«Мы не представляем собой ничего, ничего, ничего, несомненно, мы не достигнем ничего, ничего, ничего».
Горько усмехнувшись, Ширли Мэнсон все же поднялась с кровати, хоть и с трудом. Недели, месяцы, годы она избегала встреч с жадными грязными журналюгами, но та девчонка, которая приедет сегодня, ей была очень даже симпатична. Прилежная, вежливая студентка,
Ширли сделала пару отточенных движений и оказалась в своем инвалидном кресле. Потом, когда она уже была занята чисткой зубов, она думала, с неким цинизмом, что Англию в это время потрясли целых две вещи: одна – всплеск невесть откуда взявшейся рок-музыки и кричащих девчонок на огромных стадионах, куда те самые рок-музыканты приезжали играть на своих гитарках, и другая – череда массовых убийств. Жестоких, омерзительных, бесчеловечных. Тем не менее, убийства эти – людских рук дело. И деятеля она даже знала в лицо – это был ее хороший друг и коллега по работе Гарольд Вуд, с виду казавшийся очень даже порядочным человеком и семьянином, с хорошей должностью в страховом агентстве, но на деле он являл собой лишь гадкое животное, не способное на жалость и сострадание. Так думали все. Так думала, скорее всего, и Ширли.
То была извечная трагедия – наблюдать контраст, который царил в мире. В то время, как Ширли этот контраст охотно подмечала, другие старались в упор его не видеть. И даже если видели, даже если вот он, контраст, у них перед лицом: днем –
веселье, ночью – святотатство, то все равно притворялись, что не видели. Вот он – настоящий человеческий облик. Притворство.
Многие говорили Ширли, что ее ум полон предубеждений насчет людей, что бывают и добрые, честные граждане, но в самом же деле, это их умы были полны предубеждений! Так свято верить в то, что на свете бывают люди без задней мысли, с чистым и непорочным сердцем… Какая же несусветная чушь!
Мысль о том, что с одной стороны общества находились хиппи, стоящие с табличками о любви и мире у правительственных зданий, и все остальные, те, кто на виду, их конечно же поддерживают (иначе бы их сожрали с потрохами), а с другой стороны общества – чудовища, которые убивают детей, удручала ее. Казалось бы, убийцы, воры, наркоторговцы, сексуальные насильники, педофилы, каннибалы и прочие окаянные – это все изъяны социума. Бородавки на теле общества. Лишь какая-то его часть. А может, это и есть само общество? Меркантильное, жестокое, уродливое. Люди стремятся создать комфорт вокруг себя, стараются заслужить уважение, хорошую репутацию, во благо себе, но им, по правде говоря, совершенно нет дела до других. Все эти лицемерные лозунги, кричащие о доброте и любви, вся эта мишура – лишь маскировка, скрывающая истинное человеческое лицо, скрывающая правду. Кому надо скрывать правду? Правительству? Кому-то, кто стоит на верхушке социальных слоев? Кому-то выгодно, чтобы дела обстояли так, иначе бы…
Размышления женщины прервал звук заглухающего мотора на подъездной дорожке. Она подъехала к окну, отодвинула шторку и взглянула на заснеженную улицу. Да, она уже приехала. Но кто с ней? Еще люди. С камерами, с микрофонами. Зачем им это все?
Как оказалось, все эти ребята затеяли снимать документальный фильм для университета. Жалкие манипуляторы. Знали ведь, что если скажут заранее, Ширли непременно откажется. А так, они вон и оборудование притащили, и еще бог знает что. Некрасиво отказываться, когда проделано столько работы, и она это понимала, и
Ширли накинула на себя шаль, и после стука в дверь отворила ее, отъехала назад, дав гостям пройти в дом, и заперла снова.
Они уселись, включили оборудование, и девушка начала:
– Миссис… мисс… мэм, – определилась она. – Вы не против, если мы будем задавать вопросы, касающиеся не только мистера Вуда, но и вас самой? Мы не хотим ограничиваться лишь его биографией. Ведь вы, как нам известно, принадлежали к детям “второй мировой”?
Детьми “второй мировой” называли не просто детей, которые застали военные действия, а тех, кто пережил события войны на себе. Те, кто потерял близких или остался ни с чем во время войны еще будучи детьми – вот кем они были.
Ширли кивнула в ответ.
– И вы, как нам известно, – повторилась журналистка, – вы – наполовину француженка?
– Да, – отозвалась Ширли. – Моя мать была француженкой. Папа – англичанин.
– Расскажите нам о них подробнее. Как они познакомились, кем работали до войны, что с ними стало.
– Мама была актрисой, ее звали Одри Эме, может, слышали о ней. Впрочем, она была не так уж известна, чтобы ее имя засело у кого-то в голове. Но актрисой она была бесподобной. Если бы увидели ее игру, пришли бы в ужас от того, что она не получила признания. Хотя, может, и получила бы, если бы не война.
– А отец? – перебил ее один из парней, сопровождавших студентку-журналистку, за что та толкнула его в локоть.
– Отец тоже работал в кино, актером дубляжа. Так вышло, что он озвучил как раз роль из того фильма, где снялась мать. Она приехала на премьеру в Лондоне, отец тоже там был, и они познакомились. Через год поженились, папа уехал вместе с ней в Париж, появилась я. А потом, когда я подросла… помню только войну.
– Когда Францию оккупировали, что стало с вашей семьей? – спросила журналистка сочувственно.
– Отец хотел воевать, такая уж натура, и еще до оккупации уехал обратно, служить в Британию. А после оккупации приехать не получилось – не было гражданства. Вот и остался в Британии. До окончания войны я его не видела.
– Он не погиб?
– Нет, представьте себе! Выжил. Да только, калекой остался на всю жизнь остался. Умер в пятьдесят девятом. Рассказывал, что видел саму королеву Елизавету вторую еще до того, как она взошла на трон.
– Ничего себе! – вырвалось у одного из парней.
– Елизавета ведь, тогда водила санитарные машины. Вот и случилось так: его ранили, а на помощь приехала сама принцесса. У мамы была учесть намного печальнее.
Она молчала, дожидаясь, когда ее спросят:
– О чем вы говорите?
– Эти нацистские свиньи… Не было им покоя. Ходили туда-сюда, евреев искали. И нашли. У нас, в подвале. Мать повесили, но перед этим еще и… надругались над ней. Прямо у меня на глазах.
Ширли почувствовала, как ее щеки опалили слезы и словила три сочувственных взгляда на себе. Не хотела она, чтобы на нее смотрели подобным образом. С жалостью. Ей было омерзительно.
– Что стало с вами? – наконец осмелилась спросить журналистка.
– Меня стали воспитывать прародители, в Провансе. Они глядели за мной, пока война не закончилась. Потом меня переправили в Англию, к отцу.
В следующие минуты интервью Ширли казалось, что эти журналисты приехали снимать фильм вовсе не о Гарольде, а о ней самой. До тех пор, пока девушка не задала такой вопрос:
– Как вы познакомились с Гарольдом Вудом?
– Мы работали в одной кампании. Я была страховым агентом, он – специалистом по страхованию. С виду он казался очень даже приятным человеком.
– У него была семья?
– Да. У него была жена-красавица и двое прелестных детей, мальчик и девочка. Насколько я помню, они никогда не жаловались на него.
– Вы были близки с ним?
– Да, мы были довольно близки. Как друзья, разумеется. Его жена не отличалась ревностью, а я и вовсе никогда не была замужем. Мы иногда выпивали вместе, болтали по душам. Он был замечательным собеседником.
– Когда вы узнали о его деяниях?
– Я помню, что была на работе. Меня попросили к телефону, я оторвалась от работы и меня соединили с подругой, коллегой.
– Ширли! Ширли, ты меня слышишь?
– Хелен, давай быстрее, у меня дел по горло.
– Слушай, ты в курсе про ту историю с Гарольдом?
– Про какую историю? – в недоумении спросила женщина.
– У Гарольда куча полицейских дома, поговаривают, он кого-то убил!
– Это показалось мне сущим бредом в тот момент. Я знала, что Гарольд не способен на такое. Точнее,
Его жена с детьми отправились к родственникам на Рождество, а он остался, сказал, что завал на работе. Тогда и начались все эти убийства, устрашающие заголовки в газетах. Разумеется, все пришли в ужас. Ведь мы, англичане, не привыкли к такому. В США каждый год кого-то массово убивают, там серийный убийца на серийном убийце да серийным убийцей погоняет. Это был один из немногих случаев здесь. И так уж вышло, этим серийным убийцей оказался мой товарищ.
– Его ведь, так и не нашли?
– Да, он до сих пор где-то успешно скрывается. Видимо, слишком поздно счел, что спустить трупы в канализацию было не самой лучшей идеей и решил пуститься в бега, пока не поймали. Ну а там уж, документы что-ли сменил, или с внешностью что-то сделал, но поймать его так и не сумели.
– Вам известно, что
– Мне известно, – отрезала женщина. – И я могу вам рассказать. Но сперва: не хотите ли чаю? Меня, честно признаться, малость утомила эта беседа, а так хоть буду иногда прихлебывать.
– Конечно, если вам не трудно.
– Разумеется, мне не трудно, я же полдня провожу в положении сидя, – со смехом произнесла Ширли, однако вышло как-то грустно. – Вторые полдня – лежа. – Она подъехала к кухне, налила воду в чайник и вскипятила.
– Надеюсь, это не прозвучит бестактно, но откуда это? – спросил один из парней, указывая взглядом на ее инвалидное кресло.
– Авария. Повреждение мозга, ноги парализовало. Но не волнуйтесь, с мышлением у меня все в порядке, мозг-то спинной. – Она усмехнулась. – Уж получше, чем с ходьбой.
Чайник вскипел, Ширли сделала всем по чашке вкуснейшего чая и поставила на стол печенье. Что-то в подвале зашуршало. Все трое с подозрением оглянули дощатый пол.
– Проклятые крысы! – со злобой воскликнула Ширли Мэнсон. – Вытравить бы их всех, да ничего не помогает!
Она села обратно в обычное кресло и продолжила отвечать на вопросы, но теперь уже с чашкой чая в руках.
– Так значит, – начала она, отхлебнув, – вы хотите знать, что
– Да. Обо всех его деяниях, – ответила журналистка.
Ширли ненадолго задумалась о россказнях, которые слышала от коллег. О человеческих сердцах в морозилке, о жареных детских ладошках в микроволновке. О канализации, забившейся человеческими потрохами. Ей было тошно даже думать об этом, но она пересилила себя и изложила все как есть.
– Какой кошмар… – вырвалось у девушки.
– Не то слово, – подтвердила Ширли, поджав губы. – Поговаривают, это еще не все, но слухам я не доверяю, хотя, при таком положении дел, поверить в них – плевое дело, верно? – Недолго думая, она добавила: – У вас все?
– Думаю, мы услышали достаточно, – учтиво сказал один из юнош. – Спасибо, что согласились с нами поговорить. Мы знаем, что для вас это было нелегко.
– Пустяки, – сказала Ширли уже выпроваживая гостей из дома, после тысячи благодарностей, осыпавшихся на нее. – Было приятно поговорить хоть с кем-то. А то ведь, мне здесь
– До свидания!
И дверь тут же захлопнулась. Она помахала, улыбаясь, из окна еще раз, когда они уже сели в машину, и ее улыбка тут же спала, когда они скрылись из виду. Она отъехала от окна, устало убрала чашки и тарелку в раковину, и из подвала снова послышался шорох, затем – шаги. Люк подвала открылся и из него вылез человек – взрослый мужчина. Он молча подошел к Ширли со спины, положил тяжелую мозолистую ладонь ей на плечо и взглянул в окно, на заснеженный двор, из которого только что умчала машина с молодыми журналистами.
– Они ни о чем не догадались? – равнодушно спросил он глубоким низким голосом. – Я там немного пошумел, извини.
Ширли похлопала ладонь мужчины своей ладонью, засмеявшись чересчур старческим для ее лет голосом.
– Гарольд, – сказала она, – моя мать была талантливой актрисой. Это, пожалуй, одно из немногих, о чем я не соврала.