратился к сидевшему в курилке сержанту.

В курилке разрешалось обращаться, не вставая в стойку смирно, и можно разговаривать со старшими по званию сидя.

— Обращайтесь! — Он сидел довольный, как кот на масленицу (и масла со сметаной наелся, и кошки твои).

— Какой идиот придумал драть эти одуванчики?!

— Командир батальона не идиот, как вы выражаетесь, а настоящий военный! У военных главное что?! Однообразие! Радуйтесь, Тела, что вы на осень не попали. Осень вручную — одуванчикам не в стать.

Сказанное я решил принять на веру. Мой взгляд пробежал по бесчисленному количеству огромных каштанов и кустарников. Окончив ревизию их зелёной массы, я взглянул на наши бренные труды. Футбольное поле стояло в первозданном виде, словно там никого и не бывало. Господи! Как же их надо драть, чтоб эти сволочи не росли?!

Десять минут перерыва прошли незаметно, и мы волей неуёмного командира были возвращены на поле брани. Там мелкими кучками лежали трупики наших противников, но нарождающаяся масса их была неизменна. Выходило так, что цветы росли быстрее, чем мы их выдирали. Этого вам не понять — такого абсурда я не видел и, наверно, никогда не увижу. Три дня, проведённые в борьбе за безупречную зелень футбольного поля, подорвали мою веру в силу человека. Одуванчикам надо отдать должное. Их, конечно, стало намного меньше, но они не сдавались и, как партизаны, были всегда готовы появиться там, где была слаба наша оборона. Да, да оборона! Ведь это не мы на них наступали, а к концу третьего дня мы спасали поле и окрестности от их нашествия.

Почётную обязанность по выносу мёртвых тел на братское кладбище выполняли единожды назначенные сержантом солдаты, но на второй день я произвёл маленькую рокировку.

После обеда я подошёл к сержанту и, обратившись по форме, спросил разрешения занять место в упряжке носилок, сославшись на начинающуюся цветочную аллергию. Аллергии у меня не было, но неизвестно откуда взявшийся насморк следовало использовать с толком. Сержант решил дело положительно, а я, в свою очередь, объявил, что одни из носилок теперь безраздельно принадлежат нам с Костей. Носить было не тяжело, но уж больно часто. Радовало одно: что там, под Топтун-горой, можно было спокойно перекурить. В очередной раз закурив сигарету, я осмотрел пределы местного кладбища жертв борьбы человека с фотосинтезом. Огромные горы ещё не перегнившей с осени листвы поражали своими размерами. Да, нелегко пришлось прошлогодним бойцам — трудились они на славу! Пригорки наших одуванчиков ничто по сравнению с их Гималаями.

Три дня подряд мы, проснувшись, делали пародию на зарядку, завтракали, занимались строевой и шли покорять одуванчики. Обед и послеобеденная строевая подготовка сокращали полевые работы, и только заход солнца за Топтун-гору прекращал борьбу — жёлтые цветы враз пропадали, словно их никогда и не было.

С одуванчиками бился весь батальон, только сражения происходили в разных уголках части. Караваны труповозок неизбежно стремились к одному месту, где мы встречали других братьев по оружию и могли оценить масштабы всеобщего боя — они впечатляли!

После ужина было немного личного времени, которое рота проводила на спортгородке, где, корчась под командованием сержанта, старалась восполнить свои физические пробелы. По сути, добровольности в решениях не было — нас, как стадо баранов, умело направляли, и мы шли туда, куда укажут.

Стараясь приучить своё тело к физическим нагрузкам, кучка моих земляков решила самостоятельно заниматься на спортгородке. Заводилой был Вова Андреевский. Но и не он в принципе был двигателем идеи. Один из воинов части занимался на перекладине и выписывал такие пируэты, что впору было его назвать гимнастом. Мы подошли к нему и стали расспрашивать. Он оказался младшим сержантом, отслужившим полгода. Как отличника учебно-боевого процесса его оставили в части для обучения подрастающего поколения, то есть нас.

— Скажите! — Володя был всегда искренне вежлив. — А вы до армии спортом занимались?

— Что ты! — Он выпрямился, и его грудная клетка выдвинула красивые рельефные мышцы. — Что ты, я был школьником. Всё то, что вы видели, я достиг здесь сам. Главное, мужики, каждый день заниматься, и вы всего добьётесь.

— А как вас зовут? — Вовка смотрел на него с явным восхищением.

— Имя в армии значения не имеет, — он накинул на себя китель, — младший сержант Агаларов! Если повезёт служить в первой роте, то я, может, буду вашим командиром.

— Ты, Саня, как хочешь, а я буду проситься в первую роту, — заявил Костя.

Вечером была вечерняя проверка[16], а после неё недолгое умывание и снова сон.

Первые армейские сны — без сновидений — провал памяти и очередное утреннее пробуждение.

К началу четвёртого дня мы научились сносно маршировать, при утреннем подъёме одеваться и строиться в расположении за тридцать пять секунд, идеально заправлять кровати и рвать одуванчики. Всё это время рота пополнялась, и к началу четвёртого дня в расположении пустых коек уже не осталось.

«Папа, мама и бабушка, здравствуйте!

Привет вам из солнечного Каунаса. Здесь лето в полном разгаре. Я первый раз увидел, как цветут каштаны — это нечто поразительное. Мама, ты говорила, что они выпускают свечки, а я не мог понять, как это: на дереве свечки? А когда увидел, мне они очень понравились, здесь их много, практически вся часть в них. Города толком не видел, везли ночью и, кроме серых домов, ничего не разглядел. Часть не очень большая, я буду связистом, так что наше дело правое: мотай катушку да жуй ватрушку.

Целую, Саша. Привет Кузьминовым».

«Привет, Лена! (Надя!) (Света!) …

Шлю тебе весточку из Каунаса, здесь находится моя десантная дивизия. Сейчас меня направили в учебку, а через полгода я стану сержантом и буду пусть младшим, но командиром. Может, отправят в Афганистан. Отсюда многие туда попадают. Если туда не пошлют, то всё равно десантные дивизии считаются боевыми, так что застояться нам не дадут. Честно сказать, служить трудно, но привыкну. Морду ещё никому не ровнял, пока нет проявившихся, но, если надо, ты меня знаешь, за мной не постоит. Парни здесь все разные, но, так как моя специальность связист, то толковых больше, чем бестолочи.

Ну, всё, зовут на построение.

Пиши, как там все, отвечать буду, но всё зависит от времени, которого мало.

Целую, Александр».

«Валера, привет!

Попал я в Каунас в учебную дивизию, буду связистом. Ты мне много об армии не рассказывал. Интересно, её вообще переварить можно, или она везде такая? Мы три дня, как заведённые, щиплем одуванчики, руки вообще уже не отмываются, просвета нет, я эту цветочную красоту ненавижу. Неужели и у тебя такое же говно, как и здесь? Надеюсь, у вас более разумные традиции, чем у нас. Пока нас по ротам не распределили, и я толком не знаю, кем стану, одно ясно, что я десантник‑связист. А десант — это звучит круто. Маме пока не говори, что я в десанте, пусть сначала привыкнет, что я в армии, потом как‑нибудь скажу.

Обнимаю, твой брат Саня!»

До этого дня вообще казалось, что наша часть — это аграрная республика, центральный управляющий орган которой глубоко законспирирован, а всё управление передано сержантам. Усилием чужой воли футбольное поле приняло строго зелёный цвет. Одуванчики были истреблены даже в радиусе ста метров на подступах к части, их догнали и обезвредили во дворах жилых зданий и на детской площадке. Для достижения этой цели нас заслали в соседнюю часть, к понтонёрам, где также были произведены карательные действия, но мы не углублялись в их пределы, а только очистили приграничную зону. В своём стремлении мы были не одиноки. Часть мельтешила, как муравейник. Причём скорость выполняемых дел в угоду чьему-то желанию всё увеличивалась и увеличивалась. К исходу третьего дня все перемещения производились только бегом.

Мы небольшой группкой засланы к понтонёрам. Я и Костя с носилками, остальные шесть с бурыми от растений руками и со святой верой, что это безумие всё равно закончится, бежим — ритм пойман, шаг един, скорость умеренна. Навстречу бежит незначительная группка однополчан, которая переносит в вёдрах белила для окраски в части стволов многочисленных деревьев. Им для поддержания скорости и чтоб не расплескать жидкое белое наполнение вёдер, приходится держать их впереди себя на вытянутой руке. Сбоку это походило на действия ишачков, которые бегут за привязанной впереди морковкой. Может, это и смешно, если снять фильм в стиле Чарли Чаплина, да ещё опрокинуть одного из них, но это не фильм, и никто не упал.

Мы профессионально научились выполнять бестолковые команды. У каждого в груди — в сердцах неукротимых потомков бунтовщиков и исполнителей трёх российских революций — назревал бунт. Мозговой центр этой аграрной коммуны явно не предусмотрел надвигающиеся революционные события. Мелкими диверсионными группками мы были засланы в пределы чужой части, чтоб на подступах к нашей уничтожить все одуванчики, вскопать круги под чужими деревьями и покрасить их стволы, а также проредить кустарник пограничной зоны.

В первый раз, пересекая границу смежных подразделений, мы и не представляли, что жизнь солдата может быть без бега и дурацкого самопожертвования. Там, в чужих пределах, «жизть» была спокойна и размеренна. Сержанты с солдатами ходили парами, даже под ручку. Подразделения перемещались размеренным шагом. Вежливые старослужащие ставили себя ниже, чем воины нашего призыва, которых везде пропускали вперёд. Правда, сапоги у молодых почему-то были не первого дня носки: каблуки сношены, голенища смяты, да и повседневная одежда на некоторых выглядела словно на вырост. Разве что иногда, за редким исключением, какой-нибудь молодой солдат пролетит быстрее пули, и всё, тишь да гладь. Одуванчики не рвут, деревья не красят. Что-то неправильно в нашем королевстве — умы стали вскипать, заставляя шептаться и косить взгляд. Ужели вся наша служба — это прошлогодняя листва или сегодняшнее поле?!

Ветер революции принёс перемены утром четвёртого дня, сломав укоренившийся в сознании стереотип.

Вылетев на утреннюю зарядку чуть ли не самым первым, я на месте нашего построения увидел неизвестного мне офицера, одетого по форме номер два — он стоял и ожидал, когда рота построится.

— Рота! Равняйсь! Смирно! — Мы выполнили команду, а сержант, резко повернувшись на каблуках, чётким строевым шагом подошёл к стоящему по стойке смирно офицеру. — Товарищ прапорщик, первая рота для проведения утренней зарядки построена. Заместитель командира первого взвода сержант Костров.

— Здравствуйте, товарищи солдаты! — произнёс доселе неизвестный нам командир.

Сержант сделал шаг в сторону и повернулся к строю лицом.

— Здравия! Желаем! Товарищ прапорщик! — Наше приветствие подхватили другие подразделения части, которые в эту же секунду приветствовали своих командиров.

Вездесущие воробьи стайками заметались по территории части.

— Вольно! — скомандовал прапорщик.

— Вольно! — повторил в тон ему сержант.

— Сержант Костров! Встать в строй!

— Я! Есть! — Сержант строевым шагом проследовал к голове колонны и, развернувшись на месте, замер.

— Ну что, сынки, устали бороться с флорой? — Прапорщик улыбнулся.

Строй молчал, так как не был обучен отвечать на подобные вопросы.

— Скажем так, курорт окончен, начинается служба! Подразделение, нале-во!

— Вот ничего! себе курорт! — тихо подал голос Костя, когда мы делали поворот.

У него от носилок образовалась мозоль во впадине между большим и указательным пальцами, и он с содроганием думал о предстоящих занятиях на турнике и брусьях. Почти все были с порезами о траву, которые набухали красной полосой вдоль раны. Не разгибаемые часами спины стали деревенеть, и ломота в пояснице не проходила.

Мне повезло, но некоторые жаловались, повышая голос в присутствии сержанта, а тот словно ослеп и оглох.

— Рота! Бегом! По большому кругу! Марш!

Рота резво двинулась вперёд.

Большой круг — это полтора малых. Пробежав три четверти малого круга, мы повернули направо и вбежали в доселе неизведанную часть нашего городка.

Слева стоял большой белый склад, справа — простирался сад фруктовых деревьев, посаженных так редко, что между ними можно было играть в мини‑футбол. Тылы кирпичных сараев ограничивали пределы сада и нашей части. По кладке видно было, что они возводились не единовременно, но покрашены были однотонно — в белый цвет. Склад кончился через двести метров, и мы повернули налево. Впереди маячил обширный автопарк. Ещё метров двести пятьдесят в его сторону и, повернув налево, мы возвращаемся на малый круг. Добавочка в шестьсот пятьдесят метров составила расстояние в тысячу двести метров.

До этого каждое утро мы пробегали чуть больше одного такого круга, теперь, замкнув его, бег продолжился.

Темп бега задаёт сержант. Его прямое, слегка выгнутое назад тело маячит перед нами, как мушка в прицельной планке. Ритм задан правильно, и мы, не останавливаясь, заходим на второй круг. В беге мы не одиноки, другие подразделения также нарезают круги, только расстояние между нами неизменно. Соревнований нет, есть только задача пробежать намеченное количество кругов. Второй круг даётся уже с определённым трудом — дыхание сбилось, от постоянного движения воздуха во рту образовывается сухота. Охота остановиться и пить, пить, пить. Мы пробежали автопарк, и круг вновь замкнулся. Три дня подряд мы бегали по два малых круга, и теперь по привычке наши ноги сами стали расслабляться и притормаживать.

— Не останавливаться! Команды «стой» не было! Подтянуться! — подал голос прапорщик. За время бега мы про него забыли.

Его голос звучал без надрыва, будто он и не бежал, а, как сказочная Маша, всё это время сидел в кузовке за спиной медведя: «Не садись на пенёк, не ешь пирожок».

Страх вместе с липким потом вырвался из моего тела и холодной волной скатился по спине.

«Боже! Ещё один круг я не выдержу!!!» — Мысли заметались в голове и стали быстро разрабатывать план к отступлению, — «Надо добежать до плаца и встать, схватившись за печень. Если начнут приставать, можно наклониться до земли и дышать, дышать, дышать. Ну зачем мы так бежим, ну можно же перейти на шаг и дать отдышаться. Вот он плац, сейчас встану! А если встану? То меня же собьют!!! Да куда же они все бегут!!! Зачем это надо!? Сейчас кто-нибудь сдаст, надо только чуть потерпеть. Ну ладно, сейчас пробежим плац, а на аллее точно встану, пошли они в ромашки со своей зарядкой! Ну почему же никто не встаёт?!?

Пробежав плац, рота свернула налево — в тенистую каштановую аллею. В ней остановилась и сразу распалась одна из бегущих перед нами рот. Тела новобранцев, превратившись в знаки вопросов, бешено пульсируют, стараясь восстановить загнанное в край дыхание.

„Может и мы?“, но сержант принимает влево, наш строй обегает счастливчиков и устремляется вдаль.

— Не растягиваться! А ну, подтянись! В чем дело!?! У нас что, девочки в строю!?! Не киснуть! Выровнять шаг! Раз! Раз! Раз, два, три! — Неутомимый прапорщик гонит нас, как перекладных.

Его голос стал чаще вмешиваться в моё подсознание, и каждый раз, как только мысли готовы были сформулировать команду для тела, он своими криком нарушал их порядок и не давал придуманное превратить в дело: „Чего заплетаемся? Юбки мешают? Раз, раз, раз! Шаг равняем, раз, раз! Та-ак! Что обмякли — податливость дома оставили! Раз, раз, раз!“

— Реже шаг!

Сержант замедлил движение, но бега не прекратил.

— Ну что, дочки, надо отдохнуть и поменять прокладки?! Рота! Шагом! Арш!»

Резко спадает напряжение, и ноги тут же становятся ватными — мы, словно больные диареей, вжав в себя зад, начинаем шаркать ногами, как сводный взвод ветеранов престарелых домов.

— Команда была «Шагом!», а не «Ползком!»! — Завидовать энергии нашего прапорщика нет сил, а он не унимается. — Раз! Раз! Раз! Два! Три! Ногу поднять! Не шаркать! Щас пойдём в обратном направлении, чтобы исправить писаное!

Мы стараемся заставить наши непослушные ноги сделать нормальный шаг, даже не строевой, а просто нормальный — не выходит.

— Ро-та-а! Стой!

От остановки картинка видимой местности не перестала скакать и болтаться, а наполнилась радужными кругами, которые, распадаясь, на краю взгляда превращались в чёрные точки.

Встали, нас качает — будто штормит, дыхание сродни пару разгоняющегося паровоза. Очень охота согнуться и, упёршись ладонями в коленки, стоять, чтобы дышать, дышать, дышать.

— Так, бойцы, оправиться[17]! Кому надо, перевязать портянки.

Мне надо — в сапоге уплотнённая ветошь, сжавшая пальцы и намявшая ступню.

Руки от бега устают тоже, но главное — это ноги: мышцы напряжены, и поднять ногу, чтобы освободить её от сапога, кажется невозможным. Мы, наступая на пятки собственных сапог, спихиваем их и стараемся прямо на асфальте перебинтоваться портянками — нагнуться, чтобы подхватить портянку, нет сил, пальцы не слушаются, а сломавшийся вестибулярный аппарат заваливает на бок…

Не знаю, как у других, но метод одевания портянок по-штурмовому позволил мне отдохнуть лишнюю минуту, хотя упорство иных заслуживало аплодисментов!

Спасибо тебе, недобрый сержант, за твой урок по одеванию в первый день нашего знакомства!

— Ну что? Оправились! — прапорщик обратился к нам, но ответа явно не требовал. — Сейчас после интенсивного бега следует интенсивно отдохнуть. Всем присесть! На корточки.

Примером для нас служил сержант, и мы, как и он, присели, при этом следовало выпрямить спину, а кисти рук, подняв, сцепить в замок за головой.

— Гуськом! До следующего каштана, первая шеренга! Шагом! Арш!

Сержант, вприсядку — как в танце, принялся умело выбрасывать ступни ног в сторону и вперёд. У него это получалось лихо. Первая шеренга помчалась за ним.

— Вторая шеренга, марш! — Прапорщик нарезал интервалы по три метра.

— Третья шеренга, марш! — И наша шеренга, превратившись в гусей, погнала себя вперёд.

На тренировках в секции нам иногда приказывали идти гусиным шагом, но там можно было немного и посачковать — достаточно приподнять свой зад и перейти на ходьбу на полусогнутых. А тут нет: «Высоко сижу, далеко…» — груз каждого должен быть одинаков, а твои претензии — лишь собственная блажь.

— Гуськом! Гуськом, команда была. Так! Кто устал, может прыгать по-лягушачьи!

«Ура! Прыгать легче!» — быстро начинаю соображать и, резко подавшись вперёд, прыгаю. Руки, как маятник, рвутся назад, чтоб помочь выбросить тело: «Ура! Так легче!»

— А кто разрешил руки с затылка снимать!?! Руки всем на затылок! Что?! Кто‑то не слышит!?! Сейчас повторим! Потренироваться решили!?! — Раздражённый голос прапорщика напоминает раздосадованного родителя, когда его не слушает ребёнок.

Мы быстро решаем, что не стоит ему сейчас докучать, и следующий прыжок делаем с застёгнутыми на затылке руками. Теперь прыжок получается меньше шага, но всё же при прыжке кровь из верхнего отдела ноги смогла перелиться в нижний, и напряжение мышц голени ослабло, что принесло некоторый успокаивающий эффект. Нам нельзя не выполнить этого упражнения, а то придётся его повторять снова и снова, но нам позволено менять шаг, и только теперь ты понимаешь значение поговорки «Хрен редьки не слаще».

Так и стали мы вразнобой пробираться до цели. Мы словно играли в салочки: тот, кто салит — тот лягушка, кто убегает — тот гусь. Сраных двадцать пять метров мы преодолевали минуты три. Кто-то заканчивал это упражнение ползком на коленках, а кто-то, ковыляя по-гусиному, опирался то на правую, то на левую руку, но нарушить строй никто не отважился. Прапорщик оценил наше стремление к цели, и повтора не последовало

— Ну что?! Отдохнули? — В его голосе нет ни сострадания, ни издёвки. — Рота! В колонну по три разобраться. — Быстрее! Быстрей! Рота! Бего-о-о!

«Боже, какой „Бего-ом?!“. Куда „…Арш!“? Он что, с ума сошёл?! Куда бежать?! А ноги?!» — пока эти, и не только, мысли роились в голове, руки сами согнулись в локоточках, тело подалось вперёд, и по команде «М-арш!» ноги сделали первый шаг, и бег начался снова.

Бежать было невообразимо трудно, но прицельная мушка вела вперёд, и мы, как заколдованные, двигались за ней. Дыхания не хватало, лёгкие готовы были выпрыгнуть изнутри, глотка и нёбо пересохли. Ноги уже не поднимались, а только скользили вдоль земли. Шаркать уставшими ногами неэффективно — это создаёт дополнительное трение, а оно влияет на скорость. От усталости все сгорбились, это не уменьшало сопротивление воздуху, просто так проще — согнутое и выдвинутое вперёд тело влечёт за собой ноги, которые требуется только переставлять. Держать прямо голову уже не удаётся, мышцы шеи по какой-то причине тоже устали, но и на грудь её не положить, так как согнутая шея сразу уменьшит дыхательный проход. Вот и бежим сгорбленными с качающимися из стороны в сторону головами. А раз голова опущена, то смотреть приходится только под ноги, но это занятие утомительное, и притом, не видя перед собой цели, приходится поднимать глаза, закатывая их прямо под брови.

Бег закончился возле нашего расположения. Остаток расстояния до плаца мы проследовали пешим шагом, чтоб восстановилось дыхание, а уставшим нашим мышцам дать вдоволь кислорода. При этом начинали болеть и шея, и глаза.

— Раз! Раз! Раз, два, три! — Прапорщик решил нас приободрить, чтоб придать нашему строю более организованный вид. — Подтянись! Раз! Раз! Раз, два, три!

Мы прошли в сторону плаца уже половину расстояния, и эта команда напомнила, что мы всё ещё в строю. Задние зашаркали ногами и стали подтягиваться, а передние начали перестраивать свой шаг, чтоб снова двигаться в ногу.

— Раз! Раз! Раз, два, три! Рота, смирно! — Прапорщик явно издевался.

Нам следовало перейти на строевой шаг, а руки прижать вдоль тела по бокам. Ногу требовалось поднять на положенные десантные тридцать пять сантиметров.

«Боже! Это конец! Какое смирно! Мой живот!!! А-а-а!» — Мышцы живота были так натянуты, что поднять ногу выше половины голенища впереди идущего не получилось. Многое я произношу мысленно, и если вы сообразительны, то сможете сами отличить сказанное от подуманного.

— Равнение! На! Право! — Прапорщик шагал впереди строя, прижав руки вдоль тела и повернув голову направо.

Мы выполнили данную команду, при этом, видя перед собой пример командира, так же, как и он, при повороте склонили голову чуть вперёд — строй поплыл, чеканя шаг, шторм плеч прекратился. На берегу стоял майор в кителе под портупеей и отдавал подразделению честь.

— Вольно! — послышался голос незнакомого командира.

Старания прошли даром — ему явно не понравилось наше прохождение перед ним, так как команда «Вольно!» прозвучала замученно поздно, когда мы уже входили на плац.

— Вольно! — спопугайничал прапорщик, и мы, ослабив шаг, повернули головы вперёд.

Послабление было недолгим — по входу на плац, нас вновь заставили перейти на строевой шаг, и мы, кто как, высоко поднимая ноги, проследовали к свободному месту.

В это время на плацу стояли четыре подразделения: два крупных, наверное, роты, и пара мелких — по взводу.

Те, кто уже находился на плацу, приняв стойки, производили замысловатые движения, похожие на тренировку каратистов. Перед каждым подразделением стоял старший командир по форме одежды номер два и, умело двигая телом, бил ногой или рукой в воздух, предполагая, что именно там находится его противник, а остальные с заметным запозданием повторяли за ним движения на счёт, который он произносил. Дойдя до Пятнадцать[18], все вставали в полный рост с опущенными вдоль тела руками и нешироко расставленными ногами. Только у одного взвода получалось всё чётко и слаженно, движения остальных походили на проветривание потёртостей с потугами на выбивание виртуальных ковров.

— Разойдись!.. Рота-а! Для выполнения спецкомплекса десантника ста-но-вись! — Используя свои руки как указку, прапорщик быстро расставил нас по местам.

Его лужёная глотка, словно невидимая сила, двигала нами в угоду ему одному. Все встали как на шахматной доске, но каждый из нас занимал только белые клетки, а чёрные предназначались для воображаемых противников, которых мы должны были бить всеми своими конечностями, подглядывая за движениями командира.

— Стойку принять! — Прапорщик отставил в сторону ногу и, слегка присев в коленях, согнул руки в локтях. — Спецкомплекс номер «Раз» начинай! Делай раз!..

Рота повторяла за ним, делая раз, делая два, делая три и так далее. Упражнение заканчивалось после счета «пятнадцать», при этом все вновь стояли в начальной позе. Во время этих мудрёных выбрасываний рук и ног мы постоянно крутились, перемещаясь из одной клетки нашей шахматной доски в другую, а иногда и отступали, чтоб затем нанести сокрушающий удар рукой или ногой, но конец упражнений опять встречали в начальной позе и каждый в своей клетке.

— Чёрт побери, это круто! — Я не занимался запрещённым в наше время каратэ, но меня всегда влекла загадка этого спорта. — Вау! Я изучаю боевое каратэ!

Мы раз пять повторили спецкомплекс номер «Раз» и после этого строем пошли в расположение умываться. Удивительно, но после зарядки на плацу нас не погнали на спортгородок заниматься на силовых тренажёрах. Двигаясь под командованием только сержанта на отрезке в триста метров, который отделял плац от расположения роты, нам пришлось трижды идти смирно с равнением «На! Лево!». Причём все начальники, которым мы отдавали честь, были не ниже майоров.

— И откуда их столько понабралось? — подумал я, когда мы в четвёртый раз, распрямив спину, отдавали в строю честь уже подполковнику.

При построении на завтрак сержант объявил, что ему будет жалко расстаться с отдельными личностями, так как сегодня всех распределят по подразделениям, но обещал рассказать нашим будущим младшим командирам обо всех замеченных у нас качествах и достоинствах. Моё сердце вновь сжалось: снова менять обстановку, снова приспосабливаться, и снова ты в тылу врага, и снова надо будет выжить!

Ясное небо покрылось пеленой неизвестности, и грозовые порывы ветра начали забираться за шиворот, чтоб заморозить спину. Завтрак прошёл, но предстоящая перемена не дала нормально пережёвывать пищу, так как всё новое пугало, омрачая только что начавшие вырисовываться горизонты. Много каши осталось у нас в тарелках, зато свиньи[19] были счастливы, и это дало им повод потолстеть ещё на несколько незапланированных граммов.

Мы не ходили ещё в наряды, но уже знали, что весь остаток пищи и очистки корнеплодов отправляются в местный свинарник, куда за никчёмностью ссылаются недостойные солдаты.

После завтрака без перекура нас повели на плац, где плотной кучей стояли офицеры и слушали подполковника, который им что‑то втолковывал, но это нас не касалось, и наш сержант провёл роту на левый край плаца, где мы замерли в ожидании дальнейших распоряжений командиров.

После небольшого совещания офицеры разошлись по своим подразделениям. К нам пришли три капитана, четыре прапорщика, одного мы видели на зарядке, и майор, которого довелось приветствовать после нашего кругового галопа.

Майор встал перед строем и объяснил, что от нас требуется. В его руках был список, согласно которому каждого из нас назначали в определённую роту батальона. Как оказалось, всё это время мы находились в первой роте, а приписали меня, Чалого, Андреевского и Костю в четвёртую. Организованными отрядами нас развели по новым подразделениям, где, в свою очередь, мы были распределены повзводно — я, Андреевский и Чалый попали во второй, а Костя — в третий.

После распределения роты обрели иной порядок построения, чем ранее — упорядоченным гуртом. Теперь рота стояла не единой коробкой, а повзводно. С правой стороны колонны размещался командир роты, слева от него друг за другом стояли два офицера — заместитель командира роты и замполит. Далее налево — командир первого взвода и за ним — прапорщики этого взвода. Потом сержанты взвода и слева от них — сам взвод солдат, стоящих по фронту человек десять, а в глубину — по трое. После первого взвода на расстоянии в два шага стоит командир второго взвода, и далее всё повторяется. Всего рот в батальоне четыре, в каждой по три взвода, но были ещё и отдельные взвода — комендантский и ремонтный.

Кроме того, на тот момент к батальону приписали взвод переменного состава негодников — тех солдат, которым по разным причинам остаться в десанте было не суждено. Их до поры до времени консервировали в нашем батальоне, собирая урожай со всей дивизии в целом.

Наш взвод возглавляет прапорщик, слева от него стоит сержант со смуглой, словно загоревшей на юге, кожей. Его рост дотягивает до положенных ста семидесяти четырёх сантиметров, но он приземист, и по этой причине кажется ниже всех.

— Равняйсь! Смирно! Равнение на середину! — По центру плаца стоял майор и отдавал команды.

Голос был настолько громок, что казалось, будто вещает не он, а репродуктор — его усилило многократное эхо от казармы нашей части, выходящей фасадом на плац, и казармы понтонёров, находящейся с тыла за искусственным забором из кустарника. Все напряглись и выполнили команду. Майор взял руку под козырёк и, убедившись, что его команда выполнена, повернулся перед строем кругом. У него это вышло великолепно. Далее он по кратчайшему пути ринулся, печатая шаг и не опуская от козырька правой руки, в сторону просторной трибуны, на которой стоял подполковник. В отличие от марширующего высокого красавца тот был немного грузен телом.

— Товарищ подполковник! — Приставка «под» словно не прозвучала, а была скомкана так, что перед нами стоял полковник с потерянными на погонах звёздами. — Батальон связи сорок четвертой учебной дивизии построен! Заместитель командира батальона майор…

— Здравствуйте, товарищи! — раздался голос командира части.

— Здравия желаем, товарищ под… полковник! — Приставка «под», словно осой, ужалила каждого в язык, и наше дружное приветствие распалось на блеянье баранов.

— Здравствуйте, товарищи! — Командир части решил повторить своё приветствие.

Зам стоял, не шелохнувшись, его поза полностью соответствовала стойкости оловянного солдатика. Командир части, так же невозмутимо стоя на трибуне, держал руку под козырьком. Времени у обоих было явно в достатке, и никто никуда не торопился.

Мы, неоднократно поправляясь и подтачивая слово «подполковник» к своему языку, дружно отвечали на его: «Здравствуйте, товарищи!».

Наконец, после раза десятого, уразумев, как правильно сказать, мы смогли произнести заветную фразу.

— Здравия желаем, товарищ подполковник! — При этом приставка «под» была скомкана, но не забыта, что указывало на то, что перед нами стоит действительно подполковник, а не какой‑нибудь там полковник.

— Поздравляю вас с зачислением в нашу часть! И желаю вам успешно пройти обучение в нашем батальоне, чтоб в дальнейшем своим делом подтвердить доблесть и умение связистов‑десантников!

— Ура. Три раза, — полушёпотом подсказал прапорщик на середине речи подполковника.

— Ура! Ура! Ура! — Вороны, сидевшие на верхушках деревьев, в беспорядке взлетели, поддержав нас своим карканьем.

— Батальон! К торжественному маршу!!! Поротно! Первая рота прямо! Остальные на Пра! Во!

Весь батальон пришёл в движение. Конечно, смотреть с трибуны интересней, чем принимать участие в строю — сейчас пока смотреть не на что, но мы обязательно научимся ходить красиво, вот увидите, научимся.

Наша рота прошла два поворота и вышла на стартовую линию, с которой начался не только наш первый торжественный марш через плац, но и новая жизнь — жизнь курсантов учебной десантной дивизии.

• (Здесь и в других случаях, не оговорённых мной, при обращении к любому подразделению все должны отвечать, за редким исключением, слаженно и в один голос).

• Бур, Буреть — проявлять неоправданную упёртость в выборе направления выхода из создавшейся ситуации.

• К бою! — интенсивное отжимание в упоре лёжа на кулаках. Поверхность, на которой ты стоишь, в учёт не берётся, а зачастую даже используется как наказание, так как после отжимания в луже или нечистотах даётся пятнадцать минут, чтобы привести себя в порядок для построения в общий строй. Данная команда, поданная старослужащим любого звания, должна выполняться мгновенно. Используется для острастки забуревшего, чтоб тот включил мозги. Является пограничной чертой, после чего идёт физическое уничтожение[20] «противника»!

Нашим парадным строем командовал совершенно невысокий майор по фамилии Костин, его заместитель, в пику ему, был высокий и худой.

Расположение роты находилось на втором этаже казармы, который разными подъездами делила с нами третья рота. Первый этаж был поделён на сейфовое хранилище и учебные классы. Фасадом наша казарма выходила прямо на плац. Удобство небольшое, так как всегда на виду, но при выходе с плаца (то есть с каждого построения) нам не требовалось, печатая шаг, нанизывать на сапоги лишние метры до своих расположений, да и на зарядку мы всегда выбегали первыми, а это немаловажные минуты две на заправиться и привести себя в порядок.

После прохождения по плацу рота выстроилась вдоль теперь уже нашей казармы, причём там же, но правее, стояла и третья рота — места хватало всем.

Ротные отцы-командиры, пройдя плац, прямо на марше вышли из строя и проследовали в курилку. Командовать ротой остался высокий широкоплечий старший сержант срочной службы — такой холёный, довольный ариец с малозаметным акцентом и широкой улыбкой дурака.

— Значит так, бойцы, те, кто меня не знает, запомните или сделайте себе зарубку на причинном месте, — он стоял, заведя руки за спину, согнув их в локтях и скрепив ладони в замок, — меня зовут Радвила! Я старшина вашей роты, то есть четвёртой. Всем ясно?!

— Так точно!

— Согласно уставу, при отсутствии в подразделении командиров роты офицерского состава управление ротой переходит старшине роты. Всем ясно?!

— Так точно!

— Нет, видно, не всем! Не слышу единства в голосе! — Он стоял и улыбался, словно нас тут сто клоунов, а он один такой беззаботный зритель. — Всем ясно?!

— Так точно! — мы выдохнули из себя эти слова, чтоб он только стёр свой идиотский улыбон.

— Вот, теперь вижу, что ясно всем. — Но улыбка всё же осталась, и он продолжил. — Сейчас те, кто не знаком со своими командирами, познакомятся, а далее каждый взвод действует по заранее намеченному плану. Гарик, подойди ко мне!

Из строя первого и третьего взводов вышли младшие сержанты и принялись отдавать своим подразделениям команды, а наш младший сержант вялой походкой кавалериста подошёл к старшине, и они начали о чём‑то вполголоса переговариваться. Мы стояли и ждали приказаний.

На душе было тоскливо. За неполных две недели я четыре раза поменял обстановку, и каждый раз приходилось приспосабливаться, чтоб обеспечить себе достойную жизнь или существование. Как здесь? Кто эти парни, стоящие со мной в едином строю? Как я смогу себя показать? Смогут ли они оценить меня по достоинству, и смогу ли я принять их оценку?

Я неоднократно доказывал, что лидер, и мне не пристало ходить под кем-либо. Я могу быть только наверху или не будет никого! Для достижения этой цели можно тратить много времени, но моя натура подсказывает — быстр тот, кто не спешит.

…Однажды в нашей школе возродили УЧКОМ (ученический комитет). Основной задачей комитета было воздействие на отстающих учеников посредством изменения их среды обитания, то есть дома или во дворе. У меня на тот момент была пара двоек по разным предметам и кол по истории. Считая, что эти оценки поставлены незаслуженно — по этой, да и не только, причине, я их от мамы тщательно скрывал.

Сижу дома, пью чай — звонят! Открываю дверь, стоит и нагло лыбится в полном составе УЧКОМ класса.

— Чё припёрлись? — Не дожидаясь объяснений, начинаю прикрывать дверь.

— Мы не к тебе, а к твоим родителям, — заявила председатель УЧКОМА Мамина Наташа.

С ней мы учились с первого класса. Отличница, красавица, душой комсомолка и даже парторг, но уж очень похожа на мою маму в период её девичества. Я ей симпатичен, но мой статус отстающего в учёбе хулигана претит заводить со мной дружбу. А я и не настаиваю. У меня уже появилась своя любовь, и я её и не скрываю.

Мама почувствовала, что возле двери заминка, и быстрым шагом пришла с кухни.

— Саша, там кто?

— Майя Петровна, это мы, члены УЧКОМА. — Малина решила начать выполнение назначенной миссии.

В общем, был чай с пирогом и беседа, причём она не за мою успеваемость, а просто так.

Под конец мама сама задала вопрос: «Девочки, а как Саша учится?»

Малина, за мою любовь не к ней, раздражение мало скрывала, но, мечтая переориентировать, готова была закусать меня, хотя порывы к примирению у неё всё же случались — как мартовское потепление на среднем Урале.

— Вы знаете! Плохо, — горестно выдохнула она. — Вот сегодня, например, Саша получил кол по истории.

Моя надежда на её нерешительность рухнула. Эта откровенная зараза решила меня подставить по полной, и думаю, что причиной тому был троллейбус, из‑за которого мы накануне поругались.

…Я частенько ездил на троллейбусной колбаске, а, чтобы сократить расстояние от остановки до школы, научился, тормозя по накатанному машинами снегу, съезжать с дороги в сугроб обочины. Она это увидела и с беспокойством высказала мне мою неправоту. Вообще-то это часть другой истории, но тогда мы с ней в холле школы первый раз откровенно поругались, и это уже была не детская притирка характеров, а настоящее следствие с последствием…

Историю я уверенно знал на пять. Просто, взахлёб дочитывая книгу об Александре Македонском, у доски тройку раз я нарёк Невского Македонским. Думаю, что он это пережил с достоинством, так как его деяния я описал в точности согласно учебнику — он-то промолчал, чего не скажешь о вспотевшей за него учительнице! Моё примирительное объяснение она слушать не стала и поставила кол. Он-то как раз и послужил Наташке поводом, чтобы войти в мой дом и поквитаться за мой нервный посыл её во «леса»!

От пионерского заявления Наташи у всего доблестного УЧКОМА на лицах появился румянец, так как после дружеского чаепития выглядело это откровенным стукачеством, а так делать нехорошо — чему учили наши дворы, школы и детские рассказы о дедушке Ленине!

Для моей мамы откровение оказалось незапланированным — она ахнула и, схватившись за сердце, налилась краской.

Валя Дудина, моя вспыхнувшая звездой любовь и соседка по парте, взяла инициативу в свои руки: «Давайте, девочки, пойдёмте, уже поздно!».

Весь УЧКОМ перевалился из мизерной кухни в небольшой коридор. Четыре члена классной «правиловки» с нарастающим чувством вины принялись ошпарено одеваться. Прихожая была маленькой, Валя стояла в коридорчике, который вёл на кухню и ждала, когда оденутся остальные. Я, как настоящий кавалер, помог ей надеть пальто и замер, мучимый сознанием содеянного, а больше той несправедливости, которая сейчас произошла и в скором времени продолжится после оставления сими доброхотами нашего жилья.

Когда дверь была уже открыта, и первая отступающая активистка занесла ногу через порог, Валя, повернувшись к маме, сказала: «Вы знаете, Саше ставят оценки не за знания, а за поведение!».

Одно слово, разрядившее ситуацию, расставило всё и вся на места! …

Вот и сейчас, в который раз сменив обстановку и нарастающих друзей, хотелось войти в коллектив таким, какой ты есть, а не каким нарисуют другие.

Сарказм мужского коллектива безграничен. Как можно подняться среди равных?! Только подмяв себе подобного! Достаточно неверного слова, и любой остряк прикрепит к тебе кличку.

И всё!!!

Она, как наколка, нестираемой канвой прошьёт твоё тело и останется в тебе навсегда. Но ты есть сам индивидуум и не обязан доказывать всем, что ты достоин быть равным. Мы все равны и мы все достойны!!!

Достойны? Кого или чего? Равны? Кому и в чём? Жёсткая философия суровой жизни.

Стоя в строю, соображаю, с кого начать. Мне обязательно надо выделиться, чтоб подняться на вершину, а там…Я не знаю, что будет на ней, меня просто туда влечёт и я её хочу. Сейчас понимаю, что её хотят все, но в тот далёкий день мне казалось, что туда очереди нет, и я по очереди Первый.

Но сначала следовало оглядеться.

Наш младший сержант кивнул головой и, развернувшись на каблуках, вернувшись ко взводу принялся командовать: «Равняйсь! Смирно! Разойдись!» — Каждую последующую команду он отдавал с задержкой на её выполнение.

У Гарика было своё виденье на знакомство с личным составом. Он не посчитал нужным представиться, а сразу начал управлять.

— Взвод! В шеренгу, по одному! Стройся! — Он встал по стойке смирно и поднял левую руку в сторону на уровне плеча.

Роста мы были разного, но никто не хотел быть ниже рядом стоящего

— Так, закончили ползать, как мухи по стеклу! — выказал своё нетерпение Гарик. Мы быстро разобрались по свободным местам и замерли. — Равняйсь! Смирно! На первый-третий рассчитайсь!

— Первый! Второй! Третий! — каждый по очереди выкрикивал свой номер, голова произносящего номер поворачивалась в сторону следующего, словно передавая эстафету от первого к последнему.

— …! Первый! Второй! — последний произнёс свой номер и, вытянув перед собой левую руку, прокричал: «Расчёт окончен!»

— Взвод! Первые на месте! Второй, третий, левое плечо вперёд! Марш! — И, словно крылья веера, шеренга, придя в движение, стала разрываться на сектора.

Первые номера стояли, перебирая под собой ногами, а вторые и третьи, сохраняя линию из трёх человек, стали двигаться каждый по своей дуге.

— На месте!

Мы засеменили ногами, изображая ходьбу в пантомиме.

— Стой! Раз, два!

Сделав два холостых шага, взвод прекратил движение. «Равняйсь!». Мы выровняли ряды. «Смирно!». «Вольно!».

— Так, Тела, — брезгливо окрикнул Гарик, — посмотрели налево, посмотрели направо, одним словом, огляделись и запомнили своё расположение в строю.

Я огляделся, моё место самое козырное — центр строя. То, что надо.

— Разойдись! — Звук «р» у Гарика был особенный, словно любимый. Он его и выделял, и смягчал одновременно. — Взвод! В колонну по три стройся! — Слова звучат мягко, без напора, но с командной ноткой. — Разойдись!..

Гарик своеобразно красив. Знаете, такой сын раздольной степи. Смуглая кожа, вполне европейские черты лица со слегка поджатыми уголками глаз. Стандарт роста в ВДВ — метр семьдесят четыре — Гарик в нём, но фигура сына кочевого народа визуально его уменьшает. Кажется, что он ниже всех, а значит, менее достоин нами командовать, и это огорчает. И вообще, кто ниже ростом — тот коротыш, а это в подчинении ведёт к внутреннему сожалению.

— Взвод, в колонну по три стройся! — Его голос, как голос благодарного воспитателя, с каждым новым построением становится мягче. — Разойдись!

— Взвод, в колонну по три стройся! — Мы молниеносно выполнили команду и замерли, чтоб вновь разрушить строй. — Ну, уже неплохо, но тренироваться будем. И если вы не будете вести себя, как стадо баранов, то и мне не придётся быть пастушьей собакой.

Его манера говорить, подбирая слова и складывая их в длинные смысловые фразы, указывала на его образованность. Я только-только окончил техникум и чувствовал разницу между человеком, поднявшимся на холм науки, и тем, кто остался пастись на просторах равнин несбывшихся надежд. Гарик не стрелял фразами из Омара Хайяма, но его порой мудрые высказывания были отчасти приняты мной как девиз для выполнения определённых жизненных действий.

— Так, кто из вас был уже в медсанчасти?

— Й-я, — проблеял, подняв руку, высокий новобранец, стоящий в центре первого ряда взводной колонны.

— Отлично. Как зовут? — Гарик прищурил глаза и стал быстро оценивать данного индивидуума.

— Оле-е-ег. — Снова проблеял кучерявый в мелкий завиток.

— Ты чё, Тело! Издеваешься!?! — От добродушного Гарика не осталось и следа. Перед нами стоял палач с восточного рынка — сейчас кого-то будут резать на ремни?! — Отвечай по уставу! Переросток! Ты меня кадришь, что ли! Совсем опупел! Отвечай!

— Рядовой Го‑о‑олышев. — Если б не ветер в мою сторону, то нашего сержанта хватил бы удар, а блеющий умер бы от разрыва «сердечной жилы».

— Рядовой Голышев, товарищ сержант! — Меня словно кто ударил в спину и заставил выкрикнуть эту фразу.

— Кто это сказал? — Голос страшного Гари ослаб и принял тон заинтересованности.

— Я, товарищ сержант! — без страха подал голос я и молодцевато продолжил, — Рядовой Куделин!

— Рядовой Куделин, выйти из строя! — А вот этой каверзы я и не ожидал.

Когда солдат выходит из глубины строя, он кладёт свободную от оружия руку на плечо впереди стоящего, тот, в свою очередь, жмёт плечо своего впереди стоящего и так до самого первого. Первый, получив заветный сигнал, делает шаг вперёд и шаг в правую сторону. Второй в это время продвигается на два шага вперёд и делает шаг в сторону, но уже в левую, а за ним уже движется третий, который, выйдя из строя, делает шаг вперёд и в сторону, чтоб встать перед первым. Четвёртый проделает весь путь третьего, но встанет перед вторым.

Словно сказочный бутон, раскрывался наш строй, чтоб выпустить на свет божий Дюймовочку — я стоял пятым. И, как только, выйдя из строя, я приставил ногу к ноге, строй начал сворачивать свой бутон в обратном направлении, чтоб напрочь отрезать меня от моего тёплого места.

— Рядовой Куделин — старший! Ведёшь взвод в медсанчасть, Голышев подскажет, там дожидаться меня. Ясно!?

— Так точно! — Я неумело взял под козырёк и развернулся кругом, чтобы отдать первую свою команду. — Взвод! Равняйсь, смирно! Вольно! Вторая колонна, задние, сомкнуть строй!

Своей командой я полностью отрезал себе путь к отступлению. Шестой стал пятым, а остальные, стоящие за ним, также сделали шаг вперёд, чтоб хоть как‑то повысить себя в общем строю.

— Взвод! Прямо! Шагом! Марш! — подражая утреннему прапорщику, скомандовал я.

Взвод двинулся вперёд, но шаг был не так твёрд, как если б им командовал сержант или офицер, и я сознательно решил исправить положение.

— Раз! Раз! Раз, два, три! — Некоторые принялись печатать шаг, однако многие не могли поверить, что ими командует равный, и я проявил настойчивость. — Раз! Раз! Раз, два, три! Взвод, смирно!

Команду «Смирно» приняли все, ноги поднялись на предписанные тридцать пять сантиметров, шаг стал чётким. Сомнения улетучились — я обрёл уверенность и власть!

— Вольно! — Мой голос уже отлил командные нотки.

Часть просто кишела офицерами, и чтоб не нарываться, при встрече с майорами я приказывал взводу перейти на шаг «Смирно, равнение на…». Всех, кто был рангом ниже, я игнорировал. Но вдруг какой‑то капитан меня остановил, преградив своей рукой, как шлагбаумом, дорогу.

— Воин, а вы почему честь не отдаёте старшему по званию? — Взвод спокойно следовал в заданном направлении, а я, сбитый волной со своего капитанского мостика и потерявший управление, запаниковал.

— Согласно уставу воинской службы вы, находясь вне строя, должны отдавать честь любому военнослужащему, двигающемуся вам навстречу. Причём за три шага до старшего по званию вы обязаны перейти на строевой шаг. Ясно!?

— Так точно! — Я вздёрнул руку к виску и рысью помчался в сторону удаляющегося взвода.

— Воин, стой! Ты из какого подразделения? Стой, тебе говорю!!! — Навязчивая вежливость данного командира пропала, и он рванул за мной, покрывая матом спину.

Я слышал приближающиеся шаги, но его остановило то, что дало мне ускорение.

Там вдалеке плыла мина, и в любой момент борт набравшего обороты корабля мог быть повреждён, а командир погибнуть, не доведя судно до порта его назначения.

Впереди, походкой отдыхающих навстречу бесконтрольно шедшему взводу двигались два главных командира части, которые командовали первым нашим парадом.

— Взвод, смирно! — Все словно только этого и ждали. Шаг был шикарный. — Равнение на! Ле! Во!

Сам я, подав корпус вперёд, высоко поднимая ноги, стал двигаться возле взвода. Оба военачальника остановились и, приосанившись, отдали честь проходящему строю и его командиру. Проходя мимо наших отцов‑командиров, я увидел, что они мне широко улыбаются, разве что не смеются.

— Что я делаю не то? — метнулась мысль, и я скосил взгляд на взвод.

— Вольно! — прохрипел голос комбата.

— Вольно! — крикнул я и отдал честь.

«Боже! Какой стыд!!!» — Мысль дала импульс и схватила за сердце. Я шёл, не отдавая честь рукой, приковав свои руки к бокам. Боже, какое уродство я только что изобразил!!! Мне было стыдно и досадно одновременно.

Взвод шёл своей дорогой к намеченной цели, рулевым был Голышев. Он шептал передним, куда надо повернуть, и они сами выбирали траекторию движения. Наш путь лежал вдоль утреннего редкого сада и большого склада. Не поворачивая в сторону автопарка, колонна проследовала прямо. С левой стороны дороги стоял одноэтажный клуб, а рядом, через лужайку — небольшое здание медсанчасти. Фруктовый сад по левую сторону дороги простирался дальше и упирался в территорию, огороженную колючей проволокой, посредине которой стояло одноэтажное здание из красного кирпича с маленьким плацем, размеченным линиями. В это время там стояла группа солдат с автоматами и производила какие‑то непонятные для нас движения. Автоматы их были необычно коротки и издалека казались игрушками.

Мы подошли к дорожке, ведущей в медсанчасть, возле которой находилась курилка небольшой вместимости.

— Взвод! Раз! Раз! Раз, два, три! Стой! Разойдись! — Никто метаться, как перед сержантом, не стал, а каждый вывалился из строя сам.

— Можно перекурить. — Мой голос потерял напор и зазвучал, как эхо заблудившегося в лесу.

— Без тебя знаем, — прошлёпал губами юнец с лицом наглой мартышки и походкой разгильдяя.

«Шлёпогуб» — окрестил его я: «Саня! Опасность! Торпедная атака!!!», «Может в рожу и затоптать?!»

Так и подмывало застроить взвод ещё на разок, чтоб дослушали до конца, но это был бы уже явный перегиб, и я, смешавшись с толпой, решил пока затеряться.

Курилка быстро набилась телами моих сослуживцев, которые не забыли оставить место и для меня. Доставать свою сигарету уже не пришлось — её подали.

В скором времени к дорожке подтянулся ещё один взвод нашей роты, и мой авторитет укрепился сильней.

Взвод привели два младших сержанта. Один из них, словно брат Шлёпогуба — похож прям один в один, но разница в цвете волос и звании отдаляла их на разные планеты. Второй был похож на молодого Ипполита Матвеевича Воробьянинова из книги «Двенадцать стульев». Фактура, фигура, руки, длинная шея с кадыком — ну, он, да и только.

— Кто старший?! — Мартышка в погонах улыбалась буквально до ушей.

В курилке сразу началось движение, и на скамейке образовалось столько пространства, что я смог бы прилечь.

— Я. — Я одиноко сидел посреди освобождённого пространства.

— Ты чё, боец? Нюх потерял?! — Бренча губами и сглатывая слюни затараторил младший сержант — Ты где находишься? Дух! Перед тобой старший по зва-н-и-ю! — Мартышка готова была выпрыгнуть из своей одежды, чтоб меня покусать.

— Я!?! — Я нагло отвалился и сел, как фон барон. — В курилке! А тут, насколько я понимаю, все равны.

— Ты чё, душа-а-ра? В пятак хочешь, ты из какой роты? — Он напрягся и сжал кулаки.

— Саня, подожди, не горячись, успокойся! Мальчик ещё не въехал, где он и с кем разговаривает. — Киса Воробьянинов положил руку на его плечо и обратился ко мне. — А ты, воин, обязан проявить уважение к старшему по званию!

— Согласен уважать всех, кто уважит меня! — Я немного приосанился и сменил свою наглую позу на более скромную.

— Ипполит, ты видишь? Да он издевается! — Мартышка корчилась, вырываясь из железной хватки хозяина, а тот просто держал руку на его плече и никаких усилий не прилагал.

— Ладно, остынь. — Он лёгким движением отодвинул Мартышку назад, и проследовал в курилку, которая гостеприимно приглашала присесть всех желающих на свои опустевшие сиденья.

— Дай закурить. — Ипполит присел рядом и улыбнулся прямо в лицо.

Я протянул початую пачку «Примы», он своими длинными пальцами выудил из неё сигаретку и прикурил от своей зажигалки.

— Знаешь, воин, представь такой разворот, — затянувшись, он не стал выдыхать дым, а, говоря, выпускал его из себя при произношении гласных звуков, — вот ты прослужишь здесь полгода и, отучившись, станешь младшим сержантом, и вдруг какой‑то сопливый новобранец станет тебя равнять с собой, ссылаясь на неприкосновенность курилки. А как же устав, согласно которому он обязан уважать старших командиров и не давать им повода возлагать на него дисциплинарное взыскание?! А как отнестись к статье опять-таки устава, согласно которой командир обязан добиться выполнения приказа вплоть до применения оружия?!

Говорил он складно, убедительно и быстро, словно на выдохе. Вдох он использовал, чтоб затянуться сигаретой, а выдох применял для дела. На меня классически наезжали, я понимал, но не знал, как прекратить этот литературно-познавательный понос неизвестного мне командира.

— Короче, пацаны, чё вы хотите? — Я пошёл в бур.

— Вот это уже другой разговор! — Мартышка вскочила в курилку и, присев возле меня, закартавила. — Ну, во-первых, мы тебе не пацаны, а мужики, это раз! Ты немного буранул, и мы тебе это прощаем, это два! А за нашу лояльность к тебе ты пропускаешь наши взвода вперёд, и мы квиты!

— Ну, во-первых, убери свои немытые грабли с моего плеча, это раз! Ты не старше меня, и поэтому для меня ты пацан, это два! А то, что мы пришли первыми, так за это нам почёт и уважение! Это три! Ясно?! — В моём ответе стало преобладать раздражение, но я всеми силами цеплялся за разум.

— Я тебя сейчас очень-очень сильно ударю, и ты будешь, корчась, умирать в муках. Ты понял?! Молокосос! — Мартышка, захлёбываясь слюной, стала пропускать в словах звуки.

Вдруг он резко вскочил и стал тягать меня за шкирку, но его веса было недостаточно, да и форм он был не атлетических, чтоб смочь меня приподнять. Решив, что Ипполит более адекватен, я, не обращая внимания на поползновения Сани, обратился к нему.

— Слушай, если он от меня сейчас не отстанет, то я пошлю его к прародителю, и пошлю так, чтоб ваш взвод услышал!

Напор Сани сразу ослаб, но отступать он не хотел. Отпустив мой воротник, он встал передо мной и, уперевшись руками в мои плечи, навалился на них всем телом. Я почувствовал тяжесть чужого тела, она не внушала страха, но напор заставил меня немного откинуться назад и поднять на него глаза.

— Чё? Чё ты сказал?! Повтори, стервец! — Звук «эс» в слове «стервец» словно застрял в его зубах и превратился в долгое «с-с-с».

— Если ты прямо сейчас не отвяжешься, я пошлю домой к маме! Третий раз я повторю так, чтоб слышали все! — Проговаривая эту фразу, я глазом косил на Ипполита.

— Так, Саня, кончай! — Он положил ему на плечо руку и оторвал его от меня. Тот и не сопротивлялся. — Ты из какой роты?

— Из четвёртой! — Я встал, чтоб поправить сбившийся на мне китель.

— Оп-па на! — возликовал Мартышкин.

— Вот видишь, Саня, что ты горячишься? Вечерком и перетолкуем.

— Я по вечерам не принимаю. — Меня охватило резкое возбуждение, как перед дракой, и, чтоб не сорваться, я задвинул младшего сержанта Саню в сторону и вышел из курилки.

— Как тебя зовут? — Ипполит решил уточнить, к кому записываться на приём.

— Куделин! — Я начал привыкать, что в армии имени нет.

Взвод, отойдя на почтительное расстояние, внимательно наблюдал за перепалкой, но импульса поддержки не излучал. Опять один, опять битва за себя и вместо остальных!?!

— Товарищ Куделин! — издалека почти шёпотом проблеял Голышев. — Сержант Гарифулин идёт, может, стоит взвод построить?

Это было вовремя. Конфликт с неизвестным противником не пугал — щемила сердце пустота тылов. Однако совет был правильным, и я решил им воспользоваться.

— Взвод, в колонну по три становись!

Взвод быстро выполнил команду, словно я был уже не один из всех, а генерал. Меня внутренне трясло от пережитого противостояния. Снова я один. Парней хоть отбавляй — целый взвод, а рядом встать некому.

«Хрен с ним, переживём, зато вон как стали передо мной прыгать», — мысленно проглотив пережитое, оценил я происшедшее

Взвод выстроился, и сразу образовалась колонна из двух взводов, а так как стояли они по ходу прибытия, то не могли видеть, что за нашим сержантом надвигаются другие организованные подразделения.

Я стоял на дорожке к медсанчасти и ждал прибытия своего командира.

— Ну что, всё нормально? — спросил Гарик, приближаясь ко взводу, шагов за семь. — Надеюсь, мы первые?!

— Так точно! — Одной фразой я отмёл все его сомнения.

— Что, молодые! Учитесь, как надо вдаль смотреть и предвидеть события. — Гарик посмотрел на двух сидящих в курилке младших сержантов.

— Ну, Гарик! Кто б мог сомневаться, что твои будут первыми! — Мартышка захлопала ушами, словно кошка, которой дунули в ухо. — Мы должны были догадаться, что такое борзое пополнение может быть только у тебя!

— Что такое? — Гарик, поджав губы, посмотрел на меня. — Почему не докладываешь? Что случилось?!

— Гарик, да ничего не произошло. — Ипполит решил исправить положение, которое изгадил Саня.

— Так, Куделин, докладывай! — Он не обратил внимания на реплику постороннего.

— Нас невежливо попросили уступить очередь, — я не стал заострять внимания на подробностях, — мы вполне вежливо отказали.

— Вы чё, салажня, ещё не перевелись, а уже в гору прёте!?! Урою, недоноски, если кто к моим хоть на шаг подойдёт.

Гарик в гневе был страшен, но, как видно, приёма вечером не будет, и всё население может спать спокойно. В руках у него были наши тощие медицинские книжки, которые он поручил раздать, а сам вошёл в курилку и начал о чём-то расспрашивать известных вам командиров.

Подразделения всё подходили и подходили. Вновь прибывшие выстраивались в очередь, заполняя дорогу, а сержанты набивались в курилку. Все новобранцы стояли и маялись, соображая, зачем мы здесь, но не понимая, почему нужно ожидать именно в строю.

— Куделин, встать в строй! — Гарик, не выходя из курилки, решил изменить обстановку.

Я подошёл к строю и принялся лениво соображать, как впихнуться на своё «козырное» место. Центр зашевелился, чтоб нехотя освободить его, но боковые, сплочённые нерешительностью, медлили меня пропускать.

— Взвод! Равняйсь! — Мельтешение прекратилось. Гарик стоял на выходе из курилки. — Вторая колонна, шаг назад с правой ноги. Раз, два! Куделин!

— Я!

— Встать в строй!

Я проследовал на своё новое место. Рядом стоящие были выше меня, и я, словно заплата на белой простыне, нарушил идеальность взводной колонны.

На крыльцо вышел молодой костолом богатырского телосложения в белом халате размера на два меньше.

— Эй, пробирка, давай открывай свою калитку! — Требующий общения младший сержант Мартышкин не унимался.

— Закрой свой рот, воняет! — Отмахнулся фельдшер. — Так, кто первый? Заводи по одному.

Осмотр был формальный, наши медицинские книжки были почти пусты, и в них следовало заполнить лишь несколько граф.

Мы заходили по трое и раздевались. Больные, приписанные к медсанчасти, измеряли вес, рост и давление каждого. Сам «Пилюлькин» сидел за столом и выборочно осматривал кого‑нибудь одного. Ещё один больной, со слов самого же бойца, записывал показатели в книжки. Я на тот момент весил 82 килограмма, рост составлял 176 сантиметров, пульс 72, давление 145 на 90.

— Что-то давленьице-то высоковато?! Ничем не болел, водку на днях не употреблял? — Пристально посмотрел на меня «профессор».

— Не знаю, наверно, волнуюсь! — ответил «Незнайка» и я в очередной раз был допущен к служению Родине в качестве десантника.

Конвейер работал быстро и слаженно. Взвод был оприходован в течение пятнадцати минут, и мы строем, но уже под командованием младшего сержанта Гарифулина, проследовали на вещевой склад. Там старший сержант Радвила в присутствии начальника вещевого склада выдал нам остатки требуемого обмундирования и вещей, чтоб служба была комфортней и главное, теплей. Получение заняло примерно с час. Радвила заставлял каждого примерять полученное, и как только у кого-нибудь появлялись сомнения, тому сразу меняли обмундирование, подбирая под рост и полноту. Кроме того, по инициативе начальника склада был произведён обмен сапог, и каждый смог подогнать их под свою ногу. В результате мы были полностью одеты и обуты по всем стандартам того времени.

На складе одновременно получали обмундирование только два солдата. Остальные ожидали своей очереди, или наоборот, дожидались, когда получат другие, в фруктовом саду напротив склада.

— Ну что, Куделин? Послужим вместе? — Младший сержант Мартышкин подошёл сзади и положил мне свою худую руку на плечо.

Я по дворовой привычке резко повернулся через противоположное плечо и принял боксёрскую стойку.

— Ого, да мы боксёры! — Он непонятным движением схватил мою левую руку и легко завёл её мне за спину.

Плечо прострелила боль, но сдаваться я был не намерен, хотя руку было и жалко — положение было патовым. Обида подкатила под горло, так как в мозг плеснуло понимание: сила ни при чём, главное — умение!

— Саня, оставь мужика. Чего привязался?! Помнишь, что Гарик сказал?

— А я его не бью, а преподаю урок самообороны. Правильно, боец? — Он приподнял мою руку вверх, и я готов был упасть на колени.

— Правильно! — закряхтел я, согнувшись пополам.

— Отпусти, не ломай! — вступился сердобольный Ипполит.

— Живи! — Мартышка, чуть толкнув бедром, отпустила руку, и я свалился на землю.

Опыт ведения боя явно был не в мою пользу, и потому, вскочив, я не стал нападать, а, отойдя на безопасное расстояние, принялся отряхивать прилипшие к штанам и кителю былинки.

— Ты откуда такой борзой? — Мартышкин скалился улыбкой Гуимплена.

— Из второго взвода четвёртой роты. — Мне претило разговаривать с этим самодовольным уродом.

— Ты дурака-то выключи! Спорнём! Ты с Урала!?

— Ну. — Если я обижен, меня разговорить очень трудно.

— Чё ну? Баранки гну! Я из Челябинска! А ты? — Саня был очень настырен, его язык болтался, как пионерский галстук на ветру, и я привожу только выдержки, а не весь его словесный понос.

Обида, закравшаяся в душу, стала быстро пускать корни. Я закрылся в себе, но для виду старался что‑то внятно отвечать. Ему не удалось меня разговорить, но главное я для себя вынес — мы земляки, только он с южного Урала, а я со среднего. Южные все говоруны, а наши парни расположены более действовать, а не болтать.

— Да ладно, не обижайся, — он прижал меня правой рукой и постарался растрясти, — мы же с тобой земляки, а какие между земляками могут быть обиды?

Я бережно лелеял свою обиду, не позволяя лестным словам Мартышки проникнуть в сердце, чтоб не поранить её, пока она не окрепнет.

— А вы откуда? — Я обратился к Ипполиту, чтоб навязчивость Сани хоть немного спала.

— Я житель Пензы! — Гордости в словах не было, скорее, скромность или даже стыд.

— А вы суржанин или пензяк?

Глаза его широко раскрылись.

— А ты бывал в Пензе?!

— Нет, там делать нечего, просто я читал про неё.

— Всё равно приятно. Я родился и вырос в Пензе, поступил в институт, и меня после второго курса забрали в армию.

— А на каком факультете? — Я понял, раз он в армии, то из института его наверняка выперли.

— Гуманитарном.

«Понятно, почему он так складно слова подбирает, один другого стоит!»

— Товарищ младший сержант, разрешите обратиться! — От продолжения разговора отвлёк какой‑то рыжий Ванёк.

Знаете, такая взращённая на масле и молоке морда с заплывшими от достатка глазами и ресницами цвета спелой ржи.

— Ну, обратитесь. — Саньку явно нравилось, что к нему обращаются.

— Товарищ сержант, а вы давеча сказали: «Кто захочет колобаху, обращайтесь ко мне». — Лицо Ванька не выражало ничего, даже интереса к затронутой им теме. — А можно показать, что такое колобаха?

— Ничего себе запрос! — Санёк буквально оторопел. — Тебе армейскую или десантную?

— А что лучше? — От возможности выбора глаза Ванька стали наполняться интересом.

— Десантная крепче! — подзадорил Саня.

— Тогда давайте её! — засмаковал предвкушение сын полей и огородов.

— Нагибайся? Не, не так.

Саня поставил Ванька боком к себе и, взяв его за шею, нагнул буквой «г». Спина сельского доброхота была согнута в пояснице и параллельна земле. Саня поправил его голову, чтобы шея и затылок были продолжением линии спины. Снял с себя пилотку и положил ему на шею.

— Так, держи глаза!

— Чего? — Ванёк начал приподниматься, чтоб уяснить, как их надо держать.

— Ну! стой, как стоишь! — Саня придержал его за затылок. — Просто поднеси ладони к глазам и слегка на них надави, чтоб не выпали.

— А, понял! — Его немаленькие ладони закрыли лицо.

— Ты только не переусердствуй, — с нотками сомнения обратился к Саньку Ипполит.

— Ништяк! Всё будет скромно. — Мартышка заулыбалась и подняла правую руку над головой. — Готов? Не слышу, готов?!!!

Из-под головы колхозника прозвучало согласительное урчание, видно, он не только глаза придерживал, но и запечатал рот.

— Держи! — Рука палача, зажатая в кулак, резко, как гильотина, рухнула на шею героя.

Х-моп! — прозвучал заглушённый пилоткой удар.

— О-ох! — откликнулся казнённый, слегка присев в коленях.

— Ну как? — торопливо задал вопрос Саня.

Ванёк начал медленно распрямляться, его лицо налилось кровью, глаза покрыла паутинка проявившихся сосудов. Честно говоря, казалось, что Ванёк сейчас этого Санька вроет в землю. Он мне стал как родной, и я готов был его поддержать — не хватало только команды «фас!». Мартышкин принялся трусливо оглядываться, а Ипполит быстро встал перед ним и медленно распрямляющимся Ваньком, тем самым как бы воздвиг стенку между палачом и жертвой, но, заметив и мою решимость, сделал шаг назад и повернулся вполоборота ко мне. Саня от этого движения вынужден был отскочить на два шага, что походило уже на побег.

— А чё? — заскулил Мартышкин, как обиженная собака. — Ты же сам хотел.

Ипполит был выше его на целую голову, и тому пришлось прямо подпрыгивать, чтоб из‑за него общаться с казнённым сельским жителем.

Ваня тупо смотрел на Ипполита и никак не мог сообразить, куда делся его обидчик.

— Всё! Получил пилюлю, успокойся! — Ипполит явно испугался тоже. — Как, понравилось?

— Не-е, слаба! А сильней силы мало? — Ваня решил хоть на словах, да ударить своего противника.

— Нет, сильней нельзя — смерть! — Ипполит понял, что кризис миновал и принялся подробно объяснять. — …Понимаешь, ниже затылка находится продолговатый мозг, если его рассечь, происходит мгновенная смерть, а вот если по нему ударить, то можно получить потерю ориентации и даже галлюцинацию.

— А сам ты пробовал? — Ванёк явно ещё не пришёл в себя, но ему требовалось хоть на ком-то сорвать злость.

— А как ты думаешь? И меня старшие наказывали. — Ипполит дал Ваньку успокаивающую таблетку, и тот, окончательно присмирев, решил вернуться к своим сослуживцам, которые внимательно наблюдали за всем действием с галёрки.

— Ладно, я пойду! — Мне снова стало не по себе от знакомства с этой парочкой.

— Что значит ладно? У нас положено говорить: «Разрешите»! — Мозг Мартышки был просто многозарядный.

— Ладно. Разрешите, я пойду! — Мне надоело с ним препираться.

— Иди, всё равно в роте теперь будем вместе, так что от нас ты никуда не денешься. — Ипполит подвёл черту, и, подхватив Санька в охапку, отнёс его от меня на безопасное расстояние.

Настроение было испорчено. Честно говоря, в армии нет настроения, там есть только два состояния души — приподнятое или опущенное, оттенки между ними совершенно отсутствуют.

Гарик всё это время находился на складе и внимательно следил, чтоб каждый из взвода получил обмундирование впору и в полном комплекте. Он был заботливым хозяйчиком, и благодаря ему взвод всегда был и выглядел на все сто.

После получения обмундирования нас отвели на край футбольного поля, где мы, с перерывом на обед, сидя на скамейках, стали заниматься пришиванием погон, петлиц, шеврона и наносить именные метки на каждую выданную вещь. Кроме того, по приказу Гарика, мы друг друга остригли наголо, чтоб стать совершенно однообразной массой второго взвода четвёртой роты. Все свои хозяйственные дела мы закончили к восемнадцати часам, осталось только забрать из расположений прежних рот свои вещи и перенести их на место нового обитания.

Организованными кучками мы перенесли личные вещи и разместили в тумбочках. Всё, что не положено было держать в тумбочках, но требовалось для личного пользования, сдавалось в каптёрку, там же были размещены все вещи военной принадлежности и тёплое обмундирование каждого. Последнее, что было сделано в тот бесконечно долгий день, это смена белья на наших кроватях и небольшая тренировка по их заправке.

Уже вечером нам позволили подшиться и, разместившись в ленинской комнате, провести полчаса со своими родными, чтоб написать им письма и мысленно пожаловаться на все те неудобства, которые нас окружали. Многие из прошлой жизни захватили с собой конверты, тетрадки и ручки, чтоб в изобилии писать письма родным и близким.

Я не был исключением, об этом позаботилась мама. Но писать было лень, тем более что мысли сегодняшнего дня никак не ложились одной строкой, а бегали за событиями, путаясь в них и в их оценках. Чтоб хоть как‑то привести их в норму, я решил заглянуть в устав и попробовать разобраться, что к чему.

Устав — объёмный фолиант сродни Библии и его, вероятно, стоило бы знать, так как за последнее время на него слишком часто ссылались. Я решил не выискивать в нём фразы и тупо прочесть, а моя память сама потом разберёт, что к чему. Открыв первые страницы и погрузившись в чтение, я начал составлять образы, чтоб быстрее запомнить содержимое. Мои мозги сразу заполнились кровью и врагами, которых следовало опередить. Ответственность зашкаливала, иногда приходилось перечитывать, чтоб понять мудрёность написанного. В общем, устав — это не роман, но, безусловно, бестселлер.

Вдруг дверь в ленинскую комнату резко распахнулась, и в неё влетел Гарик. Его лицо перекосила ярость, причина которой была неизвестна.

— Кто здесь Белых!?! А!?! — Гарик был одет по форме номер два, шея и мышцы его рук были напряжены. — Кто?!!!

— Я Белых, — ответил ближайший к нему солдат.

Он был выше среднего роста, светловолос, крепкого телосложения, с открытым и не выражающим никакого опасения лицом.

— Ты что-ль! Ты кандидат в мастера спорта!?! К бою! — Гарик, выгнув спину, лихо врезал спортсмену по затылку ногой.

При ударе стопа его ноги выпрямилась так, что казалась просто дубиной. Белых перенёс удар на ногах, но его озадачили внезапные действия нашего командира. В это время в ленинскую комнату стали набиваться сержанты роты, чтоб поприсутствовать на незапланированной прописке молодого.

— К бою, я сказал! К бою! — Гарик принял неизвестную нам боевую стойку и коротким ударом в живот заставил спортсмена согнуться пополам.

— «К бою» команда была! К бою! — Гарик пнул его под рёбра, и тот рухнул на пол.

— На «раз» — упал! На «два» — отжался! Понял? — Лицо Гарика перекошено, глаза горят, сейчас набросится и начнёт рвать на куски наживую!

Все замерли, моя спина похолодела, и появилось предчувствие неизбежной драки — такой драки, в которой участвовать ещё не приходилось. Внутреннее напряжение заставило приподняться, чтоб быть готовым к отпору. Гарик метнулся в мою сторону, но нас разделяли два стола.

— Сидеть, Куделин! Сидеть! — Он, словно колдун, предугадал мои намеренья. — Сам считаешь! Давай!

— Раз! — произнёс Белых и опустился на кулаках вниз.

— Два! — снова произнёс он и отжался. — Раз! …

— Ну что, Комар, видишь?! Нашёл мне борца. Ха! — Он повернулся к худому белобрысому сержанту и нагло улыбнулся. — Да на шампуре я их всех вертел! Понял?!

Выражение его лица стало довольным и даже по-детски радостным.

— Десять раз отжаться и свободен! — Он посмотрел в сторону аудитории и уже спокойно произнёс. — Так, второй взвод, заканчиваем, через десять минут построение. Куделин, проследи, чтоб он выполнил моё указание!

Гарик открыл свои объятия и, как бульдозер, выгреб сержантов в коридор. Дверь закрылась.

— Шесть, — послышалось в гулкой тишине ленинской комнаты.

— Кончай, вставай! — Я подал голос, он дрожал. — Всё, как тебя там?! Вставай.

— Семь. — Спортсмен продолжал медленно отрабатывать задание.

Я пробрался через соседа по столу в проход и быстро подошёл к качающемуся.

— Всё, кончай! — Я приподнял его за плечо.

Он резко без натуги вскочил, повернулся ко мне и стал бестолково отряхиваться. К невольным зрителям своего падения он стоял спиной, и слезы на его глазах видел только я.

— Как тебя зовут? — Мне было сейчас до фени, как его зовут, но это нужно было ему, чтоб он не разрыдался.

— Олег. — Он не стал поддерживать разговор, а я и не настаивал.

— Второй взвод, выходи строиться на плац! — выкрикнул дневальный по роте, и его голос эхом понёсся по коридору казармы, разливаясь по помещениям и ударяясь в каждую закрытую дверь, чтоб известить о предстоящих в роте событиях.

Р.S. По прошествии двадцати восьми лет мне трудно вспомнить все имена и фамилии, но участники событий сами узнают себя и, если захотят, то смогут поправить меня, чтоб не остаться забытыми в поколениях.

 Фанера — область по центру груди на уровне сосков.

 Сломать фанеру — вогнуть третью сверху полусферическую пуговицу, которая находится на фанере.

 Ранее пуговицы были медными или латунными, наличие вмятины означает, что фанера сломана. Фанера ломается один раз. Делает это, как правило, старослужащий и не обязательно сержант. Замена в современной военной форме железных пуговиц на пластмассовые ситуацию не меняет, так как отсутствие визуально сломанной фанеры не означает, что это действие не производится и сейчас!!!

Воин, не принявший присяги, по сути своей, ещё и не солдат. Права его замешаны на понятиях подразделения, в котором он находится, а приказы он выполняет лишь потому, что их выполняют все. Причём сначала он делает это в угоду каждому, кто имеет хоть мало-мальски поставленный голос. Примером к подражанию служит коллектив равных по призыву. Но осознание своего места в этом коллективе привносит свои коррективы.

Выбирать приходится каждому: либо плыть по течению со всеми, либо позиционироваться на своём острове, чтоб принять на нём неравный бой с психологически активной кучкой бездельников и тунеядцев.

Но в самом начале стоишь ты в строю только как привидение, и пока твоё тело ещё не обрело дух, тебя надо лепить, лепить и загонять в форму для выпекания, чтоб было приятно съесть. В российской армии нет каннибалов, и плоть живую не едят, там принято готовить мозги и кости, высушивая их, перетирая в муку, чтоб потом, слепив каравай, съесть его весь без остатка. А плоть? Плоть не тронут, она нужна для наполнения уже переваренной пищей. В дело идёт всё, и ничего не должно пропасть. Всё то, что пережевали и переварили желудки старших и только по этой причине успешных сослуживцев, до поры до времени находится в тебе и медленно бродит и дозревает. В назначенный срок из твоего измученного тела родится новый просветлённый и уже не отвергающий заведённых порядков солдат, с благодарностью машущий рукой вслед своим инквизиторам и утирающий рукавом слезу печали от расставания с ними.

Я прошёл армию от начала и до конца. Я знаю все стадии рождения, изменения и перерождения, которые происходят с каждым солдатом в той среде, в которую, как мне казалось, я попал по недоразумению.

Лето в Литве приходит не как на Урале — враз и ненадолго, а плавно выходя из весны, и длится до глубокой осени. Иногда умываясь дождями, оно приносит бурное цветение, запахи и раздолье. Охота бегать босиком, плескаться в речке, ловить рыбу или просто так лежать на лужайке и читать книгу. Охота в летний зной забраться в тень и попить холодного молока, а ещё прижаться к маме и заплакать.

Меня не обижают, меня воспитывают, а я не приручаюсь — стараюсь изо всех сил, но у меня это получается из рук вон плохо. Мой пытливый ум всё время находит лазейку, чтоб подставить другого и хоть немного проехать на его горбу. В первый день моего нахождения во взводе я выделился так, что меня назначили командиром второго отделения, что дало мне право ходить в наряд по роте только в качестве дежурного[21]. Конечно, отвечая за порядок в расположении и выполнение ротой внутреннего распорядка дня, дежурный получает замечания от старших по званию не только на словах, но и с занесением в грудную клетку. Зато тебе не надо стоять на тумбочке и начищать туалетные очки, убирать за всеми ленинскую комнату, территорию перед казармой или драить от чёрных полос взлётку. Будучи наделённым определёнными правами, ты уже вправе требовать выполнения не своих приказаний с других и тем самым загребать жар из печи чужими руками, греясь возле него самому. Мои шаги к успеху — не простая случайность, замешенная на зависти других, а ежедневная обязанность доказывать, что это исключительное право я заслужил. Если в этом соревновании за успех я оступлюсь, то руки мне никто не подаст и плеча не подставит. В армии падение вниз сродни запачкаться в гумусной жиже — сколько ни стирайся, всё равно запаху быть.

Пока я не солдат, до солдата полтора месяца курса молодого бойца. Наличие в батальоне взвода негодников невольно подхлёстывает, и мы упорно стараемся войти в ритм части, чтоб не оказаться с ними в едином строю. Эти бедные мальчики, которые только прикоснулись к жизни десантников, будут вынуждены пойти в войска[22], а там их примут — ой как примут! Какой-нибудь мабутный дембелёк будет измываться над ними, заранее вымещая ещё не состоявшуюся обиду за свою непричастность к дню второго августа, или за свой будущий стыд перед собой за то, что он обязательно придёт в родной город или село в форме десантника, не имея на то никакого морального права. Их не отправят далеко, за ними прибудет грузовая машина и отвезёт в часть, которая находится в пределах этого гарнизона. Им придётся служить, наблюдая за нами, и тщательно скрывать от своих родных и близких, что они уже не десантники, чтоб потом, как и их старшие сослуживцы, купив за большие деньги специальные значки и береты, явившись домой, рассказывать во дворе, как они служили вместо нас!

Вам интересно, как становятся негодником? Пожалуйста:

— Парень, вы не дадите закурить, — обращается ко мне один из прокажённых.

Мне претит к нему подойти, а не то что протянуть руку и дать сигарету.

— На. — Меня подкупила жалость к его забинтованной руке. — Прикурить, наверно, тоже дать?

— Если можно. — Его зависимые глаза напомнили дворовую собаку Жульку. Её все ласкали, но домой никто не брал, а она любила всех, но маялась по подворотне, не имея своего угла.

— Чё у тебя с рукой?

— Обжёг. — Его глаза наполнились предательской влагой.

— Больно? — догадался я.

— Теперь нет, а сначала и не понял.

— А что было? — Я был озадачен появлением у него слёз.

— Нас выгнали на марш, я стёр ногу. Тех, кто отставал, подбирал БТР. Когда привезли в часть, я, спрыгивая с него, облокотился на выхлопную трубу. Вот пол-ладони там и оставил. Сейчас вроде нарастает.

— Так почему же ты здесь, а не в медсанбате?

— Нас оттуда сюда, а завтра отправят в другую часть, там и долечусь.

Всё равно мне было крайне неприятно с ним разговаривать, словно он прокажённый, и после нашего общения свои меня могут не принять. Но зато я теперь знал, что выхлопная труба сильно горячая, и об этом я не преминул рассказать другим.

Несостоявшиеся десантники, мальчики-негодники, свою проказу пронесут через всю службу, захватив её домой — не видать им успеха, как черепахе своего хвоста.

Каждое утро требуется огромное усилие пробудить себя, чтобы вернуться к действительности.

— Рота, подъём! — истошно орёт дневальный.

Он долго ждал этого мгновения. Вместе с криком закончилось его часовое наказание, и он сможет, сойдя с тумбочки, расслабиться в курилке, чтобы понаблюдать за нашим построением на зарядку.

Вроде бесполезное стояние и бдение дневального возле тумбочки совершенно выматывает, особенно ночью. Стоять нужно, стояли всегда: при Грозном, при Петре, при социалистах и коммунистах. Стояли и будут стоять. Ничто не заменит визуально-предупредительное общение вновь прибывшего в расположение и караульного возле входа. Не поддаётся описанию количество пролитой крови этих охранников сна и спокойствия. Главной задачей любого противника является уничтожение врага в его расположении до вывода техники на марш.

Пятнадцать минут до подъёма самые трудные для наряда по роте.

В это время в расположение прибывают ответственные по роте офицеры. Они критически осматривают помещения и по своим неуловимым приметам определяют, что происходило ночью, чтоб потом пытать сержантов, закрывшись с ними в ротной канцелярии. Правда, их посещения редки, слаженный механизм подъёма позволяет офицеру, ответственному по роте, появляться лишь на завтраке, чтоб подкрепить свой организм немудрёной солдатской едой, в основном, чаем и бутербродом с маслом.

За десять минут требуется разбудить старшину роты. Старшиной роты может быть и прапорщик, и военнослужащий срочной службы. Когда в подразделении старшина роты — прапорщик, то у него есть помощник в виде каптёра. В отсутствие прапорщика этот каптёр значим не менее, чем его начальник.

У нас каптёр и старшина в одном лице — Радвила, его и будим. Он встаёт, и первое, что делает — проверяет чистоту пока ещё не затоптанного расположения. Чистоту в роте наводят трижды. Ночью, когда все спят, моют туалет, все комнаты, подсобки и взлётку. После завтрака — всё то же, но ещё добавляется территория возле казармы и курилка. И в шестнадцать часов, когда готовятся к сдаче расположения следующему наряду. Поверьте, в этом списке нет приоритетов, всегда всё должно быть чистым и убранным.

За пять минут до подъёма будят сержантов, которые, приведя себя в порядок, поднимают своё подразделение, исполняя роль вторых петухов.

Остатки сна ещё копошатся в твоей голове, тебе невероятно охота узнать, чем закончился разговор между тобой, ребятами со двора и двумя красивыми развязными девчонками, которых ты уже почти уболтал зайти в подъезд, чтоб там…

— Взвод, подъём! — Добрый Гарик с задержкой в три секунды поясняет команду, поданную роте в целом.

Секунда здесь — полчаса там. Пространство сна многомерно и не поддаётся описанию. За эти секунды многие из нас успевают договорить, попрощаться, закончить…

Но всё! Надо резко встать и по форме ноль выстроиться в проходе возле своей табуретки. Это немного стеснительно. Природа в армии не служит, и никто не отменял утренней эрекции у мальчиков и, тем более, у мужчин. Вот и стоим, поправляя свои антенны в трусах. Правда, есть два способа избавления от этой напасти. Первый — оставить часть удовольствия на своей белоснежной простыне, и второй — быстро сбегать в туалет, чтоб слить остатки сна и возбуждения. Но мы стоим и, стараясь не замечать конфуз каждого, смотрим под потолок. Гарик визуально проверяет, все ли встали. Ведь бывает и так, что один из нас заблудился и встал, но только на другой стороне действительности — во сне.

— Заправить кровати, справить естественные надобности. Построение по форме номер два через десять минут перед казармой! Разойдись!

В расположении взвода начинается управляемая суета.

В роте происходит всё по порядку. Сначала производит действия первый взвод, потом второй, а за ним третий. Нам ждать утреннего туалета меньше, чем третьему взводу, но если сильно приспичило, то тебя пропустят — каждый завтра может стать тобой.

Туалет и умывальник — самые добрые и злые комнаты в подразделении. Ещё есть коварная каптёрка, но это элитное помещение горстки дембелей — своего рода вторая канцелярия роты, для личного состава.

В расположении взвода остаются два или три уборщика, а остальные, заправив кровати, перемещаются в туалет.

Высота потолка нашей казармы четыре метра, туалет на треть высоты стен отделан кафельной плиткой. В нём пять кабинок, на одно очкоместо каждая, и длинный жёлоб из нержавейки, с заметным наклоном. За раз он в состоянии принять до восьми потребителей, но в час пик пропускная способность уплотняется до двенадцати.

Следует учитывать, что поток отдаиваемого утреннего закрепителя держит этот жёлоб в состоянии аврала на протяжении пятнадцати минут. Капли извергаемой влаги, ударяясь о гладь потока, разлетаются и оседают на стенах, полу и обдают неосторожных. Весь этот драгоценный эликсир исчезает в едином отверстии, оставляя на его краях кристаллы неиспользованной химии.

…Историческая справка. Во время второй мировой войны Аргентина, входящая в состав гитлеровской коалиции, прекратила поставку железного дерева, тем самым стремясь подорвать экономику стран Антигитлеровской коалиции. Вроде безобидное мероприятие далёкой страны не могло нанести существенного урона советской армии. Только вот с голым задом много не навоюешь! Державы всех времён и народов обязаны одевать и кормить своё войско. Если с едой всё ясно и понятно, то с одеждой не всё так сладко. Как оказалось, на тот момент единственным материалом для изготовления челноков для ткацкого производства было именно это железное дерево. Его твёрдость и теплоёмкость были отличны от других материалов, что делало его исключительным и незаменимым. План коварных врагов почти сработал, лёгкая промышленность начала захлёбываться, складские запасы ткани начали уменьшаться, а сырьё, планово поставляемое сельским хозяйством, стало загромождать площадки разгрузки. Его несметные залежи под небесными осадками стали превращаться в навозную жижу. И по этой причине золото, так необходимое для закупок «безвозмездной» военной техники и запчастей, стало направляться для приобретения этого поистине драгоценного материала. Но уникальность его заставила государства союзников объявить запасы железного дерева стратегическими и запрещёнными к вывозу из стран — их обладателей. Все без исключения научные институты страны Советов принялись исследовать свойства нетрадиционных материалов, чтоб найти достойный заменитель. Первое, что приходит каждому в голову, почему не металл? Металл при своей достаточной прочности обладает слишком большой теплоёмкостью, и при постоянном трении о нити быстро нагревается, что делает его пожароопасным. Все хитроумные изобретения на основе металла потерпели неудачу. Страна была поставлена на грань серьёзной катастрофы. Не думаю, что мы воевали бы в набедренных повязках, но победу это событие явно отодвигало. Однако, решение данного вопроса находилось у нас под носом, вернее, висело.

Один из профессоров вспомнил своё босоногое крестьянское детство в семье сельского плотника, делавшего телеги для всей волости. Всё их мужское поколение поутру ходило в одно ведро, и даже находясь на выселках или в отлучке, мужики старательно припасали свою утреннюю мочу, чтоб при случае передать её деду. Дед, глава семейства и хранитель старых традиций, собирал эту влагу в специальную дубовую бочку, в которой для придания прочности замачивались оси и ступицы будущих телег, выточенные из берёзы. Прочность этих узлов качения пережила их создателей на многие годы, и об этом профессор знал не понаслышке.

Мало теперь кто помнит и знает, что во время Великой Отечественной Войны в нашем государстве для деревень и малых населённых пунктов был введён налог в виде утренней мужской мочи. И принимали его до шести часов утра, чтоб организм не давал лишний гормональный сбой в естественный природный закрепитель. Вот как просто можно замочить врага, не пользуясь сортиром…

Дневальный приступает к уборке туалета сразу, как только кончился утренний отлив сослуживцев, иначе кристаллы благородной мочи закрепятся так, что их придётся отдирать кирпичом, и это не армейская байка, а истина, познанная чужим усердием. Если нерадивый наряд по роте забьёт свой недоросток на утреннюю уборку, то вечером он устанет сдавать туалет, а это основная статья приёмки помещений роты при передаче наряда. Мне один наряд два часа не мог сдать помещения туалета и умывальника, они поклялись меня разорвать при следующей приёмке. И надо ж, такой казус, на следующий день они в полном составе заступили в наряд. Вы думаете, мне пришёл конец!?! Нет, не на того напали. Мой наряд благодарно поддерживал не им созданный порядок, и этого было достаточно, чтобы я с ухмылкой всё быстро сдал. К тому же не надо забывать, что принимает дежурный по роте, а убирает дневальный. Я жалел своих дневальных, но в их обязанности не впрягался.

Обмочив своё пространство, стряхнув капли перед собой, я уступаю место танцующему сзади нетерпивцу. Мне нет дела до аккуратности, моя первая утренняя задача выполнена. Дни в армии, как близнецы — вроде и похожи друг на друга, но каждый индивидуален.

Ночью молодой организм также требует слива отстоя из тела: я заскочил в туалет, а там на подоконнике сидит рыжий Ваня из третьего взвода. В нашем туалете было два большущих высоких окна, лунный свет в них проникал в достаточном количестве и, чтоб не раздражать себе глаз, мы в лунную ночь свет не включали.

Ваня, как привидение, поджав колени к груди, сидит на широком подоконнике, правая рука поднята к глазам, а сам он лицезреет нечто невидимое. Удовлетворённо справив малую нужду и в очередной раз отметив, что душа всё же находится под мочевым пузырём, я повернул голову в его сторону и решил начать не нужный мне диалог:

— Ты чё не спишь?

— Смотри! Эти гады ползают!

— Где ползают, и кто? — Я с определённой опаской подошёл поближе.

— Вот же они! — Он протянул в мою сторону руку, зажавшую его невидимого врага. — Ты что, не видишь?

— Нет. Не вижу, — сказал я, увидев в его пальцах выдвинутый мне навстречу еле различимый завитой волосок.

— Смотри, одна снизу ползёт, а другая спускается. — Он совал свой лобковый волос прямо мне под нос, чтоб я рассмотрел увиденное им.

— Ничего здесь нет! — Отпрянул я — Иди спать! — И тут меня осенило: «Да он лунатик!» …

После зарядки меня остановил Радвила: «Куделин, ты помнишь, где у нас находится медсанчасть?».

— Так точно. — Я посмотрел на перетаптывавшегося возле него Ваню.

— Одевайся, возьмёшь этого гаврика и отведёшь. Дождёшься вердикта Пилюлькина и доложишь мне. Ясно?!

— Так точно! — Я помчался в расположение, чтоб, предупредив Гарика, выполнить приказ старшины.

После воздушно‑десантной колобахи, на которую Ваня сам напоролся, с сегодняшнего дня я его во взводе не замечал. Но именно та ночь нас невидимо соединила, поставив в один строй на долгие два года.

Он был прост во всех отношениях, характером сродни десяткам тысяч сельских мальчишек из бескрайних глубин нашей Родины: их помыслы всегда откровенны и чисты; действия прямы до безумства; расчётливость проста до наивности; сердце широко и безгранично. Ты только его не предай!

Ваня — это Ваня. Но не путайте его с Ваньком!

Я отвёл его в медсанчасть, и он остался там до следующего утра. Диагноз был — педикулёз от бельевых вшей. С той поры белье, выдаваемое для моей потребности, я всегда тщательно исследовал. Чего нельзя сказать о Ване, который любой рубеж рассматривал как досадное недоразумение.

Сегодня четверг, а значит, придётся быть скаковой лошадкой.

Наши сержанты научили нас бегать самостоятельно, и теперь, спокойно пробежав для своей разминки один кружок, они удаляются дожидаться каждый свой взвод на тренажёрную площадку. Мы же, сами выбирая темп, мчимся по кругу, не забывая, что взвод на финише должен быть един, но помня при этом — медленный бег является оздоровительным, а мы не на курорте, и такие круги не засчитываются. Недельки две назад нам не засчитали аж три круга!!! Конечно, нам жутко это не понравилось, и по этой причине, и только, мы стараемся выбирать оптимальную скорость, чтоб угодить себе и, главное, сержанту Гарифулину.

Являясь командиром второго отделения[23], мне приходится бежать стременной лошадкой, на которую ориентируются пристяжные в роли других командиров отделений, да и весь взвод. Я же отдаю себе отчёт и, стараясь беречь себя, берегу и других.

Я всё готов отдать за свой взвод, но смог бы мой взвод принять от меня панику третьего круга?!

В армии все занятия планируются и ставятся на поток. В десанте недельный бег идёт по нарастающей: четверг — это пять кругов, если пройдём ровно, и шесть, если бежать, как группа выздоравливающих. Большой круг (забудь про малые — их бегают сержанты) примерно тысяча двести метров, счёт удобный, без остатка, умножай и радуйся.

Пробежав назначенное количество кругов — площадка силовых тренажёров: и тут математика — чем дольше бегаем, тем быстрее выполняем упражнения. Поблажки нет, всё по десять и вперёд, зубрить спецкомплексы десантника — три комплекса упражнений, минимум по два раза каждое. Час зарядки насыщен, если не переполнен. Задача стоит скромная, но не всеми достижимая — подъём с переворотом! Кто сделал — тот Мужик. Да, если хотите, звание «Мужик» тоже надо заслужить.

В армии без цели нельзя. Все вместе и каждый в одиночку идут к одной цели — действенная обороноспособность страны!

Цель для солдата определяет старослужащий, согласовывает сержант, подтверждает командир роты, утверждает командир части, заверяет командир дивизии, поддерживает командующий армии или округа, не возражает начальник штаба вооружённых сил, и позволяет министр обороны. В этом слаженном механизме нет изъяна, всё в нём логично и взаимосвязано. Не думайте, что метод воспитания в нашей армии — это метод взращивания людоедов племени Мумба-Юмба. Я позволю себе повториться и буду повторяться вновь и вновь, что любой коллектив силами самой природы разделяется на три категории: успешные, неуспешные и третьи. Первые две категории при определённых обстоятельствах взаимозаменяемы, а третьи — исключение природы. Есть, конечно, и начальная масса, но это временное аморфное состояние зарождающегося сообщества, которое распадается буквально в течение пары часов.

Не надо лезть на вершины, чтоб увидеть снег, его видно и снизу, так и я не буду слишком высоко поднимать свой взгляд.

Тут под собственным носом бы разобраться. Мне ещё нет девятнадцати, возраст мой определяет мою дееспособность в обществе, а на самом деле я ещё несмышлёныш, которого взяли на поруки, чтоб перевоспитать во мне всё то, чему меня учили учителя литературы, взращивая в моём сердце зерна интеллигенции. Помните Пьера Безухова? Он со мной в батальоне, только в первой роте. За месяц он схуднул кило на десять, подождите, прошёл только месяц, он даже ещё и не солдат в прямом смысле этого слова.

Зарядка не так страшна, как тяжек и мучителен после неё подъём по лестнице на этаж твоего подразделения[24]. Молочная кислота, выдавливаемая мышцами из своих волокон, начинает разъедать те, что порваны от силовых нагрузок, и мы не можем без боли подняться даже на одну ступень. Приходится, как пингвинам, переваливаться с ноги на ногу, широко расставив набухшие по той же причине крылья и подниматься по бесконечной лестнице вверх. Конечно, перед этим мы получаем команду: «Взвод!» — с зарядки мы приходим общим строем. — «Построение в расположении через две минуты! Разойдись!»

Моя бабушка весом в сто двадцать килограммов резвее забиралась на третий этаж, чем мы после нашей зарядки. Пару раз нами не был преодолён барьер времени, и пришлось потренироваться. По этой причине, не жалея себя, терпя боли в мышцах рук и спины, мы, толкая и матерно подбадривая друг друга, стараемся быстрей залететь в расположение и построиться, чтоб потом услышать: «Смирно! По команде „Разойдись!“ привести себя в порядок. Умыться. Построение на завтрак через двадцать минут. Взвод! Разойдись! Время пошло!».

Двадцать минут вроде вечность. Ха, мгновение!

Твой организм не быстро переварит молочную кислоту: мышцы с каждым движением набухают сильнее и сильнее; пальцы рук не держат мыла; нет сил заставить руки согнуться в локтях, чтоб умыть лицо; зубная щётка гуляет во рту для проформы; полотенце не подчиняется, и ты не можешь насухо протереть лицо и собственный торс, который принято мыть каждое утро, чтоб не пропахнуть секретом собственных желёз.

Ты помылся? Иди оденься и почисти сапоги, чтоб небо в них отражало свои облака!

Продолжение физических упражнений в умывальнике напрягает твоё тело ещё больше, и когда приходит время одеваться, становится впору попросить, чтоб твой друг помог застегнуть тебе пуговицы. Бывало, и просили, но в основном обходились сами.

Другое дело, когда тебе приспичит — вот засада так засада. Желание освободиться от оков настолько сильно, что ты это делаешь просто машинально, испытывая разве что мелкий мышечный дискомфорт. А вот натянуть штаны, и, тем более, застегнуть пуговицы — пытка. И ведь в этом случае ты точно не попросишь товарища застегнуть тебе ширинку. И только по этой причине многие молодые солдаты на завтраке в столовой, проходя по проходу, слышат: «Застегни свой ангар, а то вертолёт ветром унесёт» или что-то в этом духе. На умывание вместе с очередью уходит минут десять‑пятнадцать, одеться и почистить сапоги — ещё пять-десять, кто как справляется, в общем, можно даже и перекурить. Сапоги мы чистим за углом нашей казармы. Там стоит довольно высокая и удобная железная конструкция для чистки сапог. Спина ноет, мышцы живота не позволяют нагнуться, но мы, превозмогая боль, чистим. Лучше их чистить здесь и сейчас, чем потом, после малого круга почёта. Я никогда не думал, что чёрный цвет обладает эффектом зеркала. Нет, из урока физики я знал, что чёрная поверхность отражает лучи, не преломляя их, словно зеркало, но воочию этого эффекта наблюдать не доводилось.

Я не для красного словца говорю, сапоги десантника отражают облака, и, если небо обидится, не увидев себя, оно тебя не примет! Мы не верим в Бога, но живём приметами, повторяем традиции, и плюём на тех, кто нам это не позволяет!

Ура, я успел, у меня есть бонусные три минуты, чтоб покурить. Помните Филиппа Бенга при ограблении ювелирного магазина в фильме «Блеф»? Он хотел, вроде, сломанными руками прикурить сигару. Смешно — ха, ха, ха! Ну, вы меня поняли…

Легкими сапогами стремясь в столовую, мы печатаем шаг, чтоб порадовать изголодавшийся организм пищей земной от солдатских котлов. Здесь всё идёт своим чередом. За общим столом — десять человек. Столы вполне просторные. Наши мышцы медленно успокаиваются, и мы становимся меньше в объёмах, так что твоя левая рука, подносящая тебе хлеб, не мешает правой руке товарища, кормящей его. За столом — четыре человека, старшие по своему значению. Первый, старший стола — старший по званию или по должности. Второй, раздающий — выбирается коллективом. Третий — ответственный по хлебу и маслу, назначается старшим стола. Четвёртый, старший по сахару, также назначается старшим стола. Старший стола следит, чтоб всем всего досталось поровну и чтоб во время приёма пищи за столом преобладала только рабочая обстановка, нацеленная на уничтожение выданного провианта.

26 сентября 2011 года. Нелирическое отступление.

Я хожу за грибами. Жена радуется моей мирной охоте, старшему сыну приходится вместе с ней чистить принесённые грибы, и по этой причине он морщится, заглядывая в мою корзинку. Жизнь почти удалась, эту книгу я пишу не напрягаясь. Мной всё пройдено, и пусть вами не всё прочитано, потому что я ещё не написал. Сегодня хороший день мирного бабьего лета. Солнце нежарко светило весь день, и мне было здорово, но позвонил друг и поделился новостью. В Еланской учебной дивизии нашли беглеца, он висел в лесу с досмертными увечьями четыре дня. Какие-то уроды, не зная физиологии смерти, решили подделать акт суицида. Суки, как можно убить своего!!??!! Можно!!!

Этот вопиющий случай — исключение из норм, нарождённых десятилетиями, если не столетьями. В армии вешаются сами, но помогают все. В ней нет виновней тебя самого, но по грехам отвечают родители. Пройдя немалый путь, я встал в плотный строй родителей и обрёл беспокойство. У меня взрослые сыновья. И по этой причине я продолжу писать то, что уже написал в своей голове, но ещё не донёс до Вас.

Рисунок 1 Вовка и Я.

Мне приятно если вас заинтересовала моя судьба, описанная в этой части книги, но к сожалению, далее переводить себя, а главное участников событий в духе приемлемого для всех языка я не собираюсь, так как нельзя очарование картины «Купание красного коня» Кузьмы Петрова-Водкина передать палитрой из двух цветов…

Всё последующее повествование серии книг Неуставняк будет вестись на оригинальном языке автора, который накладывает ограничение 18+!

Данная книга всего лишь пробник, после которого вы должны понять и решить — браться Вам за дальнейшее исследование воинской, и не только, жизни или нет!

…а затем Афганистан…