Короткий любовный роман

Юмор

— Не торопись, малышка.

Высокий черноволосый мужчина с хищным изгибом сексуальных губ придержал за руку испуганную девушку, рывком развернул к себе и впечатал ее в свою широкую мощную грудь.

— Что вам надо? — с отчаянием спросила она, пытаясь вырваться, но безрезультатно. Жесткие татуированные пальцы сомкнулись на хрупком запястье, словно оковы.

— Тебя, крошка. Твой папаша мне должен.

Мужчина смотрел хищно, в его дьявольских глазах загорелось предвкушение удовольствия, а дыхание стало частым и глубоким.

— Нет! — она опять отчаянно дернулась, уже со слезами изучая надменное лицо своего мучителя, — нет! Он не мог, не мог, не мог…

Последнее слово ей не удалось договорить. Мужчина наклонился и впился в ее губы властным поцелуем. Ноги девушки подкосились, и она…

ЭТО ЧТО ТАКОЕ???

Это я что такое сейчас прочитала?

Я, не веря, перечитываю абзац книги, которую, похоже, читает Натусик.

Нет, все на месте.

Властный брюнет с хищным изгибом сексуальных губ. Невысокая нежная героиня. Страстная сцена первого поцелуя.

А, да, и сумасшествие моей племяшки, читающей романы о любви вместо книг по повышению квалификации, тоже. На месте.

Я откладываю планшет с книгой.

— Натик, — надо этот момент сразу прояснить, потому что, если ее опять лишат надбавок и понизят коэффициент, я не собираюсь свободной жилеткой выступать. У меня своих дел по горло. — А иди сюда?

— Ну чего ты, подождать не можешь? — ворчит племяшка, неся из кухни поднос с чаем и печеньками, — можно подумать, голодная…

— Да нет… — я задумчиво изучаю ее невинную физиономию, — не голодная… Поела в обед. Сегодня были макароны с сосисками.

— Фу, гадость, — кривится Натик, — как ты можешь это есть?

— На мой оклад не разгуляешься, сама понимаешь, так что макароны с сосиской — это вкусно.

— Давно говорила, бросай свою шарагу, пошли к нам. Нервов меньше.

Она ставит поднос на стол, потом замечает горящий экран планшета и краснеет. Густо так, словно ей двенадцать, и мама застала ее за чтением порно-романа.

— Кто бы про нервы… — бормочу я, не сводя с нее пристального взгляда.

Это мой профессиональный прием, очень помогает, когда требуется, чтоб все замолчали и дали мне уже спокойно работать. Ну и, обычно, как раз с таким взглядом хорошо беседы проводить с учениками и их бесноватыми родителями.

— Ну и что тут такого? — Натик вызывающе трясет блеклой гривой, — мне нравится! Не все же классику читать твою заумную.

— Она — не заумная! — отрезаю я, но не позволяю увлечь себя любимым коньком, нет уж! — А ты — можешь читать все, что тебе захочется! Но, помнится, у тебя квалификационные тренинги скоро?

— Я там все знаю! — Натик гордо задирает подбородок, — а книги — отвлекают, дают голове немного отдохнуть. И вообще, хоть в книгах про любовь нормальную почитаю, раз в жизни не получается!

Она садится и, отвернувшись от меня, смотрит в окно.

Господи, прямо классическая сцена!

— Нат… — я присаживаюсь на диван рядом с племяшкой, обнимаю, — ну ты чего? Ну какие твои годы? Еще встретишь хорошего парня, полюбишь.

Она молчит, скорбно поджав губы.

Ей двадцать пять, у нас разница в три года, и я на правах старшей, умудренной опытом родственницы могу давать умные советы.

И контролировать, что читает ребенок на досуге.

Но сейчас я понимаю, что у нее и без того плохое настроение, а тут еще и я приперлась, и решаю не грузить дополнительно нотациями.

Кладу голову на плечо, прижимаюсь и добавляю заговорщицки:

— И у него обязательно будут темные волосы и хищный изгиб сексуальных губ…

— Зараза ты, Верка! — племяшка не выдерживает нужного для драмы пафоса, прыскает по-девчоночьи и неожиданно валит меня на диван, щекоча, — прочитала все же!

— Ну конечно, а ты как думала? И вот как мне теперь про это забыть?

Отсмеявшись, мы пьем чай, едим бутерброды и печеньки, Натик рассказывает, что нового у нее на работе (ничего), я рассказываю, что у меня нового (ничего). Про всякие там романтические истории, которые, по-хорошему, должны бы намечаться, бурлить или уже входить в мирное русло у довольно-таки молодых женщин(хотя мы искренне считаем, что уже не очень молодые), не говорим. Не потому что скрываем, а потому что нечего говорить.

Нет ни у меня, ни у Натика никаких романтических историй.

У меня уже год, да и ту, последнюю историю романтической можно назвать с огромной натяжкой.

А у Натика вообще не случалось.

И это с каждым годом угнетает племяшку все больше и больше.

Я, как могу, когда могу, грусть-тоску развеиваю, но у меня времени особо нет. Да и у Натика тоже не вагон.

Племяшка работает менеджером по сопровождению оптовых продаж в одной крупной компании, занимающейся производством и продажей одежды.

И, так как это сопровождение, то несложно догадаться, что сидит она целыми днями в офисе безвылазно, бесконечно ломая глаза над сводками, графиками, подсортировками и прочими замечательными и, главное, безумно интересными вещами. В офисе их, таких вот сопроводителей, еще трое, а помимо них сидят бухгалтера и финансисты. Все женщины, естественно.

Из мужчин — водитель и начальник отдела.

Водитель — толстопузый дядька пенсионного возраста, а начальник отдела — глубоко женатый на дочери генерального директора их компании мужчина.

Так что даже служебный роман не заведешь.

Натик скачет из дома на работу, с работы — домой. И на этом — все.

Из друзей у нее только я, так что даже не выйти никуда в клуб. Не с кем.

Не потому что я против, нет! Просто потому что мне некогда.

Я работаю в школе.

Учитель русского языка и литературы в среднем звене, а это самая веселая категория школьников, кто угодно подтвердит.

Кроме этого меня осчастливили классным руководством, чтоб не скучала, а еще внеклассной деятельностью, веду кружок по углубленному изучению мировой художественной культуры.

Думаю, ежу понятно, что я ухожу в школу в семь утра и возвращаюсь в девять, а то и десять вечера.

И, конечно, чисто теоретически, я могу пойти в клуб. Но при условии, что меня на руках туда отнесут и где-нибудь в уголочке складируют.

А, да! Еще и к занятиям на завтра подготовят неведомыми путями!

Так что вот такой у нас замкнутый круг получается.

Я — вся в работе, детях и уроках.

Натик — вся в отчетах, сверках и переписках. И да, еще теперь в мечтаниях о большой и светлой любви, как выясняется.

И обязательно с брюнетом с хищным изгибом… Ну, чего-нибудь. Главное, чтоб с хищным. И с изгибом.

Я беру с племяшки честное слово, что она заглянет хотя бы в один обучающий тренинг, и выхожу.

На улице уже темно, октябрь радует холодными ночами.

У меня завтра шесть уроков, а потом кружок. И вечером родительское собрание. Сначала — общешкольное, а потом уже и классное.

И мне ужасно, просто ужасно не хочется его проводить. Потому что класс мне достался веселый, новый. Восьмой «Г». У них классный руководитель уволилась прямо перед началом учебного года.

Я вспоминаю глаза завуча, когда она с безумным лицом примчалась к ничего не подозревающей мне в кабинет и силой всучила этот роскошный подарок.

Это было прямо перед педагогическим собранием, я только вышла с отпуска и была еще немного расслаблена. Не успела собраться и отразить удар, короче говоря.

Вот и получила проблемы.

Нет, так-то они — чудные дети. На моих уроках — лапочки. А вот на других… Охохо…

Я быстро иду по темной улице в сторону остановки, прикидывая по привычке миллион дел одновременно, которые мне необходимо будет сделать завтра, и задумываюсь настолько, что влетаю во что-то темное, какую-то железяку, большую и странную, растопырившуюся на тротуаре.

— Ох, мамочки!

Не удержавшись на ногах, я лечу вперед, прямо в черную осеннюю листву, и встаю возле железяки на четвереньки.

— Не так сказала, тетя! — веселый голос надо мной заставил замереть в нелепой позе, — надо «Чйорт побъерри».

Не успеваю придумать, что ответить остроумному комментатору, и чувствую, как меня хватают за талию и резко поднимают вверх, извлекая из грязи.

Взвизгиваю, когда, словно куклу, вертят, разворачивают, твердо устанавливая на асфальте.

Пытаюсь вырваться, но не могу. Крепко держит.

В голове в этот момент неуместно проносится: «Если у него черные волосы и хищный изгиб сексуальных губ…»

И сразу же пробивает на смех. Нет, не на смех. На дикий ржач, как сказали бы мои чудесные ученики.

Я какое-то время держусь, бессмысленно уставившись в широкую (о черт, широкую, крепкую, мускулистую… Какие там еще эпитеты были в этом романе?) грудь мужчины, но потом, после истерических мыслей о красочных определениях слова «грудь», все же не выдерживаю.

И смеюсь.

А, нет.

Ржу.

До слез. До истерики.

— Да ё-моё…

Мужчина начинает осторожно ощупывать меня, я снова дергаюсь, не переставая смеяться, но потом понимаю, что это не приставания. Он просто проверяет, не ударилась ли я, все ли конечности на месте.

Наверно, для него мой смех звучит, как плач.

И я бы объяснила ему, что это не так. Честно, объяснила бы. Если б с могла хоть слово выдавить.

Пока я пытаюсь утихомирить истерику, он добирается до лица, приподнимает за подбородок, я успеваю заметить, что пальцы у него не татуированные, а жаль, так был бы полный комплект, и это тоже смешно.

А затем я вижу его глаза. И они не темные, не обжигающие и не властные.

Нет.

Они — просто нереальные. Нереально красивые. Разве так бывает? Разве бывают у мужчины такие глаза? Вот такие?

Вера, ты — учитель русского языка и литературы, куда подевались твои определения?

Он смотрит внимательно, немного озабоченно, оглядывает мое улыбающееся лицо, потеки слез от смеха на щеках, и в глубине его глаз тоже еще не отгоревшие, не погасшие смешинки.

И мимические морщинки, лучиками разбегающиеся, указывают на то, что этот человек смеется часто и охотно.

Я перевожу взгляд на его губы. Твердо очерченные, сжатые.

И нет, хищного изгиба не наблюдается.

Но я вообще не испытываю сожалений по этому поводу.

Мне кажется, проходит уже много времени, с тех пор, как он поднял меня, и мы все стоим, смотрим друг на друга.

Я успеваю успокоиться и только иногда всхлипываю от смеха.

А он… Неожиданно улыбается и подмигивает:

— Промахнулся я с тобой. Ты — не тетя!

— Ну спасибо на добром слове, — опять улыбаюсь я и веду головой, чтоб выбраться из захвата сильных пальцев. Думаю, не менее сильных, чем у того хищного красавца из романа.

Так, стоп, Вера! Не ржать! Только не ржать!

Он убирает руку, но отпускать меня не собирается, кладет ладони на плечи. Довольно бесцеремонно. Я бы даже сказала, интимно.

— Ну что, как ты здесь оказалась? И почему под ноги не смотришь?

Я сначала хочу сказать ему, что мы не настолько знакомы, чтоб быть на «ты», но потом решаю, что это все — несущественные мелочи, и мне нужно быть гибче. В конце концов, он меня из грязи вытащил.

Я, вспомнив о том, как упиралась руками в землю, торопливо осматриваю себя и с огорчением убеждаюсь, что перчаткам пришел конец. Так жаль. Я их и двух лет не относила…

— Ничего, новые купишь. Главное, что цела, — философски говорит мужчина.

— Да, конечно… Что это такое вообще?

Я смотрю на груду железа, которая при ближайшем рассмотрении оказывается мотоциклом. Большим. Абсолютно черным. У него большой багажник, и, после приглядывания, видна бита, притороченная сбоку. Все это черное. Бррр…

Неудивительно, что я его не заметила в осенней мути.

— Это байк, — информирует мужчина.

— Ваш?

— Мой.

— А почему он на тротуаре?

Мужчина смотрит на меня, усмехается.

— А ты — та еще злючка, да?

— Что бы это ни значило, мне не нравится, — бормочу я, — и то, что байк стоит на тротуаре и мешает прохожим, тоже не нравится. И то, что мне теперь с грязными перчатками ехать домой, тоже не нравится.

— Ну ладно тебе, злючка, — примирительно говорит мужчина, — давай я тебе перчатки оплачу. И домой довезу.

И он приглашающе кивает на байк.

— Нет уж, — я разворачиваюсь и иду к остановке, — спасибо. И до свидания. А байк все же уберите, а то оштрафуют.

Он почему-то смеется, но не догоняет, не настаивает. Только окрикивает, уже когда шагов на пять отхожу:

— Тебя как зовут? Где искать?

— Вот уж чего не надо, того не надо…

Я машу рукой в жесте отрицания и ускоряюсь.

— Ну ладно, — кричит он, увидимся, злючка!

— Ни за что…

— Вера Валентиновна, вы почему на общешкольном родительском собрании не были?

Это мне завуч вместо «здравствуйте» теперь говорит. В принципе, правильно говорит. Я бормочу что-то невразумительное о срочном деле, о каких-то конспектах и уроках, а сама бочком-бочком к кабинету.

Закрытому кабинету.

Возле которого уже минут пятнадцать кукуют родители моих учеников.

Общешкольное закончилось раньше положенного, я не подрассчитала со временем, и вот теперь приходится делать хорошую мину при плохой игре.

Вообще-то, мне никто не сказал, что я должна присутствовать на общешкольном, там все равно для нас, учителей, ничего интересного не говорят. Обычные дела, не касающиеся обучения. Директор просит денег.

На что-нибудь.

Мне это уже лет восемь, как не интересно.

Хорошо, что сейчас с классных руководителей не требуют собирать деньги на разнообразные школьные нужды. Раньше и такое приходилось делать, и это был ад.

Теперь все через электронные кошельки, и меня вообще никоим образом не касается.

Потому я сочла за благо после уроков и кружка уйти домой и там часик поспать. Отрубиться, вернее.

И, по закону подлости, проспала.

И вот теперь делаю умное и очень занятое лицо. Чтоб не только завуч поверила, но и родители, которые пятнадцать минут после окончания общей говорильни проторчали в темном коридоре.

Оглядываю значительно поредевший родительский состав, с огорчением убеждаясь, что остались самые стойкие. Читай — самые назойливые и дотошные.

Вздыхаю.

«Это — твой косяк», — как сказали бы мои чудесные ученики. Вот и исправляй.

Несмотря на опоздание, никто мне не высказывает ничего, все рассаживаются и готовятся слушать.

Я начинаю, как обычно, с приятных вещей, то есть с отличников и общих слов о том, что дети улучшили свой уровень знаний по нескольким предметам.

Родители отличников гордятся, остальные слушают, украдкой ковыряясь в телефонах. В открытую не решаются, я с невоспитанностью борюсь.

Далее по плану ложка дегтя, то есть поведение. И произошедший на этой неделе вопиющий случай кражи, из-за которого мне придется идти к инспектору по делам несовершеннолетних и решать вопрос с постановкой ребенка на учет.

Завершать все надо исключительно на позитивной ноте, но на какой, я пока не придумала. Ничего, по ходу пьесы соображу. Не зря же филолог. Умение чесать языком часами ни о чем — мое коронное и отточенное годами.

Но к дегтю я не успеваю приступить. Открывается дверь кабинета, и знакомый нахальный голос спрашивает:

— Здесь восьмой «Г»?

Я разворачиваюсь и с изумлением изучаю крепкую, высокую фигуру вошедшего. Он в мотоциклетных штанах и куртке, в руках — шлем.

И да, у него в самом деле темные волосы.

Вчера я как-то не успела рассмотреть.

И изгиб губ… Ну да, немного хищный все же…

Меня опять тянет на ржач, довольно истерический, кстати, но приходится сдерживаться. Все же родители учеников здесь, неудобно как-то.

— А вы чей отец?

Я вот его точно не видела ни на линейке школьной (это вообще не странно, учитывая, что даже не все восьмиклашки на линейку соизволили явиться, чего уж про их родителей говорить?), ни на собрании в начале года. Я бы точно запомнила его. Точно.

Он смотрит на меня, прищуривается, узнавая. И радостно скалится.

— Ничей пока что! Но работаю в этом направлении!

В классе раздаются смешки, я оборачиваюсь и вижу, как некоторые мамочки плывут буквально, глядя на него.

Ну да, здесь я согласна, есть от чего плыть.

Он, кстати, похоже в курсе, какое впечатление производит на женщин, потому что оглядывает класс и самодовольно улыбается.

А я начинаю злиться.

Ну вот что это такое?

Не на собрании же родительском! Не в школе же!

— Тогда вам не сюда, я думаю.

— Не, сюда. Лена Митрошкина здесь учится?

— Эээ… — я припоминаю тихую и скромную Лену Митрошкину и киваю.

— Ну вот! Я — ее дядя! Ее родители никак не успевают сегодня, они улетели отдыхать, вот я и пришел.

— Ну что ж… — мне ничего не остается, как пригласить его пройти. — Проходите.

Он идет через весь класс, в самый угол, на последнюю парту. И чувствуется в этом многолетняя привычка. Словно он всегда на задней парте сидел.

Меня эта память тела забавляет.

А вот потом уже не до забавы.

Потому что этот… дядя смотрит на меня с задней парты.

И очень даже неприлично смотрит!

Сначала я думаю, что мне это кажется.

Начинаю рассказывать про кражу, родители ученика, укравшего мобильный телефон стоимостью десять тысяч рублей, по несчастливой для них случайности, не успели убежать после общешкольного домой и теперь сидят и стыдятся. Я на это надеюсь, по крайней мере. Семья там хорошая, люди вроде положительные, хотя этого, конечно, до конца не выяснишь. Особенно учитывая, что я детей не с пятого взяла, а только в этом году. Времени мало прошло совсем.

И вот, отчитывая родителей, я в какой-то момент ловлю на себе прямой заинтересованный взгляд с задней парты и спотыкаюсь на полуслове.

Начинаю опять фразу, домучиваю ее, уже понимая, что мне не показалось.

И дядя Митрошкиной не сводит с меня глаз. И смотрит с определённым, очень даже неприличным интересом.

Я краснею, потом покрываюсь пятнами, потому что ситуация в высшей степени непристойная. Я — на работе, в стенах школы, в конце концов!

Мне даже в голову никогда не приходило, что здесь может быть что-то подобное.

Я к этому не готова чисто эмоционально.

Осознав, что интенсивность взгляда нарастает и во мне скоро прожгут дыру, я перестаю теряться и начинаю злиться.

А, когда я злюсь, ничего хорошего обычно не происходит.

Вот и теперь я решаю не прятаться и старательно избегать взгляда нахала, а, наоборот, смотрю на него в упор.

Надеюсь если не смутить его, то, хотя бы дать понять, что это неприлично, в конце концов, так меня раздевать глазами.

Но он совершенно не смущается, наоборот, поигрывает бровями, изгибает в усмешке свои, определенно хищно-сексуальные губы (оооо! Когда же меня отпустит — то тот роман проклятый?), и неожиданно подмигивает!

Как вчера, на улице, когда держал меня за подбородок своими твердыми, властными (да сколько можноооо?) пальцами.

— Вы хотите о чем-то спросить?

Я настолько зла, что решаю идти в атаку, прекрасно зная, что, обычно, те, кто вот так вот смотрит, могут стушеваться при прямой агрессии.

Но это не про него, к сожалению. Потому что он отвечает на выпад совершенно спокойно и с усмешкой:

— Нет. Хотя, да. Но после собрания.

И тон его недвусмысленный сразу говорит о том, что именно он хочет спросить.

В классе наступает тишина, я слегка теряюсь.

И продолжаю вести собрание, уже старательно не обращая внимания на него.

Хотя внутри киплю.

После собрания, значит?

А не слишком ли много он на себя берет? Самодовольный, нахальный… Человек!

В итоге настроение потеряно, мысли растрачены впустую, никаких итоговых позитивных нот не придумывается, и я сворачиваю собрание, к нескрываемому облегчению всех присутствующих.

Потом я какое-то время отвечаю на вопросы тех родителей, про чьих детей я сказала слишком мало, по их мнению, потом разъясняю еще дополнительные моменты по занятиям, потом беседую с родителями проворовавшегося ученика.

И все это время дядя Митрошкиной сидит на задней парте и смотрит на меня.

И улыбается.

Невыносимо просто!

И страшновато, если честно.

Потому что я не очень хочу оставаться с ним наедине. Боюсь.

Хотя вчера я тоже была с ним как бы наедине, но все же там улица, пусть и безлюдная.

А вот сейчас, вечером в школе…

И ведь не заистеришь, не выгонишь его из кабинета. И так на меня мамашки косо смотрели, когда выходили. По их мнению, он, конечно, подходящий тип. Брюнет с хищным изгибом…

Боже, не надо, истерика будет же!

Наконец, все покидают кабинет, я резко встаю, иду к шкафу, не собираясь оставаться с ним наедине ни одной минуты.

— Ну вот я же говорил, что «до встречи, злючка»?

Он встает и идет ко мне.

А я так и замираю в пальто в руках, выставив его перед собой. Словно защититься хочу.

— У вас какие-то вопросы же? Если можно, давайте побыстрее, мне домой надо.

— Зачем? — он подходит близко, вынимает пальто из моих рук и разворачивает его, приглашая надеть. — Ждут? Кольца вроде нет.

Заметил, надо же! Я с досадой поджимаю губы и отвечаю:

— Жених ждет.

Чистую правду, между прочим!

Он тем временем помогает мне надеть пальто, да так и оставляет руки на плечах. Тяжело очень.

Горячие ладони жгут через плотный драп. Я ежусь невольно, не понимая своей реакции. Вернее, прекрасно ее понимая, но не принимая.

— А чего жених не встречает? — он наклоняется ко мне и шепчет в ухо, интимно так, завлекательно.

Я странно дрожу в коленях, и сердце заходится от неожиданности ощущений.

— Он… Занят.

Решительно повожу плечами, вырываюсь из его рук. И вот есть у меня понимание, что вырвалась только потому, что он не удерживал.

А если б удерживал…

На расстоянии сразу становится легче дышать, и я пользуюсь этой возможностью по полной.

— Так какой у вас вопрос?

Независимо смотрю прямо в смеющиеся глаза. Он прекрасно считывает все мои смешные потуги на самостоятельность и холодность.

— Да вот, хотел тебя пригласить на кофе, но раз жених…

— Да, жених. И, даже если б не было жениха…

Я не договариваю, разворачиваюсь к столу, подхватываю сумку, иду к двери и выразительно смотрю на него, приглашая на выход.

Он послушно топает вперед, но возле меня опять останавливается и смотрит, уже серьезно.

— А что так? Не нравлюсь?

— Нет.

— Почему?

У него столько искреннего изумления в голосе, что меня так и тянет улыбнуться. Боже, это даже мило.

Он ведь полностью уверен в своей неотразимости! Просто невероятная наивность и самоуверенность!

— Вы — не мой типаж, извините.

— Но ведь… — тут он делает шаг ко мне, грубо нарушая личное пространство, и я прилагаю много усилий, чтоб не отступить. Вместо этого задираю подбородок, неосознанно повторяя вчерашнюю сцену. Только без его рук на талии и пальцев на подбородке. Хотя, похоже, он не против исправить это положение. — Но ведь ты про меня совсем ничего не знаешь…

Голос у него понижается опять до интимного хрипа, явно призванного покорять женские сердца.

Наверно, у того брюнета в романе Натусика, был такой же голос…

Так, стоп! Прекратить вспоминать роман! Совсем уже с ума сошла, Вера!

Злюсь на себя, на глупую ситуацию, и, не раздумывая больше, пру танком вперед.

— Вам нужны аргументы? Пожалуйста. Вы предпочитаете самый опасный из всех видов транспорта, а значит, любите риск. Вы ставите свой байк на тротуаре, нарушая при этом закон, а значит, не думаете ни о ком, кроме себя и своего удобства. Это первый признак эгоистичной натуры. Вы стоите сейчас слишком близко, попирая мое личное пространство, и вызываете единственное желание. Отодвинуться. Я знаю про вас достаточно, чтоб понять, что вы — не мой типаж. А теперь, будьте добры покинуть кабинет. Я устала и хочу домой. К жениху.

Он смотрит на меня в изумлении несколько долгих секунд, а потом шагает за порог.

И да, мне, наверно, показалось, что он пробормотал: «Злючка»?

Я запираю кабинет, неторопливо иду на выход, минут пять еще разговариваю с вахтером о погоде и природе, явно ожидая, когда он уедет.

Выхожу и с облегчением убеждаюсь, что никого нет, никто меня не караулит.

Иначе это было бы совсем глупо.

Уже дома, почесывая Жениха за ушком, я рассказываю ему сегодняшнюю странную историю и жалуюсь на то, что вокруг одни только странные личности ходят. Порядочной девушке и познакомиться не с кем.

Жених согласно мурчит, а потом мягко выпускает когти в хлопок футболки, как бы намекая, что он — такой единственный, и что никаких других женихов он на своей территории не потерпит.

— Верчик, у меня премия! И коэффициент оставили! — голос Натика звучит очень громко, так, что мне приходится даже трубку убирать от уха, — когда освободишься? Пошли посидим где-нибудь!

— Ну, в принципе… Но мне надо в полицию.

— Зачем?

— Да к инспектору по делам несовершеннолетних…

— Черт… А потом?

— А потом у меня кружок еще…

— Ну понятно, а завтра все в прежнем режиме, да? С утра окна нет, чтоб подольше поспать?

— Да ну что ты… У нас учителя болеют, я заменяю…

— Ладно, все равно я хочу тебя сегодня увидеть, теть. Если б не ты, то не сдала бы я тест. Давай я тебя у полицейского управления подожду и сходим быстренько перекусим.

— Давай!

Я кладу трубку как раз в тот момент, когда звенит звонок.

В класс заходят здоровенные, как баскетболисты, одиннадцатиклассники, у которых я сегодня на замене. Рассаживаются, весело разглядывают мою незначительную фигуру. На задних партах привычно готовятся ко сну.

Оглядываю их, вздыхаю.

Ну ничего, это ненадолго.

После уроков несусь в полицию, прикидывая по пути, сколько времени займет процедура. Вообще-то я не обязана этого делать, но ребенка жаль, он неплохой мальчик, тут, видно, что-то случилось, раз так поступил.

С ним надо работать, разговаривать родителям и психологу. А постановка на учет в полицию — это пятно.

Понятное дело, что родители в шоке, они — простые рабочие, на местном заводе всю жизнь, даже не представляют, с какого конца браться за проблему.

Я тоже не представляю, честно говоря, у меня такое впервые.

Сегодня я несу инспектору характеристики от учителей и спортивного тренера ребенка, а также несколько грамот, выданных за участие в школьных соревнованиях. Больше, увы, ничего нет.

Остальное должны донести родители, а еще выяснить, каким образом можно вообще избежать постановки на учет. В возбуждении уголовного дела было отказано, потому что мальчик не достиг четырнадцати, но на учет ставят в таких случаях автоматом.

И снимать долго и муторно.

Но мое дело небольшое — отнести документы, завизировать их, чтоб приняли, как положено, по возможности, убедить инспектора, что мальчик хороший, просто оступился, и мы его поддержим.

Если все же дойдет до заседания КДН, то, по крайней мере, инспектор будет на нашей стороне. А это у же много.

Возле крыльца трется Натик.

Она сходу бросается ко мне и что-то начинает тараторить.

Но я одновременно разговариваю по телефону с завучем, к которой пришли родители моих учеников с каким-то вопросом.

И она по этому поводу рвет и мечет. Потому что решать эти вопросы должна я. А меня на месте нет.

Потому я, не слушая Натика, отмахиваюсь, показывая трубку и одновременно дверь управления.

Она понятливо кивает и остается ждать.

А я, спешно завершая разговор с начальством, убираю трубку и рву ручку нужного мне кабинета.

Потому что с утра в мыле и не до расшаркиваний мне, вот совершенно. Отдать документы, поговорить — и бегом-бегом!

И тут же замираю, машинально вспоминая значение выражения «жена Лота». Прямо про меня ведь.

Соляная статуя.

С застывшими вытаращенными глазами.

А потому что нельзя так внезапно! Нельзя!

Женщине, у которой не было отношений год целый, нельзя показывать красивую, невероятно красивую, очень мускулистую, очень загорелую мужскую спину!

Голую!

Может случиться инфаркт! Инсульт! Помутнение рассудка с резким выпадением осадков… Не важно, где.

Но, похоже, что в полиции не знают об этом незыблемом жизненном законе. Хотя, полиция, должны законы знать…

О чем я вообще? Где мои мысли? Вера! Вееерааа… Соберись!

Бесполезно.

Я, открыв рот, прослеживаю поплывшим взглядом широкий, мощный разворот плеч, перекатывающиеся мускулы, крепкий загривок, ровную линию позвоночника.

Низко посаженные, слегка мешковатые джинсы, но все, что они прикрывают, очень хорошо просматривается. Очертаниями. И, может, лучше бы обтягивали. Тогда не было бы такого простора для фантазии…

Короче говоря, понятно уже, что залетаю я в кабинет в тот момент, когда его хозяин, стоя спиной к двери, натягивает футболку.

Его голый шикарный торс мелькает, подобно ослепляющему солнечному лучу, от которого в глазах моментально становится темно. А во всем теле — жарко.

Я не успеваю выскочить прочь, потому что мужчина оборачивается.

И я, несмотря на то, что плохо вижу в этот момент, все же угадываю знакомые очертания!

И глазам не верю.

— Вот это да! Злючка! А чего ты здесь?

Дядя Митрошкиной радостно скалится и нарочито неторопливо поправляет футболку, скатавшуюся на груди и открывающую моему очень нескромному и очень испуганному взгляду широкую мускулистую грудь, поросшую темным волосом, крепкий пресс, на котором я, кажется, умудряюсь посчитать кубики… Их шесть. Или восемь? О, черт! О чем я сейчас опять???

Вера, чтоб тебя!

— Яааа… Это отдел по работе с несовершеннолетними?

Голос мой звучит хрипло.

Оно и понятно, такой стресс.

— Ну да… — он неуверенно оглядывается, — вроде он…

— Мне надо… Мне документы… Отдать…

— Ну давай.

Он садится за стол, смотрит все так же насмешливо и внимательно.

Медленно, нарочито нахально оглядывает с ног до головы, и я иррационально начинаю смущаться своего строгого чопорного вида, своих замотанных в гульку волос, ненакрашенного лица, старых ботинок…

Ловлю себя на этом малодушном смущении и краснею от злости.

— Вот, — хлопаю по столу папкой изо всех сил, смотрю в его хитрые глаза. От уголков разрезают кожу мимические морщинки, он улыбается. Неожиданно по-доброму и весело.

— Злючка ты все же, чем я тебе так сильно не нравлюсь, а?

— Мне опять перечислить? У вас и с памятью проблемы, помимо очевидных недостатков?

— Да нет, у меня с памятью порядок. — Он перегибается через стол с таким видом, словно сейчас что-то важное скажет, я невольно наклоняюсь ближе, чтоб расслышать, — помню, какая у тебя нежная кожа и тонкая талия. Мне понравилось.

И подмигивает! Нахально!

— Вы… — я даже теряюсь, что ответить на такое очевидное… Хамство? Да, конечно, хамство! Уж явно не комплимент! — Вы…

— Давай вечером сходим куда-нибудь, а? Расскажешь, что я?

Я пару секунд нахожусь в стопоре, а потом… Смеюсь. Неожиданно даже для самой себя.

— Господи, да вы — просто невыносимый нахал!

— Ну, это как раз правда. — Он смеется в ответ, перелистывает мои документы, кивает. — Приобщу к делу.

— О! — Тут я вспоминаю о цели своего визита, и начинаю говорить торопливо, — вы понимаете, Вениамин — очень хороший мальчик, у него просто сейчас сложный период, я могла бы рассказать подробней, чтоб вы…

— Вот вечером и расскажешь, идет? — с готовностью перебивает он, пролистывая предоставленные характеристики, — твой телефон здесь указан?

— Да…

— Отлично! Позвоню в семь, договоримся.

Я пару раз открываю и закрываю рот, пытаясь найти причину для отказа. Но причина упорно не ищется.

— Хорошо…

Ответу удивляюсь не только я.

В глубине плутовских глаз тоже мелькает что-то такое.

И я, чтоб дольше не разгадывать загадку, почему не могу оторваться от разглядывания его глаз и губ, поспешно прощаюсь, неопределённо кивая на летящее вслед:

— Я позвоню, злючка!

Вылетаю на крыльцо, перевожу дух.

Ну надо же!

Это я что? Это я только что согласилась на свидание?

С инспектором по делам несовершеннолетних? Да?

С ума сойти…

Это просто с ума сойти же!

Опомниться не успеваю, осмыслить тоже, на меня налетает Натик:

— Ты все? Все? Слушай, у меня тааакое! Такое!!!

— Какое?

— Я познакомилась… Познакомилась тут… Пока тебя ждала…

— Ого!

Я отвожу ее подальше от крыльца, утаскиваю в сторону кафе, Натик по пути возбужденно щебечет, пересказывая историю своего знакомства.

Как она стояла, а он подошел, и он такой красивый, понимаешь? Он — как в книге! Высокий, темноволосый…

— Если ты скажешь, что у него хищный изгиб сексуальных губ, я буду долго ржать, — честно предупреждаю я, не особенно вслушиваясь, потому что все еще не пришла окончательно от своего переживания по поводу неожиданно назначенного свидания.

— Да! Ты понимаешь? Да! Именно так! И он тут работает!

— Да? И кто по должности?

— Инспектор по делам несовершеннолетних! Младший лейтенант!

— Да?..

— Ох… — Натик загадочно пыхтит в трубку. Я терплю. Не выказываю дополнительного интереса, хотя должна бы. И непременно сделала бы так раньше. В другой ситуации. И с другим мужчиной.

Но сейчас я почему-то не силах так среагировать. Почему? Потому что мне самой понравился ее кавалер, о котором я сейчас непременно что-то пикантное услышу?

— Ну, чего ты молчишь, теть? — голос Натика возвращает меня к реальности, и я торопливо поддакиваю.

— Жду.

— Он такой… Такой… — Натик начинает торопливо рассказывать про свидание с тем самым инспектором по делам несовершеннолетних.

А я трачу все силы на то, чтоб трубку не положить. Ужасно хочется сказать что-то стервозное. И совсем не потому, что он, такой гад, мне понравился.

Хотя и поэтому тоже.

Но основная причина — другая.

Не верю я, что может быть хорошим мужик, который сначала знакомится с девушкой и назначает ей свидание, а буквально через десять минут клеится ко мне. И тоже приглашает на свидание!

Очень уж это все гадостно попахивает.

И, по-хорошему, мне сейчас необходимо племяшку предупредить.

Но, похоже, поздно уже.

Надо было сразу, еще у дверей полиции, когда осознала ситуацию.

Говорить, убеждать и тащить за собой обратно в кабинет, чтоб очную ставку провести и выявить потенциального… Хотя, стоп! Явного! Конечно, явного изменщика!

Но проблема в том, что я в тот момент немного … эээ… ошалела.

И позволила Натику болтать про будущее свидание, мучительно при этом переживая разочарование.

В мужиках, которые, скоты такие, вообще совесть потеряли.

А уж этот, конкретный их представитель…

Короче говоря, пока я мысленно придумывала, каким образом бы расправились с этим инкубом в человеческом обличье, если б на дворе было раннее или, черт с ним, позднее Средневековье, Натик успела притащить меня в кафе, выпить кофе, съесть пирожное, а потом еще и совета выпросить по поводу наряда на свидание. И, что характерно, получить его, совет этот.

Потому что я, глядя на нее, такую невероятно счастливую, с горящими глазками и красными смущенными щеками, просто не смогла ничего путного сказать сначала, а потом…

А потом подумала, что, может, для первого раза этот конкретный представитель похотливых самцов — не самый плохой вариант.

Ну кобель, да.

Но зато знает, как обращаться с женщиной. Наверняка. Вон, какие руки у него… И глаза… И тело…

Бооожееее…

Племяшка, умудрившаяся, несмотря на свою привлекательную внешность, до двадцати пяти лет в девках проходить, должна получить первый опыт именно с таким. Раскованным, сексуальным, порочным.

Конечно, он ее обманет, но это неизбежно.

Он, может, и напрягаться не будет…

А, может, со мной было временное помрачение…

— Натик, ты, главное, не очаровывайся сразу. — Это все, что я смогла тогда выдавить из себя тогда, в кафе.

А Натик, неожиданно посерьезнев и как-то мудро и спокойно улыбнувшись, ответила:

— Вер, мне двадцать пять. Я не очаровываюсь. Просто… Просто он такой… Пусть он будет, я решила.

И я промолчала.

Пусть.

И тем вечером не взяла трубку с незнакомого номера. Сидела, смотрела сериал, по инерции проверяла тетради. Поглядывала на светящуюся уже пятнадцатым звонком трубку. На смс.

И выдыхала. Меееедленно.

И вот теперь, слушая восторженный голосок Натика по телефону, мне ужасно хочется ей все рассказать. Потому что, судя по тону, племяшка не вынесла испытания брутальностью инспектора и влюбилась.

Но вот теперь не расскажешь.

Потому что сразу море вопросов неудобных.

На которые я и ответить толком не смогу. Все воспримется, как предательство.

Черт!

Вера! Ну как можно так вляпаться? Как?

— Мы с ним вечером идем в кино! А потом…

Голос племяшки предвкушающе затихает, и меня продирает волнением пополам с … ревностью? Да?

— Племяш… Может, ты слишком торопишься? — осторожно, тоном умудренной опытом женщины спрашиваю я.

— Тетка! Отвали! Он мне нравится! Он будет моим первым! Я дурой буду, если откажусь! К тому же, я ему сказала, что у меня никого не было! Видела бы ты его глаза!

Я на миг представляю себе ошалевшие глаза дяди Митрошкиной и киваю. Да уж, удивился наверняка мужчина.

— И он после этого вообще такой ласковый стал, такой, знаешь… Если до этого напирал, знаешь, обнимал, поцеловать пытался, прямо на первом свидании, то тут…

— Натик… Я прошу тебя, не строй иллюзий лишних…

— Злая ты, теть! — голос Натика звучит обиженно, — могла бы порадоваться за меня! В кои-то веки нормального мужчину встретила! Порядочного! Не проходимца с улицы!

— Все, прости! — я трушу, сдаю назад, — главное, защиту возьми!

— Разберусь! — рявкает Натик и кладет трубку.

А я вздыхаю. Черт. Не хватало еще с ней поссориться из-за…

Все. Не думать.

Может, племяшка его очаровала до такой степени, что из кобеля бессовестного сделала верного и трепетного возлюбленного.

Всякое же бывает в этой жизни!

Мне, как постоянной поклоннице классических романов, это яснее ясного.

А потому я просто откладываю телефон и смотрю в окно. Уроки уже завершены, у меня сегодня было шесть, кружок отменился из-за того, что все три человека, которые соизволили на него записаться, отсутствуют в школе.

Можно проверить тетради, чтоб не тащить домой, а потом спокойненько выдвигаться.

И, главное здесь, пораньше лечь спать, не представляя в красках, чем именно занимается моя племяшка с этим похотливым самцовым образчиком.

Я погружаюсь в работу, и в этот момент открывается дверь кабинета, и знакомый нахальный голос заставляет вздрогнуть.

— Эй, злючка, привет!

Так, ну это наглость, конечно, несусветная, вот что я вам скажу!

Нахально клеиться к моей племяшке, потом ко мне, потом идти на свидание с ней, названивать мне, обнадежить ее следующим свиданием с возможными последствиями и… И явиться сюда!

Прямо в школу!

В храм, мать его, знаний!

Ну вот как тут остаться равнодушной и цивилизованной?

Как тут не вспылить?

Как не вспомнить русскую обсценную лексику?

Я крепче сжимаю в пальцах красную ручку, показательно спокойно поднимаю взгляд.

— Здравствуйте. Слушаю вас?

Его немного стопорит, и выражение лица уже не такое наглое и до безобразия довольное.

И от этого мне становится лучше. Иррационально. Неправильно.

Ты должна быть спокойна, Вера.

Ты — профессионал. Педагог. Невозмутимость и спокойствие — твои лучшие качества.

— Эээ…

Он, едва заметно помедлив, все же проходит и садится прямо передо мной за парту.

С любопытством оглядывается.

— Веришь, никогда на первой парте не сидел, все время на камчатке…

— Верю, — сухо перебиваю его, — но все еще не понимаю, чем обязана?

— Ну, трубки ты не берешь, на смс не отвечаешь, вот я и зашел проверить, все ли у тебя хорошо? — он улыбается настолько непрошибаемо и дружелюбно, что невольно тянет улыбнуться в ответ. Клянусь, губы сами разъезжаются!

И из-за такой глупой реакции я злюсь еще сильнее. На него, конечно же. Потому что, ну как можно быть настолько неуязвимым? Настолько бессовестным? Настолько…

— У меня все хорошо, спасибо, — терплю я, призвав всю свою учительскую выдержку, — просто занята.

— Вот как… — он наклоняется вперед, кладет локти на парту. Я смотрю, как кожаная куртка обрисовывает мощные мускулы, как тяжело и спокойно бьется жилка на шее, как лучатся морщинки в уголках глаз. Как язык быстро скользит по нижней губе…

Черт! Вера!

— А когда освободишься?

Его голос становится чуть ниже. Вроде совсем немного, но это ощущается уже чем-то интимным.

Проклятый бабник!

И мне нужен секс. Определенно. Ужасная реакция на совершенно неподходящего мужчину!

— Не скоро.

И тут он усмехается. Совершенно по-дьявольски. Порочно и жестко даже. Меня словно в живот бьет теплой волной, разливается по телу-предателю, заставляя дышать тяжелее.

И я решаю прекращать это все. Окончательно и бесповоротно.

— Послушайте, я сразу говорила, что мне неинтересно ваше… Предложение. И озвучивала причины, в этом самом кабинете, если помните. Ничего не изменилось с тех пор.

— Да? — он продолжает улыбаться, только взгляд тяжелеет, — а мне казалось, вчера ты была не против.

— Это была ошибка. Я не собираюсь с вами встречаться. Не собираюсь тратить время на такого…

— Какого?

— Самоуверенного, нахального бабника! Уверена, что вчера у вас было, с кем провести вечер. И уверена, что сегодня вы тоже не останетесь без компании.

Он молчит, продолжая усмехаться.

Разглядывает меня, прищурившись, как диковинку какую-то.

— То есть, нет?

— Нет.

— Потому что бабник? Или потому что жених?

— И то, и другое.

— Вчера тебе это не мешало.

— Мешало.

— Слушай, — он неожиданно встает из-за парты, обходит стол и поднимает меня за плечи со стула. Это происходит настолько неожиданно, что я только ахнуть успеваю. Стул позади со стуком заваливается на спинку, но я этого даже не слышу.

Ощущаю его горячие ладони сквозь ткань блузки, смотрю, запрокинув голову, в его очень даже серьезные глаза, в которых сейчас и тени обычного шутовского наплыва нет, и не знаю, как среагировать. Цепенею просто.

А он, помедлив полсекунды, продолжает:

— Ну, может, хватит? Ты же понимаешь, что понравилась мне? И я тебе понравился, я не дурак, вижу. Чего ломаться?

«Вы — привлекательны, я — чертовски привлекателен… Так чего нам время терять? Интересно, а с Натиком он так же?..»

Эти мысли проносятся в моей голове, пробиваются сквозь морок и сразу наводят ясность на небосклоне.

— Отпустите немедленно!

Я шиплю сквозь зубы, не пробуя вырваться. Потому что бессмысленно. Он в любом случае сильнее, начать сейчас сопротивляться — спровоцировать его… Бог знает, на что.

Не сказать, что я прямо опасаюсь его противоправных действий. Нет. Я, скорее, себя опасаюсь.

Что дрогну.

А он почувствует. И среагирует, так, как мне бы хоте… То есть, НЕ хотелось!

Он держит. Смотрит на меня с недоверием и тяжестью. Так, словно ему никогда женщины не отказывали!

Ну, может и не отказывали.

Все бывает впервые, не так ли?

— Отпустите! — я говорю твердо, смотрю яростно и зло.

И он подчиняется.

Убирает руки, отходит в сторону.

— Я никогда в жизни не буду встречаться с таким, как вы! Запомните это. И прекратите мне звонить. И писать.

Он явно хочет что-то ответить… И совсем не доброе. Взгляд его острый об этом говорит.

Но берет себя в руки и меняется буквально с одну секунду, опять превращаясь в шута и балагура.

— Ну ладно-ладно… Нет, так нет. Не кипятись, злючка.

Разворачивается и выходит из кабинета.

А я, на автомате нашариваю упавший стул, поднимаю и без сил валюсь на него. Унимаю бешено бьющееся сердце. Мне кажется, что он меня чуть было не поцеловал… Интересно, как он целуется? Грубо? Нежно? По-собственнически? Или…

Вера! Не о том думаешь! Не о том! Тетради, Вера. Тет-ра-ди.

— Тетка, давай собирайся скоренько! — Натик возбужденно верещит мне в трубку, отвлекая от очень важных дел.

Спросите, каких? Важных.

У учителя русского языка и литературы в среднем звене всегда найдется масса важных дел.

Подготовить конспект уроков на несколько дней вперед. Потому что по методичке — не комильфо, несмотря на то, что за годы работы уже вроде как по накатанной.

Проверить тетради, которых всегда — вагонище. И ощущение сизифова труда не оставляет ни на мгновение.

Заполнить журналы. Это тоже — то еще веселье, потому что на регулярной основе не успеваешь, а потом, как снежный ком, копится и копится.

Выяснить по неплательщикам. Потому что у нас убрали сбор денег, а вот контроль, естественно, оставили. И если у меня в классе дети не едят в столовой в количестве, нужном администрации, то угадайте, кого вздергивают? Угадали, поздравляю. Уговаривать родителей здоровенных восьмиклассников, что им необходимо оплачивать школьное питание детей — отдельная песня. Но гораздо веселее, уговорив, отслеживать, чтоб не забывали платить ежемесячно…

Короче говоря, голова у меня забита всегда. В любой момент. Даже перед сном, укладывая Жениха под бок, обдумываю завтрашние дела, составляю их список.

И активная племяшка, у которой неожиданно наладилась личная жизнь, здесь не в кассу.

Я глажу Жениха, зарываясь пальцами в мягкий мех на брюшке, бубню уныло:

— Оставь меня, старушка, я в печали…

— Это кто еще старушка? — возмущается Натик, — на себя глянь!

— Ну, ты у нас тоже — не осетрина первой свежести…

— Вот опять у тебя настроение поганое! Теть, тебе нужен мужик!

Ой, какие мы стали умные. Особенно с тех пор, как сами заимели себе мужика.

Того самого, который…

Так, все.

Жениху очень не нравится, как я начинаю его нервно тискать, и он, извернувшись, кусает за ладонь.

Пока еще предупреждающе. Как и любой нормальный мужчина. Предупреждает, предупреждает, раздувается от злости и недовольства… А потом кааак!..

— Тебе, племяшка, надо заняться своей личной жизнью и отстать от тетки.

Мне, конечно, хочется ей нахамить, но я сдерживаюсь. Я — старше. Я — мудрее.

Мне вообще в это все влезать не надо.

Но Натик как с цепи срывается, начиная уговаривать меня прогуляться. Сегодня вечером. Только вдвоем. Я же соскучилась, теть!

Я отбиваюсь.

Мы не виделись с ней после тех посиделок в кафе, когда племяшка и рассказала о своем новом ухажере.

С тех пор информацию о развитии их отношений я получала только в телефонном виде.

И радовалась, что Натик не видит моего перекошенного лица.

Потому что отношения развивались.

И активно.

И от этого всего, от захлебывающейся радости в голосе Натика, от своей черной душной зависти, неожиданно обнаруженной в доселе вроде как мирном и спокойном характере, мне становилось плохо.

Физически.

Потому что она была счастлива.

А я…

А я вспоминала крепкий хват ладоней на своих плечах и талии, лучики морщинок возле смешливых глаз, хрипловатый голос, слова «До встречи, злючка»… И умирала от злости и зависти.

И, самое главное, что сама прекрасно понимала это. Понимала, насколько это бессовестно по отношению к счастливой племяшке, насколько это все глупо вообще… И все равно не останавливалась.

А потому, осознав свой эгоизм и испорченность, я приняла меры.

Перестала общаться и делала специальные упражнения аутотренинга, призванные поймать дзен и вспомнить, наконец, что я — взрослая серьезная женщина, педагог. И что из родни у меня только племяшка и осталась.

И она заслуживает счастья.

И что этот бабник, так легко и играючи разрушивший мою жизнь и веру в себя, ей нравится. И с ней он, наверно, совсем другой. И что мне надо перестать терзаться завистью, ревностью и злостью и просто порадоваться за Натика.

Прошло две недели, но особых улучшений не наблюдалось.

Натик, в своем счастье, забывшая на недельку, что у нее есть тетка, потом как-то неожиданно вспомнила про меня, и начала атаковать звонками и приглашениями погулять. Вчетвером. Потому что ее мужчина прихватит приятеля.

А меня буквально ужас продирал от одной только мысли о том, что я соглашусь, приду на встречу, и… И что это будет вообще?

Я осознавала, насколько это все смешно, потому что у меня никаких отношений с ее мужчиной не было, не считать же за отношения наши переругивания?

И потому, надо бы себя вести, как взрослая.

Но не получалось. Пока.

Будем надеяться, что время лечит.

И я еще на их свадьбе…

Ох, черт!

Жених неожиданно рявкает и кусает меня уже всерьез.

А потом спрыгивает с дивана и, гордо задрав хвост и выставив на обозрение пушистые мужские признаки, идет на кухню.

Я не останавливаю, смотрю виновато.

Это он еще мягко меня, учитывая, что я в его животик пушистый чуть ли не ногтями вцепилась.

Надо будет потом ему почек дать куриных, извиниться.

— Тееееооооткаааа… — завывает в трубке Натик.

— Ладно, — вздыхаю я, — сейчас соберусь. Или давай, ты ко мне? А?

— Нет уж! — радостно тараторит Натик, — давай вытряхивайся из халата, рисуй лицо и выползай в Плазу! Посидим на фудкорте, как белые люди!

Я натягиваю зеленый свитер и джинсы, прихватываю волосы в хвост, рисую губы, смотрю на себя в зеркало. Крррасотка!

В торговом центре по случаю вечера субботнего дня полно народу.

Все веселые и одухотворенные покупательским азартом. Моя мрачная физиономия, наверняка, выделяется, и очень сильно, но без разницы.

Вижу Натика.

И спотыкаюсь от неожиданности.

Обдаёт сначала жаром, потом холодом. Племяшка! Предательница!

Как она могла?

Спиной ко мне стоит рядом с ней высокий темноволосый мужчина в кожаной куртке.

У мужчины широкие плечи и подтянутая задница.

И издалека мне кажется… Именно то, что кажется.

Что Натик, устав ждать, пока я приду в себя, просто обманом выманила меня из дома, и сейчас будет активно знакомить со своим мужчиной.

Я застываю, вытаращив глаза. А потом делаю глупое движение, чтоб развернуться и слинять. В голове опять одна обсценная лексика, теперь уже по адресу этой невозможной провокаторши!

Но тут Натик видит меня и кричит радостно на половину ТЦ:

— Тетка! Иди сюда!

И рукой машет.

Что-то говорит своему спутнику, поднимаясь на носочки, чтоб дотянуться до уха. Ее ладошка, по-собственнически лежащая на его широком плече, бьет по нервам сильнее, чем вся ситуация в целом.

Я закрываю глаза, собираюсь.

Бежать глупо, Вера.

Ты — взрослый человек. Педагог. Ты умеешь делать спокойное серьезное лицо, когда хочется все разметать к чертям! Ты — справишься…

Аутотренинг помог. Наверно.

Я наклоняю голову и иду вперед.

Сейчас подойти, улыбнуться, перекинуться парой слов с Натиком, кивнуть дяде Митрошкиной…

И уйти.

Все хорошо, Вера. Ты справишься.

— Ну наконец-то! Вера! Ты чего так долго?

Натик налетает на меня, обнимает, шепчет в ухо:

— Ну прости, прости… Тебя же не вытащишь, а мне хотелось вас познакомить…

Я поднимаю взгляд на ее спутника.

Скольжу от кроссовок, по джинсам, обтягивающим крепкие ноги, выше, выше, выше…

Пока не утыкаюсь в… Совершенно незнакомое лицо!

В первое мгновение даже не понимаю, что вижу, и очень хочу оглянуться. А где, собственно, дядя Митрошкиной?

— Это — Денис, помнишь, я тебе говорила? — Натик, не замечая моих бешеных глаз, подходит к своему парню и, поднявшись на цыпочки, целует его в щеку. — День, это — моя тетка, Вера.

— Приятно познакомиться, — говорит Денис и вежливо протягивает ладонь, старательно не замечая моего лемурьего взгляда.

А я прихожу в себя ровно настолько, чтоб что-то невнятно прошептать приветственное.

И не могу заставить себя оторваться от его лица.

Он красивый. Высокий брюнет. И губы у него такие… Хищные. А глаза — голубые. И небритость шикарная. И улыбка приятная. И он — не дядя Митрошкиной. Боооже!!!

Это что же я…

Это значит, что я все эти две недели…

Боооже!!!

Натик, наконец, замечает мой бледный вид:

— Теть, ты чего? Ну прости меня, но ты так окопалась в своей школе, что не вытащишь. А чего ты так смотришь на Деню? Это не он у тебя документы принимал?

— Нет…

— Какие документы? — спрашивает Денис.

— По поводу Самсонова… Из тридцать девятой, характеристики, грамоты… Кража мобильного… — я бормочу и бормочу, понимая уже, что надо бы остановиться. А еще лучше — убежать прочь. Забиться в свою норку и там, наконец, сделать первый вдох.

— Ааа, да, я к делу приобщил, его родители тоже приходили, — морщит лоб Денис, — у вас, наверно, другой сотрудник документы принял…

— Другой?

— Ну да, мы этот кабинет неделю с операми из убойного делили, как раз полмесяца назад. Наверно, кто-то из них.

— Аааа…

— Теть, ты в порядке?

— Нет. Я не в порядке.

Я разворачиваюсь и иду к выходу из торгового. Натик догоняет, что-то выспрашивает обеспокоенно, но я лишь отмахиваюсь, отправляя ее обратно к Денису. Ни к чему ей видеть меня сейчас такой.

Я полностью в откате от ситуации.

Переосмысливаю происходящее. Привыкаю к новой реальности, в которой моя племянница не встречается с нравящимся мне мужчиной. В которой я не завидую, не исхожу злобой. Не думаю постоянно, как руки дяди Митрошкиной лежат на худеньких плечах Натика, как он целует ее, как…

Боооже!

В какой-то момент подкашиваются ноги, и я сажусь на скамеечку прямо возле стоянки торгового.

Осознание ситуации наваливается, словно тяжелая мамина шуба, которой она укрывала меня во время болезни. Пришибает к земле.

Я сижу в некотором отупении, пытаясь понять, что чувствую. Облегчение? Определенно. Радость за племяшку? Ну… Возможно. Пока что это второстепенно. Эгоистка ты все же, Вера. Но мы это давно выяснили и смирились. Так что…

Сожаление. Да? Ведь так? А почему? Упущенные возможности? Да Бог с тобой, какие? С бабником, зубоскалом и ветреным мужиком?

Я ежусь, опять отчего-то вспомнив его руки тяжелые на своих плечах.

Его близость, серьезность внезапную во взгляде, когда спрашивал, почему я не хочу с ним встречаться.

Словно, ему это в самом было важно.

Откидываюсь на спинку лавочки, выдыхаю.

Ну вот и все, Вера.

Ты отделалась малой кровью. Конечно, жаль, что так по-глупому упустила… Хотя, что я там упустила? Можно до точности спрогнозировать события, которые произошли бы, если б мы с дядей Митрошкиной…

Сначала бы мы пошли ну… в кино, например. Там бы я уворачивалась от настойчивых лап в темноте.

Или не уворачивалась бы. Тут уж по настроению. Потом посидели бы в кафе. Говорили бы… Ни о чем.

Потом пошли домой, и я бы отбивалась от его настойчивых приглашений или к нему, или ко мне.

Отбилась и пошла домой. К Жениху. Ну, или не отбилась бы. И тогда мы провели бы вместе ночь.

А потом?

А потом ничего, Вера.

Для построения матримониальных планов он категорически не подходит.

Слишком уж вид кобелистый.

А для случайных встреч ни у тебя, ни у него не хватило бы запала надолго. Моя работа, его работа…

Ведь он полицейский, если я правильно поняла.

И закончилось бы все чем?

Правильно, разочарованием. Еще одним, Вера.

И потерей времени.

Да.

Стоит оно того? Стоит это все мифического хорошего секса (ой, не факт, с такими данными даже. Такие мужики обычно нарциссы, и в сексе предпочитают брать, а не давать).

Стоит нервов при расставании?

Нет.

Вера, поздравляю тебя.

Ты счастливо избежала очередного напряжения в своей богатой на напряги жизни.

Порадуйся за себя и иди скорее домой. Подлизываться к обиженному Жениху.

Завтра у тебя уроки, шесть штук. А потом у тебя, Вера, внеплановое обучение, на которое ехать через половину города.

Так что встряхнулись, и пошагали дальше.

Все хорошо.

Я встаю и иду к остановке общественного транспорта, кутаясь от внезапных порывов ветра в пальто.

И совсем не думаю о неслучившемся в моей жизни горячем мужчине с определённо хищным изгибом сексуальных губ. Не думаю. Нет.

— Слышь, Колян, а чего ты в субботу не приехал на дачу? Последние осенние дни теплые были. — Сергей Бойцов, широко известный в узких кругах бывший участник смешанных боёв по кличке Боец, а ныне — серьезный бизнесмен, владелец нескольких популярных ночных клубов и спорткомплекса, добропорядочный гражданин и семьянин, внимательно разглядывает шину на байке, как ему кажется, поведенную.

— Да чего я там забыл? — Николай Сажин, бывший развеселый байкер с не самой правильной репутацией, а ныне — капитан полиции, оперуполномоченный оперативно-розыскной части ОУР УВД, лениво косится на проходящую мимо девушку, ловит ее взгляд, подмигивает, улыбается, — на мелкоту вашу сопливую смотреть?

— Эй-эй! — предупреждающе сводит брови Бойцов, — радуйся, что тебя Татка не слышит!

— Да боюсь-боюсь твоей сестренки, ага, — Колян машет девушке, она улыбается.

— Зря не боишься, — смеется Серега, — молодой ты просто еще, глупый.

— Ну куда мне до тебя, мамонта, — Колян с сожалением смотрит, как девушка, не остановившись, идет дальше на остановку, — вы вообще все как с ума посходили! Уж на что Зверята вроде нормальные парни были, и они туда же! Ладно, хоть пока без довеска.

— Ну, это как сказать… — Боец задумчиво присаживается на сиденье байка, машинально ищет пачку, потом, видно вспомнив, что больше не курит, вздыхает и достает пакет с леденцами, предлагает мне, — хочешь?

— Сам соси! — рычит Колян с досадой, — бляха муха! И они, что ли, туда же? А я чего не в курсе?

— Так надо было в субботу приезжать, все и узнал бы. Двойня, похоже.

— Да надоело мне от ваших баб отбиваться, — Колян, кривясь, отворачивается, смотрит на девушку, все еще стоящую на остановке, — опять начнется: «Сколько можно, Коля, тебе уже много лет. Пора становится нормальным, Коля…». Блин!

— Ну а ты приводи кого-нибудь.

— Кого? Анжелку из «Сюрприза»? Машку из налоговой? Таньку из «Кофелайк»?

— Ну да, — соглашается Серега, задумчиво посасывая конфету, — не дай Бог трепанут одним про других…

— Вот-вот! Оно мне надо?

— Слышь, а может, они правы? А? И тебе в самом деле?..

— Давно ты умный такой стал, Боец? Давно карманным заделался?

Коляна начинает нести, злость и досада перекрывают впечатления от хорошей гонки и неожиданной встречи на одной из улиц города с другом.

— Ну ладно, Колян, ладно…

Серега кивает, а потом говорит осторожно:

— Но вообще жаль, что нет постоянной, много теряешь. Знаешь, какой кайф, когда твое? Когда реально твое? У тебя так вообще не было?

Колян молчит. Смотрит в сторону, на девушку на остановке. Потом отвечает нехотя:

— Не то, чтоб было, но…

— О как! А ну давай подробности! — оживляется Серега.

— Да нет никаких подробностей. Так. Баба одна понравилась, недавно. Училка в школе.

— А тебя каким боком в школу занесло? — удивляется Боец.

— Да Валька попросила за Ленкой последить, вот и пошел на собрание родительское.

— Ты? На родительское?

— Да, а че такого? Ну вот че ты ржешь? Не буду ничего говорить! — с досадой отворачивается Колян.

— Ну все, все. Сорри, брат. Я просто картину прикинул. Ну и что там с училкой?

— Да ничего… Злючка она, дикая какая-то. Я к ней и так и сяк. А она — ни в какую.

— А ты?

— А я — не дурак, чтоб возле одной бабы прыгать, когда вокруг такое разнообразие!

Серега смотрит на самоуверенно сделавшего заявление Коляна и неожиданно хлопает его по плечу:

— Ну и правильно, брат. Не надо нам больше училок. Ленки Шатровой за глаза! Они, училки, знаешь, какие… Всю душу высосут. Помнишь, какой Даня ходил больше года?

— Ага, — кивает Колян, — дурак дураком.

— Вот-вот. Ладно, поехал я, мне еще Аленке памперсы покупать.

Колян оглядывает садящегося на байк Бойца, ржет:

— Я прикидываю, как продавщицы детских отделов на тебя текут!

— Ты, главное, при Татке такое не ляпни, — хмурится Боец.

— Слышь, Боец, а давай как-нибудь соберёмся чисто пацанами? Сгоняем на тот берег? Пока сезон не закрыли?

— Давай, — кивает Сергей, надо только у Татки уточнить, когда она сможет… И с Даней согласовать. И у Зверят выяснить…

— Каблуки, — качает головой Колян.

— Посмотрю я на тебя, когда так влетишь. Все, на созвоне.

Боец выруливает в сторону «Детского мира», не слушая напутственный крик Коляна:

— Никогда! Такого не будет никогда!

Колян провожает взглядом массивную фигуру приятеля, постепенно переставая скалиться.

В памяти почему-то проскакивает непрошенным воспоминанием: светлые глаза невысокой хрупкой учительницы Веры, ее пухлые губы, сурово поджатые, ее выбившиеся из хвоста волосы.

Ее было приятно держать за плечи. И за талию.

Колян мимолетно думает, что было бы, если б он тогда, во время их последней встречи, сделал то, что хотел. Поцеловал. Что было бы?

Но потом с видимым усилием встряхивается от воспоминаний, разворачивается опять к остановке, где все еще стоит девушка.

Машет ей рукой.

Она улыбается и отвечает.

Колян победно хмыкает. Потом отчего-то опять вспоминает маленькую училку. Жаль, что не получилось… Хотя нет, не жаль.

Девушка улыбается и становится так, чтоб были видны ее длинные ноги.

Колян садится на байк и, бормоча: «На мой век хватит веселья», рулит к ней, старательно вышибая из головы все ненужные воспоминания.

А то опасный народ, эти тихие училки. Столько достойных парней из-за них потерялось.

И он их ряды точно не собирается пополнять.

Ну его нафиг.