Призвав своё воображение и использовав в качестве звукового сопровождения музыку «Химических братьев», вы, дорогой читатель, окажетесь под палящим солнцем в древнем городе Чичен-Ица, ощутите холод от соприкосновения с реалиями концентрационного лагеря Аушвиц-Биркенау, услышите игру на кифаре и голос Нерона над полыхающим Римом, а Эрмитаж проведёт такую экскурсию, которой ещё ни у кого не было.
Вступление
Эй, что случилось?! Не надо ничего пинать и крушить! Успокойся! Так можно и ногу сломать… Ум-м-м… Ну вот! Что я говорил… Больно, да? Эй, полегче! Я не виноват, что у тебя сегодня всё наперекосяк! Ого! Тебе уже становится явно лучше – у тебя что-то стало получаться: если бы не моя отменная реакция, твоя книга прилетела бы мне прямо в бубен! Отличный бросок! Кинь в меня ещё что-нибудь потяжелее; утюг вон стоит – проутюжь мне нос!
Ладно, всё – перестань. Хватит кипятиться. Мда… Похоже, что у тебя сегодня полный уайэб – как говорят майя. Какая муха тебя сегодня укусила? Что случилось-то? Молчишь…
У тебя завтра важный день – тебе нужно быть как огурчик, а ты тут с ума сходишь… Не выспишься ведь…
Я думаю, у многих бывали такие ситуации, когда, нахватав негатива за весь день и придя домой, ещё долго не можешь успокоиться, срывая свою злость на домашних.
Что делать, если внутренний огонь своими силами никак не получается затушить?
Я предлагаю ничего не крушить и ни с кем не ругаться, а выплеснуть эмоции посредством музыки – пусть она даст быстрее прогореть вашему негативу. Дайте простор фантазии – снимите в своём воображении клипы на предлагаемую мной музыку британских электронщиков The Chemical Brothers…
Бывает так – забудешь дома плеер, а тут, как назло, очень хочется послушать определённую песню – так созвучна она текущему моменту. Раз за разом прокручиваешь её у себя в голове, параллельно думая, что было бы намного лучше слышать музыку по-настоящему.
Зря мы портим себе восприятие подобной мыслью – наша фантазия великолепно подтасует любую мелодию под наши действия: включит композицию в нужном моменте, смешает мелодии, добавит несуществующие и сделает столько повторов, сколько нам нужно для счастливого прослушивания…
Так и сейчас – не надо дословно следовать тексту, поминутно раскладывать действия героев по продолжительности треков. Главное – это запоминающийся образ, который произвольно возникает в вашем воображении…
Ну что, попробуем? Вы готовы к погружению? Тогда настройте свой эквалайзер – и вперёд! Пусть его графика в свою очередь настроит нас на нужный лад. Мы начинаем.
Контрасты
Санкт-Петербург. Дворцовая площадь. Как всегда, множество туристов и праздных горожан: идут по своим делам, фотографируются или слушают уличных музыкантов. В общем, город живёт.
Но один мужчина чем-то выделяется из толпы. Вроде приличный человек: одет с иголочки, выбрит, ухожен… Но всё-таки исходит от него какая-то чертовщина. Нервные движения, блеск в глазах, поспешный шаг: хватит ли этих наблюдений, чтобы объяснить, почему именно он попал в кадр?
Думается, он и сам почувствовал, что своим возбуждённым состоянием привлекает к себе внимание. Мужчина остановился, перевёл дух, собрался с мыслями…
В Эрмитаже сей любопытный субъект, не оборачиваясь, не останавливаясь, чтобы полюбоваться шедеврами, целенаправленно проходил по залам музея. Шёл себе, как человек, который не один год работает тут – разве что карточки с именем не хватает на груди.
Может, он и правда работник музея? Тогда зачем купил билет, а не зашёл через служебный вход?
Искусствовед? Художник?
Александр, а именно так зовут нашего взбалмошного героя, приближался к своей цели. Когда вокруг замаячила цветная геометрия экспрессионистов, он почувствовал, как к щёкам приливает кровь. Александр остановился перевести дух, потому как на мгновение не почувствовал ног и вот-вот мог споткнуться и упасть. Огляделся. Смотрительница сидела на стуле и скучающим взглядом провожала редких уже посетителей. На нашего героя она не обратила никакого внимания.
В зале находилась ещё одна женщина, что-то рассказывающая, судя по всему, своей внучке. Девочка слушала бабушку, недовольно надув губки: «Мне это неинтересно». Отвлёкшись от рассказа, она заговорщически улыбнулась Александру. Настолько лукавым был этот взор, что псих вздрогнул – будто замысел его уже разоблачён.
Нервный встряхнул головой и направился дальше, дивясь своей паранойе.
О, вот он! До него метра три. Александр с отчаянием вглядывался в него, как в живое, хищное существо – будто заглядывал в глаза дьявола. Вот он, «Чёрный квадрат»! Символ безбожного времени, символ страшных бед и несчастий человеческих.
Но ничего. Сейчас обычный ключ прекратит эту дьявольскую вакханалию. Только бы не остановили!
Александр уже представлял, как по всему миру вслед за актом вандализма начнут разбиваться тысячи чёрных квадратов – целая сеть, опутавшая человечество: телевизоры, компьютеры и телефоны. Вот так, одним взмахом, можно покончить со вселенским злом! Только бы не помешали!
Психопат трясущимися руками выдернул длинный ключ от квартиры из внутреннего кармана и подошёл к «Квадрату» ближе. За каждым мазком на картине можно было увидеть художника, мысленно перенестись в его мастерскую, ощутить запахи красок и пульс его времени. Но Александр видел чёрную кожу мистического чудовища.
Изготовившись занести ключ над картиной, вандал услышал начало песни – Ричард Эшкрофт протяжно запел: «О-о-о-о-о-о-о-о-о! Can you hear me now?»
Александр от неожиданности сначала прервал движение, прислушался. Хоть в зале больше никого не было, он почувствовал спиной тысячи взглядов, устремлённых на него.
Отступать некуда – нужно побыстрее нанести сокрушительный удар. Торжественность момента потрясала. Да ещё этот голос придал сил и уверенности в том, что Александр на правильном пути.
«Е-э-э-э-э-э-э-э-э!» – донеслось сквозь бешеный стук сердца.
Пение стало намного громче и агрессивнее. От этой вибрато ключ мгновенно раскалился докрасна, и психопат выронил его. Александр попятился от картины, затравленно оглядываясь по сторонам – хотел понять, откуда доносится звук и что дальше следует ожидать.
Послышалась музыка, от первых аккордов которой паркетины стали в такт подлетать, как семечки на раскалённой сковородке. Ощущение огромного заводящегося механизма стало пронизывать всё тело, дезориентировать в пространстве.
Вместо ожидаемого триумфа – фрустрация; захотелось немедленно скрыться. Паническая атака заставила Александра бежать куда глаза глядят, ожидая, что вот-вот из-за угла появится охрана и скрутит его.
Очень скоро он, однако, понял, что все люди куда-то подевались, исчезли, испарились. Вот она – полная свобода! Делай тут что хочешь! Как во сне! Хоть все картины режь.
Но предчувствовалось совсем другое – Эрмитаж будет делать с ним всё, что заблагорассудится, а не он.
Александр будто закачался на волнах – то свет становился ослепительно ярким, то в залах делалось совсем сумрачно.
Эрмитаж начал игру. Весь музей пришёл в движение. Он стал похож на огромный кубик Рубика: этажи вращались по горизонтали, залы сменяли друг друга по вертикали. Получалось так, что из египетского зала можно было попасть в малахитовую комнату, из тронного зала – в зал буддизма. Такой экскурсии ещё ни у кого не было!
Александр стал спускаться по лестнице. Его стопы, как на шарнирах, скользили по ступеням. Толкнув перед собой огромную дверь, наш герой оказался в вестибюле Октябрьской лестницы с его зеркальными фальш-окнами. Привыкнув к паркету и мрамору, неожиданностью было ступить на алый ковёр. На нём так не поскользишь – пришлось быстро переступать ногами.
Преодолев пролёт и взглянув назад, Александр понял, что перед ним развернулась первая фантазия музея. Ему навстречу по красному ковру бежали штурмующие Зимний дворец революционные солдаты и матросы. Как старую кинохронику смотришь – честное слово!
Послышался треск выстрелов, крики; лестница завибрировала от множества шагов; над головами воинов разрастались облака пороховых газов. Ничего себе картина!
Одна из пуль попала в окно, и позади Александра послышался звон разбитого стекла – большие осколки попадали на красную дорожку.
Это вывело Александра из ступора – он быстро, скачками преодолевая ступени, ринулся обратно.
Несостоявшийся вандал припустил по Тёмному коридору, стены которого были увешаны шпалерами. Ветер задул ему в спину, словно подгоняя вперёд. От сквозняка шёлково-шерстяные полотнища пришли в движение, послышались хлёсткие звуки ударов ткани о стену – как птица, резко взмахнувшая крыльями.
Если бы Александр обернулся, то мог бы действительно увидеть парящего над ним бронзового орла с арабской вязью на шее – оживший «Водолей» мастера Сулеймана, один из старейших экспонатов Эрмитажа.
Чтобы не ощущать ветра, дующего в спину, Александр свернул влево и из Тёмного коридора неожиданно попал в ослепительный Георгиевский зал конца девятнадцатого века.
Глянец каррарского мрамора, белизна французских штор и яркий свет с каскадов люстр. Особую торжественность залу придавала позолота лепнины; даже тяжеловесные капители колонн не выглядели таковыми – наоборот, золотая фактура делала их воздушными, невесомыми. Всё в высшей степени музыкально.
Вдоль стен стояла публика, образуя сообщества по интересам; мужчины в строгих костюмах или мундирах, женщины в разноцветных, с турнюрами, платьях пастельных тонов.
Неподалёку от центрального входа на мраморном основании стоял большой канделябр – на его примере каждый желающий мог поближе ознакомиться с новинкой научно-технического прогресса – увидеть, как загораются угольные электроды свечей Яблочкова.
Эрмитаж не дал нашему герою рассмотреть всё в подробностях – Александра закружил танцевальный вихрь рождественского бала.
Это первый бал, который озаряет электрический свет. Это первый бал, на котором люди танцуют под электронную музыку; Эрмитаж – ещё тот фантазёр. Полонез, кадриль, мазурка и даже котильон: все эти стили тоже смешались по велению музея-хореографа.
Перед глазами замелькало множество лиц и рук. Александр опомниться не успел, как оказался в центре зала – в самой гуще танцующих пар. Люди то набегали на него, подобно вихрю, то расступались, оставляя его одного.
И снова человеческая стихия окружила его. Находясь в огромном зале, среди стольких людей, Александр чувствовал себя лишь маленькой песчинкой в этом танцующем водовороте.
Волнующие душу мелодии, как райские птицы, разлетались в разные стороны; заставляли воображение нависнуть под самым потолком и сквозь золотые ветви люстр наблюдать за происходящим.
Александр задумал пойти наперекор всему – остановив бал, он остановит и всё действо. Но ничего ему не удалось: танцующие, словно призраки, не обращали на его потуги никакого внимания – ловко перестраиваясь, меняя партнёров, люди продолжали танцевать.
Александр был похож на бродячего пса, который путался у всех под ногами. Всё, чего он добился, – это то, что его собственная голова пошла кругом: шелест платьев, блеск бриллиантов и «Can you hear me now» на устах окружающих. Вибрации от шагов танцующих напоминали Александру гудение рельсов перед приближением поезда.
О, Боже! Замолчите!
Мода на аристократическую бледность сыграла сегодня с дамами злую шутку – при электрическом освещении их лица были белы, и они походили на статуи.
Словно подыграв этому наблюдению и желанию Александра остановить действие, Эрмитаж перенёс его в свою глиптотеку – вместо паркета Александр очутился на октагонах херсонесской мозаики шестого века.
Да, действительно – кажется, что статуя Афины, стоящая перед ним, будто замерла в танцевальном па.
Музыка резко прекратилась, умолк шелестящий голос.
В это мгновение тишины Александр осмотрелся. Холодный мрамор тёплых оттенков своим блеском напоминал лёд. Между тёмных гранитных колонн белели скульптуры древнеримских копиистов.
В этой акцентирующей тишине из руки богини Афины выпал шар. От неожиданного звука Александр вздрогнул. Белоснежные головы, как по команде, ожили, и со всех сторон послышалось набившее уже оскомину:
«Can you hear me now», – в унисон заговорили мраморные уста.
Опять!
Описав круг, шар покатился из зала вон. Александр, как Тесей, последовал за ним.
Шар привёл его к залу фламандской живописи. Оторвав взгляд от проводника, наш герой так и застыл на пороге – там происходило нечто невероятное: огромная коричневая лошадь с картины Пауля де Воса бешено скакала среди озлобленных охотничьих псов, пытаясь увернуться от их укусов. Под её копытами вдобавок путалась скамья – лошадь то и дело попадала то одним, то двумя копытами на неё. Ещё немного – и она повалит канделябр, стоящий посреди прохода.
Собаки с азартом кружили вокруг лошади, громко лаяли, щерили свои пасти. Александр смотрел, словно завороженный. Его от страха пригвоздило к месту: одно движение – и он обозначит своё присутствие. Но и стоять так – себе дороже. Не дожидаясь того момента, когда псы переключат своё внимание на его персону, Александр попятился назад. Каждый шаг давался огромным напряжением воли. Как только травля скрылась за стеной, он побежал с ещё большей прытью, чем бегал до этого.
После увиденного впору пить валерьянку.
Перед входом в следующий зал прохаживалась работница музея. Судя по ярлычку, звали смотрительницу Кицунэ. Странное имя объяснялось тем, что на ней красовалась соответствующая маска японского театра но. Завидев Александра и заметно оживившись, лисица поклонилась ему и сделала приглашающий жест: «Проходите».
От светящихся в глазницах маски оранжевых очей стало не по себе – что на этот раз выдумает Эрмитаж?
С насторожённостью оглядывался наш герой на смотрительницу. Вскоре выражение лица нашего героя сменилась на удивлённое. Словно продолжая тему Японии, из глубин Николаевского зала, как из параллельной вселенной, откуда ни возьмись, мягко въехал экскурсионный автобус. Свет его фар заблистал в мраморе стен и коринфских колонн – можно впасть в иллюзию, что это не интерьер зала, а фасады зданий с застеклёнными аркадами.
Едва не задев хрустальные подвески люстры, машина, качнувшись, останавливается. Двери открываются, и на наборный паркет ступают японские туристы. Выходя из автобуса, они сразу же обращают своё внимание на парадный портрет Николая Первого. Но один турист отделился от общей группы и, завидев Александра, направил на него объектив фотоаппарата. Сработала неправдоподобно яркая вспышка и ослепила вандала.
Когда ослепление прошло, Александр долго не мог понять, куда он перенёсся:
«Такого зала в Эрмитаже нет! Уж я-то точно знаю!»
Да, это правда – нет! Эрмитаж совсем разошёлся и решил потравить нашего хулигана в залах Русского музея.
Интересно, чего же не хватило Эрмитажу?
Огромные картины Айвазовского – «Волна» и «Девятый вал» – перед взором Александра. Словно с сожалением смотрит на его маленькую фигуру Иисус с брюлловского «Распятия».
Сверкнула молния над Помпеей, коротко осветив участок вокруг картины. После этого Александр почувствовал, как пространство начало наэлектризовываться.
Волны на полотнах на мгновение продолжили свой бег и снова застыли на месте.
«Показалось…» – подумалось Александру.
Он отвёл взгляд от картин, но боковым зрением видел, что волна вновь ожила и снова застыла – стоит только посмотреть в их сторону.
«Надо валить отсюда», – резонно подумал наш герой, и правильно подумал.
Больше не думая играть с ним в кошки-мышки, огромный поток воды хлынул из картин в зал.
Забурлила вода, запенилась. Скамьи, стоящие у картин, пришли в движение. Мраморные подставки со статуями содрогнулись от напора воды, закачались. Волны подхватили бегущего к выходу Александра, и он в полной мере ощутил то, что чувствуют герои картин. Его засасывала то одна воронка, то другая. Потом он всплывал, судорожно хватался руками за скульптуру, но сила стихии снова тянула его на дно. Александр рвался наверх, глотнуть воздуха – тщетно.
Он тонул всё глубже; видел, как лучи солнца проникали сквозь застеклённую крышу зала. Ему показалось, что прошла целая вечность, пока он слушал стук своего сердца, пока шёл ко дну и любовался этими лучами, расщепляющимися в водной толще.
От этой апатии Александра отвлёк вид проплывающих в чаще световых столбов русалок из картины Репина «Садко».
Под звуки арфы Александр, похоже, погружался в сон, и в этом пограничном состоянии, будто грёзы, ему виделись прекрасные девушки: то блондинка мягко улыбнётся ему, то надменная брюнетка опалит своим взглядом, то рыжая наведёт на бесстыжие мысли – их тела виделись Александру такими эргономичными для его объятий…
Водное пространство насыщалось солнечными бликами от чешуи русалок, и Александр снова был ослеплён.
Через мгновение он пришёл в себя и обнаружил, что лежит на полу, в луже воды. Рядом билась о паркет небольшая рыбёшка.
С неё его внимание переключилось на ожившую скульптуру Врубеля «Голова демона», поющую всё те же строки – «Can your hear me now, сan you hear…»
Она неожиданно замолкла на полуслове, закатила глаза. Из поникшей головы повалил густой дым – демон-чревовещатель стал покидать свою гипсовую оболочку.
Мятежный дух начал раскрываться перед Александром. По всему залу, как воронья стая, стали метаться тени, нагнетая обстановку.
Густая шевелюра демона делала его похожим на Медузу Горгону. Неотрывный взгляд огромных грустных очей был направлен в себя – демон, казалось, не видел Александра. Но змеи страха в душе вандала всё равно заставляли его пятиться к выходу. Весь дрожа от страха, он ринулся в сторону дверного проёма. В другом зале наш герой чуть не налетел на фотографа Шерлинга, сошедшего с портрета авангардиста Анненкова. Боясь задеть его, Александр споткнулся и в который раз оказался на полу.
Обернувшись, он мельком рассмотрел мужчину: черная шляпа, круглые очки и клетчатый костюм. Что-то было у него с лицом неправильное – какое-то оно гранёное, бликующее, как и стёкла очков.
Подумать над этим феноменом Александр не успел, так как был снова ослеплён – рядом с клетчатым сработала вспышка фотоаппарата.
Пластинка даггеротипа запечатлела Александра, за которым тянулся шлейф из чёрных теней.
Александр, щурясь от света яркой лампы, оглянулся. Белые полотнища, служившие ширмой, странно смотрелись на фоне позолоченных колонн и балкона с балюстрадой.
В дальнем углу огороженного пространства, вокруг стола к чему-то готовились люди в белых халатах – они спешили.
Сфокусировав взгляд, Александр увидел перед собой блеск хирургических инструментов – его как холодной водой окатило. Дополнительный эффект доставили мучительные стоны, которые донеслись из-за белых занавесок. Наш путешественник во времени мигом соскочил со своей лежанки и, не раздумывая, ринулся к ширмам.
Большой Гербовый зал Эрмитажа, превращённый в годы Первой мировой войны в операционную, открылся его взору; хотя сразу так и не сообразишь.
По обе стороны прохода тянулись ряды ширм, которыми зал был поделён на несколько помещений. Большая мраморная чаша на перекрёстке была заставлена какими-то коробками.
«Теперь-то куда бежать?» – спросил сам себя Александр, приостанавливаясь.
Через дверной проём он увидел, что Пикетный зал заставлен койками; на них лежали раненные. Сестра милосердия подошла к одной из них и встретилась взглядом с Александром.
За время всей, с позволения сказать, экскурсии, это первый такой взгляд: теплый, человечный…
Стало так спокойно на душе – словно смотришь на старую фотографию.
Эту идиллию прервал ужасающий грохот; всё кругом пошатнулось, содрогнулось. Александр кинулся на пол. В падении он увидел, как операционную заволокло тучей пыли. С потолка обрушилась большая люстра. Он обернулся, чтобы ещё раз посмотреть на сестру милосердия, но той уже не было. Как не было и коек и ширм.
Пыль начала оседать, и до сознания стали доходить звуки блокадного Ленинграда: свист снарядов, отдалённые взрывы, залпы зенитных орудий. Холод сковал всё тело.
Посреди огромного зала Александр смотрелся как воплощение героического Города, отделённого стенами от всей страны.
Послышались тяжелые шаги. В окнах появилась чья-то огромная фигура – какой-то великан проходил вдоль фасада. В брешь, которая появилась от фашистского снаряда, заглянуло лицо из серого гранита.
Искорёженные взрывом античные колонны, теребенёвский атлант с венком на голове…
Александр уже ничему не удивлялся; сил у него совсем не осталось. Он сидел на полу, обхватив ноги руками, и чего-то ждал. Потом, расцепив руки, лёг на пол. Вокруг него подпрыгивали паркетины.
Чёрный Квадрат завис в воздухе прямо перед ним. Из тёмного нутра показались лучи. Александр почувствовал, как неведомая сила подхватила его под руки, под ноги и понесла навстречу картине. Чёрный Квадрат поглощал его, как удав кролика. В последний момент Александр взмахнул рукой и скрылся в черноте.
Прободение оболочки
Автобус катит по улице Станиславы Лещинской. За кронами деревьев прячется солнце. Окружающую зелёную гамму разбавляет серый бетонный забор и коричневый шрам железной дороги. Промелькнуло несколько указателей; с левой стороны показалась пока ещё не многолюдная площадь и дом с высокой крышей. До пункта назначения осталось немного – люди стали готовиться к выходу.
Конечно, когда подъезжаешь к подобному месту, испытываешь трепет, волнение. Но какая-то оболочка защищает наших современников от того, чтобы проникнуться ужасающим смыслом этого места. Всё, что здесь происходило, не укладывается в голове, так не вяжется с днём сегодняшним. Может быть, потому эта оболочка так эластична и последующие поколения постепенно теряют сочувствие?
«Уж сейчас-то такое невозможно», – наивно полагаем мы, слушая жуткие рассказы. Слушаем так, будто всё происходившее здесь относится к средним векам, а не к веку двадцатому.
Нам действительно никогда не понять, что тут чувствовали люди.
Лишь немногие, завидев эти рельсы, могут вспомнить, как жестоко они обманулись однажды. Могут поведать нам, сколько горя они успели здесь перенести. А их всё тянет и тянет сюда…
Последний взгляд родного человека, последнее прикосновение, последние слова…
«Я хочу ещё раз взглянуть на тебя, мой дорогой… моя дорогая!»
Приехав сюда, эти люди хотят увидеть частицу себя, оставленную много лет назад во льду воспоминаний об Освенциме.
До чего же больно видеть своего плачущего ребенка в грубых лапах фашиста! Или вспомнить, как в толпе затеряется старушка мать. И поплывёт всё перед глазами от слёз…
Автобус остановился, пропустил несколько встречных машин и повернул на стоянку.
Экскурсанты стали выходить.
Сейчас народу мало – будний день; да и рановато ещё.
От небольшой горстки туристов, оглядывающихся по сторонам, отделились трое друзей: Клаус, Мартин и Йозеф. Ох, лучше бы они не приезжали сюда…
Мартин притормозил друзей:
– Ребята, давайте здесь подождём, пока жиды пройдут – чего мы с ними будем толкаться.
– Как? Жиды? – удивленно спросил Клаус, – Разве лагерь ещё работает?
– А ты думал! Вон закусочная какая… и коты жирные.
Клаус ухмыльнулся – рядом тёрся кот действительно внушительной комплекции.
Большая делегация толпилась у входа в музей; некоторые молодые люди укутались во флаги Израиля.
– Кто будет копчёные пейсы? – спросил Клаус.
– Нет, уволь, – покачал головой Мартин.
Наконец на входе стало посвободнее, и троица, пройдя контроль, оказалась на территории лагеря-музея.
– Ты видел, сколько там наушников висит? – спросил Йозеф у Клауса, имея в виду аудиогиды, которые выдавались при входе, – Вся комната завалена.
– Ага. Это не то место, где музыку можно слушать.
– Почему не то? Вон там, где берёзка, стоял оркестр; заключённых провожали на работу с музычкой.
– Ничего себе! И такое было… Наверняка в оркестре были одни цыгане, – покачал головой Клаус.
Друзья уже подходили к знаменитым воротам – наверное, самому известному памятнику цинизма.
– А почему нас оркестр не встречает? – спросил Клаус.
– Не заработал ещё, – в тон ответил Мартин.
– Давайте-ка, становитесь; я вас сфотаю…
Мартин и Йозеф встали у берёзы, на фоне ворот.
– У бабушки на каникулах, – назвал это фото Мартин.
Улыбки тут у них получились голливудскими… Придурки какие-то…
Отметились они у первой же экспозиции, где на фоне фотографий заключённых стояли их аллегорические сгорбленные фигурки, одетые в полосатую робу. И троице друзей не пришло лучше идеи в голову, кроме как, так же сгорбившись, встать друг за другом и пройтись вдоль витрины, намекая на обложку альбома «Битлз» «Дорога к аббатству».
На другом стенде были размещены фотографии частей тел узников с вытатуированными номерами. Мартин приподнял рукав рубашки и обнажил свою татуировку с демоном:
– Вот какие надо татуировки делать! – с показным пафосом произнёс он, и тут же сработала вспышка фотоаппарата.
Потом было глупое селфи со втянутыми щёками. Неужели они не испытывают никакого сочувствия, глядя на эти фотографии? Или они воспринимают это всё как квест с нереальными персонажами? Что они тут делают? Зачем пришли сюда? Постебаться?
Друзьям быстро наскучило ходить по залам.
– Пойдём отсюда, – сказал Мартин, зевая. – Чего мы, сено не видели…
– Ничего себе, волос столько! – Клаус был несколько ошарашен. – Куда они нужны были?
– Тебе пересадить, – захохотал Мартин и провёл ладонью по выбритой макушке Клауса. – А то на солнце светишься, как залупа.
– Сам ты залупа! Моржовая! – огрызнулся Клаус.
– Давай, иди уже, шевели копытами, – Мартин сделал Клаусу символический пендель, ускоряя экскурсию. – Сейчас мы тебя в расход пустим, еврей, за болтовню. Йозеф! Где, ты говоришь, тут расстреливают?
– Вот за теми прекрасными воротами.
– Идём же! Шнеля!
Друзья зашли во двор, образованный двумя корпусами и двумя стенами между ними. Окна одного из корпусов были закрыты чёрными ширмами. У дальней стены, как алтарь, стоял пулеулавливающий щит; рядом с ним, на земле, лежали венки и пульсировали лампадки.
– Эй, Йоз! А чего это окна с шорами?
– Чтобы узники не видели, но слышали – фантазия так лучше работает.
– И чего здесь слышать? Выстрел – он и есть выстрел.
Йозеф кивнул в сторону двух столбов:
– На этих столбах подвешивали за руки. Причём руки были за спиной.
– Аа-а-а-а, – плотоядно улыбнулся Мартин и переключил своё внимание на Клауса. – Ну что ты, пейсюн, выбирай: пулю в лоб или повисишь на балке? Что говорит тебе твоя фантазия?
Не дожидаясь ответа, Мартин отточенным движением завёл Клаусу руку за спину. Тот от неожиданности охнул, согнувшись пополам.
– Да отвянь ты от меня, придурок.
На Мартина было любо-дорого смотреть: с таким артистизмом он играл гестаповца. А вот из Клауса актёра бы не вышло, но настоящие болевые ощущения нивелировали этот недостаток. Его перекошенное от боли лицо быстро покраснело, а по взгляду было понятно – ему явно не хотелось ни пули, ни на балку.
Йозеф хохотал над ними, временами озираясь на ворота – не войдёт ли кто, увидев их дурачества.
– Быстрее, быстрее!
Мартин подвёл Клауса к стене и, сложив свободную руку пистолетом, прикоснулся ею затылка друга:
– Эй, еврей! Именем штокпукфюрера лагерного участка номер три ты приговариваешься к высшей мере наказания за то, что не скинулся с нами на пилзенское.
После «выстрела» Мартин дал другу пенделя, обеспечивая себя форой, и пустился наутёк.
– Сейчас я тебе дам, придурок, такое пилзенское! Будешь ссаться им весь год!
В общем, как дети малые.
После небольшой потасовки страсти улеглись – бывает такая грубая дружба. Успокоившиеся друзья как ни в чём не бывало вышли со двора. Их пути стали расходиться: Йозеф и Клаус пошли в одну сторону, а Мартин в другую; он стал отдаляться от них – вроде как сам по себе гуляет, – заранее зная, что друзья последуют за ним:
– Куда ты, Мартин? Мы идём в крематорий, – игриво сказал Йозеф.
– Пойдёмте бассейн посмотрим.
– Ты чего, поплавать решил? Мокрый ты будешь дольше гореть…
– Он будет там с евреями пердеть, – пробурчал Клаус.
Друзья прошли между блоками, сфотографировали ужасающе длинную перспективу улицы – подумать только, сколько людей здесь томилось…
По дороге сделали несколько снимков у сторожевых башен, сыграли пантомиму, повиснув на колючей проволоке – как же без этого? – и, наконец, подошли к пожарному пруду.
– О, сфоткай меня, – передал Йозеф Мартину свой смартфон.
Йозеф, оглядевшись по сторонам – нет никого? – перемахнул через ограждение, залез на бетонную тумбу и сделал вид, что приготовился с неё прыгать в воду.
– Ну чего, всё? Я так и буду раком стоять? – с нетерпением спросил Йозеф, видя, как Мартин уткнулся в экран, не обращая внимание на его позирование.
– Подожди, я не туда нажал, – сказал Мартин, колдуя над телефоном. – Вот, давай, становись рачком; губки бантиком.
Йозеф стал принимать нужную позу, и… тут ему пришлось вздрогнуть от неожиданности. Неприятные мурашки прошли по спине.
«Уф… Что это было?» – задал он сам себе вопрос.
Его как током ударило. Не было ни малейшего дуновения ветра. Зеркало воды без искажения должно было показать отражение Йозефа, а на него оттуда посмотрел кто-то другой, сильно исхудавший. От этой странности он отвёл взгляд в сторону и стал прислушиваться к своему внутреннему состоянию. Хорошо, что Мартин опять стал ковыряться в телефоне – не видел его испуга.
– Вот! Давай, поехали! Дурацкий у тебя смартфон…
Йозеф ещё раз с опаской посмотрел в воду.
«Хм… Показалось. Насмотрелся на эти фотографии. Нельзя быть таким впечатлительным», – укорил он себя, перелезая обратно через ограждение.
– Ладно, всё. С вещами на выход.
– Выход отсюда один – через трубу крематория, – радостно сказал Клаус, будто речь идёт о гидротрубе в аквапарке.
– Мы туда и направляемся, – показал оскал Мартин.
– Эй, парни! Стойте! – кто-то окликнул их сзади.
Друзья оглянулись и увидели, как к ним на сегвее подкатывает охранник. На его груди блеснул бронзой бейдж с именем:
– Вы не понимаете, да, где находитесь? Нельзя заходить за ограждения.
– Хорошо, хорошо. Мы уже идём на выход, – примирительно сказал Мартин.
Судя по всему, троица уже успела намозолить глаза охране:
– Ещё одна выходка – и мы будем вынуждены вас выставить…
– Ладно. Идём, ребята.
Охранник встал на свой гироскутер и покатил вперёд.
Друзья, не сговариваясь, вскинули вслед отъезжающему страже руки: «Хайль!» – и рассмеялись.
Когда компания проходила мимо кухонного блока, Йозефу опять стало неприятно от мурашек – периферическим зрением он увидел кого-то в полосатой робе.
Сначала молодой человек подумал, что кто-то другой просто отражается в окне – какой-нибудь актёр, специально одетый для туристов подобным образом. Оглянулся – никого…
Подойдя к окну, он стал всматриваться внутрь столовой.
– Эй, Йоз! – услышал он за спиной. – Захотел юдебургер? Макдак сегодня закрыт.
«Как они меня затрахали, остряки эти!» – закатил глаза Йозеф.
Через силу он улыбнулся приятелям. Через силу, потому что внутри поселилась какая-то неосознанная тревога, словно за стеклом рассмотрел нечто потаённое.
Друзья шли к автобусной остановке. Клаус и Мартин, как всегда, обсуждали между собой что-то; наверно делились впечатлениями от посещения крематория. Глядишь на них – прямо не разлей вода.
Йозеф шёл чуть отстав, задумчивый – у него своих впечатлений достаточно, в том числе и от крематория – там ему показалось на мгновение, что от печей исходит жар.
«Это у меня жар… Неужели я такой впечатлительный? – подумал он. – Может, это Мартин подмешал мне в пиво какую-нибудь гадость свою галлюциногенную? Он балуется этим делом; почему нет?»
Поискав глазами друзей, он увидел, что те уже сидели в автобусе и махали ему руками: «Шевели батонами».
«Нет, – отбросил он в сторону эту мысль, вспоминая поведение друзей. – Не похоже, чтобы они провернули такое; я бы понял».
Йозеф зашел в автобус. Перед друзьями сидели два еврея. Пока Йозеф шёл по проходу, Мартин и Клаус успели сделать им по символическому выстрелу в голову. Он усмехнулся их непосредственности: «Дурни».
Чёрный автобус мягко тронулся в путь. Кафе, рестораны, дома: всё прикрыто зеленью деревьев и кустарников. Освенцим жил своей обычной жизнью – собственно, почему люди должны жить здесь как-то необычно? Жизнь продолжается…
Сквозь листву мельком можно увидеть разрушенные заводские цеха, в которых когда-то трудились узники – так, что ли, должен выглядеть весь Освенцим?
Автобус повернул налево и стал быстро и упруго въезжать на мост. Внизу, под мостом, опять рельсы: ухоженные – новые и старые, заросшие травой. Йозефу невольно вспомнились звуки подходящего к станции поезда, которые транслировали в одном из блоков…
«Крутой ужастик», – подумал он, вздрогнув.
Ну раз крутой… Будет тебе…
Из-под асфальта появляется железная дорога – она смотрится как размытая строчка намокшего письма. Ворота, куда устремились рельсы, напоминают огромный муфель – туда, в эту топку, изо дня в день въезжали длинные составы с тысячами людей.
И сейчас идут толпами – посмотреть, как люди убивали людей.
Мартин, Клаус и Йозеф стали осматривать открывшуюся перед ними огромную территорию концентрационного лагеря Биркенау. Бесконечные ряды однообразных столбов, бараков и печей: действительно конвейер смерти. Разные судьбы людей тут превращались в одинаковую субстанцию – пепел.
Когда Йозеф перевёл взгляд на железнодорожные пути, отчётливо увидел, как флажок стрелки опустился, и рельсы, сверкнув сталью, переместились в сторону. Он посмотрел на друзей, но те, судя по всему, ничего не заметили. Йозеф чуть не застонал от необъяснимого чувства – у него самого что-то внутри переместилось.
«Может, свалить отсюда?»
Ответить на этот вопрос Йозеф не успел. «Идём!» – сказал Мартин, и они пошли в сторону вагона.
Окружающая обстановка подстёгивала воображение Йозефа. Он уже представил себя внутри остановившегося поезда, как сквозь вагонные доски заслышались голоса и почему-то собачий лай. В толпе наступило оживление; люди почувствовали, что долгий путь закончился. Они даже и не думали, что будет дальше – лишь бы поскорее глотнуть свежего воздуха и не съёживаться от мысли, что под ногами валяется труп – старуха, которая ещё совсем недавно смотрела тебе в глаза.
Наконец защёлкали замки, застучали об упор задвижки, и дверь отъехала в сторону.
– Быстрее, быстрее! – скомандовал кто-то.
Люди стали спрыгивать на землю. Пьянея от свежего прохладного воздуха, они осматривались вокруг, невольно испытывая радость от того, что долгий, мучительный путь закончился.
А собачий лай всё же как-то уж разрушительно действует на сознание…
– О, сфотай нас, дружище! – Мартин протянул телефон Йозефу.
Клаус и Мартин забрались по лестнице вагона смерти. Держась за поручни, они вскинули руки в нацистском приветствии.
Потом друзья сфотографировались на фоне ворот и вышки.
За колючей проволокой – нескончаемые ряды печей, оставшихся от сгоревших бараков. Картина напоминала остатки какого-то древнего религиозного комплекса, когда царило мракобесие. Неужели это было в прошлом веке? Неужели есть современники, которых коснулось это?
Йозеф невольно вздрогнул, когда Клаус одёрнул руку от проволоки, сделав вид, что ток по-прежнему проходит по ней; так он подтрунил над другом. Посмеявшись над реакцией Йозефа, друзья огляделись:
– Давайте направим наши стопы на женскую половину.
– О! Это первая толковая твоя мысль за день, Клаус! – одобрительно воскликнул Мартин.
– Возьмём пива и завалимся в барак, – поддержал тему Йозеф. – Пощупаем отборных цыпочек.
– Боюсь, что вам не понравятся здешние девчонки, – сокрушённо покачал головой Клаус. – Щупать не за что.
– Да после твоей Матильды тебе ли привыкать, дружище!
– Что?! А ну, повтори!
Тут Йозефу пришлось разнимать друзей. Нелегким это было дело – такие два кабана сцепились; чуть было сам не схлопотал…
Довольно продолжительное время друзья молча осматривали бараки – прикусили свои языки поганые. После осмотра помещений, где Йозефу в каждом углу мерещились тени крыс, ребята направились к тёмным камням памятника и развалинам газовых камер.
Йозеф уже мало обращал внимание на своих приятелей – время от времени посматривал, куда они идут, и шёл за ними. Мысли его были сосредоточены на своих, мягко говоря, настораживающих симптомах. Да ещё этот зуд появился; он взглянул на свою руку – она была красна от его чесаний.
«Чёртово место! Валить надо отсюда…» – как-то уж совсем обречённо подумал он про себя.
Йозефа тошнило уже, передергивало – и от этого места, и от этой необъяснимой тревоги. Что с ним происходит? Не сходит ли он с ума? Что это за миражи преследуют его?!
Сидел ли мужчина на нарах в конце барака на самом деле, или ему привиделось?
Он уже пожалел, что не повернул к выходу в самом начале, когда эта мысль впервые посетила его. Теперь уж отступать некуда – нужно пройти этот путь до конца.
Звенящая тишина повисла над лагерем; лишь гравий хрустел под ногами. Мартин и Клаус уже успели помириться, но их голосов тоже не было слышно. Пройдя мало-мальски значимые объекты, друзья направились к выходу.
Со стороны здания бывшей комендатуры навстречу им шла большая делегация. Шла она медленно, ведь в центре толпы заметно выделялся старик, увидев которого, Йозеф подумал, что окончательно тронулся головой, – на старике была полосатая роба узника. Несколько погодя до Йозефа дошло, что это и есть самый настоящий узник – бывший, который приехал сюда почтить память.
Толпа приближалась; стал слышен незнакомый говор. Фотограф, выбегая вперёд, делал снимки – видно, и прессу пригласили.
Клаус и Мартин пошли дальше, а Йозеф встал как вкопанный. Наваждение какое-то… Даже моральных сил не осталось крикнуть ребятам, чтобы они его подождали. Если бы крикнул, может быть, всё пошло бы по-другому…
Несмотря на ясную и тихую погоду, вдруг подул ветер; и такой силы, что кепка приподнялась и вот-вот слетит с головы Йозефа. Он взмахнул руками, чтобы удержать её на месте, но не успел; лишь краем глаза увидел, где она упала, и сделал в ту сторону шаг. Когда Йозеф нагнулся, чтобы поднять её с земли, у него потемнело в глазах, застучало в висках – пришлось даже выставить обе руки вперёд и ловить равновесие.
«Как нелепо я смотрюсь», – подумал он, вспомнив, что перед ним идёт делегация.
Когда Йозеф смог взять себя в руки и зрение нормализовалось, он увидел, что тянется к полосатой бескозырке узника.
«Ладно, морда жидовская, подам я тебе твою кепку, – Йозеф подумал, что это головной убор того самого старика, что даёт сейчас интервью. – А где моя? Куда подевалась?»
Это и есть твоя кепка, Йоз!
Йозеф наконец поднял взгляд, и ему стало не по себе: «Куда это я попал?»
Он моментально забыл о кепке – какая к чёрту кепка!
Зрелище было и впрямь фантасмагоричным. Там, где несколько мгновений назад торчали лишь фундаменты, за то время, что Йозеф пытался прийти в себя, выросли бараки и хозяйственные постройки. Трава же, как, впрочем, и другая растительность вокруг них, наоборот, стала исчезать. Появлялись люди и нелюди. Воздух стал наполняться зловонием, слабыми голосами, злыми окриками и страхом.
Йозеф, преодолевая скованность, будто первый раз на сцене, сделал пару шагов. Разум отказывался верить в такую реальность – это, должно быть, инсценировка – по-другому быть не может. Современные проекторы, голограммы… Это они, несомненно, а как иначе?!
Обернувшись, он увидел, как целая толпа худых людей шла на него.
«Они живые!» – подумал Йозеф, осознав другой смысл слова «живые», выйдя за рамки квеста.
Удерживали строй «капо», обрушивая на головы несчастных узников свои дубинки. От остальных заключённых их отличал не только внешний вид – сапоги, кепи и куртки синего цвета, – но и звериные повадки. Несмотря на относительную упитанность, от них веяло внутренней пустотой – будто они узники вдвойне: и телом, и душой.
По бокам от дороги стояли эсэсовцы с автоматами наперевес. Несколько из них держали на поводках заходящихся в лае псов, давая тем подойти слишком близко к людям в полосатых робах.
Толпа обступила Йозефа. Он, как ещё сторонний наблюдатель, стал рассматривать этих людей: затравленных, сломленных, с потухшими взглядами. Какие-то другие телодвижения, необыкновенные цвета делали происходящее неправдоподобным. Йозеф учуял отвратительный запах; его стали кусать вши.
Нет! Это никакая не реконструкция – посланник будущего вскрикнул от боли, получив палкой по спине, – это правда. Это, что называется, полное погружение.
Морщась от боли и ошалело оглядываясь на надзирателя, Йозеф пополнил строй несчастных. Он пошёл вместе с узниками по грязной, склизкой дороге.
После этого удара к Йозефу постепенно возвращалась способность слышать. Но это было какое-то собачье царство – вокруг стоял один сплошной лай, сквозь который прорывались короткие команды надсмотрщиков.
Впереди показались два здания крематория из всё тех же кирпичей разных оттенков коричневого. Верхушек чахлых деревьев не было видно из-за дыма, который выплывал из длинных труб.
«Неужели их ведут туда?!» – с ужасом подумал Йозеф и невольно приостановился. Ему и в голову не пришло, что он – один из «их».
Недолго, однако, он смотрел, как все эти люди послушно, как скот, идут на убой. Его мысли прервал один из капо – после второго удара палкой по спине Йозеф оказался в грязи. Упираясь в землю, он увидел, что его руки ничем не лучше, чем у окружающих его заключённых. Он смотрел на них так, как если бы их совсем не оказалось – захотелось заплакать от этого уродства.
Из-за его падения в толпе началась неразбериха, разлад: строй начал рассыпаться. Тогда капо приказали другим быстро поднять Йозефа, иначе тоже получат свою порцию тумаков. Все, кто оказался рядом, принялись поднимать его с земли. От чужих прикосновений он по-новому ощутил своё тело: оно не дышало здоровьем, а сердце, прикрытое рёбрами и жалким пергаментом кожи, билось из последних сил.
Новый когнитивный диссонанс ощутил Йозеф – ему помогали подняться, чтобы он мог продолжить путь к смерти. Что творится!
Йозеф чуть пришёл в себя и стал ещё пугливее осматриваться вокруг.
Собак подводили так близко, что они кусали, царапали своими острыми зубами ноги и руки.
Наведя порядок, группу повели дальше, мимо вышки, с которой дуло пулемёта было нацелено на заключённых. Рядом с вышкой стояли два офицера СС. В одном из них Йозеф узнал своего друга – Мартина.
Новый ком подкатил к горлу.
«Я схожу с ума, Мартин! Увезите меня отсюда! Хватит!» – закричал ему Йозеф, глаза которого выражали неподдельные эмоции.
Они с другом встретились глазами, и Йозефа поразил его спокойный, безучастный взгляд – словно по пустому месту скользнул.
«Неужели ты не узнаёшь меня, Мартин?! Что происходит?!»
Толпа стала увлекать его ещё дальше, не давая прохода. Да и капо настороже. Надежда на то, что Мартин прекратит свой разговор с офицером и снова взглянет на Йозефа, таяла с каждым шагом. Йозеф оглядывался на друга до тех пор, пока тот не скрылся из виду.
«Это невероятно! Это неслыханно!»
После этого вниманием Йозефа завладела другая картина. Животный ужас стал проникать в душу – их и правда вели в те самые дома, развалины которых он с друзьями рассматривал минут двадцать назад – в них находились газовые камеры. Йозеф ещё подумал, что каждый оставшийся кирпич пропитан злобой и ненавистью, словно их обжигал сам дьявол.
И теперь страшные дома тошнотворной расцветки, словно куски мяса разной степени обжарки, возникли перед ними.
Тогда, двадцать минут назад, паническая атака заставляла Йозефа изрыгать шутки, одну циничнее другой. Совсем недавно Йозеф с глумливой улыбкой сам приглашал друзей пройти вовнутрь. Как он сказал тогда? А! «Отведать превосходный клефтико!»
Насколько теперь будет превосходным клефтико, Йозеф? Приправленный твоими лучшими душевными качествами, да ещё с отличной сервировкой… Такую красоту будет недурно и сфотографировать.
Никаких тебе дорожечек, лужаечек и указателей – одна грязь; настоящий скотный двор. Люди безропотно заходили внутрь. Эта покорность до глубины души поразила Йозефа. Отсутствующий взгляд их не укладывался в голове даже такого циника, как он.
«Почему нельзя поднять бунт и умереть достойно?!»
Этот вопрос, впрочем, быстро утонул в мешанине чувств и мыслей: это не по-настоящему, это не реально, поздно…
Йозеф вдруг вспомнил о своих родителях, об их чаяниях и надеждах, которые они возлагали на него, и которым теперь, судя по всему, не суждено сбыться. Ему стало их так жалко – они-то, глупые, ждут, что их сын станет человеком… Раньше ему было смешно.
Он представил родителей, одетых в эти ужасные робы, с колодками на ногах – как они с таким же выражением лица могли переступать порог. От этого ему стало ещё горше…
«Бедные мои…»
Всё происходящее пробудило в нём какие-то глубинные чувства, каких он стеснялся, намеренно скрывал или о которых он даже сам не подозревал.
«Ведь он – чей-то отец», – подумал Йозеф про мужчину, ступающего впереди: смотрит под ноги, чтобы не упасть, шаркает к дверям.
«Это какой-то бал сатаны!»
Йозефу показалось, что, переступая порог, он будто переходил в другое измерение. Видимо, потому, что не стало голубого неба над головой, а с боков стали давить серые стены. Потому что собачий лай теперь стал доноситься издалека, а голоса капо и зондеркомандеров совсем близко, будто внутренний голос. Потому что в нос ударил такой запах – какой-то знакомый и в то же время новый, непонятный, с примесью.
Последние остатки воли покинули Йозефа. Потрясение было его так велико, что он чуть не упал, споткнувшись о рельсы, – он как маленькая щепка, подхваченная волной людского моря.
Рельсы упирались в решётку. Если открыть в ней дверцу, то можно попасть в соседнее помещение, пока закрытое от посторонних глаз большим куском ткани, который вздувался от сквозняков.
На рельсах одна за другой стояли тележки – совсем скоро послышится скрип их колёс. Откроются дверцы, и в лица полулюдей пыхнет жаром печей.
От нахлынувших эмоций и странных ощущений Йозеф находился в какой-то прострации – не успел он опомниться, как оказался в газовой камере. От бетонных стен и потолка веяло холодом. Из-за тусклого освещения страшные лица стали ещё страшнее: игра теней делала их похожими на черепа. Дальние углы зала утопали в сумраке, от чего казалось, что комната эта бесконечна, и если идти вперёд, то из тьмы будут появляться всё новые и новые головы.
Все притихли и стали ждать своего приговора. В этой тишине Йозеф понял, что по щекам его текут слёзы. В отличие от всех остальных, он не готов был умирать. Когда смерть неминуема – ценность жизни возрастает с той же скоростью, с какой у тебя её отнимают.
А смерть неминуема – зачем они рейху такие беспомощные. И всё же в этом ящике Пандоры тлела надежда. И Йозеф надеялся до последнего, что всё это закончится так же, как и началось.
Тишина. Она была недолгой. Люди один за другим, будто после сеанса гипноза, стали приходить в себя. Кто-нибудь давал волю своим эмоциям, и этот почин стали подхватывать другие. Вскоре камера наполнилась адским сонмом голосов. Заволновалось людское море…
Последнее, на что обратил внимание Йозеф в своей жизни, это дряхлая кожа на шее мужчины, стоявшего рядом с ним. Потом свет погас, и тьма стала подхватывать души в свой водоворот.
Из отверстий сверху стали выпадать контейнеры с диатомитовой землёй – начнётся реакция, и чьи-то невидимые и безжалостные руки под покровом тьмы будут душить людей.
Жизнь, как выпущенное из клетки животное, торопилась поскорее убраться подальше от опасного места. Она хваталась за ветки нервов и пыталась вскарабкаться по этому дереву, минуя любые предрассудки, привычки и здравый смысл.
Кто-то читал молитву, всей спиной вжимаясь в стену. Кто-то сходил с ума, пытаясь, как и жизнь, вскарабкаться по бетонной стене. Одни сходились и умирали в удушающих объятиях, другие, наоборот, ото всех отталкивались, будто отвоёванное пространство даст им побольше воздуха.
Люди в камере были как один живой организм, один нерв.
Бой за жизнь закончился. Тусклый свет вновь осветил камеру – вот вам «до» и «после». Множество мертвецов застыли в невообразимых корчах. Заработала вентиляция, и невидимый преступник покидал место убийства. Вскоре дверь камеры отворилась. Несколько человек в противогазах стали буднично растаскивать эту гору трупов. Как мешки с каким-то хламом, подцепляли они тела большими щипцами и волокли их к вагонеткам.
Клаус с напарником подхватили синюшный труп Йозефа, уложили его поверх другого и привычным движением с силой стали проталкивать полок. Трупы исчезли в гудящем чреве печи, оставив куски содранной кожи на ободе муфеля.
Уайэб
Белый фон. Люди, сменяя друг друга, говорят в камеру одни и те же фразы:
I’m mad as hell… Say it what? Uh
I’m mad as hell… I ain’t gonna take it no more…
В их облике выделяются черты коренных народов Америки. Мужчины и женщины, парни и девушки: люди разных возрастов и профессий. Одежда, причёски, макияж: всё современное. Во время этой переклички можно увидеть даже неформалов.
Пока что они говорят эти слова без всякого выражения, каждый своим голосом – создаётся впечатление, что они просто заучивают этот нехитрый текст…
Вполне возможно, что мистическим образом Диего и Бет встрепенулись одновременно: он оторвался от заучивания своей роли, сидя в гримёрке, она – проснулась на кровати в своём номере.
Соблазнительно же художнику нарисовать такую картину, будто девушка почувствовала на себе этот пронзительный взгляд потомка майя, сына своего древнего народа; взгляд сквозь времена, сквозь густой, скруглённый дым щадящих ароматических смол; взгляд, который зароняет не то тревогу, не то печаль о потерянном. Неспроста же зеркалам приписывают всякие магические свойства.
Лёжа в кровати, Элизабет блуждала взглядом по их с Тимом новому месту пребывания. И чем больше она думала, что ждёт их сегодня, тем дальше уходил сон – у них впереди интересный и насыщенный событиями день!
Она и раньше бывала в Мексике, но в этот раз всё было настолько шикарным – что-то с чем-то! Это было настоящим путешествием; таким, каким оно грезится в самых смелых мечтах: начиная с походов в музей, езды на джипах в самые отдалённые, заброшенные майяские города и кончая возможностью пообщаться с лучшими специалистами по древней истории региона и участием в самой настоящей археологической экспедиции.
Но самой главной эмоциональной доминантой был, конечно же, Тим – любимый человек, без которого к тому же это путешествие не состоялось бы.
Горло перехватило от радости, от предвкушения новых открытий, какие их ждут сегодня. Ей захотелось поделиться своими эмоциями с Тимом, и девушка повернулась на спину, предвкушая его нежные объятия. Этот порыв оказался невостребованным:
«Ах, да. Тим ведь наверняка сейчас на пробежке», – вспомнила она и продолжила думать о приятном, растянувшись во всю кровать.
Элизабет осмотрелась и увидела птичку кецаль, стоящую на прикроватной тумбочке со стороны Тима. Её они купили вчера в одной уютной сувенирной лавке. Смотрится как настоящая.
Элизабет подтянулась немного и взяла статуэтку в руки.
«Зачем Тим вытащил её? Причём с утра пораньше…»
Намёк можно было найти на упавшем на пол листке бумаги, в которую была завёрнута прекрасная птица.
Когда они покупали сувенир, продавец завернул покупку в газету. На этой странице Тим увидел своё объявление о наборе массовки:
«Это хороший знак!» – подумал он, усмехнувшись.
Но Элизабет ничего об этой подсказке не знала. Она уже пребывала в своём фантазийном мире…
Мужчины и женщины с вожделением смотрели на звезду Икоких. Все их взгляды были устремлены на восток, где тьма начала отступать. С великим волнением застыли люди первых племён.
Будто зрение возвращается к незрячему: всё отчётливее становился окружающий мир и наполнялся красками. Последние звёзды догорали на небе.
Облака на горизонте, как остатки бесконечной ночи, уходили прочь: теперь над миром будет светить солнце!
И вот тёплые лучи коснулись счастливых лиц.
«О, великий Кукумац! О, великая Тепеу!»
Собравшиеся рыдали от происходящего чуда. Сколько же надо сил, чтобы создать такое! И всё ради них – людей!
– Хурукан! – закричали в толпе. – Сердце небес!
Над головами людей заливалась первой песней кецаль – маленькая зелёная птичка с красной грудкой.
И правда – зелёные пёрышки, обхватывающие грудку, смотрелись как ребра, удерживающие алое сердце!
Люди танцевали, раскуривали смолы, пели первые свои песни, которые складывались прямо сейчас – экспромтом; в благодарность богам за такое чудо прокалывали себе мочки ушей и локти, возвращая богам их потраченную силу.
Сами боги были счастливы, увидев наконец благодарность за свои труды; услышав в устах людей свои имена; почувствовав, как умножается их сила с каждой каплей крови…
Элизабет поставила красивую статуэтку на место.
Рассматривая через прозрачную ткань балдахина скат крыши, сложенной из снопов тростника, Бет почувствовала себя настоящей королевой джунглей.
«Так! А где мой ананасовый фреш?» – подумала королева и встала с кровати.
Прежде чем спуститься вниз, Бет решила оглядеть окрестности с балкона.
Прилетев вчера, ближе к полуночи, они с Тимом даже не нашли сил не то что пройтись по территории перед сном, а даже выйти на балкон – сразу улеглись в кровать.
«Интересно, это что за записка? От Тима? Или реклама отеля?»
Элизабет раздвинула в стороны ширму с витражами и вышла на балкон. Перед ней стояли два плетёных кресла и стол. На столе лежал шлем, украшенный плюмажами с цветными перьями, которые обтекал ветер – даже в мелочах постояльцам напоминали про место их пребывания.
Шлем прижимал собой листок бумаги, сложенный гармошкой.
Бумага была необычайно толстой, коричневатого оттенка, с еле заметными белыми разводами:
«Это же хун, – догадалась Элизабет. – Ну-ка, посмотрим».
Майя такую бумагу раньше выделывали из коры фигового дерева.
Она развернула лист и увидела знакомое изображение из Дрезденского кодекса.
На заднем плане в окружении иероглифов росла сейба, занимающая ключевое место в космологии древнего народа. Ветви зелёного дерева больше похожи на щупальца осьминога, нежели на части растения. Принимая во внимание символичность изображения, четыре ветки вместо плодов, скорее всего, покрыты драгоценными камнями – так древний художник зашифровал символ процветания, достатка и благополучия.
В негустой кроне восседала чёрная птица-змей, олицетворяющая собой бога Ицамну, от сил которого зависит климат вокруг священного дерева.
На переднем плане со связанными руками и ногами лежал мужчина. Столбик из иероглифов упирался в его изогнутую дугой спину. На его животе зиял широкий разрез, из которого уже вынули сердце. Очи смертника сомкнуты, а рот раскрыт – мужчина словно прислушался к словам, какие вещает ему пернатое божество; в этом пограничном состоянии, между жизнью и смертью, образовалась связь между двумя мирами – от головы мужчины, как пуповина, протянулся сакральный канал, конец которого удерживает в своём клюве священная птица.
Между столбцами иероглифов восседали четверо бакабов-атлантов, на плечи которых возлагались небеса.
Текст написан чёрными чернилами, лишь несколько чисел были выделены красным цветом – смотрелись они будто кто-то порезал палец, перед тем как сложить письмо.
Но была в этом тексте и новинка – дата, похоже, стояла сегодняшняя. Бет пришлось напрячься, чтобы вспомнить её – воистину счастливый часов не наблюдает.
«И что всё это значит?» – недоумённо пожала плечами Бет.
Осматривая территорию отеля, она надеялась заметить Тима, бегущего среди зелени. Но тропинки были пустынны; лишь несколько садовников возились с поливочными шлангами.
Изучив маску, Элизабет перевела взгляд на стул. На его спинке висела какая-то необычная одежда, которую она сначала приняла за полотенца. А на полу девушка заметила сандалии.
Бет развернула одеяние – это оказался уйпитль, традиционная местная одежда. Она приложила тунику к себе и посмотрелась в стёкла ширмы: «Вроде в самый раз! Какая красота!»
Белоснежный уйпитль буквально слепил глаза. К узлам красивого орнамента были пришиты невесомые пёрышки.
«Вот! Теперь образ королевы можно считать завершённым!»
Тут же Бет померила и сандалии – подошли!
– Доброе утро!
Элизабет вздрогнула от неожиданности. Она повернулась на голос и увидела стоящую у лестницы молодую статную индианку. Её лицо и руки были разукрашены полосами и узорами. Чёрные прямые волосы спускались до плеч. На голове была прошитая золотыми нитями повязка и традиционно украшенная перьями – как без них?! На девушке был тот же уйпитль, только жёлтой расцветки, и такие же сандалии. В руках она держала корзину.
– Я пришла, чтобы помочь вам подготовиться.
– Доброе… Подготовиться? К чему?
– Это сюрприз от Тима.
«Уж не хочет ли он сделать мне предложение?» – подумала Бет, сопоставив в уме несколько моментов. И белый цвет её одеяния вызывал соответствующие ассоциации.
«Забавно, – улыбнулась своим мыслям Бет. – Я как раз раздумывала, буду ли купаться в цоноте? Стану ли невестой Пернатого змея».
Бет встряхнулась, то ли представив себе холодную воду, то ли кости жертв на дне.
Посмотришь – так обычный карстовый водоём. Но стоит нырнуть, и замечаешь призрачный силуэт невесты, которая обессилела в своей борьбе за жизнь и теперь медленно идёт ко дну вдогонку за медным колокольчиком без язычка.
Да, с воображением у Бет полный порядок; иначе перед ней не стояло бы такой дилеммы: купаться или не купаться…
Элизабет приняла душ, оделась в обновки. После этого Шулла – так звали её провожатую – стала наносить ей на лицо и руки, похожие на свои, быстрые татуировки и раскраску. Бет же забросала индианку вопросами, но та ни о чём не распространялась. Только объясняла сакральный смысл некоторых элементов одежды и украшений.
Когда они вышли на улицу и сели в электромобиль, Шулла попросила Элизабет надеть на глаза повязку.
– Вот точно – собираетесь меня, как котёнка, утопить в цоноте.
И мир для неё погрузился во тьму…
– Всё? Можно снимать? – спросила Бет, когда электромобиль плавно остановился.
– Нет-нет! Потерпите немного.
Шулла помогла Элизабет выйти из машины и за руку повела девушку вперёд.
Бет прислушивалась к окружающим шумам, надеясь, что они хоть как-то намекнут ей о местонахождении: только сельва шумела листвой да стрекотали насекомые.
– Я могу оставить эти сандалии себе?
– Конечно. Это всё ваше. Осторожно, здесь ступени…
– И уйпитль? И украшения?
– Да, – подтвердила Шулла. – Всё! Мы пришли. Сейчас я сниму повязку…
I’m mad as hell! Say it what? Uh!
I’m mad as hell! I ain’t gonna take it no more.
Как только зазвучали первые аккорды музыки, скованная атмосфера конкурсного отбора, какая была на первых кадрах, стала уходить. Для актёров произносимые слова стали наполняться тайным смыслом – они начали говорить с большей экспрессией, с нажимом, с хрипотцой; разные голоса стали сливаться в один. Белый фон за их спинами начал наполняться красками, которые вскоре стали оформляться в листву сельвы и её многочисленных обитателей. Резкие переходы между кадрами заменила компьютерная графика – с её помощью люди стали плавно, словно ртуть, сменять друг друга.
От избытка эмоций картинка затряслась, маскируя постепенное появление на лицах людей раскраски и украшений майя. В кульминационный момент, завершая образы, у актёров стали появляться шлемы с перьями.
Элизабет даже в смелых предположениях не могла бы угадать, что она увидит в следующее мгновение, когда повязка спадёт с её глаз!
Это фантасмагорическое действо буквально ошеломило её! Разница такая, как если бы она оказалась не перед ожидаемым обрывом цонота, а на краю Ниагарского водопада!
Словно видеозапись была поставлена на паузу, а сейчас нажали на «play»; собственно, так и было задумано.
Интригующая тишина взорвалась от звуков барабанов и флейт; с полуслова продолжилась и песнь. Словно заводился некий механизм – в ритм вклинивались резкие звуки трещоток. Множество людей в мгновение ока пустились в неудержимый пляс, выкрикивая что-то на своём наречии; будто и не останавливались.
Элизабет была поражена количеством народу вокруг. Мало того – люди были все аутентично одеты, как в стародавние времена. Поразительно!
И всё это торжество происходило на территории древнего города! На фоне седых, будто нарисованных гуашью развалин. И в противовес этой мрачной, черно-серой гамме, люди вокруг празднично расцветили своими одеждами главную площадь.
Пирамида Кукулькана, изящная, словно хромированная, смотрелась как база инопланетных пришельцев – не от мира сего.
Придя в себя от первого шока, Бет стала оглядываться вокруг. Она, Шулла и ещё две жрицы, одна одетая в красный уйпитль, другая – в чёрный, стояли посреди каменной платформы. Шулла знаками показала Элизабет: «Стой здесь и не двигайся. Жди».
Ну что ж! Есть время внимательно присмотреться к деталям одежды!
Мужчины майя в набедренных повязках с разноцветными орнаментами на выпусках. Скромные ожерелья, браслеты с талисманами и многочисленные татуировки дополняли их облик. Те, кто побогаче, дополнительно украсили себя юбками, а головы обмотали тканевыми полосами. Бывало, промелькнёт в толпе красивый плащ пати или накидка.
Накидки носили и женщины. В основной же массе на девушках были туники или специальные покрывала, расцвеченные разнообразными орнаментами либо украшенные вышивкой по краям или опушкой.
Тела их тоже чернели от татуировок. Много было и украшений – кто во что горазд.
На площади было несколько центров притяжения для народа, и Бет стала наблюдать за привлёкшей её внимание сценкой, которую разыгрывали два актёра в золотых шлемах. Помимо привычных элементов, их одеяние дополнялось перчатками и защитными набедренниками.
Сначала эти двое мужчин играли в мяч, который высоко взлетал над толпой. Умело перекидывая снаряд друг другу, они вдруг оторвались от игры заметив в небе сокола. Его аллегорическая фигура на шесте сделала круг над зеваками. Актёры за это время успели обзавестись выдувными трубками и поразили из них птицу. Сокол спикировал в самую гущу людей.
Хун-Ахпу и Шбаланке, если правильно поняла сюжет Элизабет, бросились туда, куда упала оглушённая птица, и вывели из толпы человека в соколиной маске. Братья разыграли пантомиму – обратились к соколу с вопросом. Человек-сокол сбросил с себя маску и передал её танцовщице, двигающейся рядом с ним. Взамен он от неё получил маску змеи – таким нехитрым способом они показали, что сокол выпустил из своего чрева змею, недавно проглоченную им.
Братья снова обратились с вопросом, уже к змее: «Какое послание ты нам принесла?» Актёр и на этот раз ничего не смог ответить, опять указав на свой живот; стал танцевать другой танец, во время которого маска сменилась опять. Теперь перед игроками появилась жаба. Танец жабы оказался самым экспрессивным – время от времени круг танцоров становился на четвереньки, как это делают жабы, и имитировал прыжок пресмыкающихся: раздвигая ноги в стороны, едва коснувшись руками земли, они подпрыгивали в воздух и хлопали в ладоши.
Видимо, человек-жаба нагло заартачился, за что и получил от братьев пинка под зад, да ещё такой силы, что маска слетела с лица актёра сама. Под всеобщий хохот танцовщицы одели на него новую маску – вши. Люди вокруг стали делать вид, что чешут себя и окружающих, не забывая при этом танцевать. От неё братья наконец и получили послание из Шибальбы от правителей преисподней: они вызывают их на игру в мяч.
В другом центре притяжения происходили ритуальные самоистязания, куда Бет старалась не смотреть. Но стелу, измазанную человеческой кровью, невозможно было обойти взглядом: она притягивала и отторгала одновременно. И хотя дым копала закрывал от обзора большую часть ритуала, увиденного было вполне достаточно, чтобы представить всё это на себе и содрогнуться от одной лишь мысли.
Тем временем в руках людей, составляющих массовку, появились листья тростника, что означало следующее развитие сюжета древнего эпоса – братья приняли вызов.
Они пришли домой попрощаться с матушкой. Перед тем как покинуть родной дом, Хун-Ахпу и Шбаланке посадили посреди комнаты тростник – по нему матушка определит их судьбу: засох – значит, погибли, зеленеют листья – значит, живы…
Платформа, на которой сейчас стояли девушки, посвящена звезде Икоких – в неё, по преданиям, превратилось сердце Пернатого змея. Сердце Бет застучало быстрее, когда она увидела, как её возлюбленный поднимался сюда к ним по лестнице.
Тим прошёл мимо и встал в центре квадрата, образованного жрицами! Элизабет так и застыла на месте – её несколько покоробил взгляд любимого: отсутствующий, холодный. Захотела заговорить с ним, но Тим отвёл взгляд и будто погрузился в себя, шепча заклинания.
Бет поняла – её включили в игру, и теперь нужно попробовать сыграть свою роль до конца, не зная при этом сценария. Видимо, он будет несложным для неё.
А пока девушка начала рассматривать наряд любимого ею человека.
На нём была только набедренная повязка с красочно расшитой юбкой, на белоснежной ткани – зелёные ветви, среди которых,застыла в полёте кецаль. Птичка смотрелась необычайно реалистично из-за вшитых в полотно перьев.
Поддерживая цветовую гамму, тело Тима было покрыто зелёными мазками, символизирующими листву мирового дерева.
Грудь Тима покрывала золотая пектораль, а голову украшал шлем с длинными, голубого цвета перьями. На запястьях надеты браслеты с колокольчиками, которые от любого движения рукой тихо звенели. Но услышать сейчас их было невозможно – воздух сотрясался от барабанного гула.
Скажем прямо – изображать свою роль у Бет не получалось совсем: вместо того, чтобы смиренно, как другие жрицы, стоять, опустив голову, Бет оглядывалась по сторонам: ей было интересно взглянуть на костюмы, на лица людей, на реквизит.
Много детворы собралось около оркестра – любопытно ведь посмотреть, как музыканты-духовики раздувают щеки, как дирижёр умудряется руками задавать ритм, а мимикой ещё и руководить трубачами и флейтистами – лицо музыкального режиссёра было раскрашено по-особому, чтобы все его ужимки было хорошо видны музыкантам.
Эффектно смотрелись барабанщики с панцирями черепах, но унылый их звук уступал по громкости основным барабанам, обтянутым кожей животных. Как и во все времена, эти инструменты – отличные объекты для украшений: одни были покрыты шкурами, другие оформлены тканями с вышивкой, третьи сверкали на солнце камнями.
Музыканты были одеты богато – всё-таки привилегированная каста; они – одни из главных действующих лиц на церемониях: без музыки не получится разговора с богами. И украшения у них соответствующие: с перьями птиц, со шкурами животных и драгоценными камнями…
Наконец несколько музыкантов вышли вперёд и задули в большие раковины: долгий вестовой сигнал огласил окрестность. После этого барабанщики плавно, словно сведя пластинки, изменили ритм.
Шулла оглянулась назад – «Идём!» – и вся их группа тронулась в путь. Бет перед уходом невольно посмотрела вправо, где мужчины, встав в круг и обхватив друг друга руками, продолжали танцевать. По их ногам стекала кровь, которую бумагой собирали жрецы, чтобы потом обмазать ею рты каменных статуй богов.
Элизабет поспешила перевести взгляд на каменные змеиные головы, украшавшие широкую лестницу. Эти изваяния вызывали в ней куда более приятные эмоции – в воспоминаниях ожили старые фотографии.
Народ расступался перед их священной процессией, радуясь тому, что можно омыться дымом душистого копала – чъях. Он курился в сосудах, которые две первые жрицы несли в руках.
Все приветствовали Тима с огромным почтением – и знать, и простолюдины; он их герой, жертвующий своей жизнью ради них!
Злые духи стараются помешать этому: одетые в соответствующие маски, символизирующие нечистую силу, актёры покушались на Тима – хотели отнять его силу. Но, учуяв запах благовоний, исчезали в толпе.
А представление в народе продолжалось. Теперь уже другая сценка из Пополь-Вух развернулась на площади, вовлекая в неё народ. Произошла смена – вместо листьев тростника у людей в руках появились цветки. И несколько человек с масками в виде голов муравьев, двигаясь в такт музыке, ходили с тыквенными кувшинами, собирая это разноцветье.
По этим предметам Элизабет поняла, какое испытание обитателей преисподней выпало на долю Хун-Ахпу и Шбаланке – до утра собрать цветки мучита и каринимака из садов Хун-Каме и Вукуб-Каме. Казалось бы, судьба братьев предрешена – стража постарается не допустить их до цветов. Но братья схитрили, подговорив маленьких муравьёв на это дело – ещё одна победа над силами тьмы!
Пирамида Кукулькана становилась всё ближе и ближе. Сквозь священный дым, как сквозь года, они приближались к ней. Платформа, пристроенная к её верхней ступени, говорила Элизабет о том, что они скоро непременно поднимутся на самую вершину. Это воодушевило девушку, закачало, как на волнах, среди танцующего людского моря, казалось бы, разлившегося от скал-развалин Храма Воинов до севшего на мель танкера-стадиона.
Кукулькан вынырнул из колодца-цонота, подняв с его дна множество черепов и костей. Они, как брызги воды, разлетались по сторонам, падая на землю с пустотелым звуком.
Сначала змей вытянулся вверх, осматриваясь, а потом опустился на край колодца и заскользил влажным туловищем по пыльной земле в сторону воспроизводимого людьми шума. Или, быть может, на запах крови?
И вот тёмное, сине-зелёное тело Пернатого змея уже движется между танцующими. Чешуйки рептилии меняют цвет в зависимости от угла обзора. Ближе к голове они складывались в знаки солнца и луны; звёзды станет видно тогда, когда Кукулькан, возможно, расправит свои крылья.
Взгляд Кукулькана не сулил ничего хорошего. Он ещё даже не касается тебя, а ты уже чувствуешь, как вокруг сужается пространство, как страх парализует твоё тело…
Эта фантазия возникла у Бет в мгновение ока – как только она услышала, как в монотонный гул барабанов из всех углов площади стали вклиниваться странные звуки, которые то приближались, то удалялись: они-то и навели её на мысль о сужающемся пространстве. Эти звуки были похожи на удар костей друг о друга.
Когда Бет подходила к пирамиде, ей чуть не стало дурно – она отказывалась верить глазам! У самого подножия строения лежала целая груда отрубленных голов, над которой выплясывал свой дикий танец бог весеннего обновления – Шипе-Тотек.
Какая-то нерадивая мамаша не уследила за своим отпрыском – сорванец лет шести с интересом крутил в руках окровавленную голову, ненароком попав пальцем в закрытый глаз.
«Это уж слишком, – с омерзением скривилась Бет. – Зачем всё это собирать?! Зачем мне это показывать?!»
Теперь листья тростника вызывали ассоциации с длинными лезвиями, вспарывающими плоть.
Да… К такому Бет не была готова и поспешила отвести взгляд. Увиденное было для неё как холодный душ:
«Ну что ж. Это самое доброе утро в моей жизни», – разочарованно съязвила она.
Её всегда раздражало это внимание людей к кровавым ритуалам: «Будто ничего интересного в культуре майя больше нет!»
Что-то действо перестаёт быть похожим на предложение руки и сердца. Очередная акция, чтобы произвести на неё впечатление?
Всё же она должна признать, что постановщики и хореографы постарались на славу – всё увиденное ею понемногу вводило Бет в состояние, нужное режиссёру. Смена ритмов и образов, паузы, неожиданные моменты – всё это работало как гипноз; отрывало от реальности.
У подножия пирамиды их процессия остановилась. На несколько ступеней выше, спиной к ним стоял наком – военачальник. Видно было только его нарядный плащ, доходивший до колен, и внушительный шлем с разноцветными перьями. Ноги были перевязаны шнурами сандалий, дополнительно украшенных кисточками.
Певучим и протяжным голосом военачальник обращался к богам – каждый участник ритуала должен быть чист не только телом, но и душой, заклинание поможет ему в этом. Напоследок наком вскинул руки к небу. Потом, повернувшись лицом к собравшимся, обратился к людям с речью, напоминая о лучших их качествах, проявление которых радует богов.
Речь не была длинной; вскоре наком дал знак помощникам, и всем участникам процессии поднесли глиняные сосуды. Бет принюхалась к содержимому и поморщилась: «Какая кислятина». Судя по всему, напиток был алкогольным: «Наверное, какая-нибудь настойка агавы».
Бет краем глаза видела, как другие жрицы выпили всё до дна, и она последовала их примеру – не задумываясь более, из чего состоит эта бурда, она залпом выпила свою тошнотворную порцию. Ком быстро достиг желудка, и тепло распределилось по всему телу. Девушку мгновенно прошиб пот.
Пока Бет прислушивалась к послевкусию, к своим ощущениям, Тиму поднесли совсем маленький золотой кубок. Он с поклоном принял сосуд и сделал скромный глоток. Приняв ёмкость обратно, жрица улыбнулась ему. От этой неожиданной улыбки Бет стало не по себе – зубы девушки были заострены.
Бет сразу вспомнила, как вчера, при подъезде к отелю, под колёса их автомобиля чуть не попал человек. Он неожиданно вынырнул из темноты, и лишь отменная реакция таксиста уберегла его. Таксист начал ругаться на него, выглянув из машины, а этому малому всё нипочем – лишь улыбнулся в ответ подпиленными зубами…
«Хм…Так, значит, то была она…»
Не акцентируя внимание на манипуляции накома, слева по-прежнему танцевал Шипе-Тотек. Его тело было целиком раскрашено в красный цвет. На голове у него высилась шляпа в виде конуса и, конечно же, украшенная многочисленными перьями. Лицо его было действительно ужасным: сквозь насыщенный красный цвет обозначились очертания черепа. Верхние и нижние веки были выкрашены белым, поэтому казалось, что актёр непомерно таращит глаза – так выглядит голова человека, когда с неё сдерут кожу.
Помимо набедренной повязки, божество прикрывала куртка из человеческой кожи – она напоминала опашень, только вместо длинных и пустых рукавов под локтями болтались чьи-то выпотрошенные руки. Создавалось впечатление, будто само божество лезет из кожи вон. С ног, будто расстегнулись молнии высоких сапог, тоже свисали лоскуты человеческой кожи.
Вот такой персонаж танцевал рядом, размахивая золочёным щитом и скипетром. И двигался он так, что за атрибутами власти тянулся жёлтый шлейф.
«Каменный век какой-то», – подумала Бет, содрогнувшись.
Слов больше не будет. Музыка стала вступать в свои права. К воинственным звукам барабанов присоединились, нагнетая атмосферу, духовые: флейты и трубы.
После нехитрых действий наком сделал некоторым присутствующим знаки, повернулся спиной, и процессия продолжила свой путь. Тим в окружении жриц стал подниматься наверх по крутой лестнице – по дороге на небеса.
Бет и до этого находилась в каком-то лёгком состоянии грогги. Сейчас это ощущение от необычности ситуации, от акустики и выпитого напитка усилилось.
Добравшись до третьего яруса пирамиды, Бет не отказала себе в удовольствии оглянуться назад.
Когда-то давно папа пожалел уставшую Бетти, и они не стали подниматься на самый верх. Вот на этом месте, на этих камнях они сидели с отцом, и он рассказывал ей древние легенды.
Уже спустившись, отец посмотрел наверх и сказал, что осенью Пернатый змей заползёт по ступеням пирамиды обратно в храм, а оттуда уйдёт к звёздам. Эта фраза запала юной девочке в душу.
С тех пор она лелеяла в своём сердце желание подняться на самую вершину; туда, где так близок космос.
Как-то так странным образом получилось, что подобного случая не предоставлялось до сего момента: то время поджимало, то погода портилась, то ещё что-нибудь. Сколько раз она была в Мексике – не счесть. В это трудно поверить, но так получилось. Может, она сама неосознанно всё делала так, чтобы отодвигать свою мечту, жить ею? Чтобы она светила ей, как маяк, напоминая о любимом отце…
Элизабет сама удивлялась этому факту и рассказывала об этом друзьям вновь и вновь. И вчера перед сном она успела поведать о мечте Тиму.
– Мне, прямо не верится! – предвкушая завтрашний день, полный приключений, сказала она, засыпая.
Тим не мог в полной мере разделить с ней чувства – этому мешали сомнения – поймёт ли его Элизабет? Сможет ли она принять его задумку или же её ассоциации не дадут воспринять его идею так, как он хочет?
Тим почувствовал, что надо бы смягчить сценарий; не вызывать диссонанса в душе Элизабет. Ведь для него Чичен-Ица – это всего лишь древняя архитектура, а для его любимой это место связано с тёплыми воспоминаниями прошлого – совсем другой колер.
А времени осталось всего ничего.
Проснувшись, однако, ранним утром, Тим фаталистически отбросил сомнения, отвлекающие от цели. Эгоизм его возобладал; сколько раз он приносил ему успех. Но то – в бизнесе. А в отношениях с близкими людьми лучше его запрятать поглубже…
Внизу люди взывали к богам. Вводя себя в транс танцами, они пытались приобщиться к их разговорам и постичь всё то таинственное, что окружает их в жизни. Сопричастность и общность дают им мощный заряд энергии – этот поток приподнимает души над обыденностью.
Элизабет, наоборот, выбило из колеи это представление – целый конгломерат чувств обрушился на неё. Вроде подъём по лестнице своей размеренностью должен привести в порядок её мысли, но нет.
Этой лестнице нет конца! Если верить интерпретациям, то пирамида – это календарь, где каждая ступенька символизирует день. За время восхождения Бет успела столько всего передумать; будто и впрямь пролистала календарь своей жизни.
Первыми на вершине Эль-Кастильо процессию встречал строй воинов, одетых более торжественно, чем те, каких Бет замечала внизу: на груди у них висели ожерелья с резцами животных и меховыми шариками, древки копий были украшены красными и чёрными перьями, а их лица прикрывали маски, украшенные кусками черепов человека и животных.
С чувством облегчения Бет сделала первые шаги по выкрашенной в зелёный цвет платформе. Наком поклонился высшему собранию. То же самое сделали жрицы и Тим.
Элизабет думала, что после восхождения на платформу представление прекратится само собой. На шею ей повесят цветочный венок, преподнесут, быть может, какой-нибудь памятный подарок… Но, похоже, действо не заканчивается – неспроста тут скопилось столько народу.
Для жриц и Тима наступила пауза – появилось время прийти после восхождения в себя и осмотреться, благо началось протокольное обращение накома к вождю.
Элизабет понимала, что всё это – костюмированное шоу, и всё же она не могла отделаться от ощущения нереальности происходящего. Будто и впрямь попала в параллельный мир: необычные образы, разноцветные яркие одеяния, само место действия…
Что и говорить, перед Бет открывалась картина живописная и странная. Как если бы вдруг перед ней ожила древняя фреска – чистый сюрреализм.
Да! Тут действительно правят боги!
У стены храма, чуть в стороне от центрального проёма, в окружении немногочисленной самой доверенной свиты возвышался Халач-Виник – вождь всех. Преисполненный могущества, он сурово глядел вперёд, восседая на своём троне и сжимая в руке древко. Древко это обвивала змея, держащая в пасти круглый золотой диск, символизирующий солнце.
Золотом и топазами-глазами поблёскивал шлем царя, в орнаменты которого тоже были вплетены фигурки змей. Высокий каркас его скрывался за искусно подобранными перьями – этому сочетанию мог бы позавидовать великий комбинатор цветов Дали! Два рукава оперения ниспадали чуть ли не до пола, поражая своим лоском и вариоэффектом.
Таким же красочным было и одеяние вождя: прекрасно расшитые жилет и юбка. Даже ремешки на сандалиях украшены цветастым орнаментом и пёрышками.
Татуировки Халач-Виника имитировали рисунок змеиной кожи, напоминая об одной из ипостаси Кукулькана. Подкожные вкладки на скулах и носу, а также украшения на коже придавали ему необычный и суровый вид.
На руках владыки широким напульсником висело множество браслетов, украшенных драгоценными камнями и мехом животных.
На фоне Халач-Виника менее пышно, но так же многоцветно были одеты сановники. Одежда была такой же нарядной, но без жилетов – их тела покрывали короткие плащи. По их головным уборам Элизабет старалась опознать – кто кого играет.
Например, голова игуаны показывала, что рядом с верховным правителем стоит человек в образе Ицамны – владыки неба. Элизабет приметила и его жену – Ишчель, с лицом наполовину старухи, наполовину молодой девушки.
Шлем бога солнца украшал оскал ягуара. За головой животного высился позолоченный полукруг с расходящимися лучами. Вокруг рта актёра был нарисован круг, издали напоминающий большое кольцо в проколотом носу.
Шлем, напоминающий раскидистое растение агаву, говорил о том, что перед нами бог маиса – на самом деле это не агава, а початок кукурузы в обёртке из листьев. Если Ицамну играл старик, то Юм-Кааш – совсем ещё зелёный юноша.
Актёр, изображающий бога дождя Чака, сжимал в руке украшенный перьями каменный топор. Из шлема этого бородача рогом торчала одна змея; у его жены она торчала в противоположной стороне. Глаза плачущего бога были выделены двумя горизонтальными линиями, от которых вниз отходили по одной вертикальной, что делало его похожим на мима.
В общем, будь у Элизабет больше времени, она бы назвала образ каждого из присутствующих. А пока всё её внимание сосредоточилось на бакабах, которые, соблюдая неведомый девушке протокол, готовились к священнодействию.
В их одеянии преобладали цвета, которые соответствовали частям света. Например, бакаб по имени Сак в маске черепахи одет в чёрные одежды – он олицетворяет собой запад. Его антипод – во всём белом – Кан-Цик-Наль – символизирует север; в такую тёплую погоду странно было видеть меховую маску опоссума. Более привычной для местного антуража смотрится маска восточного Хобниля в виде игуаны. У Кавака была самая необычная маска – в виде улитки, а одежда желтого колера ассоциировала его с солнцем.
Из-за этих масок стороннему наблюдателю казалось, будто бакабы погружены в себя, отрешились от всего земного; будто передвигаются под гипнозом.
«Неужели Том хочет показать ритуал до конца?», – заподозрила Бет.
Хобниль в своём красном одеянии вышел из таинственной тьмы храма. В руках он удерживал глиняный сосуд. Шулла вышла ему навстречу и приняла этот дар.
Глядя на то, как помощник ак-кина вновь скрылся в храме, Бет обрадовалась, подумав: когда этот маскарад закончится, они смогут осмотреть внутреннее помещение – полюбоваться древними фресками и рельефами.
Проходя мимо, Шулла сделала ей знак: «Иди. Сейчас и тебе принесут кое-что…»
Элизабет прошла вперёд, поближе к проёму. От былого величия мало что осталось – голые почерневшие стены навевали грусть. Становилось неудобно за так называемую цивилизацию.
Эти блоки больше походили на стены бытового помещения где-нибудь на окраине современного мегаполиса, нежели на древний храм. И это всё, что мы сумели сохранить?!
Не хватает только граффити и мусора по углам для полноты картины. От этой культурной нищеты Элизабет всегда становилось грустно.
И всё же, ей хотелось пройти дальше! Походить под сводчатым потолком храма, посмотреть на остатки былого – что называется, «взглянуть одним глазком». Но пока что, шоу продолжается.
Из кромешной тьмы вышел служитель и протянул ей поднос. Девушка быстро вернулась на своё место. Признаться, она сначала не поняла, что это за штуковина такая – вроде как из пластика.
Лишь встав на своё место, она сумела рассмотреть деталь более внимательно.
«Ну вот что ты будешь делать?!» – покачала она головой.
Теперь ей стало понятно, что держит она перед собой ритуальный нож.
Интересно, как дальше будет развиваться сюжет? Ведь по правилам драматургии, если появилось оружие, оно должно быть использовано.
Снизу доносился гул музыки. На площадке перед храмом лишь барабаны поддерживали музыкальное сопровождение, сузившись до ритма сердца. А оно у Бет готово вот-вот выпрыгнуть из груди; она сама не скажет – почему.
«Неужели это происходит со мной?!» – подумала девушка.
Необычайное религиозное чувство охватило её.
Этот маленький пятачок на вершине пирамиды – центр мироздания майя! Четыре священных дерева удерживают тринадцать небес, а под ними – девять преисподних: столько больших ступеней у пирамиды.
Там внизу, у самого подножия каменного сооружения, танцуют люди. Больше всего неистовствовали жрецы с ножами – последователи культа Шипе: поймали люди кураж! К ним присоединился Ум-Цек, с головой каймана – повелитель черепов.
Люди на площади радовались – Хун Ахпу и Шбаланке победили обитателей Шибальбы! Владыки тьмы Хун Камер, Вукуб Каме, Шикирипат и другие лишились своей силы и стали объектами для насмешек. Принося их на руках, люди в масках муравьёв без всякого почтения скидывали их в центр круга, а затем из шлемов владык тёмных сил зрители вырывали перья, обмазывали их тела жиром, давали полизать собакам, поджигали их набедренные повязки и окатывали водой. В общем, всячески издевались над ними.
Теперь человек диктует свою волю тёмным ипостасям своей души. А человек, лишённый этой воли, достоин презрения. К сожалению, Тим такой воли не проявил…
Откуда-то из-за спин воинов вышел музыкант с огромной раковиной. Над площадью раздался протяжный гул, и ритм музыки поменялся. Воздух наполнился вибрацией, будто происходит камнепад. Жрецы и наком освободили пространство на помосте, и в его центре встал, изготовившись начать танец, юноша с початком кукурузы на голове. С сосредоточенным видом, Юм-Кааш стал двигаться в ритме.
«Танец бога маиса!» – догадалась Элизабет.
Что ни говори, а Бет получила эстетическое удовольствие. То мгновение, когда забываешь, что существуют компьютеры, а над головой летают спутники.
Внизу люди снова взялись за стебли тростника и поднимали их к небу. Сверху это выглядело как всход урожая.
Потом Юм-Кааша сменили верховный жрец и бакабы – последовал не менее удивительный, экспрессивный танец.
Наконец священные танцы закончились. Бакабы разошлись по сторонам. В центре помоста остался только ах-кин, и к нему подошёл Тим.
Пока ах-кин производил свои манипуляции, Элиза снова задумалась о происходящем с ней:
«Это сколько надо сил, времени и средств, чтобы всё это организовать: массовка, костюмы, разрешение… Сумасшедший! Как же я его люблю!» – подумала в этот момент она о Тиме.
Тим сосредоточенно смотрел на жреца, произносящего над ним заклинания. Выглядел он затравленно и с безумным блеском в глазах, будто только сейчас он начал осознавать весь ужас происходящего.
«Неужели Тим может так вдохновенно играть роль? Не знала о его таком таланте… – подумала Бет. – Или в той бурде, что мы пили, была натуральная кока?»
Тима продолжали окуривать жрицы в красном и чёрном одеяниях, произнося над ним заклинания. Над головами летал целый рой масок – нечисть и тут пыталась забрать его душу себе до посвящения. Эта вереница образов: жрицы, бакабы, воины – носители масок и тотемов – стала заслонять от Бет то, что происходило перед алтарём. Девушке показалось, что про неё все забыли.
Как только она об этом подумала, их с Шуллой позвали, и они вышли на лобное место. Подошёл верховный жрец. Шулла открыла для него свой сосуд, и ах-кин погрузил в него свои пальцы. Другой рукой он взял с подноса обсидиановый нож. Помазав рукоять, а затем и лезвие голубой субстанцией, ах-кин положил орудие обратно. Производя свои манипуляции, жрец, не переставая, бормотал заклинания.
Даже сейчас, когда Элизабет стоит рядом, Тим совсем не обращал на неё внимания – будто они не знакомы вовсе. И даже когда их взгляды пересекались, она не замечала в нём никакого намёка на лукавство – типа всё по-настоящему.
Внимание Тима сейчас приковано к ах-кину, наносящему ему на лицо на грудь, на руки краску цвета неба. Потом послышался последний звон его колокольчиков, висящих на браслетах – Тим поочередно подносил запястья, чтобы старец с проникновенным взглядом смог оторвать у них язычки.
Но каков гипнотический взор! Элизабет невольно заслушалась. Ловила каждое слово жреца, произносимое нараспев. Его упоение передалось и девушке. У неё пропали все посторонние мысли; она оказалась здесь и сейчас – нет ни прошлого, ни будущего. Какая вдохновенная актёрская игра! Она ничуть не усомнилась в искренности слов. Это чудо перечеркнуло все неприятности, виденные Бет до этого.
Вокруг Тима начался ритуальный танец воинов. Все вокруг стали хлопать в ладоши – люди на площади подхватили. Сейчас барабанщики старались не попадать в ноты, в ритм: переход в другой мир – это всегда дисгармония.
А Том продолжил удивлять. В его окружении вдруг началась какая-то напряжённая чехарда: слетела на пол чья-то маска, кто-то даже упал в толпе, послышались громкие возгласы. В гущу событий тут же бросились несколько воинов. С взволнованным и отчаянным взглядом из толпы появился Тим. Оглянувшись и оценив ситуацию, он бросился солдатам навстречу. Увернувшись от захвата одного, он попал в руки другого. Его тут же скрутили, но Том продолжал изворачиваться и брыкаться.
Всё происходящее говорило о том, что присутствие духа покинуло его в последний момент.
Картину неповиновения заволокло дымом копала и заслонило телами воинов, не прекращавших танцевать. Но Элизабет успела заметить во всей этой кутерьме, как над головой Тима нависла чья-то рука с палкой – последовал удар. Возмутитель спокойного хода событий обмяк – напряжение сразу же спало.
Люди, что стояли на площади, в этот момент достали колокольчики, и звон поглотил все остальные звуки: жизнь должна торжествовать! Смерть одного, должна спасти жизни сотен людей. Кровь Тима, обязательно достигнет чрева маисового бога, и тогда – тот смилостивится, и пошлёт богатый урожай.
Бет застыла в нерешительности – между двумя мыслями: «Что вы делаете?!», и «Это же шоу». В общем, от этой сценки, её снова выбило из колеи. Как ей реагировать?! Да ещё эта ужасная музыка – под стать происходящему.
А тем временем, обмякшего от удара Тима, жрецы-бакабы положили на жертвенный камень и стали пощёчинами приводить того в чувство. Добившись, видимо своего, они поспешили с продолжением ритуала.
Ах-кин благословил накома и подал кому-то знак.
Шулла подошла к Элизабет и, взяв ту за плечи, направила её в сторону жертвенного камня. От её прикосновения у Бет немного отлегло – всё идёт по сценарию.
Чаки держали скованное напряжением тело Тима за руки и за ноги. Бет видела, как мелкая дрожь била его. Шея вздулась от усилий – проступали вены. Вызванный верховным жрецом прорицатель придерживал голову Тиму и что-то говорил ему, заглядывая прямо в глаза.
Звон утих. Наком, вознеся руки к небу, прочёл ещё одно короткое заклинание. Потом, не поворачивая головы к Элизабет, взял нож с её подноса; девушке пришлось отойти на своё место.
Отсюда ей было видно только, как грудная клетка Тима призывно вздымалась и от дыхания, и от волнения. До неё доносились приглушённые и хриплые стенания возлюбленного. К ним примешивалось бормотание ах-кина:
– О, великий Кукулькан! Прими сердце этого благородного человека! Возьми его силу! Окропи нашу землю слезами Чака, и пусть они соберутся на листьях и плодах маиса!
Не подозревая об окончании молитвы, Бет содрогнулась, когда наком неожиданно и молниеносно опустил нож на Тима, громко при этом выдохнув.
Девушка опешила – будто и до неё долетели капли крови.
Мышцы на спинах чаков напряглись. Тим начал изворачиваться от невыносимой боли; донёсся дикий хрип. Наком склонился над смертником. У Бет подкосились ноги, когда она увидела, как его рука погрузилась прямо в грудную клетку Тима. От происходящего девушка впала в ступор – она совсем перестала что-либо понимать. Бет почувствовала, что у неё внутри не то что перевернулось всё в душе, а закружилось. И сквозь этот дикий калейдоскоп она с оцепенением наблюдала бьющийся ком в окровавленных руках – красная жидкость щедро капала с локтей накома.
– Моё сердце принадлежит тебе.
Бет повернулась на голос и увидела Тима, здорового и невредимого. Теперь он не играл – это был привычный ей Тим с его всегдашней лучезарной улыбкой. Casual.
Но Элизабет не разделяла всеобщего торжественного настроения. Ей стало так обидно за всю эту пошлость – казалось, что щёки сейчас сгорят от стыда.
Маски чаков, недавно такие страшные, теперь воспринимались карикатурно.
Над её чувствами посмеялись? Прилюдно! Её мечта – вот эта копия тела Тима, сделанная по последнему слову биотехники?
Чувствуя себя глупо, униженно, тем более находясь в возбужденном состоянии, Элизабет хотела поскорее сбросить с себя эту чувственную атаку. Клокоча и трясясь от злости, еле сдерживая слёзы, ей теперь было просто рубить с плеча, без всяких терзаний и лишних дум:
– Ну ты и придурок! Чтобы глаза мои больше тебя не видели! – сказала Бет как на духу.
И дальше всё случилось очень быстро; никто потом понять не мог – как так вышло?
Не помня себя, Элизабет развернулась на месте и со всей горячностью поспешила вон. Чувства были настолько сильны, что она плохо владела собой. Преодолев лестничный пролёт с помоста, она шагнула дальше и оступилась на первых же высоких ступеньках пирамиды.
«Не хватает ещё упасть перед всеми!» – такая мысль промелькнула в её голове.
Горизонт покачнулся. Не успев толком сгруппироваться, она полетела вниз. После первого же удара в падении Элизабет стало заметно нечто противоестественное – похоже, она сломала себе шею. Злой рок стал раскручивать её тело всё быстрее и быстрее. Сотни взглядов буквально изрешетили её одинокое тело.
От безвольно летящего вниз, как кукла, тела люди, стоящие на площади, в ужасе ахнули. Все поняли – случилось непоправимое. Актёра, игравшего Шипе-Тотека, не успели ещё предупредить о случившемся – он продолжал свой дикий танец, в угаре размахивая клинками в руках. Безжизненное тело, одетое в белый уйпитль, разухабисто выбросило на землю с неправдоподобным шлепком прямо перед ним…
Возвращение в будущее
Прекрасный солнечный день на острове Родос. Оливковые рощи и бирюза моря, которую рассекают множество торговых галер, обрамлены аркой балкона и вьющейся по ней ветвью винограда. Освежающий ветер слегка полощет алую занавеску.
Камера поворачивается на сто восемьдесят градусов, и зрители оказываются в просторной студии древнегреческого художника Протогена. Само вдохновение украшает стены – чудесной красоты фрески. Всё пространство заставлено статуями и картинами; со стеллажей смотрят раскрашенные бюсты, а на столах – множество сосудов и свёртков.
Между хозяином и его гостем Апеллесом происходит дружеский разговор, во время которого Протоген с тёплой улыбкой признаёт себя побеждённым. За спинами художников стоит мольберт с загрунтованным холстом.
Оператору пришлось очень близко наехать камерой на холст, чтобы стал виден предмет их спора – на сером квадрате нарисованы три разноцветные линии – одна тоньше другой. Объектив приблизился к картине до такой степени, что в кадре стала заметна фактура досок.
Голоса двух друзей стали стихать. На смену пришли звуки электрических разрядов.
Хм… Откуда они доносятся? Интересно…
Ещё более интересные события стали происходить далее.
Чтобы поймать в кадр все эти метаморфозы, оператор отводит камеру назад, и становится ясным: сам холст – источник этих знакомых нашему слуху современных звуков.
Линии на картине стали расширяться; по полотну забегали синих оттенков электрические дуги. Встречаясь друг с другом, они осыпали пол искрами.
Мы оказывается уже не в мастерской Протогена, а в каком-то тёмном и душном помещении, в котором это световое шоу смотрелось выразительнее.
Белый квадрат стал успокаиваться – электрические дуги прекратили треск. Линии на картине постепенно приняли первоначальный облик. От полотна лишь исходил белый призрачный свет, который внезапно загородила знакомая нам фигура.
Одета она была по новому – в тунику, но черты лица узнаваемы – это же наш старый знакомый! В какую переделку он попал на сей раз?!
Поднявшись с пола, Александр закашлялся – помещение было очень задымлено: в белом свете картины это было хорошо заметно.
В Эрмитаже был «Чёрный квадрат», тут – белый.
Кстати, где это – «тут»?
Александр огляделся:
«Такого зала в Эрмитаже я не припомню…»
Конечно же это не Эрмитаж! Там вряд ли бы додумались до такого, чтобы в музее поставить несколько треножных светильников с открытым огнём! Наш варвар, хоть и несостоявшийся, по прихоти муз оказался в домусе римского императора Октавиана Августа. А висевшая в этом дворце картина с линиями Протогена и Апеллеса послужила проводником для нашего современника. Вот так-то! Его необычайнейшее путешествие продолжается теперь и в далёком прошлом.
Александр с интересом взглянул на цельные статуи людей. Натуральный цвет кожи, блеск глаз, многочисленные складки одежд, таящие в себе движение: из-за тусклого освещения изваяния смотрелись как живые, а стены своими яркими красками напоминали фотообои. Возможно, сюжет этих фресок составляет единую композицию со статуями.
Впереди Александр заметил ещё одно помещение. Чувствуя дуновение с той стороны, он догадался, что там может быть выход на улицу.
Александр двинулся туда. По пути он больно ударился обо что-то ногой – из тьмы показалась изящная резная ножка кресла, почему-то опрокинутого.
«Ёлки-моталки!» – от ужаса Александр застыл на месте, потирая ушибленное колено.
За шёлковыми невесомыми занавесками оказался закрытый двор с колоннадой по периметру. Над прямоугольным бассейном перистиля стлался густой туман. Александр подошёл к кромке воды и ещё раз глянул на небо. Над черепичной крышей домуса, прямо над его головой плыли клубы дыма со зловещими подсветами пожара.
Окружающий запах гари в сознании Александра ассоциировался до сего момента с белым квадратом и светильниками – странно, что мысль о пожаре не посетила его раньше, несмотря на явную задымлённость.
Акустика здесь была хорошая – с противоположной стороны, из внутренних покоев дворца послышались быстрые шаги. Затем вдоль колонн с громкими возгласами промелькнули две тени; за ними ещё две.
Когда эти люди достигли светильника, можно было разглядеть их одеяние. Двое первых были одеты так же, как и Александр: туники, похожие на короткие халаты, и сандалии. Их преследовали двое гвардейцев, ножны которых были пусты – преторианцы оголили короткие испанские мечи и вот-вот пустят оружие в ход. Облик воинов дополняли доспехи, надетые поверх туник, а головы защищали шлемы с плюмажами.
Не успели люди в туниках добежать до конца аркады и скрыться в темноте комнат, как из этой самой темноты навстречу им, вышел ещё один гвардеец.
Снова послышались крики; последовала непродолжительная стычка, и трое стражей закололи бедолаг мечами. Всплеск – и вода закачалась в бассейне. Вот так. Просто взяли и закололи. Эту сцену было очень хорошо видно – в пылу бойни противоборствующие даже задели рядом стоящий светильник.
«Куда же это я попал?!» – про себя повторил вопрос Александр, съёжившись от страха на месте. Получилось некое дежавю – как в эпизоде с собаками де Воса: он хотел скрыться побыстрее во тьме и в то же время боялся пошевелиться.
Собравшись с духом, Александр стал отступать назад. Он напряжённо смотрел за преторианцами, готовый в любой момент пуститься наутёк, как только они его заметят.
К счастью, этого не произошло. Перистиль скрылся за стенами, и Александру чуть-чуть полегчало.
Он огляделся по сторонам. Слева протянулась анфилада – все двери открыты нараспашку. Справа было всего два зала – следующая комната утопала во тьме, зато соседняя освещалась – может, там выход? Туда-то и двинулся наш герой.
Александр прислушался – чьи-то голоса донеслись до него. Он осторожно выглянул из-за угла.
Похоже, перед ним оказалась библиотека – многочисленные стеллажи, освещаемые двумя напольными светильниками, были пусты. Больше никакой мебели в помещении не наблюдалось, как и людей.
А голоса приближались. Не рискуя оказаться застигнутым на свету, Александр не пошёл через библиотеку, а нырнул в тёмный коридор, в конце которого была ещё одна освещённая комната.
Стены этой комнаты делились на прямоугольники и квадраты цвета помпейского пурпура. Обрамляли эти панели изящные, витиеватые узоры. Посреди панелей в окружении таких же гирлянд помещались сценки из жизни богов и людей.
В стенах слева и справа темнели арочные ниши с застывшим вдохновением скульптора. По обе стороны от комнаты, поддерживая арочную перспективу зала, располагались анфилады: несколько комнат утопали во тьме, а две были тускло освещены. Оттуда тоже доносились голоса, мелькали тени – в поле зрения Александра попали двое мужчин, которые, подхватив тяжёлый ящик, унесли его в сторону.
Но больше всего Александра привлекали другие звуки. Где-то в этой интимной полутьме звонко струилась вода. Пить очень хотелось, и наш герой прошмыгнул к противоположной стене, где была ещё одна скульптурная композиция – наверняка это и есть каскад.
Ох! До чего же вкусная вода! Прохлада растекалась по телу, словно весенние ручьи. Хотелось погрузиться с головой в эту мраморную нишу.
Как от прекрасного сна, грубый оклик отвлёк Александра, и новая волна, теперь уже страха, прошла по его телу. Он оглянулся; в отдалении стояли двое солдат. Кожаные шлемы, защищённые металлическими пластинами, такие же доспехи – наверняка в крови тех двух, что попадали, сражённые, в бассейн…
Придя в себя от ступора, Александр, не понимая их речь, всё же сориентировался по жестикуляции солдат: проваливай отсюда.
Заставлять его не пришлось. Спиной ощущая их колючие взгляды, он двинулся вперёд. Повинуясь то ли здравому смыслу, то ли какому-то инстинкту, Александр, чтобы не вызвать ненужных подозрений, подхватил подвернувшийся под руки стол и пошёл с ним вслед за другими грузчиками.
Странные ощущения охватили нашего современника – будто во время спектакля в театре начался пожар, и актёры, не тратя время на переодевания, начали выносить на улицу реквизит.
Высокие резные двери передней – остия – распахнуты настежь. За ними открывалась необычная картина.
Тишина дворца сменилась шумом и мельтешением улицы.
Небольшая площадь перед царским домом была сейчас многолюдна: были тут и рабы, и обычные жители, помогавшие с эвакуацией, и войска городской когорты, и преторианцы, руководившие погрузкой.
Пожарные с вёдрами и баграми, пробежав вдоль стен соседнего дома, скрылись в узкой задымлённой улице. Их лица скрывали матерчатые повязки, а некоторые из них, как плащами, обернули свои тела войлочными покрывалами.
Александр посмотрел им вслед; на той стороне Гермала возвышались крыши двух античных храмов: Виктории и Великой Матери. Оранжевый пульсирующий отсвет пожарища на их колоннадах завораживал.
Лошади, запряжённые в телеги, заметно волновались от окружающей чехарды – немало усилий нужно потратить, чтобы удерживать их за уздцы. Одна повозка, заставленная ящиками и ещё чем-то, двинулась было в путь и упёрлась в другую, образовав затор. Началось выяснение отношений, послышалась ругань.
И без того стоял такой гвалт: центурионы подгоняли солдат, солдаты подгоняли всех остальных; все торопились – никому не хотелось отдать свою душу богу Вулкану, принявшему обличие дыма.
Зазевавшемуся Александру тоже прилетело – его поторопили, грубо ткнув в спину.
На повозке, стоящей у пандуса, громоздилась мебель и ящики с мраморными бюстами. Немало раз посещавший Эрмитаж, Александр узнал один из них – этакий привет от музея.
«Ну и ну, – покачал головой Александр. – Разве что не подмигнул…»
Поезд из повозок наконец сдвинулся с места. Замыкать кавалькаду должна была телега, на которую пришлось взбираться Александру – не успел он водрузить на неё свой стол, как к нему подошёл один из солдат и знаком указал нашему герою место наверху. Он и ещё несколько человек взобрались, и, не дожидаясь, пока они там освоятся, повозка тронулась в путь.
Места на телеге мало – стоять было неудобно. При этом нужно было удерживать тяжёлые предметы от падения. Ещё неизвестно – грузчики удерживали мебель или мебель – грузчиков. Поначалу шатало так, будто при землетрясении – Александр подумал, что упадёт вниз с этим окаянным столом. Вскоре, однако, колёса провалились в колею, и далее повозка покатила мягко.
В противоположную сторону двигались вслед за знаменосцем и центурионом бригады пожарных.
Головы их были покрыты шлемами с войлочными подкладками. Жёлтые одежды перетянуты тонкими ремнями. В руках у каждого было по нескольку засмоленных вёдер. Над строем «бодрствующих» ощетинились длинные шесты с крюками и серпами на конце. Всё это делало их похожими на народных ополченцев.
Может быть, кому-то вигилии – так в Риме назывались пожарные и полицейские в одном лице – казались ходячими пародиями на воинов, но в мужестве, с каким они боролись против огня и спасали людей, не уступят легионерам.
Исхитрившись, Александр занял более удобное положение и огляделся вокруг. Созвездие факелов освещало шедших вслед поезду солдат. Видимо, Александр нескольких из них рассмешил своей неуклюжестью – со стороны его удобная позиция смотрелась забавно.
«Да и хрен с ним!» – улыбаться в ответ не было совершенно никакого желания.
Всё дальше и дальше от Александра домус Августа. За спинами охранников – высокий храм Аполлона, который укутал дым. Его колонны будто поддерживают грозящее вот-вот рухнуть небо. С правой стороны от дороги тянулись покрытые фресками глухие стены, а слева, на возвышении, находился домус, к парадному входу в который вели зигзаги лестниц. Стена второго этажа имела большое полукруглое окно. Покатая крыша перистиля упиралась в эту стену.
Как органично смотрелись люди вокруг в этой обстановке и как неуютно чувствовал себя здесь Александр. Ещё бы! Это в книжках герои, попадая в другую эпоху, сгорают от любопытства. А он сейчас хотел лишь одного – вернуться обратно, в своё время, со всеми его компьютерами и проводами; он готов был смириться и с его нравами – хрен с ним, – но вернуться в своё время. Так быстро потёк Александр в своих философских взглядах.
От того, что с ним перестало что-либо происходить, на ум пришла мысль, что это конечная точка его путешествия, и безнадёжное чувство росло в его душе, опутывало – как проводами.
Как тут жить? Какие нравы? Какие порядки? Куда идти?
Он чувствовал всем телом, как вязкое полотно времени начинает притормаживать его движение. Как во время тревожного сна – хочется бежать обратно, к белому квадрату как к символу своего времени, но сначала нужно сделать одну нелепицу, потом другую. И твоя первоначальная цель всё дальше и дальше удаляется – нелепицы сыплются одна за другой, и тебя охватывает возрастающее чувство обеспокоенности из-за цейтнота.
От горящих факелов на расставленных вдоль дороги столбах казалось, что ещё глубокая ночь. Но очертания крыш домусов и листвы деревьев отчётливо видны на фоне пока ещё темно-синего неба.
Начался уклон. Дорога стала спускаться с холма. Можно было поменять позу и взглянуть вперёд, что Александр и сделал.
Вереница повозок протянулась настолько, насколько было возможным видеть улицу. Слева обзор ограничивали дома, стоящие вплотную к дороге, а вот справа, поверх стройки дворца Нерона, можно было видеть далеко вокруг.
Идущие впереди солдаты расширяли путь, тесня в сторону прочий люд. Александр всматривался в обеспокоенные лица жителей, столпившихся вдоль дороги. Так как его транспорт шёл последним, он видел, с каким нетерпением народ выходил из закоулков и пристраивался вслед за императорским караваном.
Стали пересекать Священную улицу. На перекрёстке горели огоньки алтарей; они так уютно смотрелись. Было ощущение, что сейчас пасмурный серый вечер, но это ощущение обманчиво. Если подняться над дымными волосами пожара, то можно увидеть, как солнце уже наполовину выглянуло из-за горизонта.
Так как никаких метаморфоз с пространством больше не происходило, Александр крепко задумался – как дальше быть?
А пока наш друг раздумывал над этим непростым вопросом, современная музыка неожиданно стихла – первые аккорды на кифаре сменили электронные ритмы. Зрители перенеслись во времени ещё немного дальше, когда дворцы Палатина уже оказались во власти огня.
Вступительный проигрыш закончился, и зазвучал взволнованный, настроенный на трагичный лад, можно сказать, оперный голос Нерона. Историки назвали бы это песней дьявола.
Как иллюстрации полёта воображения Нерона, в замедленном режиме, перед зрителями встают, сменяя друг друга, картины из разных районов города.
Вот уже знакомая нам комната во дворце Августа. Балки перегорели, и крыша рухнула на мозаичный пол. Одна горящая перекладина упёрлась прямо в белый квадрат; картина вокруг неё начала стремительно чернеть.
В картинной галерее Нерона – то же самое. Огонь не щадит ничего. Шедевры художников уходят в небытие, навсегда, каждый по-своему: то с кротостью Афродиты Анадиомены небезызвестного нам уже Апеллеса, то с беспечностью отдыхающего сатира, которого изобразил его друг Протоген, то с тревогой, которую на своих полотнах хорошо передавал Аристид-младший; скоро от картин не останется и следа.
Огненным морем оказались отделены друг от друга «Одиссей» Евфранора и «Пенелопа» Зевкиса.
Прямо на кресло с потолка посыпались искры; полопались струны кифары, оставленной императором. А на картине Антифила мальчик усердно раздувал огонь…
Будто само пространство-время превращается в едкий дым, и поэтому марево начинает искажать окружающую действительность.
Огромный погребальный костёр разгорался над Форумом – широким фронтом он нехотя спускался в низину с господствующего над площадью Палатинского холма. В противоположность – огонь, как тысячи галлов, рвался к своей добыче из низины Велабра: там пожар подступил очень близко к главным городским постройкам.
Многочисленные колонны храмов и портиков заволокло дымом, и они напоминали современные развалины, проглядывающие сейчас сквозь века.
За храмом Сатурна и базиликой Юлия свирепствовали огненные смерчи. Они одинаково поглощали и домусы знати, и инсулы плебеев.
Золотая миля сюрреалистично и неправдоподобно даёт металлический отблеск на фоне дымовой завесы – будто бог огня воткнул сюда свой жезл.
Храмы на Капитолийском холме и нависающая над ними паутина густого дыма подсвечиваются пожаром так, точно за мостом Калигулы находится жерло вулкана. Да и пепел, планирующий кругом, наводит на такое сравнение: он как рой жуков, летающих над смоквой, оливой и виноградом, растущими посреди площади; он как чёрный снег, покрывающий Долиолу с погребальными вазами весталок.
За этим погребальным комплексом, слева и справа от храма божественного Юлия, по Священной улице и под аркой Августа площадь покидали последние повозки со спасённым или награбленным имуществом.
Улицы запружены беженцами – люди стекались к основным дорогам, ведущим из города. Многочисленные торговцы пытались спасти свой товар на повозках. Некоторые заводили свои телеги в тупики улиц и там бросали своё имущество – такова была скорость огня.
Многие кварталы уже опустели – дышать было невозможно.
Как отчаянно сейчас борются с красными змеями Вулкана пожарные, пытаясь не допустить огонь к святыням! Камни с их метательных машин пробивали стены домов, и те, бывало, разрушались, бывало, только лишь оседали, бывало, проглатывали их как тина в болоте, оставив небольшое отверстие в стене.
Вигилии с доблестью, достойной Марка Курция, бросались вперёд с баграми и топорами, чтобы довершить разрушение. Но жар был таким нестерпимым, что крючникам приходилось бросать это безнадёжное дело или же сгинуть под горящими обломками.
Никакие меры не могли противостоять стихии: люди тщетно пытались образумить чудовище, которое свирепело ещё больше от тесноты – узкие улочки смотрелись как бикфордов шнур, по которому направляется смерч из огня.
Из-за базилики Эмилия, зданий лавок, складов, примыкающих к Форуму, не видно, как на Эсквилинском холме появились новые очаги возгораний – горели домусы аристократии. Плети-флагеллумы, служившие для наказания рабов, обрушились теперь на самих господ!
Накопившаяся злоба, обида неудержимо выплёскивалась наружу. Люди, смирившиеся со своей горькой участью, теперь пьянели от ощущения вседозволенности. В них вдруг воскрешались, казалось бы, уже забытые стремления.
Над Римом нависла угроза бунта рабов.
Другие же, не зная, что делать с, возможно, обретённой свободой, надеялись на вознаграждение за проявленную преданность.
Этот факт, как, впрочем, и оружие верных воинов империи, не давал полностью погрузить город в хаос.
А песнь Нерона продолжала звучать над городом. Последние её куплеты и аккорды пришлись на ужасные кадры бойни: перевёрнутый паланкин, лежащие кругом бездыханные тела в богатых одеждах и в рабских обрезах.
Ручьи крови стекали вниз между беспорядочно разбросанными вещами.
Кифара умолкла. Нерон закончил свою песнь. Мы вернулись в настоящее; в то настоящее – для Александра.
«Какой во всём этом смысл?» – ещё раз прозвучал вопрос.
Всё-таки это не тот случай, когда можно что-то анализировать. Скорее всего, Александр проживал эти чувства, даже не пытаясь составить какой-либо план. Он просто отупело плыл по течению, утомлённый впечатлениями. Вот и сейчас провидение несло его, а куда оно его несло – неизвестно.
«Да, куда?»
Александр встряхнул головой и сфокусировал взгляд.
Он думал, что они по-прежнему поднимаются по склону – просто из-за затора впереди временно остановились. Сейчас преторианцы расчистят дорогу, и они вновь двинутся в путь.
Скоро Александр поймёт, что, находясь в задумчивости, упустил момент, когда всё кругом изменилось.
Он всё так же смотрел сверху вниз, стоя на телеге. Только окружали теперь его не произведения искусства, а настоящие люди.
Сначала он обрадовался произошедшей перемене – значит, происходящее с ним имеет какой-то воспитательный смысл. По крайней мере, о нём не забыли – не просто так закинули в другую эпоху, не бросили на произвол судьбы.
Внизу, окружая их повозку, опять-таки стояли люди. Теперь в их глазах читался ужас. Некоторым было до такой степени страшно, что их бил озноб.
Александр повернулся в ту сторону, куда были направлены взоры окружающих. Он увидел длинный коридор, заканчивающийся решётчатыми воротами, сквозь которые задувал освежающий ветер.
Запахи вокруг вряд ли можно назвать приятными, но это уже не гарь. Факелы, коптящие арочные своды – только они напоминали о пожаре…
Ничего опасного Александр не заметил, но уже насторожился – повозка была в виде клетки.
Их поместили в клетку? Зачем?!
Александр огляделся. Рядом с ним стояли и мужчины, и женщины, в возрасте и совсем ещё дети. Все они застыли в ожидании. Плач ребёнка на руках матери усугублял общую картину – дикость какая! Даже во время пожара у людей не было таких напряжённых лиц.
Приглушённый гул толпы доносился до слуха Александра. Ощущение – будто они готовятся к выходу на футбольное поле.
Недавно с них сняли кандалы – кожа «не верила» этой свободе – и, как скот, согнали в этот узкий проход под трибунами. Голодные, оборванные, утомлённые… Они с волнением ждали своей участи.
Их телега была запряжена двумя лошадьми. На одной из лошадей был зачем-то посажен оборванец – такой же, как и все вокруг. Водя по земле плетью, рядом с ним стоял гладиатор и что-то объяснял ему. Наездник смотрел на бойца во все глаза, ловя каждое слово, обращённое к нему, и мелко кивая в ответ головой.
Наконец с улицы донёсся устрашающий сигнал труб. Расталкивая толпу, появились ещё несколько гладиаторов: как контрастировали они с окружающими – худыми и убого одетыми людьми. Да ещё шлемы делали их похожими на насекомых с человеческими телами.
Ворота впереди открылись, и гладиатор с плетью, не заботясь о том, что может задеть наездника, ударил по лошадиным крупам.
Земля вновь заходила ходуном под ногами Александра. Быстро стал удаляться от его взора безумец, который стал бить окружающих, когда те начали читать очередную молитву.
Повозка быстро покинула полумрак и выкатила на большую арену, на свет дня. Кто-то с трибун бросил в них яблоко, которое разлетелось на куски после удара о прутья. Капли сока достигли лица Александра.
Гомон усиливался. Можно было уже различить отдельные слова, свист. Сверху, с трибун, на них посыпались проклятья. Искажённые злобой, злорадством лица вызывали удивление у Александра – на это было так дико смотреть. Что же такого могла, например, совершить эта девушка, держащая на своих руках грудного ребёнка?!
Безумец быстро забылся от новых впечатлений, а вот молитва продолжала звучать – её читали люди, которые были вместе с ним в клетке.
Лошади мчались во весь опор. Наездник отчаянно стегал их выданной ему плетью. Люди повставали с мест – рёв на трибунах заглушил стук барабанов.
Александр отказывался верить в происходящее – уж лучше бы он сгинул в дебрях «Чёрного квадрата»…
Лежащие львы, как дворовые собаки, некоторое время провожали их взглядом, а потом, быстро поднявшись с песка, устремились за повозкой.
Не успел Александр прочувствовать до глубины души весь ужас происходящего, как новый шок – в поле зрения неожиданно попали другие хищники, оказавшиеся совсем близко. Ещё немного, и острые когти пробороздят прутья их хлипкого укрытия.
С этого устрашающего фона Александр перевёл свой взгляд на девушку, стоявшую рядом. От ужаса она закрыла глаза. Вцепившись своими маленькими ручками в вертикали клети, она умоляла Бога спасти их.
Если бы наездник не поддался панике, то вполне сохранил бы себе жизнь, обещанную в том случае, если сможет сделать круг по стадиону. Но вид льва, бесстрашно идущего коням навстречу, вселил в него страх, загипнотизировал. Он резко повернул лошадей в сторону. Тогда лев набросился сбоку и повис на правом скакуне. И без того неповоротливая телега накренилась от таких выкрутасов.
Люди в неуправляемом падении закричали. Ещё одно мгновение – и их разбросало из разломавшейся клети как игральные кости из кружки.
Из-за неожиданной остановки лошадь под наездником встала на дыбы, и тот так смачно припечатался спиной к арене, что больше не встал.
Народ, опьянённый жестокими зрелищами, вошёл в раж.
Обречённые на растерзание поднимались с песка и, не сговариваясь, стали сходиться на небольшом пятачке. Жуткий страх томил их души. Их разум не мог вместить в себя все переживания.
Огромные лужи крови на арене были засыпаны песком, а в воздухе пахло благовониями. Разум их так же хотел обманываться – отсюда это неполное, обезболивающее осознание.
Наоборот, будучи утомлённым каскадом разных впечатлений, Александр сейчас воспринимал всё с особой остротой, будто напоследок пытаясь напиться жизнью.
Ложа в центре отличалась от остальных трибун. Не было тут такой толчеи; знать с комфортом разместилась на курульных креслах или скамьях с подушками и вкушала яства. Рабы обмахивали господ веерами.
Обособленными были трибуны для весталок; а ещё выше на выдвинутом вперёд кубикулуме восседал император Нерон.
Роскошь необычайная.
«Они из другой жизни», – подумал Александр, смотря на всё это, как сквозь витрины.
Никак не вязались друг с другом переживания тех, кто стоял на арене, и тех, кто смотрел на всё происходящее с трибун.
Оборванные, измученные, искалеченные… Весь этот рафинированный фон намекал на то, что они должны быть уничтожены. Уничтожены самым жестоким образом, будто они виноваты в чём-то ужасном.
Косматые львы сотрясали воздух рычанием. Они упруго пробежали по арене, оглядываясь на шум трибун. Но больше их занимали те, кто стоял перед ними.
Львы смотрелись так, словно они вышли из твоих страшных снов. Их несомненная нацеленность на тебя заставляла уходить душу в пятки. По их умным взглядам было видно, смешно сказать, как они уважают свою добычу – так деловито кошки сужают круг; начинаешь понимать – сопротивление бесполезно.
Двое львов сцепились друг с другом, раззадоривая себя перед трапезой.
Ты окружён! Откуда ждать помощи?
Этим островком надежды для людей стала их вера в Бога! Они сами были как остров, вокруг которого – непроглядное мракобесие.
Они устремили свои очи к небесам: «Отче, помоги нам!»
Облака продолжали величаво проплывать над их суетным миром – нужно лишь немного потерпеть, и небесные изваяния коснутся твоих ран.
Действительность содрогнулась. Хищники подошли слишком близко. Лев атаковал юношу, ушедшего в себя в молитве. Он повалился набок и совсем близко увидел глаза своей смерти.
Люди вокруг невольно расступились.
Другие хищники стали примериваться: сокращали дистанцию, пытались ухватить людей зубами, бить лапами. Сопротивление добычи их не волновало – они больше поглядывали на конкурентов.
Матери инстинктивно закрывали от кошек своих детей и первыми получали удары. Животные подминали людей под себя, вызывая у толпы на трибунах острые ощущения.
Александр пытался отогнать львов от девушки с маленьким ребёнком. Видимо, при падении она сломала себе что-то и не могла встать. Свернувшись, она разодранными в кровь руками прижимала к себе маленькое тельце.
Рядом львы уже играли телом молодого мужчины; играли, как коты с мышкой: хватали его зубами, всё равно за какую часть, и подбрасывали в воздух. Даже не верится, что ты ловишь на себе взгляд живого ещё человека, а не куклы.
При всём этом взгляд был его удивительно спокойным! Не кривясь от боли, он произнёс фразу, звучащую из его уст в его положении более чем странно: «Будущее? Увидимся там».
Что это? Намёк на скорый возврат домой?
Для Александра происходящее вокруг выглядело каким-то диким мельтешением. Наконец эта сюрреалистичная картина коснулась и его: удар повалил Александра на землю; плечо сразу же заныло, стало влажным. Потом он ощутил на своей груди вес животного – оно встало на него передними лапами. Поверженный вблизи увидел гриву льва, с запутавшейся в ней соломой.
«Это конец», – подумал он, ожидая, как острые зубы начнут рвать его плоть.
Но лев кинулся вперёд, больно пройдясь задними лапами по Александру.
Почувствовав облегчение, Александр попытался встать на четвереньки. Перед глазами всё поплыло; острая боль кольнула в груди. От этого на мгновение показалось, что всё происходящее вокруг его не касается. Превозмогая боль, Александр всё же поднялся.
Последнее что он увидел, – набегающего на него льва.
В 64 году нашей эры в Риме случился большой пожар. В поджоге обвинили христиан – очень уж удобной целью они для этого были, с их таинственностью и сказаниями. Для подобных обвинений неплохо подходил и сам император.
Кто виноват в пожаре на самом деле: император Нерон, его враги, или это была череда совпадений – никто доподлинно не знает. Но тысячи людей были зверски замучены из-за своей веры, в том числе и один из апостолов Иисуса – Пётр.
Свидетелем этих бесчинств является Гелиопольский обелиск, украшавший когда-то арену цирка Нерона. Ныне стела стоит посреди площади, у собора святого Петра. Сферу на его вершине сменил крест. Старая религия канула в лету; на смену ей пришло христианство.
«Будущее? Увидимся там!» – так и случилось…
Можно порадоваться за Александра – для него это путешествие закончилось благополучно. Эрмитаж вернул его в своё лоно целым и невредимым, заботливо усадив на лавку для туристов. Александр даже на халяву может пройтись по выставке, посвященной… Риму.
Увидев на картинах знакомый обелиск, наш герой глубоко вздохнул:
«Нет уж… С меня хватит…»
Александр сделал движение, чтобы встать, но его остановила смотрительница:
– У вас выпало, – сказала она, улыбнувшись.
Александр посмотрел туда, куда она показывала – под скамьёй лежали его ключи.
– Спасибо большое, – с неуместным сарказмом ответил он.
Как он очутился в этом зале?
Ну да ладно, чего мелочиться? Ему ли задавать такие глупые вопросы, после стольких потрясений? Главное, чтобы время было его.
Александр судорожно помял карманы, вынул телефон, посмотрел на экран и с облегчением вздохнул:
«Уф, как хорошо!»
Не теряя времени, Александр встал и пошёл прочь.
Читайте также другую книгу Евгения Матерёва «Эффект Мнемозины»