Иногда для осознания надвигающейся беды достаточно открыть глаза и назвать вещи своими именами. Горькие слова – лекарство, сладкие слова – отрава, – гласит китайская пословица. Действие происходит в непростом настоящем и в зловещем будущем, которое вполне себе возможно. Если сидеть, сложа руки. Надеюсь, что эти горькие отчаянные рассказы станут своего рода прививкой для тех, кто способен думать. Или антидотом. И отравленных известными ядами в нашем стремительно наступающем будущем станет меньше. В оформлении обложки использованы личные фотографии. Содержит нецензурную брань.
– Ни хрена это не Сирия, – пробормотал лейтенант. – И пролив тогда был не Босфор…
Он стоял на плечах Наиля, самого длинного в каюте. Два круглых иллюминатора с тяжёлыми, откидывающимися вверх, чугунными крышками находились в левом углу под самым потолком. Спальные места в три яруса располагались с другого края, почти напротив санузла. Лейтенант рассказывал, что впервые увидел небо, только когда прибыла Мишкина команда. Понятно, чего уж там – на три с лишним метра никто подпрыгивать не научился.
– Ну и дурак, – сказал тогда Кузя, – открутил бы лежанку, привалил к стенке и всё!
– Давай! – позлорадствовал лейтенант. – Умник, бля, нашелся!
Все болты и винты в каюте были с какими-то хитрыми головками с маленьким «солнышком» посередине. Без специнструмента не подступишься. Кузя некоторое время прилаживался то со своей заточенной пряжкой, то с оторванной в душе крепёжкой для лейки, но и у него ничего не вышло.
– Откуда ты знаешь, как выглядит Босфор? – спросил его Мишка. – Ты ж там никогда не был!
– Я в Турции был, – ответил лейтенант, – два раза в детстве, флаг их знаю.
Сам Мишка в географии был не Копенгаген. Он и экзамены-то в своей путяге-колледже добросовестно прогуглил. Что уж там говорить!?
– Так и будете всю жизнь со смартфонами? – зло спросила их на выпускном пьяненькая директриса.
– Так и будем! – весело отвечали ей. – А хули?
Как это было давно. А прошло-то всего ничего – меньше года…
– Сейчас-то что видите? – крикнул снизу ёрзающий под лейтенантом Наиль. Весил тот немного, благо был хоть и нагл, но тщедушен. – Надоело уже держать Вас!
Наиль был единственным из обитателей каюты, кто называл лейтенанта на Вы. Возможно от того, что тот сразу попал в войска, а не в учебку, как остальные. Хоть и сам Наиль прослужил немногим больше лейтенанта. Те же полгода. А возможно от того, что лейтенант пошел в армию после университета, а деревенские родители Наиля с детства внушили ему уважение перед образованными людьми.
– Вижу море. Или океан. Хрен его знает. И эту сраную подлодку. Там же. Между нами и берегом. Далеко. Похоже, стоим уже третий день. Если к вечеру ничего не изменится, то давайте уже сегодня…
На палубу их не пускали. Судно заграничное. Предупредили сразу, что поедете в тихушку. Да и в учебке предложение не было публичным. С каждым разговаривали отдельно. Все с разных батарей. Кто наводчик, кто оператор. Наиль вообще мехвод. Познакомились уже в городе на какой-то квартире, когда малознакомый майор из штаба забирал форму и выдавал футболки и спортивные штаны.
Кузя тогда аккуратно поинтересовался, мол, всё нормально будет, а то мы как бы в увольнении?
Майор вдруг обозлился:
– Боец! Ты хочешь, чтоб в газетах напечатали, что у нас срочники воюют? Деньги получил? Вот и не вякай! Всё проведём как надо.
Денег тогда дали немного. По двадцать тысяч. Пока, мол, а там… Половину сразу забрал сопровождающий до порта. За дорогу и кормёжку в придорожных столовках. Пиво разрешалось. По чуть-чуть, для утоления жажды. Водка – категорически нет! Да и ладно. Никто и не возмущался. Курил же, как вдруг выяснилось, только сам сопровождающий, усталый пожилой кавказец.
Ночью грузились на катер. Потом, через час, на судно побольше. Там Мишка впервые увидел Натаху. Мельком в тесном коридоре, всех тогда разогнали по каютам: штормило, не заметишь, как смоет.
Ближе к утру, с заморочками, перебрались на огромный лайнер, серым слоном загадочно проступающий в тумане. Сверкающий зеркальный лифт опустил их куда-то на нижние палубы. Спросонья, да ещё под действием выданных ранее таблеток «от укачивания», Мишка не обратил внимания куда именно. Потом долго шли мягкими дорожками корабельных лабиринтов. Открывались двери, щёлкали автоматические замки. Каюта. Кажется большая. Чур, моя вторая полка. Всё потом. Спать.
Обнаруженный утром лейтенант-«пиджак» объяснил немного. Там душ, здесь туалет. Воду он пил прямо из крана, нормальная – за три дня не отравился. Поставили прививки. Кормят отлично, приносят сюда. Четыре раза в день. Какие-то нерусские. Не разговаривают вообще. Выходить нельзя, да и не получится: большую часть времени каюта заперта. Понять можно, чего уж там! Книжек несколько штук принесли. Одна, которая без обложки, на болгарском, а эти вот – все на русском. Но бабские, читать невозможно.
Примерно через два часа после обеда и сразу после ужина выпускают в отсек, или как там он у них правильно называется, прогуляться. В отсеке двери в другие каюты, а в самом конце за углом большое помещение. Без окон, но с диванами-картинами и огромным белым роялем. И никого. Звучит гудок, автоматически открывается дверь. Гуляй! Через час снова гудок, приглашающий вернуться в каюту. Вон заламинированная бумажка, там всё написано. Розеток нигде нет. Да и зачем? Все равно телефоны забрали ещё на суше. Вместе с документами.
На второй день, после завтрака, пришел какой-то лысый мужик с переводчиком. Оба белые, и оба не наши. Переводчик вообще деревянный, откуда такого взяли? Объяснили, что ситуация сложная, поэтому приходится вот так. Потерпите, посидите спокойно, скоро и до вас руки дойдут. И видеокамеры мылом натирать нельзя. Они чистые.
– Слышьте, а чё вы нас так жёстко – ни туда нельзя, ни сюда? – возмутился лейтенант. – Мы, может, на смерть идём!
Лысый выслушал перевод, усмехнулся и ничего не сказал.
– Я не понял, – встревожился Мишка, когда за посетителями щелкнула дверь, – что за фигня? Это со всеми так?
Ему никто не ответил. Наутро выяснилось, что их осталось пятеро. Кислый, он же Артур, куда-то пропал.
Все этой ночью спали как убитые, никто ничего не слышал. Просыпались-то с трудом! Расспрос здоровых мужиков, приносивших завтрак, закончился разрядом тазера, после которого Кузя очухался только минут через десять. Жестикулировать следует аккуратнее. Вдобавок у всех отобрали шнурки и ремни. Что думают, с горя повеситься можем? Идиоты, бля!
Именно в тот день лейтенант заметил в иллюминатор большой белый вертолет с красным крестом, подлетающий к лайнеру. И странную, явно не нашу, подлодку.
Договорились так: после дневной прогулки все суетятся под вновь намыленными камерами в проходе у каюты, а Мишка прячется под роялем. Точнее «за»: у стены, позади него, как раз есть место за легкой волнующей шторой. Проверили – из-за рояля не видно. Если не вглядываться.
Ждать пришлось недолго. В коридоре послышался топот множества ног, и кают-компания заполнилась молодыми женщинами и совсем девчонками. Судя по репликам, они уже знали друг друга. Запищали дверцы встроенных шкафчиков (надо же, а мы и не в курсах!), зашуршала бумага, пахнуло кофе.
И хотя никто из них не собирался музицировать, Мишка прижался к стене и подобрал ноги.
Все говорили по-русски. Но с заметным южным акцентом и множеством украинских слов, некоторые оказались абсолютно незнакомыми.
«Бандеры, бля! – поставил диагноз Мишка. – Или не бандеры?»
– Та я с Хаспры, прикинь?
– Та ты шо!? И шо тама?
Он понял только то, что почти все они, кто раньше, а кто позже, подписали договоры о суррогатной беременности. Кое-кто был уже на небольших сроках и ожидал перевода на какую-то другую палубу.
И только трое вновь прибывших, их ещё путали по именам, оказались на судне случайно, подрядившись работать няньками или сиделками то ли в Австрии, то ли в Австралии.
– А анализы у вас в вашем Харькове брали? – спросил кто-то несостоявшуюся прислугу. На что те ответили, что конечно сдавали всё: и кровь из вены, и мазки и даже пункции из горла. И «эрвэ», и «на спид»! Всё брали. Как положено.
Старожилки сказали: «Странно!» и, как показалось Мишке, несколько загрузились.
В передвижениях будущие мамочки, похоже, были также ограничены, но регулярно посещали какой-то медицинский центр, до которого добирались на лифте. С сопровождающим. Жили каждая в своей каюте и встречались все вместе видимо только здесь – уж больно насыщенными были разговоры. Тараторили все одновременно. Мишку даже начал раздражать висящий в воздухе гул. Его всегда поражала способность женщин при встрече одновременно говорить самой и слышать при этом собеседницу.
Теперь он понял, что встроенные шкафчики и холодильники кают-компании открывались при поднесении к ним белых пластиковых прямоугольников – ключей от персональных кают. У ребят такого не было.
Какая-то деловущая деваха, представившаяся Лилей, объясняла молодой Натахе, что выйти из каюты можно не только по сигналу. Ключ сработает, надо только заранее, пока дверь открыта, залепить чем-нибудь один из трех дверных датчиков. Маленькая дырочка на правом косяке в метре от пола. А в камеры, похоже, никто особо не смотрит. Во всяком случае, за четыре месяца она ничего такого не наблюдала ни разу. И ни от кого не слышала. Хотя поначалу очень стеснялась особенно тех, что в душевой и туалете.
«Сюда бегать мы, конечно же, не рискуем, а в гости друг к другу ходим запросто. Ты ведь с пятьсот шестой?»
– Только осторожнее, Наталка! К Лильке не только подружки ходят, а ещё полкоманды! – ехидно сказал кто-то, и все засмеялись. – И сами чёрные, и шприцы у них чёрные!
– Им, говорят запрещено с нами общаться.
– Вот камеры-то и не работают! Шобы самим не спалиться!
– А кто живёт в трёх дальних каютах? – спросила Натаха. Звонкий голос, не спутаешь.
– Да инвалиды, похоже, – ответили ей. – Молодые, но все какие-то увечные. Ты не вздумай выходить, когда их выпускают! А то затащат к себе! И всё. Не заработаешь уже. Девки, которые до нас тут жили, рассказывали. Они, эти уроды, как пьяные всё время.
– Да наркоманы, поди! Тут весь корабль – сплошная клиника, так что может и этих от чего-то лечат.
– А много вам пообещали? – снова поинтересовалась Натаха.
– Более чем! – сказал кто-то насмешливо. – На дойчах ты столько не напуцкаешь, это точно.
– А понравишься, могут спецконтракт предложить. На «ферму».
– Тихо!
– Да ладно, пусть девчонка будет готова!
– Да мы и сами-то ничего не знаем, если честно. Все здесь впервые, – пояснила Лиля. – Тут же конвейер. Вот переведут отсюда наверх, тогда сами всё и увидим. Чего гадать? Бери печивки с шухлядки! Не стесняйся!
Когда пропищал сигнал, и девушки разошлись по своим каютам. Мишка вылез из укрытия. Попытался открыть панели, за которыми скрывались печенье и прочее, но у него ничего не вышло. Поддался только нижний ящик, в котором стояло несколько мусорных контейнеров. Мишка сунул за пазуху упаковку чистых одноразовых мешков и побежал к роялю: уже послышались писк дверей и приближающиеся шаги.
На этот раз в кают-компанию вошли несколько человек в знакомой униформе с логотипом лайнера на рукавах. Трое мужчин и две женщины.
Пока та, что помладше, открывала и пополняла содержимым встроенные шкафы и, видимо, убирала образовавшийся мусор, вторая фальшиво стонала на большом угловом диване. Мишке не было видно, но судя по ногам, вокруг неё копошились все трое. Уже через несколько минут раздалось характерное кряхтение и на пол полетели скомканные бумажные салфетки.
Проигнорированная мужским вниманием молодуха аккуратно собрала их с ковра и забросила в бежевый пакет. Мишка заметил, как на белом густом ворсе остался лежать выпавший из нагрудного кармана пластиковый квадратик.
За все десять минут пребывания в помещении никто не произнес ни слова. Сделав свои нехитрые… дела, вся компания так же быстро и молча убралась восвояси.
Последним, еле передвигая ноги, вошел Кислый. У него было странное недвижное выражение лица и, самое главное, отсутствовал правый глаз. Мишка сначала даже не понял этого. Думал, не рассмотрел через штору. Но действительно на месте глаза у Артура зияла обработанная чем-то серопенистым ямка. Даже черной пиратской повязки, как у других его соседей, не было.
«В два захода – одиннадцать человек, – прикинул Мишка. – И все покалеченные. Кто с перемотанным боком. Кто без конечности. Кто, как Кислый, без глаза. Как тебя, Артурчик, угораздило-то? И обдолбанные все какие-то. Как зомби. Слоняются, молча туда-сюда. Карточек, как у девок, нет. Кофе не попьёшь… Нахрена им эти передвижения? Если только как у нас, чтобы прислуга могла обработать каюты в их отсутствие?»
Мишка надолго задумался…
Он не заметил, как подошло время прогулки собственной каюты.
– Ну что? – теребил его Кузя. – Видел кого? Чего молчишь, рассказывай! Мы ужин твой частично заныкали, но извиняй – будешь руками есть. Сегодня бровастый был – он посуду сразу назад требует.
– Ничего, – сказал задумчиво Мишка.
– Что «ничего»? – спросил за всех лейтенант. – Ничего не видел, что ли?
– Видел, – сказал Мишка, поправив за пазухой смотанную кольцом пару рояльных струн. – И нам надо срочно что-то делать.
Я увидел его во время седьмой командировки. В июле. Или в августе? Тем летом довольно долго стояла какая-то аномальная жара. В раскалённом мегаполисе это ощущалось особенно сильно.
Я привез тогда двух тёток, провонявших салон «Транзита» варёными яйцами и дешёвой косметикой. Принимал незнакомый мне нервный седой мужик, назвавший пароль.
Пока тётки пересаживались в крузак седого, тот как-то неестественно и напряжённо пригладил свои короткие волосы, всматриваясь за мою спину. Подаёт знак?
Я оглянулся. С другой стороны улицы, у киоска с шаурмой, стоял не кто-нибудь, а Кулёк собственной персоной, и смотрел на нас.
– Не ссы, – усмехнулся седой.– Это наш. Контролёр.
– Сам не уссысь, – огрызнулся я. – Только принял, а уже весь на измене.
Когда машина седого скрылась в потоке, я решил рискнуть и нарушить инструкции. Оставив своего форда припаркованным, я не спеша пошёл в сторону торгового центра. Время от времени поглядывая на противоположный тротуар. Кулёк немного помедлил, но двинулся параллельным курсом.
Убедившись, что он заметил, я воткнулся в толпу у входа в гипермаркет и взял продуктовую тележку. Остальное было делом времени. Кулька я больше не видел, но на кассе среди моих покупок каким-то чудом обнаружился свежий номер «Садоводства и огородничества». Бывает же! Стоит всего лишь несколько раз ненадолго отойти от своей телеги, а уже понапихают всякого.
На фудкорте, между кофе и блинами, я быстро пролистал весь журнал, но ничего не нашел. Странно. Что-то явно должно быть помечено, написано – телефон, координаты. Непонятно.
Дошло уже дома. Когда выгружал покупки. Маленький подарочный пакетик семян укропа, видимо отклеившийся от журнала и упавший на дно еще до кафе, имел явные следы кульковского вмешательства… Написанная синей ручкой длинная цифровая последовательность, после ввода в поисковик интернета, ожидаемо оказалась номером авитовского объявления о продаже какой-то рухляди. А вот телефон из этого объявления откликнулся.
Встретились вечером того же дня. В кабаке. В отдельном кабинете. Кулёк приехал один.
– Ну что, товарищ старший сержант, давно ты в… нашем… бизнесе? – спросил он первым делом.
– Прилично, – соврал я, постаравшись произнести это как можно солиднее. Чтобы не пришлось уточнять при следующем вопросе. Вернее, чтоб этот вопрос вообще не прозвучал.
У нас так: не стоит всегда говорить правду – не факт, что зачтётся правильно. А лучше вообще говорить мало. Помалкивать.
Но Кулёк про это похоже забыл. То ли он действительно был рад неожиданной встрече? То ли заимел какие-то виды на меня? Других резонов я просчитать не мог.
– Сколько лет не виделись? –неожиданно принялся он обниматься. – Тридцать? Меньше? Ну да. Один хрен, до фига!
Судя по всему, изменился за это время Кулёк не сильно. Такого хитрожопого бойца, как Боря Кульницкий, я никогда не видел. Придали нам его во взвод сопровождения перед самой поездкой. Мы традиционно, не торопясь, в предвкушении, два дня готовили свой вагон: колотили нары и столы-лавки, получали довольствие и документы. А этого…недочерпака…пристегнули к моему подразделению вечером в ночь выезда. Без оружия, без харчей. Без нихера. Просто как усиливающий довесок. Как простодушно рассказал нам Боря-Кулёк, накануне его предприимчивая мама из советской торговли о чем-то договорилась с комбатом. Рос Боря без отца, и мама умела договариваться.
«Приехала с двумя сумками, – сказал Боря, – уехала без сумок и довольная. Два раза билет меняла».
Наверное, достигать соглашения с нашим видным комбатом ушлой маме ещё и понравилось. Во всяком случае, Пименов лично припёрся на отправку в два ночи, чего никогда не делал, и отозвав меня в сторону, оскалившись, сказал негромко: «Ты, сержант, с этим крапивным семенем поосторожнее. Понял меня?»
Я пробормотал что-то типа «так точно», но так до конца и не въехал. То ли опасаться этого Борика, то ли
Я не был удивлен, что «блатного» солдатика воткнули именно ко мне.
Во-первых, дедовщины (в том понятии, как ее расписывали распоясавшиеся при Горбачёве газеты) у меня не было. Звездюлей отхватывали все. Соответственно личным заслугам, а не капризам старослужащих. И раздавал их я, а не все подряд. И как комод, а не просто так, по зову души.
Во-вторых, именно мы, овэсвэгэшники, регулярно выезжали за пределы части, сопровождая вагоны с реактивными снарядами почти до афганской границы. А для солдат нашего батальона, как и большинства остальных, даже сходить в увольнение считалось редким, почти несбыточным, счастьем.
Поэтому коллектив был спаянный, притёршийся. Терять возможность разглядывать гражданскую жизнь под стук вагонных колёс (задолго до грохота дембельского поезда) никто не желал. Да и других интересных возможностей, недоступных на арсенале, была масса.
– Жрачки на тебя не дали, автомат тоже,– сообщил Кульку Шавкатка. – Значит, будешь, сука, милостыню на станциях просить.
– Нам в Куйбышеве ящик водки к паровозу поднесут, – быстро сказал Борька и все охренели. – Надо только позвонить заранее. Можно в Кирове. Если там автомат на пятнадцать копеек имеется.
Обычно на водку, несчастный пузырь на пятерых, мы меняли тушёнку-сгущёнку. С кучей геморроя. Время-то какое – всё по талонам. Сухой, бля, закон. Да и пили мы эти сто грамм на брата больше для бравады, а не опьянения. То, что запрещено… того особенно хочется. Иногда везло с самогонкой: её выходило побольше. Но тут… Ящик! Есть от чего охренеть…
– Ты не охерел, солдат? – вопросил я новобранца под недоумённые взгляды сослуживцев. – Мы, блядь, в карауле!
– Так это ж не для нас, – не моргнув глазом,отвечал Борька. –На обмен. На покушать. И на заработать.
Из того, что ещё запомнилось с той поездки. На третьи сутки, когда мы стояли на задворках какой-то сортировочной, Кулёк приволок овцу. На шее. За ноги. Овца была небольшой, ещё молодой. И ещё живой. Кульницкий отоварил её какой-то трубой, но не убил, а только оглушил. И то не до конца: время от времени из овцы сыпался горох, она дёргалась и хрипела.
– Чё, Шавкатка, давай, зарежь её, – сказал тогда, кажется Витек. – Ты же должен уметь шашлык делать.
– Да идите вы лесом, – отвечал Шавкат.– Я вообще-то из Самарканда, а не из кишлака какого-нибудь. Мне её даже жалко.
– Мне не жалко, хоть она и ярка, похоже, – сказал я, вынимая штык-нож. – Я из русской деревни. Расстилайте плёнку, будете ассистировать.
Это была моя последняя поездка. Двое духов отжимались по залёту в метре от моих сапог, когда в умывальник залетел дежурный по части старлей Фишер. Замполит сто второй роты и кандидат в члены. Сам – тот ещё член. Кульницкий стоял тогда «на тумбочке» и должен был проорать «Смирно!», но замполит, по его словам, пробрался в казарму до его дежурства и просто где-то тихарился.
Как это произошло на самом деле, мне уже не суждено было узнать. Стало не до того. Я попал под кампанию «борьбы с неуставными отношениями». Нет в Уставах Вооруженных Сил СССР такого, чтобы «унижать военнослужащих младшего призыва отжиманиями от грязного, пусть и по их вине, пола и матерной бранью».
– Сиди на жопе ровно, сержант, – шипел ротный, приходя на губу. – Кампанейщина, мать её. Ещё пиджак этот… Не огрызайся. Что-нибудь решим.
Решили. Вместо широкой лычки вернули «адидаса» (прощай старшина «на дембель») и командировали дослуживать в другую часть. Где, на первое же утро, я вдруг обнаружил около кровати начищенные не мною сапоги, новые портянки, подшитый отстиранный китель и двух лопоухих доходяг в мешковатом хэбэ в режиме «чего изволите». Грязно и продолжительно выругаться на всё это в той богадельне совсем не возбранялось. На Уставы там клали с прибором. Такого бардака я не видел даже в соседнем стройбате. Зато не «дизель».
– А ты давно сюда перебрался? – спросил меня Кулёк после третьего тоста. – Чем вообще после армейки занимался-то?
Я подозревал, что всё он уже про меня узнал. Такая уж у нас «фирма». Посторонним вход заказан. Ответил уклончиво, но не особо скрываясь: «Всем понемногу. Вопросы решал. Потом в ЧОПе. С пацанами организовали. Теперь вот здесь. Сопровождаю».
Кулёк заржал.
– Ты хоть знаешь, кого ты сопровождаешь? И куда?
– Понятия не имею! – ответил я как учили. Мало ли. – Нам запрещено с ними общаться. Не расспрашивать. Не отвечать на вопросы. Не позволять принимать алкоголь…
– Да знаю, я знаю! – раздраженно перебил Борька.– Баб не пердолить. Мужиков тоже. Ха-ха. Ты пойми: я с тобой не просто так… беседую… Может я виды на тебя имею, продвинуть хочу?
«Надеюсь, – подумал я.– Продолжай!»
– Я в этом бизнесе далеко не последний человек, – гордо заявил Кульницкий.– От меня многое зависит, Русь. И подвернулся ты…как нельзя вовремя. Поэтому тебе вопросы и задаю.
– Откуда я знаю, что тебе можно на них отвечать? – резонно поинтересовался я. – Я только догадываться могу, кто ты есть на этом свете.
Он картинно вздохнул, покачал головой. Достал смартфон. Поводил пальцем, протянул мне: «Смотри!»
Я посмотрел.
– Убеждает? – довольно спросил он.
– Вполне. Спрашивай, Боря.
– Я уже давно не Боря. Я – … Впрочем, пока… пусть будет, Боря… Спрашиваю: кого ты сопровождаешь? На твой взгляд. Куда и зачем? Своими словами. Как ты понимаешь?
– Сначала казалось, что понимал. Специалистов, профессионалов – на вахты. Баб? – я пожал плечами. – Тех, что помоложе – скорее всего, в блядюжники. Тех, что постарше – сиделками и поломойками. Туда. В забугорье.
– С чего так решил? – вскинулся Кулёк.
– Ну, когда их бумаги принимаешь-передаёшь… Я же видел, что иногда плюсом шли загранпаспорта. Новенькие загранпаспорта.
– А разве тебе не запрещено вскрывать пакет с документами сопровождаемых? По инструкции? Без крайней на то необходимости?
Я усмехнулся. Кульницкий продолжил с нажимом:
– И таких необходимостей, как я уточнил, с тобой не происходило, так? Это кстати была еще одна причина того, что разговаривать с тобой имеет смысл – отсутствие залётов. Так откуда выводы?
– Я ставил условие – документы запечатывать при мне. Знаю, что не положено, но я смог убедить. Не всех, правда, но несколько раз получилось. Мало ли? Забудут положить, а мне на каком-нибудь посту расхлёбывай.
– У нас в России пока что не вменено в обязанность постоянно носить при себе документы, удостоверяющие личность, – заметил Боря.
– Расскажи об этом дэпээсникам, в режиме «Антитеррор», или ещё кому, – парировал я. – Объясни им! Да ладно! Видно же, что не туристами едут. По одежде, сумкам, повадкам. Причем заметно, что большинство в первый раз за кордон.
– Ты же через границу ещё не катался?
– Нет, только обещали. Когда-нибудь.
– Не верь. Там желающих дохера и без тебя. И на месте… есть кому… и встречать, и провожать. Ты поясни: ты сказал «сначала понимал». А что думаешь сейчас? И почему разуверился?
– Не знаю. Не разуверился. Тут по-другому, – я аккуратно подбирал слова. – Мне ж никто и не говорил – куда и зачем их доставляют. Я мог только догадываться. Но шаблон быстро порвался.
Я вспомнил, как во второй поездке собирал по частям, а затем сопровождал разновозрастную группу. Все они ранее не были знакомы друг с другом. Подводили их в разных условленных местах соответствующие сопровождающие первого уровня. Обычно тётки. Передавали их документы, проникновенно-фальшиво говорили своим подопечным что-то типа: «Удачной дорожки, Марина! Хорошо провести Вам время!» или «Счастливого пути, Николай Степанович. Надеюсь, заодно поправите здоровье».
У всех пассажиров, наверняка имелись подобные моим инструкции: не болтать лишнего и не расспрашивать ни о чем. Однако в моё отсутствие языки, как правило, развязывались. Видеорегистратор в «Транзите», если я того хотел, писал звук и видео даже при выключенном зажигании. Поэтому во время заправок на АЗС, отлучек в придорожные магазины и в прочие подобные моменты, звучали порою любопытные обмены мнениями. Весьма любопытные.
Самое интересное, что никто из пассажиров не планировал эту поездку заранее. Все подорвались недавно. В связи, как говорится, «со вновь открывшимися обстоятельствами». А точнее с неожиданно появившимися вариантами и возможностями.
– Я думаю, что они едут не совсем в качестве тех, кем им пообещали, – предположил я. – Возможно совсем в ином качестве…
– Молодец, – кивнул Кулёк. – Соображаешь. А вот теперь позволь мне остановить тебя на этом месте и выяснить некоторые нюансы твоего отношения к человечеству. И к людям в частности.
– К некоторым людям? – поправил было я, но Кульницкий недовольно отмахнулся:
– К основной массе.
– Не врубаюсь, – честно признался я. – Хотя пока ещё практически трезвый.
– Ну, я так понимаю, сейчас для соответствующего состояния тебе надо гораздо больше, чем цать лет назад? – подмигнул Кульницкий, подливая шикарный далморовский вискарь в мой бокал. – Овечку-то помнишь?
– Ну, что-то такое было, – пожал плечами я.– А что? Вроде же хорошее было мясо? Никто тогда не траванулся, не запалились, все довольны.
– А я помню, как ты запросто её кончил и потом лихо разделывал. Штык-ножом. На полиэтилене. Впечатлило.
Я улыбнулся:
– Я помню только Витька, которого настолько впечатлило, что он блеванул прямо на потроха. А про тебя как-то нет.
– Я тогда за голову держал. Она мне потом снилась… долго.
– Бывает. Ты ж городской. Я вот только телят жалел, и то…пока кололи. А на овец как-то изначально было похер, а уж тем более на свиней. Или куриц каких-нибудь. У нас в деревне им даже имена-то никогда не давали.
– Вот. А я тогда так не мог. И ты меня удивил. Хладнокровием. Сильно удивил. Может быть, поэтому я сейчас с тобой и разговариваю.
– Ну, так разговаривай, Неборя! – я махнул рукой на опустевшую бутылку показавшемуся с подносом официанту.
– Ты не увлекайся, разговор на самом деле серьезный.
На этом месте я решил его слегка осадить, посчитав, что не стоит позволять приподнявшемуся за прошедшие годы собеседнику совсем уж охреневать в полёте:
– Бля, как мне надоело это ваше московское «на самом деле»! У нас вот, на провинции бля, всё на самом деле! По-настоящему! Не ка-ак бы! И не ка-ак то та-ак! Ты же наверняка всё про меня пробил? И знаешь, на что живу, чем болею и кого имею!? Что пью редко. Чего вату катать, Боря?
– Ладно. Откровенность за откровенность, – со значением в голосе сказал Кульницкий. – Мне действительно надо знать, что сегодня в башке у сержанта. И стоит ли его передвигать на другой уровень.
– Хорошо, – я понял, куда он клонит, решил подыграть.– Ты спрашивал про людей? Тогда отвечу классически: «Народ у нас хороший. Люди – говно!» Ты готов поспорить?
Кулёк внимательно посмотрел на меня, что-то изменилось в его взгляде, он накатил еще один бокал, прокашлялся и вдруг быстро заговорил:
– Люди – это сволочи, сержант. Биомасса. Человек – звучит гордо, а выглядит жалко. Мешок костей, говна и сала.
– «Кожаный мешок с дерьмом», как говорил один известный нам офицер? – усмехнулся я.
– Типа того. Но дорогой иногда мешок. Очень дорогой. Даже если это полное быдло.
– Но, мы же с тобой – не быдло? – я пьяно подмигнул.
– Мы – нет. Вот поэтому сидим здесь и кушаем всякое вкусное, а не едем… как твои недавние пассажирки… в свой последний круиз.
Я отметил последнюю фразу, дыхание у меня слегка перехватило, но внешне я не подал виду. Только понимающе ухмыльнулся. И, поскольку требовалось что-то ответить, спросил:
– Ну, а эти, в соседнем зале, посетители…Они разве обязательно люди? Только потому, что тоже «кушают всякое вкусное»?
– Вот! – торжествующе взвизгнул Кулёк. – Правильно говоришь! Сегодня они «кушают», а завтра мы их повезём. Если им вдруг «повёзет». В кавычках. Ты знаешь, какой КПД у паровоза?
– Не помню, но что-то совсем мало, – я не понял, к чему он клонит.
– А у электровоза?
– Значительно выше, – уверенно и пьяно заявил я. Мой организм прямо таки обрадовался отвлеченной теме. Вот только ненадолго – следующий вопрос чуть не загнал меня в ступор.
– А у человека?
– У кого как, – ответил я, стараясь выглядеть многозначительно и мудро. Подбираемся, похоже, к «теме вечера».
– Хер-то там! – сказал Кулёк. – Охеренный КПД. У любого. Вопрос условий. Окружающей среды.
– А как ты его интересно посчитал? – ехидно усомнился я. – По общественному вкладу что ли? Так ты не прав тогда.
Кулёк поморщился:
– Сержант? Алло, сержа-ант? Это ты мне говоришь? Ты? Что-то я тебя не узнаю. Тебя когда-то интересовал внутренний мир того же Шавкатки, который до армии закончил аж два курса универа?
– Ну, он всегда умничал. По делу и не по делу.
– Филфак, вообще-то. Большой бай сейчас. Наверное. Или где-нибудь в Америке, – предположил Кульницкий и вернулся к своим подростковым претензиям: – Ну, и что ты тогда про него думал? А про Витька, который остался в армии и сгорел в первую чеченскую? Да тебе по барабану было на их мировоззрение! Тебя тогда интересовало только то, как они выполнят приказ. Как физические тела, способные чистить снег, перетаскивать тяжести и стоять в охранении.
– А как иначе? Это армия, а не философский кружок, – пожал плечами я.– И, причём тут КПД?
– Притом. Как условно его посчитать у … допустим, некоего агрегата, заключённого в чёрный ящик?
– Сколько в него входит, ну, сколько он потребляет топлива, и какой объём работы при этом может производить.
– Во-о-от! Человек может питаться на сто тире двести рублей в день и на эти калории производить работу, которая на рынке стоит условно тысячу. Две. Пять!
Я хмыкнул:
– Ну-ну! Посчитай затраты на его охрану, прочие стимулы, чтоб он не залупался, проживание и прочее. Некорректный пример.
– Некорректный в частностях, а не в общем, – загорячился Борька.– И речь идет не только за физический труд, хотя с ним как раз все проще и понятнее.
– А за что тогда? – я прищурился.
– Ты поразмышляй, приди сам к ответам на поставленную мною задачу. Ты же любил так делать: обозначал проблему, а мы должны были найти ее оптимальное решение. Сказал: «найти бушлат» и в соседней роте стало на бушлат меньше. «На тебя не дали тушенки», и я впервые в жизни охочусь на бедную овечку. Я же помню. Я твой ученик, сержант! – заржал Кульницкий, дурашливо отдавая честь.
– Ладно! – согласился я, великодушно махнув рукой. – Давай вводную!
– Лови! Как заставить неглупого человека квалифицированно отработать на выезде определенный промежуток времени условно «за еду и кров»?
Я задумался. Потом сказал:
– Уточни следующее: задача разовая? Какой промежуток времени? Месяц? Год? Вся жизнь? Тут много вариантов. Три как минимум.
– Ну, давай озвучь. В общих тезисах.
– Во-первых, чтобы человек подписался работать на скотских условиях, можно пообещать ему расчёт, хорошие, справедливые деньги. Но после того, как закончит работу. Перед возвращением домой. И не рассчитаться с ним: фирма мол лопнула, заказчик подвёл, и всё такое.
Борька кивнул. Он явно ждал «во-вторых» и «в-третьих».
– Во-вторых, можно просто заставить. Угрозой непосредственно ему самому или… соответствующим близким.
– Узнаю бандита, – усмехнулся Кулёк. – Рассчитываться вы не любите.
– Ну, как ты знаешь, я по другой части. И вообще ты не прав. Не совсем прав. Есть услуги, они стоят денег.
– Да ладно! – захохотал Кулёк, разбрызгивая слюну. – Сначала закошмарить, создать проблему, а потом предложить ее решить. Небезвозмездно. Что в третьих-то?
– Отключить ему мозги. Критическое восприятие действительности. Ну, это так, теоретически.
– Химические препараты?
– В том числе. Не обязательно веществами. Вставить может и от другого. Убедить пропагандой, зомбировать. Внушить. «Во имя…» И так далее. Даже из-за обычной любви… мужчины… и женщины… готовы идти через тернии. К звёздам на потолке и бабочкам в животе. А за любовь к Отечеству – на пулемёты. В «шарашки» всех мастей на худой конец.
– Толково. Я в тебе не ошибся. То есть, мы пришли к тому, что люди вполне себе могут работать на рабских условиях? Причем в наши, как бы вегетарианские, времена. Так?
– Насчет времен я бы поспорил.
– Только не со мной. Я в курсе.
Мы долго разговаривали. Кулёк грамотно раскачивал меня, я делал вид, что плыву. Похоже, он остался удовлетворён началом беседы и перешел к конкретике:
– Ты думаешь, что на втором этапе, на сопровождении, ты имеешь больше, чем на первом?
– Я ничего не думаю.
– Думаешь-думаешь. Но это не так. Первый этап самый творческий. Мы называем его «отловом». Представь: нужен человек. Субъект с определенными данными. И ты ищешь его сам или…
Борька замешкался. То ли начал трезветь и побоялся сказать то, что планировал, то ли что-то ещё.
– Или что? – надавил я и добавил неожиданно для себя как когда-то: «Не мямли!»
– Если тебе скидывают конкретные ФИО, – устало сказал Кульницкий, – значит, по нему отработал кто-то до тебя. Взял пробы, маркеры и все такое.
– Что? Какие маркеры?
– Неважно. Считай, что это профессиональные качества. Навыки, умения. Тебе выдадут полный расклад по персональным данным и психологическому портрету. Твоя задача сделать так, чтобы он добровольно и без лишнего шума поехал туда, куда нам надо. И с тем, с кем надо. Но за таких платят меньше. Оптом кстати тоже дешевле.
– Знаю.
– Откуда? – удивился Кулёк.
– Я сопровождал пару раз, так что представление имею.
– Это как сегодня что ли? Двух кукушек?
– Ну, почти.
– Почти! – хмыкнул Борька. – Тринадцать человек. За раз! Семь лет назад. С единственным сопровождающим! Догадайся, кто это был? То-то! И все прекрасно добрались без малейшего насилия. Тушка должна бежать своим ходом, Русь!
Кулёк помолчал, явно пережевывая в голове своё давнее достижение, потом вздохнул:
– Тогда ещё пришлось организовывать нелегальный переход. Что непросто. И дороже. Но всегда есть, как говорится, варианты. Особенно, когда задача меняется. Резко. Бывает порою и так. Нужно найти нужного человека в кратчайшие сроки и убедить его сорваться с места. Желательно добровольно.
Он замолчал. Потом вдруг спросил:
– Ты свой первый раз помнишь?
– Конечно, – удивился я, понимая, что детали его не интересуют, тут другое. – А ты?
– Прекрасно помню. Еще в девяностые. Вёз какого-то инженера с Новосиба до Ферганы. Назад, кстати, тогда передали сумку такой… Впрочем, неважно. Плацкартой ехали. Что он только не вытворял. Играл на гитаре соседей. Бард, бля. Чуть не подрался с кем-то их них из-за какой-то облезлой кошки. Из их же компании. Потом помирился. Научил всех играть в свару, раздавил свои же очки… Вырвался короче интеллигент на свободу.
– Как ты его передал?
– Тоже через задницу. Ему же сказали, что родня дальняя появилась. Наследство, мол, надо попилить с местными чурками, пока есть возможность долю малую урвать… Он мне тут же всё выболтал. А я вообще раскладов не знал. До последнего, как и сейчас. Сказал ему: стоять у такого-то дома, ждать меня или того, кто подойдёт «от Павла». Сам отзвонился куда следует. Мне сказали, чтобы забрал сумку в Маргилане, в камере хранения (помнишь, такие с чёрными крутилками, пятнадцатикопеечные) и гнал назад. Там непросто с логистикой тогда было.
Выхожу, весь на измене, и натыкаюсь на этого перца. Он, видите ли, подождал немного, потом притомился, где-то поел и пошёл достопримечательности поглазеть. Обрадовался мне как брату – полдня же, блядь, не виделись! Я его опять гружу, что мы же людей подведем таким макаром. Давай по новой телефон искать, а тогда же с этим проблема была. Опять этого клоуна в банку закатывать, короче. На поезд в итоге опоздал. Потом на базаре украли кошелек. По известному телефону послали нахрен. Поехал на свой страх и риск на каком-то оренбургском камазе с луком. Вдвоём с водилой оставили по дороге все деньги, запаску, магнитолу, куртки кожаные, кроссовки. Меняли всё это дело на воду, соляру и чтоб пропустили дальше. То ещё приключение.
– Бывает. Мы ж те ещё путешественники, – сказал я и заорал: – О! Вэс! Вэ! Гээээ!
Через полтора года мы снова встретились. Уже без экспромтов. Кулёк практически не изменился внешне, но что-то непонятное творилось с его глазами. Я так и не понял: то ли они слезились, то ли боялись света. Он почти не снимал дымчатых, каких-то бабских, явно дорогих очков. После дежурных фраз и достижения определенного алкогольного опьянения (видимо Кульку так было проще – по накатанному-то стелить), он заговорил о деле. Снова издалека.
– Русь, а Русь? Разборка краденых автомобилей представляешь, как выглядит?
– Представляю, – ответил я, поспешно добавив:– В общих чертах.
– Да ладно? Ты, и в общих чертах?! – Кулёк явно поддавливал меня своим всезнанием. – Ну, хорошо. Допустим. Тем более, что это для иллюстрации. Мотор, двери, фары, колёса, сиденья. Что в отличном состоянии – в одну кучу. По одним ценам. Что побитое… потрепанное жизнью – в другую. Сгодится всё. Так?
– Это ты к чему?– насторожился я, озираясь по сторонам.
Кулёк не обратил на это никакого внимания, и медленно, в том же змеином темпе, продолжил:
– А теперь представь, что у тебя очень редкий автомобиль. Просто уникальный. И очень, очень дорогой. А для тебя лично– практически бесценный…
На этом месте он сделал многозначительную паузу и, приподняв очки, заглянул мне в глаза. И дальше уже говорил, не отводя тягучего насмешливо-испытующего взгляда:
– Бесценный, понимаешь? Во-от! И начались у тебя с ним определенные проблемы. Усталость кузова и агрегатов… в связи с достаточно серьезным пробегом. Или неожиданная авария. И что-то не подлежит ремонту. Только замене. А этот…суперкар… тебе так дорог, что ты… прям жить без него не сможешь. И?
– И? – слегка приподняв брови, поинтересовался я.
– Что ты сделаешь? Напоминаю – денег у тебя как у дурака фантиков. Но ты – далеко не дурак, иначе бы ты их не заработал. Или не сохранил. Куда ты помчишься со своею бедой?
Я вдруг всё понял. Ответил обтекаемо:
– Туда, где смогут решить мою проблему.
– Во-от! А ты знаешь где, ты ж при охеренных деньгах! И тебя не особо волнует: откуда тебе поставят на замену пришедшую в негодность запчасть. От какого донора…
Когда он произнес последнее слово, не спеша, многозначительно, то взгляд его стал невыносимым. Учат их этому, что ли? Повисло молчание.
Автомобили-«доноры» – тема известная. Покупая разбитую тачку редкой модели, в качестве источника оригинальных запасных частей для своей, такой же, ты разом решаешьнесколько проблем. В итоге, на определенное время, продлевая пробег личного, так сказать, суперкара.
Что подразумевал под «донором» Кулёк тоже было вполне себе очевидным. Он ждал мою реакцию. Пока на двусмысленностях ещё можно было спрыгнуть с темы. Хотя, скорее всего, уже нет.
Я как можно циничнее усмехнулся и спросил:
– Похоже, время от времени я уже… косвенно занимаюсь именно тем, про что ты говоришь? А не только хэдхантерством… в некоторых его проявлениях?
– Возможно, – пожал плечами Кулёк. – Я не интересовался. Ты же не один. Знаешь, сколько в России за год пропадает людей?
– Много?
– Назови, как ты считаешь, сколько? На твой взгляд?
– Тысяча? Две? Пять?
Кулёк невесело покачал головой: нет.
– Десять?
Кулёк молчал.
– Сколько?
– Только заявленных «без вести пропавшими» от ста пятидесяти тысяч и выше. В год. По одной только России. Не считая тех, кто не попадает в эту статистику. Кого не разыскивают вообще. Кто как бы где-то работает, куда-то уехал. Неграждане. Много же и таких. Человек ищет счастья, места под солнцем – это нормально. Только его никто не ищет – кому это надо?
Я молчал. Лицо мое было непроницаемым. Кульницкий продолжил давить, очевидно ожидая реакции:
– Это население совсем немаленького города. Который опустел полностью. Каждый год по городу. Как тебе?
– Они все…
Кулёк быстро перебил меня:
– Стоп! Не все. Даже не половина. Я не знаю. Понятия не имею. Я просто ставлю тебя в известность.
– Но как? Почему никто не чешется?
– Не задавай глупых вопросов и мне не придется выдумывать на них ответы. Тебе не по барабану, Руся? Ау?
– А я ведь тоже уже не Руслан, Неборя.
– Ну не Людмила же. Ха-ха, – скривил физиономию Кульницкий. – Да в курсе я, как ты понимаешь! Повысили же тебя.
«Везде повысили, Кулёк» – зло подумал я, вспоминая закрытый приказ.
– Вот ты хочешь, чтобы после твоей смерти твои органы послужили кому-то еще? Тому, кто в них нуждается, стоит в листе ожидания?
– Не знаю,– ответил я. – Наверное, нет.
– У нас в стране у трупа органы могут быть изъяты в любом количестве, в любых объемах. Без решения родственников, – торжественно и пьяно заявил Кулёк. – По умолчанию. Называется «презумпция согласия».
– А если я этого не хочу?
– Вот тогда ты должен заранее… Заранее, понял?.. Официально заявить о своем несогласии на посмертное донорство.
– Кому? – изумился я.
– Мне! – засмеялся Кулёк. – Вот в Америке – там, наоборот. Если есть пометка о разрешении на трансплантологию твоей требухи… в тех же водительских правах, то тебя разберут. Если нет такой записи – то сожгут целиком. Вот так! Чувствуешь разницу?
– Да. И везде так?
– Везде по-разному. В Азии, на Востоке, в Японии проще у живого человека почку купить, или глаз или…ну ты понял. Чем рисковать потрошить мертвого. Религия и не только. А спрос-то бешеный! С той же донорской почкой жить гораздо комфортнее, чем не вылезать из диализных центров. И в целом, даже с учетом стоимости операции, лечения и реабилитации, это всё выходит дешевле. При одном «но»!
– Почка должна достаться недорого?
– Не только. Даже и не столько. Главное, попасть в нормально двигающийся лист ожидания, белый или чёрный.
– А мы, я так понимаю, поставляем материал для чёрного?
– Мы занимаемся поставками. А какую бирку наклеят на контейнер с запчастью – уже не важно. В той же Европе, в белых клиниках, половину операций проводят роботы. Туда привозят, скажем, неизвестного донора с мозговой смертью… Знаешь, что это такое?
– Не «что», а «кто» наверное? Не знаю.
– Уже «что» – это пациент с кровоизлиянием в мозг, например, с тяжёлой черепно-мозговой травмой. Понимаешь? Тело ещё может некоторое время продержаться на аппаратах искусственного поддержания жизни, но человек формально уже мертв. «Функция мозга необратимо утрачена». Всё! Готовый легальный донор.
– С тяжёлой черепно-мозговой травмой? Мда-а-а. Человек не просто смертен, он еще и внезапно смертен, как говорил какой-то классик. Причём
– Ну вот, а ты сечёшь! – обрадовался Кулёк моему цинизму. – Человек – это всего лишь мешок с дерьмом, помнишь? Только стоит эта требуха, доставленная вовремя, огромных денег. Сердце, лёгкие, поджелудочная железа, лимфа, кровь, суставы, семенники, роговицы, волосы, кожа, печень, почки, спинной мозг, даже кишечник… Дальше перечислять?
– Не обязательно.
– Ничего, почитаешь потом. Лучше всё знать. Локусы, аллели…
– Зачем, – перебил я. – Кому это нужно. Это же ещё и небезопасно, не лучше ли втёмную?
– Там, – он показал пальцем наверх, – считают, что куратор этапа имеет право знать о работе этапов ниже занимаемого им уровня. И осознавать, что делает. Делай все по регламенту и не парься. Думаешь, почему всё так серьёзно? Это договорной матч. Это конвейер, индустрия. Мы же не только «бензоколонка».
– Мы– супермаркет?
– Скорее, уже давно чей-то склад. Ты не нагнетай: мы на этой работе всего лишь сопровождающие. ОВСВГ. Как мы тогда всего лишь возили источники смерти для неких дехкан, так и сейчас– мы всего лишь карета судьбы для некоторых смертных. Которые, заметь, не бессмертны в принципе.
– Но мы делаем их внезапно смертными, – возразил я и поправился: – Помогаем стать.
– Не говори такого никогда. Вся жизнь – это сложный комплекс обсессий и ритуалов. Так кажется? И что? Не мы принимаем решения. Мы выполняем определенную, очень специфическую работу. Оказываем непростые высокооплачиваемые услуги для непростых высокооплачивающих нас людей. Это они приговаривают, не мы. Мы даже не солдаты судьбы. Мы – взвод сопровождения. Быдло не жалко.
– А людей?
– А человека судьба за руку ведет. И если привела к нам, то так тому и быть.
– А если ошибка?
– Бывает. Редко. Пару лет назад, кстати, солдатики на последнем этапе бузу устроили. Догадались как-то. Учинили катастрофу. Убытки тогда были сумасшедшие. И досюда докатилось. У меня два куратора слетели.
«Вот вы тогда обеспокоились», – зло подумал я. Но, конечно же, промолчал.
Я часто вспоминал потом этот разговор. Я жутко нарезался тогда – подготовиться к встрече и взять противоалкогольный антидот не успел, понадеялся на остатки здоровья. Похоже зря. Что-то помнил целиком, что-то какими-то жуткими обрывками: «Составные части субъекта и объекта»… «Реципиенты, как правило, предпочитают не знать об источниках», «Тушка должна бежать своим ходом. Отключать и вывозить – это крайний случай. Вывозим не мы, а другие. А мы получим всего ничего. Затраты не отобьём. Бывает и такое»… «Взятие проб – отдельная тема. Кто-то думает, что его инопланетяне похищали. А кого-то и выпускать после… этого… нельзя»…«Сейчас проще – подарили медицинским центрам те же заряженные беспроводные мыши да клавиатуры, вот тебе и доступ к персональным медицинским данным»…«Если экземпляр интересный, то можно немного, и потерять в бонусах»… «Я даже предположить боюсь, чем стану заниматься на следующем уровне…»
Наша последняя встреча продлилась недолго.
– Эх, Руся, Руся! Иногда кто-то старательно толкает тачки с кирпичами, думая, что выполняет какое-то важное задание. Что это маска, роль. Считает, что ведёт собственную игру …
Я вздрогнул тогда. Открыл глаза.
– А на самом деле… он из года в год, – горько продолжил Кулёк, – всего лишь толкает чужие тачки с чужими кирпичами.
Она выбежала прямо под колёса. Шварц ударил по тормозам, хорошо скорость черепашья и сзади никого не было. Джип заглох, завёлся не сразу. Чертово русское топливо! Девушка в зеленой куртке на секунду задержала на Шварце взгляд и скрылась за углом пятиэтажки напротив. Лицо её показалось неуловимо знакомым.
Вдруг где-то неподалёку тяжело ухнуло. Через мгновение с той стороны, откуда выбежала эта голубоглазая дикарка, в просветы между домами пришла тугая взрывная волна. Джип ощутимо тряхнуло. На плотно припаркованных автомобилях заорала сигнализация, зазвенели стекла. Отъезжая, Шварц заметил в зеркале заднего вида двух выбежавших на середину узкой улицы полицейских. Остановились. Машут руками. Спорят? Побежали назад к месту взрыва. Повезло девахе! И тут Шварц вспомнил, где видел ее раньше.
– Ё нэйм?
– Екатерина! Семьсот сорок. Четыреста. Пятьсот тридцать два.
Шварц оглянулся. Это было его первое дежурство в многофункциональном центре АР-ЭФ. Огромный зал со стеклянными полукабинами, электронная очередь, всё как в цивилизованном мире, не считая обилия камер и вооруженных людей, подобно Шварцу несущих вахту. Ну и наличие аборигенов всех возрастов и темпераментов.
– Ай ди?
Электронный переводчик добросовестно перевел на русский, но девушка, не дослушав, зачастила:
– У меня вчера… в промежуток с пятнадцати до двадцати… при неизвестных мне обстоятельствах… неизвестными… была украдена сумка… с документами, удостоверяющими личность, персональным коммуникатором и личными вещами. Прошу оформить запрос… на идентификацию… и восстановление документов. На оплату… нового коммуникатора и штрафа… согласна.
Переводчик на инглиш заметно сократил её фразу, сухо выдав сидящему за столом чёрному клерку информацию о неумышленной утере и акцепту штрафа.
– И это третий раз за два года, разиня какая-то, – пояснил Шварцу парень за компьютером. Он распечатал на специальной бумаге направление на идентификацию с цветной фотографией соискательницы, снял и сличил со сканом папиллярные отпечатки. Всмотрелся в лицо, поставил личный оттиск, показал сизым пальцем направление в сектор «Д17».
Девушка взяла бумагу, мило улыбнулась, сказала: «Огромное спасибо, ебланы тупорылые!» и вышла.
Переводчик бесстрастно прошелестел про «фсэнкьюверимач иоанны пиип… непонятное слово… Угроза персоналу отсутствует».
Шварц усмехнулся – он понимал русский гораздо больше, чем значилось в личном деле. Его бабушку тоже звали Екатериной.
– Мы не Шварцы, – сказала тогда бабушка. – Мы – Старцевы и Макаровы. Отец твой, царствие ему небесное, Старцев Алексей Леонидович, ушлый был товарищ.
«Вот тебе на! – подумал изумленный Шварц. – Новости! Я – Старцев?! Охренеть! Теперь понятно, откуда во мне столько дури и ненависти. Какая-то яростная готовность пожертвовать всем, пойти напролом… Изобретательно ломая устоявшиеся правила и нарушая нормы».
Вслух он произнес всего лишь:
– Я прекрасно помню отца, бабуль. И все, что он сделал…
Понял, что надо отреагировать:
– Нет, но надо же! – добавил он. – Всегда думал, что мы – сербские евреи из Германии.
Бабушка как-то брезгливо отмахнулась.
– Когда Союз развалили, он обменами занимался, приватизацией квартир, и всем таким, – продолжила она. – По мелочи, конечно. Это мы тут уже поднялись, когда исход начался, особенно перед войной.
– Какой войной, бабуля? – поинтересовался Шварц. Надо признать, что он не сильно удивился разговору – что-то такое подозревал и раньше.
Несколько лет назад бабушка подсунула ему русские книги, явно запрещенные. Для развития. Он пообещал прочитать, но какое к черту чтение в семнадцать лет? Да еще такие толстые и на таком сложном языке! Даже не на русской латинице. В конце концов, отец обнаружил это дело и устроил тёще скандал. Кроме матюков (теперь-то Шварц понимал, что это были именно они), долетали фразы типа: «Еле вырвались… Еле закрепились! А Вы нас подставить хотите?! Родина там, где жить хорошо! И не стреляют на улицах».
– Какой войной, бабуля? – повторил Шварц. – Их столько было.
– Да, уже неважно теперь… какой. А тогда Алекс к дочке моей часто приходил. По работе – она ж паспортисткой трудилась, рядом со мной. Некуда тогда пойти было после института, в девяностые-то. Пристроила… И просто так он забегал. Вот и дозабегался.
– А причем тут фамилия-то? – спросил Шварц, прищурившись.
– А притом! Тогда паспорта меняли. В старых, бессрочных, еще по три фотографии было. Шутили, что советский человек на всех них в одном и том же костюме. А главное, там тогда даже ламинации не было, все черными чернилами вписано. Вот он и дописал себе «-ич» к фамилии. Моей рукой. Ну и еще кое-где по мелочи… они тогда с Анькой подправили. В анкетах, в учетных карточках. Пятый пункт.
– Это же незаконно? – задал глупый вопрос, растерявшийся от новой информации, Шварц.
Бабушка только как-то недобро поморщилась:
– Тогда это несложно было, главное знать… как и где. Ну и наглость иметь определенную, но этого ему не занимать было. Анька уже твоей сестрой беременна была. А новый паспорт у Лёшки уже стал на Старцевича. Поженились потом, она его фамилию взяла.
Уехали мы еще в том веке. Успели. Подъёмные застали хорошие. Тогда в Германии было… лучше, чем здесь. Записались уже Шварцевичами. Я-то через четыре года подтянулась. Раньше не получалось у них вызвать. Ох, и не по себе мне тогда было!
– А почему вы мне ничего не говорили?– возмутился Шварц.
– А зачем? Тем более, что через некоторое время пришлось оттуда перебираться уже сюда. И буквы тогда в фамилии отчего-то… не так записали нам. А мы и не возражали.
– Зачем ты мне всё это рассказываешь?
– Видишь ли, – вздохнула грандмаа, – сейчас все идет к тому, что тебя после колледжа мобилизуют именно
Шварц доехал до перекрестка и повернул не направо, как планировал до взрыва, а налево. Через квартал он еще раз свернул налево и уперся в оцепление. Выйдя из автомобиля, Шварц подошел к полицейскому и, предъявив свой пластик, поинтересовался причиной перекрытия дороги.
– Взорвали холл в управе. Похоже, хотели занести посылку поглубже, да кто-то спугнул. Вон, видишь, в штатском понабежали? Видимо, русские, больше некому. Полгода назад так же начиналось. А потом раз – и второй взрыв. Так что дуй, парень, отсюда подальше. Я-то на службе – при всем своем желании не смогу.
Внезапно из-за крыши девятиэтажки вылетел коптер и из него на скопление людей и машин посыпался дождь узких сиреневых листовок, отпечатанных на пластиковой бумаге.
Полицейские заорали: «Никому не прикасаться, возможно заражение!», но Шварц заметил, как многие украдкой прятали в карманы сиреневые полоски.
Сержант, с которым он только что разговаривал, достал из машины дробовик и с третьего выстрела разнёс коптер на куски. Штатские бросились собирать обломки.
Шварц наступил на одну из листовок, наклонился, поправляя липучки на берцах, и сунул её в карман на штанине.
Сев в машину, Шварц вырубил климат-контроль и положил листок на дефлектор автомобильного отопителя. Включил его на полную, проклиная июньскую жару и закрытые окна. Но что делать? Он не курил – зажигалок у него не водилось, а искать другой источник тепла было некогда. Так что оставался такой способ, подсказанный ему когда-то матерым Лисом–Фоксом.
Вначале на сиреневом поле проявился логотип «Детей Союза». Буквы были мелкие и на давно запрещенной кириллице. Где они только умудряются это печатать? Вся оргтехника чипованная, в частном владении местным разрешены только однотипные уродливые коммуникаторы, работающие в аудиорежиме и не позволяющие совершать ничего, кроме лимитированных по суткам разговоров. Все на учете. Сами же просили.
«Дети Союза» – организация, запрещенная на территории АР-ЭФ. Дети! Самые старшие из них родились в конце восьмидесятых. Что они знали про Союз? Начитались в дурное время всякого. Да наслушались, насмотрелись… пропаганды.
Советский Союз– империя зла! Это непреложный факт. То-то все нормальные люди и сдриснули с той страны. Миллионы! И мои тоже. Или это было позднее? Да, неважно – цивилизацию здесь только имитировали. Причем во все времена. Вики и гугл врать не станут.
Чуть ли не сто лет назад, после второй мировой, у каждой американской семьи уже были стиральная машина, холодильник, пылесос, телевизор и прочие блага. А на этой территории в большинстве населенных пунктов отсутствовало электричество, не было дорог и паспортов.
Мы уже высадились на Луне, а они даже не успели сымитировать ничего подобного! Не было никакой космической гонки, сплошные фейки. Их же популярный писатель потом раскрыл всю правду о луноходах, снимаемых в студиях. У бабушки была как раз такая книжка. «Омоухпа», кажется.
Они только в двадцать первом веке узнали, что такое йогурт и мюсли!
Шварц мог бы привести еще целую кучу аргументов, но, во-первых, ему было лениво, а во-вторых, на политзанятиях он занимался тем же, что и на скучных предметах в колледже – гонял самолетики в коммуникаторе. Жаль, что при распределении не удалось попасть в центр беспилотной авиации! Среди многочисленных любителей авиасимуляторов, Шварц со своими достижениями по спец.играм выглядел посмешищем. Вот теперь и расхлёбывай.
Те же , кто старался, годами оттачивая навыки перед дисплеем, сейчас сидели на защищенных базах (кто-то вообще… с той стороны лужи). А Шварц, сутки через двое, патрулировал миллионник, наводненный всякой шушерой.
Две недели назад у Фокса отобрали пакет с продуктами. Он даже не успел донести его до авто. Отобрали бы и его, несмотря на оборудование идентификатором личности: наглые русские могли запросто вставить в ухо зубочистку и заставить поехать куда угодно. Но Фоксу повезло – на него напал случайный одиночка. Фокс не стал рисковать и отдал все: пистолет, документы, тазер. Даже кепи и китель.
Хорошо, что сейчас такое уже стало редкостью – последняя эпидемия гриппа выкосила неправильно привитых русских (а «повезло» снова именно этому геному!) почище любой войны.
И что бы там ни говорили всякие отщепенцы, да и наши доморощенные конспирологи, не было это никаким планируемым геноцидом. Грипп – это грипп. Вирус. Раньше какого только не было?! И птичий, и свиной, а теперь вот такой… «русский» грипп. Третий мир. Нищета. Разруха. Антисанитария.
И если первая эпидемия ударила преимущественно по пожилым, хроническим больным и алкоголикам, то в этот раз выжили в-основном две категории. Те, кому повезло раздобыть специальную прививку (например, работая на серьёзных предприятиях, где людей ценили и берегли), и, как это ни удивительно, те, кто питался из магазинов дешёвой сети «15-20». Где, говорят, все мясопродукты были из накачанной антибиотиками и гормонами птицы. Да и всё остальное – сплошная химия.
Как-то так удачно сложилось для низшего сословия. Просто в Москве любителей разносолов было много, вот там и началась эпидемия. Никаких зомби не надо.
Шутили когда-то: «Сеть «Пятнадцать-двадцать» – нас останется 15-20 миллионов!» Сейчас уже не смешно – уже близко.
И если б не было вахтовиков, то в большинстве населенных пунктов титульной нацией стали б азиаты и кавказцы, размножающиеся в последние сорок лет в геометрической прогрессии. И за гринкарту готовых порвать кого угодно в любой точке мира.
Фокс, в своё время, объяснил Шварцу суть неформальной системы сдерживания и тот подивился её простоте и эффективности.
История появления на территории «АР-ЭФ» торговой сети «15-20» была банальна. И, на самом деле когда-то слоганом этих магазинов являлось выражение: «Сеть «Пятнадцать-двадцать» – еда для миллионов!».
В начале Последней Реформы было решено оставить одну глобальную торговую сеть. Для удобства логистики и избежания чехарды с ценообразованием. Предпочтение – тем, кто предложит максимальное количество образцов собственной продукции. Голландцы как всегда подсуетились. А может и не только они. Кто его знает?
С одной стороны неплохо: формально холдинг производит 1520 наименований продуктов и товаров народного потребления. Реально – это ерунда полная: один вид сыра твердого (с гордым названием «SYIR tverdy «15-20»), один вид плавленого, один псевдотворожного. Один «Mayanez «15-20», один «Kuritse mor.«15-20», одна «Мaika cher.«15-20», одна «Мaika bel.«15-20».
Свинство полное! Выбора – ноль! Или «Grusha «15-20» или «Yablok «15-20». Но дешево! Этим и подкупили. Другой товар просто перестали подвозить – спрос был низкий. Может и врали (в крупных городах сохранились дорогущие «Оушан» и «Monetko», повсюду работали так называемые «Аd/magи» (круглосуточные административные магазины), вполне себе открытые для всех. А не только для вахтовиков всех сословий.
Правда цены в них отличались от «15-20» на порядок, и русские забегали туда исключительно за шоколадом и качественным спиртным перед Новым Годом и какими-то другими своими праздниками. И то далеко не все.
Название сети «15-20» произошло отнюдь не от вышеупомянутых 1520-ти паршивеньких товаров, выставленных на унылых витринах. Это были часы работы: «С пятнадцати ноль-ноль до двадцати». Как раз, угадывая к окончанию первой шестичасовой смены на большинстве производств и до начала второй.
Шесть часов интенсивной работы вполне позволяют обеспечить достойное существование и качественный отдых перед новым рабочим днем. Но многие из аборигенов отчего-то предпочитали работать сразу тринадцать часов (включая два получасовых перерыва), то есть с восьми до двадцати одного, и поэтому в будние дни народа в магазинах было немного.
Так что русские – не только нация террористов, это еще и очень странная нация. Даже ничего не соображающий в экономике Шварц не понимал, как можно было так запустить свою страну!
Ладно, хоть спохватились! С горем пополам, да еще и с чужой помощью, опрокинули старую прогнившую верхушку, встали на цивилизованный путь развития. Вот только догонять придётся… ну, о-очень долго!
Тогда, после смены власти, новым правительством был взят курс на борьбу с коррупцией и оздоровление управленческого аппарата.
Поступили нестандартно: провели люстрацию многочисленного чиновничества и ввели английскую систему бухучета и делопроизводства. Полностью, не переводя. Просто иначе получалось неэффективно – дублировать, сканировать, переводить… Соответственно старая прогнившая прослойка была заменена молодыми и эффективными. Теми, кто способен работать в новых цивилизованных условиях. Не беря взяток и виртуозно разбираясь в чужих падежах.
Опять же традиционно неплохо помогали наши консалтинговые компании и армия менеджеров-вахтовиков.
Со временем английский язык основательно потеснил русский как в административной, так и в деловой жизни. А что поделать? Хочешь делать цивилизованный бизнес – таки учи уже английские времена и грамматику!
Очень поспособствовали оздоровлению экономики запрет на обращение наличных денег и отмена чисто депозитных карт. Прозрачность потребления влечёт многое, ребята! Живи на заработанное! Ну и немножко в кредит. Для стимуляции организма.
Удачно провели децентрализацию бывшей столицы, разбросав властные органы по разным городам. Что, правда говорят, особого значения не имело – современные технологии позволяли управлять экономикой и всем прочим хоть из-за океана.
Новые власти признали главенство международного законодательства и общечеловеческих ценностей над местными, все еще несовершенными, законами, в обилии нашлепанными их корыстолюбивыми предшественниками.
Хоть и не сразу, но пришло-таки осознание того, что планета – это наш общий дом. Что Бог создал людей равными, и полезные ископаемые, водные ресурсы и все такое прочее не может принадлежать какой-то одной, даже самой распрекрасной, стране! Нельзя сидеть на мешке с сокровищами, в то время как на другом конце планеты голодают и умирают от голода и жажды миллионы людей! Нельзя думать только о собственном благе, когда горит дом соседа!
Весь мир – это гигантская фабрика. Где-то делают прекрасные автомобили, где-то шьют недорогую одежду, а кто-то располагает чистой водой или шикарными женщинами.
Впрочем, как раз с генами (или чем-то там таким мудреным) местным… как-то не повезло.
За две бутылки виски Шварц раздобыл адрес той русской. Далековато. Один из уцелевших спальных районов. Впрочем, после второй эпидемии местных поубавилось настолько, что выжившие даже могли выбирать. И планировку и этаж. Говорили, что сначала планировалось создать что-то вроде маневренного фонда, системы учета и распределения жилья, но просчитав детали, махнули рукой. Саморегуляция при неуклонном снижении популяции обходилась дешевле. И давала аборигенам некую степень свободы. Регистрация по месту жительства была обязательной и носила уведомительный характер. Сменил конуру – приди и заяви! Если не хочешь нарваться на штраф при проверке. Плановой или внеплановой.
Шварц отдавал себе отчет об опасностях, подстерегающих вахтовиков в подобных гетто. Заходя в подъезд, он был готов жахнуть тазером или ткнуть ножом. Обе руки уже лежали на соответствующих рукоятках. Но на него просто накинули сеть и ударили по голове.
– Зачем ты меня искал? – спросила она.
– Вы же меня наверняка допросили, – Шварц мотнул головой на заблёванный им, от примененной обитателями подвала химии, пол. Помнил он только вспышки перед глазами. – И я по любому все рассказал. Разве не так?
– Допустим, – сказал рыжий, нагло скалясь.– Лубофь с первого раза и все такое.
«Вот,ни фига себе! – подумал Шварц. – Тут уже и диагноз готов… А я-то грешным делом думал – обычное любопытство. А теперь не поспоришь – наука!»
– Кстати, мы, помимо всего прочего, сделали тест, – послышалось откуда-то сзади. -Ты вообще в курсе, что тоже русский?
– Не сердись на него, Шварц. Зря ты ему сказал, что национальность – это вопрос самоопределения. Он понял это как намек.
– Намёк на что?
– На его личное несоответствие… декларируемым нами принципам.
– Ничего я не имел в виду! Просто сказал то, в чем уверен. Национальное самосознание – это вещь в себе.
– Он и говорил не о форме черепа, а о ценностях, определяющих национальную идентичность. Просто неясно выразился.
– Его проблема. Я-то причем? Если мне, возможно, осталось недолго, то я вовсе не обязан прогибаться под мнение какого-то бородатого отморозка.
– Он не всегда был таким. Вот послушай, что он написал после той катастрофы:
– Я не настолько хорошо знаю русский. Непонятны некоторые слова. Но общий смысл ясен.
– Не страшно. Я сама не сразу всё прочувствовала. Но теперь ты понимаешь его личные мотивы? А ведь он тоже бывший… вахтовик. Просто он для себя что-то понял… про эту жизнь. И теперь он здесь.
– Я тоже здесь. И понимаю, что просто так мне отсюда не уйти.
– Почему не уйти? Еще одна инъекция и ты все это позабудешь. Очнёшься где-нибудь в канаве, в сильном подпитии.
– Не торопись. Будем разговаривать до конца. Я хочу вас понять. Сколько у меня осталось времени?
– Ну, с учетом того, что сейчас еще суббота, больше суток. Тебя же никто не хватится в выходные?
– Не знаю. Наверное, нет. Я никому здесь особо не нужен.
– Понимаешь, молодой человек, генами определяется многое – устойчивость к болезням, продолжительность жизни, характер….
– Ну, положим, не все решает состав наших ДНК, – возразил Шварц, припоминая лекции. – Человека формирует среда, в которой он варится – культура, социальное окружение, образование. Это все очень субъективно.
– Среду
– Почему вы избегаете прививок? – спросил Шварц, переводя тему. Еще про Великую Тартарию он не слышал! – Они же реально помогают.
– Они бьют по конкретным фрагментам нашего генома. А это потеря генофонда! Ты же видел последствия?
– Какие ещё последствия?
– Как тебе объяснить? Ты про аллели, локусы что-нибудь слышал?
– Вроде бы читал про какое-то смещение локуса. Не помню.
– Ну, я так и думал. Тогда бесполезно… Но я попробую. В двух словах про последствия. Мы имеем полную потерю пассионарности. Покорность. Налицо утрата энергии, куража, интереса к жизни, – сказал старик, закуривая третью подряд вонючую сигарету. – Все за себя. Ни до чего и ни до кого нет дела. Животное существование: дом-работа-дом, пожрать-поспать. Ах да, еще посмотреть телешоу.
– И, если удастся, присунуть супружнице, – подмигнул рыжий. – А удаётся всё реже. Впрочем, это уже неважно. Так выживают плебеи. И не лучше ли сгореть за час, чем коптить небо, даже не понимая, не осознавая, что с тобой?!
Шварц пожал плечами:
– Есть и третий путь…
– Сейчас уже нет! Для нас– нет. Теперь исключительно «или-или». Задача наших акций – напомнить, кто мы. Кем мы были. Кем мы можем стать.
– Нами? – усмехнулся Шварц.
– Нет, не вами! Возможен другой Союз. Технически возможен. Вот, почитай! – рыжий достал из-под матраса тонкую книжку в сиреневой обложке. – Правда, некоторые считают, что время для установления меритократии уже упущено.
– Но ваши методы… жертвы в конце концов…
– Мы стараемся их избегать. Хотя на нас последнее время валят всё – и коммунальные аварии, те же взрывы газа, и психов, не имеющих к нам отношения. Всё. А раньше было наоборот – старались замалчивать даже то немногое, что нам удавалось сделать. Как будто нас не существовало.
– И вас эта перемена не настораживает?
– Ты тоже так подумал? – старик со шрамом даже привстал. Остальные обеспокоенно посмотрели на него.
– Что так? – переспросил Шварц.
– Ну, то, что готовится какая-то серьезная акция против нас?
– Так это логично, – удивился Шварц, изумляясь наивности этих воинственных аборигенов. – Более того, прямо перед ней вас… или спровоцируют сделать что-то такое, что окажется ужасным по последствиям. Для общественного мнения. То есть состоится какая-то грандиозная подстава. Или…
– Или?
– Или вам самим даже делать ничего не придётся. Вкурил?
– Но это же…, – рыжий замялся.
– Что «это же»? Вы же боретесь с «бесчеловечным оккупационным режимом», так? – Шварц обвёл взглядом всех троих, но продолжил, обращаясь только к рыжему. – Так с чего он, этот режим, станет работать в белых перчатках? Ты влез во все это сам и поэтому не рассчитывай, что твою честь кто-то пощадит. Я более чем уверен, что вас всех сделают кровавыми упырями. Сошедшими с ума террористами. В своих низменных целях не щадящими даже… А тут уже выбирайте сами. Кого всех жальче так называемым «народным массам»?
Кладбище городка было огромным. Шварц впервые попал в такое место. Раньше он конечно же видел аккуратные воинские захоронения, цивилизованные стены с урнами… Наконец, ритуальное развеивание праха над полями или морем. Но это было там, далеко-далеко…
Здесь же его обступили тысячи глаз варваров с выбитых на мраморе фотографий… Деревца, посаженные когда-то у могил, разрослись и превратили неухоженный погост в настоящий лес.
От обилия крестов, звезд и полумесяцев, множества дат и русских букв Шварцу стало жутко.
– Как-то неправильно здесь, – сказал он, озираясь. Ему казалось, что за ним следят со всех сторон. – Не пойму почему. Неаккуратно, что ли?
– Это еще что! – горько усмехнулась Катя. – Раньше все было еще круче: каждая могила была огорожена. Кто во что горазд. Вплотную. Не пройти, если не знаешь как! Но потом охотники за металлом добрались и сюда. Видишь, многие памятники без табличек? Их тоже посрывали. Когда закончились оградки, столики и скамейки. Теперь остались только камни.
– Но это старые даты смерти! Девяностые, нулевые, десятые, – сказал Шварц. – А ты говорила, что эпидемия началась…
– Погоди, – перебила его Катя. – Мы еще не дошли.
После гужевой дороги, обозначающей видимо межквартальный проезд, сосны и березы сменились рябинами и декоративными ивами. Каменные плиты уже не стояли вертикально, а полностью или частично накрывали могилы. Живые когда-то люди смотрели в грязное безучастное небо.
«Видимо обычай сменился, – подумал Шварц, – или так стало проще: не надо регулярно ухаживать, да и вандалы уже не смогут опрокинуть беззащитный памятник. Только разбить».
Он вспомнил то, что увидел несколько минут назад. Расколотый надвое гранитный обелиск с отсутствующей табличкой, изображением подводной лодки и надписью: «Генеральному конструктору изделия №3642» Александру Максимовичу Полетаеву. Там, где память – смерти нет».
«Какое изделие? – горько думал Шварц. – Консервный нож? Пятое колесо в местной телеге? Какая разница! Кто это помнит? Все разрушено. Нет… Уж лучше прахом над морем».
Неожиданно стало светло: они вышли на большую поляну, даже просеку (высоко над головой еле слышно гудели серо-голубые провода, метрах в трехстах высилась опора ЛЭП). Здесь же, прямо на земле стоял огромный бетонный шар, обезображенный многочисленными нечитаемыми граффити.
Шварц вдруг вспомнил: на фоне таких шаров любили фотографироваться улыбающиеся вахтовики. Он видел подобные селфи много раз. Давно. Сразу после второй эпидемии. Он еще не понимал тогда, в чем прикол.
От шара за горизонт уходил десяток параллельных, грубо заваленных заросшей глиной, траншей, обозначенных кое-где жёлтыми с чёрным табличками.
– Газопровод? – с надеждой спросил Шварц, уже догадываясь о страшном предназначении этих гигантских борозд.
– Нет, – сказала Катя. – Здесь лежит мой народ.
– Здесь лежит мой народ, – повторила она. – Работяги и студенты. Инженеры и технологи. Врачи и учителя. Менеджеры, водители, чиновники, продавцы. Трудяги, бездельники, умные, глупые. Мужчины, женщины, старики, дети. Ивановы, Кузнецовы, Савельевы, Захаровы… Все они здесь. Это братские могилы. Тогда еще хоть как-то, но хоронили.
И те, кто все это время жил с нами, и чей генотип отличался от нашего, помогали… Тогда они еще помогали. Хотя бы похоронить. Но потом им окончательно все объяснили. И нас даже перестали лечить. Зачем продлевать агонию и тратить ресурсы на обреченных с неправильным локусом? Нас просто стали добивать и сжигать.
– Почему ты так говоришь? Ты же жива?
– Это временно. Нас разом стало очень мало, Шварц. И с каждым годом становится всё меньше. С той эпидемии прошло уже несколько лет, но наши женщины все равно боятся рожать. А жизнь продолжается в детях. А наших мужчин… Ну ты сам всё знаешь. Это геноцид. И после этого нас называют террористами!?
– Что-то ты хмурый сегодня, Шварц, – констатировал попавшийся в коридоре Фокс. – Не заболел случаем? Тут это запросто. Не опаздывай, оперативка уже через пять минут.
– Я привит, – хрипло пробормотал Шварц, входя в кабинет, и подумал вдруг: «Что я делаю? Пока не поздно можно ещё заблокировать кнопку самоподрыва тем же скотчем, аккуратно снять этот смертоносный жилет, закрыть его прямо здесь, в кабинете, в своем сейфе (ребятам можно будет сообщить позднее, где лежат ключи и все такое), а самому выйти через западное крыло. Забрать Екатерину и убежать от всех! Туда, куда глаза глядят. За Урал, в Укрэйну, да хоть к китайцам! Люди везде как-то живут. Работают. Влюбляются. Некоторые даже заводят детей. Умирать – не обязательно! Как там было написано?
Шварцу вдруг стало неожиданно легко. Он словно бы отпустил весь этот запутанный грязный мир с его кровью, интригами и суетой. Да пошло оно всё! Вся эта политика не стоит цветущей герани на подоконнике! Он подошел к окну. С тополя, стоящего напротив, в кусты голой сирени с воем свалились дерущиеся коты. Осень. Поздняя осень.
Рыжий, глядя на экран замотанного изолентой лэптопа, неудовлетворенно покачал головой и повернулся назад:
– Он по-прежнему на уровне третьего этажа. Что-то замешкался твой кавалер. Не будем рисковать! Давай, Катя, жми!
– Тоха! Ты точно уверен, что мы дойдём?
– Дойдём, Эмка! Обязательно дойдём!
– И машина там будет?
– Будет! – двенадцатилетний Тоха всем своим видом внушал уверенность, но на его душе тоже скребли кошки. Только бы дед не соврал! Слишком уж много он поставил на этот поход.
За самовольный выход из сектора взрослым грозила пожизненная ссылка на Семнадцатый Объект. Или гораздо хуже. Всё зависело от судьи. Если скажет «Побег!», то, всё. Шансов нет. Сначала, говорят, на опыты, а потом уже…
На Семнадцатом хоть с полгода-год протянуть можно. Говорят. Поэтому, «несанкционированный выход за пределы» лучше «побега».
Оттого и бежали всегда налегке. Чтобы повода не давать. Ловили всех. Но хитрый Тохин дед говорил, что ничего подобного. «Обрати, – говорит,– внимание, как его привезли. В закрытом мешке. Лица никому не показали. Значит, это не он».
– А кто тогда? – с ужасом спрашивала Тохина мать, отрываясь от швейной машинки.
– Да поймали какого-нибудь счастливца, подальше от нашего сектора, отмудохали и сюда. В назидание, что бежать бесполезно.
Мать с сомнением смотрела на него, укоризненно кивала в сторону детей, играющих на полу, и возвращалась к шитью.
Ткань, как инвалиду-надомнику ей приносили прямо в блок. Норма была выше, чем у остальных на фабрике. А что ты хотела? Сидишь дома, слушаешь ящик, причем то, что хочешь, а не как все. Да и теплее в жилых блоках на два градуса. Так что не обессудь!
Вечером ей немного помогали подруги – мать Эмки и мать Дрюхи. Эмка и Дрюха днём находились под присмотром Тохиной матери, а точнее самого Тохи.
Детей в секторе было мало. На сегодняшний день младше семи – ни одного. Все родители сходили на обработку. А что нищету плодить? Вот то-то же!
Школа размещалась в третьем корпусе. Полноценная, пятилетка. Учили хорошо. Математике, языку, истинной религии, законодательству риджена, основам ремесел, да всякой ерунде типа всемирной истории…Полдня занимались, полдня работали на грибах или по клинингу.
Тех, кто плохо учился, после школы отправляли не на завод или фабрику, а на ферму в каком-то далеком риджене. И больше про них никто не слышал. Маленький Дрюха считал, что там наверняка гораздо лучше, вот его отец и не возвращается назад. Поэтому в школе он тоже не старался.
Дед, пока был жив, дополнительно натаскивал Тоху по запрещенному письменному русскому. На устном пока еще многие общались в семьях.
– Пригодится, – говорил дед, – обязательно должно пригодиться.
Получалось у Тохи плохо. Буквы, конечно, он выучил быстро. А что? Буквы как буквы, много знакомых, некоторые так и звучат похоже. Вот только «Я» он часто писал как привычную «R».
Читать же было сложно. Да еще корявый дедов почерк! На компьютерах он, видите ли, всю сознательную жизнь. Или бессознательную, как он любил добавлять. Как это было связано, Тоха не понимал, а спросить стеснялся. Он видел маленькие компьютеры несколько раз в жизни, и текст там вводился исключительно голосом. Корректирующие стилусы и манипуляторы использовались только в управе, но дед принципиально не смог бы никогда там работать. Странно это все. И каракули его разбирать совсем лениво.
Со спрятанной когда-то дедом, ободранной и обгоревшей по краям, тонкой книжкой на трёх языках (на родном, на русском и ещё на каком-то странном, внешне похожем на шелуху от крипса) дела шли лучше. Там был нарисован большой белый ящик с кнопками, и шло его пространное описание. Идиотская, надо сказать книжка, но мало ли кто про что писал. Дурных выдумщиков тогда видно было множество.
«За неимением других книг, – сказал дед – и такая сойдет. Давай-ка от сих до сих…»
С книжкой было проще, но и то, непонятные слова про «копир» Тоха читал, как и написано, причем русскую «эР» заменял звуком «П». Коупип, одним словом. Помогало то, что часть текста на английском сохранилась, и Тоха понимал, о чем примерно идет речь. «Не вставляйте пальцы, не грызите провод…» Идиоты, чего уж там! Дед строго-настрого запретил говорить кому-либо об этой фантастической книжке. Тоха знал, что не поздоровится – дед про такое никогда не шутил.
Говорить всё-таки было не в пример легче, тем более, что русские слова богато перемежались англицизмами, аббревиатурами с давно позабытой расшифровкой и универсальным матом.
–Бялорус ты! – непонятно ругался дед, – Олбанец хренов!
Думал Тоха только на инглише. Мать и дед (с ужасом) признавались в том же.
– У меня коктейль в голове, – говорил дед, – и его я с трудом, но еще как-то, да структурирую. А вот что дальше…Книгу бы. Хорошую толстую книгу. Чехова. Или Пушкина. Да любую, хоть учебник по пчеловодству, только б нашу!
И он надолго замолкал.
Сначала Тоха пытался убедить деда, что все эти рассказы про великих русских писателей и поэтов – выдуманные в двадцатом веке бредни. Мифы о никогда не существовавших цивилизациях, сочиненные небольшими вымирающими народами. А правда в том, что существовали адаптированные переводы великих авторов на русский, причем (явно для утешения) мало похожие на англоязычный оригинал. Есть же доказательства. На одиннадцатом этаже пятого корпуса громадная библиотека – семь тысяч книг! Говорят, самая большая в риджене. Да что буки, кому они сдались даже на инглише!
На всемирной истории тичер рассказывал, что в управе есть специальный слот, через который он выгружает видеоуроки и инструкции. Не только для школы, но и для персонала сектора. Так вот, он своими глазами видел, какую ерунду порой несут недолеченные вырожденцы. Их послушать, так многое раньше было совсем не так уж плохо… как на самом деле. И про несуществующие огромные страны, и про отдельные жилища на каждую семью с мобилями для каждого. Вырожденцы могли даже свои тексты к чужим песням придумывать! Причем очень складно.
Тохе всё это было до боли знакомо. Дед и парочка его приятелей любили попеть. Нигги отлично танцуют, а наши складно словоплётничают. Тем более, что таких дурацких слов может и не было никогда! Просто кто-то поёт: «Хай-хэй, э-ге-гей» или «Лай-ла-лай», а наши старичьё какую-то ерунду: «
Песня про сытого и надёжного Мика из Этамирры нравилась Тохе больше, чем про лыжный вокзал. Жалко, что стариканы не знали эту песню в оригинале на английском. Они и на русском-то помнили только один куплет, как сами признавались. И спросить, мол, не у кого. Ага! Просто фантазии на большее не хватило.
Мать так и говорила. Может, шутила? Но при таких насмешках у деда почти всегда начинались истерики, и Тоха только лениво слушал. «Да я! Да мы! Да всех! Если б – кабы б! Люля б – кебаб, фак-перефак!..»
В школе об этом предупреждали. Не реагировать. Последствия старых вакцинаций. Пусть фантазируют. Дед даже родился в этом веке, что он мог знать про двадцатый, а уж тем более про восемнадцатый-девятнадцатый?! То-то!
Да и сам он по воскресеньям признавался: «Да много ли я нормальной-то жизни видел?» Тоха с матерью знали эту шарманку наизусть.
– Женился в двадцать лет. Ипотеку – не дали. Жили… как дураки… Эх, даже ребенка… и то не успел заделать.
Детей у него не было. Мать Тохи являлась дочерью его двадцатисемилетней жены. От первого брака. Тоха так и не понял, что это означало.
Брак! Брак. Он представлял себе большого ущербного рыхлого мужчину, такого как мистер Фицкер из управы. Тот тоже был какой-то бракованный, как мать, но только по-другому. Мать Тохи не могла нормально ходить, а мистер Фицкер не мог нормально делать любовь. Дед ругался за это слово, поясняя про что-то свое, совершенно непонятное по смыслу, но альтернативные обозначения в секторе не приживались. А сэкес, как говорили старшие ребята, это вообще-то другое. Тоха видел.
Мистер Фицкер всё делал не так как усталые мужчины из их сектора. По субботам он приходил к Дрюхиной матери, и пацаны часто подглядывали. Мистер Фицкер знал об этом и даже подмигивал им. Похоже, ему это всё нравилось. А мать Дрюхи снимала свои толстые очки и вообще ничего не замечала.
У Тохиной матери не было никого. Всех ухажеров после гибели отца разогнал дед, а потом и здоровья не стало. Она жадно слушала рассказы выпивших подруг. Но подслушивающие дети знали, что Дрюхина мать точно все перевирает.
Дед тоже любил
В шопе на первом этаже продавались разноцветные таблетки, которые надо было бросать в бутылку. Дед покупал самые дорогие – «Виски Люксен». Мать ругалась. Половину своего спирта она обменивала на продуктовые талоны.
Тоха знал к кому бежать тридцатого числа для обмена. Не однажды его пытался побить сын алкоголика Тимура, но он был дохловатый, хоть и старше, и Тоха отбивался. «Питаться надо нормально», как говорила мать, а потом уж лезть на рожон!
По бумажкам с красно-синим логотипом могли отоварить любого предъявителя. Поэтому талоны часто крали, грабить в открытую все же боялись – везде камеры, за насилие над свободной личностью можно было загреметь на Семнадцатый. А там… Ну, вы уже знаете. Там даже защита надолго не поможет.
Дед всегда зло смеялся над словом «свобода». Говорил, что применяемые меры биобезопасности и связанные с этим ограничения по перемещениям и режиму – фикшн и
«Х*рнёй полной» он называл почти всё, и Тоха не обращал на слова деда внимания. Тем более, что незадолго до смерти тот вдруг признался, что и раньше были «те же яйца, сбоку бантик, в декорациях других».
«Та же, – говорит, – схема, хрен куда с колеи выпрыгнешь! Иэнэнку-то с тех пор ведь одну и ту же ношу… Да и жрали мы тогда такое же дерьмо, как и сейчас».
– Дурак ты дед! – возражал ему Тоха. – Никакое это не дерьмо, а очень даже вкусно! Особенно, «Еда-курица» и «Десерт-сгустчонка со свинским лярдом»!
– А ты видел этих куриц? – горячился дед.
– Конечно! – фыркал возмущенно Тоха, – Нас же от школы водили на ферму в семиэтажке. Я рассказывал, ты опять забыл? На профподготовку. Там было много бройлерс. Каждый сидел в такой огромной бутылке, голова была внутри горлышка с утолщением и запрокинута вверх. И почти все глазами тупыми сквозь пластик зыркали! А из клюва торчал прозрачный шланг для кормления. И из ассы… прости, зада, тоже.
– Тот же самый? – усмехнулся дед
– Кто тот же самый? – не понял Тоха.
– Ну, шланг-то? С зада на перед – безотходная ж технология! – подмигивал дед, и Тоха понимал, что тот шутит. Конечно же, у курей есть свой фекализатор. Наверняка есть. У нас вон в «ВиСи» на этаже стоят аж несколько, урчат, делают прекрасные брикеты для бойлера. Жидкая фракция удобряет грибы, разводимые на опилках в бэйсменте. Наука!
Тохе та экскурсия не понравилась. Запах ужасный, шум. Глаза эти, почки, желудки, порубленные когтистые лапы, запаянные в пластик. То ли дело на заводе! Особенно в светлом цеху.
Он так и не понял, что за блестящие железки выскакивали из станков на длинные ленты. Станки были старые. Тоха тогда заметил, что на многих из них закрашены знакомые русские буквы, выпукло проступающие сквозь серую эмаль. Когда он поделился этим с дедом, тот сказал, что всем им в риджене дают жить, пока живы эти станки. Что он имел в виду, Тоха не понял и, видимо, больше так никогда и не узнает.
Деда увезли в седьмой корпус, в котором находился хоспис, через полгода после того, как выяснилось, что он не проходил вакцинацию двадцать лет назад. На самом деле её не прошли целиком многие из вырожденцев, об этом знали, но молчали. Иначе, откуда б у них были эти навязчивые идеи и ложные воспоминания? Да и что с них взять, подумаешь, брюзжат.
Просто хитрый Тохин дед в свое время подделал документы о первичной вакцинации и считал, что избежал многих последующих проблем со здоровьем.
«Зато я почти всё помню», – вот так непонятно сказал он как-то ночью Тохиной матери. Тоха не спал тогда. Слушал взрослых, смотрел на луну в зарешеченном с целью безопасности окне. Думал.
Свет в корпусах и на улицах гасили ровно в 23:00, и если не было ночных проверок, то включали только в 5:55. Проснувшись, надо было успеть разогреть еду, поесть и собраться. Полседьмого межэтажные лестницы уже гудели от ботов спешащих на работу людей. На выходе из корпуса каждый подставлял свою поллитровую термокружку под дозатор с бодрящим кофейным напитком. За это уже много лет отвечал Тохин дед.
Считалось, что напиток из Тохиного корпуса чем-то интереснее соседских аналогов, и к ним забегали особо гурманистые соседи и даже мистеры из управы. Возможно, так и было – Тоха знал, что дед не соблюдал положенный регламент варки, а выданными ингредиентами распоряжался как собственным спиртом. Зато он тайком докладывал в керамический бак кофеварки сублимат корней жёлтых одуванов и кору с соседней лесопилки.
– Чё же, Джонни, не везёт-то тебе так? – издевался дед над знакомым мистером, приходящим к нему в обед на остатки утреннего кофе, – нравится начальству тебя в нашей дыре мариновать?
Мистер работал на контроле периметра уже пятый год, жена на родине его бросила, так и не дождавшись перевода в страну с нормальным климатом. С дедом они
– Шиша, не биби мне, я знаю, что ты сможешь, у вас в соседнем секторе это есть. Заченчим через моего толстопуза. Его четвертина, как всегда, тебе треть. Чего? Кал
Отключался, менялся в лице и добавлял горько в сторону: «Придут, бля! Пешком с Марса…»
– Далеко еще, Тоха?
Эмка начал уставать. Разница в два года в этом возрасте сказывалась сильнее, чем у старших ребят. Да и перенервничали на периметре. Но дедово наследство сработало нормально – рамка пропустила ребят с левыми чипами как обычных транзитных работяг. Тоха только настоял на том, чтобы Эмка надел на боты съёмную тройную подошву – допуск по росту в футах и дюймах был неизвестен, и ребята подстраховались.
Граница соседнего сектора начиналась через пятнадцать миль. Они прошли около пяти. А ведь еще возвращаться. Тоха решил сделать привал и свернул с заросшей тропинки на поляну.
– Уже недалеко, Эмка, вон там за горкой должна быть небольшая роща с белыми деревьями, забыл, как называются, у нас в секторе они не растут. Дальше должны стоять сгоревшие пятиэтажные корпуса. А около них есть старые хранилища для маленьких мобилей. Наш – под номером «7».
– А если там нет уже номеров? Сорок лет прошло почти.
– А что мы до семи сосчитать не сможем? Скажешь тоже! Найдём!
Солнце уже поднялось, разгоняя осеннюю хмарь. Пожухлая листва с высоких сучковатых деревьев напоминала хлопья перезревших подвальных грибов.
Но пахло здесь, за периметром, совершенно по-другому. Чем-то новым, торжественным. Тоха вдохнул поглубже, и у него закружилась голова.
– Подожди, – попросил Эмка, и Тоха опустил рогатку. – Он вроде не злой, давай посмотрим!
Зверь явно не был доггером. Догги, если говорить правильно, но Тоха в последнее время все чаще говорил как покойный дед. Доггеры, янкеры, коллаборы…
Доггеров, причем разных, даже добрых, Тоха видел. Некоторые прыгали очень высоко. Но, ни один их вид не умел карабкаться по деревьям.
Зверь внимательно смотрел на мальчишек, по-прежнему не выпуская придушенного мауса изо рта. Возможно, он впервые увидел таких маленьких людей.
– Эй, зверь! – попросил Эмка, – Отдай нам мауса, мы его высушим и сварим потом. А ты вон, какой ловкий, себе ещё наловишь!
– Ага, щас, – засмеялся Тоха. – Он его к себе домой унесет, может у него там детки есть или жена больная. Это ты себе наловишь.
– У нас в корпусе уже давно маусов нет. Я последний раз из них бульон пил года два назад.
– У нас тоже нет, но в бэйсменте встречаются. Только туда не попасть просто так.
– Это потому что у вас там грибы, а у нас просто склад от фабрики.
– Маусы же обожают тинсулейт!– удивился Тоха.
– Поэтому их и отпугивают оттуда беззвучными сиренами, – пояснил Эмка. – О! Я придумал, как можно назвать этого зверя: маусхантер! Классно?
– Интересно б узнать, как его зовут на самом деле. Кстати, знаешь, как по-русски будет маус?
– Как, Тоха? Скажи!
Тоха заулыбался и выдавил:
– Миишшь!
Ребята покатились со смеху. Маусхантер недовольно косил зелёным глазом, контролируя ситуацию. Пепельная пушистая шуба его развевалась на холодном ветру. Листьев на странном дереве почти не было и зверю явно становилось неуютно.
– Ладно, пока, Маусхантер! – вздохнул Тоха, увлекая за собой Эмку. – Может быть, еще увидимся!
Пройдя с полсотни шагов, они оглянулись. Но серого комка на дереве уже не было.
– Удрал,– прошептал Эмка, – убежал хороший зверь… Но, я тебя запомнил. Вот вернёмся, я нарисую тебя. Я тебя хорошо запомнил, красивый Маусхантер: умные глазки, пушистый хвост, смешные треугольные ушки. Вернёмся, поменяю талоны на бумагу, и обязательно нарисую.
–А там есть бумага? – вдруг спохватился он. – Ты спрашивал деда, Тоха?
– Дед сказал так: «И копир, и пап
– У твоего деда был мобиль? – изумился Эмка. – Как у мистера Колина?
– Нет, но он умел ездить и ему давал свой мобиль его отец. Мой как бы прадед. Тогда были другие мобили. И их было очень много. Дед говорил, что почти у каждого. Врал, конечно, но все равно интересно.
– А ты не думаешь, что и про эту машину он придумал?
– Нет, Эмка! Я несколько лет подряд вот этими вот глазами читал про эту машину. И по-русски, и по-английски. Думал, что это просто глупая книжка. Там не хватало страниц, и она была обгорелая, но я на всю жизнь запомнил, куда следует класть наши талоны и какие кнопки нажимать. Дед сказал, что унес с работы и спрятал в яму почти такую же.
– Зачем?
– Не знаю, я так понял, что больше нечего было унести, а может у него были какие-то мысли. Дед был хитрый, ты же знаешь. Но, он точно не врал. Когда в школе показывали старые хроники, там, на развалинах Москова, промелькнула такая же машина, только разбитая и вокруг валялись листы бумаги с одинаковыми рисунками. Я поделился с дедом, а его тогда уже принудительно лечили, и он мне всё это рассказал. И заплакал. И еще он сказал, что М
– Да ну, Тоха, сказанул тоже! Где этот Москов, а где мы! Другая страна! Известно же, что русиши и татаре всегда жили здесь, в лесогорах нашего риджена. Пили спирт и ели лярд порков. Поэтому нам до сих пор и выдаются спецталоны.
– Порка вкусная! – согласился Тоха, вздохнув, – Но «Еда курица» лучше. Я кстати взял её всего два туба, чтобы, если попадёмся, не подумали, что мы навсегда убегали. Но, нам нельзя попадаться!
– Нельзя, – тихо повторил Эмка, думая о чём-то своём. – А все равно как было бы здорово, если б у нас был свой риджен с большим городом! И никаких мистеров!
– Дед тоже так говорил. А мать на него шипела и дразнила: «Хотело Ярило, да только забыло!». У деда русское имя когда-то было Яро Слау…
Тоха отвернулся и потёр глаза. Ветер усиливался.
– Доберёмся до машины и сделаем много-много талонов! – размечтался Эмка. – Вернёмся и наедимся до отвала.
– Нет, так нельзя, – строго сказал Тоха. – Надо будет спрятать, а доставать понемногу, и отдавать матерям.
Эмка вздохнул. Я все равно тебя нарисую, Маусхантер!
Небо над ними взревело, тяжелый транспортник с Семнадцатого ушёл за облака. Начинался дождь.