Какая гадость. Похоже на начало среднестатистической рукописи начинающего автора научной фантастики: персонаж пробуждается с похмелья. Положим, это наверняка не похмелье, но… Давно у меня не было такого отвратительного пробуждения, подумал Джервис. Нет, сформулируем точнее: никогда у меня не было такого мучительного пробуждения. Наверное, такое действительно бывает после очень сильной пьянки, но я опытом такого рода почти не располагаю. Так или иначе, в литературе такие состояния многочисленно, полно и впечатляюще описаны (видимо, у господ литераторов обычно как раз бывает приличный опыт по этой части), так что создавать собственное эпическое описание мерзости в каждой клетке тела и отвратительно гудящей головы нет особой нужды.

Просыпаясь, Джервис уже знал, где он. Не место — время. Точнее, по терминологии физиков-временников, — в каком именно потоке времени он находится.

Девять лет назад перемещение произошло куда легче. Джервис услышал некий звонок. Звонок в голове, если угодно. Услышал, оделся и вышел из дому (он тогда стажировался в Белграде), спустился в лифте, и лифт распахнулся не в обычный балканский солнечный день конца 80-х годов XX века, а в лес. Северный Лес на Белом континенте планеты Новая Голубая Земля. Надо было бежать, и Джервис побежал, а рядом бежали остальные, каждый — вырванный из своего потока времени таким же зовом.

Они бежали, чтобы спуститься на равнину, проникнуть в цитадель Хозяина и встретить там Фродо Таука. Фродо услышал звонок не в другом времени, а прямо здесь, в своей родной Лиане, в шестидесяти милях от Цитадели. Он просто приехал на попутке.

Несколько недель спустя, когда Хозяин пал, а Рыцари расстались, трое из них — Като, Святослав и Робин — вернулись в свои миры. Лестер так же, как и Фродо, был отсюда, он просто отправился домой в Космопорт. А Джервис застрял. Временники предложили ему около сорока вариантов переброски в 1990 год, но ни в одном из предложенных вариантов не было главного опознавательного признака — чтобы на Земле город Белград в Юго-Восточной Европе был столицей государства со сложным названием Социалистическая Федеративная Республика Югославия.

Джервис остался. Добрейший Ив Монтик вылечил заработанное им нервное истощение, а суховатый полковник Кауст взял на работу в Галактическое Контрольное Отделение, созданное на Земле для систематической борьбы с силами Зла. Поскольку седьмое, и главное, воплощение Хозяина этих сил уничтожил все-таки Джервис, швырнув ему в лицо всевидящий хрустальный шар в день великой битвы в подвалах Лисского телецентра на Телеме, Джервису по закрытому списку дали орден, вне всяких очередей — звание эксперта первого класса, равное полковничьему, должность ведущего специалиста в отделе Кауста и, между прочим, зарплату в три тысячи долларов в месяц, что для Земли 3923 года было очень прилично.

Джервис проработал в Galaxy Control Division (ДжиСиДи, как все называли эту контору) два с половиной года. Из них год ушел на интереснейшую работу на Эмари Банго. Работа кончилась провалом резидентуры; зато, возвращаясь на Землю, Джервис вывез с собой слугу по имени Ксинатал Халлапкурлихо. Конечно, никакой слуга на Земле ему не был нужен, он и на Эмари держал его только в силу местной традиции, но Джервис не мог оставить Ксинатала на Эмари. После провала резидентуры и яростных толп, осаждавших пылающий Шаранк-Кратофор, Ксинатал — слуга землянина — вряд ли выжил бы там. Вернувшись, Джервис принял участие в поиске нового Князя Тьмы, самозванца, захватившего власть над силами Зла.

И самозванец был найден. Один из троллей-курли, угнетавших в далеком прошлом Эмари Банго, оказывается, уцелел в извечной борьбе бангийцев с некробиотикой своего мира. Хитростью или силой — трудно теперь сказать — он перехватил централизованное управление Злом, не успевшее распасться после падения Хозяина.

Самозванца нашли в побочном, довольно близком потоке. Параллельщики в свое время не предложили этот поток Джервису потому, что он перепутал побочные признаки: вторая мировая война там началась не 14 августа, а 1 сентября 1939 года. Зато главный признак совпадал: Белград все еще был столицей СФРЮ.

Слава Богу, думал Джервис, что Ксинатал был со мной. Его род на Эмари Банго славился умением побеждать троллей-курли в единоборстве. И, когда тролль Хо произнес чудовищное заклинание и Джервис окаменел, Ксинатал вышел из-за его спины, обернулся световым лучом огромной интенсивности и вонзился в черную грудь уродливого карлика. И тот, обратившись в камень, рассыпался грудой высохшего цемента.

Джервис снова стал собой и остался дома — точнее, там, где родился: в Союзе. Дело в том, что междупотоковый канал вывел их вовсе не в Белград, куда он рассчитывал, а в Москву.

Прошло шесть с половиной лет. За это время он эмигрировал из своей страны, из Союза ставшей Федерацией. Поселился в Сиэтле, поменял имя — свое, труднопроизносимое для американцев, на Майк Джервис, то самое, которым он называл себя в будущем. Быстро встал на ноги. Купил квартиру в Нортгейте, работал в самом высоком здании города — башне «Колумбия», встретил Риту, полурусскую-полуитальянку, собирался жениться…

И вот Джервис с трудом разлепил глаза, уже зная, где именно он просыпается. Взглянув на окружающую действительность, он убедился в своей правоте и вполголоса произнес несколько кратких, но энергичных слов на своем родном языке.

Джервис знал, что ЭТОТ Джервис — двойник. Он-настоящий там, в 1997-м, встал, оделся и спустился во двор четырехэтажного «Сойерс Резиденс», чтобы сесть в машину и ехать по делам. Он-двойник здесь, почти две тысячи лет спустя, лежал под тонким одеялом, глядя на изгибы голубовато-серой гладкой стены, и сипло матерился.

— Что-что? — услышал он мужской голос. С усилием он осознал, что голос говорит на линке. Джервис вообще-то рассчитывал больше никогда не слышать этого языка. С трудом, преодолевая тошноту и круги перед глазами, Джервис повернул голову. В кресле рядом с койкой сидел рослый темнокожий мужчина в генеральском мундире Управления Безопасности Конфедерации Человечеств. Просторная комната была заполнена характерной аппаратурой временников-параллельщиков. Таких машин Джервис навидался тогда, в 23-м, когда параллельщики предлагали ему варианты. Джервис вспомнил особенно смачный вариант: 1990 год, Белград — столица Священной Южной Католической Орды, по главной улице — Святого Ахмеда — в бронированной машине «Суйцзы» едет он, Миха Ервизович, стажер в Генеральном Управлении Ханского Баскака и Церковной Десятины.

Джервис засмеялся, его немедленно замутило, и он с отвращением произнес еще ряд слов по-русски.

— Я не понимаю, — откликнулся седовласый чернокожий на линке.

Джервис прокашлялся.

— Да, извините. Это я на своем языке.

Мужчина кивнул.

— Ну, здравствуйте, мистер Джервис.

— Ну да… Здесь я Майкл Джервис, верно… Здравствуйте, господин генерал. Чем это меня накачали? Вот-вот стошнит.

Тот хмыкнул.

— Накачали? Вряд ли. Наверное, естественные токсины. Вы же — биоклон.

— Туда вас… и сюда, за руку и за ногу!.. — Джервис вновь приложился к живительному источнику дивной русской речи. — Токсины, значит… Можно мне хотя бы таблетку ливина?

Седой генерал извлек из кармана трубочку, Джервису в руки прыгнула таблетка. Джервис прижал ее ко лбу, и таблетка тихо зашипела, всасываясь. Хорошая штука ливин. Джервису дома часто приходилось жалеть, что изобретут это средство только через тысячу лет.

Прошло минуты две. Тошнота отступила, круги перед глазами растаяли.

— Полегчало, полковник?

— Почему полковник? Помнится, при отбытии я был экспертом высшего класса ДжиСиДи. Шесть с половиной лет назад.

— Ваших биолет, — поправил генерал. — Сейчас три тысячи девятьсот сорок пятый. Со дня вашего отбытия прошло девятнадцать лет.

— Вашу мамашу, — пробормотал Джервис по-русски.

— Галактическое Контрольное отделение было расформировано в 35-м, — продолжал генерал. — Его структуры были переданы в ведение Управления Безопасности, а система званий приведена в соответствие с нашими. Специалисты, пришедшие с флота, сохраняют флотские звания, а гражданские — получают воинские. Так что вы числитесь полковником запаса Управления Безопасности. Впрочем, я думаю, из запаса вы будете переведены на действительную.

— Как это мило, — пробормотал Джервис, откинул одеяло и с трудом сел. — Так значит, я — биоклон. — Он провел рукой по гладко выбритому черепу. — А это почему?

— Побочный эффект, — объяснил генерал. — Отрастут через пару недель.

Джервис встал и сделал три шага в сторону. Удивительно, но он помнил, где по стандартной планировке должно быть зеркало — точнее, зеркальный участок стены.

Да, ребята, поплохел я, подумал Джервис. Конец двадцатого века, Америка, ничего не поделаешь. Дурное питание, бесконечная картошка, гамбургеры, которые неоднократно зарекался есть, и бутылка пива каждый вечер. Отвратительно. Отвратительное брюхо, отвратительно дряблая кожа, на морде — красные пятна там, где в детстве подморозил щеки. Джервис ощерился. Да, отвратительные зубы. Хотя их отбелили. Спасибо, ребята. А вот чинить придется за свои. Тут это дороже, чем в моем времени, но тут и денег у меня побольше, и зубы лучше делают.

— А вместе с волосами нельзя было вот это убрать? — вслух произнес Джервис, прихватив на животе лишний слой жира. — Вообще, генерал, на кой ляд я вам здесь опять — такой? Обрюзгший, неловкий, нетренированный… Я и шесть лет назад был тут как чучело, а уж теперь… Кстати, — продолжал Джервис, не дожидаясь ответа на свои, в общем-то, риторические вопросы, — а как вас зовут?

— Генерал Гонсало Рубалькаба, — усмехнулся тот.

Джервис повернулся к нему, как громом пораженный, и воскликнул:

— Madre de Jesus! Gonzalo!

— Si, hombre, soy yo, — ответил генерал, улыбаясь.

Девятнадцать лет назад по здешнему времени ему было тридцать три, был он майором, заочно учился в Академии безопасности человечеств, а общался Джервис с ним тогда почти каждый день, потому что Гонсало координировал от УБ ту тему, которую в своем отделе пас Джервис.

— Вот это номер, — не мог успокоиться Джервис. — Генерал Рубалькаба, это надо же! Ну, и как ты провел эти годы?

— Наверное, неплохо, — ответил Гонсало, вставая. — Как видишь, обогнал тебя в чине. Теперь, если будешь в форме, придется тебе первому отдавать честь.

Джервис хихикнул.

— Ну, а как жена, дети?

Девятнадцать лет назад Гонсало был женат на очаровательной мулатке, и у них были две крохотные девочки-близняшки.

— Господь милостив, — ответил генерал. — Девчонки закончили Каракасский университет, обе работают в Космофлоте, на Земле-Большой. Линда здорова, работает здесь у нас, в Управлении.

— Прекрасно. Слушай, господин генерал, мне бы одеться, а? И объясни, наконец, что вам от меня нужно?

— Терпение, Джервис, терпение, — проговорил Рубалькаба, прижав сенсор у двери. — Доктор Сернэй, пациент пришел в себя. Распорядитесь об осмотре, пожалуйста. — Генерал отпустил сенсор и повернулся. — Форма в шкафу. Одевайся. Тебя осмотрят и выпишут, и мой адъютант привезет тебя к нам в Управление. Там побеседуем. Да, и еще. Прежнее имя тебе использовать нельзя. Придумай новое, лучше прямо сейчас.

— Э, стоп, — запротестовал Джервис. — Раз уж я здесь, то у меня на старое имя счет, недвижимость, гейт в Галанете.

— Не проблема, — пожал плечами генерал. — Недвижимость и счет наверняка под нашим доверительным управлением, ты же передал все свои права GCD, когда прислал рапорт. Переведут на новое имя, это несложно. А гейт, я думаю, аннулирован, но ты можешь под новым именем взять прежний логин и пароль. Вряд ли они с кем-то совпадают. Итак, твое новое имя?

— Ким Волошин, — ответил Джервис. Особенно мудрить не пришлось. Это было его настоящее имя — то, под которым он провел первые два десятка лет своей жизни. От него он избавился в Америке, потому что, в представлении американцев, Ким — имя в первую очередь женское. Фамилию он сменил на придуманное Фродо прозвище: ему очень не нравилось, что американцы при чтении коверкали ее на разные лады. Здесь же таких проблем не было: на линке «Ким Волошин» звучало довольно близко к оригиналу.

— Русский, значит.

— Так я и на самом деле русский.

— А современный русский ты знаешь?

— Он не слишком сильно отличается от языка моего времени. Вполне могу сойти за провинциала с Периферии.

— Итак, Ким Волошин, русский, — проговорил Рубалькаба в микрофон вынутого из нагрудного кармана блокнота. — Год рождения? — спросил он свежеиспеченного Волошина. Тот посчитал, шевеля губами.

— Пусть будет девятьсот шестнадцатый. День рождения оставим — девятое марта.

— Место рождения?

Волошин подумал.

— Славия, материк Лесной Камень, город Новиград.

— Разумно. Далекая федеральная Периферия. Только не забудь почитать что-нибудь по Славии, легенда должна быть стальная.

— Конечно.

— Так… Образование?

— Новиградский историко-архивный институт.

— Разумно. Ты бывал на Славии? Там есть такой?

— Представь себе, это единственное место, где я был не по службе. Три недели в 24-м. Почему мне Славия и пришла в голову. И в этом институте я слушал лекцию о России конца XX века.

— Понравилось?

— Очень. Много неожиданного узнал. Ты же знаешь, что за наука история.

Седой генерал и голый полковник одновременно хмыкнули.

— Так, хорошо… Послужной список тебе сгенерируют, социальный номер — тоже, личный код получишь, ген-код у тебя снимут и впишут… Отлично. Ну что ж, полковник Волошин, документы получите у нас в Управлении. Пока позвольте откланяться.

— Стоп. Пока я с голой задницей и могу говорить с тобой без устава, скажи мне хотя бы, где я?

— На Земле. В Париже. Точнее, в исследовательском центре имени Патрика Бодри в Сен-Уэне.

— Так. Уже хорошо. Ну и… зачем же я вам понадобился?

Седой Гонсало некоторое время смотрел на полноватого, лысого Кима Волошина, потом опустил глаза, тщательно защелкнул и аккуратно убрал блокнот и только потом тихо проговорил:

— Проблемы, Майк. То есть Ким. У нас очень серьезные проблемы. И без тебя мы не сможем даже подступиться к ним.

— Ментальный щит, — полувопросительно произнес Волошин.

Гонсало вздохнул.

— Что ж, по крайней мере это честно. — Волошин подошел к шкафу и секунду машинально искал ручку, потом вспомнил, усмехнулся и провел по краю дверцы рукой сверху вниз. Шкаф открылся. — Ладно, Гонсало, то есть господин генерал. Тогда до встречи.

Кима осматривали, тестировали, брали анализы, держали под биосканером и заставляли приседать. Потом разрешили отбыть. Молодой капитан, дожидавшийся Кима в холле, встал, когда Ким вышел от параллельщиков и врачей. Волошин был в форме УБ, но без знаков различия — просто черный комбинезон, и все. Никаких вещей у Волошина не было, и они с капитаном поднялись на лифте к посадочной площадке, сели в служебный глайдер, и глайдер повез их в штаб-квартиру Управления Безопасности человечеств.

Далеко в стороне проплыл центр Парижа — поросший деревьями и плющом скелет Мемориального Комплекса Башни Мэн-Монпарнас, прозрачная Пирамида имени Миттерана, исполинским колпаком накрывающая район от Лувра до площади Конкор; гигантская голограмма Эйфелевой башни (настоящая, подумал Ким, была, помнится, метров на триста пониже); километровой высоты гора Дефанс… Впереди возник сизый купол семисотметровой высоты — Валь-де-Марн, здание, вобравшее в себя весь одноименный пригород древнего Парижа, резиденция УБ и десятков его дочерних структур. Когда-то здесь находилось и ДжиСиДи, где работал Ким (когда его еще звали Майк).

Приблизившись к зданию, капитан позволил автопилоту глайдера ввести машину во входной терминал: глайдер, вливаясь в поток таких же машин, облетел вокруг вздымающейся на двести метров над вершиной купола антенны дальней связи и нырнул в сужающуюся воронку терминала.

Из терминального ангара транспортер принес их к центральным лифтам, и скоростной подъемник устремился вниз.

— Теперь я вас отвезу в гостиницу, — сказал молчавший до этого капитан. — Пообедайте. В номере вас ждет пакет со служебными материалами. Ознакомьтесь с ними. Сейчас двенадцать сорок по местному. Пожалуйста, будьте в номере в семнадцать часов. Вас вызовут для беседы.

Волошин кивнул. Лифт открылся, они вышли в до боли знакомый ему холл. Ким повернул голову, чтобы увидеть номер сектора над терминалом рецепции, и вздрогнул: сектор 12–12! Именно в этом секторе гигантской служебной гостиницы Конторы он жил раньше в свои приезды сюда.

В номере все было так же, как раньше, то есть никак. Унылая, словно в каюте военного корабля, койка. Унылый квадратный стол с мощным профессиональным терминалом. Унылые серые пластиковые стены, унылая окнопанель со стереовидом старого Парижа (судя по автомобилям, 30-е годы XX века). Три метра в ширину, три в длину, два с половиной метра в высоту. Чудо.

На койке лежал чемодан, на столе — пакет. Обычный бумажный пакет, заклеенный скотчем.

Ким посмотрел на чемодан, потом — на пакет. В номере дуло, он положил руку на серповидный сенсор интерьерника и уменьшил вентиляцию. Удивительно, подумал Ким, сколько лет я даже не вспоминал о том, что такое интерьерник и как им управлять, а руки делают сами.

Пакет Киму понравился больше. Он вскрыл его. Там лежала тысяча долларов наличными, кредитка на новое имя, пачка документов — идентифик, паспорт и социал-карта Кима Волошина; несколько легальных, совершенно настоящих идентификов самых разных организаций на то же имя (от Фонда развития традиционных культур и информационной редакции телекомпании «Всемирные теленовости» до страховой компании «Аргус» и сетевого обозрения «Утренний Галанет»). Отлично.

Кроме денег и документов, в пакете была только одна бумажка. На ней чьей-то рукой было размашисто написано:

Подписи не было.

Ким распахнул чемодан. Там, действительно, была одежда: парадная полковничья форма, два рабочих комбинезона, джинсы, джемпер. На дне лежала кобура с мощным вороненым «штандартом», к рукояти которого был привинчен смартик — устройство для мгновенного выброса оружия в руку. Рядом лежал браслет-регистр, который Ким сразу надел, и блокнот.

Ким достал плоскую книжечку, раскрыл ее и усмехнулся. Помнится, был у меня в XX веке компьютер, хор-рошая такая машина…

Блокнот пискнул и сказал:

— Готов к знакомству.

— Я — Ким, — сообщил блокноту Волошин, повалившись в кресло. — Запомни меня, я — твой хозяин.

— Слушаю и повинуюсь, хозяин! — бодро отчеканил компьютер по-русски. Ким прыснул: машинку готовил к встрече с ним парень не без юмора.

Ким вытянул из бокового гнезда длинные тонкие шнуры рид-сенсоров и прилепил их к вискам. Большинство постоянно работающих с компьютерами людей не пользуются рид-сенсорами или подключают их к рукам, ускоряя ввод, но считывать большие объемы информации удобнее прямо на мозг, хотя это не очень полезно. Впрочем, все лица той профессии, к которой здесь принадлежал Ким, пользуются этим способом. Есть уникумы, которые за двадцать-тридцать секунд могут считать до десяти мегабайт чистого текста. Большинство читает по мегабайту в минуту. Ну а Ким не был даже большинством, он сознавал, что его мозг, по сравнению с мозгом человека нынешнего времени — реликт каменного века. Ким мог читать пятьдесят-сто килобайт в минуту. Все — быстрее, чем глазами.

Ким закрыл глаза и мысленно позвал компьютер. Тот осторожно спросил:

— Щадящий режим, мягкий съем?

— Да, дружище, — ответил Волошин, и в его голову потекли килобайты.

Он открыл глаза ровно в половине пятого.

Итак, Легин Таук. Капитан первого ранга Легионер Таук, начальник Первого управления УБ. Двадцать девять лет. Далеко пойдет этот парень.

Значит, это и есть проблема, ради которой понадобилось воскрешать тень несокрушимого Майка Джервиса? Гренадер! Супергренадер, поправил себя Ким. Триста девяносто вуалей психосилы. Ментальная мощь, граничащая с неуязвимостью. Подростком побывал в Цитадели (Ким содрогнулся, вспомнив собственный прорыв от мельницы до подножия Аспидного Трона) — побывал и не просто уцелел, но победил. Невероятно удачлив. Эрна, Шагрена, учеба у Буцудзэн. Демоны гаки на Шагрене, красноглазые бесы на Шилемауре, Белый Сфинкс на Тангейзере — Ким про такую нечисть даже не слыхал, а этот парень всех их уделал. Заваруха сорокового года — с ее историей Ким познакомился с живейшим любопытством. А этот Легин принимал в ней непосредственное участие вместе со стариками — Реостатом (молодец, Рыжий!), Сатклиффом (Ким порадовался за Стью, доросшего до Генерального программиста) и Лестером (вечный покой и вечная память тебе, старина). Враг рода человеческого оказался-таки хитрее — или просто злобнее? — чем Ким ожидал. Надо же, вся Империя плясала под дудку написанной Хозяином программы (я раньше никогда бы не подумал, отметил Ким, что Нечистый мог что-то понимать в компьютерах!). И кто же все это вскрыл, кто предотвратил войну в Галактике, кто нашел похищенного Пантократора, кто этот герой? Это, ребята, вот этот самый Легин Таук.

И теперь — новый прорыв. «Lightning». Ким помнил, много лет назад он с Фродо Тауком обсуждал такую возможность. Потеряв Единую волю, мировое Зло должно либо медленно самораспасться, либо медленно самоорганизоваться. Фродо предполагал, что при отсутствии значительных изменений в социумах Галактики после падения Хозяина сработает вторая возможность. Так и вышло — правда, быстрее, чем предполагал длинноволосый мечтатель с Новой Голубой.

Конечно, здесь сошлось много условий. Амбициозные миллиардеры, которых не устраивает чрезмерно децентрализованная экономика Конфедерации и ее антитрестовское законодательство. Договорившиеся, вместо того чтобы грызться, планетарные мафиозные кланы. Предоставленая частным компаниям возможность набирать вооруженные охранные подразделения, введенная дурацким указом по подсказке — и при весьма весомой поддержке — тех, кому это выгодно. И, наконец, звериная, титаническая воля к власти нескольких человек, и в первую очередь — отставного контр-адмирала Ямамото Тацуо. Ким ничего раньше не слышал об этом человеке: девятнадцать лет назад он был еще никому не известным капитаном третьего ранга на Эриадорской базе Космофлота. Однако Ким ясно видел, что авторы прочитанной им компиляции сами не очень понимали, что произошло. Они никогда не видели воплощенного Зла, а Ким видел и Хозяина, и Тролля Хо. И теперь все понял сразу, как только прочитал, с какой нечеловеческой легкостью и везением Ямамото обошел все расставленные ловушки — и учения на далекой Акаи, и массовые аресты в Солнечной Системе, и облаву на Хелауатауа…

Да, теперь этому человеку уже не очень нужна нарийя. Теперь он силен не вооруженными отрядами, подчиняющимися ему — ему теперь неважно, пленены эти вояки или уничтожены, хотя, конечно, ему хотелось бы иметь нечто подобное под рукой. Но силен он теперь силой Зла, которая вошла в него, как только достигла определенной концентрации.

Проще говоря, хотя новый Сатана и невозможен, но у сил Зла опять появилась точка кристаллизации. Пусть новый глава не вездесущ, как поверженный Хозяин, пусть он даже не так силен, как карикатурный Тролль Хо. Но он есть, и теперь не он служит Злу, а Зло — ему.

Впрочем, есть еще один вариант: за ним стоит кто-то еще. Зло в своем чистом, инфернальном виде не существует само по себе. При Хозяине его потоками кто-то управлял, причем управлял вполне технологичными способами… Но с этим вариантом стоит подождать, так как доказательств его правильности почти нет. Хотя, хмыкнул про себя Ким, наименее правдоподобные версии вроде этой часто оказываются самыми верными.

Последнее, что известно о Ямамото — что днем 16-го он стартовал с Хелауатауа на ТГ-торпедоносце в погоне за…

Так, сказал себе Ким, к этой компании я еще вернусь, а теперь пока подумаем о Тауке.

Итак, с парня сняли реплика.

Биоклон, которым имеет честь являться г-н Ким Волошин — это абсолютно точная белковая копия исходного организма. ЕМ, или энергомасса, которой г-н Волошин имел честь являться в прошлое свое появление здесь — это энергетический сгусток, точно копирующий исходный организм. С обычной точки зрения — с точки зрения осязания, зрения, обоняния и т. п. — разницы между биоклоном и ЕМ просто нет, разница проявляется лишь в способах их создания и в разных свойствах при релятивистских скоростях. А вот реплик — это биоробот, на который проецируется программно копируемая личность исходного организма.

Где-то здесь, в недрах Валь-де-Марна, был построен робот, затем в его мозг вписали личность Таука с некоторыми программными поправками. Важнейшая из них такова: Таук знал о том, что Сардар — реплик, но Сардар этого не знал и был уверен, что он сам и есть Таук. С этим, кажется, ясно.

Реплик в качестве агента засылается в самое сердце нарийи. Он производит там огромное впечатление, потому что, во-первых, у него отлично сработанная легенда, а во-вторых, потому, что он крутой парень и доказал свою полезность. Он становится важной шишкой, сам Ямамото уважает его — по крайней мере, внешне. И вот шура дает нарийе, своему боевому органу, указание провести учения на Акаи. Цель учений — отработка техники захвата планет земного типа. Та стратегия и тактика, которая будет разработана в ходе учений, станет образцом при дальнейшем захвате восемнадцати основных планет Конфедерации — Эриадора, Стагола, Элисиума, Тол Эрессеа, Мундо Нуэво, Чжунго и других. Подточенная экономически усилиями шуры, Конфедерация и в военном отношении склонилась бы к ногам нарийи, затем федеральное правительство либо рухнуло бы само — как это случилось в свое время в ходе Первой Смуты, — либо было бы сметено десантом на Землю, и на месте Конфедерации в Галактике возникла бы новая Единая Земля, только объединяющая уже не семь миллиардов человек, как много веков назад, а почти сорок — империя золота, стали и бесконечного сытого довольства.

Реплик, Сардар, ведет свое воинство к Акаи. А Таук, настоящий Таук, уже находится на орбите этой далекой планеты с несколькими офицерами — правда, в лучших традициях нелепого конфедератского бюрократизма и скудоумия, земное начальство из каких-то сиюминутных соображений дает ему всего четверых гренадеров против двух десантных транспортов с самыми боеспособными, самыми подготовленными, самыми жестокими, беспринципными и кровожадными бойцами нарийи. Ким фыркнул: ничегошеньки не изменилось в земной бюрократии, даже в прочитанной им компиляции с недоумением и подозрением отмечен тот факт, что Таук сильно гневался, когда ему объясняли, что в силовых структурах Конфедерации введен режим строгой экономии.

И вот появляется Сардар и, вместо того чтобы подорвать собой прибывающее на учения руководство нарийи — начинает спасать своего старого дружка, который от нарийи, наивный бедняга, сбежал как раз на Акаи. Ах, как Таук был против подрыва Сардара! Опять-таки с недоумением и подозрением составители компиляции замечают, что Таук приводил странные аргументы — порядочность, воинская честь — странные в деле, где на карту поставлена судьба человечества. Странно, подумал Ким, составители думают, что я буду сочувствовать их аргументации, но почему-то я сочувствую Тауку…

Заметим, что Ямамото, невзирая на утвержденный выше его уровня — руководством шуры — план учений, не полетел ни на какую Акаи, остался на Земле-Большой. Почуял что-то.

Таук же видит, что Сардар пошел вразнос. Личность оригинала вступила в неразрешимое противоречие и с программными поправками, и с подсознанием, которое — хочешь не хочешь — чуяло истинное предназначение Сардара: в нужный момент взорваться и разнести на атомы все руководство нарийи.

А Таук-то, чистая душа, против этого истинного предназначения, о котором даже он, начальник Первого управления, узнал уже после ухода Сардара на Акаи. В тексте компиляции не было прямых указаний, но Ким (по своему прежнему опыту) прекрасно понимал, что, поскольку этого не знал даже руководитель столь высокого уровня, значит — программная установка исходила непосредственно от Начальника УБ и даже выше — от председателя комиссии по безопасности Галактического Совета и от аппарата Президента. А кстати, кто у нас сейчас Президент и Начальник УБ? Ким сел к настольному терминалу и, не выходя в Галанет, вошел под своим новым логином в служебную сеть УБ. Та-ак… Президент Галактического Совета Конфедерации Человечеств доктор Роберт Норман. А ведь я его помню — это тот самый Норман, который много лет назад выступал за автономию Чжунго и оказался прав. Ну что ж, это не самый дурной вариант… Правда, говорят, Норман смолоду был связан с какими-то то ли ультралевыми, то ли ультраправыми, то ли фундаменталистами, то ли еще с кем… нет, не помню… А кто начальник УБ?

— Опа, — пробормотал Ким вслух и закашлялся: последние четыре часа он молчал. Осенью сорок третьего, после избрания Нормана Президентом, 89-летний маршал Лепелье (тот самый, который девятнадцать лет назад, при Киме, уже руководил УБ, будучи еще бригадным генералом) ушел в отставку, и теперь в этой должности трудился… бригадный генерал Отто Кауст! Ким рухнул обратно в кресло. Кауст… Странно. Кауст был девятнадцать лет назад его непосредственным начальником, заместителем начальника GCD. Он же был приличный мужик, хоть я его и недолюбливал, думал Ким. Откуда такие варварские методы — взорвать? Нет, не понимаю. Может, приказ Президента? Так Норман же вроде пацифист?! Был, во всяком случае, пацифистом…

Так вот, Таук был против. Он, видите ли, привык драться с открытым забралом. Что ж, уважаю. Он все делает честно. Подает рапорт о выходе из операции. Его непосредственный начальник — это, кстати, Глумов, девятнадцать лет назад — начальник GCD (значит, Кауст обошел его по службе), теперь — первый зам Кауста — соглашается, но приказывает Тауку хотя бы дезактивировать взбесившегося Сардара. И Таук, взяв флаер, летит ловить ополоумевшего робота.

Все. Дальше начинается черт те что, и тут уж Ким вполне мог понять, почему пять-шесть ветеранов-генералов в панике востребовали тень легендарного Майка Джервиса, то есть его, Кима.

Таук больше не выходит на связь с Акаи. На следующий день аппаратура перестает фиксировать Сардара. Вызвать Таука невозможно, поскольку на орбите уже висят транспорты нарийи и их нельзя спугнуть. Проходят сутки, и сканер одного из разведывательных спутников, развешанных по далеким мертвым орбитам Акаи кораблем гренадеров, фиксирует перемещение двух флаеров от района посадки яхты Сардара до района, где прекратилась фиксация робота. Затем в том районе происходит субъядерный взрыв мощностью почти сто килотонн. Видимо, это взорвался Сардар.

Начинается операция по захвату сил нарийи. Транспорты с бойцами, как и предполагалось, два гренадера уводят за несколько световых лет от Акаи, к месту вечной ссылки. Заменивший Таука офицер вдвоем еще с одним гренадером отчаянно бросается на яхту Сардара: поскольку ее хозяин взорвался не на борту, как планировалось, ее тоже надо брать. Там десантный бот квартирьеров нарийи, варварски зачищавших планету перед учениями, там яхта Сардара и еще одна яхта, на которой прибыли члены нарийи. Кроме Ямамото, конечно. Гренадеры берут все три корабля буквально голыми руками. Выясняется, что на борту только мелкие сошки и техперсонал. Все начальство — двенадцать высших руководителей нарийи — полетело требовать отчета от Сардара. Видимо, он все-таки рванул из-за их присутствия, как и планировалось?

Самое интересное начинается ровно через тридцать часов после взрыва. Господин Таук как ни в чем ни бывало, под своими собственными позывными, логином, паролем и т. п. — то есть, несомненно, это именно он — выходит на связь с Глумовым, своим непосредственным начальством, и спокойно сообщает, что похищен с Акаи некоей странной силой и находится в Космопорте Галактика. Проверяют. Да, сигнал идет из Космопорта, и его источник — капитан первого ранга Таук.

За сорок пять часов — от связи до связи — парень пересек Галактику. Восемьдесят тысяч парсек от Акаи до Космопорта. Самым быстрым кораблям фотоактивного привода на такой путь требовались сотни лет, инерционникам — от ста десяти суток. Самый быстрый на сегодняшний день корабль — «Джон Гленн», яхта нового, джамперного типа — может проделать то же самое за семь-восемь суток. В Галактике пока всего тридцать девять подобных кораблей, и 36 из них принадлежат Космофлоту Конфедерации. К моменту этих событий девять кораблей-джамперов стояли в доках Земли-Большой, двадцать шесть — в порту приписки, на Луне, на последнем командующий Космофлотом адмирал флота Монтейру Лобату совершал инспекционную поездку в районе Верхнего Края, в девяти килопарсеках вверх по Оси. Из трех частных джамперов два стояли на стапелях Земли-Большой под отделкой, один транспортировался на частном буксире, не будучи включенным. Таким образом, версия с использованием джампера, шаткая сама по себе, отпадает.

Но Таук пересек Галактику меньше, чем за двое суток. Да, тут попахивает чем-то сверхъестественным.

Проходит еще несколько часов, и Таук присылает в Управление страннейший рапорт, вновь — из Космопорта. Он опять не сообщает, каким именно способом попал в Космопорт с Акаи за считанные часы, но утверждает, что он, во-первых, на контакте — с кем, в Космопорте-то? — во-вторых, с ним один из несчастных с Акаи, бхикку Сакамото, единственный уцелевший монах из монастыря общины Сингон, сожженного бандитами нарийи; и, в-третьих, он — Таук — просит об отставке или хотя бы об отпуске, потому что обязан найти и спасти остальных, похищенных с Акаи одновременно с ним: этого своего приятеля, журналиста Лорда, и двух детей планетолога Мартена, которые якобы тоже сейчас в Космопорте.

Кауст шлет Тауку личное послание на автоответчик регистра. Да, ему предоставят отпуск, но он обязан сначала дать полный и исчерпывающий отчет о том, что же, в конце концов, происходит; и желательно — лично. Если у него нет времени для полета на Землю, то пусть хотя бы явится в посольство Конфедерации в Космопорте. Похоже, что Таук подозревает в этом ловушку, потому что он не отвечает.

Неизвестно, каким образом ему удается покинуть Космопорт, не въехав в него легально; во всяком случае, предпринятое земным УБ беспрецедентное массированное сканирование регистрации зон отлета всего Космопорта показывает, что Легионер Таук не покидал его. Зато внезапно обнаруживается, что пятого апреля Космопорт вполне легально покинул Йонас Лорд, а с ним — дети Мартена; регистрация приняла их документы как легальные, но УБ проверяет их реквизиты и выясняет, что, хотя личные номера совпадают с имеющимися в регистре Института планет земного типа, документы эти фальшивые. Разумеется, властям Империи об этом открытии никто не сообщает. Больше того, на следующий день обнаруживается, что по этим студенческим билетам федеральное консульство на Тартаре (Ким вспомнил мрачный Тартар и поежился) только что выдало совершенно легальные земные паспорта. Консула можно понять: Тартар охвачен трехсторонней гражданской войной между имперскими властями, обезумевшим от разрухи и голода населением и бандами «Лайтнинга», которые планету до этой разрухи и довели. В подобной ситуации консул, естественно, стремится спасти как можно больше граждан Конфедерации, очутившихся на этой несчастной планете. Он открыл регистр Института, увидел там указанные в студбилетах номера и фамилии и с чистым сердцем выдал паспорта. Разумеется, консулу не стали сообщать, что студбилеты были фальшивые, так что никакого наказания он не понесет.

Через сутки эта троица — нет, уже четверка, к ним присоединилась встреченная ими на Тартаре сводная сестра Лорда, гражданка Ашдола — обнаруживается на Хелауатауа. Это единственное место, куда им удалось сбежать с Тартара в последний момент перед объявлением там осадного положения. Поскольку Хелауатауа — подопечная территория Конфедерации, у них там поначалу не слишком много проблем. Их документы проверил и зарегистрировал милейший Садриддин Резакули, тот самый, что отправлял Кима, Реостата и всех остальных с Хелауатауа на Телем много лет назад. Будучи весьма преклонных лет от роду, бобо Садриддин не потерял ни остроты разума, ни способности к анализу; он — на взгляд Кима, совершенно справедливо — решил, что никакой опасности для режима Хелауатауа эта компания не представляет, и позволил им отправиться с резервного космодрома, на котором они высадились, в Колонию.

И тут опять — случайно ли? — в дело вмешивается Компания. Хотя, как только с Акаи было получено сообщение о ликвидации большей части руководства нарийи, в Солнечной системе прошли массовые аресты мелкой сошки «Лайтнинга» и других официальных прикрытий нарийи. Несколько весьма заметных функционеров — главным образом, принадлежащих к «Лайтнингу» — сумели сбежать на двух мощных кораблях. Один вступил в бой с ПВО Управления по режиму Хелауатауа и был сбит. Другой же — ТГ-торпедоносец — сумел сесть в районе, где скрывались остатки разгромленных охранных отрядов нарийи.

Ямамото таки уцелел! Хитрый лис, он был как раз на этом корабле! И у него в трюме стоит новенький джампер — тот самый, что числится буксируемым. Точнее, джампер у него стоял. Эти четверо — Лорд, его сводная сестрица-астлин и Мартены — умудрились, когда боевики нарийи (случайно ли?) захватили их, каким-то образом угнать джампер и сбежать. Ямамото поднял за ними торпедоносец, но опоздал: прямо с орбиты джампер ушел в гиперскачок. На ТГ-торпедоносце гнаться за джампером бесполезно: даже если идеально точно взять направление, инерционности торпедоносца хватит примерно на десятую часть дальности прыжка джампера. И, пока торпедоносец станет разгоняться для следующего прыжка, джампер уйдет так далеко, что найти его будет невозможно даже теоретически.

Это было 16 апреля. Позавчера. С тех пор об этом джампере сообщений не поступало: видимо, ребята отсиживаются где-нибудь во Внешней Сфере — там, где ни Ямамото, ни нам их не достать.

А Таук, оказывается, тоже покинул Космопорт. Каким образом — неизвестно. Впрочем, для специалиста его уровня это — проблема небольшая. С начальством, опасаясь ловушки, он теперь общается исключительно через «отложенные послания». Первое такое послание приходит с орбиты Тартара, второе — уже 16-го — со станции Толиман. Таук сухо дублирует уже известную информацию о том, что Лорд, его сестра и Мартены захватили джампер, выражает свое сожаление по поводу того, что не может лично явиться к начальству, информирует об уходе Ямамото с Хелауатауа — и опять исчезает. Исчезает, хоть плачь! Дело доходит до того, что УБ конфиденциально обращается к не слишком-то дружественной полиции Станции Толиман с просьбой проверить, не находится ли на Станции некто Легионер Таук. Станционная полиция (древняя, как сама Станция, каста, в которой служат наследственно и пожизненно) после очень тщательной проверки сообщает, что такого человека на Станции нет. А им верить можно. Во-первых, Станция — не Космопорт, ничего не стоит без особого шума, но абсолютно досконально прочесать ее всю. Во-вторых, наследственная полиция Станции во главе с седобородыми старейшинами была бы страшно уязвлена, если бы ей не удалось найти в своем хозяйстве пусть даже заблудившегося муравья. Так что Таука уже действительно нет на Станции. Вот ведь жук! Полиция на всякий случай просеивает все транзитные файлы последних дней и обнаруживает, что вечером 16-го Станцию Толиман покинули двое подходящих по описанию людей: некто Дик Стингер, белый 30-летний подданный Империи, и некто Акутагава Рюноскэ, желтокожий 17-летний гражданин имперского доминиона Санго. Эти двое, идеально подходящие под портретное описание Легионера Таука и Сакамото Ёсио, вылетели рейсом компании Shrimp & Plaice на Комп.

Вот уж странно, страньше не придумаешь, как сказала бы Алиса! Если Таук — жук, а он таки жук, он должен понимать, что Комп в такой ситуации — ход если не наихудший, то, во всяком случае, далеко не лучший. Почему? А вот почему.

Комп, третья планета системы Толиман I — это самый большой компьютер во Вселенной, волей истории построенный не на планете, а внутри ничем не примечательной, безжизненной лунообразной планеты. Тысячу лет назад будущий Комп принадлежал Кальеру, быстро растущей и весьма экспансивной цивилизации потомков черноволосых, желтокожих и узкоглазых переселенцев с Корейского полуострова. Как все кальерские планеты (сейчас их пять, но тогда было намного больше), планетка носила порядковый номер — кажется, Кальер VI. Девятьсот лет назад Пантократор Иеремия IV попытался оттяпать планетку у Кальера, так как на ней — вернее, внутри нее — обнаружились исполинские месторождения таких полезных субстанций, как германий, цезий, медь, золото и обыкновенный кремний. Короткая война не дала результата. Более того, многочисленный даже по тем временам гарнизон планетки взбунтовался и отпал от Кальера. Затем лидер повстанцев, генерал Хван, сделал умнейший ход. Разрозненные планетарные компьютерные сети тогда начинали объединяться в Галанет благодаря удешевлению нуль-связи. Генерал, ни с кем особенно не советуясь, пустил в Галанет «бродячее письмо». Это, конечно, предосудительно, как любой спам, но письмо сработало, потому что генерал в нем весьма убедительно обещал откликнувшимся на него специалистам по компьютерному «железу» и программистам всяческие златые горы. И он дал им златые горы — замирившись с бывшей метрополией и с Пантократором, срочно распродал огромные оружейные запасы планеты и начал строить для будущих переселенцев города. Десятки тысяч специалистов хлынули на Комп. Самые смелые проекты реализовывались за год-полтора. За компьютерщиками последовали строители: Большой Компьютер стремительно разрастался, занимая своими периферийными устройствами, массивами памяти, энергостанциями и охладителями внутренность планетки. По мере того, как один за другим подключались к архитектуре Компьютера раскаленные почти до тысячи градусов по Цельсию моря жидкого германия — составные части Главного Процессора — невообразимая мощь Машины привлекала на планету все новые волны программистов со всего Мира. Говорят, что на протяжении тридцати лет больше половины всех компьютерщиков тогдашних человечеств переехало на Комп, а десятки выпусков математических и кибернетических факультетов ведущих университетов Земли, Космопорта и Телема направились на эту безжизненную планету почти поголовно. Заваривший всю эту кашу генерал Хван был избран президентом новообразованного государства — Планеты Комп, потом Хван умер чуть ли не ста двадцати лет от роду — а Комп все продолжал расти. Он растет и сейчас, хотя мощность Большого Компьютера давно достигла «предела Маэды», позволяя теперь в режиме реального времени поддерживать половину услуг нуль-связи в Галактике и три четверти трафика всего Галанета.

Итак, гг. Стингер и Акутагава — то есть, судя по всему, Таук и Сакамото — на Компе. Туда они попали днем семнадцатого, то есть сутки назад. На тот момент, когда Киму готовили компиляцию, проверка только началась — Комп планета независимая, официальное обращение к его спецслужбам занимает некоторое время.

Такова диспозиция.

Следовательно, чего Ким мог ожидать? Что его пошлют вылавливать таинственно скользящего по Галактике г-на Таука. Ясно.

Все ли Киму здесь было ясно?

Посмотрим, подумал Ким. У него было еще минут двадцать, чтобы перекусить. Зверский голод. Еще бы, его же в исследовательском центре только бульоном напоили. Ким толкнулся ногами, откатывая кресло к простенькому, без всяких этих новомодных затей, квадратному лючку Доставки. Нет, ничего тут не изменилось. Выбирать было некогда, Ким ткнул пальцем в первую же строчку — неизвестный кулинарный шутник когда-то определил этот комплексный обед как «закуску командированного», под этим названием, некогда фольклорным, он теперь и фигурировал в меню. Ким усмехнулся: эта самая «закуска командированного» была первым, что он съел на Земле после первого прилета — тогда, девятнадцать лет назад по местному времени, после события, в архивах фигурировавшего как «Художественная самодеятельность», то есть после низвержения Хозяина.

Лючок со знакомым толчком осветился изнутри, Ким провел по нему рукой, убирая, и извлек заказ. Рыбный салат, пара упитанных тигровых креветок, куриное мясо с картофельным пюре и горка крохотных томатов, ломтик дыни и стакан апельсинового сока. Это и была «Закуска командированного». Что ж, с возвращением в будущее, полковник.

Это навсегда. В прошлый раз Ким — тогда Майк — вернулся. Он был энергомассой, а ее можно возвратить в исходную личность.

Но теперь он — биоклон, а биоклон слить с оригиналом нельзя.

Так что — давай, полковник Волошин. Терпи…

После получения задания Волошину предоставили два дня отпуска. Два дня — потому что за этот срок должен был прийти ответ с Компа и подготовлен личный корабль Кима. Не испытывая никакого желания сидеть эти два дня в унылой гостинице, Волошин попросил разрешения слетать в свой дом в Хаттула, у озера Ванайя в Финляндии. Он страстно любил это место, хотя купил дом когда-то чисто случайно. Там он рассчитывал привести мысли в порядок.

Все сложилось один к одному. Его скар, собственный отличный скар, за который плачено было девять тысяч — жуткие деньги, даже дом стоил только пятнадцать! — оказывается, так и стоял в Валь-де-Марне; только с оперативной стоянки, где Ким его оставил в 26-м, машину год спустя отогнали в отстойник.

Все не так уж и дурно, утешал Ким себя, спускаясь на неторопливом эскалаторе в недра здания. Статус мой высок, как никогда. Полковник могущественного Управления! Спецжалованье — не три тысячи, как полагалось бы по штату, а пять с половиной тысяч в месяц. Свой скар. Свой дом.

Правда, есть еще задание. Найти Таука, вернуть его на Землю, разгрести всю эту ситуацию.

Отделить двадцать мешков бобов от кофейных зерен и познать самого себя.

И — один. Теперь и навсегда. Рита осталась там. С тем Майком. Настоящим. Сейчас они, скорее всего, едут по «пятерке» в южном направлении, чтобы выехать на Шестую авеню возле «Королевского кота».

Терпи, полковник Волошин. Терпи.

Скар стоял в самом дальнем углу отстойника, среди какой-то рухляди — поломанных электрокаров, грузовиков с растрескавшимися куполами, раздолбанных ремонтных платформ… Ким стащил с машины тонкий, почти невесомый пластиковый чехол. Скар 24-го года выпуска, да еще и этой модели — «Ситроен Астерикс» — это то же самое, что в конце XX века разъезжать на «Бентли» 60-х годов: пижонская, антикварно дорогая роскошь.

Ким наклонился. «Астерикс» сидел точно на шине подзарядки. Значит, полетит сразу. Он положил руку на опознаватель у пилотской двери. Дверь, чмокнув, открылась, и «Астерикс» Кимовым голосом сказал:

— Приветствую на борту. Давно не виделись.

«Давно» самим Кимом, тогда еще Майком, устанавливалось на срок десять дней. Правда, растянулось оно на девятнадцать лет. Но все равно было приятно.

Ким открыл заднюю левую дверь и кинул на сиденье чемодан и купленный вчера форменный космофлотовский рюкзак. В рюкзак была упакована выданная ему одежда (с некоторыми добавлениями, приобретенными во внутреннем универмаге Валь-де-Марна), а в чемодане, помимо блокнота и документов, помещалось оружие — «питон», две коробки патронов к нему, двадцать цилиндров для «скрэчера» и сам «скрэчер» — полученная вчера поздно вечером в арсенале Управления модель «хеллфайер 700». Модель была устаревшая, но что делать — из всего лучевого арсенала Ким умел пользоваться только им и искренне считал, что лучше оружия для ближнего боя в помещении (например — в космическом корабле) просто нет. Все дело в том, что именно «хеллфайером 700» был вооружен девятнадцать лет назад шкипер Роби Кригер по прозвищу Реостат, и именно из этого оружия он сделал тот выстрел в челноке, опускавшемся на поверхность Компа с орбитального причала — выстрел, спасший Киму жизнь.

Конечно, Ким не собирался стрелять в Таука… Пока Ким не заснул (а случилось это уже под утро), а потом — и все утро, он думал над тем, что ему предстояло. К тому моменту, как он влез в скар, он понял, что верит Тауку.

Верил он ему, и все тут. Ким хорошо помнил, как федеральное начальство, вроде бы ужасно прогрессивное, исполненное либеральных ценностей и политической корректности, идиосинкратически реагировало в 23-м на «Художественную самодеятельность» — операцию, которую Ким и компания завершили с блеском и которую вовсе не федеральное начальство начинало! Так что нынешнюю панику, охватившую УБ при необъяснимых перемещениях Таука через всю Галактику за один день, Ким мог если не понять, то хотя бы объяснить.

Но увидеть Таука он хотел. В отличие от начальства — даже от Рубалькабы — Ким понимал, что Таук не играет на руку противнику, не пытается повести своекорыстную игру (например, полавировать между Lightning и властями Конфедерации), и — самое главное — он не стремится к какой-то собственной выгоде… Просто парень столкнулся с тем, что сам считает действительно серьезным. А своему начальству он не верит. Нет, Таук не враг. Ведь он племянник Фродо, для Кима это значило куда больше, чем тысячи других аргументов — для руководства Конфедерации. Ким просто хотел найти Таука и разобраться. Помочь ему, если надо. Если я в таком случае не выполню данного мне задания (думал Ким) — что ж, никто не просил этих господ вытаскивать меня сюда и всовывать в это дело.

Пока Ким так сам с собой рассуждал, скар уже прошел над севером Франции, над Фландрией, и за полосой немецких земель сверкнуло море. Из еды на борту, конечно, ничего не было. Правда, в бардачке Ким обнаружил невскрытый пакет чипсов, но когда вскрыл — немедленно перелез назад и выбросил в мусорник. Девятнадцать лет — не шутка. Зато эта находка навела Кима на мысль обследовать все закутки машины: пусть по его времени прошло и не девятнадцать лет, за шесть лет с лишним он успел забыть все. В бардачке нашлись солнечные очки, карта центральной Финляндии (Ким любил бумажные карты и часто сверялся не по навигатору, а по ним), пара жетонов на заправку и термобритва. Ким провел рукой по подбородку — брить пока было нечего, вместе с волосами он лишился и своей модной бородки.

Справа от сиденья был еще сейф, настроенный на пальцы Кима. В нем Ким нашел тридцать два доллара и какую-то мелочь. Под задним сиденьем отыскались его собственные тапки для дальних полетов, пара старых журналов и ручка, которую, помнится, в последний день он как раз долго искал.

В гардеробе висела зимняя куртка — а вдруг в другое полушарие лететь? — и непромокаемый плащ, который, как Ким помнил, полагался по комплектации скара при покупке.

Ким вернулся на сиденье пилота. Впереди, среди первых разрозненных шхер Балтики, белесо светились льдины. Все-таки апрель в этих краях — еще почти зима. Скар деликатно напомнил:

— Внимание! До Турку шестьдесят километров. По требованию наземной навигации меняю коридор на посадочный.

Ким, невидящим взглядом уставившись в монитор навигатора, думал о своем. Если мне здесь придется драться — просто как бойцу — я минуты не выстою. Как боец я здесь никто. Но есть одно «но». Только одно, но ради этого «но» руководство УБ не пожалело бюджетных денег — кстати, немаленьких — чтобы заказать вызов из прошлого тени грозного Майка Джервиса.

Ментальный щит.

В моем времени, думал Ким, это никак не ощущалось и не регистрировалось. Даже не знаю, все в мое время были такими же или Тот, Кто провел нас сюда в первый раз, знал, что Ким Волошин и впрямь чем-то отличается от прочих.

Каждый человек этого времени представляет собой некий потенциал психосилы. Условно потенциал этот определяется количеством единиц под названием «вуаль». Сорок вуалей — развитая эмпатия, способности к психотерапии, повышенная психосенситивность. Бывает у одного из тысячи. Сто вуалей — психотерапевт высшего класса, прогнозист, священник-чудотворец, а может быть — «управленец», то есть коллега Кима, с великолепным чутьем и нюхом. Бывает у одного из ста-двухсот тысяч. Есть еще уникумы. Вот Легин Таук, например. В юности у него было триста тридцать вуалей (до трехсот шестидесяти в разряде), а теперь стало столько, сколько было у его учителя, Великого Ямадзуки — триста девяносто, то есть до четырехсот тридцати в разряде. Это исполинская мощь. Гораздо менее мощный Самуэльсен, тот доктор, который вылечил слугу Джервиса, мог повелевать огромными толпами, если было нужно (а нужно было один раз — когда добрые бангийцы решили сжечь доброго доктора на костре). Еще Ким вспомнил Гассана Багира, начальника полиции Лисса на Телеме. С тремястами вуалей Багир контролировал огромный город так, что происшествия серьезнее квартирной кражи случались в многомиллионном мегаполисе пару раз в месяц, а уж если случались — расследование по наводке начальника полиции в большинстве случаев занимало дня три. Когда Багир умер, численность лисской полиции пришлось увеличить почти вчетверо.

Все эти люди либо были обучены психотехнике, либо владели ею интуитивно.

Ким ей не владел. Больше того, в понятиях нынешнего времени он был практически необучаем. По количеству нервных связей его мозг был на десять процентов слабее любого современного. Поэтому свою психосилу он мог использовать только очень примитивно, очень неуклюже, временами даже очень глупо.

Но она, его глупая, нетренируемая и неуправляемая психосила, составляла в здешнем исчислении пять тысяч вуалей.

А это означало, что в этом мире Ким практически неуязвим.

Ну, то есть с атомной бомбой или массированным лучевым ударом ему, конечно, не совладать. Но вот пулеметная очередь в упор — пожалуйста. Если пулеметчик видит Кима до того, как нажмет курок, пули не попадают — и все.

Да разве в одних только пулях дело?

Любой человек этого времени (ну, почти любой), который видит Кима, обязательно исполнит любое, абсолютно любое его желание. Например, если Ким говорит про себя, что видящий его на самом деле его не видит — тот на самом деле перестает его видеть. Перестает вообще. И даже если многочисленные приборы будут буквально орать о том, что тут кто-то есть, Кима не увидят — показания приборов просто неверно истолкуют.

— Семь минут до посадки, — должожил скар.

— Ладно, ребята, — пробормотал Ким по-русски. — Не знаю, смогу ли я сделать то, чего вы от меня ждете. Но что я постараюсь разобраться — это факт.

Дом Кима совсем не изменился. Правда, в саду прибавилось кустов, деревья стали изрядно выше, живая изгородь разрослась и стала именно такой, как Ким когда-то хотел — густой и непролазной; но дом не изменился. Два этажа, двускатная черепичная крыша. Киберы, которые на время отсутствия хозяина были запрограммированы на еженедельную уборку, свое дело знали туго. Вовсе не их вина, что отсутствие хозяина так затянулось.

Скар опустился, как всегда, на дорожку перед ангаром, и когда Ким вышел и закрыл машину, она сама въехала в послушно раскрывшийся ангар. Ким пошел к дому, чувствуя, как теплеет в груди. Не зря все-таки я тогда выбрал именно это место, подумал Ким. Именно этот пейзаж — леса, холмы, озера, именно этот старомодный дом с темными стенами и стеклянными окнами.

И внутри ничего не изменилось. Ким даже специально открыл неприметную дверцу депо киберов, заглянул туда и сказал семи молчаливым белым черепашкам:

— Молодцы, ребята.

И они бравым хором карикатурных голосков ответили, как положено:

— Рады стараться, хозяин!

Ким собственноручно разжег огонь в камине, активировал блок Доставки и попытался сразу заказать еду, на что Доставка его собственным голосом сварливо откликнулась:

— После активации следует подождать не менее получаса, прежде чем делать заказ.

Ну да-да-да. Ладно. Ким прошелся по дому, разложил в кабинете привезенные вещи и вдруг решил пойти познакомиться с соседями: когда садился — видел, что вокруг появилось много новых домов, а там, где за домом раньше был пустырь, прямо за изгородью теперь виднелась чья-то новая черепичная крыша. Ким вышел с участка, обошел его и направился к воротам нового соседа. Очевидно, Кима заметили — то ли сам хозяин, то ли система наблюдения: калитка лязгнула и открылась, а мужской голос из глубины сада крикнул на линке:

— Здравствуйте, сосед! Заходите, пожалуйста!

Ким обошел покрывающиеся первыми листьями кусты сирени, слыша с другой их стороны приближающиеся шаги, и вдруг уткнулся взглядом кому-то в грудь.

Росту в самом полковнике Волошине было сто восемьдесят сантиметров, для нынешнего времени показатель весьма средний, так что ему нередко приходилось здесь сталкиваться с людьми выше себя. Но этот был какой-то особенный. Подняв голову, точнее — задрав ее, Волошин увидел нечесанную тронутую сединой бороду, спутанные, довольно длинные волосы, голубые пронзительные глазки на физиономии довольно-таки сурового, чтобы не сказать — зверского вида; все это — без всякой там шеи или прочих условностей, присущих менее внушительным фигурам — покоилось на могучих, в два охвата плечах. Киму навстречу протянулась титаническая лапища, заросшая столь же диким волосом, что и голова этого человека-горы, и неожиданно высокий, мягкий, интеллигентный голос негромко произнес:

— Здравствуйте. Рад встрече. Я видел, как ваш скар садился. Будем соседями? Меня зовут Миша.

— Здравствуйте, — по-русски отозвался Волошин, не без опаски пожимая гигантскую руку. — Меня зовут Ким.

— Опаньки! — воскликнул гигант по-русски, правда — с некоторым акцентом, выдававшим как минимум не землянина, если не впрямую уроженца Телемской Сибири. — Соплеменник, значит? Рад, рад. Пойдемте в дом. Чайку?

— Да что вы, Миша, — начал было Ким, — неудобно, я только заглянул познакомиться… — но голубоглазый исполин уже повлек его в свой дом, приговаривая:

— Ладно-ладно… А мы сейчас и познакомимся…

Короче, через пять минут Ким уже сидел в Мишиной просторной кухне на высоком табурете, перед ним высилась внушительная кружка финского светлого пива и горка всяческих морепродуктов, от креветок до ломтиков соленой рыбы по-телемски (в Кимово время это, впрочем, назвали бы чищенной воблой), а радушный Миша сидел напротив с такой же мощной кружкой, и они весело болтали.

Миша рассказал, что он — профессиональный космонавт, пилот, родом действительно с Телема, с Телемской Сибири, на Землю переехал давно, потому что по квоте обмена учился в Девятке — Девятом командном училище Космофлота имени Джона Гленна — а после выпуска смог и остаться работать в Солнечной системе и даже поменял гражданство. История была довольно сложная, но Ким понял так, что основным Мишиным мотивом была некая барышня из Санкт-Петербурга, последней на Земле русской столицы. Барышня вот уже двадцать лет пребывала Мишиной женой, был у них тринадцатилетний сын, но он сейчас находится в Вене, на втором курсе Политехникума, жена же неделями работает на Земле-Большой, на Титане. Сам Миша только что прошел курсы переподготовки на джампер, получил подзадержавшееся уже, по его мнению, года на четыре звание капитана первого ранга («засиделся в первых помощниках», — самокритично признавал он) и вкушал заслуженный, но, увы, недолгий отдых: максимум послезавтра он ожидал нового назначения.

Ким о себе говорил немного. Рассказал о «своей родине» — Славии, о Новиграде, где якобы вырос и учился, сказал, что теперь он — консультант Фонда развития традиционных культур и специалист по культуре России XVIII–XX веков. Миша, ярый поклонник родной культуры, мечтательно закатил глаза и с гордостью сообщил, что знает наизусть двенадцать песен Высоцкого. Здесь это было настолько же круто, как если бы в конце XX века некий, скажем, русский летчик на память знал бы «Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона. После второго наполнения литровых кружек появилась гитара, и они вдвоем совершенно немузыкально, но с огромным энтузиазмом проорали «В заповедных и дремучих…» в полном восторге друг от друга, после чего совершенно логично на столе явилась поллитра, соленые огурцы (как выяснилось, собственноручно растимые и засаливаемые Мишиной супругой) и горячие фаршированные перцы из Доставки. Миша совершенно искренне считал их исконно-посконным древнерусским блюдом, и у Кима не достало духу его разубедить. Миша некоторое время рассказывал Киму, что вообще-то практически не пьет, Ким рассказывал ему о себе то же самое, потом они пели «Спасите наши души», потом смахнули по скупой мужской слезе, потом на стол явилась еще одна поллитра, Миша вскрыл, случайно не уронив, вторую банку огурцов и, долго путаясь в кодах, все заказывал из Доставки что-то «абсолютно фантастическое и совершенно русское», оказавшееся на поверку вполне приличной квашеной капустой, в меру хрусткой, в меру едучей, в меру с маслом. Ким вполголоса полуспел-полупроговорил «Я — Як-истребитель», чего Миша никогда не слышал, причем Ким предварительно объяснил, что это — песня о пилотах; так что, когда он дохрипел ее, Миша уже рыдал в три ручья. Они добили вторую и долго договаривались, что третью не будут. За переговорами доели огурцы, капусту и остывшие перцы. Потом Миша, еще довольно твердо беря аккорды, спел еще что-то, Ким подпевал, но что именно — не запомнил. Потом они было решили пить чай, но почему-то не собрались, а стали опять есть креветки и воблу. Потом Ким смущенно сказал, что почему-то совсем не в форме, на что Миша великодушно ответил, что Ким настоящий русский, держится отлично и что любого телемита, если он не сибирянин, такая доза валит почти насмерть, если они вообще ее осиливают, а худосочные портмены, например, ее и осилить не могут, и что Мише дико повезло с таким соседом, поскольку тут обитают в основном финны, ребята хорошие, но чужие, а он здесь уже семь лет живет и все без компании, хотя что он тут бывает-то, месяца два в году, три от силы. Они с грехом пополам поднялись, и Миша повел Кима домой, но его волосатая лапища больше мешала Киму идти, а не помогала, но Ким, как вежливый гость, ничего говорить ему об этом не стал. Примерно минут через пятнадцать (Миша все показывал прелести своего сада) они добрались до ворот и долго прощались. Как Ким дошел до своего дома — он уже не помнил. Помнил, что упал на крыльце. Потом помнил, что объяснял Доставке, почему не будет сейчас ею пользоваться. Потом случайно нашел аптечку, приложил ко лбу сразу две таблетки алкофага, не смог подняться на второй этаж, рухнул в гостиной на диван, героическим усилием снял штаны, натянул на себя плед и отрубился.

Он проснулся в шесть утра. Голова была абсолютно ясная, чувствовал он себя выспавшимся и отдохнувшим: алкофаг постарался, заодно с алкоголем выведя из крови остатки наведенных клонированием токсинов. Умывшись и позавтракав, Ким вышел на крыльцо и увидел, что с Мишиного участка взлетает скар. Видно, Миша заметил соседа: скар сделал круг над участком, и Ким увидел, как пилот машет ему рукой. Волошин помахал ему в ответ, и скар унесся на юг. Полетел назначение получать, подумал Ким и побрел в дом — посидеть за Галанетом, разобраться, что и как творится в этом мире теперь.

Вечером ему на браслет позвонил Рубалькаба и сказал:

— Ешь бананы.

По странной, уходящей в прошлые века традиции Управления так предупреждали о том, что завтра — вылет на задание. Разговор шел по сверхзащищенному каналу, но Гонсало любил традиции. Впрочем, он тут же продублировал открытым текстом:

— Завтра, в пятнадцать по тихоокеанскому, ты вылетаешь из Третьего калифорнийского челночника рейсом А-24224. Челнок идет на Землю-Большую, ты пересаживаешься на служебный корабль, который будет ждать тебя в закрытом секторе «Гиацинт Фуксия» внутри Красной хорды Титана. Впрочем, все это содержится в инструкции, которую я тебе высылаю.

На терминале у Кима пискнул приход почты, вполголоса мелодично пробил сигнал предупреждения о секретности сообщения.

— Удачи на Телеме, — сказал тем временем Гонсало.

— Почему на Телеме? — удивился Ким.

— Мы час назад получили ответ с Компа, — ответил генерал. — Таук и Сакамото сегодня утром по абсолютному времени покинули Комп и вылетели на Телем.

Ким помнил, как когда-то его поразил первый полет на Землю-Большую в челноке. Теперь — на удивление — встреча со всем этим через столько лет никакого волнения не вызвала. Просто было приятно, что он снова видит все это.

Земля теперь такая зеленая и уютная только потому, что вся тяжелая индустрия выведена на Землю-Большую. Марс такой прекрасный и обжитой только потому, что Земля-Большая снабжает его водой, кислородом и субъядерным топливом. Все дальние космические рейсы начинаются не с Земли, а с Земли-Большой: между Планетой и космосом сообщение идет только на экологически чистых гравилетах. Так дело обстоит со времен Смуты, конца Единой Земли и создания Конфедерации.

Причем Земля-Большая — это вовсе не индустриальный ад над зеленым патриархальным раем Земли, как можно было бы подумать. Земля-Большая — величайший в Галактике полигон новейших технологий, форпост самой что ни на есть передовой науки и техники. Хотя это — тоже искусственное сооружение, она нисколько не напоминает Космопорт. Это — сооружение дискретное, комплекс из тысяч исполинских Хорд, вращающихся вокруг Солнца в планетарной плоскости по орбитам между поясом астероидов и Юпитером, а также вокруг Юпитера, седлая его спутники, и дальше — неимоверно далеко, до самого Сатурна и его спутников: один из крупнейших хордовых «кустов» берет начало у Титана. Земля-Большая — первое место в Галактике, где реализована транспортная система «рапид» — то, что фантасты прошлого звали «нуль-транспортировкой». Реализация рапида на планетах пока слишком сложна и дорога, в Космопорте имперские ученые еще бьются над своим аналогом этой системы, а вот на Земле-Большой уже тридцать лет можно попасть из Хорды в Хорду, даже самую удаленную, практически моментально — войдя в одну кабину и выйдя из другой.

Здесь обкатывается много других супертехнологий. Например, все сотрудники институтов, лабораторий, заводов, верфей, космодромов Земли-Большой на работе носят на голове нечто типа рид-сенсоров или наушников. Это вебберы, терминалы первой в мире компьютерной сети с прямым съемом биотоков мозга — технология, которой понадобилось полторы тысячи лет, чтобы обойти знаменитый Парадокс Рабиновича. Веббер — дорогая штука, на Земле его может себе позволить только высшее федеральное начальство или топ-менеджеры крупнейших корпораций, а здесь ее носит каждый федерал, то есть сотрудник федеральных организаций.

Жить и работать на Земле-Большой, быть федералом, а не землянином — очень престижно. На Хордах трудится не меньше трех миллиардов людей, из них больше трети живут там постоянно. Именно Хорды — основная база земного Космофлота. Именно здесь базируется Флот Синего флага — ударная военная сила Конфедерации. И, кстати, именно здесь находятся основные — помимо расположенных на Земле штабов — структуры Управления Безопасности.

Ким прибыл в закрытый сектор «Гиацинт-Фуксия» — одно из средоточий мощи Синего флага — в час дня по абсолютному. К этому моменту он уже проработал легенду и теперь смотрел в прозрачную броню челнока, мысленно прокручивая детали. Впереди росли слабо освещенные далеким Солнцем серебристые гроздья конструкций Хорды, одной из тысяч Хорд Земли-Большой. Потом купола Хорды закрыли все поле зрения, воздвиглись и разошлись антиметеорные поля, слабо светящиеся в случайных потоках разреженных газов стравления, распахнулась пасть шлюза, и корабль втянулся внутрь сектора.

В сектор вышел уже не полковник УБ Волошин. В сектор вышел миллионер Ким Волошин, преуспевающий медиа-магнат с далекой и мало кому даже в Конфедерации твердо знакомой, но богатой Славии.

Еще бы! Как Киму, полковнику УБ Конфедерации, выполнять свое деликатное задание на Телеме — территории Империи? Конечно, такое прикрытие — эксцентричный богач с далекой федеральной Периферии, путешествующий на арендованном корабле — представлялось наиболее удачным. Естественно, о том, кто таков богач на самом деле, знал только капитан арендованной машины, который в оперативных вопросах должен был подчиняться своему пассажиру.

В холле, залитом ярким светом, неотличимым от солнечного, миллионера Волошина встретили несколько вежливых (преувеличенно вежливых, сказал себе Ким) людей в белых комбинезонах. Трое мужчин (белый, азиат и черный) и две женщины (азиатка и белая) будто сошли с пропагандистских плакатов времен создания Конфедерации. Господа федералы были увешаны всеми своими федеральными цацками: на головах — обручи с вебберами и микрофонами, на груди — смарт-карты с именами (одновременно визитка, пропуск и кредитка), на поясах — блокноты и мощные усилители связи. Они очень старались выразить миллионеру Волошину некоторое уважение — еще бы, он заплатил за аренду корабля, немалые деньги внес в федеральный бюджет — но получалось у них это плоховато: презренный денежный мешок мог их, гордых федералов, кормить и поить, но в систему их федеральных ценностей не вписывался. Правда, багаж миллионера — космофлотовский рюкзак и скромный, но дорогой чемодан — ему помогли вынести из челнока и донести до шлюза. Ему выдали все, что полагалось по договору аренды: личный веббер, мультиком и персональный кей. Потом четверо из пяти господ федералов удалились, а азиатская барышня с такой гордостью, будто это она сама его только что построила, показала Киму в прозрачный участок брони шлюза и сказала:

— Вот ваш красавец.

Ким глянул в шлюз. Ему стоило большого труда сохранить невозмутимое лицо: в освещенном со всех сторон доке висел грушевидный, черный, блестящий, словно вулканическое стекло, новенький с иголочки джампер.

— Это «Вездеход», — сказала сопровождающая. — Серийный номер сорок пять. Неделю назад мы спустили со стапелей пять новых машин этого типа, позавчера завершены ходовые испытания. Наш пилот-испытатель дошел на «Вездеходе» до Трех Сердец во Внешней сфере Ядра Галактики и вернулся через трое суток после старта. Вы будете довольны машиной. Сейчас я познакомлю вас с новым капитаном «Вездехода».

Шлюз открылся, и Ким Волошин ступил на борт джампера.

— Приветствую на борту, — услышал он мягкий, интеллигентный голос и обернулся. Взгляд его уперся в чью-то широченную грудь, затянутую в форменный белый парадный комбинезон Космофлота Конфедерации. Ким поднял глаза, увидел тронутую сединой спутанную бороду, голубые глазки, вислые мрачные брови под сверкающей парадной фуражкой — и едва не расхохотался.

— Капитан Муханов, — невозмутимо продолжал Миша. — К вашим услугам, господин Волошин. Вот мой помощник, лейтенант Ливингстон.

Рост лейтенанта был чуть выше, чем у Кима, было у нее узкое спокойное лицо с голубыми глазами и золотая коса в руку толщиной, а лет ей на вид было двадцать три — двадцать четыре.

— А это бортинженер «Вездехода» мичман Лахти, — продолжал Миша.

Щеголеватый уставной взмах рукой. Мичман была заметно моложе лейтенанта, и тоже блондинка, но не с голубыми глазами, а с серыми. Да-с, на «Вездеходе» (в отличие от господ федералов в шлюзе) с расовым балансом было слабо. Мичман Лахти унесла вещи миллионера Волошина в каюту, на верхний ярус, лейтенант Ливингстон с разрешения капитана вышла в рубку, а провожатая Кима пожелала клиенту счастливого пути и удалилась. Шлюз закрылся, и Волошин остался в холле вдвоем с капитаном первого ранга Мухановым.

— Ну ты и жук, — растроганно проговорил Миша по-русски. — Консультант по истории России, а? Я ведь поверил, представляешь? А я ведь tozhe zhuk! — Тут он окончательно переключился на телемско-сибирский диалект. — Nu, idisuda, palkovnick Voloshin, yetit' tvayu… Миша облапил Кима и хлопнул по спине, едва не вышибив из него дух.

— Chertofski rad, — сказал он наконец и выпустил Кима (тому на секунду представилось, как после такого дружеского объятия он осыпается на пол свежевыжатой пустой шкуркой). — Чертовски. Первая моя работа на Управление, и сразу с таким классным чуваком. Но — тш-ш-ш! Мои барышни специалистки вроде бы неплохие — я с ними, правда, только один день знаком, но рекомендации у них отличные. Но, как ты понимаешь, про тебя они ничего не знают, кроме официальной легенды. Учти, что раскрыть им тебя я могу только при явных признаках ситуации первого или нулевого уровня, так что сам легенду не ломай. Впрочем, не мне тебя учить.

Он еще раз хлопнул Кима, на этот раз по плечу, едва не выбив ему руку из плечевой сумки, и спросил на линке:

— Желаете присутствовать в рубке при старте, господин Волошин?

— С удовольствием, капитан, — ответил Ким, входя в рубку вслед за ним. — Кстати, капитан, как ваше имя?

За ними в рубку вошла бортинженер.

— Михаил, — ответил Миша, садясь в кресло центрального поста перед монолитной, угольно-черной выпуклой консолью, изогнутой вдоль брони. — Зовите меня Миша.

— В таком случае, для всех вас я — Ким, — объявил Волошин. Демократичный периферийный миллионер — гораздо лучше, чем надутый спесью периферийный индюк, подумал он.

— А я — Марша, — слегка оттаяла лейтенант Ливингстон.

— Хайке, — тоненьким голоском пропела бортинженер.

— Отлично, — заключил Миша. — Так-то оно лучше. Ну что ж, приступаем. Предстартовый прогон. — Он вдел правую руку в такт-сенсор. — Марша, за вами… или мы на «ты»?

Марша улыбнулась, окончательно оттаяв:

— Конечно, на «ты», Миша.

— Замечательно. Марша, за тобой вся навигация и связь. Хайке, за тобой энергетика и жизнеобеспечение. Оборонные системы в резерве за мной. Ким, надень веббер и подключись… ну, скажем, к восьмому каналу, будет интереснее.

Броня вокруг стала прозрачной, Ким увидел стены дока, а через веббер в его мозг пошла трехмерная картинка, дорисовавшая весь объем помещения. Миша же прокашлялся и начал «предстартовую молитву», на джампере неожиданно короткую:

— Корабль, готовность!

— Яхта-джампер «Вездеход» приветствует капитана Муханова, экипаж и пассажира, — басом отозвался корабль.

— «Вездеход», предстартовый тест, — сказал Миша, и все три члена экипажа одновременно сделали что-то на пульте перед собой.

— Тест прошел. Все системы, 100 %, - гордо отрапортовал «Вездеход».

— Молодец, — похвалил его Миша. — Тогда даю стартовое задание. Покинуть «Землю-Большую», выход на подразгонную траекторию в коридор Юг-Верх-Юг, понижение 122 градуса, при выходе на точку готовности к прыжку запросишь направление, если я сам не дам раньше. Понял?

— Понял, капитан, — смиренно произнес корабль. — Стартовую службу?

— Давай.

Мелодично пискнуло. Пожилой женский голос сказал:

— Объединенная стартовая служба Земли-Большой, оператор Мэй.

— Джампер «Вездеход», капитан Муханов, — ответил Миша. — Путевой лист отдаю вам.

— Подтверждаю получение, — согласилась невидимая Мэй.

— Прошу разрешения на старт.

— Заказанный коридор освобождается через двадцать секунд, — откликнулась Мэй.

Миша торопливо вдел в такт-сенсор и левую руку, девушки опустили ладони в углубления своих участков пульта, Ким поплотнее уселся, положил руки на подлокотник и пробормотал:

— Ну, с Богом.

Миша одобрительно кивнул, и в этот миг оператор Мэй сказала:

— Джампер «Вездеход», старт разрешен. Счастливого пути.

— Спасибо, — ответил Миша. Ким увидел, как свод дока почти мгновенно распахнулся. Свет в доке погас, над кораблем в черноте блеснули звезды, и Миша плавным и легким движением вывел джампер наружу.

Волошин увидел купола Хорды, вдалеке — массивное золотисто-коричневое тело Юпитера, еще несколько хорд Земли-Большой в разных направлениях, и джампер, набирая скорость, пошел по своей траектории — субъективно вверх; ускорение в пару g ощутимо прижало Кима к креслу, но, впрочем, скоро отпустило. Корабль сообщил:

— Готов к прыжку.

— «Вездеход», режим прыжка на дальнюю дистанцию, — сказал Миша. — Точка входа по команде, точка выхода — северный выходной сектор планеты Телем, системы Толиман-I. Расчет расхода энергии.

— Считаю, — ответил корабль. — Готово. Предполагаемый расход — семь процентов.

— «Вездеход», прими команду на гиперпереход, — сказал Миша. — Делай!

В глазах у Волошина потемнело, а когда он пришел в себя, под кораблем белели выпуклые гряды облаков над гигантским, в горизонт, куполом сине-зеленой планеты с непривычными очертаниями материков.

Это был Телем, Автономная Конфедерация в составе Империи Галактика.

После Земли и Марса Телем — древнейшее из поселений человечества. Первые поселенцы распахали здесь целину более полутора тысяч лет назад. Это потом переселенцы потоками пошли на Ашдол, Эрну, Стагол, Эриадор и Кальер — многочисленные и благодатные планеты системы Толимана. Первым все-таки был Телем.

Ныне население Зеленого Мира, как его принято именовать, составляет четыре с половиной миллиарда человек. Наряду с Землей и Космопортом это — один из важнейших центров галактической цивилизации. Телем не столь уютен и изыскан, как Земля, и не столь богат и комфортен, как Космопорт, но он очень пестр, многообразен и интересен. Здесь интересно и бывать, и работать, и просто жить. Здесь находятся два из десяти лучших университетов Галактики, четверть ресурсов Галанета имеет в адресе домен. tel; здесь расположен Веселый Лес — крупнейший в Галактике центр киноиндустрии, где снимается каждый третий фильм в мире; здесь проходит легендарный ежегодный Фестиваль Музыки Мира, где месяц подряд играют сорок тысяч музыкантов со всей Галактики; здесь живут величайший комик Вселенной Карл Булла и Голос Неба — Агидель Бронски; сюда, как мухи на мед, слетаются хиппи, родстеры и всякие прочие галактические бродяги; здесь — центр Церкви Сущего и Вселенской Православной Ортодоксии, здесь живет Богдо Далай Лама; здесь базируются NTelem и Berthelsmann, крупнейшие концерны шоу-бизнеса, и тысячи ведущих музыкантов Вселенной. Стать популярным на Телеме означает стать популярным в большей части Галактики. И еще: если крупнейший центр потребления культурных благ — Космопорт, то Телем — крупнейший центр их производства.

Телем — это три материка. В восточном полушарии расположены два: Телемская Тюрингия — к югу от экватора, Телемская Сибирь — к северу. На Тюрингии в быту все еще сохранился старый немецкий язык; на Сибири из шестисот миллионов населения почти полмиллиарда говорят по-русски, это — самое крупное в Мире русскоязычное поселение, куда крупнее, чем полтора десятка малонаселенных русских анклавов в Китайской Евразии на Земле. Но, при всей Кимовой симпатии к Сибири, не она и тем более не маленькая субтропическая Тюрингия определяют лицо Телема. Лицо Зеленого мира — его западное полушарие, протянувшийся от одного полярного круга до другого исполинский континент Телемская Тоскалуза.

Площадь Тоскалузы почти равна площади земной Евразии, но на ней нет ни вечной мерзлоты (кроме самых южных и самых северных окраин), ни обширных пустынь, ни безжизненных горных стран, так что населена она довольно плотно. Здесь обитает больше трех миллиардов людей. Столица Тоскалузы — великий и страстно любимый Кимом город Лисс, где живет почти сорок миллионов человек. И это далеко не единственный большой город в Тоскалузе. Ким в прошлые приезды на Телем бывал в Сент-Андресе, том самом, в пригородах которого находится Веселый Лес. Сент-Андрес тянется на триста с лишним километров вдоль восточного побережья Тоскалузы, и население его превышает население столицы почти в полтора раза! А есть еще Грейтер Сидней, Гленн, Леннон — каждый из них не меньше Нью-Йорка тех времен, откуда Ким был родом. По сравнению с этими гигантами, восьмимиллионная Нова-Москва, столица Телемской Сибири, да и крупнейший город Сибири — десятимиллионный Гагаринск кажутся захолустными городишками.

Население Тоскалузы в массе своей говорит на тоскалузском диалекте английского языка. Он не очень похож на английский прежних времен, но овладеть им даже проще. И, естественно, все говорят на линке. Кстати, «базовая теория межъязыкового символьного моделирования» — то, с чего тысячу лет назад началась разработка линка — была придумана именно здесь, на Телеме, в Лисском университете.

— С прибытием! — сказал Миша.

— Вот это машина! — восхитился Волошин. — С Земли-Большой до низкой орбиты Телема за семь минут!

— Лучшая в мире машина! — с гордостью заявила Марша. — Энергонасыщенность на двенадцать процентов больше, чем у первой модели, обсчет навигации идет на семи слоях, а не на пяти, да и СЖО…

— Марша, — укоризненно проронил Миша, и девушка, смутившись, замолчала. Хайке прыснула. Марша смущенно проговорила:

— Просто очень хорошая машина…

Все захохотали. Отсмеявшись, Миша посерьезнел:

— Марша, Хайке, режим. Марша, запроси у диспетчерской службы возможность посадки на Лисском космодроме.

Марша коснулась длинными пальцами нескольких участков консоли и проговорила:

— Здесь яхта-джампер «Вездеход», бортовой номер передаю пакетом, Космофлот Конфедерации Человечеств, приписан к Земле-Большой. Прошу посадки на Лисском космодроме.

— Объединенная диспетчерская орбит Телема, — послышался густой мужской голос на фоне красивого аккорда позывных, и другой, тоже мужской, голос сказал:

— «Вездеход», бортовой номер принят, диспетчер тридцать два-двенадцать. Посадка на Телем временно закрыта. Вынужден просить вас лечь на нейтральную орбиту или временно состыковаться с орбитальным портом. Варианты орбит и стыковок передаю.

— Диспетчерская, варианты приняты, — ответила Марша и перевела взгляд на Мишу. Тот немедленно (и очень выразительно) продемонстрировал удивление на своей суровой физиономии, и Марша тут же спросила: — Какова причина отказа в посадке?

— «Вездеход», временное закрытие посадок применяется ко всем судам и кораблям, не имеющим телемской приписки, — объяснил диспетчер. — Решение о возобновлении посадок будет принято после восемнадцати по абсолютному, когда кончится голосование.

— Голосование? — переспросила Марша.

— Телем сегодня голосует, — несколько удивленно произнес диспетчер. — Разве вы не знаете? Сегодня на Телеме — референдум.

Миша молча хлопнул себя по лбу и быстро закивал. Марша, взглянув на него, сказала:

— Диспетчерская, мы поняли. Варианты рассматриваем.

Миша взглянул на консоль и показал Марше один палец.

— Диспетчерская, принят первый вариант нейтральной орбиты, — озвучила выбор капитана Марша.

— «Вездеход», передаю орбиту под вас, — отозвался диспетчер. — После восемнадцати запрашивайте возможность посадки, если будут вопросы или изменения — вызывайте в любой момент.

Диспетчерская отключилась.

— Вот так так, — сказал Миша. — Доигрались соотечественнички. Референдум, значит!

Видимо, непонимание на лице Кима было написано столь явно, что капитан тут же очень официально предложил ему:

— Ким, сейчас четырнадцать десять по абсолютному. Я думаю, будет правильно, если ты пока посмотришь те материалы у себя в каюте.

Ким кивнул и встал.

— Сообщите мне, если будут новости.

Никаких «тех материалов», которые Киму нужно было бы срочно посмотреть в каюте, в природе не существовало, и Миша это знал. Он просто намекнул, чтобы пассажир пошел почитал новости по Телему.

Что ж, Ким понял намек. Устроившись у себя в роскошной, истинно миллионерской каюте — двухметровой ширины кровать, виброкресло, сон-кресло, виртотеатр — и надев веббер, он раскрыл блокнот и вышел в Галанет.

Путь от Вальхаллы до Телема оказался — как, впрочем, и ожидалось — совсем недолог, чуть меньше двух абсолютных суток. Ранним утром двадцать второго Йон после долгих переговоров с телемской диспетчерской посадил корабль в Гринтауне — далеком пригороде Лисса. Сажать джампер на Лисском космодроме ему не разрешили. Ожидался визит Генерального министра Империи, а возможно — и самого Пантократора. Свыше семидесяти пяти процентов населения планеты на референдуме высказались за независимость Телема от Империи Галактика.

Сидя в рубке, весь экипаж «Лося» смотрел по местному телевидению выступление лидера сепаратистов Петера Зайнемана. Йон вывел картинку прямо в толщу брони, и они видели Зайнемана — высокого, сутулого, седого — стоящим буквально в нескольких шагах от них.

— Друзья телемиты, — говорил Зайнеман. — То, что произошло — конечно, победа. Наша общая победа. Победа всего Телема. Но в этот день я в первую очередь хотел бы обратиться к тем нашим согражданам, кто голосовал за сохранение Телема в составе Империи Галактика. Друзья, мне — да что там мне, всем нам — ни в коем случае не хотелось бы, чтобы вы восприняли объявленные сегодня результаты голосования как свое поражение. Нет! Нет и еще раз нет! Те двадцать один процент голосовавших, кто подал свои голоса против выхода из состава Империи, никоим образом не стали чужими тем семидесяти пяти с половиной процентам голосовавших, кто отдал свой голос за независимость, и тем трем с половиной процентам, которые не дали определенного ответа…

Дослушав получасовую речь Зайнемана, Йон повернулся в кресле и обеими руками почесал бритую голову.

— Н-да, ребята, — весело проговорил он. — Очередной яркий сюрприз в нашем захватывающем путешествии приготовил нам веселый Телем. Один великий поэт две тысячи лет назад сказал: завидна участь того, кто видел переломные минуты этого мира. Возрадуемся, о братие! Тут теперь такая каша, что разыскивать Легина и Ёсио будет особенно увлекательно. Но я носом чую, — Йон потеребил свой нос, заставив всех прыснуть, — что именно в такой каше, в самой ее середке, должен очутиться Легин. А что это значит?

— Это значит, что вашего друга следует искать где-нибудь поблизости от этого вождя, — хрипло сказала Дойт и прокашлялась: после влажных Тежу и Вальхаллы корабельный воздух казался ей суховатым. Визионное изображение продолжало мелькать в броне, заслоняя вид на летное поле крохотного Гринтаунского космодрома и на бесчисленные многоквартирные дома за деревьями хилого парка, отделявшего космодром от города. После речи Зайнемана шла реклама, и Йон приглушил звук; вдруг Клю вздрогнула и протянула руку:

— Смотрите!

Йон мигом обернулся и прибавил звук. Выпуск новостей продолжался.

— На заседании комитета Движения за независимость, состоявшемся в здании штаба Движения, Петер Зайнеман выступил с предложениями по возможному составу временного правительства переходного периода, которое, согласно статье 194 Конституционного уложения телемской автономии, должно быть сформировано не позже завтрашнего дня, — говорил ведущий. Но не эти слова привлекли внимание экипажа, а изображение.

— Так я и знал! — сказал Йон.

— Это Роби Кригер? — спросила Ирам.

— Ну да, — кивнул Йон.

Реостат с обычным своим победительно-насмешливым видом восседал через три или четыре места от Зайнемана. Это все-таки был Телем, и хотя сам Зайнеман был в костюме и при галстуке, вокруг наблюдалось немало странно одетого люда; так что рядом, например, с тучным лысым джентльменом в стеганом ватнике, накинутом на плечи поверх атласного халата с отворотами (джентльмена представили как будущего министра естественных ресурсов и продовольствия), Реостат в кожанке, майке с какими-то грозными надписями и с серьгой в ухе производил вполне обыденное впечатление. Реостата представили только по фамилии, сообщив, что он будет министром космического флота.

Камера повернулась. Реми и Клю одновременно воскликнули:

— Ёсио!

Действительно, среди толпившихся вдоль стен в штабе Движения отчетливо был виден Ёсио.

— Ну, теперь мы точно знаем, куда нам нужно, — уверенно сказал Йон.

В новостях пошел другой сюжет, и Йон, выключив телевидение, пробормотал:

— А вдруг Легин отзовется?

И набрал с пульта номер регистра Легина.

«НОМЕР НЕДОСТУПЕН», отозвалась система.

Йон попробовал еще раз с тем же результатом и запросил подробности.

«ЗАКРЫТЫЙ СЕРВЕР НЕ ПРЕДОСТАВЛЯЕТ ДОСТУП К НОМЕРУ», объяснила система.

— Тьфу ты, — вздохнул Йон. — Еще одна пакость. Что бы это значило, интересно?

Конечно, никто из экипажа ответить ему на этот вопрос не мог.

— Кто хочет в город? — спросил Йон/ — Ясно, мог бы и не спрашивать, все хотят. Значит, надо нам нанять минивэн.

— Это что? — спросила Клю.

— Наземная машина. Только побольше, чем автомобиль. Нас для автомобиля многовато.

— А почему не скар? — спросила Ирам.

— Это же Телем, — сказал Йон. — Тут законы такие. Чтобы водить скар — нужны специальные права, а у меня их нет. Может, у тебя есть?

— Нет, — спокойно ответила Ирам. — Только автомобильные.

— Ты водишь автомобиль? — удивился Реми.

— Ну, ты же водишь глайдер, — улыбнулась Ирам.

— Сравнила, — засмеялся Реми. — Какие же права нужны на глайдер?

— Реми, не говори ерунды! — Клю возмутилась наивностью брата. — Если б у нас на Акаи было сто миллионов глайдеров, неужели не понадобились бы права?

Реми, секунду подумав, кивнул:

— Точно. Это я чушь спорол. А у тебя, Йон, есть права?

— А как же. Дойт, есть?

— У меня же нет вообще никаких документов, — напомнила Дойт. — Я вожу машину, и права у меня были, но у меня их отобрали вместе со всеми вещами на Вальхалле.

— Ну, двое с правами — уже хорошо, — резюмировал Йон.

— Стоп, — сказала Дойт. — А как же я выйду в город без документов? А Эвис? Как мы пройдем паспортный контроль?

Йон почесал в бритом затылке.

— Да, это надо решить сейчас. На самом деле тут очень мягкие требования. Легин рассказывал, что его дядька как-то въехал на Телем, имея из документов только использованную гостиничную карту из Космопорта. Но нам надо… э-э… и паспорта у нас такие разномастные… Вот что, господа, давайте-ка я всем нам сейчас сделаю корабельные удостоверения. Все честь по чести — должность по судовой роли, имя, гражданство.

Развернувшись в кресле, Йон выдвинул из пульта клавиатуру и углубился в библиотеку корабельной документации.

Эвис встал, подошел вплотную к броне и замер, глядя на пригород. Далеко за плоскими крышами песочно-желтых и грязновато-белых дешевых муниципальных жилых кварталов Гринтауна высилось, полускрытое утренним туманом, что-то гигантское — как гора, но только, словно лес, состоящее из отдельных стволов. Подальше виднелась еще одна громада, даже более высокая, еле различимая сквозь дымку, но грозная своим величием.

— Что это? Горы? — спросил Эвис, не оборачиваясь.

Дойт встала рядом с ним, ее рука скользнула под его локоть.

— Нет, это дома. Небоскребы, гигантские здания. Мы сейчас к югу от города, значит вон те, что поближе — это Кула, остров на реке Лисс, а те, подальше — Вабампа. У нас дома были путеводители по Лиссу, я в детстве их разглядывала, но сама тут так ни разу и не побывала. Зато я в Космопорте была. Ой, а это что — второе солнце?

В разрывах облаков отчетливо блеснул Толиман II.

— Да, это Ясный Глаз, — ответил Эвис. — Как его здесь зовут, не знаю. Есть и Красная, третья сестра Взора и Ясного Глаза, но когда Взор и Ясный на небе, ее видно очень редко.

— У моей планеты только одно солнце, — сказала Дойт. — Оно называется Соль. Здесь такое синее небо… А у нас светлое, голубое.

— Ты жила в большом городе? — спросил Эвис.

— Кирнау большой город, очень большой, три миллиона населения, но я жила в пригороде. Два часа езды до университета. У нас был дом… тот самый, который взорвали. Маленький двухэтажный домик. Наверху две спальни, внизу кухня и гостиная. А в каком доме жил ты?

Эвис помедлил.

— Ну, родился-то я в городе, в отцовском доме. Отец мой, почтенный Пеннега, работает на резервном космодроме Космофлота Конфедерации (эти линковские слова Эвис проговорил не без гордости). Это от города час ходьбы. У него в городе дом деревянный, под черепичной крышей, в два этажа. Наверху, как и в твоем доме, спальни, но числом поболее: было нас у отца двое, я и сестра моя Имич — вот и две комнатки, в третьей матушка наша гостей устраивала, если кто приедет. Это, считай, пол-этажа. А с другой стороны — спальня родителей: комната большая, больше нашей кают-компании. (Эвис говорил на своем языке, что было заметно только тогда, когда он, подчеркнуто артикулируя, выговаривал те слова линка, которых в его языке не было). На первом этаже гостевая, это куда всякого гостя вводят, потом кладовые, а с другой стороны — трапезная, а из нее — ход в кухню, кухню у нас строят под отдельной крышей. Дом этот еще мой прадед построил, почтенный Равамис. А как мне восемнадцать стукнуло, пришла пора мне в войско идти: я ведь городского податного второго сословия, у нас, кто здоров — четыре года должен в войске отслужить. И вот после службы я еще почти год в переслужках, все думал — будет мне в гвардии место. Видишь ли, очень мне не хотелось, как все: отслужил, женился сразу, работать пошел или свое дело завел… Уж очень, понимаешь, привык, что я — особенный: отец на космодроме работает. Хотя что там у нас за космодром — бетонное поле да резервуары, а все ж таки, пока мальчишкой к отцу бегал, целый двадцать один корабль космический вблизи видел, батя-то меня всегда предупреждал, когда корабль ожидается. Так уж я думал, думал, каково там, на мирах… Видно, судьба и вправду своих выделяет, как наш Клови учитель говорил. Видишь, так меня в дальние миры и утащило, и вот уж я пол-Галактики пролетел.

— Ты, наверное, первый хелианин в космосе.

— Второй. Первым был король Авалас Алеума XI, лет сто назад. Летал он на Землю встречаться с Президентом, но ничего не видел, слепой был потому что.

Дойт прыснула:

— Совсем слепой?

Эвис улыбнулся.

— Нет, не совсем. В духовном смысле, — так Клови учитель говорил. Слетал этот король на самую Землю, вернулся и ничего для потомства не записал. Только и сказал мудрецу Клауми, который принца-наследника обучал: мол, особенно ему понравилось, как на Земле зубы лечат, зубы ему там залечили. Уж больно зубы у него плохи были — сладкого много кушал.

Дойт захохотала.

— Не люблю я его, — признал Эвис, — на самой ведь Земле побывал — и ни строчки!

— А ты напишешь? — спросила Дойт.

— Обязательно, — серьезно сказал Эвис. — Пишу я не очень быстро, не случилось привыкнуть, но напишу. Даже если не вернусь — передам.

— Как? — не поняла Дойт. — Хелиане ведь пишут от руки?

Эвис смутился.

— Я, может, и неправильно понял, но высокоученый писатель Йонас говорил, что можно написанное… со-ска-ни-ро-вать? — а потом по Галанету передать на наш космодром, резиденту мастеру Богусяку, а он на принтере напечатает и бате моему отдаст.

— Верно, — кивнула Дойт. — Ты зря так все время смущаешься, твои представления очень правильные. Кстати, — вдруг заинтересовалась она, — ты знаешь точный статус всех, кто путешествовал с тобой по Хелауатауа, Йон — писатель, Реми и Клю — стрелки, Ирам — колдунья…

— Это очень неточно, — покачал головой Эвис. — Им была хорошо подобрана наша местная одежда. Йон — не просто писатель, он — высокоученый писатель (ведь он закончил университет), но он проявил себя и как воин, так что вернее всего именовать его «храбрый высокоученый писатель». Реми — храбрый стрелок, так же следует именовать и Клю, потому что у них общая жизнь, но Реми показал себя великим воином, когда сбил вражий флаер. Поэтому его следует именовать «неустрашимый стрелок». Ирам… — Эвис задумался, — ее лицо у наших, хелианских, астлинов изображено на нагрудном знаке. Она говорит — совпадение, но таких совпадений не бывает. И она владеет Бирва Анэмихмат, я сам видел, как она взглядом отвела пять арбалетных стрел. Поэтому Ирам — Небесная душа астлинского племени, и именовать ее следует «великая госпожа», хотя она по присущей ей скромности этого не одобряет.

— А как ты определишь меня?

Эвис улыбнулся.

— Это сложнее, потому что я тебя не видел в хелианской одежде. Но изволь, могу определить. Итак, ты закончила университет, больше того — имеешь звание магистра. Наука твоя посвящена иным мирам… В своем мире ты пережила потерю — как ты это называешь? — статуса… но это неважно, потому что ты ведь по-прежнему магистр, не так ли? И ты странствовала. Пожалуй, тебя следует именовать «высокоученая странница».

Дойт повторила:

— Высокоученая странница… А как мне именовать тебя?

— С мной все просто, — сказал Эвис. — Я по-прежнему воин, переслужик, о написании книги только мечтаю. Я — заслуженный воин. Все зовут меня так: храбрый воин.

— Я поняла, храбрый воин. — Дойт слегка поклонилась.

— Тебе позволено звать меня по имени всегда, — тихо сказал Эвис. — Даже по малому, или сокращенному.

— Как это?

— Эве.

Дойт почувствовала, что это — почти предел и она должна чем-то ответить.

— Все и так зовут меня сокращенным именем, — прошептала она, вновь взяв Эвиса под руку. — Но ты, ты зови меня — когда мы вдвоем — так, как меня звала моя мама.

— Как же?

— Доттинья.

Дойт почувствовала, что еще секунда — и Эвис обнял бы ее, если бы сзади за консолью не щелкал клавишами Йон. Тем более что в рубку вошла выходившая куда-то Клю и уселась возле Йона, глядя в монитор ему через плечо. Дойт испугалась, что Эвис сейчас вообще отойдет от нее, но он не отошел — только с улыбкой посмотрел на нее сверху вниз (он был на голову выше ее) и положил ладонь поверх ее кисти, лежавшей на его руке.

— Храбрый воин, — послышался сзади голос Йона. — Иди сюда, мне нужно тебя сфотографировать.

Эвис еще раз улыбнулся Дойт и отошел.

— Садись за пульт, — продолжал Йон. — Да, на свое место. Повернись ко мне. Вот так.

Йон поднял трубку цифровой камеры, навел на Эвиса и опустил.

— Теперь Дойт, — взглянул он на девушку. — Ничего, что на карточке ты будешь без волос?

Дойт засмеялась.

— Ты знаешь, мне это даже нравится. Скажи, а почему у Реми и Клю голова тоже острижена?

— А это побочный эффект того, что нас перенесло с Акаи в Космопорт за один день, — объяснил Йон, наводя на нее камеру. — Когда я, Реми и Клю очнулись, головы у нас были неровно, грубо и криво острижены. Пришлось потом добривать. Все, спасибо. Клю, садись, я сниму тебя. Дойт, не позвала бы ты остальных сфотографироваться? Так… Клю, а ты пока сними меня.

Пока Йон изготовлял корабельные удостоверения, пока заказывал микроавтобус, подтверждал в транспортной полиции через местные сети водительские права — свои и Ирам, пока просматривал кое-какие здешние законы и правила — прошло больше часа. Еще полчаса ушло на то, чтобы выяснить, как снаружи блокировать вход в корабль. Решили уж заодно и перекусить на борту с тем, чтобы до обеденного времени, то есть часов до семи по местному, не искать в городе ресторан. За рационами в морозильник ходил Реми: Клю и Ирам боялись, хотя тело злосчастного Уолли было сброшено в межзвездное пространство еще на подходе к Вальхалле. Пока ели, Ирам обсуждала с Йоном, что нужно купить на Телеме (как-то само собой получилось, что она в экипаже стала выполнять не только роль инженера систем жизнеобеспечения, но и менеджера по снабжению).

— Ты только подумай, — говорила она капитану. — Если идти на Акаи — это семь-восемь суток пути, а у нас на борту только два типа рационов: курица с картошкой и говядина с овощами. Мы же взвоем! Правда, ты и так уже потратился: на Хелауатауа, на Вальхалле, здесь минивэн взял, за наземное обслуживание заплатил… У тебя есть еще деньги?

— Есть, — успокоил ее Йон. — Сравнительно с тем, что у меня на счету, я как раз не так уж и много потратил. Кстати, насчет денег: у меня осталось золото и серебро с Хелауатауа, и хорошо бы его здесь продать, чтоб не лежало мертвым грузом. Но, наверное, это не сегодня: не хочется ездить по городу с мешком золота. Нет, храбрый воин, твои — это твои, я имею в виду мой мешок, то, что я у Богусяка поменял. Твои пусть у тебя и будут, держи их здесь, на борту, а если понадобятся местные деньги — я дам.

— Так нельзя, — нахмурился Эвис, — как это — ты дашь? Я же не заработал. Я и те-то не заработал, я ведь до Колонии вас так и не довел.

— Чушь какая! — фыркнул Йон. — Ты — член экипажа «Лося». Нам надо заключать письменный договор или хватит устного?

— Хватит устного, — сказал Эвис. — И не сердись на меня, я военный человек и мне нужна определенность.

Йон секунду помолчал, потом сделал примиряющий жест, подсмотренный им на Хелауатауа — дотронулся до своего лба ребром ладони:

— Извини, я не подумал об этом. Хорошо. Я принимаю тебя на службу в качестве офицера безопасности яхты-джампера «Лось». Жалованье твое составит… сколько там в Звездном флоте в среднем для офицера? — ну, скажем, сорок марок в сутки, то есть сто двадцать долларов. Сроком на год. Сколько это будет в год, Реми?

— Сорок три тысячи восемьсот долларов, — отозвался Реми, жевавший банан. — Или четырнадцать тысяч шестьсот марок. Куча денег, Эвис, соглашайся.

Клю и Дойт прыснули, Ирам улыбнулась. Эвис понял, что над его серьезностью подшучивают, и не стал обижаться.

— Ну вот, — улыбаясь, сказал Йон и сбросил в лючок мусоропровода пустые тарелки. — За первый месяц я тебе авансом и выплачу — сколько там? — нет, Реми, погоди, я сам посчитаю… ну погоди же… тысячу сто шестьдесят шесть марок.

— И шестьдесят семь пенсов, — ехидно добавил Реми. — Бухгалтер! Эвис, он хотел шестьдесят семь пенсов зажать.

Эвис смущенно засмеялся, встал с бананом в руке и коротко поклонился Йону.

— Я принимаю твои условия, капитан Йон. Теперь я у тебя на службе.

Сев, он откусил сразу полбанана: купленные на Вальхалле изогнутые желтые плоды очень ему нравились.

Йон задумался, допивая кофе.

— А вообще хорошо было бы еще денег раздобыть, — заметил он наконец. — Опубликовать, что ли, чего?

— Хочешь выкупить у нарийи джампер? — подколола его Клю.

— Обойдутся! Он по закону и так мой, у них же он не был зарегистрирован, а зарегистрировал его я на свое имя, так что он теперь по всем законам мой и приписан к планете Акаи. А что мы его угнали, то что-то я не склонен уважать права собственности компании «Лайтнинг». Будем рассматривать «Лось» как трофей. Нет, по поводу денег у меня другие мысли. Когда мы разберемся во всех событиях, встретимся с Легином и Ёсио, когда все вообще как-то стабилизируется — я хочу вернуться на Акаи, а нам там придется восстанавливать станцию «Северо-Запад» и еще много чего делать. Моих нынешних денег хватит, но хотелось бы, чтобы был какой-то резерв.

— Ты хочешь на Акаи навсегда? — осторожно спросила Клю.

Йон засмеялся.

— Ты только подумай. У нас ведь джампер. Что помешает, если нам захочется, слетать на Землю и в Космопорт — и вернуться назад через пару недель?

Клю и Реми переглянулись. Реми повернулся к Ирам.

— Я хочу с вами, — просто сказала Ирам. — У вас там работы на всю жизнь хватит. Я же микробиолог.

Реми залился счастливой улыбкой.

— А как же твои родители?

— Я с ними поговорю.

— Может, мы на Ашдол еще и сами заглянем, — сказал Йон. — Я тоже хочу отца повидать.

Переведя глаза на Эвиса, Йон добавил:

— Не вижу причин, почему не заглянуть и на Хелауатауа.

— Я бы повидался с родителями и дал им денег, — объяснил Эвис всем, глядя при этом на Дойт. — Но я не собираюсь там оставаться. Я хочу с вами. Но вот Дойт?

— Если вы меня возьмете, я полечу на вашу Акаи, — сказала Дойт. — Я, правда, не знаю, чем я смогу там быть полезна, я ведь ксенопсихолог. Но я в детстве была скаутом Его Величества и умею делать все, что потребуется. На Тежу мне все равно хода нет…

Йон кивнул:

— Отлично.

За всеми разговорами и делами не заметили, как настал день: в Лиссе было одиннадцать утра (по абсолютному, правда, было всего пять часов, но вчера специально легли рано, приняв антилаг, скрадывающий шок от перемены часовых поясов). Со служебной проходной космодрома сообщили, что заказанный микроавтобус прибыл. Все засобирались.

Реми поехал в своей хелианской одежде, уж очень она ему пришлась по душе. Разумеется, статусные поясные ножи, арбалет и ваган пришлось оставить на корабле. Клю, во время перелета носившая подаренные Йоном джинсы, надела вальхаллский рокк — короткую, выше колена, юбочку характерной красно-синей расцветки. Дома, на Акаи, она иногда носила юбки, но длинные; надев же в примерочной магазина в Берглунде эту юбочку, она решила так в ней и остаться и сразу же начала ловить на себе мужские взгляды. Впрочем, главным аргументом за рокк был взгляд Йона. Сверху Клю надела потрепанную маленькую косуху, которую ей Йон подарил в Космопорте. Даже Реми, глянув на сестру, сделал вывод:

— Телем сдохнет.

Надевать с косухой туфли или с юбкой кроссовки было странно, поэтому Клю надела вальхаллские клоппы — сандалии с деревянной подошвой — прямо на босу ногу: в Лиссе было начало лета.

Эвису особенно выбирать было не из чего, он пошел в обычной своей одежде, не надевая, конечно, кольчуги, оружия и шлема. Так же не из чего было выбирать и Дойт: она пошла в том, во что ее одела Ирам (собственно, длинная пестрая юбка и черная футболка как раз и принадлежали Ирам, только коротенькая красная безрукавка-распашонка была куплена Клю на Вальхалле). Сложнее было с обувью, но оказалось, что ступни у Дойт некрупные и ей вполне годятся кроссовки Клю. Ирам же надела джинсы, трикотажный джемпер и хелианскую объемную рубашку, скрывавшую ее чрезмерно плотную, как она считала, фигуру. Реми на эти ее замечания только фыркнул: он скептически относился к самоуничижительным иллюзиям своей подруги.

Они вышли из корабля в одиннадцать двадцать по местному времени. Йон с минуту повозился, настраивая входной люк на отпечатки пальцев всех шестерых, и они отправились через поле к служебной проходной. Далеко позади на поле готовился к взлету большой транспортник, и навстречу, с проходной, длинной вереницей шли темнокожие, улыбчивые члены его экипажа в характерной белой форме корпорации «ЗодиаКарго».

На проходной ими занялись два иммиграционных чиновника и полицейский офицер в телемской форме (она очень похожа на космопортовскую, только не серого, а зеленого цвета). Как Йон и ожидал, их новеньких удостоверений было вполне достаточно для въезда на Телем, однако полицейского (в отличие от чиновников) удостоверения вовсе не интересовали — его интересовало, не ввозят ли гости с планеты Акаи (кстати, ребята, где это?) на Телем каких-нибудь недозволенных предметов или веществ. После довольно продолжительного разбирательства решили жевательные листья «патар», которые торчали из нагрудного кармана у Эвиса, считать не содержащими наркотиков (после того, как оба чиновника и полицейский их попробовали, одобрили приятную свежесть во рту и согласились, что от листьев «не тащит»). Кроме того, всесторонне исследовали имперскую лицензию на ношение оружия, выданную в Космопорте на имя Йонаса Лорда, и сочли ее действительной, а имеющийся у вышеназванного Лорда семизарядный «александр» в кобуре под мышкой — подпадающим под ее действие. Приезжие заплатили за трехмесячные визы по десять марок с носа, забрали у дежурного ключи от арендованной машины — и вышли в вестибюль.

Тут же Йон подошел к банкомату, подозвав весь экипаж. Сунув в аппарат свою кредитку, он обналичил местной валютой тысячу двести марок и каждому раздал по двести — на всякий случай. Купили тут же в киоске карту города, жевательную резинку, пару бутылок колы и несколько одноразовых телефонов — и вышли в город, на широкую площадку перед проходной.

— А вот и наша тачка, — объявил Йон.

Ирам обошла вокруг длинного красного микроавтобуса и присвистнула:

— Вот это тарантас. Ну, братик, у тебя губа не дура.

Йон засмеялся, открыл дверцу и запрыгнул на водительское сиденье.

— Да, ребята, это классная штуковина. Смотрите, тут есть мап-навигатор.

— А что это? — Клю перегнулась через Йона.

— Мап-навигатор? — Йон погладил Клю по стриженому затылку. — Это вместо карты города. Смотри, масштаб уменьшается, увеличивается… Все время видишь, где ты едешь.

Все расселись по мягким сиденьям. Дойт объявила:

— У нас в Кирнау почти такие же ходят от конечных станций метро в пригороды.

— Я сяду впереди. — Клю, мелькнув голыми ногами, забралась на переднее правое сиденье.

Реми устроился у дверцы салона, на боковом кресле; Эвис и Дойт сели сзади, а Ирам — напротив Реми, позади Йона. Йон обернулся, весело всех оглядел и сказал:

— Ну, ребята, держитесь. Я уже два года ничего не водил! А я — БЕШЕНЫЙ водитель! Клю, пристегнись. Вот так, вот так, как я.

Мотор мягко взревел, и красный микроавтобус с места рванулся через площадку перед проходной, огибая ряд припаркованных машин.

— O-la-la, — только и сказал Реми, с трудом удержавшийся на своем сиденье.

Машина пронеслась по обсаженной деревьями аллее и выехала на широченный хайвэй. Клю даже зажмурилась от вида сотен машин, в четыре ряда несшихся в одном с ними направлении. Хайвэй поднялся на уровень третьих-четвертых этажей белых и песочных зданий пригорода, слева обнаружились встречные четыре полосы за высоким бетонным ограждением. Йон еще прибавил скорость, встраиваясь в крайний левый ряд, и издал какой-то индейский клич.

— Хорошо водишь, — с удовольствием сказала Ирам.

Реми, сидевший к ней лицом, вдруг вытянул руку:

— Ирам, гляди! Ребята, поглядите! Клю, видишь?

Все повернулись в том направлении, куда он указывал: там, над уходящими назад крышами Гринтауна, близящейся горой вставали небоскребы острова Кула.

— Мы туда поедем? — спросила Клю.

— Мимо проедем, по мосту, — ответил Йон. — Там с моста красивый вид.

— А в Вабампу не попадем? — подала голос Дойт.

— Пока незачем, — отозвался Йон. — Мы едем в центр, на авеню Ризом, там штаб Зайнемана. Кстати, там такой район — много хороших магазинов. Надо будет всем одежды прикупить, особенно Дойт. Ай-яй-яй, поворот на мост Вашелл закрыт. Как же я попаду в центр?

Поток машин на хайвэе медленно тормозил, повинуясь энергичным взмахам жезлов трех зелено-черных дорожных полицейских. Йон торопливо открыл окно и, поравнявшись с одним из регулировщиков, крикнул по-тоскалузски:

— Offiser, haw cud ai get tu da Center? Mai map navigeitor cannot shou divershen rout.

— Tru Sanderson strit, Lincoln bulevard tu Avenue Migeeni and den tru embankment! — прокричал сорванным голосом сквозь шум и гудки краснолицый полицейский.

— Tankya, sir! — гаркнул Йон и нажал на газ, одновременно отсекая шум оконным стеклом. — Длинный объезд получается, но ничего.

Короче, в центр они попали только через полтора часа, но это оказалось и к лучшему: получилась неплохая экскурсия. Все вдоволь насмотрелись на бесконечные одинаковые проспекты Саутсайда, по которым пробирались к набережным, на заречные парки Лаккерстоун-Хиллс, над которыми высился холм с белой громадой вице-президентского дворца, на исполинские небоскребы Кулы, потом — на гигантский, пересекающий оба рукава реки мост Ливингстон, над которым, в неимоверной выси, еще один мост вел к дальним небоскребам Вабампы. Потом долго ехали по бесконечной, похожей сначала на Бродвей, а потом — на бульвар Сен-Жермен улице, авеню Ризом, отделяющей утонченный, утопающий в зелени скверов Старый Лисс от шумного, богемного, многоэтажного Центра. Клю даже начала возмущаться, что Ризом все продолжается, на каждом светофоре приходится стоять, а они все никак не доберутся до центра. Только Ирам и Дойт, выросшие в больших городах, сохраняли спокойствие. Эвис время от времени просто закрывал глаза, переполняясь впечатлениями, а Реми вертелся, как ошпаренный, пытаясь одновременно разглядывать машины, прохожих, витрины и крыши домов.

Наконец, впереди на тротуарах зачернели толпы народа: это шел митинг сторонников Зайнемана вокруг штаб-квартиры Движения за независимость. Тут Йон наконец свернул на более узкую улицу под названием Конкорью и велел Ирам смотреть налево, а Дойт направо — искать паркинг, можно не очень дешевый. Девушки принялись выкрикивать:

— Три марки в час! Ой, занято… Пять марок в час! Нет, все занято…

Кварталах в пяти от Ризом Йон еще раз свернул, и тут Ирам крикнула:

— Налево! Две восемьдесят в час, есть свободные!

Йон свернул в паркинг, остановился и сказал:

— Ну, все наружу. Идите на улицу, я сейчас расплачусь.

Снизу, из паркинга, выбежал темнокожий менеджер, взял у Йона ключи от машины и отдал номерок. Номерок Йон тут же передал Эвису, как самому положительному по сути и, кроме того, офицеру безопасности по должности.

Йон опасался, что спутники его растеряются на улицах, но все было хорошо: Ирам держала за руку Реми, а ведь Ирам выросла в Бертонии, крупнейшем городе Ашдола. Дойт держала за руку Эвиса, а она тоже была из большого города. Наконец, Клю вел за руку сам Йон. В виде общей инструкции Йон сказал только:

— Ни на что не обращайте внимания, улыбайтесь, радуйтесь жизни. Это — Лисс. Кто-нибудь бывал в Лиссе?

— Я, один раз, десять дней, — бодро доложила Ирам. — Мне тогда было девять лет.

— Отлично! — воскликнул Йон. — В таком случае все смотрят на меня.

В первом же переулке им навстречу валила целая ватага белозубых латинос, которые, как по команде, уставились на Клю, шедшую впереди с Йоном, и тут же сочли необходимым выразить свое восхищение ее кавалеру, то есть Йону, яростно щелкая пальцами и жизнерадостно восклицая:

— He, hombre! Que dura muchacha!

Йон только захохотал.

Свернули на Конкорью. Там было несравнимо больше народа, и все такие странно одетые — да кое-кто даже и почти раздетые — что Йон и компания тут же потерялись на общем фоне. И неудивительно: Конкорью в Лиссе — все равно что Бобур в Париже или Хэйт-Эшбери в Сан-Франциско былых времен. Это признанный центр межпланетной тусовки. Здесь можно встретить и родстера-пионера с какой-нибудь имперской планеты, и хиппи-ветерана с Земли, и панка-прикольщика из Космопорта, непризнанного гения-саксофониста со Стагола, а также фокусников, мимов, фолкников, монахов, экзотистов, артиков, рэперов, фантомистов, байкеров, хайкеров, продавцов презервативов, мелких пушеров, детективов в штатском, папарацци, светских тусовщиков, карманников и кого угодно еще, и все это — на пространстве едва ли в милю длиной. Быстро идти по тротуарам Конкорью невозможно: они шли медленно, кому-то улыбаясь, кого-то толкая, заглядываясь на витрины прелюбопытнейших магазинчиков и вывески знаменитых на всю Галактику музыкальных клубов (вроде легендарного «Атавистик Шато»). Реми поймал в своем кармане чью-то руку и резко сжал ее. Над ухом невнятно застонали. К Реми тут же рванулся мордоворот, прикрывавший «щипача», но тут обернулся Йон, а увидев его лицо — выдвинулся Эвис, и мордоворот со стонущим карманником замерли, развернулись и растворились в толпе.

— Все города похожи, — засмеялся Эвис. — У нас в городе на рынке примерно так же.

Наконец они выбрались на авеню Ризом. Тусовщиков и здесь было не меньше, а возможно, и больше, чем на Конкорью, но их густо разбавляла более цивильная публика, в основном — решительного вида мужчины и женщины с повязками Движения за независимость на рукавах. Впереди, у штаба Зайнемана, шел митинг. Небольшая площадь перед десятиэтажным белым параллелепипедом была сплошь забита народом, и пробиться к центральному входу было совершенно невозможно. Там реяли черно-бело-зеленые знамена, и десятки тысяч людей одобрительно хлопали какому-то оратору, в завершение своей речи приветственно размахивавшему сцепленными над головой руками. Над площадью разнесся чей-то тысячекратно усиленный голос:

— Слово имеет сенатор от Телемской Сибири Бурбон Иванов! В этот решающий час он с нами, рядом с нашим Петером!

Толпа заревела, а с трибуны, образованной двумя грузовиками, какой-то бородач заорал страшным басом, перегружая системы звукоусиления:

— Из бескрайних степных просторов Сибири принес я горячий сибирский привет героическому Лиссу! Как один, сибиряне встают на защиту нашей независимости, и мы никому не позволим…

Йон тем временем, обняв Клю за плечи и ведя ее перед собой, проталкивался в толпе вдоль ее дальнего края, у самых стен древней Технической библиотеки, к левому крылу штаба Зайнемана — Йон углядел, что там было свободное пространство, огражденное черными шлемами местной полиции, и решил, что там должен находиться служебный вход в здание. Остальные быстро протискивались за ним. Всего за какие-нибудь четверть часа они пробрались к служебному подъезду. Здесь уходил в глубь квартала, в сторону Конкорью — точнее, под нее, в подземную развязку Нижнего Яруса — узкий переулок. Пробираясь за спинами митингующих между цепочкой полицейских и обильно наставленными машинами, которым не хватило места в подземных гаражах штаба, вся компания постепенно подобралась к подъезду — никто их не останавливал; похоже, полицейским в цепи никакого дела до них не было.

Метрах в двадцати от подъезда Йон приостановился, поджидая Эвиса и Дойт, огибавших длинный белый лимузин. Реми и Ирам уже стояли рядом. Йон вытягивал шею, глядя на служебный подъезд: из подземного гаража выехали и встали у крыльца несколько машин, явно ожидая кого-то; начали выходить из здания какие-то люди, трое или четверо крепких ребят в штатском цепко смотрели сверху, еще трое быстро сбежали к машинам, профессионально четко просматривая маршрут.

Время вдруг будто бы потекло медленнее, столько событий стало происходить почти одновременно.

Из переулка выехала и мягко остановилась в нескольких метрах от экипажа «Лося» длиннющая золотисто-желтая машина — настоящий «роллс-ройс». Одновременно открылись задние дверцы справа и слева. Слева выбрался огромного роста ражий мужчина с бородой и диким взглядом, справа вышел полноватый, налысо бритый тип в дорогом черном костюме, черных очках и с тростью.

Йон забеспокоился, рукой отводя Клю назад, к Реми и Ирам, другой же рукой пытаясь на всякий случай расстегнуть косуху, чтобы освободить доступ к кобуре с «александром».

Из переулка тем временем на большой скорости подъехали два могучих джипа и, чуть слышно скрипнув тормозами, резко остановились прямо напротив Йона. Раскрылись дверцы. Коротко стриженные, быкоподобные здоровяки в одинаковых серых комбинезонах без знаков различия целенаправленно устремились к Йону.

Испуганно вскрикнула Дойт. Ирам напряженным голосом произнесла сокращение, с которым Йон мысленно согласился, глядя на шагающих к нему «быков» в сером:

— МИБ!

На крыльце появились и стали стремительно спускаться по ступенькам несколько мужчин, одним из которых явно был новый временный министр космического флота Телемской автономии Роби Кригер. Йон перевел глаза на бритого хлыща в черном: тот быстрым движением повернулся к подъезду, к Йону, к «быкам» в сером.

Крепкие руки с толстыми пальцами схватили Йона за правое предплечье, не давая ему возможности достать оружие. Еще один комплект толстых пальцев продемонстрировал ему характерную красную карточку, и характерный властный голос произнес:

— Министерство Имперской Безопасности. Господин Лорд? Вы и ваш экипаж задержаны, пройдите с нами.

Мгновенная пауза. И тут сквозь налетающий с площади бас сибирского оратора бритоголовый хлыщ в черных очках заорал на линке:

— Патриоты! Службисты берут наших!!!

С ревом, свистом и улюлюканьем сотни людей с площади обернулись к служебному подъезду.

Рванулись с двух сторон телемские полицейские, исполненные ненависти к «имперским сатрапам».

Застыл на крыльце у своей машины, вглядываясь, министр Кригер.

Реми решительно отбил руку с толстыми пальцами, попытавшуюся ухватить его за рукав. Свободные от удержания Йона «быки» одновременным движением выхватили пистолеты, но тут от джипов послышался начальственный голос:

— Ладно, одного хватит!

Двое «быков» отчаянным рывком буквально пронесли Йона по воздуху и втолкнули в джип. Остальные, не опуская оружия, моментально отступили и расселись по машинам. Хлопнули дверцы. Взревели два мощных мотора. Задним ходом, развернувшись почти на месте, джипы умчались в переулок. На площади замолк оратор, тысячи людей с гулом поворачивались к левому углу здания штаба.

С крыльца отчетливо прозвучал голос Роби Кригера по прозвищу Реостат:

— Телемиты, на провокации не поддаваться! Полиция, чего стоите? За ними, посмотрите, куда парня повезли!

Однако первыми среагировали не полицейские, а — почти одновременно — Ирам и тот самый хлыщ в черных очках, который неожиданным возгласом спас от ареста весь экипаж «Лося» (правда, кроме Йона). Ирам повернулась к хлыщу и быстро сказала:

— У вас машина. Поедем за ними.

Бритый бросил из-под очков быстрый и, кажется, какой-то отчаянный взгляд на Кригера — кажется, Кригер был ему позарез нужен — и тут же решился:

— Хорошо. Барышня — в машину. Остальные — ждите здесь. Миша, — бросил он своему бородатому спутнику, — останься. Головой мне за них отвечаешь! — крикнул он уже из «роллса», щелкнули две дверцы, и лимузин, визжа покрышками, мгновенно развернулся и умчался в переулок.

Затем, одна за другой, в переулок укатили две машины с наконец-то среагировавшими полицейскими. Следом — длинный мощный «ровер» охраны Кригера и два черных «ниппера», в одном из которых ехал министр.

Клю звенящим голосом протянула:

— Опять его у нас отобрали. Ой!

— Silance! — одернул ее Реми. — Tranquilman, Clu!

— Да вы не волнуйтесь так, — мягким интеллигентным голосом заговорил бородатый гигант. Голос до такой степени не вязался с его звероподобной внешностью, что весь экипаж уставился на него круглыми глазами. — Не волнуйтесь! У Кима отличная машина, машину ведет отличная специалистка, они их живо догонят и проследят.

— Ну да, а Йона тем временем убьют в застенках, — голосом, в котором слышались уже настоящие слезы, сказала Клю.

— Mon Dieu, — досадливо сказал ей Реми на франсэ-эспасьяль, — de patiance! Je n'avai rien pensee que tu es une alarmiste commsa!

— Je l'aim, peu-tu comprend le choss commsa! — огрызнулась полушепотом Клю — впрочем, уже гораздо спокойнее: Реми и правда всегда помогал ей набраться терпения.

— У нас тоже есть машина, — сказала Дойт волосатому гиганту. — Здесь, возле Конкорью, в паркинге, микроавтобус.

Пару секунд бородач смотрел на нее, соображая, потом медленно кивнул:

— Да, это хорошо. Жетончик у вас?

— У нас, — ответила Дойт, показав на Эвиса.

— Миша, — назвал себя гигант и быстро, неожиданно ловко поклонился.

— Дойт, — ответила Девушка. Миша вопросительно взглянул на остальных.

— Эвис, сын Пеннеги, — быстро сказал хелианин.

— Клю, — неохотно проговорила Клю. — А что…

— Реми, — нетерпеливо перебил ее брат. — Миша, мы ведь тут должны были найти одного человека… даже двух…

— Какое совпадение, — усмехнулся бородач. — Ким тоже ехал, чтобы найти двух человек. Нет, ребята, сейчас не выйдет: без министра Кригера нас внутрь не пустят, а он уехал.

— Нам внутрь уже не нужно, — вдруг заявил Реми, вытянув шею и глядя на служебный подъезд. — Клю, гляди!

— Ёсио! — обрадованно воскликнула Клю.

Реми тут же, не сказав больше ни слова, бросился к подъезду, метнулся среди стоящих машин и пронзительно засвистел. Ёсио — а этот бритоголовый азиат в синей джинсовой куртке и белых джинсах, безусловно, был Сакамото Ёсио — неожиданно лихо свистнул в ответ и между полицейскими протиснулся навстречу Реми.

Словно два воина, прорубившихся друг к другу среди битвы, Реми и Ёсио остановились в шаге друг от друга. Непроницаемое обычно, лицо юного монаха расплылось в улыбке. Реми глубоко вздохнул и сказал:

— Ну слава небесам, хоть тебя мы отыскали!

Они шагнули друг к другу и крепко обнялись. Потом повернулись и зашагали к остальным.

— Ты отлично выглядишь, — искоса взглянув на Реми, заметил Ёсио. — Куртка с Хелауатауа? Тебе идет.

Реми даже засмеялся.

— И ты неплохо выглядишь. Откуда такие крутые джинсы?

— Потом расскажу, — улыбнулся Ёсио, и тут подбежала Клю и от радости поцеловала Ёсио в щеку. Монах неожиданно покраснел.

— Это Ёсио, — объявил Реми остальным.

— А где Йон? — удивился монах.

— Его две минуты назад арестовало МИБ, — сердито объявила Клю. Ёсио прикрыл глаза и покачал головой:

— О три драгоценности! Это нехорошо.

— Нехорошо? Мягко сказано! — фыркнула Клю. — А где же Легин?

— Да, где Легин Таук? — неожиданно спросил Миша.

Ёсио обернулся к бородачу и несколько секунд смотрел в его маленькие прозрачные голубые глазки.

— Вы не враг, — удовлетворенно проговорил он наконец.

Миша слегка поклонился:

— Спасибо. И все-таки — где Легин Таук?

Лицо Сакамото разгладилось. Насколько Реми успел понять монаха, таким способом Ёсио смирял чересчур сильные эмоции.

— Видите ли, — вежливо сказал Ёсио, — буквально три часа назад капитана Таука тоже арестовало Министерство Имперской безопасности.

Все переглянулись. Миша вполголоса произнес на незнакомом языке несколько каких-то чрезвычайно экспрессивных слов. Клю горестно хлопнула себя по бедрам:

— Его? Арестовали? Он же супермен. Как?!

— Мы ехали в метро, — объяснил Ёсио. — Он обнаружил слежку. Мы пытались оторваться, переходили с линии на линию. Но у них, видимо, был пеленг или наводка на Легина. Он так и сказал мне: невероятно, но они идут по пеленгу его браслета-регистра. Велел мне уходить и ехать сюда. Я отказался. Мы вышли на станции «Авеню Бертрана VIII». И вдруг Легин сказал мне: ну все, сейчас нас будут брать. Бегом к Кригеру, я задержу их. Я опять отказался. И тут со всех сторон появились агенты. Легин не мог стрелять — кругом были люди. К моему удивлению, мной никто не интересовался. Меня просто отпихнули в сторону, как ребенка. Я пытался сопротивляться, рвался защитить Легина, но куда там — в МИБ служат профессионалы. Меня оттеснили, а Легина окружили и вывели на улицу. Насколько я понял, он пытался применить какие-то психократические приемы, но им поддались только побочные персонажи; агенты, блокировавшие его, либо были сами сильными психократами, либо находились под воздействием сильного психоблокиратора, типа ренцивезина или альфастопана. Их было человек десять, но, я думаю, если бы я вовремя ушел и Легин не беспокоился за мою безопасность, он все-таки сумел бы отбиться…

Все помолчали.

— Я приехал сюда, — продолжал Ёсио. — Мистер Кригер отправился в МИБ разбираться, а мне велел ехать в учебный центр телемского космофлота, где он нас разместил. Поручил сидеть и ждать информации. Ехать велел на такси, рассказал, как взять гарантированно чистую машину… Я вышел и увидел Реми.

Реми положил Ёсио руку на плечо.

— Только давай, не вини опять себя, — полушутливо сказал он.

Ёсио улыбнулся.

— Я стараюсь.

У бородача Миши в кармане вдруг закурлыкало, он вынул мультиком и заговорил:

— Да, Ким. Да! Мы встретили здесь Сакамото Ёсио. Таук арестован МИБ на метро «Берти-восьмого» три часа назад. Где? Понял. Я знаю место. Мы сами приедем, мы встанем у «Пиццы-Экспресс», у ребят микроавтобус. Ahadavai, — добавил он на незнакомом языке, убрал телефон и повернулся к остальным. — Все, поехали. Ким и ваша барышня их проследили. Йона Лорда повезли в центральное управление МИБ по Телему. Прямо в Красный Дом. Эвис, давайте жетон, я поведу. В каком паркинге у вас машина?

— Салям алейкум, — как можно почтительнее проговорил Донаб, слегка (как, он видел, здесь делают) кланяясь пожилому фермеру. — Тотакаллям бель араби?

Лицо старика ничего не выразило — ни понимания, ни узнавания, ничего. Ноль эмоций. Он продолжал стоять в воротах, сжимая в руках тяжелое помповое ружье. Ствол не был направлен на незваных гостей, но не был и опущен: фермер держал его наискосок, ствол возле левого плеча, чтобы было ясно, что разворот оружия в боевое положение не займет у него много времени.

Донаб оглянулся на Джессли и нервно облизнул губы.

— Может, попробуешь на фарси? — пробормотал он на линке, но, не дожидаясь ответа, вновь повернулся к старику и, преувеличенно артикулируя, громко спросил: — Мумкен наам хуна? Нахну сьяха мен Кабир-Мина. Саадуни!

Никакой реакции.

Тогда Джессли, скромно-прескромно выглядывая из-за плеча Донаба (и ни в коем случае не глядя прямо в глаза старику, как и советовал путеводитель), проговорила:

— Хохешмишона… Иджеза аст дохэльшавам? Хобит. Ман джохонгардам аз Кайхон-Мина хастам. Шома фарси баладид?

Старик шевельнулся. Густые седые брови задвигались, край седой бороды показался, опускаясь, из-под лицевой повязки. Слышно было, что фермер раскрыл рот и вдохнул.

— Пэндже долер, — невнятно произнес он наконец сиплым голосом, и угольно-черные глаза под бровями неприятно сверкнули.

— Чанд? — растерялась Джессли.

— Пэндже долер, — тверже и отчетливее повторил старик.

— Что он говорит? — прошипел Донаб.

— Денег просит, — шепотом ответила Джессли. — Пятьдесят долларов.

— Да он охренел совсем. Да я ему…

— Тихо ты! — испугалась Джессли. — У него ружье! Ты с ума сошел? А если он выстрелит? Тихо! — и, повысив голос, вновь обратилась к старику: — На, ин геран аст. Бебахшид, ман хэйли кам пуль дарам!

Старик нахмурился и медленно опустил ствол таким образом, что он, еще не будучи нацелен на визитеров, тем не менее стал смотреть примерно в их направлении. Джессли замерла, но Донаб возмущенно набрал воздуха в грудь и совсем уже было заговорил, только старик не дал ему открыть рот весьма действенным способом: ствол резко и окончательно повернулся к гостям.

— Ходохафез, — закончил переговоры фермер и сделал шаг назад. Массивные ворота, приоткрытые ровно на ширину плеч старика, покатились влево и с тяжким толчком ударились о балку. С внутренней стороны ворот залязгали запоры, и наступила тишина: сквозь трехметровый забор и мощные ворота даже не было слышно, ушел хозяин или еще стоит у входа, наблюдая через какую-нибудь щель за пришельцами.

Донаб резко развернулся и зашагал обратно к дороге, каждые два шага возмущенно фыркая. Джессли ничего не оставалось, как последовать за ним. Чтобы срезать угол, она запрыгала по придорожным камням и наконец спрыгнула на серо-черное полотно древнего асфальта, изрезанное поросшими мелкой травкой трещинами.

— Стой! — крикнула она Донабу, который, будто и не слыша ее, зашагал вниз по шоссе. — Стой! Нам не туда! Нам в другую сторону! Путеводитель…

Донаб обернулся, будто на пружинке.

— Путеводитель? — зловеще протянул он. — Путеводитель! В твоем путеводителе сказано, что это самая гостеприимная местность Старой Таврии! Там сказано, что в двадцатом году команда Рестингауза прошла весь полуостров за три дня и не потратила ни пенса! Там сказано, что здесь говорят по-арабски, по-турецки и на линке! Где это все? Где? Мы здесь уже скоро сутки, мы спали на камнях, мы ничего не ели весь день, ни одна собака не дала даже напиться, по-арабски вообще никто ни бум-бум, не говоря про линк, а контрольная точка, между прочим, как была в двух тысячах километров отсюда, так и осталась, а мы за день прошли из них тридцать! А до выхода на третий этап меньше шести суток! А условия чемпионата вашей дурацкой Лиги запрещают хайкать авиасредства!

Джессли протянула было руки, чтобы успокоить разбушевавшегося напарника, но тот отступил на пару шагов и только заорал громче:

— Когда я после колледжа ездил хайкать, я ездил по правилам Академии путешествий и был счастлив! Это все твой братец! Чемпионат! Да я чихать хотел на ваш чемпионат! Я зарабатываю в три раза больше, чем могу выиграть в этом долбаном чемпионате! И еще связался с девчонкой! На Землю — с девчонкой! Уму непостижимо! Все, я прекращаю участие в чемпионате. Дальше можешь идти одна!

Джессли не выдержала.

— Да я за эти три дня уже восемьсот тысяч раз пожалела, что пошла с тобой в паре! — завопила она так, что у самой зазвенело в ушах. — Ты худший мой напарник за все три года! Ты только и делаешь, что ноешь! Ты ничего не знаешь и ничего не хочешь узнавать! Чего в путеводителе нет — то для тебя не существует! Ты все время обвиняешь меня в своем неумении справляться с нештатными ситуациями, а того понять не можешь, что в хайкинге каждая ситуация нештатная! Ты… ты…

Запал Джессли внезапно угас, и она махнула рукой.

— Иди, куда хочешь. Иди.

Некоторое время Донаб ненавидяще сверлил ее взглядом, затем резко повернулся, пнул придорожный камень, подняв красиво осветившуюся закатным солнцем тучу пыли, и зашагал вниз по дороге.

С минуту Джессли смотрела ему вслед. Дорога спускалась вниз довольно резко, и Донаб быстро скрылся за поворотом. Джессли отвернулась и глянула вверх по дороге. Из-за голой вершины холма виднелись недалекие темные склоны гор. По сравнению с окрестными холмами, окружавшими поселок и фермерские угодья, горы казались дикими, черными и странно изломанными. В ту сторону вела только одна дорога — та, на которой Джессли стояла. Никакого транспорта ни в одну, ни в другую сторону не было. Не было с тех самых пор, как они прошли уютно прячущийся между холмами поселок, свернули с уходящей круто к северу трассы и стали подниматься к горам, почти вдоль моря. Она откинула со лба прядь волос. Солнце садилось, но было еще жарко (хотя ночью должно было стать опять холодно — даже путеводитель отмечал, что вплоть до начала июня ночи здесь довольно прохладные). С внезапным ожесточением Джессли расстегнула рубашку: при Донабе ей почему-то вовсе не хотелось раздеваться, из-за этого она даже не стала днем купаться. Хотя с прежними напарниками ничего подобного не было. Подтянув рюкзак, она зашагала вверх. Солнце острым желтым клинком светило ей в правый глаз, но она упрямо не хотела доставать из бокового кармана рюкзака черные очки — потому, что Донаб эти очки хвалил. Она была очень зла на Донаба.

Перевалив седловину между холмами, Джессли стала спускаться. Судя по всему, это был последний спуск перед горами, которые теперь во всей своей мрачной красе громоздились впереди. Было видно, что дальше дорога поднимается резко вверх.

По карте — семь километров, подумала Джессли. И еще один поселок. Там показана биостанция, наверное, на ней есть люди, говорящие на линке. К полуночи, наверное, дойду. Буду проситься.

Когда начался подъем, она поняла, что семь километров по горам, да еще в темноте, не осилит. Быстро темнело. В растерянности она остановилась. Обернулась назад. Пустая дорога темнела в холмах, вдали справа мерцали огоньки — между холмами проглядывали крыши поселка у моря.

— А этот нытик, наверное, сидит теперь там где-нибудь в кафе и жрет, — вслух, специально чтобы разозлиться, сказала Джессли.

И тут над холмами появился глайдер.

Видимо, он шел над самой дорогой, иначе Джессли увидела бы его раньше. В носу глайдера сверкал характерный бело-голубой прожектор: полиция.

Может, попробовать застопить полицию? Глайдеры по правилам нельзя…

Впрочем, долго раздумывать ей не пришлось. С глайдера ее заметили, и, заложив вираж над дорогой, машина осветила ее голубым лучом.

— Стойте на месте! — прокаркал громкоговоритель на линке. — Полиция! Проверка документов! Если понимаете меня, поднимите руки!

Испуганная Джессли подняла руки.

Быстро погасив скорость, глайдер со стуком опустился на асфальт. Здесь, вдалеке от поселка, полотно было относительно целым, но под тяжестью машины покрытие затрещало. Распахнулись дверцы, и на асфальт спрыгнули двое полицейских в серо-желтой форме с голубыми повязками Конфедерации на рукавах. Оба были совершенно одинаковые — черноволосые, смуглые, плосколицые.

— Сержант Хо, патрульная служба автономии. Ваши документы, — отрывисто сказал тот, что вышел с водительской стороны. — Не делайте резких движений.

Джессли испугалась еще больше: второй вынул из кобуры пистолет, и ствол смотрел на нее.

Она медленно открыла нагрудный «ксивник», медленно вытащила зеленую карточку имперского паспорта и голубой бланк удостоверения участника чемпионата, медленно протянула полицейскому, стараясь унять участившееся дыхание.

На шлеме полицейского зажегся фонарик, осветивший документы.

— Чемпионат по планетарному хич-хайкингу? — с оттенком удивления проговорил сержант Хо. — А почему здесь? Почему именно в этой местности?

Джессли помедлила, формулируя ответ.

— Я шла с напарником, но мы расстались… В общем, чемпионат идет среди пар или индивидуалов. Мы шли парой. Все участники должны были для прохождения земного этапа выбрать себе точки входа, не ближе, чем за тысячу двести миль… ну, две тысячи километров от контрольной точки выхода на следующий этап. Причем чем дальше, тем больше дополнительных очков. Мы решили не очень напрягаться, потому что у нас было много очков с первого этапа. По карте выбрали центр полуострова для посадки, взяли с орбиты челнок до космодрома в Ак-Месджиде, но там были какие-то проблемы на космодроме, и нас посадили на площадке в Кефе. Предлагали всех бесплатно отправить аэробусом до Ак-Месджида, но по правилам нам после посадки на точке входа можно пользоваться только наземными или водными средствами. За день мы доехали только досюда. Сегодня вечером мы решили расстаться. Напарник, наверное, сошел с маршрута, но я решила продолжать движение.

Молча слушавший ее сержант чуть заметно кивнул и что-то сказал по-ханьски. Второй полицейский убрал оружие.

— Куда сейчас направляетесь? — спросил сержант.

— Хотела к середине ночи добраться до биостанции на той стороне мыса, — объяснила Джессли, показывая рукой на горы.

Сержант покачал головой.

— Сейчас нельзя. Да вы, наверное, не в курсе. У вас путеводитель какого года?

— Тридцать пятого.

— А, тогда все ясно, — сказал сержант. — Вы уже на территории заповедника. Отсюда до биостанции — территория локального заповедника Черная Гора. В тридцать пятом прежняя администрация еще разрешала движение по дороге на биостанцию в любое время, но с тех пор многое изменилось. Десять лет ведь прошло, сударыня! У нас тут переселенцы из Фарса, вся территория от Кефе до заповедника и к северу до Кучук-Керима отошла переселенцам после катастрофы Большого Ширазского Синтезатора.

Джессли только головой покачала: она понятия не имела не только о Большом Ширазском Синтезаторе и его катастрофе, но и о том, где это — Фарс.

Второй полицейский, так и не проронивший ни слова, повернулся и полез в глайдер. Сержант Хо помедлил.

— Вообще говоря, я обязан заставить вас вернуться к границе заповедника: передвижение по территории заповедника после заката и до восхода не разрешается даже по дороге. Через два километра дорога кончается, и начинается пешеходная горная тропа, которую можно проходить только днем — ночью вы можете не увидеть вешек и соскользнуть вправо, в долину, или — еще хуже — влево, к морю, а мало вам там не покажется — там высоты до четырехсот метров. Вы могли бы пойти по автомобильной дороге, но для этого надо было сворачивать вправо еще километра полтора назад, и там не семь километров, а все семнадцать — так вы и до завтра не дойдете. Но раз уж вы такая смелая и вообще хайкер… Мой вам совет — заночуйте у дороги. Ночь будет не холодная, а до утра все равно лучше не двигаться.

— Спасибо, господин сержант, — сказала Джессли вдогонку.

— Не за что, — отозвался полицейский уже из машины, глайдер загудел, засвистел, поднялся и улетел дальше вдоль дороги.

Делать было нечего. Джессли сошла с дороги, нашла повыше в камнях уютную ложбинку, закрытую от ветра с гор густыми зарослями каких-то кустов, и стала устраиваться. Над морем, невидимым за зарослями, всходила луна. Далеко позади светились огоньки в поселке, и равномерно мерцал в просвете дальних холмов маяк в Кефе, в тридцати километрах отсюда.

Джессли раскатала на более или менее ровном месте термоизолирующую подстилку, вынула из рюкзака полуторакилограммовый контейнер со спальным мешком и с усилием отжала западающую с прошлогоднего ночлега в снегу защелку воздухозабора. Раздался знакомый свист, похожий на всхлипывание, нижняя крышка контейнера откинулась, и мешок стремительно пополз в длину и в ширину, всасывая воздух во все километры своих тончайших внутренних капилляров. Через полторы минуты мешок надулся вполне удовлетворительно, и Джессли защелкнула воздухозабор.

Поднявшись на ноги, она внимательно огляделась. При лунном свете было бы видно неплохо, но луну закрыли поднявшиеся над морем облака, и только слабый отсвет освещенных сверху туч позволял определить, где двумя громадами высится Черная Гора. Еле заметная багровая полоса виднелась в небе на северо-западе, среди дальних отрогов хребта. Позади мерно мигал маяк. Становилось холодно. Джессли открыла в верхней части мешка карман для одежды. Затем аккуратно пристегнула лямку рюкзака к специальной петле мешка. Поежилась: нет, слишком холодно, спать нужно в закрытом мешке, надо было раздеваться. Она в полминуты стащила с себя все, запихала в карман мешка, застегнула его и нырнула в мешок сама, дрожащими от холода руками затягивая молнию за собой. Мешок тут же охватил ее, как перчатка, и она почувствовала знакомую атмосферу изолирующего спальника — парадоксальную смесь тепла и прохлады. Мешок через капиллярную систему принялся отводить избыточное тепло от тела, одновременно согревая более холодные участки кожи. Джессли не первый год проводила изрядную часть каникул, ночуя в изолирующем спальнике, и реакция на это ощущение у нее выработалась самая здоровая: едва опустив голову на подголовник мешка, она крепко уснула.

Центральный объединенный командный пункт Звездного Флота Империи Галактика расположен там же, где и Главная Диспетчерская — в сотых горизонтах экваториальной зоны Космопорта, в районе Восточной Линии. Только ГД — открытая зона, а ЦОКП — глубоко секретная. Посмотреть, как девятьсот шестьдесят дежурных диспетчеров Главной Диспетчерской контролируют движение всех транспортных средств вокруг Космопорта и внутри его бесконечных стыковочных зон, туристы считают за непременный пункт экскурсионного маршрута по Звездному Дому. Особенно всем нравится смотреть на диспетчеров Стартово-Причальной Службы Космопорта Галактика: эти триста девять девушек в голубой униформе сидят прямо под экскурсионным балконом Диспетчерской и, не переставая говорить с пилотами прибывающих и вылетающих кораблей, обворожительно улыбаются экскурсантам. Мало кто знает, что от силы каждый десятый пилот (причем, как правило — пилот малого судна: катера, яхты и т. п.) действительно слышит в своих наушниках голос одной из этих девушек. Остальные говорят с их компьютерными аватарами, которые, собственно, и совершают стыковки и расстыковки — а иначе Стартово-Причальная Служба захлебнулась бы в потоке непрерывного принятия решений.

И уж тем более только редкие специалисты знают, что прямо под зоной Главной Диспетчерской, ниже невидимого посетителям Машинного Зала, где установлены тысячи серверов Стартово-Причальной Службы, лежит шестиметровый слой экстрано-титановой брони, укрывающий восьмикилометровое эллипсоидальное тело самой защищенной части Космопорта (кроме Дворца и Рубина, конечно) — ЦОКП. Броня ЦОКП была построена тем же институтом Вондрачека, который тысячу сто лет назад разрабатывал несущие конструкции Космопорта. Мало кто слышал или читал о том, что тогдашний Пантократор Эрвин II подписал указ о создании Института во главе с Мирославом Вондрачеком как раз для разработки броневого покрытия будущего ЦОКП, а Балки Вондрачека были лишь побочным (но, конечно, куда более знаменитым) продуктом этого научного коллектива.

ЦОКП — пожалуй, мощнейший в Мире комплекс управления вне Большого Компьютера планеты Комп. Разве что Штаб-квартира Космофлота Конфедерации на Луне может сравниться с ЦОКП по относительной мощности, но по количественным показателям она, конечно, далеко позади. Ведь федеральный Космофлот (организованный по подобию всей Конфедерации) — это довольно незначительное ядро в огромном децентрализованном конгломерате местных планетарных флотов, в массе своей состоящих, в свою очередь, из судов частных компаний. Штаб-квартира на Луне собирает информацию обо всем Космофлоте, но не контролирует его напрямую: прямые связи управления установлены только с крупными региональными базами флота, которые, в свою очередь, оперативно управляют нижестоящими структурами — но только не частными, а федеральными судами, а их — примерно десятая часть от общей численности Космофлота.

А вот ЦОКП — другое дело. Он полностью контролирует весь Звездный Флот в режиме реального времени, и оперативному дежурному за центральной консолью ЦОКП ничего не стоит, скажем, заставить три разных корабля — один на Галактическом Западе, один в районе Ядра и один на Солнечной Стороне — буде возникнет такая надобность, совершить одну и ту же сложную фигуру высшего пилотажа в одну и ту же секунду по галактическому времени. Таких кораблей может быть и тысяча, просто подготовка маневра займет несколько больше времени.

Каждую секунду дежурная диспетчерская смена Командного пункта имеет точную и исчерпывающую информацию о том, где находится и чем занят любой из ста с лишним тысяч кораблей, ходящих под флагом Имперского Звездного — от последнего автоматического танкера или индивидуальной курьерской торпеды до сверхмощного флагманского крейсера или титанического дредноута «Вернер фон Браун», который один может победоносно противостоять атаке боевого космофлота какой-нибудь немаленькой планетной системы (буде, опять же, случится такая необходимость; правда, за всю свою почти двухсотлетнюю историю «Фон Брауну» приходилось выполнять только учебные задачи, но тем выше граничащее с фанаберией самоуважение его экипажа, который твердо знает, что каждую секунду стоит на страже мира в Галактике). Вот в чем заключается разница со Штаб-квартирой на Луне: она такую информацию получить может, а ЦОКП ее имеет. Больше того, сюда же стекается вся разведывательная информация со всего Мира, так что ЦОКП имеет если и не исчерпывающие, то очень подробные сведения о большинстве космофлотов Мира, от скромных планетарных эскадрилий каких-нибудь новоосвоенных миров дальней Периферии до самого федерального Флота Синего Флага. Впрочем, абстрактной справедливости ради, следует заметить, что у разведсекторов ЦОКП есть, конечно, куда более подробная информация о периферийных флотах, нежели о Синем Флаге, данные о котором все же в основном косвенны.

Никто, кроме нескольких десятков высших военных чиновников Империи Галактика, не знает структуры и численного состава ЦОКП. За несколько сотен лет разведкам Конфедерации путем долгих и сложных сопоставлений, изучения косвенных источников, подкупа (как правило, малоудачного) ушедших на покой имперских сановников и, наконец, использования мощных психократов и эмпатов, под видом туристов максимально приближавшихся к ЦОКП (проводя отведенные правилами полчаса на экскурсионном балконе Диспетчерской в попытке уловить сквозь броню и межсекторную пустоту биение жизни персонала Командного Пункта) удалось получить только самое общее, самое расплывчатое представление о том, кто и как управляет Звездным Флотом из ЦОКП. Тем более бесполезно было пытаться получить информацию такого рода через тех, кто непосредственно работает или работал в ЦОКП. Дело в том, что эти люди структуру Пункта не знают в принципе. Даже Главный специалист смены имеет дело только с двумя-тремя соседними отделами, точнее — не отделами, а дежурными по отделам, которые не имеют для него имен, только функциональные обозначения (вроде, «эй, энергия-пятый, что у нас с подачей тяги на крейсере в пятьдесят восьмом луче?»). А уж Оперативный дежурный — куда, казалось бы, выше! — и вовсе не имеет представления о том, кто и как выполняет его приказы. Он имеет дело с результатами, а не с процессом.

Утром двадцать пятого апреля на дежурство в Центральном Объединенном командном пункте Звездного флота заступила усиленная смена так называемого «флагманского звена» — отдела, ответственного за перемещения флагманских кораблей флота: крейсеров «Вуббо Оккелс», «Эридан», «Слава Хайнсдорфмюллеров» и торпедоносца «Кантербрау». Пантократор Роберт XII находился на Телеме, утрясая последние формальности перед назначенным на утро двадцать шестого подписанием Большого Декрета о независимости планеты и о вхождении ее в статус «дружественного мира Галактики» (статус был придуман специально — для смягчения общественного мнения в Империи). На орбите Зеленого Мира находились и «Вуббо Оккелс», и «Кантербрау», и — в чреве торпедоносца — знаменитая яхта Пантократора, на которой, в случае необходимости, до Космопорта и обратно можно было слетать буквально за шесть часов. Единственный корабль Звездного флота, не подлежащий контролю Командного пункта, она тем не менее жизненно нуждалась — случись что — в информационном потоке, который только ЦОКП мог на нее подать. Посему считалось, что флагманская группировка требует усиленного управления из ЦОКП, хотя флагманами командовали вполне компетентные офицеры — да что там, лучшие из лучших!

«Флагманское звено» располагалось в самой глубокой по отношению к поверхности Космопорта зоне ЦОКП, над самым слоем нижней брони, в относительно небольшом — двадцать на двадцать метров — зале, за задней, глухой стеной которого вечно гудели еле слышные компрессоры систем охлаждения. Билли Хиггинсу нравилось здесь работать: к негромкому гулу за стеной он сразу привык, в одну смену с ним постоянно, уже почти два года, выходили классные парни и симпатичные девчонки, зануды из старших флотских офицеров на него — дежурного сетевого инженера — внимания не обращали вовсе, а заработок был очень, очень приличный — почти шесть с половиной тысяч марок в год! Билли затаенно гордился собой: сын белокожих светловолосых эмигрантов с Земли, в земном обществе со своим происхождением он мог бы рассчитывать разве что на неквалифицированный труд — мыть туалеты в районном «Эбонике» или перебирать овощи для распродажи на Кваанзу. Он был белым из Питтсбурга, территория Огайо — то есть происходил с самого что ни на есть социального дна, из никчемного, прозябающего на задворках общества «равноправного» меньшинства в бескрайнем море черного, шоколадного, коричневого, смуглого и желтого населения Востока Средне-Северной Америки — региона, в литературе обычно иносказательно именуемого «Землей Погибшей Природы». Но Билли получил гарантированное законом начальное образование, выявившее у него способности к технике и интерес к сетям и компьютерам. Потом родителям каким-то неимоверным усилием удалось попасть в квоту «экономических переселенцев» в Империю. Бездушный тотализатор судеб эмигрантов — Генератор Направлений — внезапно выкинул им направление в сам Космопорт. Это было везение, чистой воды везение. Он смог получить пособие III-98 — «Поддержка гарантированного уровня технического образования для постоянных резидентов — экономических переселенцев». Тоже везение: такое пособие получали трое из ста подобных ему. Четыре года в технической школе. Пособие продлили. Четыре года в заштатном, но вполне добротном Шестьдесят восьмом университете имени Денниса Хоппера. Бакалавр сетевых технологий с дипломом Имперской Метрополии! Мог бы он мечтать о таком на родине, всеми презираемый и никем не замечаемый «снежок»? Нет, конечно. И выезд куда-нибудь в Австралию ничего не дал бы: клеймо происхождения так и тяготело бы над ним даже в Европе (не говоря уж об Азии). А здесь — пожалуйста, ему еще нет двадцати, а он уже работает на Звездный флот (правда, в гражданской должности), мало того — не в ангаре каком-нибудь провода прозванивает, а сутки через трое обеспечивает стабильность работы сетевых систем важнейшего звена Командного пункта!

Но Билли не задирал нос. Он был добрым пресвитерианином и хорошо знал, что Господь вознаграждает только усердных. И потом, Билли просто очень нравилась его работа. И пить пиво с Марти, соседом по комнате в общаге, таким же иммигрантом, только с Легоры. И раз или даже два в неделю, когда Марти на смене, а он — нет, встречаться с девчонками (сейчас, и уже полгода, это была Анита из его же смены, но из другого звена, существо веселое и доброе, как раз по нраву Билли). И раз в месяц отсылать родителям в Восточное Полушарие, где они работали в службе грузообработки, целых пятьдесят марок, чтобы они не искали приработков. И откладывать десять марок каждую неделю — в банк, в настоящий Имперский Сберегательный Банк Метрополии. Это была хорошая жизнь. А через год Билли могли «повысить классность» — добавить зарплату. Это было еще лучше.

Заступив на смену, он мельком проглядел на консоли окно рабочего журнала и перелистал на трех мониторах терминала текущую диагностику подответственных ему систем (он уже достиг такой степени знакомства со своим хозяйством, что мог заметить любое изменение в нормальной картине, не читая показания систем, а только бросая на них взгляд).

— Так, а это у нас что? — спросил он сам себя. Что-то было не так. Вернувшись к только что перелистнутой закладке, он прочел:

— What the Heck is that? — риторически спросил он сам себя.

Впрочем, он уже понял, что это такое. Буквально через минуту после того, как в шесть утра по абсолютному предыдущая смена сдала ему вахту, одна из вспомогательных систем — концентраторы, посредством которых ЦОКП мог обмениваться и при нужде обменивался излишками входящего потока данных с другими подобными же системами в других сетях Космопорта, которые располагали ресурсами для поддержания резервной емкости каналов — не прошла некритический, но относительно важный с точки зрения безопасности сетей тест, тест коммутации. Причем, судя по тому, что на выполнение теста ушло невероятно много времени — больше одной секунды — коммутация где-то была неявно нарушена, и тестирующий процессор затратил огромные ресурсы на то, чтобы убедиться в этом.

Билли тихо присвистнул. В его карьере это была самая серьезная обнаруженная неисправность.

Точнее, никакой неисправности еще не было. Тест мог быть завален из-за флюктуационных ошибок, из-за некорректного выполнения самого теста, из-за физических сбоев в сети (что вполне могло случиться). Но это было серьезное событие, которое могло означать, что Билли придется ближайшие час-два, а то и больше, заниматься поиском — сначала программным, потом телематическим, а потом (чем черт не шутит) и ручным — возможной причины сбоя. На этот случай инструкция предусматривала совершенно определенную последовательность действий.

Билли ткнул пальцем в мультиком на поясе и сказал:

— Старший дежурный инженер смены.

Мультиком курлыкнул, и в наушнике у Билли послышалось:

— Старший дежурный инженер Швотцер.

Этот Швотцер был коренной портмен, но большой сухарь и зануда, хотя и честный мужик, по мнению Билли.

— Мистер Швотцер, — торопливо проговорил Билли, — это сетевой инженер Хиггинс. У меня в плановых тестах вспомогательных систем неявное нарушение коммутации.

— Уровень? — скрипуче спросил Швотцер.

— На глаз пока третий или ниже, — отозвался Билли. Швотцер некоторое время молчал, соображая. Неисправность третьего или более низкого уровня важности означала, что ее должна устранять дежурная смена без вызова ремонтников, но в то же время Билли не сказал однозначно «ниже третьего», то есть скинуть это дело на младших дежурных — техников и стажеров — было нельзя.

— Ну, раз третий, давай разбирайся сам, — умозаключил наконец Швотцер. — На текущий контроль посадишь младшего… кто там у тебя?

— Ада Левит, — сказал Билли. Швотцеру, он знал, нравилась задорная рыжая Ада — без всяких этих штучек, он был женатый мужик, но нравилась. Точно, в голосе старшего появилась какая-то искра живости.

— Вот, пусть Ада сидит на текучке, а ты разбирайся. У тебя, не помню, допуск к ментальному подключению есть?

— А как же? — Билли хотел было даже обидеться. — У меня допуск второй степени по всем системам звена.

— Gut. — Была у Швотцера слабость — вопреки уставу на службе вворачивать немецкие словечки, половину которых Билли не понимал. Впрочем, «гут»-то он понял. — Давай, работай. По результатам доложить.

— Есть, — сказал Билли и отключился. Повертев головой, он обнаружил своего единственного подчиненного, техника Аду Левит, у задней стены зала, где рыжеволосая Ада болтала с дежурными энергетиками. Он не стал звать ее вслух, чтобы не отвлекать сидящих спиной к нему диспетчеров «флагманского звена», а набрал ее на мультикоме — даже не позвонил, а послал срочный «вызов на пост».

Ада подошла, глядя вопросительно.

— Садись за консоль. — Билли отъехал на своем стуле ко второму, вспомогательному терминалу. — Перевожу на тебя весь текущий контроль. У меня один тест вспомогательных не прошел. Сиди и приглядывай. Не знаю, сколько буду этим заниматься. С виду вроде ерунда, но кто знает…

Ада села за центральный терминал консоли, мельком глянула на мониторы и спросила:

— А если дежурного будут вызывать, переключать на тебя или самой крутиться?

Билли подумал.

— Давай так: пока сама, до того, как я определю свой фронт работ. Потом решим.

— О-кей.

Билли повернулся к терминалу и прежде всего вызвал на него полные результаты злополучного теста. Прочитанное не слишком его обрадовало. Да, это было неявное нарушение коммутации. Что хуже — тест не определял, программное ли это нарушение, или схемотехническое, или вообще физическое.

Билли выделил из расписания плановых кросс-проверок злополучный тест и запустил его снова, на этот раз в ручном режиме и с развернутым отчетом. Терминал отозвался:

Билли уставился на предпоследнюю строчку. Какого лешего он выявляет приоритеты? Гм… Значит, он анализирует текущие программные задания, обнаруживает какое-то противоречие и запрашивает всю цепь тестируемых концентраторов, чтобы выявить, откуда поступили выполняемые ими программные задания, и установить, соответствует ли приоритетность выполняемых заданий правам установивших их виртуальных пользователей — потребителей входящего трафика, который по имеющимся внутренним и внешним мощностям как раз и распределяют эти хабы, накопительные концентраторы.

Билли углубился в системные недра и вскоре нашел утилиту, о существовании которой в нынешней версии управляющей системы только догадывался: она позволяла пошагово, вручную, перебрать все выполняемые той или иной управляемой периферией задания. Утилита требовала ментального подключения, поскольку просматривать глазами весь массив этой информации означало бы потратить несколько часов (и не исключено, что впустую). Вздохнув, Билли подкатился к центральному терминалу консоли, где Ада, опираясь на консоль локтями, жизнерадостно разглядывала в крохотном зеркальце свою пышную, мелко вьющуюся шевелюру. Билли легонько шлепнул ее по бедру:

— Отодвинься на секунду. Мне в сейф надо.

Ада покосилась на него ехидным глазом:

— Сексуальные приставания на рабочем месте, инженер?

Билли смущенно хрюкнул.

— Да ладно тебе. Какие еще приставания?

Ада подняла бровь:

— А вы знаете, инженер, как комиссии по сексуальным унижениям квалифицируют прикосновение к верхним частям нижних конечностей? — Видно было, что ей скучно и что она развлекается.

— Знаю, техник, — покорно сказал Билли. — Больше не повторится, техник. Буду вести себя так, будто у вас нет жопы, техник. Ну подвинься, тебе говорю.

Ада прыснула и откатилась:

— А ругаться я тебе разрешала?

Билли опять хрюкнул:

— Этот мне линк. Столько слов, столько оттенков для одного такого простого явления, как жопа!

Ада удивилась:

— А что, в английском только одно слово? Как это будет — ass?

Билли набрал код на подконсольном сейфе, приложил палец к опознавателю и распахнул дверцу:

— Да нет, там тоже много слов. Можно сказать и ass, это все равно не будет так неприлично, как на линке — жопа. Можно сказать butt. Если уж совсем прилично — bottom или seat. А как на иврите?

Ада грустно ответила:

— А я не знаю иврита. В таких объемах, во всяком случае. Я, можно сказать, линкер.

— Ты что, с Периферии?

Ада помотала головой:

— Я портменка. Но у нас в семье говорят только на линке.

Билли извлек из сейфа небольшую коробочку, захлопнул дверцу и откатился.

— Ладно, техник. Придвигайте ваши драгоценные верхние части нижних конечностей обратно.

Он, толкнувшись ногами, подъехал на стуле к вспомогательному терминалу и открыл коробочку. Внутри был цефалопад, или мозговой контроллер — редкая и дорогая штука, которая при подключении ее к обычным рид-сенсорам превращалась в полный аналог того, что в Конфедерации называлось веббером. Эта технология в Империи не получила еще такого широкого распространения, как в Конфедерации — там-то ее прежде всего стали использовать богатые корпорации и только позднее, когда она несколько подешевела — федеральные структуры, а в Империи на технологию прежде всего наложило лапу всесильное Министерство имперской безопасности в лице своего Техно-комитета, или — полностью — Комитета по контролю над потенциально опасными технологиями, так что для использования цефалопада даже в государственных структурах нужно было получать специальный допуск, а частные компании должны были еще и бороться за крайне дорогие и связанные с утомительными проверками корпоративные лицензии на каждый отдельный экземпляр прибора.

Билли подключил похожий на авторучку цефалопад к разъему своих рид-сенсоров, надетых на ту же дужку, что и наушник мультикома, и воткнул контроллер в специальное гнездо на поясе, возле телефона. Затем он прилепил к вискам сенсоры, в его мозг через порты цефалопада хлынул поток информации, и он, положив руки на клавиатуру терминала, застыл, углубляясь в управляющую систему.

Прошло не меньше четверти часа, прежде чем он закончил вычитку материалов проваленных тестов. В обоих случаях — и в одну минуту седьмого, и в шесть двенадцать — тест упирался в одно и то же несоответствие. Где-то вне ЦОКП какой-то удаленный компьютер, или группа компьютеров, или контроллер какой-то сети использовал подконтрольные Билли мощности накопителей трафика для того, чтобы перекачивать собственный трафик — и, возможно, для того, чтобы перехватывать какие-то фрагменты трафика «флагманского звена». Последнее было маловероятно, потому что системы безопасности не поднимали тревоги и даже не видели в происходящем ничего неправильного. Но вот что кто-то вклинился в виртуальную или, возможно, даже и в физическую коммутацию сетей звена — было совершенно точно. Причем проделали это настолько хитро и квалифицированно, что как такового вторжения не было видно. Только неявные противоречия в коммутации трафика на определенном участке заставляли Билли сделать столь однозначные выводы: он не смог бы даже определить точный адрес устройства-нарушителя, потому что этот адрес был хитроумно замаскирован в тысячах ему подобных и неопределим ни штатными средствами системы, ни даже простым перебором. Единственное, что могло бы указать Билли на местонахождение удаленного «паразита» — прямой анализ подключений концентраторов.

Однако тревогу поднимать он не стал: случись разбирательство, ему пока нечего было бы предъявить, кроме косвенных данных. Он просто встал и пошел туда, где физически располагались подозрительные хабы, чтобы прозвонить их на месте.

Подойдя к выходу, он оглянулся. Ада спокойно сидела на его месте и, судя по движениям ее головы, покачивалась на стуле, заставляя переднюю пару колесиков отрываться от плотного коврового покрытия пола. Билли не мог предположить, как долго он будет отсутствовать, но знал, что легкомысленная с виду Ада — вполне надежный работник и, случись ему провозиться до конца смены, она так всю смену за консолью и просидит. Так что он спокойно повернулся и пошел.

На выходе стояли два сержанта, которых он хорошо знал в лицо: они попадали в одну с ним смену примерно дважды в месяц. Оба черноволосые, чернобровые, с аккуратно подстриженными черными бородками, они в серой форме Особого охранного полка военной полиции смотрелись несколько угрожающе — как, впрочем, большинство сотрудников этого подразделения, традиционно набираемого из одной, довольно широко представленной в Космопорте этнической группы, потомков турецкого населения германских земель в Европе. Мало того, что эта парочка выглядела почти одинаково, их еще и звали (судя по табличкам на груди) одинаково — Мустафа-Али Мюллер. Интересно, в который раз подумал Билли, как к ним обращается их начальство? Мустафа-Али первый, Мустафа-Али второй?

— Дежурный сетевой инженер Хиггинс, — произнес он, остановившись перед постом. Как полагалось по правилам, один из Мюллеров сидел за стойкой поста, второй — рука на кобуре оружия — стоял в узком пространстве между стойкой и расположенными углом дверями (одна на выход, другая — в служебный коридор). — Служебная надобность. В нижний серверный блок.

Не дожидаясь приглашения, он повернулся к стойке так, чтобы сидящему сержанту удобно было навести на его нагрудную табличку сканер. Сканер мигнул тускло-голубым лучом, считав как видимое, так и невидимое глазом содержание таблички. Из-под стойки поднялся офтальмограф, Билли привычно глянул на его объектив широко раскрытым правым глазом. Прибор сложился, над стойкой на секунду вспыхнуло зеленое голографическое «ОК» и стало красиво гаснуть в воздухе. Второй Мюллер кивнул и сделал незаметный жест, разблокируя левую, ведущую в служебные помещения дверь. Дверь отошла, Билли кивнул сержантам и двинулся в ту часть помещений звена, которую технари вроде него называли между собой «застенки». Не то чтобы там было особенно мрачно или страшно — просто «застенки» действительно находились за стеной зала, только и всего.

Спустившись в нижний ярус «застенка», Билли с удовольствием исполнил свой любимый номер — попрыгал на металлической поверхности пола. Звук был такой, будто он прыгал на скале: тупой и почти неслышный. Под ним было шесть метров экстрано-титанового сплава, толща, которая защитила бы Билли, даже если на противоположной стороне брони, в шести метрах от него, взорвалась бы водородная бомба. Билли очень нравилось ощущение от этой неколебимой толщи под ногами. Это было единственное место на работе, где Билли мог постоять непосредственно на знаменитой броне Вондрачека.

Билли посмотрел вверх. Узкое пространство «застенка», перегороженное легкими, шаткими антресолями для доступа к бесчисленным стойкам с аппаратурой, уходило вверх на двадцать метров. Хорошо, что хабы-накопители находились в самом низу: не то что прыгать, Билли и ходить-то боялся по этим ажурным антресолям, которые противно прогибались, когда дойдешь до середины яруса.

Билли вновь прилепил к вискам сенсоры цефалопада и пошел вдоль стоек, останавливаясь у каждой. В каждом рэке было двадцать накопителей. Билли подносил к ИК-порту каждого палец, на который было надето кольцо дополнительного сенсора, и на секунду задумывался. Потом переносил руку к следующему. Потом присаживался, чтобы достать до нижних. Он не удивился бы, если бы неисправность нашлась в самом последнем хабе, в сорока рэках от него. Обычно так и случалось. Это как раз то, что древний поэт Киплинг называл «White man's burden» — так объясняла учительница в школе, там, в Питтсбурге. Историческая вина расы. Правда, Ада именно это называла «еврейским счастьем». Видимо, каждая раса связывает собственные неудачи с накопившимися за века бременем вины, сделал Билли глубокий вывод и засмеялся: как раз чего-то настолько же глубокомысленного не хватило ему семь лет назад в школе на экзамене по социологии.

И вдруг Билли нашел.

Далеко за пределами Космопорта какой-то нуль-бакен (Билли проверил сетевой адрес — это был открытый, «публичный» нуль-бакен так называемого «большого кольца», радиосистемы дальних подступов к Звездному Дому) подавал дальше, на кэширующий накопитель, рассеянные пакеты обычного трафика Галанета, используя доступные ему свободные емкости. И почему-то получалось так, что приоритет образования свободной публичной емкости оказывался программно высоким для вот этого скромного, с черной, помигивающей изомерными индикаторами панелью накопителя-концентратора номер девяносто шесть.

На всякий случай Билли проверил, что шло и что могло идти через девяносто шестой хаб. Никакого служебного трафика. Через него шли данные из открытого Галанета — извне внутрь Флагманского звена ЦОКП. Данные о погоде на Телеме, расписания планетарных пассажирских флотов, новостные каналы и тому подобная дребедень. Что ж, если у девяносто шестого хаба в таком случае образовывалась свободная емкость, он действительно вправе был использовать ее для переброски открытых данных на открытые каналы — в порядке планового перераспределения емкостей Галанета в целом и космопортовского его сегмента в частности. Удивительно было только, что данные эти так целенаправленно шли на один и тот же нуль-бакен, но по здравому размышлению Билли понял, что и это не сенсация — просто установилось стойкое соединение, имеющее ненулевой приоритет, вот хаб его и держит. Возможно, тут просто ошибки программирования самого хаба — неявный конфликт между приоритетами. Фигня, в общем. Какой уж там третий уровень… Пятый это уровень, по-хорошему — то есть не неисправность вовсе, а так, пролет мухи над бивнями мамонта. Билли прыснул в лад своим мыслям и решил при случае использовать это сравнение в болтовне с какой-нибудь девчонкой.

Билли на всякий случай, не торопясь, досмотрел и остальные хабы, до самого конца, и ничего особенного не обнаружил. Зато нашел кое-что любопытное, чего раньше никогда не видел.

В самом конце «застенка» в полу, то есть прямо в толще Вондрачековой брони, находился люк. И он не был заперт.

Билли замер в глубоком удивлении, которое быстро перешло в детское любопытство. Он знал, конечно, что броня не сплошная, то есть сплошная не везде. Но незапертый люк? Причем это был не прямоугольник со скругленными углами, как обычно выглядели технические люки в перекрытиях: это был ровный квадрат три на три фута, и одна из сторон квадрата чуть выступала. Билли знал, что так выглядели проемы в перекрытиях, построенных давно. Ну — очень давно. Но ведь это действительно старое перекрытие: этой броне одиннадцать веков.

Билли не удержался и попробовал приоткрыть крышку: она должна была подниматься одной стороной, а не сдвигаться вбок, как в современных люках. Куда там. Если даже потайной замок и был отомкнут, толщина крышки люка — а значит, и ее вес — были слишком велики. Силы пальцев Билли хватало только на то, чтобы заставить крышку еле заметно качнуться, подтверждая, что она не заперта. Открыть ее, вероятно, можно было изнутри — если бы какой-нибудь силач сумел поднять над собой ее вес, килограммов пятьдесят-семьдесят; ну, или если привести в движение управляющий крышкой сервомотор, но как это сделать — Билли не знал.

— Ладно, — сказал Билли вслух. — Пусть так стоит. А вообще непорядок. После смены надо будет взглянуть.

Он зашагал к выходу, представляя себе, как идет закрываемый крышкой ход: вертикальный колодец метра в два, горизонтальный — метра три, потом шлюз из двух люков, более широкий колодец — «стакан» в капсуле из чистого экстрана, мгновенно переходящего в связанно-кристаллическое состояние при аварийном воздействии извне; опять шлюз, опять горизонтальный штрек, еще один «стакан»… Он знал, что эти каналы при, допустим, попадании в броню метеорита высокой энергии капсулируются экстрановыми «стаканами», становясь своего рода точками жесткости в толще брони и помогая ей не деформироваться. Интересно, кто-то проверяет эти ходы изнутри? Билли невольно вздрогнул, представив себе, как он заползает в экстрановый «стакан», и тут на броню снаружи рушится метеорит, и коллоидный кристалл экстрана мгновенно охватывает его тело, и он не успевает даже крикнуть… Бред, конечно — какой метеорит внутри Старого Ядра, среди сотен километров конструкций? Но… Уф-ф! А каким защищенным себя чувствуешь, когда стоишь на внутренней поверхности! Билли вспомнил, как Марти водил его смотреть технический коридор над верхним этажом того сектора, где находилось их общежитие. Они долго, согнувшись, шли по полутемному коридору, чихая от непривычного запаха пыли (Марти, нагнетая драматизм, вслух подсчитывал, за сколько десятков лет в идеально чистом воздухе Космопорта мог накопиться такой слой пылищи; а Билли, смеясь, не верил ему и рассказывал, какая черная толстая гарь набиралась за неделю на подоконнике его комнаты в Питтсбурге), потом открыли какой-то шкафчик, где замигал, медленно нагрелся и показал строчки какой-то диагностики маленький черно-белый монитор, и в самом низу помаргивали слова, которые поразили Билли до глубины души: «последний доступ — 12.04.3456» — что означало, что в последний раз этот шкафчик открывали, чтобы взглянуть на монитор, четыреста восемьдесят восемь лет назад! Бр-р… — Билли дошел до конца «застенка», вышел в коридор и по узкой лесенке поднялся вверх. Отсюда было два выхода: налево — на главный КПП звена, направо — непосредственно в рабочий зал. Билли нажал клавишу у двери направо. Один из чернобородых Мюллеров (тот, что носил в ухе крохотную серебряную сережку) глянул через бронестекло и отпер дверь.

— Я после смены выйду через служебный коридор, — сказал ему Билли. — Мне там внизу кое-что посмотреть надо будет, чтобы сменщики не ругались.

Сержант молча кивнул. Билли он знал давно, да и было ему совершенно все равно, почему инженер Хиггинс будет выходить не прямо через шлюз, а сначала опять заглянет в «застенок». Тут каждый четвертый после смены еще что-то долизывал — ясное дело, за такую работу держатся зубами. Светловолосый невысокий Хиггинс пошел в зал, к своему месту, а Мустафа-Али повернулся к другому Мустафе-Али. На самом деле начальство, да и вообще все в их взводе, звали одного Муста, а другого — как раз его, того, у кого была серьга, знак принадлежности к фэн-клубу «Звездных Тигров» — Али.

— Слышь, Муста, — сказал Али, — а я тебе говорю — у «Мавров» нападение тяжеловато для наших. Помнишь, в том сезоне ведь пять-три было.

— Не боись, — лениво ответствовал тот, что сидел за стойкой. — Старина Ага с тех пор сколько перестановок в защите сделал. И там этот черный теперь играет, Юсуф. Не боись, будет ничья, как раз одно очко — и наши в одной восьмой финала.

В процессе подъема на высокую орбиту Телема министр Роби Кригер практически не разговаривал с Пантократором: было не до того. Призванные охранять яхту катера «Крыла Дракона» (флагманского звена истребителей личной охраны Пантократора, часть которого сейчас базировалась на «Кантербрау») на самом деле очень ему мешали, так как на сканерах их, надежно защищенных от обнаружения противником, видно не было, а ответов их опознавательных систем «свой-чужой» аппаратура безнадежно гражданской яхты «Лестер» не читала. Кроме того, сохранялась теоретическая опасность того, что захватившие Командный Пункт злоумышленники смогут не только блокировать управление «Вуббо Оккелсом» и «Кантербрау», но и каким-то образом воздействовать на их боевые системы, через них атаковав яхту. Однако встречи с обоими кораблями он счастливо избежал, проскочив по восходящей траектории, пока они были закрыты от него планетой; пилоты же катеров оказались ребятами не промах и деликатно, как слепого, сторонились «Лестера» сами. Потом телемская диспетчерская дала ему направление и сектор для гиперперехода, и Кригер пустил яхту на разгон. Только тогда он обернулся к Пантократору.

— Хочу еще раз поблагодарить Ваше Величество за то, что согласились лететь со мной, — вежливо сказал он, поправляя свои длинные, стянутые в хвост волосы, свисавшие из-под гарнитуры подшлемника. — Я понимаю, что не могу обеспечить Вашему Величеству должного комфорта…

Роберт сидел позади него, слева; правое заднее кресло пустовало. Министра двора Шимански, без которого Пантократор по протоколу не мог путешествовать, а также адъютанта и двух телохранителей в кабине не было. Кригер разместил телохранителей и министра в каюте, а адъютанта — в камбузе, где тоже было одно кресло. Яхта и впрямь не отличалась комфортом.

— Какой уж там комфорт, капитан, — отозвался Роберт. — Спасибо, что предложили этот вариант. С таким пилотом я готов лететь хоть в одноразовой торпеде. Вы же, я помню, пилотировали в сороковом мою «Молнию»? Она ведь даже меньше вашего «Лестера».

Кригер засмеялся.

— Это верно, но сравнивать их нельзя. Говорят, новые джамперы получше, но их я сам в деле не видел. Так что «Молния» была лучшим кораблем, которым я управлял. Это превосходная яхта, Ваше Величество.

Властитель кивнул.

— Ее для моего отца построила верфь Орманса в двадцатом. Вы знаете, я до сих пор не хочу ее менять. Хотя джампер, конечно, придется приобрести. А какой постройки ваш «Лестер»?

— Телемской, конечно. Ни Орманса, ни даже Паркера я не потянул бы, а на конфедератские налог большой. Кстати, Ваше Величество, этот кораблик я купил отчасти и на Ваши деньги.

Пантократор засмеялся от неожиданности.

— Как это?

— Если Ваше Величество помнит, в сороковом, когда Вы сочли возможным наградить участников событий в Космопорте, Вашим указом мне было возвращено право трудоустройства в Звездном Флоте и выплачена компенсация за годы, вынужденно проведенные вне службы. Ну, помимо присвоения капитанского звания. Так вот эта компенсация за двадцать два года, которые я провел вне Звездного, составила примерно миллион сто тысяч марок. Вот за семьсот пятьдесят я и взял тогда этого красавца.

Наклонившись влево, Его Величество из-за плеча Кригера глянул на консоль управления.

— Мощно идет, — одобрил он. — Хороший движок.

— Движок три четверти цены и стоил, — объяснил Кригер. — Двадцать два меганобеля мощность.

Пантократор по-простецки присвистнул. Он носил адмиральское звание, как Главнокомандующий Звездной Пехотой и Звездным Флотом, но оно не было чистой формальностью. В бытность свою кронпринцем он прошел обычную кадетскую школу и затем — то же Имперское Высшее Командное Училище, что и Кригер, и сам был неплохим пилотом, хоть с восемнадцатилетнего возраста, когда выпустился из училища с погонами мичмана, почти ничего уже и не пилотировал. Так что цифра, названная Кригером применительно к этому маленькому кораблику, действительно его впечатлила: такой мощностью могла обладать двигательная установка среднего эсминца или рейдера.

Пантократор перевел взгляд с консоли на лицо Кригера. Почувствовав взгляд властителя, тот обернулся к нему и выдержал взгляд бестрепетно.

— А скажите, Реостат… — Пантократор внезапно назвал его давним прозвищем, давая понять, что хочет говорить максимально доверительно. — Допустим, мы действительно столкнулись с широким заговором. Допустим, престол Галактики поколеблется. Вы теперь — министр независимого Телема. На чьей стороне вы будете?

Реостат крякнул, отстегнул ремни и встал. Пока корабль шел на разгон, он мог не трогать управление. Высокий, чуть сутулый, он присел на подлокотник кресла Пантократора, который никак не отреагировал на это неслыханное нарушение этикета, глядя на жесткое, с крупными, резкими чертами лицо Реостата снизу вверх.

— Я буду на Вашей стороне, — сказал он серьезно. — Мне важно все человечество, Роберт.

Пантократор удовлетворенно кивнул, услышав свое имя. Такого уровня доверительности ему редко удавалось достичь с придворными; помнится, в сороковом, когда он встречался с тогдашним Президентом Галактического Совета Конфедерации, они со второго дня звали друг друга по именам — и сейчас Реостат остро напомнил ему то время.

— Мне важна не Империя, не Конфедерация, и даже — верите ли — не Телем, — продолжал Реостат. — Мне важно, чтобы изменения в мире происходили постепенно. Человечество редко удерживается от революций, и всякий раз любая революция отзывается долгим, болезненным хаосом, ломая жизни множества людей. Мы оба знаем историю. В тех редких случаях, когда удавалось удержаться от революций, история отзывалась таким длительным всплеском положительного развития, что эти периоды входили в учебники как образец Золотого века. Не зря Пантократор Иеремия Святой был канонизирован; казалось, что тут такого — ну, не стал воевать с Конфедерацией, подписал Пакт о Принципах, но ведь ценой этой подписи оказались три столетия удивительного расцвета и Империи, и Земли!

— Конфедерации, — машинально поправил Роберт.

— Да. И я уверен, что сейчас мы опять подходим к какому-то водоразделу. Будьте мудры, Роберт. И я буду на Вашей стороне. И Зайнеман будет на Вашей стороне. И хорошие люди в Конфедерации. И народ, главное — народ будет на Вашей стороне, Роберт.

Пантократор молча сжал руку Реостата. Потом, когда тот поднялся и стал опять пристегиваться в своем кресле, сказал ему с едва уловимой усмешкой:

— Мне надо было в сороковом сделать вас дворянином, Реостат. Стали бы теперь адмиралом, назначил бы я вас своим личным пилотом…

И сам засмеялся.

Кригер хмыкнул и ответил:

— Ничего бы не вышло, Ваше Величество. Я из семьи, как это теперь называется на независимом Телеме, с давними демократическими традициями. Попросту говоря, вырос на улице. Дворянин из меня, признаться, вышел бы хреновый.

Роберт покачал головой и вдруг спросил:

— Реостат, что вы знаете о том, как жил Легионер Таук после сорокового?

Реостат мгновенно обернулся, быстро смерил Пантократора взглядом и опять отвернулся к консоли.

— Я Вам отвечу. Обязательно. Чуть позже. Извините, до прыжка минута.

И, положив руку на сектор интеркома:

— Господа пассажиры, внимание. Через пятьдесят шесть секунд входим в гиперпереход. Лягте поудобнее, проверьте, хорошо ли пристегнуты ваши ремни.

Он поерзал в кресле, устраиваясь поплотнее, и, не оглядываясь, произнес:

— Ваше Величество, голову в подголовник. Гиперскачок у моего корыта довольно жесткий. Выходим в зоне получасового маневра. Думаю, будете во Дворце к пятнадцати по абсолютному.

Помолчав, очень тихо добавил:

— Мы с Вами обязательно поговорим о Тауке.

Могучие силы подводных богов окончательно отвернулись от народа.

Видящий дорогу ничего не мог поделать. Хотя он и видел дорогу, причем уже неоднократно, он был всего лишь одним из народа. Он сделал все, что на такой случай мог посоветовать сказ про дороги. Даже дал вторую жену главному левому сыну ждущего, хотя до двенадцатой зимы этого обычно не делают. Забудем про многочисленные угощения хозяевам сил, которые хозяева не стали есть, и про исполненное мощи сотрясение слуха отца камня, в результате которого от камня отвалился большой кусок, закрывший старую удобную тропу в город, проложенную еще двенадцать видящих дорогу тому назад.

Но вернуть доброту хозяев он не смог, и никто не должен был винить его за это. Так сказал ждущий, и подтвердил дающий, и так потекла кровь птицы, которую бабы суеверно зарезали во время бабьей пляски, чтобы узнать, виноват ли видящий дорогу.

В конце концов, так уже бывало. Правда, давно. Но хозяева сил подводных пещер раньше довольно часто сердились. Пока не была двадцать три видящих дорогу тому назад явлена ими величайшая в слыханной истории милость, и посланные не попали вместо тесных и злых пещер, густо набитых страшными и немилосердными подводными богами с противной бледной, словно на пятках, кожей (свидетельствующей о том, что они никогда не выходят из-под воды) — в обитель богов, где бродил по бескрайнему подводному полю одинокий плачущий зверь.

С тех пор народ долгих двадцать два видящих дорогу не встречал подводных богов, кроме тех слабых, почти бесплотных духов в обители, которые всегда позорно бежали от посланных, давая понять, что это действительно та самая древняя обитель, которую боги давно покинули и поэтому больше не хотят охранять. Целых двадцать два видящих дорогу все — и ждущие, и дающие, и весь остальной народ — не уставали благодарить за ту милость, что была дарована им: в положенных по закону походах раз от разу выходить дорогой не в тесные страшные пещеры с орущими и гремящими смертью богами зла, а в тихую, бескрайнюю, благодатную обитель, где посланные могли спокойно отдохнуть, всей душой впитывая духовную благодать, и затем вернуться назад, чтобы через ползимы проводить других посланных в такой же благодатный путь.

И вдруг все пошло прахом.

Далеко от города, на диком восточном побережье, среди ночи явилось солнце, ударившись о землю. Удар был так силен, что солнце отскочило от земли, подняв огромную тучу горящего песка, и рассыпалось в небе, от чего задул страшный ветер, срывавший листву и опрокинувший стоячий спальный камень видящего дорогу. Всю ночь потухший песок огромной тучей стоял в небе, медленно оседая.

А наутро были посланы люди из народа посмотреть, и выяснилось, что весь берег моря смыло и изрыло, а возле реки видящих дорогу спят вышедшие во время этих ночных беспорядков из-под воды боги — которые наверняка сами и замутили воду так, чтобы она размыла берег и, может быть, зацепила и вытащила среди ночи ушедшее спать старое солнце.

Они выглядели почти в точности так, как те, которые описывались в сказе про дороги, только эти боги спали. Все были страшно напуганы тем, что подводные упыри впервые за всю слыханную историю народа вышли из-под воды и явились почти к самому городу. Позвали дающего. И дающий велел налить богам на лица сока белой ягоды, чтобы они заснули на целый день и целую ночь непробудным сном, и велел собираться видящему дорогу и тем, кто должен был в эти ползимы стать посланными. Пока они собирались, богов принесли в город и показали всему народу, всех пятерых, одинаково противных и бледных, с разноцветными прямыми волосами на голове, столь противоестественными, что ждущий велел, пока подводная нечисть спит, остричь их головы, а состриженное отнести под камень и сжечь, чтобы отвалившийся от камня кусок прирос обратно. Противные, гадко разноцветные волосы всех пяти подводных духов состригли, отнесли к камню и, как было велено, сожгли, но кусок к камню не только не прирос, но даже и не сдвинулся с места, как ни кричали на него бабы. Тогда ждущий и дающий поняли, что дело совсем плохо, и велели посланным поторапливаться и быть сильными, а значит, не предохраняться от того страшного избытка силы, который дает дорога, и не трогать своих баб до выхода, а видящему дорогу — вести посланных хорошенько и спрятать богов-упырей в самые далекие пещеры обители.

Наконец, видящий дорогу и посланные вышли за камень по неудобной новой тропе, которая шла через крутой подъем, почему старые люди из народа больше не могли ходить на слушания, и провожающие привязали на спины самым сильным посланным спящих богов, с которых осторожно, чтобы не повредить их внутреннюю кожу, содрали их грязную и грубую внешнюю кожу, в которой обычно укрывается так много маленьких вещей зла. Кожу вместе с вещами зла не стали сжигать, потому что после возвращения видящего дорогу все, и ждущий, и дающий, хотели сделать из этой кожи себе шкуры для ношения через живот. Видящий дорогу должен был понять в обители, как безопасно извлечь из кожи вещи зла. Пока что кожу спрятали под камень, в ту глубокую холодную щель, где можно было пощупать округлые края сосущих силу из земли корней камня.

Тогда уже было поздно для обычного отправления в дорогу, потому что обычно отправиться надо, пока солнце не стало опускаться. Но теперь солнце было новое, потому что старое ночью ударилось о землю и развалилось. Новое оказалось ничуть не хуже старого, и ждущий с дающим, все шестеро, сказали, что новое солнце пока не знает, когда нужно отправляться, поэтому можно отправиться прямо сейчас, и посланные полезли внутрь камня, туда, где в таинственной голубой пещерке сидел отец камня, покрытый прозрачным льдом, подобным тому, что можно видеть в далеких северных горах, только теплым.

Ждущий, все трое, с детьми и бабами, и дающий правый и левый, со своими бабами и детьми, а также с бабами и детьми среднего устроили внизу сокращенные слушания — конечно, без сотрясения слуха, потому что боялись, что от камня опять что-нибудь отвалится, а там же внутри были посланные. И дающий средний, который стоял впереди всех, их очень хорошо слушал, как могли слушать только в старые времена — шепотом говорили, что потом он целый день не мог встать, отбил себе все пятки, так слушал.

А посланные с пятью привязанными к ним голыми богами, один из которых был до смешного похож на бабу, только маленькую и противно белую, собрались внутри камня, положив, как надо, руки на дорожный указатель, пока видящий дорогу, неслышно шепча наизусть тайную часть сказа про дороги, двигал камни и перекладывал жилы на дорожном указателе. Нынешний видящий дорогу был еще недавний, только третью зиму, и, как каждый третий из видящих дорогу — баба. Немудрено, что сначала шептались — мол, это именно он виноват в том, что боги опять отвернулись. Но он был очень знающий и мог передвинуть и переложить все так быстро, что посланные не успевали устать. Потом, когда дорога открылась, видящий закрыл глаза и увидел дорогу, на этот раз — очень удобную, у самой земли (а у предыдущего видящего дорогу она, например, последний раз открылась у самого свода пещеры, так что пришлось поднять наверх часть провожающих, чтобы они подсаживали посланных). Не открывая глаз, он схватил за руку первого посланного, тот — второго, и все они цепочкой, вслед за видящим, который сделал правильный прыжок, побежали по дороге под воду, как полагается, спиной вперед и коленями назад, чтобы оказаться на другом конце дороги, под водой, бегущими коленями вперед и спиной назад, спрыгивая на гладкую твердую землю обители один за другим, оружие наизготовку, и видящий — последний.

Дальнейшее было известно только со слов видящего дорогу и посланных, но не было причин им не верить.

Как полагалось, отойдя на приличное расстояние от выходного отверстия дороги, они ушли в пещеру у подножия гор обители, где достали принесенное с собой мясо и лук и славно пообедали, отдыхая после трудного пути коленями назад. Потом были отправлены несколько посланных — прятать подводных богов в пещерах обители их предков. Двух самых легких богов отнесли повыше и закрыли в тех пещерах, которые, как было известно, нельзя открыть изнутри — вроде той, где семнадцать видящих дорогу назад посадили подавившегося луком и умершего во время обеда посланного, только на две пещеры выше. Третий бог был потяжелее, а несшие его посланные — не очень сильные, поэтому его запрятали недалеко. Там, правда, пещера не закрывалась как следует, и часть пещеры была из теплого льда (правда, очень крепкого, посланные проверили), но они засунули крепкое древко от запасного дротика под закрывающий пещеру камень, так что камень нельзя было сдвинуть.

Однако тем временем двое богов, которых еще не успели никуда унести, вдруг проснулись. Точнее, сначала проснулся один, и сразу за ним — другой. Видящий дорогу испугался: такая сила этих богов была неожиданна. Их даже не связывали, потому что сок белой ягоды — сильное колдовство, от него даже самые сильные люди спят от восхода до следующего восхода и дольше. И когда они просыпаются, то сначала могут только спать, уже обычным сном, и только потом открывают глаза. А эти двое сразу открыли глаза и смотрели на людей. Затем они встали: сначала один, потом другой. Тогда посланные, не дождавшись указаний видящего дорогу, подумали, что это и вправду очень злые боги, как те — в узких пещерах смерти — с которыми сражались предки, и начали сражаться с проснувшимися упырями. Но упыри оказались сильны, очень сильны. Совсем не как те бледные или даже человекообразные духи, что крались иногда вдоль далеких стен обители и в страхе бежали от посланных. Одного за одним они отшвыривали лучших из посланных, ломая и выбрасывая их оружие, самое лучшее оружие, какое было у народа. Страх охватил тогда посланных, и они воззвали к видящему дорогу. Тогда видящий дорогу, уже больше не пряча, что он баба, заплакал от горя и велел всем сдаться на милость сильным богам, чтобы они их простили. Видящий сказал, что они ошиблись и эти два бога на самом деле добрые, очень добрые, вот как они крепко дерутся, а никого не убили. И все попросили у богов прощения, и прощение было дано, хотя эти боги, как и те, у предков, не говорили по-человечески.

Тогда богам дали мяса, лука и самого лучшего лукового первача, и они, как полагается настоящим богам, немного поели мяса, совсем немного — лука, а первач пить не стали, потому что пить первач — это веселье народа, боги же не пьют первач.

И тогда все развеселились, и видящий дорогу разрешил устроить небольшое слушание, и все устроили слушание. Богам так понравилось, что один из них, самый некрасивый и от этого, наверное, самый добрый (у него даже волосы, до того как их сбрили, были такие же бледные, подводные, как и он сам), протянул к людям лапу с надетым на нее круглым зубом, как у отца камня, и стал каркать по-рыбьему, обращаясь к этому круглому зубу на своей лапе. Он каркал много раз и довольно подолгу, и всем понравилось, что он так своеобразно принял участие в слушании.

И все-таки в том, что произошло дальше, был почти точно виноват видящий дорогу, ведь он был не только баба, он был очень молодая баба, и столько лукового первача ему, конечно, пить не стоило, но кто отберет походную чашку у видящего дорогу? Он вдруг решил, что боги все-таки злые, и велел их убивать, и тогда боги просто вскочили, всех растолкали и побежали. Один бежал быстро, другой очень быстро, и оба в разные стороны. За ними погнались, но не догнали, и за это время шесть раз приближался приблизился плачущий зверь, и настала пора уходить. Все, кому было надо, облегчились, и пьяного плачущего видящего дорогу взяли под руки, и привели к дороге — он не должен был видеть дорогу назад, она и так была видна, его просто поставили первым и подтолкнули, он совершил правильный прыжок, и все цепочкой побежали по дороге назад, на землю, очень расстроенные, что два бога все-таки убежали, но очень довольные, что удалось этих богов убрать с земли обратно под воду. Когда дорога кончилась и все выпрыгнули на землю, там, выше камня, над городом, куда обычно выводила обратная дорога, они радостно встретили ждущего и дающего. Посланные даже подумали, что, может, от этого старое солнце вернулось на небо и их теперь там два, вместе с новым, но ждущий и дающий сказали, что ничего не изменилось, зато дым на востоке почти совсем пропал и новые боги из воды больше не вылезали.

Тогда все решили, что все сделано правильно, и пошли в город, но тут видящего дорогу стало тошнить от первача, и все поняли, что это очень плохой знак.

И вот прошло двадцать семь дней, и когда новое, но уже вполне освоившееся на небе солнце стало опускаться и опустилось почти к самой воде, тогда над городом, где начинается плоскогорье, открылся выход из дороги, такой же сильный, как когда возвращается видящий дорогу с посланными.

Из него вышли подводные боги. Много богов. Три знакомых и еще два незнакомых. Три знакомых были те самые, которых с такими трудами утащили в обитель подводных богов: один из тех, которых удалось замуровать, и те, которые убежали. Народ узнал их, хотя они отрастили новые волосы и кожу.

И тогда весь народ лег на землю и приготовился умереть. Это ведь было то самое, о чем говорится в сказе про дороги: гнев богов.

И только видящий дорогу, признавая свою вину, вышел к богам, снял шкуры, которые носил через живот, и наклонился, позволяя им оторвать свою голову. Хоть он и был молодой бабой, но он был настоящий видящий дорогу и был достоин остаться в народной памяти.

— Прошу знакомиться, — вполголоса сказал Легин Таук. — Легендарный Ужас Космоса.

— Никогда бы не подумал, — пробормотал Йон, вглядываясь в темнокожее сгорбленное существо, стоящее перед ними на коленях. Голова существа была покрыта густым слоем мелко вьющихся иссиня-черных волос, по которым было видно, что их неоднократно подрезали какими-то грубыми инструментами. Сильная, покрытая давними шрамами спина существа заставляла предположить в нем охотника и воина, однако по форме таза и скрытой сейчас склоненным телом груди было видно, что это очень молодая женщина. Существо, перед тем как склониться, сбросило волосатые нечистые шкуры, которые обматывали нижнюю часть туловища. Большинство тех, что лежали сейчас лицом вниз поодаль, ниже по склону, головами к пришельцам, тоже носили такие шкуры. Все лежащие были темнокожи, и все имели густую, мелко вьющуюся растительность на голове.

Лех Гонта вполголоса спросил:

— Это именно тот шаман, которого вы видели в Космопорте?

Легин кивнул.

— Она за что-то на нас здорово рассердилась тогда. Ёсио-кун высказал изящное предположение, что это произошло просто спьяну. Что и говорить, они тогда здорово нарезались своей сивухой. Но и погоняли они нас на славу. Среди них были очень здоровые типы, а мы же перед этим им еще и накостыляли. Мы с Ёсио бегали от них, наверное, часа три. Насилу нашли друг друга. При этом мы не могли просто так взять и выйти в город: мы же были голые. Правда, с этой проблемой Ёсио справился быстрее меня.

Ёсио тихо засмеялся, не открывая рта.

— Он отсиживался от них в раздевалке ремонтников, — объяснил Легин. — Там дверь не открывается, а сдвигается, и они не могли догадаться, как. Там было во что одеться. Целый шкаф одноразовых спецовок — причем некоторые там лежали еще со времен Берти-восьмого.

Гонта покивал.

— Да, в Космопорте можно найти много интересного. И вы наблюдали, как эти ребята ушли в канал?

— Да. Они стали стягиваться обратно к порталу, его было даже видно — лучше, чем сегодня; в тот день он выглядел, как эдакая туманная неправильность в стенной панели. Я к этому моменту нашел Ёсио и оставил на своем автоответчике сообщение для Йона — кстати, заметь: ни Ёсио, ни я не знали, что Йона и Мартенов они притащили в Космопорт вместе с нами, я только предполагал это. И мы решили проследить за ними. Они построились в цепочку, их шаманша сделала тот трюк с прыжком, и их буквально внесло в портал.

— Так ты полагаешь, что они перестали появляться на рейсовых кораблях потому, что нашли это местечко в Космопорте?

Легин кивнул. Йон пояснил всем:

— Я почитал ту книгу Мориты, «Проницаемая Вселенная», после того, как Легин и Ёсио мне все рассказали — пока мы дрейфовали, перед заходом в Космопорт. Там есть одно любопытное место. Используя уже известный тогда феномен образования устойчивых природных гиперканалов, попадая в которые на значительных скоростях, корабли могли самопроизвольно совершать прямой гиперскачок, Морита утверждает, что канал может поддерживаться очень протяженное время, если его подпитывает стабильный источник микроизлучения.

— Например?

— Гм-м… ну, например, вырождающийся активный элемент фотопривода, прошедшего аварийный разгон. Такой элемент может разлагаться тысячелетиями, — задумчиво произнес Йон, глядя на высокую скалу, возвышавшуюся над небольшим леском внизу склона.

Проследив направление его взгляда, Легин сказал:

— Ты полагаешь, это корабль?

— Ну не считаешь же ты, что мы имеем дело с двадцатым автохтонным человечеством Напомним, что в Галактике, помимо людей земного происхождения — террагенов — обитают еще девятнадцать гуманоидных рас.?

Ким, стоявший все это время чуть позади, сделал несколько шагов по направлению к коленопреклоненной шаманше и наклонился, заглядывая ей в лицо. Та затряслась, но головы не подняла.

— Генетически они могут быть кем угодно, — объявил наконец Ким, возвращаясь. — Похожи на террагенов, конечно. Но хелиане тоже похожи. И астлины. И мбакры похожи, и бангийцы.

— А вообще-то, конечно, похоже на корабль, — сказал Легин, вглядываясь в колоннообразную скалу, возвышавшуюся над склоном метров на сорок. — Такой транспортный… как это называлось? Самоходная баржа? Да, допустим, у них фотопривод пошел вразнос, но они не взорвались, а вошли в аномальный гиперпереход и попали в природный канал. Особые условия гравитационного искажения — их разогнало инверсной гравитацией Ядра, и выбросило здесь… если еще предположить, что пилот сумел посадить эту дуру на планету… Да, вполне вероятно… Но в таком случае кораблику этому должно быть не меньше тысячи лет, а то и поболее…

— А с какого времени документированы сообщения об Ужасе Космоса? — спросил Ёсио.

— С тридцатых годов двадцать восьмого века, — отозвался Гонта.

— Да, звучит правдоподобно. Тысяча двести лет. У них было время и сесть здесь, и одичать… На это не нужно много времени — надо только, чтобы сменилось три-четыре поколения после тех, кто еще помнил, что такое этот корабль и для чего был нужен дедушкин пистолет, пока не кончились патроны.

— Нам здесь не хватает Дойт, вот что, — сказал Йон. — Она же ксенопсихолог, и контактологию наверняка изучала.

Гонта и Таук переглянулись.

— Жарко здесь, — вздохнул Ким, оттягивая ворот комбинезона.

— Естественно, — отозвался Йон. — Когда мы тут были в конце марта, уже припекало. Широты-то тропические. До экватора вряд ли больше тысячи километров.

— То есть вы подтверждаете, что это планета Акаи, — сказал Гонта.

— А ты полагаешь, что мы все это время могли водить тебя за нос? — ехидно осведомился Йон.

— Нет. Но я не исключал, что вся история с переносом и с дикарями имеет другое объяснение. Для чистоты эксперимента стоило бы подождать темноты.

Ким глянул в вечереющее небо и понимающе кивнул.

— Не так долго ждать. Жарко только. И от этих ребяток пованивает. Легин, а канал не закроется?

— Как закроется, так и откроется, — пожал плечами Легин. — Мы — у входа в стационарный переход. Даже если вход не там же, где выход, Ёсио его найдет. Да и я найду, наверное. Странно, что ты с такой психосилой его не чуешь.

— Я тебе уже говорил, — терпеливо объяснил Ким, — сам я не ощущаю своей психосилы и не умею ей управлять.

Лех Гонта недоверчиво покачал головой, искоса взглянув на Волошина.

Тут стоявшая перед ними на коленях юная шаманша тихонько завыла, словно бы от отчаяния или страха.

— Эй, красотка! — сказал ей Ким. — Не рыдай, подруга! Мы не станем тебя есть! Ты грязная и невкусная!

Вместо ответа раздались подобные же завывания и со стороны тех, кто лежал ниже по склону. Через несколько секунд весь склон тихонько, вполголоса рыдал. Под пламенеющим закатным небом это слушалось страшновато.

— Знать бы, что все это означает, — пробормотал Ким. — Сюда бы опытного контактолога.

— Ну, я изучал основы контактологии, — отозвался Легин. — Могу предположить, что нас с Ёсио и Йоном узнали и решили, что мы явились наказать их за попытку шаманочки покрошить нас по пьяному делу. И вот нам отдают ее с потрохами и теперь недоумевают, почему мы не спешим открутить ей башку.

— А, — сказал Ким. — Тогда я сейчас с ними договорюсь.

И он, подпрыгнув, сильно топнул обеими ногами в тяжелых космофлотовских ботинках.

Юная шаманша издала короткий писк, оборвавший ее подвывания, и, испуганно приподнявшись, взглянула Киму в лицо.

Ким слегка наклонил голову, глядя в ее абсолютно круглые от страха глаза.

Потом сделал шаг вперед и махнул рукой от себя, как бы отгоняя кого-то.

И опять наклонил голову, теперь к другому плечу, не отрывая взгляда от лица мохнатоголовой девицы.

Ёсио, а за ним и Лорд торопливо отвернулись, чтобы избежать дурманяще тяжелого давления со стороны Кима. Только Таук и Гонта, прикрывая глаза ладонями, продолжали сквозь пальцы следить за происходящим.

Шаманша вдруг вскочила, подхватила с земли свои шкуры и опрометью кинулась бежать, сверкая крепкими круглыми ягодицами.

Как только она, прыгая между распростертыми телами, миновала первые ряды лежащих на склоне, мохнатые начали подниматься. Не глядя на стоящих над ними пришельцев, они молча устремлялись вслед за бегущей, ряд за рядом, сотня за сотней.

Их была не одна тысяча. Подвывание стихло, слышалось только тяжелое дыхание и сокрушительный топот бегущей толпы. Склон заволокло пылью. Ветер с моря заметно окрасился ароматами пота, лукового перегара и грязных шкур. Слышно было, как бегущие спотыкаются, невольно вскрикивая, но все тем не менее целеустремленно спускались вниз, не оглядываясь и нетерпеливо подталкивая друг друга.

Через пару минут склон очистился до самой скалы, и в темнеющем воздухе виднелись последние мохнатые головы, исчезающие в зарослях позади башни древнего корабля. Пыхтение и вскрики, топот, шорох камней и гравия затихали вдали. Пыль начала оседать.

Заметно темнело.

— Что ты им внушил? — спросил Ёсио.

Ким повернулся, пряча глаза.

— Так, ничего особенного.

— Нет, серьезно.

Ким усмехнулся.

— Я вспомнил, как вы говорили, что они пили какую-то брагу или самогон. Я дал им понять, что, если они сейчас же не оставят это место, у них больше никогда не будет самогона.

Йон, Легин и даже спокойный Гонта захохотали, и даже Ёсио широко заулыбался.

Ким повернулся и посмотрел в небо.

На густо-синем, почти черном уже небосклоне на севере низко над горизонтом ярким белым кружком горела соседняя звезда — Амбер.

— Ну вот, подполковник, гляди, — сказал Йон, указывая вправо, на запад, на последние гаснущие багровые мазки заката. — Убеждает?

В небе над уходящей зарей проступила странная двойная белая бабочка — далекий Центр Галактики.

Несколько секунд Лех Гонта смотрел на призрачно-яркое пятно в небе, привыкая к его очертаниям.

— Да, — сказал он наконец совершенно спокойным тоном, — это далекий Галактический Запад. Все точно. Нам пора. Спасибо за сотрудничество. Пора искать выходной канал.

Йон, запрокинув голову, смотрел в небо.

— Красивое тут небо. Я это им еще тогда сказал. Месяц назад.

— Кому — им? — вполголоса спросил его Ким.

— Реми и Клю.

Ёсио тоже стоял, закинув голову.

— Амбер здесь намного ниже, чем у нас, на севере, — сказал он наконец и опустил голову. — Не думал, что опять увижу это небо. Жаль, что так ненадолго. Я привык к Акаи, — объяснил он Киму. — Мне нравилось тут.

Ким тоже опустил голову.

— Действительно, красиво, — пробормотал он с грустью.

Подполковник Лех Гонта посмотрел на Легина. Тот тоже глядел в небо, потом повернул голову к своему имперскому коллеге.

— Не нравится? — спросил он, кивая на созвездия необычных очертаний, проступающие в небе.

— Нравится, — буднично кивнул Гонта. — Никогда не думал, что доведется увидеть Галактику с этой стороны. Но времени у нас очень мало.

— Ты прав, — вздохнул Легин. — Пошли.

Двадцать седьмого апреля, в полдень по абсолютному времени, Пантократор связался со своим министром Имперской Безопасности и сообщил ему, что завершил разговор по прямому каналу с исполняющим обязанности Президента Галактического Совета Конфедерации Человечеств, государственным секретарем Конфедерации Франклином Юкинагой.

Суверен вызвал министра в то самое помещение, где двадцать часов назад фон Гёссер выслушал доклад подполковника Гонты: министр только что заступил на очередную вахту в кризисном центре и, конечно, не должен был разговаривать с повелителем Империи прямо в оперативном зале. Маленький голографический бюст Пантократора устойчиво висел над блокнотом министра, иногда подергиваясь легкой рябью системных наводок.

Выслушав краткий рассказ суверена и параллельно проглядев через цефалопад присланную с Главного Терминала запись разговора, министр спросил:

— Каково мнение Вашего Величества об этом человеке? Не одного ли это поля ягода с прохвостом Норманом?

— Он был убедителен, — задумчиво сказал Роберт XII. Видимо, он был в своем кабинете в Резиденции: иногда позади его поясного изображения можно было разглядеть бархатное полотнище бело-синего стяга Империи, кистей которого Пантократор любил касаться, вставая из-за своего рабочего стола. — Он был очень убедителен и заверил меня, что не знал о двуличности Нормана, хотя и предполагал в нем какие-то скрытые страсти. Видите ли, mein adlige Freund, он даже чисто теоретически вряд ли мог быть на одной стороне с Норманом: вы же знаете, у конфедератов госсекретарь всегда назначается из партии, оппозиционной победившему на президентских выборах. Юкинага — твердый унионист и был до назначения на нынешний пост секретарем постоянного комитета унионистской партии. Норман же шел на выборы от Независимой партии, а они давние противники федерального унионизма.

— Но ведь в действительности Норман проводил унионистскую политику, — возразил фон Гёссер. — Он же признает, что цель Движения в Конфедерации, проводившаяся через эти так называемые шуру и нарийю — развал действующей системы власти, референдум и воссоздание Единой Земли.

— Это не есть унионизм в его чистом виде, — сказал Роберт, расправляя бороду. Под глазами суверена видны были черные мешки: ему несладко вчера пришлось в атакованной яхте Реостата, особенно когда уже в дворцовом доке отказала не только основная вентиляция, выведенная из строя еще при взрыве, но и аварийные газообменные патроны, емкость которых была невелика. Роберт с Кригером по очереди глотали воздух из дыхательного прибора единственного в рубке аварийного скафандра. — Унионисты не хотят Единой Земли, они хотят федеративного договора и более определенного разделения статуса собственно планет-основательниц как более плотной федерации, с одной стороны, и федеральной Периферии в рамках широкой автономии — с другой. Нет, этот Юкинага совсем из другой конюшни, если можно так выразиться. Вы обратили внимание на произведенные им аресты?

— Он имел в виду, что часть руководства УБ и кое-кто в Галактическом совете был в курсе истинного лица Нормана, я верно понял?

— Отчасти. До конца, видимо, все знал один Норман, но по крайней мере эти трое арестованных — секретарь Галактического совета Рибейра, начальник УБ Кауст и его первый зам Глумов — были в курсе того, что Норман ведет свою политику, и поддерживали его. Своего рода заговор в высшем руководстве, на юридическом языке — путч. Другое дело, что они вряд ли знали о существовании Движения и о том, что Норман состоит во «внутреннем круге» Движения уже двадцать пять лет, хотя и не входит в руководство. Они полагали и полагают, что Норман рассчитывал использовать ресурсы шуры и нарийи для достижения своих, чисто политических, целей внутри Конфедерации, и оказывали ему в этом поддержку. Но более низкие звенья власти не затронуты заговором, иначе не было бы несостыковок, вроде нападения на Ямамото, когда он садился на Хелауатауа.

Маршал покивал.

— Кстати, Ваше Величество, теперь мы знаем точно, что Ямамото прибыл на Землю с угрозами и бомбами вовсе не из-за обиды на этот инцидент. Он был послан руководством Движения, поскольку они с его подачи заподозрили, что Норман повел-таки какую-то свою игру, хотя это и не совсем так.

Пантократор несколько секунд напряженно размышлял.

— Я понял вас, друг мой. Скажите, Особая группа готова дать отчет мне лично?

— Гонта сейчас возвращается сюда на «секретном метро» вместе с теми, чье содействие ему удалось получить.

— Таук и писатель Лорд?

— Не только. Еще какой-то буддийский монах с планеты Акаи, который умет использовать эти мифические прямые гиперканалы, и биоклон некоего Майка Джервиса.

Пантократор наморщил лоб, вспоминая.

— Тот, кто убил последнее воплощение Хозяина?

— Не совсем. Его биоклон. По сути дела — да, он сам.

Его Величество кивнул.

— Прекрасно. Я распоряжусь подать к нижнему причалу кризисного центра катер. Прошу вас, друг мой, явиться ко мне вместе с этими людьми. Я намерен встретиться с ними лично и хочу сделать еще один шаг… впрочем, об этом пока рано говорить.

Министр встревоженно взглянул на суверена.

— Was haben Sie Ihnen vorgenommen, Majestaet? — спросил он властителя вполголоса.

— Не волнуйтесь, — успокоил его Роберт. — Все ко благу Галактики. Я жду вас всех.

И он отключился.

— Прошу подождать здесь, — тихо произнес адъютант, показав на мягкие кожаные кресла. — Его Величество сейчас принимает героев вчерашних событий. Это займет еще минуту-полторы.

Лех Гонта остался стоять, оглядываясь. Легин вслед за Кимом повалился в кресло. Парадной конфедератской формы для него не нашли, отыскали только повседневную — черный китель, черные бриджи, черный берет — но зато с парадной серебряной перевязью. Краем уха Легин услышал, что погоны капитана первого ранга Управления Безопасности для этой формы привезли из костюмерных Первого канала телевидения. Ким надевать форму отказался, ему, как и Йону, предоставили смокинг, который на нем смотрелся довольно странно — точнее, сам он себя в нем довольно странно чувствовал. Для Ёсио, хоть он и принял решение выйти из монашеского статуса, нашли новенький темно-красный тхеравадинский дхоти. Формально юноша все еще оставался членом галактической сангхи.

Подчиняясь тысячелетнему протоколу, Пантократор должен был принять их в Тронном зале, а значит — в полном соответствии с этикетом. Тем более что обязанности министра двора сейчас временно исполнял герцог фон Вольцов (граф Шимански отлеживался в госпитале), а он настаивал на абсолютно буквальном и стопроцентном соблюдении традиций. Насилу подобрали самый быстрый, деловой и наименее формальный вариант протокола — так называемую «краткую рабочую неофициальную встречу».

— Ты же был здесь тогда, верно? — спросил Легина Йон, ходивший по приемной, с любопытством разглядывая пышный, истинно имперский по стилю интерьер.

— Был, — отозвался Легин.

— В сороковом? — поинтересовался Гонта. — Я читал. — Он сделал легкий поклон в сторону Йона, и тот с улыбкой отозвался таким же поклоном. — У входа стояли куклы, верно?

— Не отличить, — улыбнулся Легин, глядя на двух огромного роста светловолосых гвардейцев-викингов в парадной форме, неподвижно застывших у дверей Тронного зала. — Покойный Ричард Лестер тогда подошел к одному из них, — сказал он Киму, — ткнул кулаком в бок и сказал так, знаешь, как фермер, у которого непорядок в хозяйстве: «Безобразие!».

Ким невесело засмеялся:

— Старина Дик… узнаю…

Двери в Зал распахнулись, и гвардейцы, синхронно шагнув в сторону, взяли карабины «на караул». Легин, а за ним и Ким встали. Адъютант подвел их к дверям и построил цепочкой в каком-то одному ему понятном порядке — Гонта, Таук, Волошин, Лорд, Сакамото.

Навстречу из зала выходили, возбужденно перешептываясь и сверкая белозубыми улыбками, курсанты Императорского Высшего в парадной форме, с новенькими орденами на кителях. Вслед за ними вышел, с трудом передвигая ноги, совсем юный блондин в парадной форме гражданского специалиста флота, которого под руки поддерживали мужчина и женщина — видимо, родители. Женщина утирала слезы радости. На белом кителе блондина сверкала «Слава Галактики» — уважаемый и редкий орден, обычно получаемый за крупные боевые заслуги. Нижняя челюсть блондина была украшена телесного цвета пластырем, безуспешно прикрывавшим большую темную гулю на подбородке, а под глазами красовались черные круги, как от сильного декомпрессионного удара. Однако широченная улыбка на его лице говорила о том, что, в отличие от физического, с психологическим состоянием у него все в порядке.

Адъютант шепнул:

— Это Уильям Хиггинс, инженер из ЦОКП, который обеспечил вчера проникновение спецназа в захваченные звенья и спасение большей части персонала. Он подал в кризисный центр сигнал своего зрительного нерва, а затем — и телекамер внутри звеньев, и это позволило спланировать ответную операцию, а потом запрограммировал двойной сброс и набор атмосферного давления, из-за чего почти все специалисты ЦОКП потеряли сознание и упали на пол, и в момент прорыва спецназа стоять остались только террористы.

Услышав эти слова, Йон устремился к юному блондину.

— Мистер Хиггинс, — негромко позвал он его, и Билли обернулся. — Прошу прощения. Примите мои поздравления. Я — журналист Йонас Лорд.

— О! — хрипло сказал Билли и кашлянул. — Здорово! Я читал вашу книгу про сороковой год! Это — cool!

— Я с удовольствием с вами побеседую, когда все останется позади, — сказал Йон. — Вот, возьмите мою карточку. Отправьте мне свои координаты на этот адрес, и я с вами обязательно свяжусь, хорошо?

Билли напрягся, стремясь найти слова, которые сгладили бы впечатление от невольно вырвавшегося у него простецкого «cool», и нашел.

— К вашим услугам, господин Лорд. Я и моя семья. Мой отец, моя мама.

Женщина снова заплакала от радости, а Йон поклонился и отошел обратно к своим.

Легин ехидно спросил его:

— Собираешь материалец для нового бестселлера?

— А ты как думал, — невозмутимо ответил Йон. В этот момент адъютант что-то услышал в своем наушнике и торопливо направился к дверям Зала, говоря через плечо:

— Господа, господа… прошу вас, не задерживайтесь! Его Величество ждет вас!

И, следуя за офицером, они вошли в Тронный Зал Пантократора.

Его Величество сидел на троне, нетерпеливо поглядывая на фон Вольцова. Долгие минуты вошедших представляли Пантократору, шепотом инструктируя их на ходу, когда нужно кланяться, когда — опускаться на одно колено. Наконец фон Вольцов торжественно возгласил:

— Его Величество соизволит милостиво принять приглашенных в своем рабочем кабинете!

При этих словах Пантократор вскочил с трона так порывисто, что фон Вольцов поморщился, и устремился к дверям в дальнем правом углу зала. Стоявшие у дверей гвардейцы с лязгом сделали «на караул», взметнулась синяя бархатная мантия, переливающаяся хвостиками горностаев и перьями кетцалей, и властитель исчез. Фон Вольцов смотрел ему вслед, неодобрительно поджав губы. Адъютант подсказал шепотом:

— Следуйте за Его Величеством!

Они вышли в обширное пустое помещение, оживленное присутствием лишь четырех гвардейцев и одного офицера.

— Здесь было депо кукол, изображавших Самого и все правительство, — шепотом сказал Легин Гонте.

— Прошу в лифт, — негромко пригласил офицер и отступил с большого темного квадрата на полу. Все пятеро ступили на этот квадрат, и в стеклянном взблеске силового поля участок пола ушел вниз, опустив их на этаж ниже. Еще один офицер указывал им дорогу:

— Сюда, в эту дверь.

Тяжелая синяя портьера на высокой двери еще колыхалась: только что сквозь нее прошел Пантократор. Руки двух гвардейцев отвели края портьеры, и все пятеро вступили в рабочий кабинет Галактического Пантократора.

Никто из них, даже Легин, не бывал здесь раньше. Легин, правда, бывал в кабинете Президента Конфедерации и был удивлен контрастом. Там гигантское окно во всю стену широченного, с хороший танцзал размером, помещения смотрело с полукилометровой высоты на Женевское озеро. Здесь не было никаких окон, зато, во всю небольшую — от силы четыре метра — высоту темных стен, закрытых панелями из настоящего дубового дерева, располагались стеллажи, полные старинных бумажных книг. Широкий, покрытый зеленым сукном рабочий стол Пантократора был тоже из дерева, несколько листов натуральной органической бумаги лежали на краю стола, посредине на фоне сине-белого бархата имперского знамени мерцал виртуальным экраном Главный Терминал. Его Величество уже сидел за столом, мантии на его плечах не было — он был в повседневной адмиральской форме, и Таук с Гонтой, бывшие при погонах, вытянулись в парадной стойке, отдавая честь монарху. Таук держал правую руку передо лбом, повернув ее ладонью вперед, как было принято в Конфедерации; локоть руки Гонты смотрел точно под прямым углом в сторону, а кончики пальцев касались его виска. Лорд, Волошин и Сакамото просто склонили головы.

Выждав положенную этикетом пятисекундную паузу, повелитель Империи встал и вышел из-за стола.

— Мы будем говорить без придворных правил, — сказал он глухо, оказавшись прямо перед пятерыми. Он плохо выглядел: сутулился, борода безжизненно свисала, глаза запали и потускнели. И все равно он был выше самого высокого из присутствующих. — Подполковник Гонта, в вашем лице выношу благодарность Особой группе. — Гонта снова козырнул, но суверен продолжал говорить, не давая ему отбарабанить уставные заверения в верной службе. — Очень важно, что в этой сложной ситуации встретились и успешно взаимодействовали самые разные силы Галактики, которые не устают бороться с теми, кто много тысяч лет старается направить развитие человечества в сторону.

Он сделал паузу, и пятеро стоявших перед ним переглянулись, обратив внимание на то, что суверен произнес слово «человечество» в единственном числе.

Роберт посмотрел в лицо каждому и неожиданно отошел к одному из стеллажей, чтобы вынуть с полки небольшой красно-черный томик.

— Пока мы разговариваем, господин Лорд, соблаговолите подписать свою книгу для вашего суверена. Можете воспользоваться моим письменным прибором.

Польщенный Йон склонился у края стола над титульной страницей «Жизни против тьмы».

— Мне очень важно, — негромко продолжал Роберт, остановившись перед Гонтой и Тауком, — что лучшие силы Имперской Безопасности нашли общий язык с самой лучшей, самой честной силой в Управлении Безопасности Конфедерации.

— Я больше не состою на службе, — качнул головой Таук.

— Вы вытеснены со службы далеко зашедшими происками проходимцев, — возразил Пантократор. — Это ненормальная ситуация, и руководство Конфедерации это понимает — я имею в виду здоровые силы в руководстве. Впрочем, мы сейчас побеседуем более широким составом.

Он шагнул к столу. Йон отступил, оставив на столе надписанную книгу.

— Спасибо вам, Йонас, — сказал ему Роберт, касаясь Главного Терминала. — Mein adlige Freund, — сказал он в сторону, — Ich warte Ihnen, kommen Sie bitte herein.

Через несколько секунд в кабинет вошел маршал фон Гёссер и вслед за ним — еще один пожилой человек в маршальской форме, заместитель госсекретаря Штокхаузен, главный советник Пантократора по отношениям со второй сверхдержавой.

— Ваше величество… — маршалы коротко отдали честь суверену и кивнули в ответ на приветствие Гонты и Таука. Фон Гёссер прошелся по кабинету, вглядываясь в лица. — Капитан первого ранга Таук? Господин Лорд? Почтенный… э-э… Сакамото? Рад встрече.

Он остановился перед Волошиным и с детским любопытством уставился ему в лицо.

— Первый раз вижу вас отчетливо, полковник, — сказал он наконец. — Я так и не смог рассмотреть вас на видео.

Волошин вежливо улыбнулся.

Министр вдруг застыл и деревянным шагом отошел. Шагах в трех он как-то вдруг обмяк и снова начал двигаться естественно, направившись к Пантократору.

Пантократор с интересом наблюдал за этими эволюциями своего министра.

— Извините, Ваше Величество, — сказал ему Ким вполголоса. — Согласитесь, неприятно, когда тебя разглядывают, как хомячка в клеточке.

И он отвел глаза от министра, после чего тот удивленно огляделся, не понимая, как оказался в нескольких шагах от Кима и спиной к нему, хотя только что глядел на него в упор.

Роберт погрозил Киму пальцем, впрочем, стараясь не смотреть ему в глаза. Затем вернулся к столу и склонился над Главным Терминалом.

— Адъютант, связь установлена? — спросил он кого-то.

Невидимый адъютант негромко ответил что-то в динамиках Терминала, и Роберт отошел назад, к стоящим посреди кабинета, чтобы оказаться вместе с ними в поле зрения камеры, выдвинувшейся из-под пола. Рядом с камерой развернулось большое прозрачное полотнище виртуального трехмерного экрана. На экране быстро сменялись цвета и надписи, отмечая этапы установления связи. Через несколько секунд полотнище мигнуло и превратилось в широкое окно, смотрящее в другое помещение, где в глубине прохаживались два каких-то человека.

Роберт XII сделал несколько шагов к камере. Увидев его движение, те двое повернулись и тоже подошли поближе, так что визуально оказались буквально в двух метрах от Пантократора.

Один был невысокий, светлокожий человек средних лет, с лицом азиатского типа и легкой сединой в густых черных волосах, в строгом деловом костюме. Второй — рослый седой чернокожий, чуть постарше, в черном комбинезоне УБ со знаками различия генерала. Он отдал честь Роберту.

Азиат негромко сказал:

— Еще раз добрый день, Ваше Величество. Позвольте представить Вам исполняющего обязанности начальника Управления Безопасности Человечеств генерала Гонсало Рубалькабу.

Роберт кивнул.

— Мой министр Имперской Безопасности маршал фон Гёссер. Фельдмаршала Штокхаузена, я полагаю, вы оба знаете.

Роберт обернулся, взглядом подзывая остальных приглашенных.

Первыми к камере синхронно шагнули Таук и Волошин.

— Господин временный президент, — очень вежливо начал Таук. — У меня как раз ряд вопросов к господину, который стоит рядом с вами.

— И у меня, — добавил Волошин.

Рубалькаба смиренно наклонил голову.

— Господин капитан первого ранга, господин полковник, я приношу вам свои глубочайшие извинения. Заговорщики в высшем руководстве Управления ввели меня в чудовищное заблуждение. Оба вы безусловно оправданы. Недоразумение будет исчерпано в ближайшие часы…

— Господин генерал, — перебил его Волошин, и Рубалькаба замолчал, тщетно пытаясь преодолеть внезапную немоту. — Я полагаю, что перед нами — новый временный президент Юкинага? — спросил он Таука.

Тот кивнул.

— Господин Юкинага, — продолжил Волошин. — Я слишком хорошо знаю Конфедерацию, чтобы вступать сейчас в ненужные дипломатические пререкания. Извинения — хорошо. Верните в списки космонавтов, которых мне придавали для выполнения задания, дайте им возможность возвратиться на службу и честно работать дальше. Я же на службу не вернусь. Я не просил вытаскивать меня из прошлого и бросать во всю эту заваруху. Я, тем не менее, нашел Таука, как меня попросили, мы с ним, как было необходимо, прибыли на Землю — и что же? Там мы натыкаемся на самое большое предательство в федеральной истории! Не буду говорить о том, как нас сдали подчиненным почтенного маршала фон Гёссера…

— Недоразумение, недоразумение! — взмахнул руками Юкинага.

— А-а, да что там… — махнул рукой Ким и отошел в сторону. Пантократор искоса глянул на него с усмешкой. Рубалькаба на той стороне голографического экрана наконец обрел голос:

— Таук, ну хоть ты меня послушай! Кауст и Глумов уверили меня, что ты предатель, перешел на сторону Движения и потащил за собой Волошина! Что мне оставалось делать? У меня был прямой приказ начальника Управления и его заместителя! Ты же знаешь субординацию!

Таук сердито помотал головой.

— Знаю. Из-за этой субординации я дал себя втянуть в самую сомнительную авантюру в моей жизни. Как ты думаешь, почему именно я, начальник Первого управления, полетел на Акаи отлавливать Сардара и нейтрализовывать силы нарийи?

Рубалькаба нахмурился.

— Теперь-то я знаю, Легин… Глумов рассказал… Ты вышел на самую верхушку Движения, и Кауст по прямому приказу президента… бывшего президента Нормана… заморозил расследование с указанием, что приоритетное направление — нейтрализация незаконных вооруженных формирований.

Фон Гёссер многозначительно переглянулся с Пантократором и со Штокхаузеном.

— Да! — продолжал Таук, которого душило неподдельное возмущение. Обычное спокойствие окончательно его оставило, и он, подойдя почти вплотную к экрану, почти кричал на генерала. — Я ушел на Акаи. А ты остался на посту, так? И послушно исполнял приказания этих…

— Легин! — возопил Рубалькаба. — Ну как я мог предположить, что на самом верху — заговор!

— Я предполагал это! — крикнул Таук.

— Но я-то — не ты! Ну не дано мне столько, сколько тебе! Откуда я мог знать? И потом, ты же знаешь систему! Оперативные данные имелись у тебя, в Первом, а ко мне, в Шестое, они не попадали! Связать работу разных управлений могли только Глумов или Кауст, а они всеми силами создавали у меня впечатление, что ты играешь на руку противнику!

Таук резко выдохнул, опуская голову, и секунды две постоял так, восстанавливая контроль над собой. Потом сделал шаг в сторону и несколько смущенно проговорил:

— Прошу прощения за безобразную сцену.

— Я вполне понимаю ваши эмоции, капитан, — ответил ему Юкинага. — И думаю, что Его Величество разделяет это понимание.

— Безусловно, — задумчиво произнес Пантократор. — Я даже рад, что услышал все это. Я убеждаюсь, что в Конфедерации есть прекрасные здоровые силы, и, сотрудничая с ними, мы вполне сможем обеспечить мир в Галактике.

— Это наша безусловная цель, — заверил его Юкинага.

— Со своей стороны, — добавил Пантократор, — мы очень сожалеем, что деструктивным силам почти удалось опять внести непонимание и враждебность в отношения между сверхдержавами. Мы надеемся, что вместе с вами сумеем вытащить на свет Божий это Движение и ликвидировать его.

Юкинага развел руками.

— Я сегодня читал данные расследования, замороженного Каустом. Если все это правда и Движением действительно руководят «черные архангелы», то это будет нелегкой задачей. Я должен еще раз принести извинения капитану Тауку и полковнику Волошину и просить их, нет — умолять их возглавить операцию по розыску и нейтрализации верхушки Движения.

Таук вновь подошел к экрану.

— Движение — не только злая воля и не только сверхвозможности бывших слуг Хозяина. Движение опирается на реальные социальные и экономические условия в Галактике. Смогли бы в структурах Движения возобладать шура и нарийя, если бы не было вседозволенности олигархов, задумавших купить всю Вселенную, если бы не было нищеты и преступности на Периферии, которые позволили заговорщикам набрать десятки тысяч боевиков? Смогла бы идеология Движения охватить сотни тысяч, если не миллионы людей, если бы не апатия и бездуховность в обществе? Вы знаете, господин Юкинага, как они умирают, эти боевики? Я не имею в виду мелкую сошку, уличных хулиганов, которых набирали туда без разбору — я имею в виду элиту, с которой я сталкивался, против которой работал все эти годы? Они умирают со словами «тебе, Победа!», и в глазах у них светится счастье самопожертвования. Это идеология колоссальной силы…

— Я не могу сейчас издать указ об отмене бездуховности или запрете апатии, — возразил Юкинага. — И Его Величество не может. Это общая проблема всех человечеств. Мы можем только медленно и постепенно работать в этом направлении. Да, и Зло, как Лернейская Гидра, будет все время отращивать новые головы и поднимать их в разных концах Галактики. Но в наших силах рубить эти головы. Что я и прошу вас сделать. И прошу Его Величество поддержать меня.

Пантократор кивнул.

— Это именно та цель, с которой я устроил эту встречу. Капитан Таук, полковник Волошин, господин Лорд, почтенный Сакамото, я очень прошу вас участвовать в ликвидации Движения.

Повисла пауза, заполненная только едва слышным гудением виртуального трехмерного экрана.

Молчание прервал Ким.

— Я пойду туда и сделаю все, что надо. Но надеюсь, что по возвращении нынешний начальник УБ не будет отключать связь, увидев меня на линии.

И он отошел в сторону, касаясь рукой корешков бесценных книг на полках кабинета Пантократора.

— Я сделаю то, о чем меня просят, — сказал наконец Таук. — Но с условием. Это будет моя действительно последняя операция. Я ухожу — по крайней мере, в отпуск, так как имею право на четыре месяца недоиспользованных отпусков. Скорее всего, я не выйду из отпуска. Я намереваюсь оставить УБ, хотя буду, по всей видимости, доступен для частных консультаций. Но сейчас я готов действовать. Движение — последняя известная мне сила, наследующая нечеловеческое Зло в его концентрированном виде, и я сделаю все, что смогу, для его уничтожения. И еще. Его Величество уже предложил мне то же самое. И всю возможную помощь. Так что я буду действовать в связке не только с Кимом, без которого мы вряд ли добьемся успеха, и не только с нашими друзьями Лордом и Сакамото, но и с Особой группой МИБ в лице подполковника Гонты.

Только тут желтоглазый подполковник, скромно державшийся в сторонке, сделал шаг вперед.

— Ваше Величество, — произнес он, глядя в лицо своему суверену. — Я рад, что все определилось. Позвольте нам теперь срочно приступить к делу.

Пантократор твердо выдержал пронизывающий взгляд офицера и ответил:

— Приступайте. Маршал фон Гёссер, прошу вас обеспечить сформированной спецгруппе все, в чем она будет нуждаться. Фельдмаршал Штокхаузен, прошу остаться со мной. Нам есть еще о чем побеседовать с господином исполняющим обязанности Президента, не так ли, Франклин?

— Именно так, Роберт, — уверенно ответил Юкинага с той стороны экрана.

— Что значит — не будешь говорить? — удивленно произнес Ким, глядя в глаза Ямамото. — На корабле ты у меня прекрасно разговаривал. Мы только не добрались с тобой до главных вопросов, потому что тогда я еще многого не знал. А теперь я хочу задать тебе эти главные вопросы.

Они были одни в крохотной стальной камере в недрах комплекса МИБ. Отправку Нормана и Ямамото на Землю специально задержали на три часа, чтобы спецгруппа могла задать им необходимые вопросы. Только Таук и Гонта наблюдали сейчас за допросом, и то по видео: Ким не сдерживался, а его полную мощь даже по видео вынести было нелегко.

Глаза Ямамото начали закатываться. Он задыхался.

— Ах, так у тебя стоит психоблок, — догадался Ким. — Ты еще слышишь меня? Очень хорошо. Так вот, я снимаю твой психоблок.

— Он не снимается, — прохрипел Ямамото.

— Вот как? — удивился Ким еще сильнее. — А как же ты разговариваешь?

Ямамото изумленно уставился на него. Его взгляд вновь обрел осмысленное выражение, дыхание постепенно приходило в норму.

— Будь ты проклят, — изумленно сказал Ямамото. — Ты снял блок?

— Да, и сниму еще, если найду, — заверил его Ким. — Ну так отвечай. Норман, как выясняется, ничего толком не знает, но ты-то — один из трех энергоносителей, ты обязан знать все.

— Откуда ты знаешь… про энергоносителей?

— Знаю, не волнуйся. Когда мы сопоставили данные, имевшиеся у Лорда, у Таука и у Особой группы МИБ, нам многое стало понятно. Вас трое, двух других ты никогда не видел: Тагир программировал их за много лет до тебя…

Маленькая голова Ямамото поникла.

— Ты знаешь про Тагира?

— Мы знаем почти все, — объяснил ему Ким. — Теперь знаем. Ну? Их трое, Амос, Умар и Тагир. Амос и Умар только подписывают решения Тагира. Они не могли нести энергию, все трое слишком слабы физически. Были найдены трое верных. Ты вот не знаешь имен двух других, а я знаю, и сейчас назову их тебе…

— Не надо! — взвизгнул Ямамото. — Моя кровь вскипит, если я услышу!

— Еще один психоблок, — понимающе кивнул Ким. — Я снимаю этот психоблок. Слышишь? Снимаю. Одного зовут Шанта Угорта. Это его сына Движение послало учиться на Леду, чтобы через десять лет ввести в «Крыло Дракона», когда придет пора избавить Империю от Пантократора. Ты знаешь, что такое «Группа 17»? Те самые, что захватили вчера ЦОКП и пытались захватить Пантократора. «Группа 17» собиралась и накапливалась в Космопорте почти год, так? Вижу, это тебе известно. А вот знаешь ли ты, что этот Шанта тоже сейчас в Космопорте? Мы это знаем наверняка. Его прислали сюда тогда же, когда тебя послали на Землю разбираться с Норманом. За Угортой следят и возьмут его чуть позже.

Ямамото свирепо и многословно выругался на линке.

— Я понимаю, — кивнул Ким. — Быть так близко и не сойтись с ним — вас вдвоем мы бы не одолели, думаешь ты… А ведь есть еще и третий. И мы знаем, где он. Он на Земле-Большой. Его зовут Зих Колесник.

Услышав третье имя, Ямамото зажмурился и приготовился умереть, но не умер: психоблок действительно был снят.

— Ну? — спросил его Ким. — Есть ли смысл упираться? Я мог бы сейчас сделать из тебя говорящую куклу, лишить тебя воли и разума и просто выдернуть из твоей головы ответ. Но я тебя, дурака, спасаю, а не убиваю. Ты же человек, хоть тебе в голову и всадили ключ к Жилам Силы. Я знаю, ты не веришь мне. Такие, как ты, могут только думать, что нам самим понадобились Жилы Хозяина. Мне все равно, что ты думаешь. Пойми, мне не нужен ключ к Жилам. Мне нужно именно то, о чем я тебя спрашиваю. Все еще не веришь?

Ямамото молча смотрел на него. Один раз он приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но тут же закрыл снова. Лоб бывшего адмирала заливал пот. Он опустил голову.

— Хорошо, — сказал ему Ким. — Давай так. Я с первого раза угадываю, где именно находится сейчас Тагир, и ты говоришь мне «да». Договорились?

Ямамото молчал.

— Станция Толиман, — сказал Ким.

Голова Ямамото дернулась, словно от удара.

— Да, — еле слышно ответил он. — Как ты узнал?

— Эх, ты… — сказал ему Ким. — Я не знал наверняка. Но ты прибыл угрожать Земле на «Клыке Льва». Корабль твой захвачен, специалисты УБ — честные люди, заметь, а не марионетки твоего дружка Нормана! — сняли все показания с его систем. Ты же бывший космонавт, должен понимать. Разве так сложно установить, откуда корабль пришел на Землю?

Ямамото молча покрутил своей маленькой головой.

— И разве так трудно сложить два и два и понять, что после Хелауатауа ты отсиживался у своих хозяев, а значит — прибыл на Землю именно от них?

Ямамото молчал.

Ким встал.

— Прощай. Ты сделал не самый плохой выбор. Хоть ты и не ответил мне сам, но ты сказал мне «да». Вот тебе еще напоследочек информация к размышлению. Ты знаешь, кто я?

— Психократ…

— Да, я психократ. Я — тот, кто был Майком Джервисом.

Ямамото дернулся так, что ввинченное в пол кресло, к которому он был пристегнут, содрогнулось.

Ким открыл дверь, чтобы выйти из камеры, и добавил:

— Тебя сейчас отправят на Землю. Тебе зачтется, что ты сказал мне «да». Думай. Думай теперь. И помни, что я своими руками загнал твоего Хозяина в небытие. И каждый раз, пока кто-то будет тянуться к его наследству…

Он не договорил и вышел. Щелкнул замок.

Ямамото молча смотрел на стальную дверь, за которой скрылся Ким.

На отдыхе спецгруппы настоял фон Гёссер. Они спали четыре часа, пока Звездный Флот готовил лучшее, что мог им дать. В двадцать один по абсолютному их разбудили и привезли к внутреннему причалу МИБ.

Они поднялись на борт «Тома Фроста», легендарного флагманского фрегата, еще полвека назад выведенного из боевого состава Имперского Звездного и простоявшего эти пять десятилетий на вечном приколе в Музее Флота. За прошедшие сутки работа ЦОКП еще не была восстановлена в полном масштабе, и наиболее правильным решением представлялось использовать корабль, который не мог бы подвергнуться хотя бы даже случайному воздействию извне. «Том Фрост» отвечал этому условию вполне: его системы, полностью исправные и работоспособные, были несовместимы с ныне действующими частотами и кодами ЦОКП. И в то же время он представлял собой грозную боевую единицу: многократно отличившийся в предшествовавшие столетия, фрегат был навечно внесен в списки флота и, хоть стоял на приколе, имел небольшую «почетную» команду, которая из года в год поддерживала его в отличном состоянии. Сейчас «почетная» команда была полностью сменена: весьма кстати в распоряжении командования флота оказалась большая часть еще не переведенной к новым местам службы команды одного из лучших крейсеров звена Белых звезд, поставленного в док на ремонт буквально неделю назад.

На центральной палубе фрегата спецгруппу встретил телеэкран, на котором был виден заместитель командующего Звездным Флотом адмирал Гомилка.

— Все напутствия вами уже получены, — сказал он им. — Я только должен представить вам командира вашего корабля. Это один из лучших космолетчиков Галактики, человек, чье мастерство и выдержка вчера спасли жизнь суверена. Помимо этого, он уже дважды выступал против темных сил и снискал на этом пути великую славу. Передаю вас в его надежные руки. Успеха вам, и да пребудет с вами Свет.

Экран погас, и из рубки вышел высокий мужчина в боевой капитанской форме, на угловатой серебристой кирасе которой не было никаких знаков различия, и только на рукавах виднелись нашивки капитана первого ранга Телемского флота — не прямоугольные, как в Имперском Звездном или в Федеральном Космофлоте, а углом. Ему было лет пятьдесят, у него были крупные, выразительные черты лица, острые голубые глаза и забранные в хвост рыжие с сединой волосы.

Он подошел к Легину Тауку. Они обнялись. Затем обнял капитана и Ёсио. Йон Лорд сжал руку командира корабля, и они по телемскому обычаю по очереди хлопнули друг друга по плечу.

Подполковник Гонта обменялся с капитаном вежливым уставным отданием чести. Наконец, командир подошел к Киму.

— Ах ты старый пройдоха, — сказал он Волошину хриплым, резким голосом. — У нас ведь было всего лет пять разницы. Как ты выкрутился, а, Майк? Молодеешь или не стареешь?

Они крепко обнялись и некоторое время стояли, обнявшись.

— Не завидуй мне, Роби, — наконец сказал Ким, отступая. — Рад, короче, тебя видеть. Только зови меня Ким.

Они еще несколько секунд смотрели друг на друга, и Ким вспоминал то страшное утро в подвалах телецентра в Лиссе, когда он стоял за спинами друзей, сжимая в руках наливающийся ослепительным блеском хрустальный шар, а они — один за одним, и Роби, с длинным хелианским мечом, среди них — обрушивали древнюю холодную сталь на лезущие и лезущие из клубящегося мрака соседней комнаты воплощения Хозяина, чтобы он, Джервис, мог войти в эту комнату, увидеть в ней пронизавшую пространство верхушку Трона и бросить шар в лицо последнему, седьмому воплощению — плюгавому, мерзкому человечишке в засаленной одежде. Что при этом вспоминал Роби Кригер, стоявший перед ним — сказать трудно: он просто с улыбкой смотрел на того, за кем пошел тогда, не оглядываясь, навсегда переменив свою жизнь.

Они вошли в рубку, и был дан старт, и фрегат прошел скрытыми от глаз пустотами внутри Старого Ядра и вышел в Южный Полярный коридор Космопорта, а очутившись в открытом Пространстве — набрал подгиперную скорость и устремился на гиперпереход в направлении Станции Толиман.