В рубке очень тихо, гудят еле слышно трубы за стеной, я сижу в рабочем кресле, закрыв глаза, тереблю кольцо на застежке куртки, жду… Радиоприемник играет заунывную, тяжко ритмичную музыку — «шеаокан». В рубке тихо, в рубке мир, гулкие барабаны и плачущий электрогобой рождают усталость. Я представляю себе небольшую радиостудию в старинном городке на берегу моря. Из окна с тройными стеклами хорошо видно море, свинцовое, по-зимнему седое от бесчисленных барашков. Крутятся бобины большого студийного магнитофона, записывающего эфир для повтора ранним утром; мигает двоеточие на дисплейчике CD-плейера, в узеньких недрах которого рождается эта тягучая, сверхмедленная музыка. Темнокожий звукорежиссер, отдыхая — они в эфире уже шестой час — положил бритую голову на руки перед компьютером, показывающим смену текущих номеров; ди-джей, такой же темнокожий, стоит у окна, с тоской глядя в асфальтовую морскую даль над мотающимися верхушками мокрых пальм на набережной Короля Хуа V; в его длинных, с твердыми плоскими ногтями коричневых пальцах дымится забытая шоколадного цвета сигарета.

Музыка медленно стихает, звукорежиссер вопросительно смотрит на ди-джея. Тот, еле слышно вздохнув, возвращается к микрофону. Коричневая рука привычно нажимает клавишу, и с винчестера срывается и уходит в эфир мощный, эхом ревущий удар заставки, коричневый палец с синеватым ногтем привычно отжимает кнопку на пульте, вспыхивает красный транспарант «В ЭФИРЕ», и я в рубке дежурного по радиоразведке, в тридцати шести тысячах километров над головой ди-джея, слышу его усталый низкий голос, произносящий на певучем языке оанаинх:

— Здесь «Радио Тридцать» из Миноуаны, с вами до восемнадцати часов Оаки Мин Даноо и звукорежиссер Амму Эан Ингиоо. Непревзойденные мастера из мастерской Виашну были с нами последние девять минут, а теперь, по большой просьбе девушки Лиины, которая нам только что звонила — я напоминаю, наш номер в Миноуане 800-315-30 — итак, по просьбе девушки Лиины мы с вами возвратимся на двенадцать лет назад, когда все было еще по-другому, и послушаем напевный окан мастера Нао Бо, знаменитый «Лее окелео На»…

Коричневый палец нажимает кнопку микрофонного канала, красный транспарант гаснет, рука выводит фейдер на пульте, и в эфире рождается мощный, наводящий тоску вой синтезаторов, гулко раскатываются в сверхмедленном темпе барабаны, и мужской голос — то низкий, то вдруг пронзительный — заводит бесконечную, на трех-четырех нотах жалобу почти без слов… А ди-джей вновь встает, поднося сигарету к губам, подходит к окну, прислоняется лбом к холодному стеклу и бесконечно долго, пока не кончится окан, смотрит в морскую даль…

Тем временем я поднимаюсь со своего кресла и говорю оператору:

— Спасибо, сержант. Отключайте.

Сержант равнодушно кивает, а я выхожу из рубки и, пройдя по коридору, прикладываю палец к сенсорам дверей центрального поста. Дверь раздвигается, и я вхожу и говорю:

— Он передал «Лее окелео На».

— Значит, она не вернется, — утвердительно говорит командир и обеими руками взъерошивает короткие седые волосы.

— Да, она погибла, — говорю я почти равнодушно. С этими словами наша «ноль-пятнадцать», кажется, становится плоской, черно-белой — история… Только в памяти останется, как она вздрагивала, когда я целовал ее сорок дней назад в темной каюте на Полярной базе.

— Ну так же нельзя, — вдруг взрывается командир. — Надо же проверить!

— Даноо надежный человек, он не передал бы сигнал, не проверив, — говорю я.

— Нет, — невпопад качает головой командир, глядя в стену, и вдруг говорит:

— Вот что, готовьтесь. Вечером пойдете вниз. Все это надо проверить. И, если найдете ее… тело… то вывезите на борт.

— Ну, — говорю я, но он кричит:

— Это приказ! — и я, коротко козырнув, выхожу в коридор.

Я — это Шаг Веном, лейтенант Космофлота Конфедерации человечеств. Я работаю в Специальной службе флота, занимающейся главным образом безопасностью полетов во всех ее проявлениях. Мне двадцать четыре года. Я закончил Первое специальное училище Космофлота шесть лет назад. Я работал в Солнечной системе начальником низовой станции слежения, потом — старшим дежурным подсистемы слежения Земли-Большой, потом был переведен в Объединенную службу слежения систем Толимана, там я был сначала заместителем, потом начальником сектора слежения. Два года назад я получил предложение перейти в управление разведки и согласился. С тех пор я работаю здесь, в системе Кассиопеи, в шести с небольшим парсеках от Земли, старшим специалистом разведки базы флота.

Едва я вхожу в каюту, как гудит интер. Я отзываюсь.

— Веном, — говорит командир. — Только что на автоответчик поступил контрольный звонок.

Я вылетаю в коридор, бросив каюту открытой, и ураганом проношусь через жилой отсек.

На центральном посту командир уже не один: с ним незнакомый, очень молодой блондин в чине мичмана и с ромбиком Первого училища Космофлота — между прочим, золотым ромбиком. Именной диплом! Кроме ромбика, у него на кителе колодочки двух незнакомых — наверное, не земных — орденов.

— Слушайте, Веном, — говорит капитан и включает воспроизведение.

Гудок, писк. Спокойный, нет, чуть нервный голос Лиины, говорящей на оанаинх:

— Дедушка, жаль, не застала тебя дома. Я не смогу тебе позвонить завтра. Я, наверное, уеду. Привет дяде Ауки.

Щелчок, короткие гудки.

— Но это же практически ничего, — говорю я.

— Но она жива, — возражает командир.

— Это может быть запись, имитация, монтаж.

— С «дядей Ауки»?

Да, действительно. Шифрованный сигнал-идентифик произнесен самой Лииной, в этом нечего сомневаться, иначе фильтр на входе превратил бы «дядю Ауки» в непроизносимое карканье.

— Может, и так, — соглашаюсь я. — Я лечу?

— И немедленно, — говорит командир. — С вами полетит гренадер. У нас теперь наконец-то есть собственный специалист Астрогренадерской службы.

— Слава Богу, — искренне говорю я. — Кто?

— Мичман Таук, — говорит капитан.

Юный блондин кивает.

Мы выходим вместе, в коридоре пожимаем друг другу руки.

— Шаг, — говорю я.

— Легин, — представляется он.

— Вы давно на Базе-Два? — спрашиваю я его. — Что-то я вас тут не видал.

— Я сегодня утром прилетел, — отвечает он. — Перевелся с Базы-Один.

— Ваша инициатива? — спрашиваю я. — Или распоряжение командования?

— И то, и другое. Здесь оперативная база, а зачем на центральной базе сектора держать гренадера, если там потребность — от силы один вылет в месяц? На один вылет я могу и отсюда слетать, если что. А у вас какая нагрузка, лейтенант?

— Агентура на Благородных островах, контроль над военными силами Северного полушария, плюс дежурства. Здесь человечество маленькое, меньше миллиарда, мы контролируем всю планету вчетвером, четыре главных специалиста. Легин, а вы где раньше работали?

— Новая Голубая Земля, система Три-Сорок, Десса, Шагрена, Одиннадцать-Один, Эрна, — отвечает он безо всякой рисовки, что мне очень нравится, потому что лично я бы в этом списке по крайней мере три названия выделил особо.

— Давно закончили?

— Три года, — отвечает он. Значит, сейчас ему девятнадцать, гренадеры выпускаются в шестнадцать. Мне показалось, что он по крайней мере на два года младше. — А вы Первое специальное кончали?

— Да, шесть лет назад.

Он спокойно кивает. Хороший парень. Посмотреть его в деле, конечно, надо, но кажется, что мне повезло.

На ходу я протягиваю ему хардик.

— Вот, почитайте легенду.

Он опускает рид-сенсоры на виски, вкладывает хардик в дисковод подшлемника и спокойно, будто и не читает, говорит:

— Я, пока летел, отчитал базовый блок по Шилемауре. Интересная планета.

— Правда ведь? — говорю я. Шилемаура мне очень нравится. — Очень необычное сочетание рас.

— Это правда, что черная раса здесь недавно? — спрашивает он.

— Их история об этом говорит очень определенно, но в земных архивах нет упоминаний о столь значительных исходах чернокожих общин в те века. Скорее, это уже вторичное переселение.

Он кивает и вынимает хардик.

— Что, уже? — поражаюсь я.

— Я учился у Буцудзен на Шагрене, — объясняет он. — Я там пробыл семь месяцев, и два из них — в горах у Буцудзен.

— То есть это правда, что они могут на порядок поднять емкость мозга, — вопросительно говорю я.

— Они ее не поднимают, — объясняет он. — Как бы открывают. Эти емкости есть у каждого, но их надо активировать.

— А это сложно?

— Честно сказать, технологии я не понял, — улыбается Легин. И тут мы приходим к шлюзам.

В глубине души я поражен. За время службы мне приходилось общаться или работать, наверное, с десятком гренадеров, и все они были в разной степени суперменами, но этот Таук превосходит все мои представления. Десса, Одиннадцать-Один, Эрна, сверхскоростной ридинг, два ордена — и все это пусть даже и в девятнадцать лет? Впрочем, говорят, Великий Ямадзуки получил первый орден в пятнадцать лет…

Пока мы переодеваемся, я спрашиваю его:

— Легин, а кто у вас был Наставником?

— Ямадзуки Тацуо, — как бы с неохотой отвечает он. Я сражен окончательно.

Теперь у меня есть гренадер, я избавлен от неприятной обязанности контролировать модуль, плохо умея это делать (я все-таки не пилот, а разведчик), и поэтому могу еще раз покрутить на ридере легенду. Тем временем Легин очень резко отрывает модуль от Базы-Два и кидает вниз, по спирали. Я невольно охаю.

— Простите, — спохватывается он и меняет траекторию на более пологую. После сближения с планетой нам надо еще сделать суборбитальный бросок через полушарие — мы выходим к Южному полюсу. У меня обычно на сближение и маневры уходит почти три часа, потому что я предоставляю возможность автопилоту вести модуль по оптимуму. Таук же, как все гренадеры, предпочитает не оптимум, а скорость. Хотя он явно сдерживает себя, избегая ради меня резких перегрузок и изменений траектории, мы все равно начинаем падение через сто семь минут вместо ста семидесяти пяти.

Модуль садится в глухих лесах, в полукилометре от узкого местного шоссе. Здесь у нашей службы давний и очень надежный тайник, спрятанный между гигантских валунов. Таук сажает модуль легко, как пушинку, без малейшего толчка. Модуль теперь можно заметить только с воздуха, но и это предусмотрено — как только мы покидаем трехметровую тарелку, она мгновенно мимикрирует, становясь почти прозрачной. Только некоторое искажение показывает, что перед нами не россыпь мелких камней, а ее изображение на округлом плоском теле.

Мы выкатываем из тайника местный автомобиль с абсолютно легальными номерами и переодеваемся в местную одежду. Теперь я, чернокожий, становлюсь, по местным понятиям, господином — на мне дорогой изящный черный костюм, белая водолазка, дорогие шоколадного цвета туфли — а белокожий блондин Легин, как и заведено здесь, превращается в слугу-северянина, одетого в белые брюки и куртку. Я надеваю регистр, замаскированный под дорогие золотые часы, аварийную шашку, замаскированную под массивный золотой перстень, транслятор, замаскированный под очки в золотой оправе. В руке у меня тросточка с набалдашником резной кости. Это просто тросточка, в ней ничего нет.

Легин — само смирение. Он повязывает волосы ленточкой тех же цветов, что и узор моей тросточки; он с коротким полупоклоном распахивает передо мной заднюю правую дверцу «трихоо»; он бросается за руль, легко (Боже! Первый раз видя эту машину!) заводит ее и осторожно ведет по узкой, едва заметной тропе, вежливо спросив:

— В отель «Шаахан», хозяин?

Он бесподобен. Прекрасно усвоил сложнейшую роль, изложенную в легенде как запасной вариант (я раньше никогда не летал в этой роли с гренадером), весь связанный с ролью колорит, повадки, обычаи — и все это за полминуты чтения. Я, уже два года проработавший с островитянами, не могу внешне отличить его от настоящего раба-северянина. Молодец.

Машина выбирается на шоссе и, набрав скорость, устремляется к северу, к столице.

Ровно в десять утра, едва я снимаю куртку, мне звонит редактор отдела и зовет к себе. Мог бы и заглянуть, зараза, всего-то перейти через коридор. Я вхожу к нему.

— Помнишь разговор насчет Шеман-Раманы?

— Помню.

Это он вчера мне объяснял, что, как только появится хоть один более-менее известный приезжий из Раманы, мы его должны ухватить первыми.

— Так вот, в «Шаахане» полчаса назад остановился твой драгоценный Шихле.

— О, шеф, — говорю я. — Я уже лечу.

Макту Мин Шихле — личность совершенно замечательная и при этом загадочная. Эксцентрик, позер, бабник из Динхоовоо, коллекционер неожиданных вещей и распространитель неожиданных слухов, он всегда появляется неожиданно и так же неожиданно исчезает, причем, судя по всему — особенно по раманским газетам — у себя в Динхоовоо он никого дома не принимает, на светских тусовках бывает крайне редко, не чаще раза в год, но страстно коллекционирует тамошние светские слухи и сплетни. У него там в газетах и на радио человек пять «агентов», которым он за информацию щедро платит. У нас же его наши слухи не интересуют, или, вернее, почти не интересуют — у нас он эти слухи сам порождает. Как приедет в Миноуану — сорит деньгами, якшается с богемой, с офицерами, с бизнесменами, с журналистами, даже с комитетчиками — и всех очаровывает, всем мил, со всеми в дружбе. И самое главное — он охотно рассказывает раманские слухи из своей коллекции. Из-за этого за ним табунами бегают журналисты, занимающиеся светской хроникой. В том числе и я. Я его не люблю, для меня он слишком шумен, но для меня он — клад.

Я набираю «Шаахан».

— Отель «Шаахан», добрый день, — говорит девичий механический голосок на фоне музыки. Новая какая-то.

— Добрый день, — говорю я. — Я Леа Ги Коона из газеты «Все еще развлекаемся». Не были бы вы так любезны соединить меня с господином Мин Шихле?

— Была бы, — вдруг совершенно человеческим голосом говорит девица. — Соединяю. Леа, мне очень понравилась ваша статья про «оборванцев».

— А, — говорю я, — спасибо.

Гудок. Трубку снимают. Вежливый молодой голос с акцентом северянина:

— Номер господина Макту Мин Шихле.

— Здесь Леа Ги Коона из «Все еще развлекаемся», — терпеливо говорю я. — Дай господина Шихле.

Пауза, потом возникает Шихле:

— А, Леа, привет. Я так и знал, что ты мне позвонишь. Хочешь приехать?

— Хочу, — говорю я.

— Приезжай. У меня новый слуга, он просто-таки невероятные коктейли делает. Давай.

— Макту, а если вам позвонят из «Вечернего клуба» или «Столицы», куда вы их пошлете? — спрашиваю я.

— Пошлю, пошлю, — отзывается Шихле. — Приезжай.

Он их, конечно, не пошлет, но, по крайней мере, не станет им назначать встречу сегодня. Вот за это я его ценю. Уж если я первый за него ухватился, он даст мне вволю подержаться.

Я выхожу из редакции, думая, что вчера мастер Хингоо арестован как шпион, причем как шпион Смаргуды, и хорошо, что я не сделал с ним интервью, отказался, и плохо, что сделал его Спиоо, но Спиоо мне не жалко, потому что он, кажется, стукач. Еще я думаю, что теперь придется делать вид, что мастера Хингоо никогда не было в истории музыки, и что очень жалко было выбрасывать оба его альбома.

Шихле, как всегда, бесподобен — в каком-то невообразимо элегантном костюме. Беловолосый беляк приносит нам коктейли, действительно великолепные, и исчезает.

— Макту, — говорю я. — Меня поражает ваша способность покупать отличные вещи.

— А, ты про беляка? — ухмыляется он, сверкая зубами. — Да, он хорош. Отлично дрессирован.

— Макту, расскажите, что там у вас нового, — говорю я, включая в кармане диктофон.

— Ну, что? — пожимает он плечами. — Майор Лоо женился на дочери герцога Бейхао, это самая последняя светская новость. Вчерашняя.

Мы принимаемся болтать о светских и не очень светских новостях, слухах и сплетнях обеих столиц, и так проходит минут сорок. Наконец, у меня в кармане щелкает: кончилась кассета. И тут же Шихле совершенно вне связи с предыдущим разговором произносит:

— Не нравятся мне дела, которые тут у вас происходят. Например, то, что вчера было.

Я ничего не говорю, но глазами показываю, что да, дела дрянь. И обвожу глазами помещение. Он кивает и совершенно невинно говорит:

— Я имею в виду, что Шайнхоо набили морду в ресторане. Мне уже рассказали.

Ну, это безопасная тема: после того, как флот обделался у острова Хиао, поругивать флотских стало модно.

— Да, морячилы обнаглели, — с чистым сердцем соглашаюсь я. Они и впрямь обнаглели, бесчинства пьяных морских офицеров — притча во языцех.

— Слушай, хочешь, я тебя подброшу в редакцию на своей машине? — спрашивает он вдруг.

— Конечно, — говорю я и понимаю, что он хочет поговорить без лишних ушей.

Мы спускаемся, за нами, как тень, идет беляк.

— Гилу теперь водит мою машину, — поясняет Шихле.

Я про себя удивляюсь. Такой молодой беляк — и такой квалифицированный? Сколько он стоил Шихле, интересно?

Мы выходим к подъезду, швейцар низко кланяется. В этот момент к Шихле кидается ражий детина в лохмотьях, один из тысяч беженцев-бездельников, что в последние годы заполонили столицу.

— Эй, барин, дай десятку, — нагло заявляет он, загораживая дорогу. Я столбенею. Такого никогда еще не было. Сальная кожа детины лоснится в дырах рубашки, гнусная ухмылка показывает, что передние зубы у него выбиты. Почему-то с падением Шеммы вся тамошняя знаменитая шпана совершенно беспрепятственно перебралась в столицу и безнаказанно бесчинствует на улицах. Понятно, что в полиции в связи с войной служат одни старики и инвалиды, но почему мэр не примет меры? До какой наглости они уже дошли!

Тут Шихле брезгливо говорит:

— Гилу, убери.

Из-за спины Шихле выходи беляк и тихо, но твердо говорит:

— Отойдите с дороги.

— Чево-о-о?! — орет детина. — Белый глист мне указывать будет?! — и размахивается пудовым кулачищем.

В тот же миг беляк делает два неуловимо быстрых движения, отзывающихся двумя короткими тычками, и детина медленно, с широко открытым ртом, сереет, глаза его закатываются, и он без памяти валится на асфальт.

Шихле переступает через него, беляк тем временем распахивает дверцу.

— Садись, — говорит Шихле мне.

Я сажусь, совершенно ошеломленный. Я первый раз видел такую наглость шпаны, но я до сих пор никогда не видел, чтобы белый ударил черного человека. Хотя я слыхал, что в Динхоовоо не редкость, когда богачи ходят с такими вот белыми телохранителями. Но у нас, в Миноуане?

Беляк ведет машину безукоризненно и при этом не подает вида, что может нас слышать. Дорогой «трихоо» катит легко, как велосипед, и так же бесшумно.

— Леа, — говорит Шихле, — пропала моя подружка, Лиина Шер Гахоо. Наверное, ты знаешь ее.

— Хозяйка Шиил-клуба, — киваю я. — А я слышал, что она уехала в Раману.

— Нет, — качает он головой. — Я бы знал. Может, она в Комитете?

— Арест обычно бывает гласным, — говорю я. — Впрочем, я попробую узнать.

— Я буду тебе очень благодарен, — говорит Шихле и неожиданно кладет мне на ладонь маленькую черную коробочку. Это драгоценный заморский шийхор. Смаргудские надписи с крышки предусмотрительно соскоблены.

— Вот спасибо, — озадаченно говорю я. Одна такая коробочка стоит не меньше пяти сотен. Впрочем, я помню, как еще девять лет назад их можно было купить во многих лавках на Шин-Риоо, и стоили они тогда пять-семь старых хоней, то есть не больше сотни новыми. Что поделаешь, война.

— Бери, у меня много, — говорит Шихле. — А то жуешь всякую гадость. Что у вас тут сейчас в ходу? Шкау? Кишан?

— Кишан, — все еще растерянно говорю я, а пальцы сами лезут в коробочку — ощупать черные тугие листья, вынуть один, плотный, как картон, с тихим хрустом разломать начетверо, запустить за щеку, вдохнуть горький, сладостно горький его дух…

Он высаживает меня у редакции и говорит на прощание:

— Леа, мне очень важно найти ее. Я очень надеюсь на тебя.

Я не успеваю ничего ответить, мягко хлопает дверца, и тяжелый «трихоо» с низким ворчанием трогается в направлении Набережной короля Хуа V.

Я поднимаюсь к себе. Голова поразительно, чисто легка — совершенно нельзя сравнить эту воздушную легкость с тем лихорадочным возбуждением, которое вызывает кишан.

Что я знаю о Лиине Шер Гахоо? Она приехала в Миноуану четыре года назад, когда Смаргуда захватила остров Чилиан. Дочь Хара Шер Гахоо, одного из богатейших и знатнейших людей Чилиана, она единственная из всей его семьи пережила страшную ночь бомбардировки Эн-Чилиана. Знавшие ее по Чилиану говорят, что она страшно изменилась после этой ночи — похудела, потеряла улыбку, даже голос ее стал вечно приглушенным. Потеряв в свои девятнадцать всю семью и состояние, она тем не менее показала завидную силу духа — не сломалась, не присоединилась к десяткам аристократических барышень и дам, после падения колоний пополнивших самые дорогие бордели столицы. Она заняла у кого-то денег и открыла Шиил-клуб — маленькое уютное заведение на двух этажах старинного дома, принадлежавшего ее отцу (этот дом был единственным, что у нее осталось). На третьем этаже она жила сама с маленьким штатом прислуги. Клуб быстро стал одним из любимейших мест времяпрепровождения аристократической молодежи, особенно — блестящих гвардейских офицеров из авиации и космических войск. Особое очарование знаменитым ужинам Шиил-клуба придавало присутствие очаровательной хозяйки во главе стола. Но, несмотря на то, что лейтенанты и капитаны из лучших семей страны стаями увивались вокруг Лиины, она никогда никому не отдавала предпочтения, оставаясь со всеми в ровных дружеских отношениях. Одно время казалось, что она все же выйдет замуж за барона Рриоо — великолепного космического штурмовика, но внезапно Рриоо оказался замешан в действительном — или инсценированном старательным Комитетом — заговоре Пяти, был лишен звания и сослан в поместье. И вот два года назад в столице впервые возник миллионер Шихле, блестящий (хотя и не дворянского происхождения) бонвиван из Динхоовоо, шумной, богатой, блестящей столицы Шеман-Раманы, нашей более удачливой — а теперь, прямо скажем, еще и более сильной — союзницы по Морскому и Звездному пактам. С тех давних пор, когда Благородные острова были еще единым королевством и короли венчались в Миноуане, но правили из Динхоовоо — с тех пор наша часть островов усвоила отношение к раманцам, как к старшим, богатым и удачливым. «В Рамане ослы золотом срут», — гласит грубая, но меткая народная пословица: именно так представляется раманская жизнь с восточной части архипелага. Так вот, возник Шихле. Конечно, миллионеру из Динхоовоо простилось недворянское происхождение. По общему мнению, Шер Гахоо стала его любовницей. По общему же мнению, в последние полгода в их отношениях наступило некоторое похолодание — он перестал при своих частых приездах в Миноуану проводить у нее практически все вечера, как это было в предыдущий год. Впрочем, он с нею вовсе не порвал, по-прежнему регулярно у нее бывал, а месяца полтора назад они вместе куда-то исчезали — говорят, провели пару дней где-то в горах.

И вот две недели назад Шиил-клуб внезапно закрылся. Это не вызвало такой сенсации, как было бы еще год назад — за этот год, когда мы потерпели сокрушительные поражения на море и только в космосе сохраняли еще господствующее положение, позакрывалось много не менее блестящих мест. Однако обстоятельства закрытия Шиил-клуба действительно были странноваты — не было никаких извещений, никакой информации. Просто в «Вестях Королевского дома» появилось сухое сообщение о закрытии, без указания источника. Двери клуба были плотно закрыты, закрыт был и белый ход, телефоны не отвечали. Прислуга исчезла вместе с хозяйкой. Разумнее всего, конечно, было предположить, что Шер Гахоо действительно уехала в Динхоовоо. Поэтому все, в том числе и я, легко поверили в эту, неизвестно кем пущенную, версию.

Я сажусь за свой стол и начинаю набирать интервью с Шихле, озаглавив его в несравненно идиотическом стиле нашей газеты — «Блистательный Шихле брызнул в нас струйкой суперсвежих светских новостей Динхоовоо». Однако мысли мои далеки от той белиберды, которой заняты мои руки.

Не спится. Я выхожу на балкон и внезапно обнаруживаю, что перед домом, кроме дежурной, стоит еще одна машина.

— Что за чертовщина, — раздраженно говорю я вслух и вхожу обратно в спальню. — Талу! — ору я в бешенстве. Из белой половины выскакивает заспанный раб, рыжий мальчишка-беляк, самое хитрое, пронырливое и исполнительное создание северных богов.

— Да, господин.

— Перед домом появилась еще одна машина, — говорю я уже спокойнее. Собственно, мальчишка если в чем и виноват, так только в том, что кожа его не благородного цвета. На мой личный взгляд, он и в этом не виноват. — Пойди узнай, в чем дело.

Однако идти ему никуда не приходится. В коридоре раздается шум, дверь распахивается, и входят трое в зеленом.

— Комитет безопасности королевства, — говорит старший, он в звании майора.

— Вижу. Талу, марш спать.

Мальчишка исчезает.

— Потрудитесь объяснить столь поздний визит, — бурчу я.

— Поздний? — поднимает седые брови майор.

— На моих часах три ночи, — бурчу я. — Если они не врут, конечно.

Шутка. Полетные часы космонавта, которые у меня на руке, врать не могут.

— Для безопасности королевства не существует раннего или позднего времени, — значительно говорит майор. — Впрочем, барон, это неважно. Я прибыл сюда со следующим заявлением. Знаете ли вы виконтессу Лиину Шер Гахоо?

Я ожидал чего угодно, только не этого. Я говорю:

— Да, естественно.

— В каких отношениях с ней находитесь?

— Ни в каких.

— Барон, не пытайтесь ничего скрывать.

— Я не пытаюсь, майор. Я ухаживал за ней два года назад, затем был сослан. Между нами никогда не было мало-мальски серьезных отношений. Я был увлечен ею, но покажите мне молодого аристократа, который ею увлечен не был. Повторяю, это было два года назад.

Майор кивает.

— Как поднадзорного ссыльного, барон, я обязываю вас известить Комитет безопасности королевства о возможном появлении в вашем поместье вышеназванной особы. Равно известите нас и о возможных звонках или почтовых отправлениях от нее. Можете передать информацию через дежурного офицера надзора или напрямую.

Я киваю, ничего не говоря. Вот это номер!

Трое в зеленом поворачиваются и исчезают.

Я ложусь и в задумчивости смотрю в потолок. Почему Комитет разыскивает Лиину у меня? Вернее, почему они решили, что она непременно обратится ко мне?

В спальню проскальзывает Талу, опускается на колени возле моей постели.

— Что тебе? — спрашиваю я его.

— Господин, — шепчет он. — Я все слышал.

— Ну и что же? Я знаю, что ты все всегда слышишь, даже то, что для твоих ушей не предназначено.

— Господин, а я знаю кое-что.

— Боги мои, и это меня не удивляет, — пожимаю я плечами и с притворным гневом беру мальчишку за ухо. — Ну, что ты там такое знаешь?

— Я знаю, что госпожа, о которой они говорили, сегодня звонила.

— Как? А почему ты меня не соединил?

— Вы сами мне приказали днем вас не будить, всех звонящих посылать к чертям.

— И ты послал ее? — ужасаюсь я.

Мальчишка скромно ухмыляется.

— Нет, господин. Я спросил, может ли она перезвонить. Она сказала, что нет. Я спросил — может, господин барон сам ей позвонит? Она сказала, что ей позвонить некуда, но она просто хотела знать, дома ли господин барон. И положила трубку.

— А-ха… — задумываюсь я, вновь ложась на спину. Ухо Талу я отпускаю. Он не спешит уходить, и я знаю, почему: он боится спать один в темноте. — Ладно, можешь лечь тут, — милостиво говорю я ему. Он в восторге кланяется, на секунду исчезает, возвращается со своим одеялом и устраивается на мохнатой шкуре, которая покрывает пол в спальне. Через минуту он уже крепко спит, посапывая носом.

Я продолжаю думать, но теперь мои мысли принимают более определенный оборот. Лиина в опасности, она скрывается, это ясно. В наше время удивляться этому не приходится. Но почему так произошло? Что заставило ее скрываться? В чем могут ее обвинить? Предупредила ли она беспочвенный арест или действительно замешана в чем-то? Я вспоминал, как блестели ее глаза, когда я рассказывал ей о космических полетах, о том, как на орбите Красной луны лазерным лучом сбил огибавшую наш маленький спутник боевую ракету, которая должна была устремиться вниз, к нашим островам — последнюю атомную ракету Смаргуды… Ее очень интересовало все, связанное с боями в космосе. Как она отличалась этим от других, глупых и напыщенных девиц, для которых не существовало божественной красоты космоса, многоцветных зорь в верхних слоях атмосферы, пепельно-розового кривого горизонта ледяной Красной луны, ослепительного выпуклого шара Белой луны… Мой мир, мир бешеных скоростей, мир безмолвных погонь, оранжевых факелов черных ракет, метеоров и радиационных полей, белых бетонных плит боевого космодрома Ллионоо, мир, от которого я отлучен — теперь, видимо, навсегда. Я вспомнил, как рассказывал о своей погоне за летающей тарелкой, как я видел соединение летающей тарелки с ее гигантским кораблем-маткой на геостационарной орбите, о том, что летающие тарелки не оставляют следов на экране локатора, их можно видеть только визуально, но они есть, я видел их неоднократно… Она смотрела на меня так, как никогда не смотрела ни одна женщина в мире, и слушала, слушала… Действительно слушала, а не вежливо выслушивала. Как та корова, Иггвоо:

— Барон, только вы никому об этом не рассказывайте, а то вас спишут с летной работы…

Незаметно наступает утро. Я поднимаюсь, стараясь не разбудить раба, но он просыпается и вопросительно смотрит на меня. Я шепотом говорю:

— На пляж пойдем?

Он кивает и мигом вскакивает. Я снимаю пижаму, он подает мне плавки, и мы тихо спускаемся в холл. Охранник спит. Мы бесшумно выходим на улицу. В машине спит дежурный офицер. Мы босиком бежим к пляжу. Талу так же бесшумен, как и я, хотя за мной десять лет тренировок, а ему всего тринадцать, но он белый, у них в крови эта кошачья тишь движений…

Пока я плаваю, Талу стоит на берегу, поджав ногу. Кажется, наш уход вообще никто не заметил. Я ныряю, а когда выныриваю, вижу, что возле Талу стоит человек.

Я в полминуты выбираюсь на берег. Ледяной ветер с севера приятно охлаждает разгоряченное дыхательной гимнастикой тело.

Это Лиина.

— Здравствуйте, барон, — говорит она. На ней форма береговой охраны. — За вами следят?

— Сейчас — нет, — говорю я. — Ко мне сегодня ночью приходили по вашему поводу. Предупредили, чтоб я донес. Вам нужно убежище?

— Да, — говорит она.

Мы быстро идем по берегу. Я говорю:

— Талу, бегом в охотничий домик. Все приготовь.

Он пулей уносится вперед.

— Лиина, вы очень рискуете.

— Я знаю. Я не могла остаться там. За мной охотились.

— Комитет?

— Не только.

Я выражаю удивление. Она резко останавливается, я тоже.

— Лен, вы должны все знать, — говорит она неожиданно сурово.

— Говорите, Лиина, — как можно спокойнее говорю я.

— Помните ваш рассказ о летающих тарелках?

— Естественно.

— Так вот, Лен. Инопланетные цивилизации существуют. Система Шаххара давно входит в сферу их деятельности. На соседних планетах — и на Эмиаруре, и на Яххараре — уже сотни лет есть их поселения.

— Откуда вы знаете?

— Лен, я разведчик другой цивилизации.

Я некоторое время молчу, потом говорю:

— Я знаю, что вы психически нормальны. И я сам видел тарелки. Чего вы хотите?

— Я?

— Нет. Ваша родина.

— Мира. Ваши космические войны угрожают безопасности полетов наших кораблей. Но это не главное. Нам небезразлично, что близкие нам люди убивают друг друга. Мы хотим мира на Шилемауре.

— Мира? Ценой чьей победы?

— Ничьей. Мира. Мы просто стремимся погасить войну.

— Просто гасить? Вы не помогаете Смаргуде?

— Ни Смаргуде, ни Пакту.

— Тогда я помогаю вам, — решаю я. Полеты. Космос. Корабли.

Мы почти бежим по пляжу, увязая в сером песке.

— Лиина, а почему вы сказали — «близкие нам люди»?

— У вас и у нас общие предки. И ваши предки, и мои родом с одной планеты.

— Вы хотите сказать, что Книга Ух не врет? — спрашиваю я, огибая валуны.

— Конечно. Разве вы сомневались, что ваши предки пришли сюда со звезд?

— Я думал — это сказки.

— Нет, Лен, не сказки. Белая раса, как и написано в Книге Ух, здесь давно, но тоже не отсюда родом. А черные — и вовсе семьсот лет. Кстати, чтоб вы поняли, насколько относительны здешние представления о человеке. В прошлом нашей и вашей прародины господствующей была вовсе не черная раса.

— А какая же? — удивляюсь я.

— Белая.

Я смеюсь.

— Зря вы смеетесь, — говорит она. — Столетиями черные были бесправными рабами белых, жили в нищете и угнетении. Может быть, здесь история отыгрывается за вековое страдание нашей расы.

— Но вы же черная, — говорю я. — Или это маскировка?

— Черная, — отвечает она. — Но у нас сейчас нет доминирующей расы. Кстати, у нас их не две, больше.

— Зеленые, что ли? — смеюсь я.

— Желтые. Помните летающую тарелку на геостационарной орбите, вы рассказывали мне?

— Конечно, помню. Потрясающее зрелище.

— Это наша база. Ее командир принадлежит к желтой расе, специалисты по разведке — черные, а пилотский состав — в основном белые.

Я хохочу. Белые космонавты, это надо же! Хотя, если она не врет, вряд ли это так уж смешно.

Мы входим в охотничий домик — к охоте он, правда, никакого отношения не имеет и не имел уже при моем отце. Это просто маленький домик, который я очень редко посещаю и поэтому за ним нет наблюдения.

— Лиина, — говорю я, одобрительно кивая Талу, который уже включил отопление, приготовил комнату, выставил на столик вино, консервы и сухие хлебцы. — Располагайтесь здесь. Я постараюсь, чтобы охрана о вас не пронюхала. За вами хвоста не было?

— Нет.

— Что я еще должен для вас сделать?

— Я вынуждена была уехать очень быстро, — говорит она, буквально падая в кресло, и только тут я понимаю, что она держится из последних сил. — Я опередила Комитет на несколько минут и едва увернулась от тех… других.

— Это кто еще? — удивляюсь я. Талу приносит забытый когда-то в ванной охотничьего домика купальный халат и исчезает. Я деликатно отворачиваюсь, слушая усталый голос Лиины и шелест падающей одежды:

— Я, честно говоря, не знаю наверняка, поэтому пока не стану говорить о своих догадках. Но, Лен, это была подлинная охота. Я не успела никого ни о чем предупредить. Боюсь, что мой связной по совокупности признаков решил, что я погибла. В таком случае ему надо дать знать об обратном. Правда, я успела дать контрольный звонок с телефона в дамской комнате на вокзале, но толком ничего не сказала — кодирующей аппаратуры я лишилась, смогла только произнести свой идентифик. Неважно… Подробности — лишние. Лен, попробуйте дать знать моему связному.

— Кто он?

— Оаки Мин Даноо.

— Мин Даноо? — я не скрываю удивления. — Радиоведущий? Он что, не шилемаурец?

— Почему же. Конечно, шилемаурец, — говорит она. — Вы можете повернуться.

Я поворачиваюсь. Ее крупное, сильное тело уже задрапировано моим халатом — я все-таки выше ее, и халат волочится по полу. Возникает Талу и уносит сброшенную ей на пол одежду. Слышно, как он в ванной запускает стиральную машину.

— Боевой у вас парнишка, — улыбается она. — Лен, если в столице появится Шихле — дайте ему знать обязательно.

— Шихле, — мрачно говорю я, но все-таки улыбаюсь. Дело-то уже, в общем, прошлое. Будучи светской дамой в тех умопомрачительных белых платьях, она, помимо замирания сердца, заставляла кружиться голову, дыхание захватывало. Теперь она такая же, как я — гонимая, напряженная, отчаянная. Я чувствую телесное волнение от ее близости — от близости молодой, очень красивой женщины, на которой только халат, причем мой. Этому волнению почти не мешает даже неожиданное напряжение от того, что она рождена на другой планете, под светом другого солнца. Но романтического восторга, влюбленности, сладкого галантного колыхания я больше не испытываю.

— Шихле, — повторяю я. — Что его с вами все-таки связывает?

— Он мой начальник, — усмехается она.

— Как… он — тоже?

— Да, Лен. Уже два года он мой начальник, с тех пор, как его перевели на нашу базу. Честно вам сказать, я люблю его. Как мужчину люблю.

Ну что ж, в конце концов, как раз эти два года я в ссылке и вообще ни к чему ее не обязывал. Все правильно. Тем более, что он ее соотечественник. Тем более…

— Последний вопрос. Раз он разведчик, то, вероятно…

— Да, Лен, на самом деле он совсем другой. Не беспокойтесь. Человек, которого он играет, мне никогда бы не понравился.

Я киваю. Сказать-то мне особенно нечего.

— Обязательно дайте ему знать, Лен. Я очень боюсь, что он примчится за мной лично, хотя ему сейчас по легенде полагается сидеть бирюком в своем особняке в Динхоовоо. Как бы он не попал в ту же ловушку, что и я.

— Я понял вас. Что ж, мне пора. А то охрана спохватится. Я пару раз в день буду присылать к вам Талу, вся связь — через него. Хорошо?

— Хорошо, Лен, — говорит она и вытягивается в кресле. — Спасибо вам. Я никуда не буду уходить отсюда.

Я выхожу. Перед глазами у меня стремительное, плавное движение их тарелок. Великолепные корабли, интересно, каков принцип их действия? Выхлопов что-то не видно. То-то же, господин генерал, нечего меня было держать за идиота. «Считайте, капитан, что я не слышал этого. Если еще кому-нибудь расскажете этот бред — считайте, что вы уже в психиатрической клинике. Великие Черные боги всем сонмом вам там случайно не мерещились?». Лиина — инопланетянка. Смешно. Белые космонавты! Я опять прыскаю. На дорожке перед домиком ко мне присоединяется Талу, и мы трусцой бежим через пляж к поместью.

У подъезда зевает вышедший из машины офицер надзора.

— Купались, барон? — вежливо спрашивает он.

Я киваю. Появляется старший дворецкий.

— Шавлу, я буду завтракать в кабинете, — говорю я ему и вхожу в дом.

Продумано все было хорошо, и поэтому мне удалось добраться до города успешно. Дядя Шавлу на мотоцикле с коляской выехал, как обычно, в девять — за покупками в поселок. Я с мотоцикла незаметно соскочил за полкилометра до поселка, задами пробежал, без приключений купил на платформе билет, дождался электрички и сел в четвертый класс.

И вот я еду в Столицу. Поезд скучно тянется вдоль побережья — заросли, заросли, свинцовое море, какого я и в поместье навидался. Каждые четыре километра — позиция ПВО. Уже у самой столице вижу — стоит на посту у капонира наш брат беляк в куртке военсилы и, со скучной рожей на поезд глядя, с бруствера мочится. Знает, змей, никто с поезда не соскочит его за нарушение прибрать.

В вагоне — сплошь наш брат беляк, да на чистых местах у тамбура — человек шесть черных господ бедняков. Ну и, ясное дело, где наш брат беляк — там хохот, кашель, орут во весь голос, от дешевого табаку сизый дымина стоит, мужики водку хлещут. Я сижу себе у окошка, никого не трогаю. И меня не тронули. Кстати, повезло.

В Миноуане выскакиваю на платформу — курточка, брючки, чемоданчик, ну чисто господский посыльный. Патруль, ясное дело, тут как тут. Фельдфебель — черный, важный. Да двое из военсилы, наш брат беляк.

Говорит со мной белый: господин фельдфебель, видно, брезгует.

— Кто, говорит, таков будешь, белый?

Я смирненько говорю:

— Его сиятельства барона Лена Вир Рриоо дворовый человек, с поручением в господский столичный дом.

— Покажь документы, — цедит наш брат беляк. Ишь ты, думаю. Ходит с черным господином фельдфебелишкой — так уж и сам, что ли, почернел?

Достаю подорожную. Мне ее господин барон чин чинарем выправил. Там и печать комендатуры есть. Только комендатура написала — с посылкой в Мину, это такая деревня к западу от поместья, а господин барон дописал, получилось — в Миноуану. Беляк читает-читает, губами шевелит — деревня, видно, неотесанная — да господину фельдфебелю отдает. Тот только одним глазом зырк и говорит:

— Пусть катится, куда его послали.

Отдают мне бумажку, и я через ворота выкатываюсь на площадь. Вдоль стены, конечно, как нашему брату беляку полагается. А город-то шумит-гремит! Я тут уж два года не был, но кой-чего помню — сел на трамвай в задний вагон, где одного нашего брата беляка напихано, два хоня плачу и еду себе на Дуан-Гиан, где у господина барона городской дом.

Тут меня какой-то белый, от которого водкой воняет, хватает за шкирку и как мне в ухо заорет:

— Эй ты, любимчик господский, чистенький, поехали со мной, а?

Этого мне только не хватало! Долго рядиться мне с ним не к чему — внимание привлеку. Я ему по-нашему отвечаю:

— Шел рамаат тилу белцор, мол, ты не на того напал.

— Это еще почему? — рычит он.

Делать нечего. Не врубается сам-то. Я ему говорю:

— Шел нейр рабес кишмаат бецвану, то есть, я из тех, за кого белые боги покарают. Это у нас, у беляков, штука серьезная, а я ведь и впрямь из красной касты, у меня даже волосы рыжие. Черные-то господа про это толком ничего не знают, а вот эта белая шваль лапу убрала и примирительно так говорит:

— Ладно, браток, ты, мол, прости.

Я киваю, и тут трамвай выезжает на Дуан-Гиан. Я помнил, что место красивое, но тут мне прям захолнуло: деревья стоят в два ряда, все одинаковые, постриженные, значит, по зимнему времени желтые, а по сторонам дворцы — всех больших черных господ дворцы, всех там баронов, графьев, виконтов и прочих.

Вылезаю я из трамвая и сразу к стенке шасть, вдоль улицы брысь, а тут и наш дом — трехэтажный, давно не крашенный, по фасаду краска облупилась. Я его через двор обошел и в белый ход — дзынь, дзынь!

Появляется белая морда, девчонка моих лет.

— Привет, — говорю, — сестренка.

— Какая я тебе сестренка, белый, — говорит она мне, а я ей:

— Какая-какая, ты ж, — говорю, — поди, моего дяди Бэблу дочка, Тила тебя звать, а я, значит, тебе двоюродный брат, Талу я.

Так она на меня посмотрела, эдак посмотрела и говорит:

— Точно, Талу. Я тебя и не узнала, вон длинный какой стал. Ну проходи, белый.

И во внутрь меня пускает. Я ей говорю:

— А ты что ж, тут с дядей Бэблу и с тетей Малой одна живешь?

— Зачем, — она говорит, — одна, тут еще Амила живет, сестра моя, только она маленькая, ты ее не помнишь.

— Как это, — говорю, — не помню, ей же щас лет десять уже должно быть.

Тут она меня к дяде Бэблу приводит и говорит:

— Папа, — говорит, — от господина барона вот племянник твой приехал. — И уходит.

Дядя Бэблу — серьезный белый, он управляет домом в столице. Длинный такой, тоже рыжий, как я, только еще и с бородой.

— Здравствуй, белый, — говорит он. — С чем пожаловал?

— Меня, дядя Бэблу, — говорю, — господин барон с секретным поручением прислали. Чтобы только Комитет не пронюхал.

— Ага, — говорит дядя не без удовольствия. — Ну и чего надо сделать?

— Телефон, — говорю. — А вот это для отводу глаз.

И даю ему пакет, какой мы обычно в город посылаем — счета, чеки, письма и всякое такое.

— Ага, — говорит дядя. — Ну давай, звони. В людской телефон не прослушивается.

Там у нас в людской стоит телефон — когда господа в городе жили, по нему продукты заказывали. Кому из черных господ может в голову прийти, что по белому номеру, с тройки начинающемуся, можно делать какие-нибудь дела господина барона?

Я набираю номер.

— Радио «Тридцать», — говорят.

Я стараюсь говорить без акцента. Честно сказать, мне это всегда удается: я все ж не у фермера картошку копаю, а у господина барона служу. Так что — выходит.

— Пожалуйста, Мин Даноо.

Пронесло, думаю: не поняли, что белый говорит.

— Мин Даноо, — говорит господин Мин Даноо, я его голос хорошо знаю, он про белую музыку передачу ведет.

— Информация от барона Рриоо, — говорю. — Лиина Шер Гахоо.

— Так, — говорит он. — Твой номер чист, белый брат?

Всем известно, что господин Мин Даноо к белым очень уважителен — уж больно нашу музыку любит.

— Да, — говорю. — Тройка — 120–142.

— Сейчас перезвоню, — говорит господин Мин Даноо.

Перезванивает.

— Так, теперь говори.

— Она жива, — говорю. — Она в имении господина барона.

— Спасибо, брат, — говорит господин Мин Даноо. — Какая связь?

— Через этот номер и нарочного, — говорю солидно.

— Спасибо, брат, — говорит господин Мин Даноо очень серьезно и кладет трубку.

И минуты через три по нашему, беляцкому телефону раздается звонок, и какой-то черный господин говорит:

— Братец, ты нарочный к Рриоо?

— Я, сударь, — говорю.

— Я журналист Леа Ги Коона, — говорит черный господин. — Ты, братец, собирайся, завтра с утра проводишь меня к барону. К девяти я заеду в его городской дом. Это по тому делу, по которому от вас только что звонили.

— Ага, — говорю. — Слушаю, господин. Только вам надо от Комитета разрешение на поездку.

— Ну да, — говорит он, и что мне нравится — говорит почти не как с белым. — у меня есть, не волнуйся. Пока.

— До свидания, господин Ги Коона, — говорю я, и он вешает трубку.

Ужинаю я с дядиной семьей, давно уж так не ужинал — черных господ в доме нет, и тетя Мала готовит нашу еду, беляцкую: козлятинку там, кашу пшенную — черные господа этого не едят, а еще белые рассказывают, что молодые черные господа тайком ходят в наши кабаки пшенную кашу кушать, это у них вроде как мода такая.

Спать я лег рано, встал тоже. Выхожу на улицу, стою.

Подъезжает этот господин Ги Коона — современный такой, высокий черный господин в спортивной куртке, на спортивной машине. Видно, что говорит со мной с видимым усилием — но, по-моему, ему господин Мин Даноо объяснил, как с нашим братом беляком правильно говорить. Он и говорит правильно, только в глаза не смотрит.

Едем мы с ним по Приморскому шоссе, вдоль железной дороги, смотрю — стоит у капонира на этот раз уже черный господин солдат и тоже мочится. Смешно, но я виду не показываю.

— Ну, рассказывай, братец, — говорит господин Ги Коона.

— Слушаюсь, господин, — говорю и рассказываю все, как было.

— Интересно, кто же за ней мог охотиться, кроме Комитета? — задумчиво так говорит господин Ги Коона, и видно, что спросил-то он сам себя, по привычке на белых внимания не обращать, но тут я схитрить решил и говорю, как бы в ответ:

— Я полагаю, что она сама не очень знает, но боится их больше, чем Комитета, господин.

— Вот как, — косится на меня господин Ги Коона. — Ты полагаешь. А почему?

— По тому, как она говорила, господин, — говорю. — Про Комитет она упомянула, как про надоедливую муху. А про тех, других, сказала с настоящим страхом.

— А-хха… — задумчиво так тянет господин Ги Коона и замолкает надолго.

Впереди появляется пост. Обычный проверочный пост, как бывает на развилках. Машина тормозит. Подходит мрачный, потный, небритый черный господин сержант.

— Куда, — говорит, — едете? Документы…

Господин Ги Коона ему документы подает и говорит:

— Я еду в район Эгерины. Там…

Господин сержант его перебивает:

— На Эгерину шоссе закрыто. Надобности обороны, господин. Езжайте через лес Хоу.

Господин Ги Коона открывает было рот, но тот ему эдак повелительно:

— Поворачивайте, поворачивайте к лесу! А боитесь — так дожидайтесь попуток, поедете караваном!

— Ну вот еще, — фыркает господин Ги Коона и газует. — Я тебе, шваль деревенская, не засранец какой, — бормочет он, отъезжая. — Что ты думаешь, раз я не на фронте, так трус? — Тут я понимаю, что он про меня опять забыл, иначе бы на черного господина при беляцких ушах не ругался. — Я, между прочим, весь первый год на торпедном катере… У меня медаль за ранение…

А, так вот он чего к белякам непривычный — на торпедном катере служил. Там-то одни черные господа. А вот кто в пехоте или же на больших судах воевал, ветераны или там господа действительные офицеры, те от нашего брата беляка черные свои лица не очень-то воротят.

И тут вдруг я думаю — уй-йя! Мы ж в лес Хоу едем! О белые боги благодетельные, это ж самое что ни на есть страшное место! Там, говорят, деревья ходят, по ночам гробы по воздуху летают и мертвые с косами стоят. Дядя Шавлу говорит, там нечисть живет. А еще он говорит, когда через лес шоссе ложили, двести лет назад, там только днем работали. А один раз трактор до заката не отогнали, так лесная нечисть всю ночь на нем каталась, и пришлось полшоссе перекладывать. Может, и враки, только черные господа на Благородных островах уже семьсот лет живут, а лес все не трогают. Так он и стоит — от побережья до горы Мухх. Я его только один раз видал, когда нас два года назад на грузовике в поместье везли. Однако проехали же тогда как-то…

И вот мы въезжаем в лес. Деревья там черные, почти мертвые, обросли какой-то седой бородой и стоят так плотно, что между ними только наш брат беляк и пролезет.

— Поганое место, — говорит вдруг господин Ги Коона.

И тут мы видим, что дорога-то впереди перекрыта. Стоит как бы два черных грузовика, ну, вроде комитетских воронка, прямо поперек дороги. И стоят какие-то черные господа, вроде как, значит, солдаты, вот только…

Что-то есть в них неправильное такое, от чего у меня сразу глаза на лоб.

— Чой-то, — говорю я. Живот так у меня замутило, будто бы тухлой рыбы поел.

Слышу, господину Ги Коона тоже несладко: бормочет он — о яркие небеса, что это тут, мол, такое…

Машина наша останавливается от грузовиков метрах в пятнадцати, и тут вдруг господин Ги Коона мне лихорадочно так бормочет:

— Беги, — бормочет, — белый, беги в лес, прячься… Барону, — говорит, — скажи… Скажи, чтоб Лиина пряталась… О боги, — говорит, — ты смотри, смотри!

Смотрю я, куда он сказал, одну только секундочку смотрю — и света невзвидел, съезжаю я на заднице под сиденье, там коврик еще, помню, такой, глиной измазанный. Охаю было от страха, да тут господин Ги Коона дверцу мою со стопора снимает да как рявкнет:

— Беги!

И я из машины вываливаюсь да кубарем — в кювет и дальше в кусты.

А вот что там такое страшное. Это я из кустов уже внимательнее посмотрел.

Стоят, значит, два грузовика. То есть это так кажется. Когда присмотришься, кривые они какие-то и скособоченные, а один… боги! Как-то покосился, и вдруг на секунду понятно, что это не грузовик стоит, а какие-то черные господа, трое или четверо, так вот руками… разводят… будто это грузовик стоит! Правда, бред? Я глазам своим — гляжу и не верю, прямо выть со страху хочется! Но это еще полбеды, грузовики эти неправильные. Идут к машине господина Ги Коона трое черных господ, и один эдак не то покрикивает, не то блеет:

— Документы приготовить! Проверка! Комитет безопасности королевства!

Мать Великая Белая Баба, думаю я! Что ж это за черные господа?! Глаза-то у них КРАСНЫЕ И СВЕТЯТСЯ!

И тут господин Ги Коона дверцу открывает, встает, достает из-под куртки пистолет, не пистолет, прямо целую пушку, «питон», наверное, да как по этим господам — бац! бац! бац! — у меня прямо уши заложило!

Нет, думаю, какие это, к водяному, черные господа, разве ж бывают такие черные господа, сквозь которых пистолетная пуля проскакивает, а они дальше идут? И разве, думаю, бывают черные господа, на которых не одежда надета, а они просто формы такой — будто бы в одежде — а сами гладкие и без щелей? И почему, думаю, у них какие-то автоматы подозрительные: вроде как бутылки черные? Поднимают они эти свои автоматы, да ка-ак…

Правда, на пальбу похоже. Издалека. А сблизя слыхать, что это они сами пастями своими так делают, ну вроде как ребятишки, которые в войнушку играют, так вот — «дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ-дыщ!» — только жутко, жутко громко. Опять по ушам мне дало! А из автоматов их, из бутылок этих черных, медленно так вылетает какая-то красная дрянь, ну вроде как кто через трубочку водой плюнулся, и от этой дряни и машина, и господин Ги Коона таким фиолетовым пламенем как полыхнут! Я только и увидел, что господин Ги Коона как стоял, так и рухнул, тут машина ка-ак подвзорвется, а я — бежать. Сначала на ногах, потом в кусты въехал и как-то боком заскакал, потом вообще мордой в какую-то колдобину упал и дальше уж на четвереньках побежал.

— Великие боги! — говорю. — Зебаот, и Якобей, и Мозезуй, и Мать Великая Белая Баба! Спасите, — говорю, — недостойного вашего раба, белого пацаненка Талу из дома Рриоо! Помилуйте, — говорю, — душу черного господина Леа Ги Коона. Отведите, — говорю, — от меня сию нечисть, пусть за меня, что ли, Два Пророка заступятся!

А сам на четвереньках по лесу, как заяц, куда глаза глядят, а вернее, куда не глядят, потому что они у меня никуда со страху не глядят. Метров, наверное, пятьдесят на коленках пропахал вдоль шоссе по кустам, только б, думаю, не увидели меня эти! А ведь, думаю, не увидели — меня от них машина прикрывала, ну а потом я уже в кустах был. Сижу я вот в кустах, без звука реву, слышу, как на шоссе машина горит вместе с господином Ги Кооной, а нелюди эти перекликаются — и вовсе уж нелюдскими голосами, вроде как овца блеет, баран отвечает.

Тут я башку свою рыжую высовываю посмотреть. Ага, оборотни! Как господин Ги Коона на них перестал смотреть, потому что умер, они на свой вид оборотились! Ну точно, думаю, не видят они меня, потому что стали б они мне без притворства казаться! Вот они, значит, какие — как будто собаки на задние лапы встали, глаза красные… уй-йя, какие ж они страшные-е! Где автоматы, где грузовики, куда одежду девали? Целой кучей, штук десять — это, значит, семеро грузовики изображали, что ли? — бегают вокруг машины, а она горит фиолетовым, и желтым, и синим пламенем, да быстро так горит — вот уже тела не видно, только пятно какое-то, а машина прямо чуть ли не расплавилась, во жар-то! И гомонят они по-своему, ну не приведи Два Пророка опять услыхать — бе-эээ…ме-эээ… только не как овцы, дуриком, а со словами. И вдруг ка-ак они прыснули в стороны, закаркали, писк какой-то поднялся — только я глаза свои протер, смотрю, а над лесом уж одна только стая ворон вьется, а по дороге кругом крысы разбегаются. Опять, значит, оборотились!

Ну, уж какой тут терпеж, не было у меня никакого терпежу. Только эти вороны разлетаются, только эти крысы разбегаются, тут я вскакиваю да как пущусь бегом — сначала вдоль шоссе, а там и на асфальт выбежал. Волосы дыбом, весь в грязи и в соплях, руки в крови — об кусты ободрался, колени в крови — лес пахал. Дышать со страху забыл, так бегу. Бегу, бегу. Наверное, километр пробежал. Может, больше, мы с господином бароном и по три километра бегаем, а тут ведь меня словно огнем жгут, так я шибко бегу. Да вижу: едет мне навстречу, от нас, с запада, какой-то белый на тракторе.

Я — к нему и кричу:

— Эй, белый брат, стой! Нельзя туда! Ты чей?

Он на меня смотрит тупо — ражий такой, мордастый, видно — деревня, и говорит:

— Я фермера господина Ладха работник. А ты чо?

— Чо! — говорю. — Хрен на плечо! Ладха, — говорю, — это который господина барона Рриоо арендатор?

— Ну, — отвечает деревня.

Тут я без лишних разговоров прыгаю к нему на трактор и ору:

— Давай, белый брат, поворачивай и дуй до поместья! Я господина барона слуга, а дело тут государственное!

Не, не уважает деревня государственное дело, уперся, говорит — не поеду. Ну тут уж пришлось ему денег посулить — в поместье, мол, пятнадцать хоней дадут. Во как у деревни глаза-то, оказывается, загореться могут! И-их, как он свое вонючее пердило повернул — что твою гоночную машину на Королевском автодроме! Как он, понимаешь, гонит — не знал я, что на тракторе можно двадцать километров чуть не за полчаса проехать!

Уж и лес давно проехали, и поля кончились, и господский парк. Уж как я в поместье мимо охраны пролез — не говорю, это не сложно, да мне ведь эта охрана после тех красноглазых родней своего брата беляка показалась.

Вбегаю я в дом через белый ход и — прямиком к господину барону. Сидит господин барон в спальне, смотрит на море, а вернее всего — на лес на мысу, за которым охотничий домик. Смотрит на меня. Вот он все-таки и черный вроде господин, а вижу — испугался, что ли, за меня, словно свой брат беляк.

— Да что это с тобой? — спрашивает. — Талу, тебя обидел кто?

Тут я ему все как есть выкладываю, в подробностях, ну а как я до ворон и крыс дошел — тут у меня в башке моей рыжей все как поплывет, и я прямо на ковер — бух! И в обморок, ну прямо как госпожа черная барышня, честное слово.

Мин Даноо, конечно, хорош. Уехал и не сказал, когда вернется. Я веду эфир, как правило, через смену после него, то есть с полуночи до шести утра, поэтому уж мне-то совершенно никак не удобно подменять его на эфире, но Кинхау неумолим и, в общем-то, прав:

— Кикоа, ну посуди сам, кто еще может вести его эфир? Ты же, кроме него, единственный, кто в этих завываниях хоть что-то понимает. Если заменить его блок шеаокана на поп-музыку, мы можем потерять рекламу Фонда военной силы, а еще — «Кабаков Лиму», куда постоянно таскается его королевское высочество жрать эту их пшенную кашу. А эти два контракта, это, считай, на пол-редакции зарплата.

Я пожимаю плечами.

— Да пожалуйста, Кинхау, я, собственно, не отказываюсь. Просто… Если это раз, ну два — ничего. А если его не будет десять дней?

Шеф ухмыляется:

— Если он дня через три не объявится, я его стану разыскивать через полицию как дезертира с фронта набора белой военсилы.

Я тоже усмехаюсь.

— Плюс, Кикоа, не забывай о премиальных, — многозначительно говорит шеф. — Что — плохо за один день заработать триста тридцать хоней?

— Ну да, — невесело шучу я, — две бутылки «хальяки» или коробка дури.

— А ты не трать деньги на вражескую дурь, — наставительно говорит шеф, не принимая шутки, — а если уж тебе совсем невмоготу, то жуй кишан, это по крайней мере патриотично. И недорого.

Шеф окутывается облаком сизого дыма дешевой сигары, а я выхожу из его клетушки в редакцию. Моя секретарша Гуна сидит на телефоне, увидев меня — улыбается всей своей шоколадной смазливой мордашкой. Я совсем недавно просек, что она в меня влюблена. А ведь я с ней уже год работаю, ничего раньше не замечал. Стоило развестись и потом потерять наложницу, чтобы внезапно найти возле себя такую кобылку! Черт, о чем это я думаю…

— Запряг-таки, — говорю я ей. — Готовься, сегодня мы с полудня до шести и потом в ночь.

Она, улыбаясь, кивает, продолжая говорить в телефон:

— Спасибо, я передам ему. Да-да, ваши соображения очень ценны.

При этом она, скромно не глядя на меня, сжимает коленки и ставит каблучки на треногу своего стула, поворачивая боком сжатые вместе стройные шоколадные ноги. Какие, черт, они теперь носят мини. А говорили — раз война, все модные магазины поразоряются.

Я тем временем спрашиваю Дооту, секретаршу Мин Даноо:

— Ну что, твой не объявлялся?

Роскошная массивная Доота отрывается от писем, пачками разложенных перед ней, и говорит:

— Не-а. И дома его нет.

Она удручена, хотя что ей — Оаки на нее все равно никогда никакого внимания не обращает. Что за мода у наших референток — влюбляться в ведущих? Впрочем, моя первая секретарша… Совершенно обратный пример. Я для нее как мужчина вообще не существовал. Хотя и она для меня как женщина — тоже. Гадина такая была, я ее уволил, потому что она на меня попыталась настучать. Там серьезный был момент, хорошо, Мин Даноо и шеф меня прикрыли, а то ковырять бы мне землицу в окопах на южном фронте. Да… зачем я во фронтовую командировку взял наложницу, идиот, идиот! Бедная Тиклу… что с того, что она была белая? Тиклу… Взял бы тогда жену — не надо было бы потом возиться с разводом… грех, конечно, так думать… Боги, о чем я все время думаю!

Гуна кладет трубку и облегченно вздыхает. Доота ее спрашивает:

— Кто там на тебе ездил полчаса?

— Да ну, какой-то флотский, как пень тупой. Слышите, шеф, хотел, чтобы вы для «Воскресных разговоров» пригласили директора Института расы и он на примере белой музыки наконец объяснил бы, почему беляки — не люди в полном смысле слова. А то, видите ли, его друзья, боевые флотские офицеры, не могут понять, почему популярная столичная радиостанция уделяет столько времени белой музыке.

— Идиот, — бормочу я, начиная листать подготовленный Гуной обзор писем. — И друзья его идиоты. Интересно, что бы они у себя на флоте делали без белой военсилы? Как снаряды подносить — давай, белый брат, а по радио — не люди. Тьфу, уроды!

Девчонки хихикают. За год работы со мной и Оаки они уже привыкли к нашим с ним пробеляцким настроениям и даже стали их разделять, особенно после того, как в комендантский час прятали в редакции мастера Виашну. Мастер им всю ночь пел оканы, болтал с ними, и я видел, что они ему даже в глаза смотрели. Более того, Доота наутро поглядывала вообще как-то виновато, из чего я заключил, что, пока мы с Гуной были в студии, знаменитое мужское обаяние мастера победило цвет его кожи в глазах впечатлительной секретарши. Ей, конечно, после этого некоторое время везде мерещилось Управление Мощи Расы, но потом это прошло. У нас тут все-таки «Радио Тридцать», а не газета «Черная Мощь».

Я погружаюсь в обзор, думая в то же время о Мин Даноо. Один я знаю, что перед отъездом он долго говорил по телефону с известным прожигателем жизни из Раманы, с Макту Мин Шихле. Имел или нет этот звонок отношение к исчезновению Оаки? Кроме того, три дня назад, за день до отъезда, Оаки звонил какой-то беляк, после чего Оаки перезванивал по белому номеру, а потом позвонил во «Все еще развлекаемся» и сказал следующее (я слышал это очень хорошо, но Оаки не знал, что я слышу, потому что я отбирал музыку и был в наушниках — но в наушниках в этот момент тихо-тихо играл электрогобой без аккомпанемента): «Леа, ты ведь искал Шер Гахоо? Да, как раз он и попросил меня позвонить тебе. Так вот, она в поместье своего бывшего жениха. Ты поедешь? Я сейчас никак не могу, но, раз ты едешь, передай ей от меня привет». Итак, он поехать не мог, поехал некий Леа (надо полагать, Ги Коона, какой еще Леа есть во «Все еще развлекаемся»)… потом он узнает, что Леа… Что? Он что-то узнает и едет сам. Хотя ехать не может. Так, что ли? Чушь какая-то…

— Ну как обзор, шеф? — искательно спрашивает Гуна, заглядывая мне в лицо.

— Молодец, — говорю я и похлопываю ее по коленке. Обзор и правда хороший, а коленка теплая и упругая под тканью колготок. Гуна от этого похлопывания вся аж заходится, изумленно глядя на меня: раньше я ей такого внимания не оказывал.

Как ни в чем не бывало, я говорю:

— Готовь обзор прессы для дневного эфира. Час остался.

— Есть, шеф, — хрипло говорит она и садится за свой стол.

Я кладу листки и беру телефонную трубку.

— Редакция газеты «Все еще развлекаемся», — говорит незнакомый голос.

— Здесь Кикоа Шер Лоо, радио «Тридцать», — отзываюсь я. — Нельзя ли поговорить с Леа Ги Коона?

— Извините, Кикоа, нет, — озабоченно отвечает голос. — Вы знаете, он куда-то пропал, его третий день нет ни на работе, ни дома. А что, у вас что-то срочное к нему?

— Простите, с кем я говорю?

— Простите, что сразу не представился, — виновато отвечает голос. — Ноу Ти Киола, референт отдела светских новостей.

— Ничего. Ноу, если Ги Коона появится, попросите его позвонить мне. Если я буду в эфире, моя секретарша его соединит.

— Хорошо, Кикоа, — говорит Ноу Ти Киола. — Вы сегодня в ночь? Буду вас слушать.

— И в ночь, и с полудня до шести. У нас Мин Даноо вот так же таинственно пропал, — говорю я и сам поражаюсь тому, что сказал.

Ноу Ти Киола тоже пораженно молчит, потом говорит:

— Кикоа, а может, их обоих..?

— Да нет, не похоже, — говорю я.

— Не похоже, — соглашается Ти Киола. Кажется, неплохой парень. — Ладно, Кикоа, если будет информация о Леа или если он сам появится, я вас извещу.

— Спасибо, Ноу.

Мы прощаемся, и я кладу трубку. Да-с, тут что-то нечисто. Надо искать. Похоже, что их как-то связывают поиски этой аристократической барышни, Шер Дахоо. Кстати, она ведь тоже весьма таинственно пропала. Может, это у Комитета новая мода — брать людей без шума? Да нет, быть не может. Арест есть не столько акция наказания арестуемого, сколько — устрашения пока еще не арестованных и воспитания тех, кого арестовывать еще рано. Так что тайный арест — нонсенс. Так, кто может еще быть заинтересован в поисках Шер Дахоо? Конечно, наш миллионер Шихле, она ведь его любовница. Кстати, Оаки ведь перед самым отъездом долго говорил с Шихле.

Я набираю справочную отелей и узнаю, что Макту Мин Шихле остановился в «Шаахане». Ну конечно, не в «Трех якорях» же. Уж если Шихле, так самая дорогая гостиница королевства. Что ж, звоню в «Шаахан».

На фоне музыки девичий голосок (новая какая-то) говорит:

— Отель «Шаахан», добрый день.

— Добрый день, — говорю я. — Я Кикоа Шер Лоо, радио «Тридцать». Будьте добры, номер господина Мин Шихле.

— Минуту, — говорит девичий голосок. — Кикоа, вы сегодня в эфире?

— Даже два раза, — говорю я. — Я заменяю Мин Даноо, он… в командировке.

— Буду слушать, — отвечает девичий голосок. — Соединяю.

Гудок. Трубку снимают. Вежливый молодой голос с акцентом северянина:

— Номер господина Макту Мин Шихле.

— Белый брат, — говорю я, — шломвоат (это на их языке — здравствуй), я Кикоа Шер Лоо, радио «Тридцать». Дай, пожалуйста, господина Шихле.

— Минуту, — смягченно говорит белый. Возникает густой, но тоже молодой голос.

— Я Шихле. Здравствуйте, Кикоа. Я вас знаю.

— Что ж, — говорю я, — это очень лестно. Господин Шихле, скажите пожалуйста… это не совсем обычный вопрос… не звонили ли вам в последние два дня Леа Ги Коона из «Все еще развлекаемся» и наш ведущий Оаки Мин Даноо?

После некоторой паузы Шихле говорит явно изменившимся голосом:

— Нет, именно в эти-то два дня и не звонили. Вы что-то знаете, Кикоа?

— Нет, господин Шихле, — говорю я. — Но очень хочу узнать.

— Так, — говорит Шихле и опять замолкает. Потом вдруг говорит:

— Вы, конечно, сейчас пойдете заменять Мин Даноо в эфире.

— Да, — несколько удивленно отвечаю я.

— В таком случае я к вам подъеду в редакцию часов в шесть, — решительно говорит он. — Меня пустят со слугой?

— Да, конечно, — говорю я. — Я предупрежу охрану.

— Хорошо, до встречи, — отвечает Шихле и дает отбой.

Я встаю, потягиваясь. Гуна живо оборачивается.

— Закажи внизу пропуск на Макту Мин Шихле со слугой, — говорю я ей. — И поторопись с обзором, мне его надо успеть просмотреть до эфира. А я пойду покурю.

Я выхожу из-за стола — мне для этого надо протиснуться мимо стула Гуны, и я, протискиваясь, кладу ладонь ей на длинную красивую шею. Она, качнувшись, закрывает глаза. Курсор на мониторе дрожит, застряв на полуслове. Она переводит дыхание, когда я уже выхожу из комнаты и, прежде чем идти на лестницу курить, за углом коридора, перед дверью на лестницу, торопливо сую за щеку давно лелеянную в левом кармане связочку стебельков кишана — жгучих, ненавистных, вызывающих изжогу, но совершенно необходимых, чтобы не засыпать на ходу после бессонной, в горячей пропотевшей постели ночи. Плевать на все, буду спать с Гуной, кто меня осудит?

К концу моего эфира и впрямь приезжает Шихле, как всегда — умопомрачительно элегантный, и при нем — невысокий, худой, крепкий белый, то ли телохранитель, то ли слуга — у этих раманцев не поймешь. Они, дожидаясь меня, сидят в редакции, и к моменту моего прихода Доота уже окончательно сражена, причем строит глазки обоим. Шихле флиртует с ней чисто профессионально, глядя в сторону, а она, бедняжка, принимает все за чистую монету. Белый хоть по-честному не обращает на нее никакого внимания — стоит себе за гостевым креслом, молчаливый и уверенный. Черт возьми, как приятно видеть белого — в обществе черных — уверенным.

— Здравствуйте, Кикоа, — нетерпеливо говорит Шихле. — Ну, расскажите, что знаете.

Я рассказываю, и Шихле просто-таки меняется в лице и вскакивает:

— Вот это и есть недостающее звено! Они же не говорили мне, где она. Боялись подслушивания. Говорили: я поеду к ней и привезу ее к вам.

— А почему вы сам не поехали? Они не объяснили, куда?

— Они сказали, как один, одними и теми же словами. Вам туда, как иностранцу, не попасть. Теперь я понимаю, почему: Рриоо ведь сослан в поместье без права выезда, и нужно специальное разрешение Комитета, чтобы попасть туда. Погодите. Гилу, телефон барона? На память не помнишь?

— Помню, — спокойно отвечает белый. Ох, странный это белый. Он не просто спокоен, он абсолютно уверен в себе, как далеко не всякий черный. Ну и штучку оторвал себе везунчик Шихле! — Линия Запад, 192-102-600, белый — 392-102-600.

— О! — поднимает палец Шихле. — Кикоа, есть у вас телефон для белых?

Я показываю: еще бы у нас не было телефона для белых. Белый, не дожидаясь приказа, берет трубку и спокойно набирает номер. Долго ждет, очень долго, потом ровным движением очень сильного борца кладет трубку и объясняет:

— В людской не берут.

— А, проклятье! — снова вскакивает Шихле. — Наберу в кабинет.

Он набирает номер, долго ждет и раздраженно бросает трубку.

— Что они там, все вымерли, что ли? Ладно, придется ехать без разрешения. Да, но не на моем же «трихоо», мои номера каждая собака знает. А, найму в городе… Спасибо вам, Кикоа.

— Да не за что, — говорю я. — Если найдете Мин Даноо, намекните ему, что его ждет работа, ладно?

Шихле только кивает и выкатывается. За ним выходит его белый, заметим, никому не поклонившись. Бедная Доота! Она, видимо, ждала какого-то продолжения… Теперь ей приходится собраться и уйти, потому что работы на сегодня у нее больше нет. Мы остаемся в комнате вдвоем — я и Гуна; пора начинать готовить ночной эфир. Я запираю дверь и оборачиваюсь к ней. Она стоит у моего стола, глядя на меня округляющимися глазами. Я выключаю свет и в сумерках, пробивающихся сквозь жалюзи, подхожу к ней. Она для приличия шепотом предупреждает:

— Я сейчас закричу…

Но, однако, не кричит, когда я обнимаю ее.

Едва в семь утра я заступаю на дежурство, как меня вызывает снизу Веном, причем вызывает по категории «0». Я немедленно надеваю на виски рид-сенсоры и включаюсь в цепь связи.

— Дежурный, — говорит Веном. — Кто там на связи?

— Сержант Скидер, — отвечаю я.

— А, Гэни, — Веном явно обрадован, за что я к нему испытываю некоторую благодарность: помнит, значит, как я его вытягивал из-под гипноза на его первом вылете. — Врубайся-ка в цепь на 100 %. У нас тут категория «0». И вызывай командира.

Я нажимаю вызов и включаюсь в цепь. Краем сознания я вижу, что в рубку входит командир и тоже надевает сенсоры.

Веном и Таук сидят в машине, стоящей на шоссе. Я справляюсь у мап-навигатора системы: это объездное шоссе на Эгерину через лес Хоу. Н-да, веселое местечко! Я чувствую, что контроль берет на себя командир. Значит, за мной остается информационная поддержка и резерв ментальной энергии. Хорошо.

— Гэни, — мысленно зовет Веном. — Чувствуешь, нас щупают?

И я, и командир ощущаем ментальный натиск, который Веном и Таук испытывают внизу. Они даже машину остановили. Таук (ну и мощь у этого парнишки, вуалей триста пятьдесят, по ощущению!) строит мысленный барьер: те, кто прощупывают его, за этим барьером могут видеть только двух местных — белого раба и черного господина. Я вызываю приложение, которым за все время службы здесь не пользовался ни разу — «Ментоскоп», мощную программу анализа и синтеза ментальных сигналов. Я физически ощущаю, как растет напряжение во всей системе: Таук напрягается, строя барьер во всех мыслимых диапазонах. Командир тем временем своей властью решительно высвобождает резервы базы: закрывает неактивные терминалы, сгоняет связистов с ресурсоемкой «нулевки», велит центральному мозгу закрыть все работающие логины, кроме трех-четырех терминалов таких же, как мы, оперативников. «Ментоскоп» тем временем уже вовсю анализирует чужой ментальный натиск и подает через меня первые рекомендации Тауку: уточняется диапазон (я чувствую, как Таук с облегчением мысленно покидает те диапазоны, где атаки нет) и направленность (прощупывание ведут два источника из глубины леса, с диаметрально противоположных направлений). Потом хваленый «Ментоскоп» пасует: определить происхождение сигнала он не может. Прощупывание ведет не человек и не компьютер. Вот те раз!

К моему удивлению, Таук вновь запускает программу, теперь уже сам. Ах вот как, тут есть меню, которое я ни разу не вызывал!

Некробиотика?!

Система уверенно определяет сигнал как подаваемый нежитью.

Скажите, пожалуйста. Да тут, оказывается, целый каталог: гаки… гарпии… гоблины… горгоны… джинны… доппельгангеры… ламии… ого!

«Ментоскоп» трижды прочесывает этот список, словно бы взятый из «Книги вымышленных существ» Борхеса, но с уверенностью отождествить сигнал не может.

— Неизвестный вид некробиотики, — комментирует Таук. — Характеристики: энергопоглощающие… отрицательные… зеленый сигнал, очень опасно! Очень!

— Я смотрю, вам пришлось сталкиваться с нежитью, — говорит командир.

— Еще бы, — быстро отвечает Таук, заводя машину и разворачиваясь. — Много раз. Все так вот везло, что на каждом новом месте приходится воевать с нежитью. Нет, Шаг, я здесь не поеду. Попробуем прорваться по шоссе.

Глазами Венома я смотрю в зеркальце заднего вида, и хотя это он, а не я, сейчас едет в машине далеко внизу, на островах, у меня по спине брызгает холод: позади по узкому, мрачному шоссе… раз… раз… наискосок несколько раз пробегают какие-то существа…

— Видели? — спрашивает Таук.

— Газуй, — хрипло отвечает Веном. А я уже прокручиваю всем увеличенные, замедленные кадры: через шоссе бежит, повернув вслед машине узкую черную голову и посверкивая светящимися красными глазами, нечто вроде очень большой собаки… или это человек, вставший на четвереньки… о, Боже…

— Газуй, Таук, — нетерпеливо говорит лейтенант внизу. — О Господи, командир, вы видели?

Командир не отвечает: я на всякий случай открываю глаза, взглядываю на него и вижу, что он вытирает платком пот со лба. Руки у него подрагивают.

Да-а… Я, конечно, слышал о низвержении Хозяина, об ангах на Новой Голубой и гаки на Шагрене, но мне казалось, что это все не очень точная информация. Оказывается, и здесь тоже есть своя нечисть, а? Это надо же!

— Вот тебе и объяснение, от кого бежала «ноль-пятнадцать», — говорит внизу Таук Веному. — Похоже?

— Похоже, — соглашается Веном.

Железный парень этот Таук. Я здесь пять лет и навидался всякого — так и я перебздел. Прошу прощения у дам, но иначе не скажешь. Веном, парень боевой, опытнейший — перебздел. Даже командир наш, Даниэль Акино, ветеран, умнейший старикан — и тот перебздел. И никто этого не скрывает. Я чувствую сейчас эмоции Таука — он не маскируется, у него все ментальные силы уходят на щит. Ему, конечно, страшно, и неприятно, но он чертовски хорошо владеет собой. Ну просто уникально владеет собой. У него даже пульс не ускорился, представляете? Я специально не поленился отвлечься и посмотреть данные телеметрии. Было у него 65 — и сейчас 65. Как это так — ему ведь страшно, а адреналин усилием воли он держит на нормальном уровне? Потрясающе.

— Неужели тебе не страшно, Легин? — вдруг вслух говорит Веном внизу.

— Страшно, Шаг, — спокойно отвечает Таук. — Очень страшно.

Ну, вот, кажется, они и выезжают из леса! Надо же, как близко — всего миль десять от того мрачного места. Впереди кордон. Таук тормозит, Веном лезет в карман за документами. К машине идет мрачный, толстый, потный сержант.

— Я же вам сказал, господин хороший, — начинает он еще издалека, когда Веном выходит из машины. — Нет проезда на Эгерину. Ну нету. Чего через лес-то не поехали? Забоялися? Так я вам говорил, попутку подождали бы…

— Сержант, — вдруг говорит Веном тихо и зло, так что сержант в удивлении останавливается, — да ты понимаешь, что говоришь? Ты что, не чуешь, что там в лесу? Ты что, здесь ночью не дежурил?

Сержант при этих словах быстро сереет, выкатывает глаза, руки у него начинают дрожать.

— Что… видели, да? — только и говорит он. Потом начинает быстро шептать: — Так я и знал. Говорил же я… не слушают… говорил — место это нехорошее. И каждую ночь… верите ли, господин хороший, каждую ночь они тут ходят, голоса их слышно, ребята уж и спать перестали, каждый вечер напиваемся, так ведь спирт кончается, а до смены еще неделя… Каждую ночь… То-то я и гляжу, сколько машин со столичными номерами туда поехало, кажный день кто-то едет, и никто назад не едет, вы вот первые…

— Сержант! — резко перебивает его Веном. — Ат-ставить панику! А-ат-ставить!

Боюсь, при его дорогом, изысканном штатском костюме этот офицерский тон не очень естественен, но сержант как-то подбирается, и глаза его вновь приобретают осмысленность. Некоторое время он молчит, потом говорит:

— Ладно, езжайте… Там пост ПВО строят, вы, как бульдозеры увидите, направо, вдоль берега, по грунтовке… Авось пустят…

Веном садится в машину, Таук трогает ее с места. Глазами Венома я вижу в зеркале заднего вида толстого сержанта. Он стоит спиной к лесу, сгорбившись, стаскивает с головы шлем и принимается рукавом утирать лысоватую голову…

Некоторое время машина идет по шоссе в молчании: ни Таук, ни Веном ничего не говорят, только Таук вновь и вновь прокручивает в «Ментоскопе» полученные характеристики. Потом говорит:

— База, сохраните, пожалуйста. Господин командир, у меня к вам просьба.

— Слушаю тебя, мичман, — отзывается Акино.

— Эти данные надо срочно, ну просто сейчас же передать на анализ в ГКО.

Командир кряхтит.

— Знаю, порядок такой… нечисть, да-а… Мичман, а может, лучше по команде через Управление флота?

Растерян старик. Нечисть ведь. Ну не сталкивались мы здесь с нечистью никогда. Вот растерян командир, а? У мичмана совета спрашивает. Впрочем, мичман-то наш…

Мичман ведь прав. Для очистки совести я вывожу командиру приват и там показываю ему соответствующую инструкцию — вот уж не думал, что придется здесь, на нашей тихой планетке, открывать в Своде главу «Явные признаки действия некротических, некробиотических и некроэнергетических сущностей»!

«7.3. При отсутствии в штате подразделения инспектора Галактического контрольного отдела или же уполномоченных специалистов Управления Безопасности контроль над ситуацией явных признаков действия указанных сущностей берет на себя старший специалист Астрогренадерской службы (в подразделениях третьего и более низких уровней — специалист Астрогренадерской службы)…

7.11. В случае выявления признаков действия некаталожных или вариантных сущностей, инструментальными средствами или же чувственно определяемых как некротические, некробиотические или некроэнергетические, получаемая информация немедленно под ответственность командира подразделения направляется напрямую центральной оперативной службе Галактического контрольного отдела или, в случаях отсутствия оперативной связи, на ближайший сервер ГКО (под логином „СВЕРХСРОЧНО“) или, в случае отсутствия такового сервера в пределах досягаемости оперативной связи, на локальный сервер УБ (под логином „ДЛЯ ГКО — СВЕРХСРОЧНО“)»…

— Я помню, спасибо, — ворчит командир в привате и тут же переходит на общий канал: — Ты прав, мичман. Передаем.

Передаем. Сержант Скидер, то есть, передает. Я, в смысле. Давай, сержант, кодируй, да не просто кодируй, а по восьмой схеме, хорошенечко; связистов взбадривай, канал на сервер ГКО открывай — да не простой канал, а восьмой схемы, закрытый; туда это все закодированное отправляй; да еще при этом систему-то держи, мап-локатор не забудь на новый масштаб перевести, повтор записи с шоссе не забудь отключить, хватит ребятам внизу на нервы действовать; менеджер окон прикрой — приват можно выключить, не нужен мне сейчас приват… Давай, сержант, работай, тебе за это деньги платят и вся Конфедерация честь отдаст, если нужно. Это у меня с самим собой всегда такие разговоры, когда надо много всего за полминуты сделать…

Машина внизу ворочается на грунтовой дороге у самого пляжа, порой под колесами дорогого «трихоо» начинает греметь галька. Бульдозеры остаются далеко слева, у шоссе, там пыль, ревут двигатели, сверкает синими искрами сварка и никто, конечно, машину не останавливает. Километра через полтора Таук снова выводит машину на шоссе и сразу газует так, что «трихоо» чуть не взлетает. Я мысленно уменьшаю масштаб, передо мной распахивается все Приморское шоссе до самой Эгерины: перед «трихоо» на много километров нет ни одной машины, только у Эгерины плетется пара армейских грузовиков. Но в Эгерину нам не нужно, нам нужно в поместье барона Рриоо. В мап-локаторе нет расположения поместья — но для этого на мне веббер, сетевой контроллер, настроенный на местный интернет и управляемый непосредственно токами коры головного мозга: наши хакеры уже несколько лет как вскрыли все секретные сервера туземных сетей, и сейчас месторасположение поместья мап-навигатор получает непосредственно от сервера Комитета безопасности королевства. По полученным координатам я тут же даю увеличение — поле зрения как бы пикирует на прибрежные леса… На поднимающийся с прибрежной полосы столб дыма… Поместье горит!

«Трихоо» съезжает с шоссе и по аллее через парк подкатывает к поместью. Поместья нет. От господского дома осталась обугленная груда, исходящая ядовитым каким-то, желтоватым дымом. Белые флигеля устояли, хоть и закоптились, но пусты. Таук выскакивает из машины и в сумасшедшем темпе — я еле успеваю сканировать его передвижения — обегает развалины. На площадке перед домом — чадящий остов комитетского микроавтобуса… Таук кричит Веному:

— Шаг, здесь никого нет! Ни мертвых, ни живых!

— Ты уверен? — Веном выходит из машины. Я ощущаю его неуверенность. Таук поворачивается, я торопливо переключаюсь на него и… Нет, это бесполезно описывать. Я применяемых гренадерами психотехник никогда не понимал. Больше того, я даже не понимаю, что же такое он сделал — нечто вроде очень ускоренного биосканирования, только в сто раз сложнее, комплекснее и быстрее. Как будто третьим, или пятым, или какое там у гренадеров бывает, зрением просмотрел все развалины насквозь, и так четко ощущается его уверенность: ели бы под развалинами был хоть один труп, он бы непременно его таким способом увидел, и я даже чувствую его зрительную ассоциацию — каким именно он ожидал бы этот труп увидеть.

— Нет, никого, — говорит он наконец. Впрочем, какое там «наконец» — все сканирование заняло у него тридцать секунд. Он возвращается к машине.

— А серой припахивает, чувствуешь? — говорит он Веному.

— Ты полагаешь… это… те? — спрашивает Веном.

— А у нас еще есть варианты? — Таук открывает дверцу и вдруг останавливается: со стороны моря, от пляжа, кто-то идет. Несколько секунд они вглядываются. Старик. Белый старик. Видно, что торопится подойти, но быстро шагать не получается. Таук идет ему навстречу.

— Что здесь было, белый отец? — спрашивает он старика, который щурится, пытаясь рассмотреть лицо незнакомого белого.

— Уехали господа наши, уехали, — сиплым тоненьким голосом отвечает старик. — Ночью уехали. Как все началось. Нас прогнали, сказали, чтоб по фермам да по дюнам разошлись. Господин барон уехали, и с ним госпожа черная женщина. И белый малец его, служка. Как все началось, тут нас прогнали и уехали.

— Что началось-то, белый отец?

Старик кряхтит, вздыхает, потом быстро, но с достоинством осеняет себя Знаком Света — это обычное протестантское крестное знамение, то есть для нас это крестное знамение, а для здешних белых — тайный, почти никогда не показываемый перед черными знак беляцких исконных верований (несомненно, какой-то упрощенной, оязычившейся версии протестантизма, как считают наши ученые).

— Дак демоны из лесов-то полезли, — объясняет старик. — Все как в дедовских сказках: сами черные, глаза красные и светятся, то собакой обернутся, то черным господином, и огнем плюют… Вона, господский-то дом весь так и сгорел, как господа офицеры охраны по демонам стрелять начали. Стрельнули они это раз, потом другой, а те р-раз… кто крысами оборотился, кто воронами, а какие и не оборотились, а огнем как плюнут! Тут все наши комитетские господа черные офицеры и убежали, — старик хихикает. — А как дом загорелся — и так, доложу я тебе, быстро загорелся, ну ровно его керосином поливали — выбегает наш господин барон Рриоо, да и вынес он из нашей беляцкой людской Знак Света серебряный — ты не подумай, мы не втихаря, мы по разрешению его там держали. Вынес, да и давай им размахивать. Ясное дело, демоны-то поразбежались, — старик хихикает, — ты-то знаешь, наш-то беляцкий Знак супротив черта вернейшее дело! Вот тут господин барон нас разогнал, а сам взял у управляющего своего, у Шавлу, значит, мотоцикл с коляской, посадил в коляску госпожу черную женщину, сзади — пацанчика нашего, Талу, и мне говорит: Бумалу, говорит! Особое, говорит, тебе, старик, доверие вышло! — Старик приосанивается. — Смотри, говорит, за поместьем. Только вот если опять эти красноглазые, не приведи Великие Белые Боги — Зебаот, и Якобей, и Мозезуй, и Мать Великая Белая Баба, и Два Пророка, если опять красноглазые появятся — без памяти, говорит, Бумалу, ты отседова опять беги. Ну а если, говорит, кто приедет, особливо ежели не из Комитета, то ты так и скажи: сели, мол, на мотоцикл и уехали в Шенаину, и у ратуши в харчевне весь день ждать будут, а с темнотой поедут на юг, к Холмам Пророка…

Не дав старику договорить, дорассказать про «особое доверие», Таук и Веном прыгают в машину, которая устремляется через парк к шоссе. Таук выставляет на крышу машины синюю мигалку, которую здесь имеют право включать только машины генералов, министров и членов королевской семьи. На шоссе попадаются встречные машины, но при виде мигалки опрометью кидаются к обочинам.

— Веном, — спрашивает командир, — ваши предложения?

— Взять всех троих. Лиина явно раскрылась барону, в той или иной степени, иначе почему он ей помогает?

— Он любит ее.

— Все не так просто. Он космонавт, отстраненный от полетов. Наверняка это сыграло какую-то роль, если она раскрылась.

— Это провал резидентуры.

— Есть резидентура в Рамане. Она продержится, пока не заработает новый резидент. Это дело года, не больше. Сейчас космические силы сторон заняты сдерживанием друг друга, причем ядерное оружие у них кончилось, не начавшись, а в противостоянии доминируют Рамана и Оанаина с их оборонительной концепцией. И мы в этой ситуации можем пережить потерю этой резидентуры. Вы лучше думайте, что делать с этими демонами, с некробиотическими этими сущностями, будь они неладны.

— Старик не зря назвал их демонами, — говорит вдруг Таук. — Это очень древняя сила. И очень странная. Совсем незнакомая. Такое впечатление, что это остатки тех сил Зла, которые подчинялись прежнему Врагу, а эру Хозяина, последние пять тысяч лет, будто проспали. На ком они здесь паразитировали до людей? Это интересно, но… но почему именно наша деятельность их разбудила? Вот что я предложил бы анализировать. И именно это будет основным вопросом моего отчета.

— Не рановато ли об отчете, — бормочет командир. — И потом, почему вы считаете, что их разбудили мы?

— Мне так кажется, — говорит Таук. — Пока только кажется. Но, наверняка, Лиина должна нам кое-что пояснить, когда мы ее встретим… Вот о чем, мне кажется, мы должны думать, господин капитан первого ранга, а не о том, закрывать резидентуру или нет.

Ух, нарывается парень! Мичман на капитана попер! Но командир молчит, только покряхтел немного — дело ведь говорит мичман-то…

— Ну хорошо, — говорит наконец командир. — Твои предложения, мичман.

— Я предлагаю сейчас действительно взять всех троих, если они живы, и вывезти наверх. Все легенды, связанные с этой резидентурой, все равно уже засвечены. Предлагаю оставить прежние связи — радио «Тридцать», газету «Все еще развлекаемся», но выходить на них уже с новыми легендами. Носителей засвеченных легенд объявить для связных погибшими.

— Это разумно, — поддерживает Веном.

— Согласен, — говорит командир после долгой паузы.

Машина проходит Эгерину. Мелькают дома, вывески, стволы зенитных орудий, деревья. И снова шоссе — теперь это оживленная трасса, часть Дороги Номер Один, роскошный хайвей, идущий из предгорных густонаселенных районов Боканао к огромной портовой Шенаине. Ехать ребятам еще не меньше пяти часов, а ведь уже три, и все эти восемь часов они в дороге, машина прошла не меньше пятисот километров от Столицы… Они на ходу глотают концентраты, запивая их купленным еще в Столице фруктовым соком, а я подкачиваю энергии в их ментальный барьер, готовлю их к тому, что может ждать их в торговой столице Архипелага…

Вдруг мое внимание привлекают настойчивые сигналы обрабатывающих центров системы.

— Внимание, Веном, Таук, — говорю я. — В Миноуане и во всей приморской зоне, вплоть до Шенаины, объявлена воздушная тревога.

— Что такое? Здесь тишина, — удивляется Веном.

— Оперштаб королевской армии объявил тревогу в приморском и столичном секторах, — говорю я секунду спустя, следя за сообщениями системы. — Противник угрожает выброской десанта, — продолжаю я по мере того, как система расшифровывает перехватываемую информацию. — Крупные воздушные армады приближаются к границам прибрежной зоны королевства с севера и северо-востока. В ста пятидесяти километрах к северу от Миноуаны королевские ВВС и силы береговой охраны уже около часа ведут бой с охранением четырех смаргудских авианосцев.

— Идиоты флотские, — довольно индифферентно говорит Веном, спокойно ведя машину. — Надо же, прозевать четыре авианосца. Небось, прошли они от базы в Шемме через Восточный пролив под самым носом у разведки.

— Северная армада в количестве восьмисот тридцати самолетов приближается к побережью королевства у столицы, — продолжаю я. — В столице и прибрежных городах объявлено полное затемнение и радиомолчание. Население выводится в убежища.

— Ну это ничего, хоть за двадцать минут до налета спохватились, — спокойно комментирует Веном. — При бардаке в их ПВО очень неплохо…

Я продолжаю передавать уже относительно незначащие сообщения, просто чтобы держать их в курсе. Если они будут продолжать ехать с той же скоростью, машина подойдет к окраинам Шенаины через десять минут.

В этот момент Таук говорит:

— Слышите самолеты?

И почти тут же темнота впереди взрывается: на холме у шоссе, за деревьями, вспыхивают прожектора позиции ПВО, и начинается бешеный, рвущий воздух огонь зениток.

— Проскочим? — риторически интересуется Таук.

Нет. У позиции дорога перекрыта военным грузовиком. Веном включает мигалку, но грузовик с места не трогается, а навстречу выбегает сержант, отчаянно размахивая светящимся жезлом.

— Назад! Назад! — орет он срывающимся голосом. — Сейчас будет налет! Назад, господа! Наза-ад!

Треск, гул рвущихся в небе снарядов, заполняющий все рев самолетных двигателей в вышине. Веном, шипя сквозь зубы, разворачивает машину:

— Мы бы уже десять раз проскочили, нафига он нас завернул?

Таук, глядя в небо из окна, спокойно говорит:

— Штурмовики в пике.

И тут — страшный удар рядом, лавина земли, дыма, сметающий грохот. Машина рвется в темноту, выключив мигалку, Веном оборачивается, и мы видим, как новые разрывы разносят позицию ПВО. Прожекторы мгновенно гаснут, грузовик на шоссе вспыхивает, опрокидываясь. Воющая лавина штурмовиков проносится над разоренной позицией, напоследок полив ее из пулеметов.

— Ну, теперь проскочим, — отчаянно разворачивает машину Веном.

На небольшой скорости он проходит засыпанный землей участок у пылающего грузовика. На обочине, повиснув на ограждении разгромленной позиции ПВО, неподвижно темнеет сержант, который только что махал жезлом. Жезл в его руке, касаясь земли, все еще светится. Вверху тяжко ревут моторы десантных самолетов. Машина устремляется по шоссе в сторону города, а я сообщаю:

— Береговая охрана у столицы и на траверзе порта Шенаины вступила в бой с десантными судами противника.

Веном резко тормозит.

— Легин, под задним сиденьем форма. Переодевайся. Я буду лейтенант, ты — мой денщик. В гражданке мы там сейчас будем не к месту.

— Господин офицер, — говорю и вижу, что погон на нем нет. Отставник? Такой молодой?

— Да, — раздраженно оборачивается. Ух, и здоровый.

— Господин офицер, — говорю, — где комендатура? Мне туда явиться приказано, я в отпуске, а она переехала куда-то…

— Великие черные боги всем сонмом! — орет он вдруг так, что у меня аж в ушах звенит. — Мне бы кто объяснил в этом дурдоме что-нибудь! Ты что, ефрейтор, не видишь — сейчас бомбить будут? Воздушная тревога, слышишь?

— Так точно, слышу, господин офицер, — говорю в отчаянии, — а что ж мне-то делать, господин офицер?

Тут та баба, которая с ним, сержант-береговик, как его за рукав схватит:

— Барон, да быстрее, слышите?

Моторы ревут в небе, не наши моторы, народ по темной улице бежит, все орут, сирена воет, и тут он меня как тоже за рукав схватит:

— Да за мной же, ефрейтор! Ты что, окаменел или очумел?

Только побежали куда-то — бубух! бубух! — в порту ударило, и сразу видно — огонь до неба. И началась бомбежка, да еще и ПВО со всех перекрестков как вдарит!

Вот век я ему благодарен буду, спас он меня от верной гибели: рванул меня во двор, а там — в дворовое убежище. Баба его туда первая прыгает, потом беляка своего, мальчишку, он туда толкает, потом меня, очумевшего и обалдевшего — никогда я еще в городе под бомбежку не попадал; потом сам он прыгает и стал дверь задраивать, а комендант нас толкает, толкает, с-старый хрыч, толкает бабу, с-сука, меня толкает (беляком брезгует, видно — на фронте не был), и орет:

— Здесь только для жильцов дома номер семьдесят, слышите? Покиньте убежище!

Тут барон дверь кончает задраивать да как заорет:

— Ма-а-алчать! Не р-рразговаривать, запасной сержант! Я — барон Рриоо! Под суд пойдете! Под тр-рибунал! Лично р-расстреляю!

Запасной сержант, перечница старая, струхнул, задний ход дает:

— Будете у двери стоять.

— Не волнуйтесь, — отвечает барон так надменно, как одни благородные говорят, — женщин и детей поднимать с места я не стану.

А смотрю я вглубь убежища — черные боги всем сонмом, что ж это делается! Женщины с детьми, девчонки, старухи… Мужиков — человек пять, два и те все инвалиды. Все сидят на нарах серые-пресерые, ведь сколько уж лет налетов не было, с первого вторжения, все уж, видно, забыть успели — что это за ужас, налеты то есть.

— Ну, — говорит барон, — ефрейтор, фамилия как?

— Ефрейтор Дал Ликва, — отвечаю.

И только я это сказал — боги всемогущие! Вот тут уж я решил, что настал конец окончательный, вернее, чем на фронте. Бомба во двор упала!

Все кругом как обрушится! Вой, визг, вопли, слезы. Свет погас, пылью цементной весь рот забило.

Голос барона — уверенный, властный, какой только у благородных бывает:

— Ти-х-хаа!

И ведь что значит — сила благородного чернокожего человека: затихли! Не то чтобы все и не то чтобы совсем, но, по крайней мере, бабы наши тыловые перестали сами себя воплями заводить.

— Где фонарь? — кричит барон, и тут я наконец вспоминаю, кто такой барон Рриоо: это же наш космолетчик, который последнюю атомную ракету сбил за Красной луной.

— Здесь, здесь фонарь, господин офицер, — отвечают ему женщины торопливо; где-то в клубах цементной пыли желтым конусом зажигается фонарь, и его передают барону. Он обводит лучом убежище: в проход рухнула балка, из-под нее торчат ноги. Это комендант, та самая тыловая крыса запасная, которая тут толкалась минуту назад. Напрочь его раздавило.

— Люди, ощупайте, спросите друг друга: раненые, убитые есть?

Тут плач и вопли почти совсем стихают, и выясняется, что, кроме коменданта, все живы, только многих ушибло штукатуркой, которая почти вся рухнула. Даже серьезно пораненных нет.

А мы четверо — господин барон, его баба (да нет, видно, она все же не баба, а вовсе дама, хоть и в форме береговухи), его белячок — белее белого со страху — и я — мы, оказывается, самые целые, потому как в проеме двери стояли.

Тут барон принимается командовать, и вот уже все успокоены, фонарь освещает потолок, а мы с ним отжимаем дверь, и он мне говорит:

— Ну что, ефрейтор, на разведку сходишь?

А его белячок, видно, застыдился, что струсил, и говорит:

— Господин барон, а мне можно?

А я ему говорю:

— Ну, пошли вдвоем.

И мы вылезаем. Темень там непроглядная: света нет нигде, но видно, что дом устоял, только стекла кое-где звенят — повышибало стекла, конечно. Глаза к темноте привыкли — вижу: за домом, где, помнится, сквер был — воронка. Вот оно куда бабахнуло!

Тут я суюсь в подворотню — на улицу, значит. Никого. В порту взрывы, пальба. На окраинах пальба. И слышу я, понимаешь, смаргудские пулеметы — больно звук характерный: не как у наших ручных — кы-гы-гы-гы-гы, а так вот — ча-ча-ча-ча-ча. Десант, значит!

Ах ты, бог ты мой Мамуба, покровитель солдат, думаю, надоуми!

И вижу — гонит по улице на велосипеде беляк-военсила. Посыльный, значит.

Я — своему белячку:

— Ну-кось, белый брат, перехвати его!

Белячок высовывается и как завопит:

— Цви гайр, бел шамоат, куцу хуну! — мол, по-ихнему, белый брат, стой сюда, что делается, скажи!

А белый, не тормозя, орет:

— На северной окраине и в порту — десант! Приказ командующего — всем на юг выходить! Понял? Всем на юг бечь!

Тут кидаемся мы назад в убежище, и не проходит и десяти минут, как толпа женщин, инвалидов и детей валит по улице в ту сторону, куда тот беляк уехал — на юг то есть. Впереди барон с автоматом коменданта, сзади я со своей пушкой.

Не знаю уж, как бы мы добежали и куда, да только попался нам пустой автобус. Рейсовый автобус, с номером. Написано: 6, Стадион «Медведей» — Ратуша.

Барон мне:

— Ефрейтор, посмотри!

Замети, значит, что у меня на петличках не только лопата, но и колесо.

Обегаю я автобус к левой передней дверце, а она открыта, стекло у ней выбито, и лежит на тротуаре водила — полголовы у него снесено. Это он, значит, дверь открыл, чтоб выпрыгнуть и в подворотню прятаться, да тут его осколком и шибануло. Прыгаю я за руль — ключи в замке, бензин, масло…

— Господин барон! — кричу. — На посадку всех!

Нахожу на щитке, где пассажирская дверь открывается, открываю. И господин барон со своей женщиной (ну, дамой, то есть) начинает всех этих тыловых наших страдальцев в автобус рассаживать. Набили мы полну коробочку: человек шестьдесят из убежища да по дороге еще которые пристали, ну и барон со своими.

Ух, я вам доложу, это была и гонка! Я по городу уже лет шесть не водил, да тем более — автобус, я ж на грузовике работал. Пару ларьков каких-то я все ж таки посносил, где поворачивать было неудобно. А как ближе к южной окраине — тут, понятное дело, новая напасть: все дороги забиты — автобусы, грузовики, даже легковушки. Не одни ж мы из города рвемся! Ну, вспомнил я, как на сортировочную контейнеры с моторного завода возил — поехали вдоль железной дороги, по ухабам тряслись, потом между пакгаузов пробирались, мимо забора аэропорта… И вот, наконец, выскакиваем мы на Сороковое шоссе, направление — горы, встраиваюсь я в поток, да и катим мы себе прочь из Шенаины.

Повезло.

Едем мы часа полтора: шоссе-то кругом идет. Напрямую от южной окраины, от аэропорта, тут километров двадцать всего, а по шоссе — больше семидесяти. Полночь уже. Река скоро, а за ней — Особый горный район. Туда смаргудские не сунутся.

А перед мостом, конечно, застава. Вот удача-то — мост не разбомблен! Только очередь на мост — километра два, наверное. Да еще и досмотр на заставе. Кругом холмы.

Тут барон кладет мне руку на плечо:

— Ну, ефрейтор, молодцом себя показал. Повезешь этих бедолаг в горы? Сейчас на заставе объявись — так и так, я отпускной, вот жителей вывожу. Дадут тебе маршрут эвакуации, повезешь их куда-нибудь в горы. Сделаешь? Я с тобой не могу дальше ехать — нам тут сойти надо, в холмах.

— Сделаю, господин барон, — говорю.

— Ну, говорит, молодец, Дал Ликва. Прощай.

Открываю я дверь, машет он всем в автобусе рукой, и тут они втроем — он, женщина и белячок, с каким мы на разведку ходили — из автобуса выходят.

Смотрю я в окно — темень. Вижу высокого барона, вижу волосы белячка его — и раз! — пропадает барон в зарослях на холмах.

Никогда его не забуду. Таких, как я, не берут в космонавты. Зато хоть с одним настоящим космонавтом я повстречался, хоть и под бомбежкой.

Ветер нас не подвел: мы приземляемся, по Божьему изволению, весьма компактно. Всего за двадцать пять минут, как на учениях, мне удается собрать батальон точно в назначенном пункте. На карте это место обозначено как санаторий «Зеленые предгорья». Ничего особенного: десяток домиков обслуги, белое здание санатория — все давно покинутое, заколоченное, неохраняемое.

Я обхожу строй моих бойцов на площадке перед санаторием. Отлично держатся, даром, что три четверти необстрелянных, последнего призыва. Война, война! Сколько молодых жизней сожрало бессмысленное упрямство язычников? Теперь в бой идут совсем юнцы, те, кто в год начала войны еще учился в начальной школе… Итак, они отлично держатся, и потерян при выброске всего один человек из трехсот. Его, видимо, снесло на лес, но, если он жив, то сумеет пробраться сюда, где я оставляю двух связистов. Именно сюда за мной прилетит вертолет завтра утром, когда десант на побережье закрепится настолько, чтобы наши вертолетчики взлетали не с борта десантных судов, а с берега.

Командую:

— Батальо-о-он… Смирр-р-рна!

У меня это «смирр-р-рна!» очень хорошо получается, помню, еще старый командир дивизии на смотру специально подходил слушать.

— Солдаты! — говорю. — Первая часть нашей задачи выполнена. Мы на территории противника. Наконец-то кованый сапог вооруженных сил демократии сокрушительно обрушился на дряхлую землю прогнившей реакционной монархии Оанаины. Историческое противостояние однозначно завершится победой сил мира и прогресса, передовой части человечества — великой, обретенной в трудах и боях демократии родной Смаргуды.

После этого мы все с воодушевлением исполняем «Трясутся устои», и я объявляю приказ по батальону: просочиться повзводно на окраины Шенаины, прорваться в район аэропорта, захватить и уничтожить командный пункт, организовать там оборону и держаться до подхода основных сил вторжения.

— Лейтенант Юссуп, — командую напоследок, когда первые взводы уже втягиваются в темные жерла дорожек парка, а последние сумерки окончательно поглощает ночная тьма. В эти самые минуты, я знаю, основные силы десанта уже сыплются на северную окраину Шенаины, и никто из врагов не будет ожидать, что мои тигры обрушатся на аэропорт на южной окраине — как раз часа через три, когда противник стянет к северной окраине все имеющиеся силы (если еще не будет опрокинут). — Лейтенант Юссуп, вместе со взводом — ко мне!

И они подбегают трусцой — двадцать семь великолепных, лучших в батальоне бойцов, все плечистые, долговязые, на лицах наведена зеленая боевая раскраска, как у их далеких предков, пришедших со звезд на благословенную землю Смаргуды, окружая Ноги Пророка.

— Лейтенант Юссуп, — говорю я очень благосклонно, потому что не могу без улыбки смотреть на их ослепительную силу, — вы поступаете в лично мое распоряжение.

— Служу демократии, — рявкает лейтенант, здоровяк из здоровяков. Три года назад он выпустился из лучшего на Острове училища «Святой Аххмат» — и вот он уже лейтенант с двумя медалями, мощный, бесстрашный, опора старшего командира. Невозможно ему не покровительствовать, невозможно им не восхищаться.

— За мной, — командую я, и мы бежим по узкой тропе в сторону, противоположную городу. Со мной мой ординарец субофицер Дилиль, рядом бежит лейтенант, взвод — цепочкой позади.

— Нам с вами предстоит необычная операция, лейтенант, — говорю я на бегу, ощущая, что, несмотря на мои опасения, я устойчиво взял боевое дыхание.

— Слушаю, гражданин майор, — сосредоточено выдыхает лейтенант.

— Вы знаете, кто такой Шалеанский Ока?

— Лжепророк многобожия монархии Оанаины, — выпаливает лейтенант, не задумываясь.

Это хорошо, что он не задумывается.

— Правильно, — говорю я. — Сейчас нам предстоит по заданию командира бригады, в свою очередь полученному им от командира группы армад «Север», захватить этого лжепророка живым.

Молодец, лейтенант — другой на его месте непременно наклал бы в штаны, а этот воин только посерел, — правда, настолько заметно, что я вижу это даже при слабом свете Красной луны.

— Есть захватить вражеского лжепророка, — отзывается он наконец.

Сам я понимаю так, что командованию нужен живой Ока, чтобы сломить дух противника. Известно, что Ока не в ладах с Верховным Синодом Культов, этим змеиным гнездом ересиархов различных ложных верований, управляющим многочисленными последователями языческих заблуждений в Оанаине. Но среди населения Ока очень, очень влиятелен. Ока — проповедник единобожия, хотя и его учение в сравнении с единственно верным светлым учением Пророка — мрачная ересь; но все же в случае его захвата Оку, как я понимаю, можно заставить приветствовать приход на их землю сил Единого.

А лейтенант ничего, молодец. Даже дыхание уже восстановил. Дилиль вот, слышу, уже зубами стучит. Шутка ли, взять Оку. У Оки нет вооруженной охраны, но в том-то, между нами говоря, весь ужас и состоит. Говорят, не люди его охраняют.

Мы выбегаем из парка через калитку, нараспашку висящую на одной петле. Тропа идет в поле между зарослей шегавы.

И тут меня самого начинает, доложу я вам, пробирать хар-рошая дрожь. Стыдно — ведь на севере видно зарево и, если остановиться и прислушаться, можно, наверное, разобрать шум боя, который ведет наш доблестный десант. А я дрожу на бегу. Осознаю. Бежим захватывать Шалеанского Оку, который ложно утверждает, что его бог дал ему власть над Древними Силами Шилемаура, владевшими этой землей задолго до Нисхода. Ложно-то оно ложно, да только как быть с чудесами, которые он творит? До войны, помню, читал в «Божьем свете», какие он номера откалывает. И ведь не оанаины какие-нибудь невежественные писали — ученые люди, академики.

И тут мы все резко, как по команде, останавливаемся. Будто нас всех — двадцать девять человек — кто-то сзади схватил за ремень.

Я человек бывалый. Я до войны служил в полиции. Чего только не видел и не слышал. Мне тридцать девять лет, я в армии со дня объявления войны, почти девять лет уже.

И лейтенант Юссуп не лыком шит, как я только что доложил.

А уж солдаты-то его и вовсе… Задачи они пока не знают, а если б и знали — все они Волчата, потом Юные Бойцы, потом — в отличие от тех, что бегут сейчас сквозь заросли к южной окраине Шенаины — опытные, обстрелянные бойцы, фронтовики, и всякие сказки про колдунов для них — пыль.

И тем не менее все мы останавливаемся посреди поля, в темноте, разбавленной слегка лишь тусклым светом Красной луны. Нас прошибает холодный пот.

Слева, из кустов, кричит ночная птица. У нее протяжный, печальный крик, от которого щемит сердце.

А справа, с поля, ей отвечает ворона. Протяжно каркает, но мягко, будто спросонок.

Тишина.

— Что стоим? — ору я изо всех сил. — Взво-од! Бего-ом — марш!

И мы бежим, бежим ровно, бежим, скупо дыша, через поля — к холмам, на одном из которых — дом лжепророка. Я, поседевший на фронте ветеран, бегу, стуча зубами, хотя заставляю себя думать о задании, о карте — вот, мол, холмы, за которыми — Сороковое шоссе, шоссе идет полукругом, ехать по нему от Шенаины до этих холмов километров семьдесят, а напрямую, через поля — не более двадцати. А в голове, на самом деле, одна мысль, от которой остро хочется залечь где-нибудь и не вылезать до рассвета.

Это кричала не птица, и не птица ей ответила.

И не человек.

Может быть, я даже и поддался бы этой нерациональной, неправильной панике, сделал бы что-нибудь недостойное звания командира — не знаю: во всяком случае, через полчаса, когда мы достигаем холмов и начинаем подниматься на склон того из них, на вершине которого стоит дом Оки, все эти мысли у меня вылетают из головы, потому что спереди, со склона, по нам открывают огонь из автоматов. А те, кто по ночам кричит неземными голосами, вряд ли стреляют из автоматов, не так ли?

Мы рассыпаемся, открываем ответный огонь, нащупывая противника, летят гранаты, командуют сержанты, кажется, слышны даже хриплые команды с той стороны — это все уже привычное, свое, страха нет, я командую, идет бой.

Судя по интенсивности огня, противник не превосходит нас численно. У них инфракрасные прицелы — мы видим, как между камней мелькают парные красные огоньки. Единственное, что удивляет — звук выстрелов и вид пулевых трасс. У обычных оанаинских солдат, как известно, автоматы «Г.А.», и звучат они так же, как оанаинские ручные пулеметы — «кы-гы-гы-гы-гы», только на тон выше. И трассы их пуль, если они стреляют трассирующими, обычно бело-желтые. Здесь же очереди звучат чрезвычайно громко, но в точности похоже на то, как изображают стрельбу играющие в войну ребятишки — «дщ-дщ-дщ-дщ-дщ», вроде этого, а трассы ярко-красные и какие-то слишком медленные. Стреляют зажигательными: при попадании в валуны по сторонам дороги, за которыми мы укрываемся, на поверхности камня на несколько секунд вспыхивает яркое, жаркое пламя странного сиреневого цвета, которое, потухнув, оставляет отвратительную серную вонь. Мы отстреливаемся, наши пули вышибают снопы искры из валунов выше нас по склону. Оглушительно разрываются гранаты. Интенсивность огня с той стороны слабеет. Я поднимаю взвод в лобовую атаку. С яростным воплем «хай-йя!» мои орлы встают и сокрушительным натиском вышибают противника из-за валунов. Какие-то черные тени отступают вверх по склону. Полтора десятки гранат накрывают их, и, когда мы поднимаем головы и сверху перестает лететь щебень — настает тишина. Мы слышим, как с карканьем разлетаются всполошенные вороны. Я слышу писк и, включив фонарь, с омерзением замечаю, что вниз по склону сбегает множество отвратительных крыс, потревоженных шумом. Ну и местечко выбрал Шалеанский Ока для постройки дома!

Я приказываю продолжить наступление и окружить дом на холме. Двое раненых получили несильные ожоги этим сиреневым термитом и продолжают рваться в бой. Взвод ведет в атаку лейтенант, я же задерживаюсь, чтобы осмотреть трупы противников. Я быстро повожу вокруг себя лучом фонарика и, подпрыгнув от неожиданности, мигом выключаю его и устремляюсь вслед за своими солдатами.

На склоне нет ни одного трупа.

Добежав до дома на вершине, я останавливаюсь. Лучи многих фонариков шарят по стенам дома. Странная постройка! Круглое, приземистое сооружение в один этаж с плоской крышей, без единого окна. Единственная дверь широко открыта наружу. Стены выкрашены в красный цвет.

Я собираю окруживших дом солдат. К чему его окружать, если в нем нет окон и всего одна дверь? Ока должен быть захвачен!

— Лейтенант, в дом вместе с людьми! Человека с седой бородой взять живым! — командую я.

Бойцы быстро, один за другим, вбегают в дом. Последним — лейтенант. Со мной только ординарец.

Тишина.

Я заглядываю внутрь, свечу фонариком. Я вижу коридор, уходящий резко вправо. Больше ничего. Ни звука не доносится из коридора, который, загибаясь вслед внешней стене, уходит из поля моего зрения.

Я отступаю назад, гашу фонарик, и тут мой ординарец дрожащим голосом говорит:

— Слышите, гражданин майор?

Я опять содрогаюсь, покрываясь липким холодным потом. Внизу, под холмом, на несколько голосов перекликаются вороны и ночные птицы — как тогда, в поле, только гораздо страшнее.

И тут очень спокойный старческий голос говорит на моем родном языке:

— Эй, майор, бросьте оружие. Все кончено.

Вместо того, чтобы стрелять, я почему-то судорожно включаю фонарик и шарю лучом вокруг, и кричу каким-то чужим голосом:

— Кто? Кто здесь?

— Я, — отвечает попавший в луч фонарика старик с густой седой бородой. — Шалеанский Ока. — Старик смотрит на меня спокойно, даже с улыбкой. Он не один: возле него стоят трое. Белый раб-подросток, крупная красивая женщина в форме вражеской береговой охраны и самый опасный — огромный, ражий вражеский офицер без знаков различия, но в мундире. У него в руках автомат «Г.А.», направленный на меня.

— Бросайте, бросайте оружие, — с улыбкой говорит Ока.

Я бросаю на землю автомат, вынимаю пистолет и тоже бросаю.

— А вы, субофицер? — насмешливо спрашивает Ока.

Ординарец, стуча зубами, торопливо бросает оружие.

— Закрой дверь, белый брат, — говорит, посмеиваясь, старик, перейдя на язык оанаинх.

Белый послушно закрывает массивную стальную дверь дома и запирает ее снаружи.

— Путь они побегают там, — с улыбкой объясняет мне старик. — Это лабиринт. В центре его — одна комната, но, Небо свидетель, раньше следующей ночи они не соберутся в этой комнате.

— Сядьте на землю, — сурово говорит мне вражеский офицер.

Мы садимся, и вдруг мой ординарец с безумным воплем вскакивает и кидается вниз, в темноту. Офицер мгновенно вскидывает автомат — на слух (видимо, очень тренирован) — но Ока останавливает его:

— Не надо, барон, не берите лишнюю смерть на себя.

Барон опускает оружие. Слышно, как трус Дилиль, подвывая, с треком продирается вниз по склону через кустарник.

— Бедняга, — прислушиваясь, говорит спокойный насмешливый пророк. — Он попал под действе сил, о которых не имеет понятия. Ну что ж, для него это будет всего лишь внезапная смерть. В конце концов, он солдат. И его сюда никто не звал.

Мне кажется, я вижу какую-то тень, метнувшуюся внизу по склону. Раздается короткий вопль субофицера, и все стихает.

Наступает тишина, в которой можно расслышать далекую стрельбу в городе, за двадцать километров отсюда.

— Страшная ночь, — со значением говорит старик. Я все еще освещаю его фонарем. Он в простой рясе, правая босая нога непринужденно заложена за левую, большие пальцы крупных жилистых черных рук покойно засунуты за веревку, заменяющую ему пояс. — Вы, майор, сильно выручили меня и моих новых друзей. — Старик улыбается, обводя взглядом троих остальных. — Хотя вас сюда никто и не знал. Вы знаете, с кем вступили в бой там, внизу?

— Нет, — бормочу я.

— Видите ли, вы, захватчики, не одни пришли сегодня сюда, — объясняет старик. — Знаете легенды о Древних Силах?

Я рефлекторно киваю.

— Древние, чужие и злые силы, — говорит старик. — Они ничего общего не имеют с теми природными силами, что ведомы мне. Они чужды нам, а те, кто приходят со звезд, — при этих непонятных словах он почему-то кивает на женщину в форме, — чужды им вдвойне и они тянутся пожрать, уничтожить их, а заодно и нас. Доля вашей вины тоже есть, майор: баланс сил нарушен, Смаргуда принесла новый заряд ненависти на эту землю, и Древние Силы ринулись на охоту. Майор, только что вы и ваши вояки там, внизу, освободили от телесных воплощений два десятка бесов, майор, да-да, черных бесов с глазами, пылающими адским огнем. Эти исчадия Зла загнали ко мне на холм вот этих людей, за которыми давно охотятся. Спасибо вам, майор, вы нам помогли: вряд ли теперь бесы осмелятся приблизиться вновь.

Окончательно потеряв самообладание от ужаса, я кулем валюсь ничком на песок у босых ног пророка.

Меня зовут Рауль Вальдес Рохас, я — капитан первого ранга Космофлота Конфедерации человечеств. Я родился на Земле, в древней Маниле, мой родной язык — тагалогский, но с двенадцати лет я не живу на Земле, а служу Конфедерации в космосе. Сейчас мне сорок один год, и вот уже семь лет я командую Второй базой Специальной службы флота системы Кассиопеи. У нас — самое горячее местечко в системе, где три планеты с крупными поселениями людей, две из которых принадлежат Конфедерации. Все потому, что мы висим над четвертой планетой. Шилемаура населена, но не Большим человечеством. Когда-то, сотни лет назад, сюда докатывались вторичные волны переселения бывших землян из других систем. Люди эти оседали здесь, строили фермы, города. Постепенно история их прихода сюда со звезд стала для них преданием, красивой сказкой, основой местных религий. У образованных людей модно втихомолку смеяться над этими простонародными россказнями. Еще у них модно воевать. Два крупнейших народа планеты воюют с перерывами уже сто с лишним лет. Последняя война идет девятый год. И все бы ничего, и интересовали бы их войны только наших ученых теоретиков, если бы не одно обстоятельство: шилемаурцы летают в космос в пределах двух ближайших к своей планете небесных тел и владеют ядерным оружием. Тридцать лет назад боевой космический корабль одной державы, преследуя боевой космический корабль другой державы, запустил ядерную торпеду, которая едва не уничтожила пассажирский корабль Империи Галактика, шедший на имперскую колонию в этой системе. По счастью, капитан корабля успел расстрелять торпеду из совершенно не приспособленного для этого антиметеоритного лучевика, но большая часть экипажа и пассажиров получила при подрыве торпеды серьезный лучевой удар, и семь человек впоследствии умерли от его последствий. С тех пор на геостационарной орбите Шилемаура повисла База-два — филиал центральной базы флота этого сектора. Двадцать два года ее возглавлял легендарный Афен Эль-Рахметуни, крупнейший специалист по своеобразному человечеству Шилемаура, в котором черная раса угнетает и эксплуатирует белую. В последние пять лет его работы на Базе-два я был сначала старшим специалистом разведки, потом начальником разведки базы, а после того, как Афен ушел на пенсию, я был назначен на его место.

Два дня назад война Смаргуды и Пакта вступила в новую фазу — Смаргуда обрушилась на северное побережье Оанаины с массовым десантом, который, впрочем, оказался плохо подготовлен и захлебнулся. Вся моя служба ходит на бровях, да тут еще провал резидентуры в Оанаине, сопровождающийся проявлением очень, очень странных сил…

Впрочем, по порядку.

Семнадцатого декабря Веном, старший специалист по Оанаине, получает по агентурным каналам сообщение о гибели резидента на Островах — Лины Джаспер, в агентурных сводках — «ноль-пятнадцать», в Оанаине — Лиины Шер Гахоо. Не успеваем мы с ним обсудить сложившуюся ситуацию, как получаем от нее звонок. Она жива, но скрывается. В тот же день Веном отправляется на Шилемауру вместе с только что прибывшим к нам гренадером по фамилии Таук (парнишка, кстати, имеет приличный опыт работы с некробиотическими сущностями — это важный момент).

Двадцать первого они нападают на след Лины: она в поместье своего бывшего ухажера, боевого оанаинского космонавта в отставке барона Рриоо. Оба срываются с места и мчатся туда. По дороге они впервые в практике Службы на Шилемауре сталкиваются с некрожизнью, по-нашему говоря — с нечистью. Здесь обнаруживается своя, автохтонная нечисть, красноглазые некросущности, умеющие оборачиваться воронами и крысами, изображать людей и жечь автомобили своей красной слюной. Приехав в поместье, наши обнаруживают, что поместье сожжено. Его сожгла орава вышедших из лесов некросущностей, явно преследующих Лину. Таук — парень резкий, нахальный, но совсем неглупый… да что там говорить — талантливый парень, прекрасный анализатор, очень опытный и инициативный. Он высказывает гипотезу, что некросущности реагируют на Лину, как на чуждую жизнь, в которой они ощущают себе угрозу. Какую угрозу, почему они такой угрозы не ощущают в местном человечестве? Я это не очень-то понимаю, но Таук утверждает, что это так. Хотя ему и девятнадцать лет, он разбирается в этом все-таки лучше меня. У него за спиной Десса и Шагрена, он дрался с гоблинами в Цитадели Хозяина на Новой Голубой Земле, а я — нет. Я вообще не имел дела с нечеловеческим Злом.

Сразу после определения типа местной нежити я по инструкции — и вправду есть такая инструкция, Таук прав — направляю всю информацию напрямую центральной оперативной службе Галактического контрольного отдела под логином «СВЕРХСРОЧНО». ГКО отзывается немедленно. Пока Веном и Таук едут разыскивать Лину и ее барона, с центральной базы сектора подключается тамошний инспектор Галактического контрольного отдела майор Ли. У него свои каналы «нулевки», помощнее наших, и через них к нам присоединяется сам полковник Кауст, начальник соответствующего отдела ГКО. По абсолютному, которое, как известно, совпадает со временем Гринвича на Земле, в это время утро, и Кауст в Париже устраивается в контактном кресле прямо в своем кабинете, рассчитывая на много часов работы в полном сетевом контакте. Я в это время отключаюсь поспать: на Базе-два ночь. Веном и Таук, не остановившись в горящей Шенаине, на которую обрушился десант Смаргуды, выезжают на Сороковое шоссе и в нескольких десятках километров к югу застревают в огромной пробке перед мостом. Веном на свой регистр продолжает принимать отчетливый сигнал регистра Лины, значит, они на правильном пути. Но пробраться по сигналу никак не возможно, не отстояв огромную очередь на мост. Можно, правда, бросить машину, но это плохой выход. Мой оперативный заместитель, капитан-лейтенант Вильнев, разрешает обоим поспать в машине на обочине. Тем более что налета смаргудской авиации можно, кажется не опасаться: десант, судя по всему, захлебнулся после того, как отчаянные торпедные катера береговой охраны Оанаины проскочили под самым носом у смаргудского охранения и в полночь пустили ко дну оба участвовавших в десанте авианосных крейсера.

Над Оанаиной рассвет. Я просыпаюсь, Веном с Тауком уже бодрствуют, зато на два часа отключается Ли с Базы-Один. Пробка за ночь рассосалась, они одни на шоссе, только метров на пятьдесят ближе к мосту (самого моста из-за изгиба шоссе не видно) одиноко стоит на обочине брошенный спортивный седан. Таук выходит из машины, выволакивает последнюю резервную канистру из багажника, переливает бензин из канистры в бензобак. Веном тем временем пытается получить пеленг на Лину. Его регистр фиксирует несущую частоту ее регистра, но направление не берется — расстояние больше пяти-шести километров, для пеленга многовато. Нужна более мощная аппаратура. Мои же связисты не могут нащупать канал Лины — она не подключает усилитель.

Я тороплю их:

— Веном, Таук, хотелось бы, чтобы вы ее нашли раньше, чем эти ваши сущности.

— Нам тоже хотелось бы, — мрачно усмехается Веном.

Мой оперативный дежурный, сержант Айрапетян, обращает мое внимание на то, что система фиксирует появление над Особым горным оборонительным районом двух вертолетов с опознавательными знаками Комитета безопасности королевства.

— Веном, Таук, — говорю я, — к югу от вас, тридцать пять километров, два вертолета Комитета. Идут градусов тридцать восточнее вас.

— Попробуем по их курсу, — решает Веном. Таук кивает. Машина заводится, мягко взревев; я включаюсь в систему на сто процентов, мне почему-то кажется, что должны начаться какие-то события. Удивительно, но я чувствую стопроцентное присутствие в системе Кауста. Видимо, он тоже что-то чувствует.

— Капитан Рохас, — говорит он мне в привате. — Прошу предоставить мне оперативный контроль.

Кауст — известнейший специалист (в наших узких кругах, конечно), но даже ему я просто по уставу не могу предоставить оперативный контроль. Я могу отдать контроль ниже по команде, в крайнем случае — на уровень выше, то есть Ли на Базу-Один, но он сейчас спит, а его оперативный заместитель, Оккелс, мягко говоря, не очень опытный оперативник и контроль у меня не возьмет в первую очередь сам. Кроме всего прочего, признаков первой или нулевой ситуации пока нет.

— Вынужден отказать, — невольно брюзгливым голосом говорю я. — Ни нуля, ни единицы. Кроме того, через три уровня нельзя. Не по уставу.

Кауст пыхтит, но я прав. Только мой прямой начальник уровнем не ниже замначальника Специальной службы флота может мне приказать передать оперконтроль куда-нибудь на сторону, пусть даже и в ГКО.

Внизу мощный «трихоо» ворочается на разбитом проселке в глухих зарослях. Таук, обычно выдержанный и спокойный, что-то шипит сквозь зубы. Я чувствую, что ему не по себе. Он ведь психократ в десять раз сильнее меня, этот мальчик, но даже при моем слабом уровне — всего тридцать вуалей — я через отражение его восприятия на стопроцентном включении улавливаю глухое напряжение в округе.

— Есть сигнал, — вдруг говорит Веном. Дежурный Айрапетян фиксирует передаваемый снизу пеленг. — Четыре километра семьсот метров, — продолжает снизу Веном. — Легин, левей надо, левей. Командир, покажите по мап-навигатору, где мы едем?

Айрапетян — не Гэни Скидер, но тоже опытный и сильный опер, он довольно быстро показывает ребятам вид сверху. Н-да, петляет дорожка. Она явно не туда идет, откуда Веном поймал сигнал.

— Ну-ка, Ваагн, дай нам источник сигнала, — говорю я вслух. Скидер бы уже сам сделал, но Скидер на базе один, и он сейчас спит, он сменился пятнадцать часов назад. Айрапетян, отследив направление и расстояние, показывает с максимальным увеличением район источника. Странно. Густые деревья на холме. Построек вроде нет. Не видно никакой активности. Впрочем, деревья заслоняют. Сверху не видно большого участка. Бог его знает, что там может быть. А вертолеты, между прочим, сделав большой круг, возвращаются и снова проходят над этим районом, правда — западнее, но очень настойчиво.

— Шаг, нас щупают, — говорит Таук.

— Некросущности или местные?

— Некробиотика.

Сверху мы еле успеваем дать энергетический резерв, чтобы Таук закрылся защитным барьером. Для щупающих его опять видны только два местных, черный господин и белый слуга. Однако!

Вмешивается Кауст.

— Мичман Таук, — начальственным тоном говорит он. — Лейтенант Веном. Отставить приближение к источнику. Очень опасно. Очень!

Таук резко тормозит машину, но я уже понял, что не затем, чтобы послушаться Кауста. Веном спокойно спрашивает, да не в привате, а открыто:

— Командир, за кем оперативный контроль?

— За мной, — отвечаю я.

— Я выполняю только приказы оперативного контроля, — поясняет Веном в пространство. Айрапетян хихикает, отвернув от лица микрофон.

Таук распахивает дверцу.

— Легин, бери все, — говорит Веном. — Я усилитель надену.

Его кей давно вложен в гнездо браслета. Теперь он засовывает в карман плоский листок пассивного усилителя, который позволит мне и Айрапетяну (и Каусту, конечно) оставаться на стопроцентном подключении.

— Пошли. — Он вытаскивает из-под сиденья скрэчер, неуклюже, но похоже втиснутый в макет местного десантного ручного пулемета. Таук, рассовывая по карманам дополнительные обоймы, вытаскивает здоровенный «питон» — как он прячет такую пушку в не очень-то свободной одежде раба-северянина? — а на голову натягивает неуклюжую кепку, в которой явно что-то есть: во всяком случае, я вообще перестаю ощущать Таука в системе, чувствую только, как он продолжает поглощать резервную ментальную энергию.

— Мичман Таук! — раздраженно говорит Кауст. — Отставить маскировку нештатными средствами!

— Командир? — спокойно спрашивает Таук. Они уже бегут по узкой тропинке через заросли.

— Делай что делаешь, — ворчу я.

В привате я говорю Каусту:

— Господин полковник, я попрошу вас не вмешиваться в оперативное управление. Я не понимаю, какую цель вы преследуете, но наша задача — спасти резидента, и ребята делают для выполнения этой задачи то, что считают оптимальным.

Тут Кауст просто взрывается.

— Я тоже делаю то, что считаю оптимальным, господин капитан первого ранга! — говорит он яростно. — ГКО по всему Миру старается свести к минимуму контакты с некробиотикой! Что за самонадеянность спецслужб, лезть в драку с нежитью только потому, что Хозяина больше нет! Они мутируют, понимаете? За эти двенадцать лет, что нет Хозяина, мы столкнулись с тремя десятками новых видов! Активность небывалая! Последний раз такое было на второй год после Низвержения, когда некроконтроль временно захватывал Тролль Хо! Но теперь у них нет главы, и они просто бесконтрольно лезут, как тараканы!

— Это бесполезный разговор, господин полковник, — говорю я как можно спокойнее. — Сейчас мои люди стараются спасти нашего человека. Это все.

Я выхожу из привата. Ребята бегут сквозь заросли напрямую, до цели — не больше километра. Ментальный натиск переместился назад, но приблизился — как будто наши пробежали мимо источника этого натиска, и некросущности пошли за ними следом. Надо же, среди бела дня, через час после рассвета некробиотика преследует двух местных! Или они все-таки чуют наших?

У подножия холма заросли расступаются. Веном и Таук быстро скрываются в густой пожухлой траве и затаиваются, восстанавливая дыхание. Теперь мы видим пространство под деревьями на холме их глазами.

Там много людей — несколько сотен человек, насколько удается определить, — кругами сидящих вокруг большого пня. Все они, насколько видно от зарослей, белые. На пне стоит невысокий седой чернокожий старик с бородой, одетый в странное полумонашеское одеяние.

— Шалеанский Ока, — говорит Веном.

В этот момент люди на холме разражаются столь громким и единогласным криком, что Веном вздрагивает. Шалеанский Ока, по местным понятиям — пророк, а вообще-то — сверхсильный психократ, стоя на пне, размахивает руками.

— Безумец, что он делает, — бормочет Кауст у меня в привате. Я все еще ничего не понимаю.

— А что он делает?

— Наводит заклятия, — неохотно говорит Кауст.

— То есть?

Кауст мнется, не зная, отвечать ли, но тут Таук снизу говорит:

— Смотрите, командир, он наводит заклятие. Наводит массовую галлюцинацию.

Так-так… Массовая галлюцинация!

— Ну-ка, господин полковник… Какую галлюцинацию он может наводить?

— Вам виднее, — мгновенно отвечает Кауст. — У вас была резидентура в Оанаине, не у меня.

Ох, темнит полковник. Ох темнит!

На холме начинается какое-то движение. Люди поворачиваются. Рядами спускаются по склонам, выстаиваясь шеренгами, окружающими вершину — спиной к Оке. Тот продолжает размахивать руками и, видимо, что-то выкрикивает. Белые строятся, окружая своими телами вершину. Одежда на всех самая бедная, видимо, это рабы с окрестных ферм. Их действительно сотни — мужчины, женщины. Дети.

— Да он ими от некробиотики прикрыться хочет, — зло говорит Легин.

— Догадался. Мальчик… — негромко бросает Кауст.

Через густую жухлую траву из кустов на равнину пробираются первые, еще неуверенные, робкие крысы. Над кустами взмывает несколько ворон.

— Сзади опасно, Шаг, — говорит Легин. Он уже не смотрит на холм, я вижу заросли позади них его глазами. Опасно близко! Я вижу длинное, гибкое тело крысы, целеустремленно бегущей мимо ног Легина. Голый хвост крючком задран вверх.

— Шаг, отходим! — повышает голос Таук. Веном почему-то медлит.

— Лейтенант Веном, отойдите от зарослей, — говорю я и переключаюсь на восприятие Венома. Он тоже поворачивается к зарослям.

Крысы валят из кустов уже сплошным потоком, осторожно обтекая двух наших. Добрый десяток ворон молча кружится вверху.

Странные то ли хлопки, то ли толчки из глубины зарослей. Там начинают мелькать какие-то крупные темные тела.

— Шаг, они материализуются, — быстро говорит Таук. — Ходу отсюда!

Тут наконец странный ступор, сковывавший Венома, исчезает, и ребята боком, не теряя зарослей из вида, отступают в поле. Веном бросает взгляд на браслет.

— Легин, есть хороший, плотный сигнал, — говорит он на бегу. — Она на холме!

Нарастающий рокот вертолетов.

— Засекли людей на холме, — комментирует Айрапетян.

Глазами Легина я вижу, как опушка кустарниковых зарослей оживает. Одно за другим черные, согнутые, гибкие тела прорываются сквозь кусты. Странные фигуры — вроде собак на задних лапах — неторопливо, как-то перебежками, собираются в длинные цепи вдоль кустарника. Они везде, насколько видна опушка. Их сотни. Кусты гнутся, трещат. Какое-то странное блеяние несется с той стороны.

Таук и Веном уже метрах в пятидесяти от зарослей. Гром двух вертолетов разрывает уши, но еще громче с небес несется рев мощного полицейского усилителя:

— Внимание, на холме! Всем оставаться на своих местах! Святитель Ока, просим соблюдать спокойствие! Всем оставаться на местах!

Люди на холме что-то нестройно поют. Холм уже близко, видны заросшие рыжими бородами худые лица мужчин, докрасна загорелые лица женщин. Рты исступленно разинуты, глаза обращены к небесам, игнорируя назойливые вертолеты, сотни голосов негромко, но истово тянут какую-то молитву. Пророка Оку отсюда уже не видно, деревья и шеренги людей закрыли его. Зато видно, как в одном месте, все ниже и ниже по склону, шеренги раздаются и вновь смыкаются — кто-то, расталкивая людей, спускается ниже и ниже.

Блеяние на поле перерастает в угрожающий грай. Над головами Венома и Таука проносятся какие-то красные, огненные полосы, отозвавшись на склоне пронзительными воплями. Вертолет, заходящий на посадку метрах в ста правее, выплевывает в сторону плотных рядов мятущихся, колеблющихся черных фигур длинную пулеметную очередь — ряды отзываются на это тучей взлетающего воронья. Дымные красные полосы протягиваются к вертолету — правда, ни одна не долетает, но жухлая трава на поле вспыхивает неестественно сиреневым, но очень жарким, практически бездымным пламенем. Пилот, видимо, испугавшись этого странного огня, вновь поднимает машину.

— Я же говорил, нельзя приближаться, — устало говорит Кауст.

— Лина, — говорит вдруг Веном.

Они уже чувствуют запах давно не мытых тел, волной исходящий от плотных шеренг белых рабов — те все тянут на своем языке: «Боги святые, боги крепкие»… Из раздавшейся передней шеренги к Веному и Тауку устремляются трое. Высокий, плечистый темнокожий — это, судя по всему, барон Рриоо. Лина Джаспер, наша пропавшая «ноль пятнадцать», она же виконтесса Лиина Шер Гахоо, одета почему-то в форму оанаинской береговой охраны с сержантскими погонами. Рядом с ней и бароном бежит перепуганный белый рыжеволосый мальчик лет двенадцати.

— Виконтесса Шер Гахоо! — гремит голос с неба. — Лечь на землю, руки в стороны! Вы и ваши спутники арестованы! В случае неповиновения открываю огонь!

Визг, мяв и блеянье со стороны кустов внезапно взмывают в какой-то стогласный вой, и десятки передовых бесов, визжа, бегом кидаются вперед.

— Бел нейр амис, бел овамис! — надрываясь, тянут, не отрывая глаз от стылого осеннего утреннего неба, белые шеренги на холме.

— Шаг! — кричит Лина, подбегая. — Шаг, прости!

— Я же говорил. — Голос Кауста в эфире падает до трагического шепота.

Я ничего не говорю — я оцепенел, мне нечего ни скомандовать, ни просто по-человечески сказать, с языка только так и рвется дурацкое «прощайте, ребята», но я молчу.

Краем сознания я вижу, как Айрапетян в рубке отводит веббер и прикрывает глаза рукой.

Таук!

Это делает Таук.

Вот когда я чувствую всю его психократическую мощь. Всю, без остатка. Я бросаю мысленный взгляд на индикацию. Триста шестьдесят вуалей в разряде! Не Шалеанский Ока, конечно, но…

Четыре быстрых, решительных взмаха руками. Со стороны тех, кто вопит сейчас там, на холме, это, наверное, ощущается так, будто всем им одновременно кто-то смазал холодной мокрой тряпкой по лицу. В несколько секунд пение и крик стихают. Я еще успеваю увидеть растерянные лица рабов на холме, а Таук уже поворачивается.

Разряд!

Более слабого психократа такое усилие погубило бы на месте — но Таук, я чувствую это, полностью уверен в том, что он делает. Вертолеты, качнувшись, одновременно отваливают на правый борт одновременно с резким набором высоты и стремительно уходят из поля зрения. Еще бы, пилотам одновременно показалось, что на высоте двадцати метров над землей их машины ожидает внезапный, ужасающей силы шквал, а перемена ветра на такой высоте — верная гибель для вертолета.

Гренадер поворачивается.

До них, передовых, уже всего метров двадцать, и уже пахнет серой и мокрой псиной, и видно, как у них пылают красным светом широко, по-собачьи расставленные глаза.

Левая рука мичмана Таука взлетает вверх — указательный и средний пальцы подняты, остальные прижаты к ладони.

Правой он делает широкий, размашистый четырехзвенный жест.

Только когда вся передовая свора вспыхивает синим, быстро гаснущим пламенем и в серной вони рассыпается в пыль, я понимаю, что это был за жест.

Таук напряженным, но веселым голосом говорит:

— Шаг, ну?

Веном повторяет его движения. Еще и еще. И Таук вновь и вновь совершает те же четыре движения. Чаще, чаще, десятки раз, пока последние вороны и крысы не исчезают в истаивающем синем огне, не поджигающем травы.

Рыжий мальчик судорожно чихает от серной вони. Легкий ветерок сносит быстро рассеивающиеся клубы дыма вдоль поля.

Проходит, наверное, целая минута в полном молчании. Истоптанные, истерзанные кусты молчат. Примятая высокая трава еле слышно шуршит на ветру.

— Господин барон, — громко шепчет рыжий мальчик на языке оанаинх. — Это что, Два Пророка явились, да?

Веном смеется.

— Легин, а юноша ведь прав, — говорит он на линке. — По местным понятиям мы — Два Пророка, Пророк Черный и Пророк Белый, что являются против адского воинства и Тайным Знаком испепеляют. Так гласит Книга Ух.

— Понятно, — задумчиво отвечает смертельно бледный Таук и вдруг садится на землю, а потом и ложится. Эксхостинг, так называется это состояние после психократических действий, превышающих энергетический запас организма.

Тут уж я знаю, что делать.

— Внимание, лейтенант Веном! — быстро говорю я. — На месте! Держать оборону! На ваш пеленг высылаю спасательную группу!

И — левой рукой по знакомой, но никогда раньше мной не использовавшейся в боевых условиях клавише. Спасательная группа! Все, дальше от меня уже мало что зависит. Трое дежурных оперативников уже бегут по кольцевому коридору к капсуле. Это не посадочный модуль — это совершенно другое устройство. Таких у нас на Базе всего два, и стоят они жуткую уйму денег. Капсула — суперзащищенная машина, построенная по той же технологии, что и звездные проникатели — те сумасшедшие торпеды, на которых отчаянные астрофотологи прыгают сквозь фотосферы звезд. Десятки раз мы отрабатывали спасательный бросок — и вот наконец пришла пора применить его на практике! Устремляясь к поверхности Шилемауры, капсула использует почти что проникающий маневр, так что в отличие от обычного модуля оказывается на месте через восемнадцать, а в случае суборбитального броска — через двадцать две минуты. Главное — ребятам продержаться до этого времени.

Впрочем, они продержатся.

Им не надо, как Оке, наводить галлюцинацию на толпы окрестных рабов, защищаться их телами.

Их теперь будут защищать и любить. А еще больше полюбят, когда с небес явится раскаленный, будто бы жидкий, сверкающий серебром шар и заберет их с собой — в точности как написано в Книге Ух. Потому что только что на глазах у сотен людей Пророк Черный и Пророк Белый испепелили адское воинство, да не огнем. Испепелили, осеняя Тайным Знаком Света. Сверху вниз и слева направо.

— Все-таки это удачно, очень удачно, — говорит командир. — Удачно, что их легенда о Двух Пророках так совпала с вашими обстоятельствами.

Мы сидим в кают-компании, где собралась вся свободная смена оперативного отдела. Дым стоит коромыслом, мы все «позволяем себе» — еще бы, даже сам командир «позволяет себе», и в стакане у него все еще качается, оставляя маслянистую волну на стенках, хороший выдержанный виски. Командир лупит его прямо сырьем, не разбавляя: у него это называется «по-монашески», а когда мы спрашиваем, почему, он загадочно отвечает: «Монах завещал пить чистый и без закуски» Видимо, командир Вальдес Рохас имеет в виду мелодию «Straight No Chaser» («Чистый и без закуски»), написанную в XX веке пианистом по фамилии Монк, т. е. монах (прим. автора).. Я пью пиво — ничего крепче просто не пил никогда.

Я бросаю взгляд на барона Рриоо. Переодетый в мой комбинезон, с трансляторами на ушах, барон сидит и просто-таки сияет. Барон снова в космосе. Барон счастлив, и даже вид живых белых космонавтов не очень его занимает.

Лины в кают-компании уже нет, она быстро захмелела и пошла спать в нашу каюту.

Белый мальчик, раб барона — бывший раб, понятное дело — сидит рядом с Данно и Антоном, нашими юнгами из навигации — эти мальчишки едва ли на год его старше, и они оживленно болтают через трансляторы. Капитан разрешил налить им по четверть стакана пива, но они к нему только ритуально притронулись и теперь угощают Талу кока-колой, которая ему кажется одновременно слишком сладкой и слишком кислой. Талу все диковато и странно — и что столько белых сидят наравне с черными, и что есть люди с желтой кожей и раскосыми глазами, и что сам он — в космосе, куда раньше только его хозяин летал.

Командир встает.

— Ладно, Шаг, все хорошо, что хорошо кончается. Давай выпьем. Легин, иди сюда.

Легин подходит — перед этим он говорил с ребятами из смаргудского отдела: они-то не потеряли свою резидентуру и теперь выпытывают подробности защиты от местной нежити, уже классифицированной специалистами Кауста и получившей наименование «сущности красноглазые трехличные» (поскольку у них три личины — крысиная, воронья и их собственная). У Легина в стакане такой же виски, как у командира — правда, он его лишь пригубил, и то только потому, что врачи ему велели расширить сосуды. Он в парадной форме, ворот кителя по-неуставному расстегнут, берета на Легине нет, и светлые волосы падают ему на лоб.

Мы чокаемся, я глотаю приятное, легкое земное пиво, а Легин, вдруг решившись, залпом выпивает свой виски и, вытаращив глаза, с трудом переводит дыхание. Командир смеется и следует его примеру, но стаж у него побольше, и виски проскакивает в его нутро без внешних проявлений.

— Классный ты парень, Легин, — ворчит командир.

Легин смеется. Я еще не видел его таким — расслабленным, раскованным, взахлеб смеющимся.

— Мы с Шагом пророки, — объясняет он наконец командиру. — Покажите мне хоть одного пророка, который не был бы классным парнем.

Я тоже смеюсь. Надо же. А мне казалось, что он лишен чувства юмора.

Сначала эта была повесть из цикла о Легине Тауке, специалисте по борьбе с некробиотикой Астрогренадерской службы Конфедерации Человечеств. Потом я объединил три повести о Легине в один роман, вышедший под названием «Особый специалист».

Но внутри романа «Провал резидентуры» стоял особняком — прежде всего из-за чисто технического литературного приема, с использованием которого он написан (думаю, всякий внимательный читатель обнаружил этот прием уже на первых страницах). Так что я решил, что «Провал резидентуры» вполне может жить как самостоятельно, так и в составе романа. Итак, перед вами — самостоятельная версия повести.

Когда права издательства на этот текст закончились, я решил было его переиздать. Одно издательство у меня его попросило, долго читало и наконец испуганно сказало, что текст для них слишком неполиткорректный. Я расхохотался. Неполиткорректность в нем заключается в том, что значительная часть антуража повести — общество, в котором черные господа угнетают белых рабов…