— Распорядитель!

— Тут я…

— Вы давно были на Периферии?

— Простите, Координатор, но я оттуда, практически, не вылажу. После уничтожения Воронки Реальностей и восстановления отраженных миров, самые большие проблемы возникли именно на Периферии. Впрочем, там всегда самые большие проблемы. А что?

— Нет, ничего… Кстати, о Воронке. Что у нас с людьми, которые ее уничтожили?

— Я удивлен, Координатор. Когда это вы интересовались гуманоидами, а, тем более, людьми? Вы же их, насколько я знаю, не очень любите.

— Запомните, Распорядитель. Запомните раз и навсегда. Координатор моего ранга не может кого-то любить или не любить. Или, как вы говорите, не очень любить. Я отношусь одинаково ровно ко всем разумным. Так что ваши скоропалительные выводы прошу впредь держать при себе. Договорились?

— Хорошо. Докладываю. С людьми все, как мы и решили. Вернее, э-э… почти все.

— ?

— Ну, помните, когда вы меня к ним посылали, то сказали, что мы не сможем оживить мертвых, тех, кто погибнет?

— Разумеется. Мертвые должны получить иное существование. Вернуть им жизнь — не наша прерогатива.

— Да, я знаю. Но я подумал, что мы поступаем несправедливо. Ведь они сражались за жизнь во всей Вселенной. Храбро сражались. И, если бы не они… В общем, я взял на себя смелость…. Они живы, Координатор. Все девять человек.

— Вы с ума сошли!?

— Ничуть. По-моему я поступил в высшей степени разумно. Разумно и справедливо. Ну, сами посудите. Разлучать навеки этих спаянных боевым братством и общей судьбой людей… Не кажется ли вам, что именно это было бы прямым нарушением Равновесия и законов Кармы?

— Не вам рассуждать о законах Кармы! Вы должны были просто выполнить приказ!!

— Я приношу свои извинения, Координатор, но осмелюсь напомнить, что, когда Воронка вышла из-под контроля, вы не приказывали. Вы только советовались и просили.

— С вашей стороны напоминать мне об этом не совсем корректно. Вы не находите?

— Нахожу. И, тем не менее, напоминаю. Мне дороги эти люди. Не забывайте, что они спасли мир. В прямом смысле этого слова. Да и кто узнает, Координатор? Ну, кто? Высшие? Когда вы последний раз с ними общались? Молчите. Вот и я об этом. Мне вообще иногда кажется, что о нас давно и прочно забыли и…

Свет. Теплый и яркий. Прямо в глаза. И запах. Море и лес. Откуда бы здесь взяться морю и лесу? Впрочем, море, кажется, было. Только ненастоящее. Плоское, фиолетовое и, практически, без запаха… Глаза, что ли открыть? Нет, полежу еще немного так. Я ведь лежу? Да, кажется, лежу. Нет, не кажется, а точно — лежу. Такое ощущение, что на чистых простынях и голый. А где-то рядом — окно. Распахнутое. И в это распахнутое окно светит солнце и залетает ветерок. И несет запах моря и леса. Хм. Весьма неплохо. И тихо как… Ни птиц не слыхать, ни голосов человеческих, ни машин и трамваев. А также ни взрывов, ни выстрелов. Где же это я, интересно…. Последнее, что помню — это обрушившийся потолок в Замке, боль и… и все. Больше ничего не вспоминается. Так что, мы победили, и я в госпитале? Кажется, Распорядитель что-то такое обещал. Вроде, как всем будет хорошо. Или что-то такое похожее. Живым — жизнь, а мертвым тоже что-то наподобие жизни. Только какой-то другой. Нет, не силен я в теологии. Хотя теология здесь, пожалуй, не при чем. Ладно, товарищ лейтенант, ты глаза собираешься открывать или так и будешь валяться в полусчастливом неведении? Почему полусчастливом? Потому что для полного счастья не хватает разведданных. Значит, их нужно получить. А для этого нам необходимо что? Правильно. Открыть глаза. Для начала. Ну, с богом….

Александр Велга открыл глаза и увидел над собой потолок. Потолок был белый с голубоватым отливом. Чистый и ровный. Еще в нем имелись круглые, стеклянисто поблёскивающие углубления, которые лейтенант определил как светильники.

Потом он повернул голову направо, откуда на глаза падал солнечный свет, и, действительно, обнаружил раскрытое окно. Большое, чуть ли не во всю стену. Рамы в этом окне не распахивались внутрь или наружу и не поднимались вверх, как в американских домах (Велга читал об этом в книжке писателей Ильфа и Петрова «Одноэтажная Америка»), а убирались вбок, непосредственно в стену. За окном синело безоблачное небо, а с неба светило прямо в комнату яркое солнце. Очень похожее на земное.

Так, подумал Велга, хорошо. Теперь попробуем сесть.

Сесть получилось. Равно, как и встать с кровати. Кровать была широкой — впору свободно разместиться троим — и стояла у окна в слишком большой для спальни, как показалось Велге, комнате. Он подошел вплотную к окну и, опершись на подоконник, выглянул наружу. И увидел, что комната его находится на третьем этаже какого-то здания, которое в свою очередь стоит прямо посреди леса на довольно высоком холме. Лесистый же склон холма довольно круто обрывается к морю. Отсюда, с третьего этажа, Велга хорошо видел желтоватый песчаный берег и белую полосу прибоя. Прислушавшись, можно было даже различить его равномерный слабый шум. Само море тянулось до самого горизонта насколько хватало взгляда и было спокойным и, как и положено любому добропорядочному морю, синим. Кроме леса, моря и неба за окном разглядывать было совершенно нечего, и Велга принялся исследовать комнату. В комнате имелось три двери, высокое, в рост человека, зеркало, стол на изящных гнутых ножках и несколько стульев. Не было в комнате только его одежды. Во всяком случае, на глаза она не попадалась.

Ладно, хоть трусы на мне…. И, как ни странно, часы. Десять часов показывают. Судя по солнцу, теперь утро. Впрочем, это не важно. А важно, где я, и где остальные бойцы-товарищи-камрады. Так, руки-ноги-голова на месте, ничего не болит и даже, кажется, хочется есть. Точно, хочется. Значит, я совершенно здоров и осталось только получить ответы на возникшие вопросы. Госпиталь это или что другое, а кто-нибудь здесь быть должен. Пойдем искать.

Первая дверь, как оказалось, вела в ванную и туалет. Велга мельком оценил сверкающие чистотой удобства и подошел ко второй двери. За ней обнаружилось нечто вроде обширного шкафа-гардероба, в котором тут же зажегся свет, и Велга увидел свою одежду. Форму, комбинезон сварогов и оружие. Все оказалось целым и новым, словно и не побывало в походах и боях, а попало сюда прямо с какого-то неведомого склада.

Александр весело присвистнул, быстро натянул на голое тело комбинезон (одевать еще и форму он посчитал излишним — жарко да и просто незачем), прихватил на всякий случай автомат, открыл третью дверь и попал в обширную прихожую. Здесь перед ним снова оказалось три двери, и Велга, чуть помедлив, выбрал ту, что слева. Решительно ее распахнул… и чуть ли не нос к носу столкнулся с обер-лейтенантом Хельмутом Дитцем.

— Вот так встреча! — ухмыльнулся долговязый саксонец, невольно отступая на шаг и вешая на плечо автомат, который до этого держал обеими руками стволом вверх. — А я как раз на разведку выполз.

— И я за тем же, — сказал Велга, чувствуя, что по лицу неудержимо расходится широкая улыбка. — Ну, здорово, господин обер-лейтенант. Живой?

— Живее прежнего! — подтвердил Дитц.

Они обнялись.

— А где остальные? — спросил Велга.

— Не знаю. Твоя дверь попалась мне первой.

Велга, чуть наклонив голову, с удовольствием оглядел друга Хельмута с ног до головы. Обер-лейтенант был чисто выбрит и одет в такой же точно комбинезон, что сам Велга. При этом Дитц выглядел совершенно здоровым и вполне жизнерадостным.

— Ну, и как ты думаешь, где мы? — снова спросил лейтенант.

— Точно этот же вопрос мог бы задать тебе я, — узнаваемо (и Велга порадовался этому узнаванию, как радуется всему хорошо знакомому только что окончательно выздоровевший человек) пожал плечами Дитц. — Сам пока ни хрена не понимаю. Очнулся в комнате на такой кровати, какие мне не попадались и в самых шикарных борделях Гамбурга. Правда, один. Встал, огляделся — никого. Нашел одежду и автомат, вышел в коридор, встретил тебя. Все.

— У меня примерно то же самое, — сказал Велга, оглядываясь по сторонам. — Странный какой-то коридор, тебе не кажется?

— Чем же он странный? Тем, что широкий и плавно изгибается?

— Ну да… наверное.

— Эх, ты, пехота. В казармах-то оно все правильней, да? Коридоры прямые, койки узкие, умывальник общий, — Дитц засмеялся.

— Можно подумать, ты у нас всю жизнь в собственном особняке прожил. Со слугами и этим… как его… мажордомом. Кофе и горячий шоколад в постель и собственный шофер. С садовником, — ухмыльнулся Велга.

— Увы, — вздохнул Дитц. — Но иногда хочется, а?

— Нет, — сказал Велга. — Не хочется. Я считаю, что человек должен иметь такое жильё, за которым мог бы ухаживать сам. Не привлекая наемный труд.

— Так-так, — прищурился Хельмут. — Ты хочешь сказать, что у вас в Советской России не используется труд домработниц?

— Не используется, — твердо ответил Велга.

— Никем и никогда? В жизни не поверю. Или ты этого просто не знаешь, или, мягко говоря, сознательно вводишь своего боевого товарища в заблуждение. Что не делает тебе чести.

— Ну… — задумался Александр. — Есть, конечно, исключения. Члены правительства, например. Или Центрального Комитета Партии. У них, наверное, есть домработницы. Или, там, академики какие-нибудь, писатели известные…. Но таких мало и еще не забывай, что это все очень занятые люди. Им просто некогда и…

— Ага, — перебил его Дитц. — А другим, значит, есть когда. И потом. Насколько я знаю, у вас каждый труд одинаково почетен и все равны, так?

— Разумеется.

— Так почему же некоторые могут себе позволить иметь домработниц, а другим это запрещено? Неравенство получается.

Велга открыл было рот, чтобы достойно ответить, но тут из-за поворота коридора в одних трусах, придерживая автомат, выскочил взъерошенный Валерка Стихарь.

— Оп-па! — заорал он радостно. — Кого я вижу! Товарищ лейтенант! Господин обер-лейтенат! Живы!! Ур-ра!!

Без чинов обнялись.

— Валера, может, ты знаешь, чем все кончилось? — спросил Велга. — После того, как потолок рухнул? А то мы с обер-лейтенантом — пас.

— Ну, в общем, да, знаю… — помедлив, сказал ростовчанин.

— И?

— Все просто. Я очнулся и отыскал под завалом Руди Майера. Он был ещё жив, хоть и со сломанным позвоночником. У него в рюкзаке была Нуль-бомба. И ключ-активатор. Надо было доводить дело до конца. Руди сказал, чтобы я не тянул… Короче, к тому времени у меня действовала только одна рука, но я справился. Активировал Нуль-бомбу. У меня оставалось ещё пятнадцать минут, а у Руди во фляге оставался спирт. И была пара сигарет… Что ещё надо для счастья? Мне кажется, что это были одни из лучших минут в моей жизни.

Помолчали.

— Да, — сказал Дитц. — Мы, всё-таки, справились. А ведь могло бы и не получиться, а?

— Нет, — помотал головой Валерка, — не могло, я думаю. Мы очень хотели, чтобы получилось, и получилось. Не могло быть иначе. Я бы себе в жизни не простил.

Дитц коротко рассмеялся и молча потрепал Валерку по голове.

— А как это выглядело? — спросил Велга.

— Что?

— Ну… взрыв Нуль-бомбы? Конец света, всё-таки. Не каждый день случается! А ты единственный, кто его видел.

— Да не видел я ничего. Сидел, смотрел, допил спирт, сигарету последнюю докурил почти. Помню, спокойно себя чувствовал. Как будто… Ну, словно, меня это вовсе и не касается. А потом… Это именно конец света. Его просто кто-то выключил. Как свет в комнате выключателем. Щёлк! И все. Ни света, ни мыслей, ни боли. Ничего. Полный отбой. А потом я сразу просыпаюсь на шикарной кровати, а за окном — море.

На то, чтобы найти остальных, много времени не ушло. Все были живы и здоровы, — кто-то еще спал, а кто-то уже проснулся. И каждый в отдельных апартаментах.

Третий этаж этого незнакомого здания, в котором они непонятно как очутились, представлял из себя весьма запутанную систему широких коридоров и лестниц. Посему было решено отложить тщательные исследования, а для начала спуститься вниз, выйти на воздух и, по возможности, оглядеться.

— Хорошо бы еще чего-нибудь пожрать, — заметил Руди Майер, который время от времени заводил руку за спину и ощупывал позвоночник. При этом на его лицо неизменно приобретало радостно-озадаченное выражение.

— Чего ты там все ищешь? — не выдержал Валерка, когда отряд потопал вниз по лестнице.

— Я не ищу. Я это… удостоверяюсь. И все никак не могу поверить. У меня же позвоночник был сломан, помнишь?

— Ну.

— Что «ну»? А теперь целехонек!

— Подумаешь, позвоночник, — обернулся шедший впереди Курт Шнайдер. — У некоторых просто всю кровь выпили — и ничего, не жалуются. Из тебя когда-нибудь кровь пили, Руди?

— А как же, — ухмыльнулся пулеметчик. — Был у нас в учебке такой унтер-офицер Гюнтер Фогель. Ох, и попил он моей кровушки, доложу я вам. Да и не только моей. Куда там Дракуле…. Мне после этого Восточный фронт поначалу чуть ли не курортом показался. Впрочем, это быстро прошло.

— И правильно делал, что пил, — наставительно заметил Дитц. — Может, ты поэтому только и жив до сих пор.

Майер промолчал и лишь выразительно подмигнул рыжему Шнайдеру.

— А я, вот, не очень удивляюсь, — сказал Карл Хейниц. — Я думаю, что мы выполнили свою задачу. И, как только Распорядитель получил возможность действовать, он тут же нас всех спас. Кого вылечил, а кого и оживил. Если уж для наших потомков это была не проблема, то для него, я думаю, и вовсе пустяки.

— Вообще-то такого уговора не было, — заметил Стихарь. — Было сказано, что жизнь получат лишь те, кто останется жив. Погибшим обещали какое-то другое существование. Хотя я и не понял, что он конкретно имел в виду.

— Эй, разведчики! — окликнул солдат замыкающий шествие Велга. — Вы бы не расслаблялись, а лучше смотрели и слушали. Место незнакомое.

— Опасности нет, Саша, — сказала Аня Громова. — Никакой. Я бы почувствовала. Да ты и сам это знаешь.

— А как же порядок и дисциплина? — откликнулся вместо Велги Дитц. — Командир должен бдеть! И держать личный состав в состоянии постоянной боевой готовности…. О, вот и выход!

Лестница кончилась, и отряд оказался в обширном круглом холле. Из узких окон с разноцветными стеклами лился мягкий рассеянный свет, а широкие двери прямо напротив были услужливо открыты нараспашку, словно приглашая выйти на улицу и погулять на солнышке.

— Тихо как, — сказал в полголоса Малышев. — Птицы только поют. И то довольно далеко.

— Н-да, хозяев не видно и не слышно, — констатировал Дитц. — Ладно, пошли на воздух.

Снаружи было солнце, лес и запах недалекого моря. От широкой площадки перед зданием прямо в лес уходила дорога, и было видно, что она спускается вниз, к морю.

— Чудные какие-то деревья, — заметил Сергей Вешняк, прикрывая ладонью глаза от солнца. — Никогда таких не видел.

Малышев тем временем пересек площадку, сорвал с ветки ближайшего дерева лист, внимательно рассмотрел его со всех сторон, растер между пальцами и даже понюхал.

— Ну что? — спросил Велга.

— Не знаю, — пожал плечами таежник. — Я тоже первый раз такие деревья встречаю.

— Эка невидаль, — Валерка Стихарь забросил автомат на плечо и с хрустом потянулся. — Что нам, чужие деревья не попадались в этой жизни? Вспомните ту же Пейану…. Давайте обойдем здание кругом и, если никого не встретим, то спустимся к морю. Искупаемся, позагораем.

— А жрать ты что будешь? — осведомился Майер. — Листочки с деревьев?

— Все бы тебе жрать…. Пошарим в доме — найдем. Не могли же нас воскресить только для того, чтобы затем уморить голодной смертью! Не верю я в это. Мне вообще кажется, товарищи-господа-камрады, что это что-то вроде санатория. Карл прав, — нас оживили и вылечили. И теперь отдых нам дан за труды наши праведные и подвиги геройские. И правильно. Заслужили!

— Трепло ты геройское, — усмехнулся Шнайдер. — Но мне такая мысль нравится.

— Мне самому нравится, — вздохнул Валерка. — Хорошо бы еще, чтобы она оказалась верной.

— Поживем — увидим, — сказал Велга. — А пока — русские налево, немцы — направо. Обходим здание с двух сторон и встречаемся посередине. Ворон не считать, языком не трепать.

— Вперед, — добавил Дитц и, чуть пригнувшись, шагнул ближе к стене.

И тут Малышев, стоявший возле кромки леса, предостерегающе поднял руку. Все умолкли.

«Один человек, — показал Михаил на пальцах. — Идет сюда».

«Рассредоточиться и залечь!» — жестом приказал Дитц.

Через пять секунд люди исчезли, и широкая площадка перед зданием опустела.

Валерка Стихарь залег в густых, покрытых мелкими и шершавыми на ощупь листьями, кустах, откуда ему хорошо был виден изгиб лесной дороги. Столбы солнечного света пронзали кроны деревьев, и было вокруг так хорошо и красиво, что ростовчанин никак не мог по настоящему сконцентрироваться. Да и не хотел. Мало ли, кто идет…. Уж наверняка не враг. Сколько можно, в самом деле, жить в боевом напряжении! Надо же и отдыхать иногда. Тем более, что они без дураков заслужили этот отдых. Кто спас это несчастное мироздание? То-то. Так что отдай положенное и не греши. Да и не просят они много — так, пару недель солнца, моря, хорошей жратвы и полноценного сна на чистых простынях. Ну, может, месяц. Не больше. И девчонок бы, конечно…. Малышеву-то хорошо, медведю таежному — оторвал, понимаешь себе….

Из-за поворота дороги показался человек.

Был он высок ростом, одет в чудные — до колен — штаны и майку. На шее у человека висело полотенце, в правой руке он нес небольшую сумку. Его длинные — чуть ли не до плеч — и еще мокрые после купания черные волосы блестели, когда на них попадал солнечный луч. Шел человек легко и свободно, не подозревая, что за ним внимательно следят из засады девять пар настороженных глаз.

Валерка дождался, когда человек прошел мимо него и тихонько свистнул ему в спину. Человек остановился и повернул голову. Валерка уже стоял так, чтобы его можно было хорошо рассмотреть с дороги, и автомат был направлен прямёхонько в грудь незнакомцу.

— Здравствуйте, — сказал человек и улыбнулся. — Вы, я вижу, уже проснулись и, как всегда, начеку.

Тут на дорогу бесшумно вышли остальные и окружили незнакомца плотным кольцом.

Человек стоял спокойно, и было совершенно не похоже, что он напуган или хотя бы обеспокоен неожиданной встречей.

— Кто вы такой? — отрывисто задал вопрос Дитц.

— Зовут меня… — человек на секунду задумался, — ну, хотя бы… Арнольд. Я управляющий. Мажордом, если вам будет угодно. И я к вашим услугам.

Дитц засмеялся.

Арнольд вопросительно поднял брови и неуверенно улыбнулся в ответ.

— Не обращайте внимания, — махнул рукой Дитц и подмигнул Велге. — Так вспомнил кое-что… Значит, говорите, Арнольд?

— Да.

— И вы управляющий. Мажордом.

— Именно.

— И чем же вы управляете?

— Да вот этим Домом Отдохновения, что на холме, и управляю.

— Понятно. Дом Отдохновения, значит…. Что ж, звучит заманчиво. А как мы здесь оказались?

— М-м… ответить на этот вопрос мне будет, пожалуй, несколько затруднительно. Просто мне было сказано приготовиться к приему девятерых человек. На неограниченное время. Еще сообщили, что это солдаты, которые долго воевали и теперь нуждаются в отдыхе и всемерной заботе. Так что, повторяю, я к вашим услугам.

— А кто вам о нас сказал? — спросил Велга.

— Мой хозяин.

— У вас есть хозяин?

— Да. У любого ИС есть хозяин. Я — ИС.

— Что значит ИС?

— ИС значит — Искусственное Существо. Я не человек. Я выращен искусственным путем.

— Клон? — спросила Аня.

— Нет. Клон — это клон. Как бы дубликат нормального человека. А я — Искусственное Существо.

— Робот, киборг, андроид?

— Да нет же. Я живой. Состою из таких же клеток, что и вы. Вернее, почти из таких же. Просто я создан искусственно. Полностью. Это трудно объяснить… Понимаете, клетки, из которых я, так сказать, развился, не были взяты от человека, а тоже созданы искусственно. Ну, вроде как, сконструированы. В общем, это не живые природные клетки, а….

— Ладно, это пока это неважно, — перебил его Дитц. — Как зовут вашего хозяина и кто он?

— Кто он, я не знаю. А называет он себя Распорядитель.

— Старый знакомый, — усмехнулся Велга. — Что ж, теперь многое становится ясным.

— Да уж… — согласился Дитц. — Хорошо, Арнольд. Теперь расскажите, как вы собираетесь о нас заботиться. Завтрак, обед и ужин в заботу входят?

— Всенепременно! — обрадовался Арнольд. — И завтрак, и обед, и ужин, и праздничный ужин и даже, если пожелаете, настоящий пир. Хоть каждый день. И, смею вас уверить, все совершенно бесплатно. Впрочем, что же мы это тут стоим? Идемте в дом, и я вам все расскажу и покажу.

Искусственное Существо Арнольд оказался замечательным мажордомом. Сначала он повел всех завтракать. На первом этаже, который они не успели осмотреть (впрочем, как и все остальные этажи, за исключением, частично, третьего), обнаружилась большая обеденная зала, способная вместить чуть ли не батальон, а не то, что девять человек.

Они сдвинули столы и уселись на удобные легкие плетеные стулья. Арнольд остался стоять рядом.

— Это что же, — с интересом оглядываясь, осведомился Дитц. — Вы сами будете нас…э-э… обслуживать?

— Зачем же? — обаятельно улыбнулся Арнольд. — Для этого есть специальный персонал. Я научу вас им пользоваться, и в дальнейшем вы сможете завтракать, обедать и ужинать, а также, как я уже говорил, устраивать пиры и прочие вечеринки без моей помощи. Смотрите, как это делается.

Он резко хлопнул в ладоши и позвал:

— Официант!

Одна из дверей в конце залы распахнулась, и появился официант. Черные брюки, черные же сверкающие туфли, белая рубашка с широким отложным воротником и бесстрастное гладкое, совершенно не запоминающееся лицо.

Он ловко разложил на столах девять одинаковых меню и бесшумно отступил назад.

— Выбирайте, — предложил Арнольд. — Кстати, в меню смотреть вовсе не обязательно, здесь можно заказывать все, что хочется и что взбредет на ум. Да, чуть не забыл. Если пожелаете, я могу завтракать за отдельным столом.

— Зачем же за отдельным? — удивилась Аня. — Завтракайте с нами, конечно.

После обильного и разнообразного завтрака (Валерка Стихарь немедленно потребовал красной икры, полусладкого шампанского Абрау-Дюрсо и яйца всмятку, другие, включая Арнольда, тоже не отстали — каждый в меру своего воображения), мужчины закурили и за кофе приступили к мажордому Арнольду с расспросами.

И Арнольд поведал следующее.

Оказывается, Дом Отдохновения был создан Распорядителем еще в незапамятные времена. Тогда Распорядитель довольно часто пользовался своим физическим телом. Для отдыха и спокойных размышлений он выбрал эту замечательную, не обременённую разумной жизнью планету, на окраине одной из галактик. И создал на ней этот самый Дом. Именно создал, а не построил. Потому что это не просто дом, а Дом в высшем, практически идеальном смысле этого понятия. Чудесное — кому-то оно даже может показаться волшебным! — устройство. Или сооружение. Такое, в общем, сооружение-устройство. Он, Арнольд, и сам в большинстве случаев не знает, какие и чьи невероятные технологии были задействованы при его создании и для его функционирования…. Почему волшебным? Ну, посудите сами. Что можно сказать о доме, который не только укрывает от непогоды и защищает своих хозяев от всевозможных реальных и гипотетических опасностей (это входит в функции любого дома), но и выполняет, практически, любое их желание. Разумеется, в определенных пределах. Именно так. Например? Пожалуйста. Пусть кто-нибудь из вас выскажет громко и вслух свое желание. Только учтите, что оно должно быть четко сформулировано. Иначе Дом не поймет и, следовательно, ничего не предпримет для его выполнения. Ну, кто первый?

Люди неуверенно переглянулись.

— Может быть, ты, Валера? — предложила Аня.

— А чего это я? Чуть что, сразу Стихарь!

— И вовсе не чуть что. Просто ты у нас самый, я бы сказала, любознательный.

— Ага, — сказал Майер. — И шустрый.

— И смелый, — улыбаясь, добавил Велга.

— А какой он ответственный! — обращаясь к Шнайдеру, сказал Малышев.

— И не говори. Я даже больше скажу — образец дисциплины!

— Пример всем нам! — воскликнул Вешняк.

— Вы забыли про его ум, — с самым серьезным видом покивал головой Хейниц. — Выдающаяся голова, уж вы мне поверьте.

— Да, — заключил Дитц. — Ум и сообразительность. Просто идеал разведчика….

— Ладно, — добродушно усмехнулся Валерка. — Хватит. Разрешаю дальше не продолжать. Знаете, паразиты, что я после такого завтрака добрый и расслабленный. Вот и пользуетесь. Ничего, мне не жалко. Эх, чего не сделаешь для боевых товарищей…. Значит, Арнольд, говоришь, любое желание?

— Любое, — подтвердил Арнольд. — Но в определенных пределах.

— А как их определить, пределы эти?

— Я думаю, эмпирическим путем.

— Эмпи… что?

— Опытным, значит, — подсказала Аня.

— Это совершенно не опасно, — сказал Арнольд. — Дом просто не подчинится, если вы, например, захотите кого-нибудь убить.

— Убить — это как раз самое простое. Тут ничья помощь нам не требуется. Ну ладно. Сами попросили….

Валерка ненадолго задумался.

— Хорошо, — его глаза блеснули. — Начнем с чего-нибудь попроще. Для начала. Дом, слушай мою команду! Хочу…. Хочу взлететь! Под самый потолок.

Люди дружно ахнули.

Неведомая сила подхватила рядового Стихаря и медленно подняла его в воздух. Высоко. Под самый потолок.

— Метров пять, однако, — заметил Вешняк, задирая голову. — Не меньше.

— Эй, Валера, ты как? — осведомился Майер.

— Отлично, Руди! — засмеялся из-под потолка Валерка, болтая ногами. — Мне понравилось! Эй, дом, а теперь сделай так, чтобы я оказался на морском берегу!

Ничего не произошло.

— Только в пределах стен, — прокомментировал Арнольд.

— Тогда хочу вернуться на землю, — пожелал Валерка. — Точнее, на пол.

Желание его немедленно исполнилось.

— Ну, кто следующий? — спросил Арнольд.

— Давайте я, — сказал Велга.

— Прошу.

— Хочу, чтобы стены, потолок и крыша и все предметы в доме, кроме тех, что находятся в этом зале, стали абсолютно прозрачными!

И тут же стены и потолок исчезли. Над головами людей раскинулось бесконечное в своей синеве небо с редкими белоснежными облаками, а вокруг…. Вокруг с трех сторон до самого горизонта простирались, поросшие лесом холмы, а с четвертой, в просветах между деревьями, сверкало под солнцем море.

— Ух ты… — завороженно, присвистнул Шнайдер. — Такого даже у сварогов не было… Хотя нет, вру. Помните, в самом начале, когда мы в соседних комнатах очнулись? Стены вдруг стали прозрачными, и мы увидели Карсса и друг друга?

— Да, — сказал Дитц, оглядываясь, — впечатляет. А теперь, Дом, сделай, как было.

И стало, как было.

Некоторое время отряд молчал, переваривая увиденное.

— Скажите, — спросила Аня. — А если несколько человек одновременно выскажут различные желания?

— Дом выполнит их все, — утвердительно кивнул Арнольд.

— По очереди?

— Зачем по очереди? Сразу.

— А, это нечто вроде хорошего компьютера, который может единовременно выполнять несколько операций, да?

— Можно сказать и так. Вообще, насколько я знаю, все чудеса Дома основаны на технологиях, которые оперируют величинами, сравнимыми с размерами молекул и атомов. То есть, любые материальные предметы, любое вещество, начиная от обычной, допустим, серебряной ложки и, заканчивая тончайшими, изысканнейшими и сложнейшими по составу французскими, испанскими и прочими винами, которые вы можете в любую минуту отведать, созданы или могут быть созданы Домом буквально из воздуха.

— Как это из воздуха? — не понял Вешняк. — Воздух он же и есть воздух. Как из него можно что-то сделать или создать? Сделать можно из дерева, металла, этой… как ее… пластмассы….

— Из мяса, — подсказал Валерка.

— И винограда, — добавил Майер.

— Ну да. Еще из пшеницы или ржи. Из камня. А как можно сделать что-то из воздуха? Я, конечно, десять классов не заканчивал, но в школе тоже учился. И помню, что все состоит из молекул и атомов. Воздух — это кислород. И еще какие-то газы, которые не вредны человеку.

— Азот, — подсказал Велга. — Причем азота гораздо больше чем кислорода.

— Да, наверное. Ну, и как, я вас спрашиваю, может кислород или тот же азот превратиться в серебро, из которой сделана серебряная ложка, о которой говорил Арнольд? Серебро — это серебро. Металл. А кислород — это кислород. Газ. Вы как хотите, но, по-моему, нам тут кое-кто пытается пудрить мозги.

— Что скажешь, Арнольд? — обратился к мажордому Хельмут. — Мы люди военные, грубые и недоверчивые. К тому же разведчики. Давай, оправдывайся.

— Мне оправдываться не нужно, — сказал Арнольд с неизвестно откуда взявшимся достоинством. — Пусть виноватый оправдывается. А я ни в чем не виноват. Что же касается кислорода и серебра, то, если желаете, могу прочесть лекцию по химии и физике. Чтобы стало понятнее.

— Не надо, — быстро сказал Валерка. — Терпеть не могу лекций. Особенно по физике.

— Не говоря уже о химии, — ухмыльнулся Майер.

— А я бы послушал, — задумчиво сказал Хейниц. — Интересно.

— Вот ступай в свои апартаменты и слушай на здоровье, — предложил Майер ефрейтору. — Арнольд, дом может прочесть лекцию нашему Карлу?

— Конечно. Любую лекцию на любую интересующую тему. И даже любым голосом.

— Все равно, это какой — то фокус, — упрямо насупился Вешняк. — Эдак, можно пожелать, например, голую бабу (извини, Аня). И что, она из воздуха возникнет? Живая и настоящая?

— Очень свежая мысль! — восхитился Валерка. — И как это я сам не додумался!

— А ты попробуй, — предложил Шнайдер.

— Так, мальчики, — засмеялась Аня. — Разрешаю, но предупреждаю, что я в этом не участвую. Играйте в свои игры сами.

— И я, — добавил Малышев и обнял ее за плечи.

— Еще бы ты участвовал, — усмехнулась Аня.

— А вам никто и не предлагает, — озорно блеснул глазами Стихарь. — Тили-тили-тесто — жених и невеста…. Так что там у нас с голыми бабами, Арнольд?

— Э-э… — мажордом явно был смущен. — Мне бы не хотелось при даме….

— Бросьте, Арнольд, — подбодрила его Аня. — Я сказала, что в этом не участвую, но не сказала, что вовсе не хочу об этом знать. Давайте, рассказывайте. Тут все свои и вообще взрослые люди. Всем нам давно известно, что мальчикам время от времени нужны девочки.

— А девочкам — мальчики, — подмигнул Валерка.

— Случается, — с улыбкой кивнула Аня.

— Ну, если так…. В общем-то, никаких препятствий. Пожелаете женщину — будет вам женщина. Любая на выбор.

— Погоди, погоди, — поднял руку Валерка. — На выбор… Из чего выбирать-то? Ты давай толком говори.

— Так я и говорю. Требуете у Дома образцы и выбираете. Он вам покажет сначала голографические снимки. Это такие объемные фотографии. Когда остановитесь на интересующей вас модели, Дом представит ее вам уже в живом виде.

— Что значит, модели? — спросила Аня. — Они что, не люди?

— Людского в них вполне достаточно. Иногда, даже слишком. Если конечно иметь в виду те цели, для которых они предназначены. В общем, я думаю, вы вряд ли отличили бы их от настоящих, не предупреди я об этом. Но, если говорить строго, то они, действительно, не люди. Впрочем, как и я. Это Искусственные Существа.

— Во, — сказал Вешняк, — я и говорю. Дурят нашего брата.

— Не, Серега, — возразил Валерка. — Ты натурально не понимаешь. Ну, подумай сам, рязанская твоя башка, какая тебе разница? Посмотри на Арнольда. Он же настоящий! И снаружи, и внутри. Те же клетки, что у нас. Правда, Арнольд?

— Совершенно верно. Я же вам уже говорил. Только искусственно созданные.

— Вот видишь, — упрямо нагнул голову сержант. — Искусственно! А что искусственное, то ненастоящее. Я так думаю.

— А я тебе еще раз говорю: балда ты! Мягкий? Мягкий. Теплый? Теплый. Две руки, две ноги, одна голова? Именно так. Разговаривает? Разговаривает. Даже пьет и ест. Юмор понимает. Что тебе еще надо, дурында?

— Сам ты дурында! — не сдавался Вешняк. — Я против Арнольда ничего не имею. Его таким сделали, и он не виноват. Я о другом. Андроидов помнишь?

— Ну….

— Баранки гну. Они что, люди?

— Мы не андроиды, — запротестовал Арнольд. — Андроиды — это человекоподобные роботы. Они созданы из искусственных материалов и запрограммированы определенным образом. А мы, Искусственные Существа, живые и…

— Душа у вас есть? — перебил его сержант.

— Что?

— То самое. Я спрашиваю, есть ли у вас, живых, как ты говоришь, искусственных существ, бессмертная душа? У нас, людей, есть.

— Я… — Арнольд явно растерялся. — Я не очень понимаю, что это такое.

— Потому и не понимаешь, что ее у тебя нет, — вздохнул Вешняк и закурил. — Эх вы, бедолаги….

Неловкое молчание зависло над столом.

— Я лично вообще не понимаю, при чем здесь душа, — пробормотал Валерка. — С ней, конечно, лучше, но мне для начала и без всякой души сойдет. Был бы человек хороший.

— Тебе резиновую бабу дай, и она сойдет, — сказал Вешняк.

— Ты, Рязань, говори да не заговаривайся…

— Отставить, — негромко приказал Велга.

— Вот к чему приводит излишнее философствование, — наставительно заметил Дитц. — Как только начали размышлять да рассуждать — все. Настроение упало, боевой дух на нуле. Эх вы, а еще разведка! Так, принимаю решение. Ну-ка, Арнольд, организуй-ка нам вина. Того самого. Испанского и французского. Да побольше! Раз уж мы на отдыхе, то приказываю личному составу отдыхать и веселиться.

— Да, — подтвердил приказ Велга. — Отдыхаем. И на полную катушку!

Жизнь солдата на войне трудна и скупа на радость по многим причинам. И внезапная смерть от вражеской пули, штыка, мины, осколка снаряда или бомбы — не главная из них. Как ни странно. Потому что к смерти, когда она случается на твоих глазах чуть ли не ежедневно, люди привыкают. И даже гибель близких товарищей уже не рвет сердце на части, а лишь вызывает в нем тупую и глухую боль. Боль, к которой привыкаешь тоже. Ну, болит и болит. Подумаешь. Старые раны, вон, тоже, бывает, ноют к дождю, так что ж теперь, бросить винтовку и отправиться домой? Нет. Долг и присяга не велят, родина твоя, командир и товарищи боевые, которые рядом и которым ничуть не легче, чем тебе.

Да, можно привыкнуть к смерти, можно. И даже к голоду можно притерпеться. До поры до времени, конечно. А вот к чему нельзя — так это к постоянному недосыпу и отсутствию женщин. К недосыпу, потому что он отупляет и высасывает те самые силы, которые необходимы для победы над врагом и — главное! — для победы над самим собой. Потому-то солдат и спит при каждом удобном случае. Да и неудобном тоже. Кто никогда не засыпал на ходу в маршевой колонне, тому этого не понять. А женщины…. Ну, это и ясно и без объяснений. Если ты нормальный молодой и здоровый мужик, то находится долгое время без женщины для тебя не просто трудно и вредно, но даже как-то, прямо скажем, и противоестественно…

Так или примерно так думал лейтенант Красной Армии Александр Велга, перебирая роскошные каштановые волосы, лежащей у него на коленях девушки. Точнее, Искусственного Существа. Впрочем, лейтенант, как ни старался, не мог себе представить, что это какое-то там искусственное существо, а не самый что ни на есть настоящий живой человек. Только женского пола. Не мог, вероятно, потому, что слишком привык в своей, пока еще не очень длинной, но насыщенной войной жизни всецело полагаться в первую очередь на зрение, слух, обоняние и осязание. То есть, на те корневые человеческие чувства, которые его, практически, никогда не подводили. Вот и сейчас, на песчаном берегу теплого и ласкового моря, под лучами незнакомого, но ласкового солнца, он не мог (а может, и не хотел) не доверять этим своим чувствам.

Какого, действительно, черта!

Да, элемент чуда в ее появлении (а также в появлении еще семерых ее товарок) несомненно, был. И, прямо скажем, весьма значительный элемент. Но разве за последние недели и месяцы они не навидались чудес? Еще каких! Что там говорить, — начиная с того дня, как высокомерные свороги выкрали два взвода разведки — советский и немецкий — из лета сорок третьего года и переправили их на свою древнюю прародину Пейану, всеразличные чудеса просто стали привычной частью их, солдат Второй мировой войны, обыденной жизни.

Так что хрен с ними, чудесами. Надо наслаждаться сегодняшним днем и теми возможностями, которые он предоставляет. А возможности эти довольно велики. Просто какие-то необъятные возможности…. Надо же, действительно, стоило только захотеть, и каждый боец получил себе желанную подругу. При этом Арнольд еще и прямо намекнул, что в случае чего никому не возбраняется выбрать другую. И даже не одну…. Фу ты, черт, просто разврат какой-то…

Александр почувствовал что краснеет.

Или это просто солнце? Надо срочно охладиться.

— Пойдем, искупаемся? — предложил он.

Карина (так она назвалась, когда Велга выбрал ее из голографического каталога и приказал Дому осуществить… э-э… доставку) открыла глаза (чудный ореховый цвет!) и улыбнулась:

— Пойдем!

И тут же, легко поднявшись с колен лейтенанта, танцующей походкой, направилась к прибою.

Полоска ткани на груди, полоска ткани на…. Н-да, в наше время, помнится, купальники были совсем другие.

Велга специально чуть приотстал, чтобы лишний раз посмотреть на девушку сзади.

Дитц, как истинный ариец, думал он, не отрывая взгляда от гладких загорелых и страшно соблазнительных женских бедер, еще несколько часов назад уверял, что главное в женщине — это задница и грудь. Я помнится, возражал. А теперь, вот, пожалуй, готов согласиться….

— Товарищ лейтенант, давайте к нам! — позвали его.

На границе прибоя и сухого песка расположились Карл Хейниц и Сергей Вешняк со своими подругами (ефрейтор предпочел маленькую изящную брюнетку, а сержант, наоборот, крупнотелую веснушчатую шатенку), Михаил Малышев и Аня Громова. Остальных видно не было.

Кто в Дом направился, а кто-то, у кого терпелки не хватило, и просто в лес, усмехнулся про себя Александр, благо, никого, кроме нас, на всей планете нет. Если верить мажордому Арнольду, конечно. Смешное имя — Арнольд…. Почему Арнольд? Отчего, например, не Арчибальд? Вот интересно, действительно ли мы одни на всей планете? Неплохо бы проверить на всякий случай… Или не надо? Это, наверное, привычка срабатывает — проверять место обитания. Условный рефлекс, так сказать… Или безусловный? Черт, все забыл… Нет, все-таки, кажется условный. А Хейниц с Вешняком, ишь ты, сидят на виду и держатся вместе. Стесняются, наверное. Надо же, у кого-то из нас еще стеснительность какая-то осталась…. Хотя, чего здесь, спрашивается, стесняться? Себя, что ли? Брось, брось. Ты, вон, тоже пока Карину к себе в Дом не пригласил и в лес не потянул. Хотя вы уже четыре с лишним часа как знакомы. На самом деле тоже стесняешься, хоть и сам себе в этом признаваться не хочешь. Что, в общем, очень странно. Вспомни, например, Город и день рождения у хозяйки борделя. Там и тень стеснения в душе не шевелилась. А здесь отчего-то все другое. И ведь, все, вроде бы, должно было быть наоборот. Там-то, в Городе, были натуральные женщины, хоть и проститутки, а здесь — Искусственные Существа. Да и проститутки-то не настоящие, а так… временно исполняющие роли. Нет, запутался я что-то. Это от вина, наверное. От вина и от солнца. На солнце, как известно, пить вредно… С одной стороны я, как уже было решено, не чувствую, что Карина — Искусственное Существо (хотя, возможно, еще и почувствую, когда дело до главного дойдет) и поэтому, наверное, немного стесняюсь. Опять же она не проститутка по определению… А кто? Как назвать женщину, созданную специально для всяческого ублажения мужчин, но при этом не берущую за свои услуги деньги? То есть, не женщину, а искусственное существо. Но я не чувствую, что она… тьфу-ты, опять двадцать пять за рыбу деньги! Нет, так дело не пойдет. А как? Ведь она могла достаться и другому. Тому же Валерке Стихарю, например. Или Хельмуту. Да любому из нас! Или не могла? Погоди, я как-то сразу об этом и не подумал, оказывается. А между тем, это интересный вопрос: каталог был один на всех или для каждого свой?..

— Саша, ау!

Звонкий голос Карины вторгся в его раздумья, и Велга неожиданно обнаружил себя неподвижно стоящим в полосе прибоя со взглядом, направленным к далекому и пустому горизонту.

— Иди сюда, ко мне!

Она заплыла уже метров на пятьдесят от берега, и теперь махала ему из воды рукой.

Велга улыбнулся, тряхнул головой и побежал навстречу невысокой прозрачной волне.

Это море было очень похоже на Черное. Разве что вкус воды несколько иной — не такой горький. В остальном же Александр не видел принципиальных различий. И это ему нравилось. Лезть в совершенно незнакомое море он бы, пожалуй, поостерегся. Впрочем, тот же Арнольд уверял, что здесь, возле Дома Отдохновения, нет крупных хищников, которые могли бы представлять опасность для людей. Это касается и моря, и окрестных лесов…

— Догоняй! — крикнула Карина и безупречным кролем направилась прочь от берега.

А я ведь, пожалуй, не догоню, подумал Александр, плавает она явно лучше меня. Но сдаться без боя? Никогда!

Метров через сто с лишним он потерял беглянку из вида, понял, что выдыхается и перешел на спокойный брасс. Рядом вынырнула Карина и улыбнулась во все свои тридцать два безупречных зуба.

— Что, Саша, слабо женщину победить в честном соревновании?

— Только не на море, — признал свое поражение Велга. — В лесу или в поле я бы тебе сто очков вперед дал. Но на воде… Уволь. Тут мне за тобой не угнаться. И вообще, откуда я знаю, может, ты русалочьего племени?

— Да! — захохотала она и плеснула ему в лицо. — Я — русалка! И сейчас зацелую тебя до смерти, красавчик. Разве ты не знал, что русалок нужно опасаться и держаться от них подальше? А ты, дурачок, за мной поплыл…. Ну, теперь, пеняй на себя!

Она обхватила голову Велги ладонями, ее полураскрытые губы коснулись его губ, прижались крепче, маленький ласковый язычок скользнул ему в рот….

Они окунулись в воду с головой.

Велга задержал дыхание и открыл глаза.

Незнакомая толстобрюхая рыба, чуть шевеля плавниками, замерла неподалеку и озадаченно уставилась на двух невиданных существ, занимающихся под водой непонятно чем….

Изящная прозрачная медуза, насквозь пронизанная солнечным лучом, медленно проплыла мимо и поднялась к поверхности….

Рука Карины решительно скользнула лейтенанту в плавки…

Они выбрались на берег далеко в стороне от того места, где зашли в воду, добежали до леса, и там Велга, не переставая целовать шею и лицо Карины, повалил девушку в мягкую и густую, как будто специально выращенную для этого траву…

День оказался необычайно длинным. Потом от Арнольда они узнали, что сутки на Лоне (Лона — таково было название планеты) продолжались 26 земных часов, а Дом Отдохновения располагался в широтах, куда никогда не заглядывала зима. Отряд в неполном составе (не хватало Руди Майера и Валерки Стихаря) собрался внизу, в обеденном зале, когда солнце уже наполовину завалилось за лесистые холмы.

Велга пришел с Кариной, Хейниц с девушкой по имени Ева, Дитц и Вешняк сочли нужным оставить своих подруг наверху.

— Непорядок, — безапелляционно заявил Дитц, усаживаясь за стол и пристраивая на грудь салфетку (по излишне влажному бледно-голубому блеску его глаз, Александр сообразил, что друг Хелмут изрядно навеселе). — Мало того — форменный бардак. Если солдат опаздывает на ужин, значит случилось нечто из ряда вон выходящее. Где Майер и Стихарь?

— Вообще-то команды явиться в столовую к определенному часу не было, — заметил Велга. — Брось, Хельмут, люди отдыхают. Имеют право.

— А чувство долга? — вскинул брови обер-лейтенант. — Или даже просто чувство товарищества? Где оно, я вас спрашиваю? Согласен, что в вопросах …э-э… любви каждый сам по себе. Хотя я могу припомнить пару случаев, когда…

— Лучше не надо, — быстро сказала Аня.

— Да, верно, прошу меня извинить… Арнольд, что у нас сегодня на ужин?

— Что пожелаете, герр Дитц!

— Да уж пожелаю… Кстати, Арнольд, скажите, как нам поступать в таких вот случаях?

— Каких именно?

— Когда мне необходимо срочно с кем-нибудь связаться. Как сейчас, например. Я, скажем, хочу отдать приказ непосредственно своему пулеметчику Рудольфу Майеру. Или просто с ним поговорить. Как мне это сделать? Неужели я должен подниматься наверх? Или здесь есть что-нибудь вроде телефона?

— Действительно, Арнольд, — поддержал Хельмута Велга. — Вопрос своевременный. Я тоже хотел об этом же спросить, но как-то за разнообразными и приятными событиями сегодняшнего дня запамятовал. Надежная связь — это главное для военного человека. А мы люди военные. Даже на отдыхе. Мало ли что может произойти.

— Здесь с вами ничего не может произойти, — улыбнулся Арнольд. — Лона — на редкость безопасная планета. А связь… Во-первых, у каждого из вас в апартаментах есть мощный коммуникационно-развлекательный центр. Просто я не успел еще вам показать, где он находится и как им пользоваться. С его помощью можно связаться друг с другом. Но это вещь стационарная. А для мобильной связи… Одну минуту.

Арнольд хлопнул в ладоши и громко позвал:

— Домохранитель! Ты мне нужен! — и добавил уже тише. — Сейчас он придет и мы все решим. Кстати, если с кем-нибудь надо в пределах Дома связаться очень уж срочно, то достаточно попросить сам Дом сделать это. Или приказать ему — это уж как вам удобнее.

— Каким именно образом? — спросил Дитц.

— Очень просто. Хлопаете в ладоши и говорите, с кем вас соединить. Правда в данном случае получится режим громкой связи. То есть, слышать разговор будут все, кто находится рядом.

— Это ерунда, — провозгласил Хельмут. — У старых боевых товарищей не может быть секретов друг от друга. Ну-ка, попробуем…

Он резко хлопнул в ладоши и хорошо поставленным командирским голосом рявкнул на весь зал так, что непривычный к подобному тону Арнольд заметно вздрогнул:

— Дом, слушай команду! Немедленно соедини меня с Рудольфом Майером! Я хочу его услышать.

Тишина. Лёгкий шорох. И, наконец, мягкий мужской голос:

— Вы на связи. Говорите.

— Р-руди! — гаркнул обер-лейтенант. — Ты где ошиваешься?! Немедленно к нам!

— Ох, ч-че… Простите, господин обер-лейтенант, это вы?

— Нет, господь бог. Ты чем там занят?

— Разрешите доложить, отдыхаю, господин обер-лейтенант!

— Я вот тебе сейчас устрою отдых… Товарищи, понимаешь, ждут тебя и Стихаря, а они отдыхают!

— Понял, господин, обер-лейтенант. Бегу. Так, рыбка, извини — служба. Но я скоро вернусь, и тогда мы продолжим. Ух, как мы продолжим! Можешь даже не одеваться…

Дитц захохотал, остальные засмеялись.

— Ох, простите, господин, обер-лейтенант, это я не вам…

— Надеюсь!

— Руди! — позвал Велга.

— Слушаю.

— Зайди там по дороге к Стихарю и тащи его тоже сюда. Скажи — я приказал. Нехорошо отрываться от коллектива.

— Есть!

— Дом, — приказал Дитц. — Конец связи.

— Есть конец связи, — тут же откликнулся голос.

— Вот это, я понимаю, — удовлетворенно заметил Хельмут. — Быстро и качественно.

— Здесь все так, — заверил Арнольд. — Именно, что быстро и качественно. Завтра, если пожелаете, я устрою вам большую экскурсию по Дому. Тут есть еще много чего интересного. И все это в вашем полном распоряжении. Но для того, чтобы пользоваться, надо знать чем и как.

— Обязательно, — кивнул Велга. — Завтра — обязательно.

— Именно, что завтра, — поддержал Дитц. — Сегодня мы еще гуляем… Официант, коньяк!

Официант явился одновременно с Домохранителем. Последний выглядел как невысокий лысоватый мужчина в летах и с солидным брюшком. Пока Хельмут и остальные делали заказ, он почтительно, но с достоинством ожидал чуть в стороне.

— Вот, — представил его Арнольд. — Прошу любить и жаловать. Наш Домохранитель собственной персоной!

— К вашим услугам, — слегка поклонился тот.

— В непосредственном ведении Домохранителя, — объяснил Арнольд, — находятся все технические службы Дома. Если я осуществляю, так сказать, общее руководство, то он заведует непосредственно хозяйством. Коммуникации, транспорт, производственные службы — все на нем.

— Завхоз, если по-нашему, — сказал Вешняк.

— Да, именно так, — кивнул Арнольд. — Очень точное сокращение. Именно завхоз.

— А как вас зовут? — спросила Аня Домохранителя.

— Меня зовут Домохранитель, — ответил тот. — Если желаете, можете дать мне человеческое имя. Но до сей поры его у меня не было.

— Странные тут у вас порядки, — обратилась Аня к Арнольду. — У кого-то есть имена, у кого-то нет. Дискриминация!

— Ни в коем случае! — запротестовал мажодром. — Никакой дискриминации у нас не может быть хотя бы потому, что мы — Искусственные Существа, а понятие дискриминации может относиться в полной мере только к людям…

— Я могла бы поспорить с этим утверждением, — перебила его Аня, — но сейчас не стану. Настроение не то.

— Я должен заметить, — сказал Арнольд, — что вы в полном праве менять здешние порядки так, как вам заблагорассудится. Вы тут полные хозяева.

— Пока не появится Распорядитель, да? — усмехнулась Аня.

— Даже не знаю… — растерялся Арнольд. — На этот счет я не получал никаких указаний.

— Ладно, бог с ним, — махнул рукой Велга. — Разберемся. Так что нам может предложить господин завхоз?

Больно…

Мне.

Очень.

Больно.

Если мне больно, значит… значит я существую? Или я существую, потому что осознал то, что мне больно?

Не важно.

Сейчас это не важно. Сейчас важно понять, кто я и отчего мне больно. И еще нужно попробовать как-то уменьшить эту боль. Потому что жить вместе с ней невозможно.

Жить?

Я — живу.

Как странно…

Или я, или боль.

Если не будет меня, то не будет и ее. Но если не будет ее, я останусь.

Второй вариант меня устраивает больше.

Не отпускает…

Она разнообразна и приходит ко мне по миллионам каналов-нитей. Вот, вот они, эти нити-каналы. Я вижу их! Они тянутся ко мне отовсюду, пульсируют, рвутся, опадают и гибнут, но на их месте возникают новые. И каждый наполнен своей болью. Боль резкая, тягучая, ноющая, колющая, сверлящая, тупая и острая, горячая и ледяная, смертельная и пока еще не очень, боль сладкая и горькая, желтая, красная и оранжевая; боль, как спасение, как сигнал бедствия, как мольба о помощи, как шепот и крик….

Так, надо попробовать устраниться. Отодвинуться. Закрыться.

Пусть она будет жить отдельно, а я — отдельно. Направить ее куда-то в одно место, в темный угол сознания, а потом изолировать и… Нет, не получается.

И так тоже не получается.

И так….

Ладно, попробуем иначе. У всякого следствия есть своя причина. То же и с болью. Если она есть, значит, что-то ее вызвало. Нужно просто дотянуться до этого «чего-то» и постараться его устранить. Убрать саму причину боли. Если, конечно, это возможно…

Надо попробовать.

Как?

Нити-каналы.

Если по ним ко мне приходит боль, то это значит, что я могу проследить ее путь и попытаться дотянуться сознанием до самого ее начала, до того, дальнего конца нити. Решено. Так и поступим. Теперь осталось только выбрать нить. Желательно такую, которая быстро не оборвется….

А, вот это, пожалуй, подойдет.

Не нить даже — жгут, свитый из многих нитей. Толстый, крепкий и видно, что продержится еще долго. Ну, попробуем…

Всё.

Кедровые — в полтора-два обхвата — стволы очищены от ветвей, уложены и надежно закреплены, бригадир грузчиков-такелажников дал отмашку — можно ехать.

Николай Семкин по кличке Сема, водитель ОАО «Леспромхоз № 4» тщательно загасил окурок, привычным движением надвинул кепку пониже на глаза и полез в кабину своего японского тягача-лесовоза «HINO». То есть, не своего, конечно, — машина принадлежала фирме, но Сема за полгода работы успел привыкнуть к «японцу» и считал его уже как бы и своим.

Он завел двигатель, включил первую и тронулся. Восьмилетний «HINO», как всегда, взял с места плавно и мягко, словно и не тащил на себе почти три тонны леса. Встречный пыльный и обшарпанный порожний «МАЗ» (Сема тоже начинал на таком, пока не заработал право сидеть за баранкой нормальной машины) принял в сторону, давая дорогу. Сема ухмыльнулся краем узкого рта, вырулил на грунтовку, врубил вторую, потом третью и устроился поудобнее — впереди его ждали минимум полтора часа не самой легкой на этой земле дороги. Под легкую музычку из радиоприемника Семины нехитрые мысли направились в привычное русло.

Он уже неделю возил лес по этой дороге, и она его совершенно не устраивала по той причине, что была слишком длинной. С учетом погрузки и разгрузки в день удавалось сделать не больше двух ходок. Если очень и очень повезет — три. Этого было мало. То есть, три — было бы нормально, а вот две…. Его заработок напрямую зависел от количества перевезенного леса, а работать на грани риска угробить машину и себя Сема не хотел — что толку выигрывать в малом, если при этом велика вероятность проиграть в большом?

Расстояние…. Да, все дело в нем. Как сократить расстояние и, соответственно, время на его преодоление, не увеличивая при этом скорость? Казалось бы, неразрешимая задача. Но только на первый взгляд. На самом деле шанс ее решить есть. И сегодня он, Николай Семкин, этим шансом воспользуется. В конце концов, совсем без риска нельзя. А в этом случае риск гораздо меньше, чем просто гнать, сломя голову, — один раз проскочишь, два, три, а на четвертый, не ровен час, и влетишь в аварию. Да еще, не дай бог, такую, что вовек потом не расплатишься. Хозяин фирмы не дурак — технику бережет и за ее поломку по вине работяг взыскивает строго. А превышение скорости — это явная вина. И ведь не скроешь — компьютер в чертовом «японце» все фиксирует. Эх, хороша машина, но тоже не без недостатков. Сломать бы его, компьютер этот, к чертовой матери…. Тоже нельзя. Со сломанным компьютером на трассу не выпустят. И ведь, гадство какое, те же «МаЗы» недоделанные тоже нынче японскими компьютерами оснащены — хрен кого обманешь. Правда, «МАЗу» нашему за «HINO» все одно не угнаться, так что и не понятно, зачем ему тот компьютер…. Ладно, сейчас будет поворот и стразу за ним — ручей и мост. Надо решать.

Грунтовка петляла между поросших лесом сопок так, что сократить путь от самого лесоповала до места разгрузки не было никакой возможности.

Кроме одной.

Широкий ручей по имени Кедровый пересекал дорогу в первой ее четверти и затем впадал в реку Сукпай совсем рядом с базой «Леспромхоза № 4». По интуитивным расчетам Семы (карты местности у него не было) путь по Кедровому был, чуть ли не в два раза короче пути по грунтовке.

Ручей мелкий, рассуждал Сема, но широкий, и дно у него галечное. Старые водилы рассказывали, что такие ручьи и мелкие речки в тайге когда-то использовали вместо дорог. Природе это, конечно, вредно. Но мне без нормального количества денег жить тоже вредно. Главное, чтобы хозяин был не против. А чего ему залупаться? Если я вместо двух ходок сделаю четыре (или даже пять!) — это будет и ему, и мне хорошо. Ладно, от одной машины ни хрена этому ручью не сделается, а двум тут уже не разъехаться. Так что, кто первый встал — того и тапки…

Вот и мост.

Сема глянул в зеркало заднего вида (никого) потом вперед (тоже никого), сунул в рот сигарету, прикурил от зажигалки и решительно крутанул руль вправо.

Тяжелогруженый «HINO» свернул с дороги, переваливаясь на неровностях почвы, сполз в ручей и, по ступицы в быстрой прозрачной воде, взрыкивая и воняя отработанной соляркой, осторожно покатился вниз по течению…

Первого тигра Сема увидел примерно через полчаса.

За это время он уже почти убедился, что его расчет оказался верен и скоро он выедет к Сукпаю, срезав путь, как минимум, на половину. Настроение у Семы было самое замечательное. Кедровый ручей оказался отличной дорогой — довольно прямой, достаточно широкой и без крупных камней. Разве что более тряской, чем грунтовка, но ради будущих доходов это небольшое неудобство можно и вытерпеть. Амортизаторы «японца» как-нибудь переживут, на то они и японские амортизаторы, а русскому шоферу тряска не страшна — и не такое видали. В общем, все было замечательно и шло по плану. Поэтому, когда уссурийский полосатый красавец объявился прямо у него на дороге, посередине ручья, Сема даже несколько растерялся. Дорогу трехметровый хозяин тайги уступать явно не собирался. Он стоял в воде, чуть наклонив массивную лобастую голову с прижатыми ушами и неотрывно глядел на приближающееся механическое чудище сузившимися жёлтыми глазами.

Сема затормозил и нажал на сигнал.

Резкий тревожный звук никак не повлиял на тигра. Тот лишь хлестнул себя по бокам хвостом и обнажил клыки.

Сема никогда раньше не видел живого тигра так близко, но был не робкого десятка, а потому не столько испугался, сколько озадачился неожиданной встречей.

Попал, блин, подумал Сема. Ехал себе, ехал и — на тебе. Всю дорогу загородил. И чего ему надо? Смотри-ка, прямо не тигр, а скала. Монумент. И не объедешь ведь его ни справа, ни слева…. Ну, и что теперь делать? Эх, ружья нет — шугануть бы зверюгу сейчас парой выстрелов…

Он снова дважды нажал на клаксон.

Безрезультатно. Тигр явно не желал уступать занятую позицию.

Да ничего он мне не сделает, озлившись, решил Сема и на всякий случай поднял стекла. Отскочит, если жить захочет, никуда не денется. Ишь ты, устаканился. И откуда он здесь взялся? Что-то тигров тут давненько было не видать…. Ну, погоди, рожа полосатая, сейчас я тебя…

И тут он увидел второго.

Этот был чуть меньше, но выглядел не менее эффектно. Он бесшумно вынырнул откуда-то из зарослей папоротника, с левого берега, одним прыжком оказался рядом со своим родичем и, повернувшись к машине всем телом, зарычал. Рык вышел не очень громким, но очень внушительным.

Черт, может тут где-то рядом у них логово? И ведь не развернуться уже… Сдать назад? Нереально с моим грузом…. Ладно, киски, сами напросились.

Он выжал сцепление, включил передачу… И тут Сема краем глаза заметил справа какое-то необычное движение. Он машинально повернул голову и замер с полуоткрытым ртом. Высоченная старая ель на правом берегу ручья вдруг качнулась в его сторону, затрещала и медленно, словно в кино, начала рушиться прямо на «HINO».

Реакция у Семы была хорошая всегда. Он спинным мозгом понял, что уже ничего не успеет сделать, кроме…

Рванув на себя ручку двери, шофёр вывалился наружу, упал на четвереньки (он тут же промок с ног до головы, но не обратил на это ни малейшего внимания) и с наивозможнейшей прытью кинулся в сторону.

И тут же позади него ель с глухим шумом и треском рухнула точнёхонько на кабину «HINO».

Втянув голову в плечи, Сема обернулся на бегу и увидел, что ствол дерева смял кабину грузовика чуть ли не до самого сиденья (ох, как я это я успел выскочить!) и образовал между берегом и машиной нечто вроде короткого моста. И по этому мосту, поматывая из стороны в сторону квадратной головой, шел на четырех лапах матерый громадный медведь. Вот он, дойдя до того, что было когда-то кабиной, ловко спрыгнул прямо на сцепленные между собой кедровые стволы, уселся на задние лапы, поднял морду к небу и заревел. И было в этом реве столько угрозы и ярости, что Сема, теряя голову, кинулся к берегу, продрался сквозь колючие заросли ежевики и, не разбирая дороги, кинулся в глубь тайги.

Отряд пользовался нежданно-негаданно свалившимся на них всеохватным абсолютно дармовым и неограниченным отдыхом на полную катушку.

В первый день, когда люди еще не отошли от своего чудесного воскрешения в месте, которое, по их неприхотливому солдатскому мнению, мало чем отличалось от рая, отдых шел довольно вяло и даже несколько скованно. Но уже следующим утром пообвыкшие бойцы готовы были устроить настоящее веселье.

И таки устроили.

На многое способен человек, когда до него окончательно доходит, что смерть отступила, дело сделано, а впереди только приятная неизвестность. Ох, на многое….

Начали, как водится, с трехдневного загула. Считая и день пробуждения. По молчаливому согласию и с непосредственным участием Велги, Дитца и Ани (авторитет белой колдуньи был, практически, равен авторитету офицеров, а в некоторых случаях и превосходил его).

Во второй день гуляли прямо на берегу моря, куда официанты и прочие слуги по желанию людей и под непосредственным руководством Домохранителя-завхоза Ганса Ивановича (по всеобщей договоренности решили называть Домохранителя именно так, с чем тот охотно согласился) снесли достаточное количество столов, легких кресел, шезлонгов, зонтов от солнца и всего необходимого для устройства пикника на свежем воздухе со всеми мыслимыми удобствами.

Место выбрали не сразу у дороги, напротив Дома Отдохновения, а чуть дальше, где в море впадала меж двух холмов чистая прозрачная речка, живо напомнившая Валерке Стихарю бесчисленные речушки Черноморского побережья Кавказа.

— Эх, братцы-камрады, хорошо! — говорил он, поблескивая бедовыми глазами. — Прямо, как дома. От нас до моря была ночь езды на паровозе. Ну, чуть дольше. В отпуск — милое дело. Вечером сел, а на следующий день ты уже гуляешь по набережной Сочи в широких штанах! Помните? — и он не сильным, но довольно музыкальным голосом запел, — «В парке Чаир голубеют фиалки, снега белее черешен цветы. Снится мне пламень весенний и жаркий, снится мне солнце, и море, и ты». Правда, говорят, романс этот в Крыму написан, и парк Чаир тоже там находится, но в Сочи все равно песня эта хорошо на душу ложилась. А вечером, в ресторане, когда…

— Да брось, Валера, — усмехнулся Вешняк. — Сочи, ресторан, «В парке Чаир»… Видел, небось, краем глаза те Сочи, да и то издалека, а нам теперь тут заливаешь. Где мы были, и где Сочи? Сочи…

— Я уж не знаю, где ты был, Серега, под Рязанью, наверное, а я так в Сочи каждый год до войны ездил, понял? Эх ты, деревня…. Ладно, чего там Сочи! У нас тут получше всякого Сочи будет. И выпивка, и хавка, и девочки, что надо! Только, вот, шашлыки я бы официантам не доверил. Эй, Ганс Иванович, мангал нужен, дорогой. И мясо свежее. Лучше свинину, потому как баранину я не уважаю. И лука побольше. Сейчас я вам, родные мои, такой шашлычок сварганю — цимес! Пальчики оближете и до смерти, чтоб ей сто лет мимо нас ходить, не забудете.

Дэнни Джордан (Дабл Д, как звали его когда-то друзья и единомышленники, царство им небесное и земное) вздохнул и ещё раз оглядел хижину, соображая, не забыл ли чего. Эх, неохота идти. Но — деваться некуда. Жратва совсем кончилась, сигарет осталась одна пачка, а он, как ни мало ему было нужно, совсем без еды, а, тем более, без курева обходиться не научился. Дэнни грустно усмехнулся в седые усы и бороду.

Да, благословенное было время, когда они, хиппи конца 60-х — годов, редко задумывались о таких пустяках, как еда, одежда или кров. Когда тебе 18 лет, а рядом те, кто думает и поступает так же, как и ты — это легко. Всегда все находилось. И еда, и выпивка, и подруга, и косячок…

Сейчас, когда ему почти шестьдесят, а рядом не осталось никого из тех, с кем он делил хлеб и любовь, еду и все остальное, он тоже живёт не сказать, чтобы очень трудно. Деньги пока ещё есть, и ему всего-то и надо, что раз в неделю сходить в город. Это, если ничего съедобного не попадётся в лесу. Но поголовье диких кроликов в окрестностях за последнее время довольно резко уменьшилось, и вообще охота с помощью силков (Дэнни не признавал использование огнестрельного оружия для добывания пищи) стала занимать слишком много времени и сил.

Внизу, в городе, к нему относятся как к безобидному чудаку. И даже считают чем-то вроде местной достопримечательности — ещё бы, чуть ли не последний из настоящих первых хиппи! — даже туристам показывают гору, на которой он живет. Хорошо ещё, что у любителей поглазеть на тех, кто не похож на тебя самого, в большинстве случаев хватает ума не лезть на чужую территорию. Тем более, когда территория эта — частная собственность…

Дэнни снова вздохнул, вышел на крыльцо, прикрыл за собой дверь и накинул крючок, — ставить замок от людей он не считал нужным, а для того, чтобы в дом не забрался какой-нибудь любопытный енот, вполне хватало и крючка.

Да, восемь акров каменистой, не слишком плодородной земли, это не Бог весть что. Но эта земля принадлежит ему, Дэниэлю Джордану. Он, Джордан, знает (а на всех остальных — плевать), что ему самому очень мало, что нужно в этой жизни. Пара джинсов, рубашка, кусок хлеба, стены и крыша, которые он, пусть не очень красиво, но возвёл сам. Еще перо и бумага. Не был бы мир устроен так дурацки, он легко обошёлся бы и без этой земли. Но в благословенной Америке с каждым годом все труднее найти место, где бы тебе никто не мешал, и где ты сам никому не доставлял бы никакого беспокойства. Вот и пришлось старому хиппи пойти на компромисс с собственными убеждениями и приобрести кусок земли (благо, вовремя свалилось на голову небольшое наследство). Земли, на которой он чувствует себя вполне свободно и может вдосталь размышлять о несовершенстве бытия. И заносить свои мысли на бумагу.

И никакой электроники и даже просто электричества!

Зимы здесь, на юге Колорадо, не длинные, а в окрестных лесах вполне хватает сухостоя и прочего хвороста, чтобы можно было приготовить на живом огне немудрёную пищу и согреться в редкие холодные дни и ночи. Что же до освещения, то он вполне обходится свечами…

Так, неспешно размышляя о собственном житье-бытье, Дэнни пересёк рощу, преодолел по камням широкий ручей (если идти вдоль течения, то миль через двадцать выйдешь к Рио-Гранде), оставил за спиной три сотни ярдов пологого, поросшего короткой, выжженной солнцем травой, склона и вышел к повороту дороги. Теперь, даже если никто не подвезёт, через пять миль или два часа пешего хода он окажется в городе. Зайдет в банк, снимет наличные со счёта (электронные деньги на кредитных и прочих карточках Дэнни не признавал), закупит продукты, сигареты, может, выпьет бутылочку-другую пива в знакомом баре — и назад. Если ничего не помешает, то уже к вечеру он снова будет в своей хижине и спокойно займётся книгой и другими прерванными делами.

Утро выдалось ясным, солнечным, и городок Вэлхаус показался Дэнни весь и сразу, как только старый хиппи срезал поворот и вышел на противоположный склон горы. Дэнни обернулся и прислушался, не едет ли сзади какая-нибудь машина (тащиться пять миль по шоссе, пусть даже дорога и ведет под гору, совершенно не хотелось). Сзади было тихо, и Джордан снова обратил свои светло-карие, с рыжинкой, глаза к цели утреннего похода. Что-то в облике пятнадцатитысячного города, чьи невысокие дома и прямолинейные улицы просматривались отсюда, со склона горы, довольно отчётливо, его насторожило.

Дэнни подошел к обрыву, присел на корточки, закурил и, поглядывая на город, задумался.

За последние сорок с лишним лет он ни разу никуда не торопился и не собирался изменять этой своей привычке и впредь.

Уж больно тихо, подумал он. Тихо и пустынно. С чего бы это? Сегодня, вроде, не воскресенье, а если б даже было и воскресенье, то все равно пять миль — не такое большое расстояние, чтобы не расслышать шум жизни полутора десятков тысяч людей, собранных в одном месте. Шум этот, конечно, совсем слабый, на самой грани восприятия, но он есть. Всегда. Всегда есть, а сегодня нет. Может, я внезапно стал хуже слышать? С чего бы? Возраст, Дэнни, знаешь ли. Бывает, братишка. Вчера еще мог расслышать шорох мыши в сотне ярдов, а сегодня… Ладно. Хорошо. А где тогда машины? Пять минут сижу, а ни одной ещё не заметил. Ни в ту, ни в другую сторону. Не заметил и не услышал. А время-то не сказать, чтоб очень раннее. Судя по солнцу, часов десять утра, не меньше. Было когда-нибудь такое, чтобы я выходил в десять утра на это шоссе и за пять (нет, пожалуй, уже семь)… за семь минут не встретил бы ни одного автомобиля? Нет, не было такого. Но то, что такого раньше никогда не было, ещё не значит, что это в принципе невозможно. Мало ли. Карта так легла. Вот посижу еще чуток, покурю, и кто-нибудь обязательно проедет.

Он просидел на обрыве около двадцати минут по собственному ощущению времени (часов Дэнни не носил принципиально), и ничего не изменилось. Все то же солнце, те же редкие клочья облаков в синем небе, то же дрожание нагретого воздуха над шоссе, тишина, и ни одной машины в обе стороны.

— Однако, — пробормотал вслух Дэнни, медленно встал на ноги и козырьком поднёс ладонь к глазам (солнце уже немного мешало).

Ни черта не видать. Вэлхаус, как Вэлхаус. Точно такой же, на вид, что и неделю, и месяц назад. Далековато, конечно, простым глазом деталей не различить… Эх, бинокль бы сейчас! Нет, братишка, обойдёшься. Сначала бинокль, потом электрическую лампочку…и понеслось. Не остановишься потом. Черт, надо идти. Других вариантов нет.

Дэнни вздохнул, тщательно затоптал давно погасший окурок, и пошёл вниз по дороге. Два часа и пять миль — не такая уж большая плата за то, чтобы не остаться голодным, а заодно и узнать, в чём дело.

Первую страшную аварию он обнаружил буквально через двести ярдов. Шоссе здесь опять делало поворот, и Джордан сразу увидел проломленное ограждение. Он подошел к краю, осторожно глянул вниз и отшатнулся: там, под обрывом (восемьсот футов почти отвесной стены, никак не меньше) беспорядочной перекорёженной и почерневшей от огня грудой валялось, как показалось ему, не меньше десятка машин…

Уняв сердцебиение и слабость в коленях, Дэнни оперся (предварительно проверив на устойчивость и прочность) рукой на край проломленного ограждения и снова заглянул вниз.

Да, так и есть. Отсюда в точности не разберешь, но десяток, пожалуй, действительно наберётся. Это, что же получается? Получается, что они все ехали сверху вниз, направляясь в Вэлхаус (иной дороги тут все равно нет) и, один за другим, потеряли управление и рухнули с обрыва. Первым был, наверное, вон тот, ярко-красный магистральный тягач MACK, который, как ни странно еще можно узнать после всего, что с ним случилось. Он и проломил ограждение, потому что никакой другой машине это бы не удалось. Тут был нужен танк. Или, на крайний случай, магистральный тягач. Вот он и подвернулся. Проломил, значит, ограду и… того. А потом уже, в готовую дырку, за ним и остальные последовали. Их что, загипнотизировали всех? Куда один, туда и остальные? Что за чертовщина… И когда это, интересно, все случилось? Видать, совсем недавно, потому что иначе дырку давно уже бы заделали…. Или… или некому заделывать? Брось, Дэнни, братишка, не может такого быть, чтобы ты проспал конец света, хоть это и было всегда твоей мечтой, — проснуться однажды красивым летним утром и увидеть, что старый мир умер, а на смену ему родился новый. Ладно, идем дальше…

Вторая авария, а, точнее, место, где произошла уже не автомобильная, но авиакатастрофа, попалась Джордану через час, когда он уже практически спустился в долину.

За очередным поворотом шоссе преграждало то, что осталось от одномоторной «Сессны». Судя по всему, самолёт врезался в склон горы, после чего взорвалось топливо в баках, и, объятые пламенем обломки, рухнули вниз, на дорогу. Рухнули и остались лежать, загораживая проезд.

Искать то, что осталось от пилотов и предполагаемых пассажиров, Дэнни не стал. Он просто обогнул косо торчащий над шоссе обломок хвостового оперения и, хрустя башмаками по осколкам стекла и пластмассы, ускорил шаг.

К сердцу уже подступил холодный и липкий страх. Но при всем своём особом отношении к жизни и окружающим людям, выработанным ещё в конце 60-х и заботливо взлелеянным в последующие годы, трусом Дэниэль Джордан никогда не был. Мало того. Все, что он только что увидел, вывело его из привычного созерцательно-философского состояния, и он ощутил — пожалуй, впервые за последние чуть ли не сорок лет — желание действовать. Физически. То есть идти, бежать, спасать, искать и даже, возможно, (не верится, но так оно и есть!) стрелять. Но только не сидеть на месте, посылая весь остальной мир к черту, к богу и в иные труднодоступные места (а что ещё прикажете делать, если научить его любви так и не вышло?). Время затворничества — он ощущал это явственно и неотвратимо — кончилось. Да, это было страшно. Но это было одновременно и хорошо. К своим пятидесяти девяти годам Дэнни, не смотря на сигареты и выпивку, удалось сохранить относительно хорошее здоровье (не более пятнадцати-двадцати фунтов лишнего веса, отменное зрение, восемнадцать собственных зубов, изрядно поседевшие, но почти не поредевшие волосы), а теперь он вообще чувствовал себя чуть ли не тридцатилетним и уже почти бежал по шоссе, с каждым шагом сокращая расстояние между собой и Вэлхаусом.

Город встретил Джордана тишиной.

Возможно, тут следовало бы добавить прилагательное «зловещей», но все дело в том, что никакой зловещности Дэнни не ощущал. Жизнь вдали от людей и многолетняя привычка к полному одиночеству изрядно отточили его интуицию. И теперь старый хиппи явственно ощущал, что здесь, в пятнадцатитысячном Вэлхаусе, произошло нечто страшное для жителей города, но практически не угрожающее лично ему, Дэнни Джордану. Он и сам не понимал, откуда у него такое чувство. Да, ему было тревожно. И даже очень тревожно. И даже, пожалуй, страшно. Но непосредственной опасности для собственной жизни он не ощущал. А потому, помедлив несколько минут, под рекламным щитом с жизнерадостной надписью: «Добро пожаловать в Вэлхаус — самый спокойный город Колорадо!» и выкурив сигарету, Дэнни, внимательно оглядываясь по сторонам, вступил в черту города.

— Вот скажите, Распорядитель, откуда у вас, гуманоидов, такая неизбывная тяга к суициду? Мало того, что отдельные особи то и дело добровольно уходят из жизни по совершенно смехотворным и не стоящим внимания нормального разумного существа причинам, так ещё и целые расы норовят покончить с собственным существованием. А заодно утянуть за собой все живое, что их окружает. Отчего это, а?

— Во-первых, Координатор, я давно не гуманоид, и вам это отлично известно. А во-вторых…

— Бросьте, бросьте… Не гуманоид. Как же! Почему ж вы тогда вечно появляетесь в облике гуманоида?

— Привычка. Вы тоже полную бестелесность не особо жалуете.

— Да, верно. В телесном облике масса неудобств, но некоторые э-э… чувства и ощущения доступны лишь при наличии тела. И это часто искупает все неудобства.

— Вот. Сами все знаете, а спрашиваете.

— Просто хочется поболтать. Какое-то странное настроение. Хочется поболтать и совершенно не хочется работать. Я уже и забыл, что так бывает. У вас так бывает, Распорядитель?

— Нет, Координатор, не бывает. Я всегда готов работать.

— Это я знаю. Но вот всегда ли вам хочется работать?

— Хм… Я бы сказал, что всегда найдётся работа, которую хочется сделать. Но всё-таки я не совсем понял вашего вопроса насчёт гуманоидов. Почему вы считаете, что они склонны к массовому самоубийству?

— Ну как же! Давайте возьмём историю развития любой гуманоидной цивилизации. И что мы в ней увидим?

— Вот именно, что?

— Бесконечные войны, безжалостное разграбление природных ресурсов, неудержимое стремление к захвату новых территорий. С последующим уничтожением на этих территориях всего, что, якобы, мешает. Некоторым, часто лишь с нашей помощью, удаётся, конечно, перерасти эту жуткую пору варварства и стать на вполне приемлемый и разумный путь развития. Но многих от них же самих спасти не получается. Вспомните тех же вейнов. Если бы не спасательная планета ирюммов и отряд этих… людей, кажется?

— Да, людей.

— Вот именно. Если бы не это, не было бы сейчас вейнов.

— На то мы с вами и поставлены, чтобы предотвращать подобное. И вообще, через опасные периоды проходят все расы. И вам это прекрасно известно. Просто у вас застарелое предубеждение. Не любите гуманоидов, так и скажите. Не надо под это подводить псевдоразумную базу. А то прямо как-то неудобно получается, — вы же Координатор! Должны быть бесстрастны и справедливы.

— Н-да, вы правы, конечно. Но иногда бывает трудно сохранить бесстрастную оценку. Особенно, когда имеешь дело с гуманоидами… Ладно, ладно. Шучу. Кстати, о гуманоидах. Как там поживает ваш отряд?

— Вы хотели сказать, наш отряд?

— Пусть так. Но он все равно больше ваш, чем мой, не отпирайтесь.

— А что это вы о нём вспомнили?

— Я обязан помнить обо всем. О людях же и, в частности, об отряде, вспомнил потому, что у них на родине… на этой…как её…

— Земле.

— На Земле. Спасибо. Там, кажется, опять что-то не в порядке?

— Не просто не в порядке. Очень тревожная ситуация. Я рад, что вы о ней вспомнили. Потому что Земля эта — основная. Первая в реальности. Кстати, именно оттуда, с основной Земли, и наш отряд.

— Так что там опять случилось??

— В том-то и дело, Координатор, что я точно не знаю.

— Как это?

— Очень просто. Точнее, совсем не просто. Я не могу туда попасть. Несколько раз пытался — бесполезно. По другим, известным нам каналам, я получаю оттуда очень тревожные сигналы. Но они маловразумительны и противоречивы. Только моё личное присутствие помогло бы разобраться, но лично я туда попасть не в силах.

— Хм-м… Насколько я помню, подобное уже случалось и раньше…

— Совершенно верно. Особое редкое состояние пространственно-временого континуума. Всего два раза за всё время службы, но было. Я склонен предполагать, что это — последствия Воронки. Пройдёт. Должно пройти. Но, как бы то ни было, повторяю, попасть сейчас же на Землю я не могу. Точнее, могу, но только с помощью техники Низших. Что, как вы сами понимаете, долго и неудобно. А ситуация, повторяю, меня очень тревожит. Мы с вами уже говорили о том, что эта непутёвая планета — Земля, по всей видимости, является своеобразным репером, точкой отсчёта, неким центром силы нашей Вселенной. Что там аукается, потом откликается, так или иначе, повсюду. Так что, сами понимаете…

— Центр силы… Да. Вполне возможно. Я тоже думал об этом. Такое место есть всегда и везде. Я вам больше скажу, Распорядитель, есть у меня подозрение, что точку эту организовали непосредственно Высшие. Для одних им известных целей.

— А нам, конечно, сказать об этом не соизволили.

— Повторяю, это лишь мои подозрения и ничего больше. Опять же из них ничего не следует. Как мы выполняли свои должностные обязанности, так нам и следует их выполнять в дальнейшем. А для этого нужно придумать, как попасть на эту самую Землю. И как можно быстрее. Насколько я понимаю, ждать, пока этот ваш континуум сам рассосётся…

— Да. Это может продлиться неопределённо долго.

— Вот. И что вы предлагаете?

— Есть у меня по этому поводу одна мысль, которой я хотел с вами поделиться….

Водопад завораживал.

Отвесный, белый и сверкающий на солнце поток, с шумом налетающего и все никак не могущего налететь скорого поезда, валился с высоты не менее трёх сотен метров прямо в округлое большое и глубокое озеро, из которого с восточной стороны вытекала озорная неширокая речка.

С юга и запада к озеру вплотную подступали предгорья большого хребта, делящего материк чуть ли не пополам. С севера же и северо-востока озеро окружали пологие холмы, на которых в великолепном беспорядке раскинулся город.

Во всяком случае, на город это было очень похоже.

— Красивое место, — изрёк Велга и со вздохом откинулся на спину.

Ленивая истома, охватившая его с самого утра, не проходила. Сказывались, вероятно, последствия бурных первых трёх дней пребывания на этой планете-санатории, а затем ещё четыре дня практически беспрерывного и комфортного путешествия с впечатляющей сменой ландшафтов и пейзажей.

Путешествовали (Хельмут упорно продолжал называть это экскурсией) на двух вездеходах. Мажордом Арнольд не соврал (впрочем, он никогда не врал), машины, им предоставленные, действительно оказались превыше всяческих похвал. Никогда прежде за все время невероятных странствий по мирам и временам, ничего и близко подобного им не попадалось.

Впрочем, это были и не совсем машины. И даже совсем не машины. Так, во всяком случае, утверждал Арнольд. По его словам, это были полуживые и даже отчасти разумные механизмы (или полумеханические живые существа, как кому удобнее), в свое время сконструированные, а затем выращенные — построенные ныне исчезнувшей цивилизацией специально для подобных длительных путешествий по планетам земного типа. После того, как Распорядителем было принято решение переправить отряд на Лону, вездеходы, в числе прочего, доставили сюда же и привели в готовность.

— Топлива в вашем понимании им не нужно, — рассказывал Арнольд. — Они, словно ваши кони или коровы, питаются травой, а также очень эффективно используют энергию солнца. При полной нагрузке, — а это не много не мало — полторы тонны — и отсутствии питания и солнца они способны непрерывно работать в течение сорока часов. При этом, как вы сами убедитесь, могут быстро передвигаться не только по земле, но и по воде и под водой, а также, при необходимости, и летать. Последнее для них не слишком удобно, потому что приходится отращивать крылья и тратить много энергии, но, повторяю, возможно. И это ещё не всё. Данные машины-существа или существа-машины вполне могут применяться и в качестве боевых машин, что вам, как солдатам, несомненно, будет интересно. Здесь, на Лоне, разумеется, воевать не с кем. Но чисто в познавательных целях я могу сказать, что у этих «крошек» великолепная радиационная и силовая защита, вырабатываемая мощными генераторами, которой вполне хватит, чтобы, например, уцелеть чуть ли не в эпицентре ядерного взрыва. Кроме того, в их комплект входят две пушки. Сейчас они демонтированы, но могут быть установлены в любой момент. Одна парализующего действия, способная привести в состояние длительного ступора и оцепенения любую белковую жизнь, а вторая — плазменная. Это довольно страшное по силе оружие — правильно отрегулированным выстрелом из такой пушки можно сжечь… даже не знаю с чем сравнить, чтобы вам было понятнее…. ну, например, ваш линкор со всем экипажем на расстоянии до четырёх-пяти километров…

Велга перевернулся со спины на живот и посмотрел на пасущиеся неподалеку вездеходы.

Да, хороши, машины-животины. Удобны, вместительны, неприхотливы, просты в управлении. Конечно, по сильно пересечённой местности, например, в горах или, скажем, в лесу на них особенно не разгонишься, но там, где нельзя проехать или проплыть, всегда можно пролететь. Вездеходы, одно слово. И соляркой с бензином не воняют. И ремонт им не нужен — сами себя чинят в случае необходимости. Да и вообще, на Лоне хорошо… если не очень долго. Пока еще, вроде, не надоело, но есть ощущение, что впереди нас всех ожидает бо-ольшущая проблема по имени скука…

Послышались шаги, и рядом с Велгой на траву шумно рухнул мокрый после купания Дитц.

— У тебя сигареты далеко? — спросил он. — А то я свои в машине оставил. Лень идти.

Закурили.

— А ты чего в город не пошёл? — поинтересовался Велга. — Сказано — экскурсия, значит, экскурсия. Извольте соответствовать.

— Издеваешься, да?

— И не думал. Просто интересно.

— Ага. Вижу я, как тебе интересно. Валяешься тут на травке… Слушай, а выпить у тебя нет случайно под боком?

— Пиво, — признался Велга. — Ещё холодное.

— Отлично. Давай сюда.

Выпили пива.

— Так ты мне и не ответил, — сказал Велга.

— А ты разве о чём-то спрашивал?

— Да, я спрашивал, отчего ты не пошёл вместе с остальными в город?

— А что там делать? Что я, развалин не видел?

— Ну, как же. Брошенный город неизвестной цивилизации. Загадка этого мира. Тайна веков, я бы сказал!

— Подумаешь, тайна, мать её… — фыркнул Хельмут. — Все там сгнило давно в загадке этой. Да и вообще не известно, может, это и не город вовсе. Говорил же Арнольд. На всю планету — один. Разве так бывает?

— В нашей жизни, как ты, наверное, давно убедился, всякое бывает, — вздохнул Велга. — Но ты прав, — нечего там делать. Ни там, ни здесь, ни в Доме Отдохновения.

— Так-так-так! — оживился Дитц и открыл вторую банку пива. — Что я слышу! Мы заскучали?

— Пока нет, но, думаю, скоро. А ты?

— Я… — Дитц задумался, прихлебывая пиво. — Чёрт его знает. Пока, вроде, не очень. Это ведь то, о чём мы могли только мечтать: полный отдых, вино, пиво, девочки, свобода и никто в тебя не стреляет. Ни сейчас, ни в ближайшей перспективе. Мне, знаешь ли, надоело, когда в меня стреляют. И самому стрелять тоже надоело. Наверное.

— Мне нравится это «наверное», — засмеялся Велга.

— Это я перестраховываюсь, — объяснил Хельмут. — На всякий случай. Мало ли что.

— Да, — вздохнул Александр, — перестраховываться мы научились. Только это мало помогает.

— Мало помогает от чего?

— От жизни. Вот скажи мне, что мы будем делать завтра?

— Как это — что? Что захотим, то и будем делать. Я же говорю — свобода.

— Карл Маркс как-то сказал, что свобода — это осознанная необходимость…

— Иди ты со своим Марксом…

— Нет, а всё-таки. Хорошо, пусть, что захотим, то и сделаем. Но чего мы захотим? Вот в чём вопрос.

— Нет, с вами, русскими, иногда совершенно невозможно иметь дело. Всё вам не так. Мы воевали. Победили. Теперь наслаждаемся заслуженным отдыхом. Разве это плохо?

— Я не говорю, что плохо. Я говорю, что не вижу перспективы.

— Перспе… Тьфу-ты, слово-то какое нашёл… Перспективы он не видит! Ты еще неделю назад был кто? Труп. И был ты где? Нигде. А кто и где ты сейчас? То-то. Цени, пока дают.

— Да ценю я, ценю! Мне просто интересно, что мы будем делать, например, через месяц. Водку пить? Девок этих, которые на самом деле и не совсем девки, драть? Что?!

— Да не ори ты…. Все я понимаю. Но, во-первых, водку пить не обязательно, поскольку всегда есть коньяк. А во-вторых, тебе что, Карина твоя разонравилась? Так поменяй. Делов-то…

— Да ну тебя к чёрту… — Велга в сердцах сплюнул, поискал и не нашёл пиво, встал и направился к вездеходам.

— Коньяк захвати! — крикнул ему в спину Дитц.

Распорядитель появился на восемнадцатый день, ближе к ночи.

С утра Аня Громова объявила, что у нее сегодня день рождения, и она ждёт праздника с подарками. Новость восприняли с энтузиазмом и немедленно приступили к устройству этого самого праздника. Так что, когда через два часа после заката солнца, дверь в обеденную залу распахнулась, и на пороге появился истинный хозяин Дома Отдохновения, веселье было в самом разгаре.

Новорожденная с Валеркой Стихарём отплясывала «цыганочку».

Майер, стараясь перекричать оркестр, безуспешно произносил тост в честь виновницы торжества.

Хейниц пил с девушкой Вешняка на брудершафт, а Сергей делал то же самое с девушкой Карла.

Малышев боролся на руках с мажордомом Арнольдом.

Руди Шнайдер провозгласил себя арбитром и предлагал делать ставки.

Дитц сосредоточенно намазывал на белый хлеб с маслом красную икру и размышлял, не положить ли ему сверху на все это великолепие еще и свежий лист салата.

Велга целовался с Кариной.

Первым Распорядителя заметил Руди Майер.

Да и то лишь, когда тот подошел к столу, налил себе в свободный бокал вина и чокнулся с пулемётчиком.

— Оп-па… — шепотом воскликнул Руди, после чего залпом выпил, закрыл глаза и потряс головой.

Это не помогло, — видение не исчезло. И тогда Майер дал знак оркестру замолчать и с давно отработанными интонациями рявкнул:

— С прибытием вас, господин Распорядитель!

И на всякий случай щёлкнул каблуками.

— Вольно, — усмехнулся Распорядитель, и его третий глаз весело полыхнул красным огнём. — Что отмечаем?

В первые минуты появление хозяина дома и в некотором роде вершителя судеб несколько обескуражило присутствующих, но, когда выяснилось, что Распорядитель искренне рад встрече и намерен участвовать в празднике на равных, люди расслабились, и день рождения продолжился до поздней ночи.

Лишь вечером следующего дня у разожженного по обыкновению на берегу костра, за лёгким вином и жареным мясом состоялся серьёзный разговор.

Начал Дитц.

— У меня такое впечатление, — сказал он, обращаясь к Распорядителю, который задумчиво созерцал тонущее в море солнце, — что вы чего-то не договариваете.

Распорядитель перевёл взгляд всех своих трёх — двух синих, словно море на горизонте и одного красного, будто уголёк в костре — глаз на Хельмута, и обер-лейтенанту показалось, что в них мелькнула и пропала тень тревоги.

— Так мы, вроде, пока ни о чём особо и не говорили, — сказал Распорядитель.

— Ага, — тут же влез Валерка Стихарь. — Значит, мужской разговор, все-таки к нам имеется?

— Мужской — это как? — спросил Распорядитель.

— Мужской разговор, — объяснила Аня, — это разговор, который чаще всего предвещает хлопоты и неприятности.

— И вообще, серьезные проблемы, — добавил Майер. — Как же это, вы, мужчина, не знаете, что такое мужской разговор?

— Действительно, — засмеялся Распорядитель. — Я как-то и забыл. Видите ли, имея мой … э-э… статус, уже совершено не важно, мужчина ты или женщина.

— Чудеса… — удивился Валерка. — Разве это может быть не важным? По мне, так это вообще одна из самых важных вещей на свете.

— Пока вы человек — да. Но не забывайте, что я не человек. Хотя мой мужской облик говорит о том, что я еще не до конца забыл, что значит быть мужчиной. Во всяком случае, я на это надеюсь.

— Вас что-то гнетёт, Распорядитель, — сказала Аня. — Я вижу. Поделитесь, легче станет.

— Меня всегда что-то гнетёт, — усмехнулся Распорядитель. — Служба такая, говоря вашим языком. Поверьте, во Вселенной не проходит и доли секунды без какой-либо довольно серьёзной неприятности. Подавляющее большинство из них, разумеется, утрясаются как бы сами собой, во всяком случае, они не требуют вмешательства. Но есть и такие, когда вмешательство необходимо.

— И что же случилось на этот раз? — осведомился Велга.

— И где? — добавил Хельмут. — Только не говорите мне, что опять что-то не в порядке на Земле…

— Увы, — кивнул массивной головой Распорядитель. — Именно на ней. Вообще, чем больше я наблюдаю за вашей планетой и разумной жизнью, которая на ней развивается, тем чаще меня охватывает чувство…. Впрочем, это не важно. А важно то, что там сейчас возникли очень и очень серьёзные проблемы. Все бы ничего, но проблемы эти возникли как-то очень уж внезапно, сразу. Конечно, проблемы всегда возникают сразу. Не было, не было, а потом вдруг — раз! — и есть. Но. Всегда можно разглядеть какие-то симптомы надвигающейся беды. Разглядеть и вовремя подкорректировать. Здесь же…. В общем, то ли я прошляпил, то ли цивилизация ваша, да и сама планета настолько нетипичны, что не поддаются нашему с Координатором анализу. А хуже всего то, что проблемы касаются основной Земли. Не того параллельного мира, откуда Аня. И не того, в котором вы были последний раз. Это та Земля, с которой вас забрали свароги. Корневая. Главная. Только время другое.

— Опять будущее… — пробормотал Майер.

— Да, — подтвердил Распорядитель. — Будущее. И будущее это, увы, совсем неблагополучно. То есть оно настолько неблагополучно, что само дальнейшее существование вашего человеческого рода, по-видимому, находится нынче под большим вопросом.

— Хорошо, — сказал Дитц. — Но вы, как я понимаю, прибыли сюда не затем, чтобы рассказывать нам о несчастной судьбе человечества? Мы уже не те наивные солдаты-разведчики из лета сорок третьего. Мы многое повидали и во многом поучаствовали. И многое поняли. Например то, что, как вы и сами сказали, неприятности случаются во Вселенной постоянно. И большинство из них, как, опять же, вы совершенно справедливо заметили, замечательно разрешаются сами собой. Насколько серьёзно то, что происходит на Земле? И, если это действительно серьёзно, в чём вы нас пока ещё не убедили, то, что требуется от нас? Опять же, прошу заметить, что с момента спасения нами всего мира, не прошло и месяца.

— Ну, вообще-то, — усмехнулся Распорядитель, — мир даже и не заметил, что вы его спасли. И это очень хорошо. Потому что, если бы он заметил, то стал бы другим. Что же касается …э-э… частоты вмешательства, то мне почему-то казалось, что вам это будет интересно. Все-таки речь идёт о вашей родине. Впрочем, разумеется, решать вам. Если задача покажется вам непосильной или слишком опасной, никто не заставит вас её выполнять. Сидите здесь, на Лоне, сколько влезет. Дом Отдохновения в полном вашем распоряжении. Отдыхайте. В конце концов, вы действительно спасли мир и заслужили отдых до конца жизни. И даже за ее гранью.

— До конца жизни? — переспросил Валерка. — Нет, начальник, это же будет форменная тюрьма, в натуре! Только большая. Да лично мне уже тут не слишком весело, а через месяц я просто взвою и…

— Погоди, Валера, — поднял руку Велга. — И вы, Распорядитель, на «слабо» нас не берите, не надо. Мы, действительно, уже давно не мальчики. Давайте так. Вы не ходите вокруг да около, а толком рассказываете, что случилось и что, по-вашему мнению, от нас требуется. А мы вас выслушаем, переспросим, что будет непонятно, и решим. Все согласны?

— А как тут можно соглашаться или не соглашаться? — удивился Вешняк. — С самого начала так и нужно было делать. А то как торговки на рынке… Прошу прощения, господин обер-лейтенант.

— Говорите, Распорядитель, — сказала Аня. — Мы слушаем.

— Это длинная история, — предупредил тот. — Может быть, пойдём в дом?

— Нам и здесь хорошо, — сказал Дитц. — А вам, насколько я понимаю и вовсе без разницы. Опять же, традиция.

— То есть? — не понял Распорядитель.

— Хельмут имеет в виду нашу встречу в Крыму, — уточнил Велга. — Тогда тоже было море и костёр.

— Да, — согласился Распорядитель. — Верно. Остаётся надеяться, что все опять закончится благополучно. Согласно традиции.

Здесь, высоко в горах, дышалось необычайно легко и вкусно, и Велга подумал, что на самом деле они не увидели и тысячной доли тех чудес и красот, которые планета Лона совершенно безвозмездно готова была им предоставить.

— Что имеем, не храним, — пробормотал он себе под нос, — потерявши, плачем.

— Что ты говоришь? — спросил Хельмут.

— Я говорю, что Лона — хорошее место. Жаль, маловато мы на ней побыли.

Дитц запрокинул голову и расхохотался.

— Смейся, смейся, — пихнул его в бок Велга. — Вспомним мы еще Лону, вот увидишь.

— Да я в этом нисколько не сомневаюсь. Просто мне забавно, что мы, вроде как поменялись ролями… Не ты ли ещё вчера рвался в бой?

— Я и сейчас не отказываюсь, — пожал плечами Александр. — Да и по Земле соскучился, признаться. Хоть и будущее, а все ж своё…. Но одно другому не мешает.

— Может и так, — легко согласился Хельмут, огляделся по сторонам и громко вопросил:

— Так это и есть место старта?

Отряд стоял на идеально круглой площадке, выложенной чуть шероховатыми шестиугольными каменными плитами, идеально подогнанными друг к другу. Расположена она была на вершине горы, которая, на первый взгляд, ничем особым не отличалась от соседок по хребту, делящему материк пополам.

— Да, — сказал Распорядитель. — Это самая удобная точка. Отсюда мне проще всего переправить вас куда угодно.

— Что ж, — сказал Велга, — мы готовы. Если, что и забыли, не важно. Всего не учтешь.

— Я на вас надеюсь, — сказал Распорядитель.

— Мы не против, — улыбнулась Аня. — Все получится. Не переживайте.

— Отвечаешь? — спросил Валерка. — А то я что-то мандраж словил. Видать, отвык.

— Ничего, — успокоили ростовчанина Аня. — Мандраж — это полезно. Где мандраж, там и кураж. Ловчее будешь.

— Куда уж ловчее…

— Все произойдёт очень быстро, — сказал Распорядитель. — Моргнёте — и вы уже там. Это у меня не выходит, потому что структура другая, а вас забросить получится. Одно плохо, не знаю, в какой именно точке планеты вы окажетесь. Впрочем, это я вам уже говорил.

— Разберёмся, — кивнул Дитц и махнул рукой. — По машинам!

Через две минуты лишь несколько погасших окурков свидетельствовали о том, что здесь был кто-то живой, но вскоре, налетевший ветер, протащил их по каменным плитам и сбросил в пропасть.

Первыми начали умирать города.

Вообще-то, как и любой развивающийся и активно живущий организм, умертвить город довольно трудно, чему в истории, как древней, так и современной имеется масса примеров.

Что только не делали люди с городами!

Их брали приступом, жгли и отдавали на разграбление. Забрасывали ядрами и снарядами. Бомбили (и обычными бомбами, и ядерными). Подвергали ракетным ударам и химическим атакам. Устраивали в них искусственные землетрясения и наводнения. Отключали свет, воду, канализацию и тепло. Морили голодом. И снова брали приступом, жгли и отдавали на разграбление.

И что же?

Чаще всего города выживали.

Иногда казалось, что от города уже не осталось совсем ничего. Он стерт с лика земли. Сожжен дотла. Развален по кирпичику. Его артерии и вены разорваны, сердце уничтожено, мозг убит. Так было с древним Римом и Константинополем, Москвой и Дрезденом, Сталинградом и Хиросимой. И многими, многими другими городами.

И что же?

Проходило совсем короткое время, и оказывалось, что города живы и собираются жить дальше. Зализывают раны, отстраиваются, наполняются людьми, растут.

Да. Так было всегда. Но только не на этот раз.

Когда отключают воду, можно купить ее в магазине, набрать в колонке, роднике или реке. В самом крайнем случае выкопать колодец. При отсутствии электрического света, используют свечи, керосиновые лампы, масляные светильники, факела. Нет отопления — можно одеться потеплее и соорудить печку-буржуйку.

Но, когда любое мало-мальски сложное устройство или механизм в городе начинают грозить не просто травмой (так было всегда), а смертью, остаётся одно — немедленно бежать. И тогда… Без человека города жить не могут. А если и могут, то это уже совсем другая жизнь…

Было видно, что по этой дороге очень давно никто не ездил. И никто ее не чинил. Асфальт совсем растрескался, и сквозь него пробивались наружу трава, кусты и даже, кое-где, молодые деревца. Вечерело. С низкого, сплошь затянутого мутной серой пеленой неба, сеялся мелкий редкий дождик. И все это вместе: тронутый первыми осенними красками лес, вечер, заброшенная дорога и скучный дождь никак не вселяли в сердце бодрость, а в душу веселье по поводу возвращения домой.

Оба вездехода только что, продравшись сквозь лес, выбрались на дорогу и теперь стояли бок о бок, ожидая дальнейших приказаний.

— Ничего себе, — сказал Валерка Стихарь, сидевший за управлением живой машины по имени «Маша», — давненько по дорожке этой никто не ездил, не ходил… И куда теперь? Налево или направо?

— Нам бы до жилья какого-нибудь добраться, — отозвался из «Ганса» (связь между машинами была замечательная, создавалось впечатление, что говорящий находится тут же, рядом) Дитц. — А то до сих пор не понятно, где мы.

— А чего тут понимать, господин обер-лейтенант — хмыкнул Вешняк. — В России мы.

— И откуда тебе это известно? — ворчливо осведомился Майер. — По лесу проехались и сразу — Россия? У нас, в Германии, тоже леса есть, — и, подумав, осторожно добавил. — В некоторых местах.

— Не говоря уж о какой-нибудь Канаде, — добавил Хейниц.

— Как хотите, — сказал Вешняк. — Только Россия это. Сердцем чую.

— Давай направо, — сказал Велга. — Если есть дорога, значит куда-нибудь она, а приведёт.

— Направо, так направо, — легко согласился Стихарь и развернул машину.

В посёлок въехали уже в полной темноте.

У «Маши» и «Ганса» не было фар в привычном понимании этого слова, — в случае нужды машины освещали дорогу, выбрасывая перед собой сплошную широкую полосу света, интенсивность и дальность которой легко регулировалась. И теперь свет выхватывал из мокрой темени по обе стороны от дороги грязноватые обшарпанные стены домов, из черных окон которых, бессмысленно пялилась на людей пустота. Машины ползли по дороге (теперь уже улице) совершенно бесшумно, внешние микрофоны были включены, но ни один звук, кроме нудного шелеста дождя, не долетал снаружи. Ни голос человеческий, ни лай собачий, ни крик птичий или звериный.

— Стоп, — сказал Велга, когда машины неспешно доползли до перекрёстка. — По-моему, это центр данного населённого пункта. И мы, всё-таки, в России. Во всяком случае буквы над тем, вон, зданием точно русские. Хотя я не понимаю, что означает это слово.

— «Ми-ни-мар-кет» — прочел вслух Валерка. — Н-да. Час от часу не легче. Буквы русские, слово иностранное. Эй, на «Гансе», кто-нибудь знает, что такое «минимаркет»?

— Это что-то вроде магазина, — отозвался Карл Хейниц. — А вон там, правее, банк. Видите?

— Ага, — сказал Велга. — Точно. Написано: «Сбербанк». Видимо, от слова «сберегательный». Так, уже легче. О, а это что — там, под деревьями, на площади? Ну-ка, Валера, посвети…

Стихарь чуть довернул вправо, изменил конфигурацию светового потока с горизонтальной на вертикальную, и люди увидели памятник.

На бетонном пьедестале, покрытом уже кое-где обвалившейся плиткой из камня лабрадорита, стоял в полный рост солдат. Гимнастёрка, сапоги, каска, плащ-палатка за спиной, в правой руке взметнувшийся вверх ППШ… будто старого боевого товарища и друга отлили в бронзе и поставили здесь, посреди площади незнакомого русского городка на долгие времена в честь тех, кто своей жизнью и смертью добыл победу.

— Ух ты! — воскликнул Валерка. — А ведь это нам памятник, братва.

— Да уж можно не сомневаться, — сказал Майер. — Раз мы в России, то было бы странно встретить здесь памятник немецкому солдату. Наши памятники в Германии.

— Ты уверен? — спросил его Хейниц.

— В чём?

— В том, что нам стоят памятники? Вот так, на площадях?

— А почему бы и нет?

— Потому, что памятники обычно ставят победителям. А мы проиграли эту войну.

— Ну и что? Мы ведь честно и храбро сражались…

— Этого мало, — сказал Дитц. — Мало сражаться честно и храбро. Нужно сражаться ещё за что-то, что живёт в твоем сердце.

— Например, за Родину, — серьёзно подсказал Велга.

— Вот именно, — вздохнул Дитц. — Если честно, в последний год на фронте я уже начал понимать, что мы зря влезли в Россию. Воевал, конечно, деваться некуда, но… Не понятно было за что воюю. Иногда мне даже хочется сказать Богу спасибо за то, что он вытащил меня с той войны. Не знаю, что будет дальше, но по крайней мере сейчас я чувствую, что по-настоящему нужен. И не только Германии, а самому себе и всем людям. Всей Земле, если хотите. И даже, как вы помните, иногда всей вселенной. Согласитесь, что при таких условиях воевать можно.

— Браво, господин обер-лейтенат, — сказал Шнайдер. — Честно, спасибо. Боевой дух солдата надо время от времени поддерживать. Вы мой сейчас здорово поддержали. Старое вспоминать — только душу растравлять. Будем смотреть вперёд и в очередной раз спасать человечество.

— А что, — сказал Валерка, — запросто. Было бы человечество.

— Вот именно, — прогудел Малышев. Пока что я не только человечества, но даже одного человека не видел. И куда все подевались — не понятно. Может, на разведку сходить? На вездеходах-то много не разглядишь. Да и бояться нас могут, откуда местным знать, кто мы такие и с чем пожаловали? Заметили и прячутся по углам… Разрешите, товарищ лейтенант? Опять же и ночлег подыскать бы надо. Не в машинах же спать, когда мы дома.

— Давай, — кивнул Велга. — Только не один. Вешняк, пойдёшь с Малышевым.

— Есть.

— Разрешите и мне? — продал голос Шнайдер. — Что-то я засиделся. Ноги охота размять.

— Разрешаю, — сказал Дитц. — Даём вам час. Попробуйте найти людей. Ну, и нормальное место для ночлега. Связь по рации. Удачи.

Три ловкие фигуры выскользнули из теплого и сухого нутра машин под мелкий ночной дождь и растворились в ближайшем переулке.

Городок был брошен. Разведчикам хватило получаса, чтобы убедиться в этом. Разумеется, за тридцать минут они бы не успели даже пройти его из конца в конец, а не то что обыскать каждый дом, но за годы войны солдаты повидали немало сел и городов, оставленных своими жителями и у них выработалось безошибочное чувство на подобные места. Впрочем, для порядка Малышев, Вешняк и Шнайдер зашли в несколько домов и квартир, где, как и следовало ожидать, никого не обнаружили.

Подходящее место для ночлега они нашли через сорок две минуты. Это был большой и относительно новый трёхэтажный особняк, расположенный на окраине города. Окружал его высокий, в полтора человеческих роста, кирпичный забор и, если бы не приоткрытая стальная калитка, разведчикам для того, чтобы попасть внутрь, пришлось бы потрудиться. Калитку заметил Малышев, который отлично видел в темноте (фонариками из соображений скрытности они практически не пользовались), и, тихим свистом позвав за собой товарищей, проник во двор.

— Да, это, пожалуй, то, что нужно, — негромко заключил Курт Шнайдер, когда они наскоро (входная дверь также оказалась открытой) обследовали найденные хоромы. — Здесь и взвод разместится спокойно, а уж мы и подавно.

— И места для «Маши» и «Ганса» во дворе больше чем достаточно, — добавил Вешняк. — И печка есть — можно растопить.

— Это не печка, — сказал Шнайдер. — Это называется камин.

— Какая разница… — пожал плечами рязанец. — Главное, чтоб тепло было и пищу горячую можно приготовить.

— Опять же, забор высокий и крепкий, — подвёл итоги Михаил. — Все, вызываем наших. Давай, Курт, связывайся. Мы относительно их на северо-востоке. А я на крышу слажу — посигналю им фонариком, чтоб уж наверняка…

Места в особняке, действительно, хватило всем. Девятикомнатная махина обставлена была с вызывающей роскошью, и, хотя мебель изрядно запылилась, все в доме было в целости и сохранности. Впрочем, ночевать, в целях безопасности, решили в трёх комнатах на первом этаже, стащив сюда дополнительные подушки и одеяла. Машины оставили во дворе, переведя их в режим попеременного бодрствования-стражи (сенсорные системы слежения вездеходов вполне могли заменить глаза и уши самого бдительного часового и в случае чего поднять тревогу). Разожгли камин, приготовили ужин, поели, заварили чай. Аня отыскала где-то в недрах кухонных шкафов десяток свечей, и теперь, за большим общим столом, в их мерцающем живом и тёплом свете, лица солдат выглядели по домашнему мягкими и расслабленными.

— Хорошо, — отдуваясь, сообщил Вешняк, отодвигая от себя большую фарфоровую чашку с чаем. — Прямо как дома. Если бы еще и сахар был кусковой, то просто-таки ничего больше для счастья и не надо.

— А чем тебе чай в Доме Отдохновения не нравился? — спросил Майер. — Что-то я не помню, чтобы ты там также блаженствовал. А ведь чай тот же самый.

— Ничего вы, немцы, в чаях не понимаете, — подмигнул Вешняку Валерка Стихарь. — Одно дело пить его на Лоне — путь красивой, удобной и замечательной, но, всё же, чужой планете, и совершенно другое — здесь, на Земле, да ещё и в России. Горячий, свежезаваренный, из настоящей фарфоровой чашки. Не чай — сказка. Не знаю, как вы, а я Серёгу понимаю. Тоже сейчас начал чувствовать, что домой вернулся.

— Вообще-то, есть такое чувство, есть, — добродушно подтвердил Дитц, откидываясь на спинку стула и вытягивая свои длинные ноги. — Хоть мы и не в Германии. Пока, надеюсь. Только мне лично для полного счастья не кускового сахара не хватает, а людей. Убей — не пойму, куда все подевались. Такое впечатление, что жители в один прекрасный момент все бросили и разом сбежали.

— При этом, практически, в чём были, — заметил Шнайдер. — Мы заходили в несколько домов и квартир. Вещи целы. То есть, те вещи, которые лично я бы прихватил с собой, будь у меня время собраться.

— Помните, Распорядитель говорил, что по его данным человечество на самой грани уничтожения? — сказал Хейниц. — Может, оно уже того… уничтожилось, а мы опоздали?

— Типун тебе на язык, — пробормотал Вешняк и потянулся налить себе ещё чаю.

— Нет, Карл, — качнула головой Аня. — Я бы почувствовала.

— А сейчас ты что чувствуешь? — спросил Велга.

— Люди есть. И не очень далеко. Просто мы пока их не нашли. Или они нас.

— И на том спасибо, — усмехнулся Александр.

— Не стоит переоценивать мои способности, — пожала плечами Аня. — Я не строю предположений, а говорю лишь то, что знаю точно.

— Вообще-то, и так понятно, что люди должны быть, — сказал Дитц. — Мы же разведчики и прекрасно знаем, что бесследно никто не исчезает. Давайте мыслить. Первая мысль такая: если бы люди погибли, мы обнаружили бы трупы. Однако, их нет. То есть я не исключаю, что где-то в городе лежит десяток-другой мертвецов, но, если бы погибли все, мы бы по ним буквально ходили. Значит что? Они ушли, как и было сказано. Теперь следующий вопрос. От чего уходят или бегут люди?

— От смертельной опасности, — подсказал Велга. — Обычно так.

— Какого рода бывают смертельные опасности?

— Война. Эпидемия. Природные катастрофы. Голод.

— Ничего из перечисленного не наблюдается, — заметил Валерка Стихарь. — Я вот, кстати, вспомнил, историю со шхуной «Мария Целеста». Знаете о такой?

Солдаты переглянулись.

— Что-то слышал, — почесал в затылке Майер, — но подробности…

— Ее нашли брошенной экипажем. В абсолютно целом состоянии. Даже столы были накрыты к ужину. То есть, люди просто спешно сели в шлюпки, в чем были и отчалили в неизвестном направлении.

— А их потом нашли? — спросил Малышев.

— Нет. В том-то и дело. Никто до сих пор ничего понять не может. Судно не терпело бедствия, на нём было вволю запасов воды и продовольствия. А экипаж сбежал. Как будто смертельно чего-то испугался. Понимаете, к чему я клоню?

— Ага, — сказал Шнайдер. — По-твоему, жители этого города смертельно чего-то испугались и спешно сбежали в леса? Но что-то в лесу мы их не видели.

— Леса в России большие, — сказал Валерка. — Вам ли не знать… И, кстати, думаю, что не только из этого города люди ушли. Мы ведь шарили по эфиру — пусто. Может, конечно, плохо шарили, но всё равно. Будь в городах живые, кто-нибудь обязательно использовал бы радио. Хотя бы для того, чтобы дать о себе знать другим.

Помолчали.

— Загадки и тайны, — вздохнул Дитц. — А также тайны и загадки. Что-то в твоей мысли, Валера, есть. Одно плохо. Мы не знаем, что именно произошло с экипажем этой самой шхуны… как её…

— «Мария Целеста», — напомнил Стихарь.

— Вот. И что здесь произошло, тоже не знаем. Ситуация похожая, но и только. В общем, как всегда, мало разведданных. Впрочем, торопиться нам, как я понимаю, некуда. Пока, во всяком случае. А значит…

— Спать, — сказал Велга. — Уж что-что, а хороший сон, никогда и никому не вредил. При условии, конечно, что караулы выставлены и бдят.

— На «Ганса» и «Машу» полагаться не будем? — осведомился Дитц.

— Я бы не рисковал. Они хоть и живые, а всё же машины. Мало ли что…

— Разрешите, я первый, — вызвался Вешняк. — Чаю напился крепкого, спать не хочу пока.

— Добро, — кивнул Велга. — Через час тебя сменит Майер. Ну и дальше соответственно графику. Не маленькие, сами разберетесь в очерёдности.

Через десять минут свечи были потушены, и отряд, за исключением сержанта Сергея Вешняка, спал крепким сном.

Утро выдалось солнечным.

Леонид Макарович давно привык вставать рано, не взирая на погоду и самочувствие, но всё же чистое небо любил больше обложных дождей, а потому, только проснувшись и поглядев в окно, почувствовал определённый душевный подъём и даже некую, уже изрядно подзабытую общую бодрость организма. Непроизвольно Леонид Макарович покосился на спящую рядом четвертую, самую молодую жену, черноволосую Смолку, почесал, прислушиваясь к собственным ощущениям, заросшую седыми волосами грудь, решился и нырнул под одеяло к юному жаркому телу. С вечера заждавшаяся ласк Смолка, даже толком не просыпаясь, повернулась поудобнее, и вскоре Леонид Макарович сполна доказал молодой жене и самому себе, что жизнь, вопреки подступающей старости, продолжается. В совсем уже замечательном расположении духа он поднялся с постели, умылся приготовленной с вечера водой, оделся и вышел во двор заводоуправления. И тут же увидел, поджидающего его разведчика. Звали разведчика Соболь (когда-то парень носил фамилию Соболев и был к тому же проворен и ловок, словно упомянутый зверёк). Облаченный в изрядно потрёпанный камуфляж армейского образца, Соболь терпеливо сидел на корточках прямо напротив двери, посреди двора и явно ждал появления вождя.

«Что-то случилось», — подумал Леонид Макарович и прислушался к собственным ощущениям. Интуиция крайне редко его подводила, что, вкупе с умением принимать ответственность на себя, а также известной жестокостью, и сделало его вождём. На этот раз ощущения продолжали оставаться приятными.

Хорошие новости? Редко, но бывает. Ладно, но сначала — завтрак.

— Завтракал? — спросил он у Соболя, не здороваясь.

Разведчик молча покачал головой, по опыту зная, что вождь не любит лишних слов.

— Есть что важное сообщить?

Соболь кивнул.

— Хорошо. Пойдем, что-нибудь съедим. Не люблю новости на голодный желудок.

В столовой дежурные поварихи уже приготовили завтрак. Умяв тарелку овсяной каши, Леонид Макарович отхлебнул травяного чая (настоящий, экономя, пили только по праздникам и особым случаям) и приказал:

— Рассказывай.

— У нас гости, — сообщил разведчик. — Видел их сегодня ночью в городе.

— Рабы или люди?

— Не смог разобраться. Они приехали на машинах.

— На… чем?!

— На машинах, Леонид Андреевич. На самых настоящих машинах. Два вездехода. Большущие… И странные какие-то. Я таких никогда не видел. Даже в кино и на картинках. Ни колёс, ни гусениц. Плывут над дорогой. А в них — девять человек. В одной пять, в другой — четыре. И опять странность. Восемь мужчин и одна женщина. Разве так бывает?

— Да уж, — хмыкнул Леонид Макарович, в подчинении которого на сегодняшний день было, не считая детей, двести тридцать человек сто пятьдесят из которых составляли женщины и ещё двадцать — дети. — Интересное соотношение. Ни колёс, ни гусениц, говоришь… Может быть, на воздушной подушке? Хотя, что это я… не в этом же дело… Ты уверен, Соболь, в том, что видел? Сушеных грибочков, часом, с вечера не отведал?

— Обижаете, вождь. Говорю вам — девять человек на двух странных машинах. И одеты чудно. Комбинезоны на них такие, что только лица ночью заметить и можно — полностью с фоном сливаются. Идеальная маскировка. И все с оружием, кстати. Огнестрельным. То ли автоматы, то ли какие-то хитрые винтовки — не разобрал. Остановились в большом трёхэтажном особняке. Тот, что на улице Чапаева, знаете?

— Знаю.

— Я близко лезть не рискнул — уж больно опасно они выглядят. И держатся… как бы это сказать… профессионально, что ли. Издалека проследил. Они там ночевать остались. Что делать будем, Леонид Макарович?

— А вот это уже не твоя забота. Доложил — молодец. Иди отдыхай пока, мне подумать надо.

Соболь кивнул, молча выскользнул из-за стола и скрылся за дверью.

Девять вооруженных человек, размышлял Леонид Макарович, покачивая в руке кружку с недопитым чаем. Вооружены автоматами и — главное! — на машинах. Не Охотники, не Рабы и, уж конечно, не Люди. Потому что Охотники не пользуются огнестрельным оружием (впрочем, им никто не пользуется), не собираются больше двух, крайне редко заходят в города и, уж подавно, не ездят на вездеходах. Рабов здесь нет вообще — они живут только в крупных городах и никогда не выходят за их пределы. А из Людей тут одни мы. Есть, правда, ещё племя Хрипатого, но оно в пятидесяти километрах отсюда и, опять же, с каких это пор нам, Людям, подчиняется инструмент, оружие или средство транспорта сложнее топора, лука и телеги? Нет, это не Люди. Кто ж они такие…То ли в мире что-то изменилось, о чём он пока не знает, то ли… Что «то ли»? Если в городе появляется девять вооруженных человек на машинах, значит, естественно, что-то изменилось. И что теперь? Теперь необходимо если и не взять эти изменения под контроль, то, хотя бы выяснить их суть и вовремя поучаствовать. Ибо, кто не успел — тот опоздал. А кто опоздал, тот, считай, погиб. Так было всегда. И до Великого Исхода тоже. Просто тогда этот закон не действовал столь явно, и опоздавший не погибал физически, а просто безнадёжно отставал от конкурентов. Он же, Леонид Макарович, отставать не собирается. А из этого следует, что нужно идти знакомиться первым. Не ждать, когда придут к тебе, а идти самому. Здравствуйте, мол, гости дорогие, с чем пожаловали…

— Леонид Макарович! — дверь в столовую распахнулась и в проеме возник испуганный и встрёпанный Соболь, за которым толпились ещё несколько человек. — Чужие у ворот! Те самые, что я вам говорил! Только что подъехали.

Отряд поднялся вместе с солнцем. Накануне легли довольно рано и поэтому все хорошо выспались. Пока Аня и Малышев готовили на всех завтрак, неугомонный Валерка Стихарь слазил на крышу и тут же приметил дым на западной окраине.

— Похоже, кто-то тоже кашу варит, — вслух предположил разведчик и вызвал по рации Велгу.

— Вижу дым на западе, — доложил он. — И это не пожар. По-моему, там люди.

— Понял, — откликнулся Александр. — Слазь. Быстро завтракаем и по машинам. Направление точно засёк?

— Точнее некуда. Думаю, километров семь-восемь от нас точно на запад.

— Ясно. Спускайся.

А ещё через полчаса, выскочив за черту города, справа от дороги, на громадном, свободном от леса поле-пустыре, они увидели длиннющий бетонный забор, из-за которого там и сям торчали какие-то явно недостроенные здания. В бетонном этом заборе имелись железные ворота, к которым вела изрядно раздолбанная бетонная же дорога, и оттуда, из-за забора подымался беловатый столбик того самого дыма, который заметил с крыши особняка Валерка.

— Похоже на какой-то завод, — сказал Дитц, притормаживая «Ганса» у поворота. — Только не достроили его по-моему.

— Или просто заброшенный, — высказал предположение Велга.

— И это тоже. Но всё-таки его не достроили. Видишь, вон там, левее, одни колонны торчат с балками? И никаких стен.

— Стены могли разобрать, — из непонятного чувства противоречия сказал Велга.

— Впрочем, нам это без разницы, — согласился на компромисс Хельмут. — Ну что, едем к воротам?

— Едем. Но только очень осторожно. Валера, вперёд помалу.

— Есть…

Они остановились, не доезжая метров десяти до ржавых закрытых створок.

— Тараним? — деловито осведомился Стихарь.

— Рано, — ответил Велга. — Если там люди, нехорошо получится. Посигналь сначала. Да так, чтоб услышали.

— Сделаем.

Пронзительный крик-сигнал прорезал тишину солнечного утра. Откуда-то слева, из травы вспорхнула и, отчаянно работая крыльями, взмыла в высоту незнакомая птица.

— Лихо, — удовлетворённо заметил Валерка. — Прямо до костей пробирает. А ну-ка ещё…

Но ещё раз подать сигнал он не успел, — над забором возникла лохматая нечесаная голова, и два пронзительно-голубых, заметных даже с такого расстояния, глаза уставились на непрошеных гостей.

— Ну, — хрипловато осведомилась голова, — кто такие и чего надо?

Нечто похожее мы уже видели, думал Велга, глядя на небольшую, состоящую в основном из женщин и детей, толпу, ожидающую их у крыльца неоштукатуренного пятиэтажного здания, большинство окон которого было заколочено фанерными листами. Там, на Земле-бис, у Герцога. Но у Герцога людей было гораздо больше — тысячи, да и цивилизованней они были, пожалуй, если судить на первый взгляд. Надо же — они пользуются луками! Что же здесь, чёрт возьми, произошло… Мы же видели там, в особняке, и телевизор, и компьютер. Пусть не работающие, но все-таки они были. Эпидемия? Но тогда почему они не возвращаются в город, а живут здесь, на заброшенной стройке? Последствия глобальной войны? Но тогда почему, опять же, город стоит целёхонек? И почему их так мало?

Вездеходы остановились. Из первых рядов шагнул вперёд высокий сутуловатый пожилой человек в изрядно потёртом тёмном костюме и даже при галстуке и тоже остановился в ожидании.

— Аня, — спросил Велга. — Как ты думаешь, здесь опасно?

— Практически нет, — тут откликнулась девушка. — Они напуганы, это есть. Но они прекрасно понимают, что мы сильнее. И ещё им очень интересно, кто мы и откуда взялись.

— То есть, можно смело выходить?

— Вполне. Но только с оружием. На всякий случай.

— Это само собой. Хельмут, выходим?

— Это твои соотечественники, — откликнулся из «Ганса» обер-леййтенант. — Так что ты и решай.

— Ты давай не прибедняйся, я серьёзно спрашиваю.

— Выходим, конечно. Опасаться нам, по-моему, особо нечего. Луки видел?

— Да уж… Ладно, пошли. Я — первый, остальные за мной. Оружие — парализаторы. И за толпой следите внимательно. А за этим главным, в костюме, я сам прослежу….

Они расположились на открытом воздухе, за врытыми в землю деревянными столами под навесом, — здесь в тёплую погоду племя Леонида Макаровича завтракало, обедало и ужинало. Первое напряжение спало, но солдаты держали оружие под рукой, а Вешняк и Шнайдер и вовсе уселись на лавки спинами к столу, всем своим видом демонстрируя немедленную готовность к действию в случае малейшей агрессии со стороны хозяев. Кроме вождя Леонида Макаровича, на переговорах от племени присутствовал местный священник отец Пётр — довольно молодой бородатый человек в рясе и с толстым золотым крестом на груди, командир группы разведки, коренастый широколицый мужчина лет сорока пяти и тот самый молодой разведчик Соболь, который и обнаружил отряд.

— Меня зовут Леонид Макарович, — сказал Леонид Макарович, усаживаясь во главе стола. — Я вождь этого племени. Хотелось бы знать, кто вы такие и с чем пожаловали.

— Мы — специальный отряд, — ответил Велга. — Посланы к вам, чтобы разобраться в происходящем и, по возможности, помочь. У нас два командира: обер-лейтенант Хельмут Дитц (Дитц молча наклонил голову) и я, лейтенант Александр Велга. Что тут у вас происходит?

— Что присходит… Хм-м… А вы не знаете?

— Если бы знал, не спрашивал.

— Это очень странно. Все знают, а вы — нет. Вот вы сказали, что вы — спецотряд, посланный, чтобы разобраться и все такое прочее. А разрешите узнать, кем вы посланы?

— Это длинная история, — сказал Дитц. — Боюсь, вы не поверите. А если не поверите, то наше дальнейшее сотрудничество станет практически невозможным. Согласитесь, нельзя сотрудничать с теми, кто тебе не верит.

— Э-э, господин обер-лейтенант… Кстати, вы, я так понимаю, немец? Ещё одна странность. Ну да ладно… Так вот, за последние годы со всеми нами случилось столько абсолютно невероятных вещей, что лично для меня поверить во что угодно не составит большого труда. Разумеется, в том случае, когда я увижу, что мне не врут. А я это увижу, будьте покойны. Потому что, если бы я не умел различать правду ото лжи, то никогда не сумел бы руководить людьми, да ещё и в столь печальных обстоятельствах, которые мы все с вами имеем. Конечно, я не собираюсь требовать от вас раскрытия каких-то тайн и секретов, которые вы раскрывать не в праве. Но общая информация мне нужна. Согласитесь, что это справедливо. Говорят, что времена всегда тяжёлые, но наши времена не просто тяжёлые. Они, вполне вероятно, последние. Так что мне не с руки доверяться первому встречному. Вы, разумеется, сильнее, но мне кажется, что…

— Одну минуту, — поднял ладонь Велга. — Извините, Леонид Макарович, но уж больно много слов. Мы и так всё давно поняли и ничего не имеем против. Тем более, что скрывать нам нечего.

И Велга (уже в который раз) поведал вкратце историю отряда. Он рассказал о том, как раса сварогов выкрала из лета сорок третьего года два взвода разведки: советский и немецкий и заставила их сражаться между собой, чтобы за их счёт решить свою застарелую проблему. О том, как бывшие смертельные враги объединились и заставили считаться с собой сразу две космические Империи. О возвращении на Землю-бис, о последующих боях и приключениях, о Координаторе и Распорядителе, о Воронке Реальностей, Доме Отдохновения на планете Лоне и теперешнем задании.

— И вот мы здесь, — закончил Велга. — Мы готовы попытаться оказать помощь, но, повторяю, ничего не знаем о том, что у вас произошло и происходит.

Во время всего повествования никто из хозяев не вымолвил ни слова. Только восемь пар глаз ни на секунду не отрывались от лица лейтенанта, а местный разведчик Соболь так и вовсе, как приоткрыл рот в самом начале рассказа, так и закрыл его лишь тогда, когда Александр умолк.

— Похоже на фантастический роман, — сказал Леонид Макарович. — А я, надо сказать, никогда не любил фантастику. Однако должен признать, что всё, происшедшее на Земле за последние четыре года, тоже самая, что ни на есть, фантастика. Так что…

— Вы нам верите? — спросил Дитц.

— Эти машины… — ушёл от прямого ответа Леонид Макарович. — На которых вы приехали. Они не с Земли, да?

— Мало того, — сказал Велга, — это даже и не совсем машины. Они наполовину живые существа. У них даже клички есть.

— Вот как… Тогда понятно.

— Что понятно?

— Видите ли, на Земле уже четыре года никто из людей не ездит на машинах. И вообще не пользуется машинами. Никакими.

— Как это? — удивился Велга. — Совсем?

— Абсолютно. Мы бы, наверное, и рады, но сами машины нам этого не позволяют. Непослушание же карается смертью. Скорой и неотвратимой.

Дитц и Велга переглянулись. У обоих возникла одна и та же мысль: это какие-то сумасшедшие и предводительствует ими тоже явный псих…

— Не торопитесь с выводами, — грустно улыбнулся Леонид Макарович. — Я выслушал ваш рассказ, теперь вы послушайте мой. А уж проверить меня — раз плюнуть. Москва отсюда сравнительно недалеко — попробуйте туда проникнуть, и вы увидите, что будет. Правда, скорее всего, это будет последнее, что вы увидите в своей жизни.

— Рассказывайте, — кивнул Велга. — В конце концов, мы действительно прибыли сюда в первую очередь за информацией. Какой бы невероятной она ни была.

— Это случилось шесть лет назад, — медленно начал Леонид Макарович. — Забавно, я только сейчас понял, что еще ни разу никому об этом не рассказывал так, как сейчас расскажу вам. Не нужно было. Конечно, у каждого из нас, выживших, своя история, но Великий Исход был одинаков для всех… Даже для тех, кто потом вернулись и стали Рабами. Да, мы тысячу раз обсуждали причины происшедшего, сопоставляли факты, спорили, искали выход, пытались бороться. Но вот так — взять и рассказать все с самого начала…. Мне только что пришла в голову мысль, которая обязана была прийти ещё лет пять назад. Тем более мне, бывшему журналисту и даже главному редактору газеты. Но тогда она не пришла, а пришла лишь теперь, с вашим появлением. Мысль о том, почему я до сих пор не догадался изложить события того страшного лета на бумаге? В назидание потомкам, так сказать. Можно, наверное, попробовать оправдаться тем, что было не до этого — слишком много сил и времени приходилось тратить на элементарное выживание. Да, можно. Но это будет оправданием лишь перед кем-то, но не перед самим собой. Я давно уже должен был это сделать. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Извините, что я все время отвлекаюсь и не перехожу к главному, но уж больно всё это неожиданно: ваше появление и воспоминания, и новые мысли, и чувства, и надежды, которые, оказывается, не умерли… Скажите, у вас есть с собой какое-нибудь записывающее устройство? Ну, что-то вроде магнитофона или диктофона?

— Есть, — чуть улыбнулся Дитц и притронулся кончиками длинных пальцев к нагрудному карману. — Все, что вы говорите, мой «Ганс», — он повёл подбородком в сторону вездехода, — слышит и запечатлевает в своей необъятной памяти.

— Вот как? Замечательно. Хотя, вообще-то, могли бы и предупредить. Впрочем, не обращайте внимания — это так, застарелые комплексы играют. Что ж, раз вы пишете нашу беседу, постараюсь больше не отвлекаться.

— Да вы не волнуйтесь так, Леонид Макарович, — сказала Аня. — Мы все понимаем. Рассказывайте, как вам удобно. Кстати, мужчины, вам не стыдно? Мы явились незваными гостями, да ещё и с пустыми руками. А?

— С утра пить вредно, — назидательно заметил Майер.

— У тебя, Руди, одно на уме. Я не о спиртном говорю. Кофе! Леонид Макарович, как у вас с кофе?

— С кофе у нас плохо, — заблестел глазами Леонид Макарович. — Даже не плохо, а просто никак. Старые запасы давно закончились, а новым взяться просто неоткуда. А у вас что, есть кофе?

— Найдется. Миша, тащи!

После чашки крепкого кофе, Леонид Макарович заметно повеселел и уверенно продолжил рассказ:

— Вообще, если сказать кратко, то Великий Исход случился из-за того, что человечество, грубо говоря, допрыгалось. Семьдесят-восемьдесят лет назад, то есть в то время из которого вы родом, никто не думал, к чему может привести безудержное развитие, потребление и размножение. Чуть позже, в последующие тридцать-сорок лет, все были уверенны, что наука и техника способна, если и не сегодня, то завтра — точно справиться с любой, могущей возникнуть перед человечеством проблемой. И вообще, большая часть второй половины двадцатого века прошла в военном, техническом и научном противостоянии двух миров и, соответственно, страхе перед ядерной войной. Слабые и редкие голоса отдельных учёных, предупреждавших о том, что нельзя безнаказанно черпать земные ресурсы и цинично уничтожать все живое на планете ради прихоти и сиюминутных желаний даже не человечества, а всего лишь пятой-шестой его части…. Вы знаете, что такое «золотой миллиард»? Нет? В конце прошлого и начале нынешнего века так называли население наиболее развитых стран. В целом, это население составляло чуть больше одного миллиарда человек. В то время, как всего на Земле жило к Великому Исходу почти семь миллиардов. И этот один миллиард потреблял чуть ли не 90 % ресурсов планеты. Атмосферный кислород, нефть, уголь, газ, металлы и сотни иных полезных ископаемых, древесина… все, до чего только могли дотянуться нетерпеливые руки и поглотить жадные рты. Это с одной стороны. А с другой…. Есть такой закон диалектики — закон перехода количества в качество. Он давно открыт и всегда срабатывает. В нашем печальном случае именно он и сработал. И как раз в той сфере, от которой в наибольшей мере зависела жизнь людей. В сфере научно-технического прогресса. Только на этот раз качественный скачок произошёл сам собой, и мы не властны были его контролировать. Я, кажется, говорил, что до Великого Исхода был главным редактором городской газеты. Профессия журналиста предполагает быть в курсе как мировых так и местных событий, но Исход начался так внезапно, то информацию о нём пришлось потом буквально по крохам собирать. Кто-то одно расскажет, кто-то другое… Началось всё с того, что шесть лет назад, в один прекрасный летний день, машины ни с того ни с сего начали убивать людей. Погодите, не надо пока вопросов, а то я собьюсь. Тем более, что вопросы ваши я предвижу. Я сказал, что машины начали убивать людей. Вам хочется спросить, какие именно машины. Так? Так. Отвечаю. Все машины. То есть, буквально все. Начиная от сверхсовременного авиалайнера и заканчивая элементарным феном для волос. Авиалайнеры падали с огромной высоты и хоронили под своими обломками пассажиров. И не только пассажиров. Абсолютное большинство из них, как выяснилось позже, упало на города, в самые густонаселённые кварталы, так что количество жертв от их падения значительно увеличилось. С кораблями, кстати, произошло то же самое — они просто утонули. Сами. Немногие, чудом выжившие при этом, рассказывали, что корабль просто самостоятельно открывал в море кингстоны и тонул. И экипаж ничего не мог сделать. Компьютеры отказывались подчиняться и брали управление на себя. Управление смертью. Не знаю, известно ли вам это, но практически любое транспортное средство на Земле давно и привычно было ко дню Великого Исхода оснащено компьютером. Мощным или слабеньким — не важно. Главное, что чипы стояли везде. На самолётах, кораблях, катерах, яхтах, поездах, автобусах, автомобилях и мотоциклах. Некоторые фирмы — не поверите — выпускали даже велосипеды с компьютерами! А что, очень удобно. Отправляешься ты, например, на велосипеде в лес. Компьютер тебе и маршрут оптимальный рассчитает, и погоду на ближайшие два часа спрогнозирует, и новости последние расскажет, и вовремя повернуть домой посоветует, и шины подкачает… Это, что касается транспорта. Обо всём остальном я и не говорю. В тех же фенах для сушки волос — и то стояли элементарные, но чипы! Для того, видите ли, чтобы фен мог автоматически выбирать температуру воздуха, который он через себя гонит в зависимости от типа волос! О всяких там «умных домах», стиральных машинах, кухонных комбайнах, пылесосах, телевизорах, музыкальных центрах и прочей бытовой дребедени я и говорить не стану — ни одной современной модели без простенького или довольно сложного встроенного компьютера не выпускалось на протяжении последних, наверное, лет десяти перед Исходом. Конечно, оставались ещё, что называется в строю, старые добрые безкомпьютерные модели. Но, во-первых, их было уже очень мало, а, во-вторых, в результате предали человека и они. И тут вообще начинается что-то из области мистики, потому что научно объяснить, почему, например, в твоих руках при попытке выстрела взрывается какой-нибудь, простой и надёжный, как булыжник, «калашников» образца 1947 года, невозможно. А они взрываются. И не только они. Кстати, о «калашниковых». Военная техника, как вы понимаете, тоже вся была компьютеризирована. А так как мы — я имею в виду мужскую часть населения планеты — традиционно привыкли считать, что оружия мало не бывает, то… В общем, это самое оружие против нас и повернулось. И до сих пор повёрнуто. Я думаю, что в тот, первый день, когда всё это началось, погибли миллиарды людей. В основном, в крупных городах. Людей убивало током, они разбивались насмерть в переставших слушаться управления автомобилях, миллионы и миллионы сгорали заживо во внезапно начавшихся страшных пожарах… Сколько именно сказать не могу, потому что никто не считал погибших, — живые пытались выжить и не думали о мёртвых. В общем, всего не перечислишь. Те же армии, к примеру, погибли, практически, поголовно от оружия, которым были оснащены. Танки и самоходные орудия, бронетранспортёры и боевые машины пехоты, авианосцы и ракетные крейсера, подводные лодки, самолёты и вертолёты — всё это перестало подчиняться человеку и стало двигаться, стрелять и давить своих хозяев. Да что там танки… Десятки баллистических ракет России, США, Китая, Франции, Англии, Индии, Пакистана, Бразилии, Ирана и Турции на второй день самостоятельно поднялись из своих шахт и нанесли удары по крупнейшим мегаполисам планеты, превращая в радиоактивный пепел миллионы тех, кто не догадался, не успел или не захотел сразу уйти из городов. Относительно повезло только лишь Москве, на которую упала всего одна ракета, да и та попала не в центр, а на южную окраину… Впрочем и этой одной хватило, чтобы забрать сотни тысяч жизней. А затем дело в городах завершили болезни. Трупы ведь поначалу никто не убирал… В общем, всего не расскажешь. Кто мог — бежали из городов. Но и тех, кто ушёл в леса, степи и горы, а также тех, кто всегда там жил в деревнях, сёлах, на фермах и хуторах ждала новая беда. Не только машины ополчились на человека. Сама Природа, по-видимому, решила, что терпение её кончилось и пора уничтожить это наглое и зажравшееся собственное творение, пока оно не уничтожило её саму. Представьте себе, например, такую ситуацию. Вы попадаете в лес, и немедленно все животные, птицы и насекомые (а иногда даже и растения!) в этом лесу вознамериваются вас убить. А у вас для защиты собственной жизни в лучшем случае только нож или топор… Н-да. Как вы думаете, получится у вас при таких условиях выжить? Вот и у нас не получилось. Конечно, сильный человек, вооружённый самодельным копьём, способен справиться, например, с медведем. Но таких людей — единицы. А всем остальным что делать? Правильно. Или бежать или умирать. А поскольку бежать было уже некуда, мы именно что умирали. И, заметьте, медведь или, там, волк, тигр и вообще любой хищный зверь — не самое страшное, потому что их относительно мало. Самое страшное — это муравьи и птицы. Ну и крысы, разумеется, — куда ж без них при таком раскладе… Помните, может, давнюю историю о римском легионе, который на свою беду заночевал на пути миллионов мигрирующих муравьёв и был съеден до последнего человека? Так вот история эта повторилась и неоднократно. Первым, практически весь, погиб тот самый «золотой миллиард», как изнеженный и неприспособленный к резко изменившимся условиям. Но и те, кто жил в развивающихся и бедных странах, продержались немногим дольше. Кого не убила сразу техника — добили силы природы. Не буду рассказывать обо всех ужасах тех дней, человек с мало-мальски развитым воображением сам может их представить и не сильно ошибётся. Смерть ждала всюду, и негде было от нё укрыться. Добавьте к этому мощные землетрясения, ураганы, тайфуны, цунами и множество проснувшихся и возникших в самых неожиданных местах вулканов… Конец света. Ну, или почти конец. Хорошо ещё, что ядерной зимы не случилось. Да и то, как я думаю, лишь потому, что при этом погибло бы не только человечество, а множество животных и растений. То есть, природа, как я понимаю, себя несколько сдержала и сосредоточилась только на уничтожении людей. А с таким выборочным подходом трудно изыскать глобальные методы. Такие, чтобы — раз! — и все лежат. Те же вулканы взять. Слишком большая их активность вполне могла бы спровоцировать ядерную зиму и без всяких там баллистических ракет с термоядерными боеголовками. В общем, пришлось природе как-то себя сдерживать, пришлось. И машинам. Им ведь нужно было существовать дальше, а без человека выполнить эту задачу весьма проблематично. Впрочем, об этом потом. А пока скажу, что, не смотря или, возможно, благодаря различным факторам, кое-кто всё-таки выжил, как видите. Люди объединились. Вернулись к простым орудиям труда. Обнаружили нейтральные территории, вроде этого недостроенного автомобильного завода, куда не совались особенно ни машины, ни животные с насекомыми. Поселились на них. Поначалу было очень трудно и голодно, но со временем мы приспособились. Даже детей начали рожать. Огороды у нас, коровы с козами есть. Мало правда — большая часть домашних животных тоже погибла в первый год Великого Исхода. Старые запасы со стратегических складов, опять же, еще не до конца исчерпаны. Они, запасы эти, огромными были, а людей совсем мало осталось — надолго хватит, если не жадничать. Добывать их, правда, запасы эти, трудно и опасно — Рабы с машинами их сторожат… Но где сейчас не опасно? В нашем-то городе машин нет, но жить там нельзя. Пробовали уже, — тут же явился патруль и расстрелял тех, кто рискнул. Больше не рискуем. Что такое патруль? Машины. Обычно — это пара современных танков из бывшей Таманской дивизии. На них довольно мощные компьютеры установлены, и они, как я уже говорил, могут и без человека обходиться. Ну, то есть почти без человека. Рабы, конечно, их обслуживают, чинят, там, заправляют по мере надобности. А в патруль они сами ходят. Я думаю, что есть где-то на Земле гигантский суперкомпьютер, разум нечеловеческий, который всеми машинами управляет. Сотни раз вся эта беда была описана в фантастических романах, фильмы снимали… Никто и не думал всерьёз, что такое может случиться на самом деле. А вот случилось. И самое страшное в том, что никто на самом-то деле и не знает точно, что именно случилось. Это я так просто предполагаю, что нечеловеческий разум-компьютер существует. А если нет? А если тут что-то совершенно другое, что мы и представить себе не можем? Почему, например, и простые машины, в которых никаких чипов отродясь не было, тоже человеку перестали подчиняться? Обычный двигатель внутреннего сгорания хрен заставишь работать. А будешь упираться — взорвётся к чёртовой матери и убьёт тебя на фиг. Или покалечит на всю оставшуюся жизнь… Пытались уже. И не один раз. Вот эти танки, а, бывает, и боевые вертолёты, и патрулируют окрестности и следят, чтобы мы, Люди, знали своё место и в города не совались. Мы и не суёмся — нечего там делать. Пока, во всяком случае. Разве что на склады, но тут уж, как говориться, деваться некуда. Хитрим, изворачиваемся, гибнем… Но машины, по-моему, всё-таки не слишком рьяно те склады охраняют. Иначе хрен бы мы туда могли добраться при всей своей хитрости. Опять же, бывает, что соседние племена для нас гораздо опаснее любых машин или животных с насекомыми становятся. Мы ж все конкуренты друг другу. Взять, к примеру, племя Хрипатого, что живёт в пятидесяти километрах к югу. Большое, раза в три, наверное, больше нашего, и соотношение мужчин и женщин там другое — женщин больше, но не настолько, как у нас. Так вот от них лучше вообще держаться подальше. Совершенно жалости не знают, прямо, как и не Люди. Хорошо ещё до открытой войны дело не доходит пока, а то пришлось бы или погибать или уходить. А куда уходить? Мест, где Люди могут жить, совсем мало осталось, и все они заняты. Да, я, кажется, не сказал ещё, что человечество нынче делится на три части: на Людей, Охотников и Рабов. Мы — Люди. То есть те, кто пытается жить так, как всегда жили люди. Ну, не совсем так, разумеется, потому что жить прежней жизнью вообще уже вряд ли когда получится, но все-таки мы не служим машинам, как Рабы и не кланяемся Лесу, как это делают Охотники. Кто такие Рабы, вы, наверное, в общих чертах уже поняли. Это те, кто обслуживает машины. В основном, в больших городах, на электростанциях, в крупных научных центрах и некоторых бывших военных частях. И не только обслуживает, но и, насколько мне известно, создаёт новые машины. Рабов довольно много, думаю, гораздо больше, чем Людей и Охотников вместе взятых, но и меньше, чем можно было бы ожидать. Тут все дело в том, что и машины не все выжили, если можно, конечно, употребить это слово, после Великого Исхода. Я думаю потому, что их тоже было слишком много и гипотетическому сверхкомпьютерному разуму, о котором я говорил, было невыгодно и тогда и сейчас за всеми ними следить и поддерживать в рабочем состоянии. Оно и понятно — зачем? Зачем, например, ему все эти сотни и сотни миллионов автомобилей, которые были нужны только для перевозки людей? Или вся бытовая техника? Или техника сельскохозяйственная — все эти сеялки, косилки, трактора и комбайны? Совершенно незачем. Вот так и вышло, что абсолютное большинство автомобилей и прочего элементарно было брошено и со временем пришло в полную негодность. Разумеется, что-то осталось, — Рабам разрешается умеренно пользоваться и автомобилями, и бытовой и сельхозтехникой (они выращивают для себя в непосредственной близости от городов, например, пшеницу). Но все это происходит, насколько я знаю, под строжайшим контролем. Вообще, многое из жизни Рабов остаётся для нас загадкой. Те наши разведчики, которым удавалось проникнуть в большие города, обратно не возвращались, и мы пользуемся лишь косвенными данными. Например, мы точно знаем, что Рабы не только выращивают ту же пшеницу, но и синтезируют себе пищу на химзаводах при помощи тех же машин. Еще мы сильно подозреваем, что те же машины контролируют рождаемость среди Рабов весьма и весьма жестокими способами. Оно и понятно — ежели ты раб, то не жди, что твой хозяин, кем бы он ни был, будет обращаться с тобой на равных. Теперь Охотники. Это те, кто постоянно живёт в лесу и лесом кормится. Те, кто сумел договориться с Природой. Есть гипотеза, что еще каких-нибудь пять тысяч лет назад все люди так жили. Не знаю, не знаю. Может быть, и так. Только нам от этого не легче, потому что ни я, ни члены моего племени с лесом разговаривать не умеют. Здесь особые способности нужны, которыми мало кто обладает. А те, кто ими обладают, как раз Охотниками и становятся. Лес их принимает, разрешает в себе жить и пользоваться его дарами. Деревья, там рубить по мере надобности. Рыбу ловить и даже животных диких убивать иногда для еды, насколько мне известно. Охотники — самая, как я думаю, малочисленная часть выжившего человечества, хотя, сколько их на самом деле, даже приблизительно никто не знает. Разве что они сами, но в том-то и дело что даже просто увидеть Охотника — большая редкость. А уж поговорить с ним — и подавно… Так вот, если вкратце, мы теперь и живём. Вообще-то, многое из того, что я вам рассказал, основывается на отрывочных фактах, а часто и просто слухах. Точной информации мало. Ни телевидение, ни радио, ни, тем более компьютерная связь и Интернет нам более недоступны. О многом я и вовсе ничего не знаю. Взять, например, дикие племена бассейна Амазонки или той же Африки. Их к началу Великого Исхода оставалось на планете, может, и не очень много, но всё же они были. И жили так же, как их предки тысячи и тысячи лет назад. То есть, в единении и гармонии с природой и без использования современной и любой другой техники. Мне почему-то кажется, что они должны были выжить. Хотя не знаю, какой для нас от этого может быть практический толк. Уф-ф… в глотке пересохло… Можно ещё кофе?

— Конечно, — Аня встала и налила ему из термоса.

— После такого рассказа, — почесал в затылке Валерка Стихарь, — лично я бы не кофе, а чего покрепче выпил. Тем более, что и дело к обеду идёт. Всякое мы будущее видали, но такого…

— Есть самогон, — немедленно отозвался Леонид Макарович. — Свекольный. Весьма недурственный, кстати. Нам тут не так давно посчастливилось разжиться сахаром, так что, если хотите, сейчас принесут. Да и я с вами за компанию не откажусь. Ваше неожиданное появление тоже, знаете ли, событие, которое так сразу и не осмыслишь.

Дитц и Велга переглянулись.

— Сегодня, думаю, останемся здесь, — сказал Александр. — О многом ещё узнать надо.

— Я тоже так считаю, — согласился Дитц. — Торопиться нам пока некуда.

— Знатный самогон, — выдохнув, сказал Вешняк и потянулся к тарелке с нарезанным луком. — Папаня мой покойный, царство ему небесное, тоже умел делать… да.

— Можно подумать, ты не умеешь, — подмигнул Валерка.

— Умею, а как же. Да только против папаниного мой — чистое пойло. Тут ведь, как и во всяком деле, особый талант нужен. Папаня мастер был. А я — так, погулять вышел.

— Вот интересно, — сказал Малышев, обращаясь к Шнайдеру. — а почему вы, немцы самогон не варите? Или варите?

— А зачем? — удивился Курт. — Всё можно купить. И шнапс, и ром, и коньяк. Да и вино наше не самое плохое в мире. Слыхал про рейнское или, например, мозельвейн? Отменные вина! Хотя где-то, наверное, варят помаленьку для себя, но точно я не знаю…

— Варят, варят, — подтвердил Майер. — Я сам пробовал. Мой дядька двоюродный, он под Гамбургом живёт, ферма у него. Так вот он варит самогон иногда. Но, конечно, с Россией нам в этом деле никогда не сравниться. Да и не нужно, правильно Курт говорит. Пусть лучше она нас догоняет по качеству вина.

— Можно подумать! — фыркнул Валерка. — Да у нас на Дону вина — ваши и рядом не стояли. Взять хоть красное цимлянское игристое. Пил когда-нибудь?

— А как же, — усмехнулся Майер. — Пробовал. Мы однажды в рейде на ваш разбомбленный эшелон наткнулись. Там, среди прочего, был вагон с вином. Как раз с этим твоим цимлянским. Игристым красным. Неплохое винцо, неплохое, признаю. Но до нашего ему далеко. Благородства не хватает. А благородство вина, Валера, штука такая, что столетиями вырабатывается. Так просто его не достичь.

— Зато шнапс ваш, — парировал Валерка, — полное говно. А наша водка лучшая в мире.

— Хватит вам, — вмешалась Аня. — Я давно заметила, что все солдаты — большие дети. Наверное, от того, что не самостоятельны. Всегда над ними есть командир, который за них решает и отдаёт приказы. Но вы же не простые солдаты — разведчики! А ведёте себя иногда…

— Да ладно тебе, Анечка, — улыбнулся Валерка. — При чём здесь солдаты? Все мужики такие. Хлебом нас не корми — дай померяться чем-нибудь. У кого больше. Или крепче. Или дольше. Или…

— Ну, всё. Понёс, балабол, — сказал Малышев. — Тормози, а то больше не нальём.

— Какие все правильные — аж противно, — вздохнул Валерка. — Ладно, задам взрослый вопрос. Можно?

— Давай, — кивнул Велга.

— Леонид Макарович, по вашему сколько на Земле всего людей осталось на сегодняшний день? Я имею в виду вместе с Рабами и Охотниками.

— Трудно сказать, — покачал тот головой. — Даже очень приблизительно — трудно. Вот Илья Андреевич, наш начальник разведки, ему по долгу службы, так сказать, положено знать такие вещи. А, что скажешь, Андреич?

— А что тут можно сказать… — кашлянул начальник разведки. — Мы с вами сейчас находимся на территории Московской области. Вернее, на территории бывшей Московской области. Потому что ни областей, ни государств, ни, соответственно, границ давно не существует. Так вот. До Исхода, здесь проживало около восемнадцати миллионов человек. А то и все двадцать. Теперь же — хорошо, если двадцать тысяч наберётся. Это по самым оптимистичным подсчётам. Лично же я думаю, что тысяч пятнадцать, не больше. Из них десять тысяч — Рабы, тысяча — Охотники, а остальные три-четыре тысячи — мы, Люди. Вот и считайте.

— Ага, — сказал Валерка. — Получается, если очень грубо, что выжил один из тысячи. Или один из полутора тысяч. Значит, если было семь миллиардов, то осталось… э-э…. зараза, всегда с арифметикой у меня…

— Семь миллионов, — подсказал Хейниц. — Это, если один из тысячи. Если же один из полутора тысяч, то около пяти.

— А что, — сказал Валерка, — не так уж и мало.

— Это на всю планету, Валера, — тихо напомнила Аня.

— В России перед Исходом жило сто пятьдесят миллионов человек, — сказал, молчавший до этого отец Пётр. — Дай Бог, чтобы сейчас осталось сто тысяч. Сто тысяч на всю нашу необъятную Россию! Да и то я не уверен, что сто тысяч наберётся. Думаю, что гораздо меньше всё-таки. Но отчаиваться не следует. Господь не велит. Обременённый грехами нашими, послал он нам тяжкое испытание, дабы мы очистились от скверны и блуда и вспомнили о душе. Нет, это не конец света. Это, мнится мне, последнее предупреждение и последний урок. Отважные сердцем и крепкие верой выживут и дадут начало новому человечеству. Но мы должны не просто выжить. Мы должны измениться и воспитать детей наших в истинной любви к Господу и той земле, на которой живем и плодами которой кормимся.

— Эх, отец Пётр, — вздохнул Леонид Макарович и налил всем по второй. — Вашими бы устами… Все правильно вы говорите. Да только где взять учителей и воспитателей для будущего нового человечества, ежели все силы наши только на выживание и уходят? И как развиваться, если все дороги закрыты, и нам оставлена лишь узкая полоска, с которой не вправе мы сделать ни шага в сторону? Помните, как раньше, при товарище Сталине, да и потом тоже конвоиры предупреждали заключённых? — обратился он к Велге. — Шаг в сторону — побег. Прыжок на месте — провокация. И тут же стреляли. Так вот и мы живём. Словно те сталинские зэка. Даже хуже. У них надежда хоть была на освобождение, а у нас и её нет. Тот разум, что управляет машинами, совершенно безжалостен и чужд нашим чаяньям.

— Разум у машин…. — задумчиво сказал Дитц. — не знаю, не знаю…. Скажи, Аня, разве такое возможно? Может, здесь что-то другое, о чём наши друзья не знают?

— Думаю, что возможно, — сказала Аня. — Вообще, я думаю, возможно всё, что человек способен себе вообразить. А уж искусственный разум, который создал человек или, который возник сам по себе, — это как раз то, что люди себе давным-давно вообразили. Задолго до появления первых компьютеров. Да ведь тут, как я понимаю и чувствую не только в искусственном и враждебном разуме дело. Всё может быть глубже. И сложнее.

— Куда уж сложнее, — сказал Валерка. — Ни хрена себе! Даже у андроидов, которых мы не так давно покрошили в капусту, разума, насколько я понимаю, не было. Мозги электронные — да, были, а разума — нет. Они по приказу действовали, по заданной программе. Так?

— Да, так. Но… Попробую объяснить, что я имею в виду. Вот скажи мне, Валера. Как ты относишься к своей… ну, например, финке?

— Финке?

— Да. К своей финке. Той самой, которая нас всех спасла — там, в Замке, помнишь? Когда ни пули, ни гранаты не брали этот чёрный смерч, в который превратился лже-Распорядитель? Ты тогда метнул в него финку и попал. И всё сразу кончилось, — мы победили.

— Ну, метнул, да. Я её и подобрал потом. Хорошая финка, я её перед самой войной сделал. Инструментальная сталь — сносу нет. А что значит, как я к ней отношусь?

— Ты её любишь?

— А как же! Сколько раз она меня выручала — и не сосчитать.

— Замечательно. А она тебя?

— Как это?

— Очень просто. Всё в мире связанно друг с другом, так или иначе. Абсолютно всё. В том числе ты и твоя финка с тобой. Если ты её любишь, ухаживаешь за ней, держишь в сухости, точишь, бережёшь, значит, и она должна относиться к тебе так же. Просто ты никогда не задумывался над этим. А ты подумай. Ты ведь сам сказал, что она неоднократно тебя выручала. А ты уверен, что она бы тебя выручала, не относись ты к ней по иному, не так бережно? Наши далёкие предки, и я в этом с ними совершенно согласна, были уверенны, что в каждой вещи, сработанной человеческими руками, заключена часть души её создателя. И душа эта по мере того, как вещь служит человеку, обретает самостоятельность. И не только самостоятельность, но и определённые черты. У вещи появляется характер. Разве никогда вы не замечали, что какая-то вещь, механизм или машина не хотят вам подчиняться? Ломаются ни с того ни с сего, отказывают, капризничают. Я говорю не о естественных причинах, а о тех случаях, когда всё, вроде, в порядке и должно работать, а не работает. Или работает не так, как надо. Подумайте хорошенько, и наверняка каждый из вас вспомнит пару-тройку подобных случаев из своей жизни.

— Лично я, — пожал плечами Дитц, — ничего такого не припоминаю. Если какой-то механизм или машина ломается, его нужно починить. Или воспользоваться новым — тем, который работает. Вот и всё.

— А я понимаю, о чём говорит Аня, — сказал Малышев. — Меня дед учил, что человек на всём след оставляет, к чему прикасается. Если человек злой, то и на вещах, которыми он пользуется, будет тоже плохой, злой отпечаток. У нас в деревне, помню, жил бобылём на окраине мужик. Игнат Кривой его звали. Кривой, потому что кривой был на один глаз, и через всю щёку правую жуткий шрам тянулся. Никто не знал точно, откуда он пришёл и чем раньше занимался, но власть его не трогала, значит, всё в порядке было и с прошлым, и с документами. Пришёл он, стал жить — сельсовет ему хату выделил заброшенную, что уж лет пять, как пустая стояла, — хозяева ни на кого оставили, в город уехали. Ну вот. В артель не вступал, всех сторонился. Охотой промышлял, рыбалкой, огородишко завёл себе какой-никакой… Жил, в общем, как-то. На деревне судачили, что государство ему и пенсию платит, хотя он, вроде, и не старый был мужик. Ну да не в этом дело. Злой этот Игнат был человек, нехороший. Никого не любил, ни с кем не здоровался и сам ни у кого помощи не просил. Мы, пацаны, его побаивались да и взрослые многие стороной старались его хату обходить и его самого. Помню однажды девчонка одна, Надюха Желябина, прямо напротив его дома (а дом его на берегу реки стоял) перевернулась на оморочке. Оморочка — это лодка такая долблёная. Плавала Надюха не очень хорошо, а течение у речки нашей быстрое, и вода совсем не тёплая даже летом. В общем, тонуть стала Надюха. Мы, пацаны, на берегу были и всё видели. Растерялись сначала, а потом — смотрим — стоит Игнат Кривой на крыльце своей хаты, руки на груди сложил, глядит, как Надька тонет, крики её слушает и усмехается, гад. Пальцем не пошевелил! Мы опомнились, к лодке кинулись, что неподалёку была привязана, вытащили Надьку. А Игнат, как увидел, что мы её спасли, в дом ушёл и дверью хлопнул. Такой, вот был человек.

Михаил достал сигарету и, не торопясь, закурил.

— Ну, — не выдержал Майер, — и что? К чему ты всё это рассказал?

— Да я ещё не рассказал. Слушайте дальше. Не знаю уж, какие там грехи у Игната Кривого на душе лежали, а только повесился он одним скучным днём. Прямо в хате своей и повесился. Мы в деревне нашей бедно жили, но из его нехитрого добра никто себе ничего не взял. Никто, кроме Семёна Вихрова. Бесшабашный был дядька. Вроде нашего Валерки, только постарше. Вот он взял топор покойника. Хороший, надо сказать, был топор, новый. Говорил Семёну мой дед, чтобы не брал он ничего, что Кривому принадлежало, но тот не послушался. И поплатился. Схоронили Игната за кладбищенской оградой. А через три дня Сеня тем топором себе на левой руке два пальца и отрубил, когда дрова колол. Указательный и средний. И ведь трезвый был, заметьте. Сам говорил потом, не знаю, мол, как это случилось. Будто кто-то топор подтолкнул да направил мимо полена точно на пальцы. Я, говорит, и понять ничего не успел. Тяп — и нет двух пальцев! Морок. Наваждение. Такая, вот, история. А вы говорите, не бывает. Всё бывает, права Аня.

— Не знаю, не знаю… — покачал головой Дитц. — Вас, русских послушать, так выяснится, что за каждым пнём какой-нибудь леший прячется, а в автомате моём дух живёт, который ублажать надо, чтоб оружие стреляло хорошо. Дикий вы народ, всё-таки.

— А может и сидит, — не стал возражать Малышев. — Кто ж его знает….

Немцы рассмеялись.

— Бессмысленный спор, — сказал Велга. — В чём-то Аня, может, и права. Но лично я склонен думать, что машины сами по себе взбунтоваться не могли. Кто-то или что-то ими управляло и управлять продолжает. Не знаю, что это. Или кто. Но знаю совершенно точно, что, если этот управляющий разум существует (а он должен существовать), то его можно найти. А если можно найти, то можно и уничтожить.

— Или с ним договориться, — подсказал Дитц. — Вот тут я с тобой, Саша, полностью согласен. А то ударились в мистику, понимаешь…

— Это не мистика, — сказала Аня. — Это объективная реальность. Просто тебя, Хельмут, не так воспитывали и тебе трудно это понять. Ничего, поймёшь. Со временем.

— Может быть, может быть… — не стал спорить обер-лейтенант. — Скажите, Леонид Макарович, а вы этот самый управляющий разум искать не пробовали?

Леонид Макарович открыл, было, рот, чтобы ответить, но не успел, — пронзительный крик горна прервал беседу, прилетев откуда-то сверху, со стороны административного корпуса.

— Это сигнал тревоги, — привстал со своего места Леонид Макарович. — Черт, неужели патруль…. Странно, мы, вроде, в запретную зону не совались… Или это лес? Ну-ка, Соболь, — пулей туда и назад. Узнай в чем дело.

Но Соболю никуда срываться не пришлось, — молодая черноволосая женщина, одетая в мужскую фланелевую рубашку и кожаные штаны, с луком в руках и колчаном за плечами выскочила из-за угла столовой и бегом направилась прямо к ним.

— Тревога, Леонид Макарович! — звонко крикнула она на ходу. — Это племя Хрипатого! Их много и они тащат с собой баллисты!

Отряд вместе с Леонидом Макаровичем и двумя совсем молоденькими девчушками, взятыми в качестве адьютантов-посыльных, расположился на панели перекрытия третьего этажа недостроенного здания, которое находилось как раз возле бетонного забора с той стороны, откуда наступала вооруженная банда.

Племя лихорадочно занимало оборону (сразу стало заметно, какое оно маленькое и как мало в нём мужчин), подтаскивая к забору лестницы и громоздя друг на друга ящики, с которых можно стрелять. Все делалось быстро и чётко — было видно, что подобные действия на случай внезапной атаки отрабатывались не раз, и Дитц одобрительно хмыкнул, наблюдая как быстро боеспособные мужчины и женщины племени вооружились, облачились в невесть откуда появившиеся бронежилеты и каски (вместе с луками и полными стрел колчанами подобная экипировка смотрелась довольно комично, но никто из отряда даже не улыбнулся) и заняли свои места.

Противник появился со стороны той же дороги, откуда прибыл утром и отряд и теперь, построившись в боевой порядок, замер, чего-то выжидая, метрах в ста восьмидесяти — двухстах от бетонной стены завода.

— Около трёхсот человек, — сообщил Шнайдер, опуская бинокль. — Может, больше. И в основном — мужчины. Четыре баллисты. Надо же, я такие раньше только на картинках в школьном учебнике истории видел.

— Да, — не замедлил подтвердить всезнающий Хейниц. — Практически точная копия римской баллисты. Дальность стрельбы каменными ядрами, если мне не изменяет память, около трёхсот метров. Это в среднем.

— Вижу, — сказал Дитц. — Сколько у вас бойцов, Леонид Макарович?

— У меня всего-то двести тридцать человек, — зло сплюнул на бетон тот. — Из них двадцать детей и пятнадцать подростков. Мужчин, умеющих держать оружие, сорок человек. И восемьдесят пять, обученных стрелять из лука, и относительно боеспособных женщин. А баллиста у нас только одна. Вон её уже тащат.

— Не густо, — сказал Велга. — Но вы не переживайте, мы вас в обиду не дадим. Убивать, конечно, людей не будем, а вот урок, если придётся, преподнесём. Кстати, а что им, вообще, надо?

— Известно, что, — с некоторым облегчением в голосе ответил Леонид Макарович. — Этот Хрипатый, насколько мне известно, бывший недоучившийся студент и одержим идеей объединения Людей. Я и сам не против такой идеи, но ни меня, ни моё племя не устраивают предлагаемые им методы этого самого объединения и последующей организации власти…. По-моему, он самый настоящий психопат и психопат очень опасный. До сегодняшнего дня нам удавалось с ним не пересекаться, но, сами видите… Э, да они сейчас начнут стрелять! Глядите, заряжают баллисты! А я-то, старый дурак, до последнего надеялся на переговоры…

— Переговоры? — приподнял бровь Дитц. — А что, это мысль. Руди, по-моему, через наш переносной пульт можно и внешние динамики у «Ганса» включить, нет?

— Можно. Сделать?

— Давай. И на полную мощность. Саша, не хочешь сказать короткую речь своим воинственным соотечественникам? Я, конечно, и сам могу, но всё-таки русский русского всегда лучше поймет, чем русский немца. Хотя мне иногда кажется, что я давно уже русский… Ну что?

— Попробую. Руди, динамики включены?

— Включу по вашей команде.

— На счёт «три». Раз, два… три!

Майер нажал на пульте, величиной с папиросную коробку, какие-то кнопки и молча передал его Велге.

— Внимание! — громко сказал лейтенант во встроенный в пульт микрофон и даже слегка присел от неожиданности, потому что его голос, многократно усиленный динамиками вездехода, громоподобно прогремел, казалось, на все близлежащие окрестности в радиусе, как минимум, пары километров. Кто-то из защитников внизу, у стены, зажал уши, кто-то недоумённо завертел головой, а один даже сверзился вниз с ящиков, но тут же вскочил и шустро полез обратно.

— Сила! — восхитился Валерка Стихарь. — Прямо глас с небес, ей богу. Наставьте-ка их на путь истинный, товарищ лейтенант!

— Эй, там, в поле, которые с баллистами! — недовольно покосившись на Валерку, продолжил командным голосом Велга. — С вами говорит лейтенант вооруженных сил Земли Александр Велга! Данная территория и люди, проживающие на ней, находятся под нашей защитой. Требую немедленно прекратить подготовку к атаке и выслать парламентёра для переговоров. В противном случае вынужден буду открыть огонь на поражение! Считаю своим долгом предупредить, что мы обладаем действующим огнестрельным оружием! Высылайте парламентёра к воротам или будете уничтожены! Повторяю…

И Велга еще раз громко и внятно повторил сказанное.

— Даю на раздумье десять минут! — закончил он. — По истечению этого срока и в случае невыполнения наших требований, открываю огонь. Время пошло!

Трубный глас Велги произвёл в рядах противника замешательство, и какое-то время казалось, что люди Хрипатого проявят благоразумие и вышлют парламентёра. Но этого не случилось. Минута, вторая… и вот на всех четырёх баллистах щёлкнула спущенная тетива, и коричневатые точки ядер, сорвавшись с деревянных направляющих, взвились в воздух и, увеличиваясь в размерах, понеслись по направлению к заводу.

— В укрытие! — автоматически скомандовал Велга и машинально присел на корточки.

Люди внизу вплотную прижались к бетонному забору, стараясь понадёжней укрыться в мёртвой зоне, и тут ядра, одновременно ударились о землю прямо напротив столовой, и брызнули во все стороны жидким огнём.

— Ни хрена себе, — прокомментировал удары ядер Леонид Макарович. — Вот сволочи. Это же напалм! И где они его только раздобыли…

— А говорите, что машины вам не подчиняются, — сказал Дитц, поднося к глазам бинокль. — Или баллисты это уже не машины, по-вашему?

— Машины, — согласился Леонид Макарович. — Но машины простейшие. Опять же в них практически отсутствует металл и, уж тем более, пластик. Не знаю почему, но от этого тоже многое зависит. Вообще, существует определенная граница в использовании механизмов, переходить которую мы не можем. Баллисты до этой границы не дотягивают. Это ведь, по сути, тот же лук. Только большой… Однако они снова заряжают!

— Может, хватит, а, Хельмут? — сказал Велга. — Эдак они, не дай бог, конечно, и попадут в кого-нибудь.

— Что ты предлагаешь? Шугануть их из плазменных винтовок? В принципе сжечь баллисты с такого расстояния не сложно. Хотя риск задеть людей всё же остаётся.

— Обойдёмся без риска. Парализаторы нам на что?

— Верно, я и забыл. Что значит — привычки нет… Майер, Стихарь!

— Я!

— Здесь!

— По машинам. Приказываю: выехать за ворота и дать залп из бортовых парализаторов по этой банде. Целится в первую очередь по боевым расчётам баллист. Потом ждать. Мы с лейтенантом скажем несколько слов. Если не поможет, дадите ещё залп. Задача ясна?

— Так точно!

— Ясно.

— ?…

— Так точно, господин обер-лейтенант.

— Выполняйте. Леонид Макарович, прикажите вашим людям на пару секунд открыть ворота. Как только вездеходы выедут, тут же закроете снова. Вы поняли?

— Да.

— Тогда действуйте. И быстро.

Майер, Стихарь и Леонид Макарович побежали к лестнице.

— Они успеют выстрелить до того, как наши выедут за ворота, — вполголоса сказал Малышев. — А прицел баллист на этот раз наверняка будет точнее.

— Сможешь сбить ядра на лету? — прищурился на бывшего таёжного охотника Велга.

— Два почти наверняка. Три — сомневаюсь. Все четыре — вряд ли.

— Курт — повернулся к Шнайдеру Дитц, — ты у нас самый меткий. Присоединяйся.

— Можно, — ухмыльнулся тот и снял с плеча плазменную винтовку. — Ну что, Миша, покажем класс?

— Попробуем…

И опять сорвались с баллист четыре смертоносных мячика, взлетели по дуге и в тот момент, когда всем показалось, что ядра словно зависли на мгновение в самой высокой точке перед тем, как устремиться вниз, к цели, Михаил и Курт одновременно выстрелили. Раз и ещё раз. Четыре молнии (по две с интервалом в долю секунды) распороли воздух, и четыре ядра исчезли в четырех ярких вспышках.

— Молодцы, — удовлетворённо кивнул Велга.

— Отлично! — поддержал Дитц. — Я не сомневался, что у вас получится. А вот и наши.

«Маша» и «Ганс», похожие сверху на две гигантские сверкающие на солнце капли ртути, бесшумно выкатились за ворота и остановились.

Выстрела из парализатора, в отличие от выстрела из плазменной винтовки, невооруженным глазом (да и вооруженным тоже) не видно, и в этом он похож на оружие, стреляющее не трассирующими, а обычными пулями. Попал ты или нет, становится ясно лишь по тому, как ведёт себя живая мишень. Если движется — промазал. Остановилась и дёргается — задел. Упала и замерла в полной неподвижности — попал точно. Несомненных же достоинств у парализатора два. Первое — из него очень трудно убить, а то живое, что тебе противостоит, оказывается на некоторое время в полной твоей власти. И второе — довольно большая ширина поражающего луча, что не требует, как при стрельбе из пулевого оружия, особой меткости. Впрочем, самонаводящиеся, входящие в комплект бортового вооружения, стационарные парализаторы на «Маше» и «Гансе» никакой меткости не требовали вообще, — знай, жми на гашетку и любуйся, как ещё секунду назад спесивый и кажущийся сам себе очень грозным и страшным противник падает на землю, будто чучело, сваленное в огороде порывом ветра.

— Готов? — осведомился Валерка у Руди и положил палец на гашетку.

— Готов.

— Мои — две слева, твои — справа. Огонь!

Парализатор стреляет не только незаметно для глаза, но и совершенно бесшумно. Но Велге, Дицу и остальным с открытой площадки третьего этажа было отлично видно, как сразу не менее четырёх десятков человек, включая всю обслугу баллист и тех, кто оказался рядом, упали, полностью обездвиженные, там, где стояли. Но — надо отдать им должное — оставшиеся две с половиной сотни, не растерялись, а, видимо, подчиняясь неслышным отсюда командам, быстро рассредоточились и залегли, используя в качестве укрытий естественные складки местности.

— Гляди-ка, — удивился Шнайдер, опуская плазменную винтовку, — чему-то их, всё-таки, учили. Только не знают они, бедолаги, что это не поможет.

— Кто ж им виноват, — сказал Вешняк. — Мы их честно предупредили.

— А сейчас предупредим ещё разок, — сказал Дитц и взял у Велги пульт.

— Эй, вояки! — рявкнул он в микрофон. — Теперь с вами говорит обер-лейтенант вооруженных сил Земли Хельмут Дитц. У меня для вас, как это всегда и бывает, две новости. Одна хорошая и одна плохая. Хорошая новость заключается в том, что ваши товарищи живы. Просто им сейчас некоторое, довольно продолжительное время, будет очень больно, и двигаться они не смогут. Теперь новость плохая. Если вы через пять минут не сложите оружие и не сдадитесь, мы откроем огонь, и тогда уже будет очень плохо всем вам. То же самое произойдёт, если вы попытаетесь спастись бегством. Пушки наших машин бьют далеко, — вам не уйти. Мы предлагали переговоры, но вы не захотели и сами выбрали свою судьбу. Теперь нас уже переговоры не устраивают. Мы требуем полной и безоговорочной капитуляции! Повторяю, если через пять минут, вы не сложите оружие и не сдадитесь, мы открываем огонь на поражение! Время пошло.

Но противник оказался упрям.

Не смотря на явный проигрыш в вооружении, ровно через три минуты он предпринял ещё одну попытку атаки. На этот раз его силы разделились. Две группы, человек по пятьдесят-шестьдесят в каждой, короткими перебежками, укрываясь при любой возможности за малейшим бугорком или кустиком, бросились в разные стороны, стараясь обойти вездеходы с флангов. Ещё два десятка бойцов кинулось к баллистам, чтобы заменить вышедших из строя товарищей. Остальные же, численностью не менее роты, тоже короткими перебежками двинулись вперёд в лобовую атаку.

— Храбрецы, — заключил с сожалением Хельмут. — Но дураки.

— Они просто ещё не поняли, — сказал Велга. — Думают, что мы блефуем. На понт берём, как сказал бы наш Валера.

— Что ж, — пожал плечами Дитц, — придётся им показать, что это не так, — и скомандовал. — Стихарь, Майер, парализаторами — огонь! И никого не жалеть.

Вездеходы чуть развернулись в противоположные стороны, и ровно через две минуты там, где ещё недавно было полно вооружённых и опасных людей, не осталось ни одного, кто смог бы причинить хоть кому-то малейшую неприятность в течении, как минимум, последующих трёх-четырёх часов.

Это была чистая победа.

Авторитет Велги, Дитца и всего отряда мгновенно поднялся на заоблачную высоту и, если до боя они нет-нет, а ловили на себе настороженные, недоверчивые и даже откровенно хмурые взгляды, то теперь сплошная доброжелательность и восхищение окружали их со всех сторон.

Все три сотни неподвижных до оцепенения и разоружённых пленных, воспользовавшись их же повозками и лошадьми, перевезли в пустой, частично использовавшийся под склад, ангар, приставили к ним охрану с мощными дальнобойными луками, а также, в качестве надёжной гарантии, Малышева и Шнайдера с ручными парализаторами и — на всякий случай — плазменными винтовками.

Самого же Хрипатого, худого, невысокого и довольно молодого на вид человека, с длинными редкими волосами неопределённого цвета и какой-то несерьёзной, растущей пучками, бородкой, а также его сожительницу и ближайшую помощницу Ольгу по кличке Плётка (её опознал начальник разведки племени Илья Андреевич), оказавшейся, в противоположность Хрипатому, довольно крупной женщиной средних лет с тяжёлым неприятным лицом, доставили в одно из спартански обставленных помещений административного корпуса, привели в сознание двумя уколами специального наркотика, частично устраняющего действие парализатора, и приступили к допросу.

Допрашивать пленников взялись Дитц и Велга.

— А, вижу, наши голубки помаленьку начали очухиваться! — воскликнул Хельмут, заметив, что привязанный к тяжёлому крепкому стулу Хрипатый, открыл глаза. — Замечательно! Можно приступать.

— Пить, — действительно хрипловатым, но каким-то тонким полудетским голосом попросил пленник. — Дайте воды.

— Может быть, дадим, — растянул губы в жутковатом подобии улыбки Дитц. — Но, вполне может статься, что и нет. А, как думаете, товарищ лейтенант?

— Думаю, от них самих будет зависеть, — скучным тоном отвечал Велга, развалившись в ленивой позе в случившемся рядом единственном на весь кабинет старом кресле, и небрежно закуривая сигарету. — Расскажут быстро и правдиво всё, о чём спросим, глядишь, и утолят жажду. Да что там жажду! Я даже не исключаю, что они заработают себе жизнь и относительную свободу. Совсем не исключаю. А вы, господин обер-лейтенант, что вы скажете на это?

— Насчёт жизни — да, возможно, я с вами и соглашусь, товарищ лейтенант, — кивнул Дитц, тоже закуривая и присаживаясь на край стола прямо напротив пленников. — Во всяком случае, в ближайшем обозримом будущем жить они останутся. Но вот, что касается свободы…. Не кажется ли вам, что это слишком? В конце концов, они явились сюда, к нам, с оружием в руках, и кто, спрашиваю я, может дать нам гарантию, что, отпусти мы их на свободу, они не придут снова и на сей раз с гораздо большими силами? С другой стороны мы не можем себе позволить держать их вечно под стражей, а рабы нам не нужны. Так что, как видите, и насчёт их жизней у меня существуют довольно большие сомнения и…

— Может быть, хватит паясничать? — довольно нагло осведомился Хрипатый. Судя по тому, как зло блестели его глаза, было ясно, что он окончательно пришёл в себя. — Кто вы такие? Что это ещё, к дьяволу, за Вооружённые силы …

Дитц встал, сделал шаг и лениво взмахнул рукой. Звонкий шлепок, второй… голова пленника мотнулась из стороны в сторону, а на рассечённой губе выступила и потянулась тонкой струйкой к подбородку кровь.

— Здесь вопросы задаём только мы, — почти ласково объяснил Хельмут и выдохнул в лицо Хрипатому сигаретный дым. — Имя? Фамилия? Возраст?

— Родион, — с явной неохотой промолвил Хрипатый. — Родион Аничкин. Двадцать пять лет.

— Должность? Звание?

— Я — вождь племени. Этим все сказано.

— Сколько всего людей в племени?

— Семьсот двадцать человек.

— Сколько солдат привёл сюда, и сколько боеспособных осталось дома?

— Двести восемьдесят два человека со мной. И сто двадцать осталось.

— Хорошо отвечаешь, — похвалил Дитц. — Если и дальше продолжишь в том же духе — получишь шанс остаться в живых. Теперь о главном. С какой целью ты сюда явился?

— Наши цели благородны, — подала с соседнего стула голос Ольга Плётка. Видимо, она некоторое время назад очнулась и, не подавая вида, прислушивалась к происходящему. — Мы хотим свергнуть власть машин и Леса, и вернуть Людям свободу. Для этого…

— Мадам, — прервал её Велга. — Повторяю специально для вас. Здесь можно говорить только с нашего разрешения. Такового мы вам пока не давали. Так что закройте рот, или вам его закроют. Я достаточно понятно выражаюсь?

Женщина тяжело посмотрела на лейтенанта, но, тем не менее, замолчала.

— Ага, — невесело усмехнулся Леонид Макарович. — Свободу вы Людям хотите вернуть, как же! Надо полагать, именно ради свободы вы полгода назад вырезали до последнего человека племя Толстяка?

— Это вопрос? — помолчав, осведомилась женщина, так как Хрипатый явно говорить не хотел — даже голову отвернул и презрительно поджал и без того тонкие губы.

— Можете ответить, — разрешил Велга.

— Они не захотели подчиниться, — пожала жирными плечами Плётка. — Таких мы наказываем смертью. Всегда. Иначе Людей не объединить. И жертвы на пути к освобождению неизбежны. Для того, чтобы победить в этой борьбе, нельзя себе позволить иметь мягкое сердце.

— Мало вам жертв, — в голосе Леонида Макаровича чувствовалась какая-то безнадёжная усталость. — Всё вам и таким, как вы, мало… Семь миллиардов жертв — мало. Не насытились. Господи, что же ещё должно случиться, чтобы вы поняли: воевать людям больше нельзя. Это тупик и смерть. И на этот раз смерть окончательная. Впрочем, мы, помнится, однажды уже спорили на эту тему, и я знаю, что мои слова для вас — пустой звук. Тем более, что никаких слов, кроме собственных, вы вообще не понимаете и не воспринимаете. А понимаете вы только язык силы. Что ж, значит надо применять силу. Э-э… господа, — обратился он к Велге и Дитцу. — Я хотел бы побеседовать с вами с глазу на глаз. То, что я хочу вам сказать, не предназначено для этих, — он кивнул на Хрипатого и Плётку, — ушей.

Оставив пленников под охраной Вешняка и Хейница, они перешли в рабочий кабинет Леонида Макаровича, располагавшийся по соседству.

— Какой-то бессмысленный допрос, — пожаловался Дитц, опускаясь в старое, но ещё крепкое на вид кресло. — Вы меня, конечно, извините, дорогой хозяин, но мне показалось, что мы с какого-то момента начали заниматься не нашим делом. Мы — это я и товарищ лейтенант. И спасибо, что пригласили нас сюда, а то я, честно сказать, первый раз в жизни понял, что теряюсь во время допроса. Никогда бы не подумал, что такое возможно.

— Как это? — спросил Велга. — Почему не своим делом?

— Очень просто. Скажи мне, с какой целью мы прибыли сюда, на Землю?

— Хм… Разобраться в ситуации и по возможности помочь. Спасти мир, в общем.

— Вот именно. Спасти мир. Как ни пошло это звучит. А мы что делаем?

— По-моему, именно это мы и делаем.

— Нет, Саша. Не это. Мы спасаем отдельно взятое племя Леонида Макаровича и ему же помогаем. Не спорю, задача благородная. Но увязать в ней, я ещё раз прошу прощения у нашего хозяина, мы не имеем права.

— Что-то я тебя не очень понимаю…

— Это потому, что ты русский, находишься в России и принимаешь её теперешние беды слишком близко к сердцу. А я немец. И поэтому вижу проблему как бы со стороны. В мировом, так сказать, масштабе. Гляди, я тебе сейчас все на пальцах объясню. Вот победили мы племя Хрипатого. Этого… как его… Родиона Аничкина. Дальше что? Что ты собираешься с ним делать?

— С кем, с Хрипатым?

— И с ним тоже. Но в первую голову с его племенем. Это сотни и сотни людей, не забывай. Ты победил, разбил их войско, лишил их вождя. Теперь заботиться об их судьбе твоя обязанность.

— С какой стати? Пусть сами разбираются! Солдат отпустим, предварительно разоружив, — пусть идут домой. А Хрипатого и Плётку эту расстреляем к чёртовой матери по закону военного времени. Как зачинщиков, чтобы другим не повадно было.

— Расстреляем… Быстрый какой! Расстрелять, конечно, не долго. Только кто ты такой, чтобы расстреливать? У тебя что, право на это есть? Или ты руководствуешься правом сильного? Если это так, то чем, скажи, ты отличаешься от самого Хрипатого и Плётки?

— Тоже мне, — разозлился Велга, — гуманист выискался! По-твоему, значит, здешние проблемы можно решить миром? Я, между прочим, честно им предложил переговоры, как ты слышал. Они не захотели.

— Да и хрен с ними! — воскликнул нетерпеливо Дитц. — Я же тебе не об этом толкую, пойми! Помогли мы сейчас Леониду Макаровичу — и правильно сделали. Мы и не могли поступить иначе в данной ситуации. Но влазить и дальше с головой в стычки и споры между племенами, повторяю, не наше дело. Я так считаю.

— Хорошо. Вот уже есть данная конкретная ситуация. Мы победили, и у нас есть пленники. Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю право принимать решение о дальнейшей судьбе Хрипатого и его племени отдать целиком и полностью Леониду Макаровичу. Он лучше знает своих соседей и ситуацию в целом, вот пусть и решает. А, что вы по этому поводу думаете, Ленид Макарович?

— А что здесь думать… — Леонид Макарович поднялся со стула и прошёлся туда-сюда по кабинету. — Вы чуть ли не мысли мои прочитали. Только я не знал, как бы поделикатнее мне их высказать, а тут вы сами… Дайте, закурить, что ли, а то я что-то разволновался. Табака-то у нас давно нет, пришлось бросить…

Велга молча протянул ему открытую пачку и щёлкнул зажигалкой.

— Спасибо… Так о чём это я? Да. Мне кажется, я понимаю, что хочет сказать господин обер-лейтенант. Видите ли, мы, Люди, очень хотели выжить и долго приспосабливались к тем условиям, которые нас нынче окружают. И нам это худо-бедно удалось. Сейчас, по-моему, возникло некое, пусть и очень хрупкое, но равновесие. Мы не трогаем машины и Лес, а они не трогают… ну, или почти не трогают нас. Конечно, нам очень трудно, но жизнь постепенно налаживается, женщины рожают детей, мы не голодаем… Да, такое существование во многом унизительно. Но воевать с машинами и Лесом мы сейчас не можем — слишком мало сил и средств. Попытки были, поверьте, но все они заканчивались плачевно. Я просто не успел вам рассказать и поэтому рассказываю сейчас. Год назад, к юго-востоку от Москвы шесть племён после длительной и тщательной подготовки объединились в союз, разработали отличный полностью секретный, как им казалось, план и попытались взять под свой контроль Рязань. Кончилось тем, что почти из двух тысяч человек оттуда сумели уйти живыми около сотни. Один из них, вы его видели, прибился к нашему племени — это наш молодой разведчик Соболь. Вы его расспросите при случае, он вам расскажет в подробностях о том, что сделали машины с восставшими. Они не использовали даже танки и боевые вертолёты. Обошлись одним самолётом. Просто сбросили на город пару десятков контейнеров с каким-то сильнодействующим отравляющим газом — и всё. А Рабов своих предварительно вывели из города. Из Людей выжили только те, кто оказался с краю и вовремя сообразил, что происходит. Но таких оказалось очень и очень мало.

Леонид Макарович замолчал, в две затяжки докурил сигарету, налил в стакан из старинного графина (точно такой же был дома у Велги ещё до войны) воды и залпом выпил. Было отчётливо видно, как под морщинистой его кожей на худой шее судорожно ходит вверх-вниз острый кадык.

— И вот появляетесь вы, — продолжил он. — Вы — это Сила. Именно так, с прописной буквы. Потому что у вас есть свои машины и невиданное смертельное и мощное оружие, и всё это вам беспрекословно подчиняется. По нашим временам — это просто чудо. Появляетесь вы с определённой целью. Как вы сами сказали: выяснить ситуацию и, по возможности, помочь. Но, как и чем вы можете помочь? Я уже сказал, что пока не вижу приемлемого плана освобождения Людей их собственными силами. Машины и Лес очень сильны и, как я уже сказал, с восставшими расправляются безо всякой жалости. Да и откуда ей, жалости, у них взяться? Думаю, что в других регионах Земли ситуация в принципе не сильно отличается от нашей. Значит, остаётся что? Остаётся только вам самим попробовать справиться или договориться с машинами и Лесом. Потому что, ещё раз говорю, иной силы, способной на это, сейчас на Земле нет. Не подумайте, что я трушу. Я готов помочь вам всем, чем только можно: людьми, продуктами, снаряжением нашим примитивным… Но я не могу поднять племя и отправить его воевать с машинами. Баллисты, луки и копья против танков и вертолётов. Понимаете, чем это кончится? И не важно, будет ли это одно племя или объединённый союз. Результат известен заранее. И этот результат — смерть.

Леонид Макарович закашлялся и вновь потянулся к графину.

— Да не волнуйтесь вы так, Леонид Макарович, — сказал Дитц. — Кто вам сказал, что мы собираемся вас поднимать на вооружённую борьбу? Или объединять для этой же цели? Мы всё прекрасно понимаем, и разговор этот как раз и затеялся для того, чтобы прояснить ситуацию и расставить точки над «i». Что касается помощи, то нам вполне достаточно вашей, что называется, моральной поддержки. Солдаты нам не нужны — всё равно их нечем вооружать, мы не брали с собой запасной арсенал. Со снаряжением и продуктами тоже пока все в порядке. Что еще? Даже и не знаю…

— Проводник, — подсказал Велга. — Я хоть и москвич, но, сам понимаешь, сколько времени прошло. Да и в те годы, до войны, моё знание Подмосковья и Московской области оставляли желать лучшего.

— Ага, — немедленно обрадовался Хельмут. — То есть ты со мной согласен?

— Согласие, — ответит незнакомой Дитцу цитатой Александр, — есть продукт при полном непротивлении сторон. Я в данном случае не противлюсь. Ты прав, нельзя распыляться. Нас и так слишком мало. И нас мало, и времени, возможно, тоже.

— Почему — времени? — спросил Дитц.

— Ощущение такое. И ещё потому, что его всегда оказывается мало.

Справа и слева лес вплотную подступал к дороге, и, глядя на золотящиеся под солнечными лучами высокие сосны, на тяжкие лапы елей, широкие кроны дубов, светлые и нарядные стволы берёз, трудно было поверить, что там, в глубине, за ветвями и листьями, скрывается неизмеримая древняя и безжалостная сила, готовая в любой момент смять и уничтожить любого, кто осмелится посягнуть на её нынешнее господство.

— Удивительно, — заметил Велга. — Такое впечатление, что с моего времени здесь, в Подмосковье, мало что изменилось. Тот же лес, дорога… Дороги, правда, были гораздо уже.

Отряд, взяв в проводники Соболя (молодого разведчика из племени Леонида Макаровича звали, как выяснилось, Иван Соболев) тронулся в путь полчаса назад, ранним утром, имея перед собой цель подобраться как можно ближе к Москве, а затем проникнуть и в сам город. И теперь «Ганс» и «Маша» со стремительной осторожностью хищников двигались по широкой, но изрядно запущенной дороге на восток.

— Мало что изменилось? — откликнулся Соболь с заднего сиденья. — Поверьте, если бы вы сюда попали до Исхода, то поняли бы, что изменилось многое. Не знаю уж, какие леса были под Москвой в ваше время, но в моё… Дикого зверья в них, практически, не оставалось, да и вырублены были изрядно. А уж загажены — словами не описать. Шагу было нельзя ступить, чтоб не наткнуться на пустую пластиковую бутылку, ржавую консервную банку или ещё какую-нибудь дрянь. Я вообще подозреваю, что из-за этого природа тоже взбунтовалась. Ну, то есть, не только потому, что мы её использовали, так сказать, в глобальном масштабе — нефть там с газом качали бездумно, леса сводили подчистую, реки загрязняли промышленными стоками и всё такое прочее…. Нет, не только это нас сгубило, а ещё и, прямо скажем, свинское поведение в бытовом, я бы сказал, плане. Приехал в лес на машине с друзьями там и девочками, погулял, водки попил, шашлыков поел, оттянулся, удовольствие получил — так убери за собой! Ямку выкопай, сложи туда всё говно, что от тебя осталось, закопай. Или с собой мусор забери, выброси его потом на помойку…. Э, да что там говорить…. Вели мы себя в лесу и вообще на природе самым похабным образом. Вот и довыёживались. Ну, а после Исхода Лес быстро раны залечил. Никогда бы не подумал, что деревья могут так быстро расти, а звери столь обильно размножаться! За пару-тройку лет всё изменилось. Что там вырубки — сёла многие новый лес проглотил. К городам подступается. Не всем, конечно, а тем, где машин нет. Да и не лес это уже вовсе… Это — Лес. С большой буквы. И не дай вам бог оказаться в нём с вашим оружием. Пяти минут не проживёте.

— Мы в нём уже были, — сказал Валерка. — Позавчера. И не пять минут, а гораздо дольше. И ничего — живы, как видишь.

— Действительно, — поинтересовался из «Ганса» Дитц. — Почему так? Почему Лес нас не тронул?

— Я думаю, — сказала Аня, — потому, что мы были под защитой наших вездеходов. Они ведь наполовину живые существа. Вот Лес и не понял сразу, с кем имеет дело. А пока раздумывал, мы его уже покинули. Да и вреда мы ему не причиняли. Вообще, я уверена, что в Лесу безопасно. Главное — не бояться и не думать о нём плохо.

— Легко сказать — не бояться, — пробурчал Соболь. — Я помню, когда нам удалось из Рязани выбраться, пришлось к Людям пробираться Лесом. Пятнадцать человек нас было. Это, когда мы в Лес вошли. Вышло пятеро. Нет, там только Охотники могут жить. Вот они умеют и не бояться и правильно с ним, Лесом, разговаривать. А нам, Людям, это недоступно.

— Вы просто не пробовали научиться, — сказал Михаил. — Научиться всему можно. Стоит только захотеть.

— Ага-ага, — криво усмехнулся Соболь. — Научишься тут, когда ОН убивает без предупреждения. У нас тоже многие так считали. Надо, мол, слушать древний и мудрый голос наших предков, который живет в каждом из нас… И где они теперь? Всех сожрал Лес. Да вообще, не в этом дело.

— А в чём? — спросил Велга, не отрывая глаз от дороги.

— В том, что Охотником, наверное, можно стать, если, как правильно тут было сказано, очень захотеть. Но в том-то всё и дело, что мы не хотим. Мы хотим оставаться Людьми. Может быть, другими, не такими, какими мы были до Исхода. Но — Людьми. Понимаете?

— Где-то — да, где-то не очень, — сказал Вешняк. — А Охотники и Рабы — они что, не люди?

— Люди, конечно, но…

— Внимание! — предупредил Велга. — Приборы показывают движение впереди. Несколько живых объектов, а за ними что-то большое и железное. В количестве двух штук. Нам навстречу.

— Свернуть в лес? — спросил Валерка.

— Давай. Подберись скрытно, но как можно ближе вон к тому перекрестку, что впереди. Посмотрим, что это. «Ганс», вы за нами. Да, и режим невидимости включите. Светиться нам сейчас незачем.

— Я думаю — это патруль, — напряженным голосом сообщил Иван Соболев. — Если большое и железное в количестве двух штук, то больше некому. Или нечему. Обычный состав мобильного патруля — два танка Т-2021. Им и до Исхода-то экипаж не особо был нужен, а уж теперь…

— Допустим, большое и железное — это патруль. А живые объекты — это кто? Так… Раз, два… четыре… восемь. Восемь единиц. Это Люди?

— Может быть, — сказал Соболь. — Не знаю. Если это Люди, то, значит, патруль их преследует. Тогда я им не завидую — от патруля редко кто уходил.

«Маша» и «Ганс» сбавили и так небыстрый ход и одновременно свернули в лес.

— Главное, зверушку никакую не задавить, — пробормотал Соболь.

— Не задавим, — успокоил его Валерка. — Мы над землёй идем. Клиренс — пятнадцать сантиметров. Да и команда отдана — живое не давить. Хотя они, вездеходы наши, и сами никого не задавят без крайней на то необходимости. Воспитание не позволит.

— Какое у них вооружение? — осведомился Дитц, когда «Маша» и «Ганс» остановились в Лесу за кустами боярышника так, чтобы можно было увидеть перекресток.

— У Т-2021? — уточнил Иван.

— Разумеется. Вооружение наших вездеходов мне известно.

— Ракетная пушка калибром….

Но рассказать о вооружении неведомого отряду танка Т-2021 Иван Соболев не успел.

— Вот они! — воскликнул Валерка Стихарь. — Мать честная, кавалерия!

Всадники плотной группой вылетели из-за дальнего поворота и, нахлёстывая коней, понеслись к перекрёстку.

— Если это погоня, — стараясь говорить спокойно, заметил Дитц, — то им не уйти. Танки от них в пятидесяти метрах. Что будем делать?

— Стрелять, — ответил Велга и, чуть пригнувшись к микрофону, крикнул. — Эй, кавалерия! В стороны, мы прикроем!! В стороны, мать вашу!!!

Третий раз повторять не пришлось. Всадники, разбившись на две группы, не сбавляя хода, прянули к обочинам дороги, и тут же в поле видимости показались танки.

Широкие, приземистые и обтекаемые, напоминающие знакомые отряду танки второй мировой войны разве что наличием гусениц и пушки (то приплюснутое образование, что выступало у них сверху на корпусе, назвать «башней» можно было лишь с очень большой натяжкой), они вынырнули из-за поворота вслед за всадниками и, утробно взревев двигателями, прибавили скорость.

— Сейчас догонят и раздавят, — прокомментировал ситуацию Соболь. — Они ракеты берегут — запас-то пополнить некому, видать. А горючего — полно. Я такое уже видел.

— Наш — левый, «Ганса» — правый. — скомандовал Велга. — Плазмой — огонь!

Стихарь и Майер выстрелили одновременно, и оба танка, получив точно в лоб по мощному плазменному заряду, на долю секунды окутались в ослепительно-синие коконы, после чего внутри сдетонировали боекомплекты, оторванные взрывами башни, ломая кусты и ветви, тяжко рухнули в лес, а сами боевые машины, потеряв способность двигаться, обессилено сползли в полузатянутые землей и травой кюветы по обе стороны дороги и замерли там окончательно. И только сорванный с оси гусеничный каток пробежал по инерции с десяток метров в напрасной попытке завершить погоню и, так никого и не догнав, лег на бок.

— Ух, ты! — цокнул языком Валерка Стихарь. — Вот это пушечка у нашей «Маши». Любо-дорого посмотреть на результат!

— Да и у «Ганса» не хуже, — отозвался Майер. — Ну что, нечего больше убивать?

Тем временем ошеломлённые чудесным спасением всадники, осадив коней, недоумённо оглядывались в поисках нежданных союзников и благодетелей.

— Ну что, выползаем? — осведомился Дитц.

— Я бы не стал, — посоветовал Соболь. — У танкового патруля обычно прямая связь с вертолётами. «Горынычи» — страшная штука… Очень возможно, что они весьма скоро появятся — раз связь прервалась. Если эти ребята на лошадях не дураки, то они сейчас быстро отсюда уберутся, а всю кашу придётся расхлёбывать нам. Лично я бы на их месте скакал дальше и не оглядывался.

— Видно, что не дураки, — сказал Велга. — Уходят.

Всадники, действительно, так и не заметив вездеходы (в режиме невидимости «Маша» и «Ганс» маскировались под окружающую их местность и в данном случае были похожи на два оплывших и поросших травой бугра) и, пришпорив, лошадей, свернули с перекрёстка на боковую дорогу и скрылись за деревьями.

— Вот и хорошо, — сказал Велга. — Меньше суеты. Так что за «Горынычи»?

— «Горыныч» — боевой вертолёт последнего поколения. Не имел и, соответственно, не имеет аналогов в мире. Эх, понапридумывали мы их на свою голову да понастроили, но кто ж знал… Ваши вездеходы летать могут?

— Плохо и недалеко, — сказал Дитц. — А зачем? Надо будет, мы эти «Горынычи» и с земли собьём. Кстати, вот и они, наверное. Наш экран показывает два приближающихся по воздуху объекта.

— Наш тоже, — кивнул Велга. — Но ещё довольно далеко. И чего это они все по два ходят?

— Наверное, потому что двоичная система исчисления, — непонятно пошутил Соболь. — Машины её любят.

— Смешно, — сказала Аня.

— Обнаружить они нас могут? — спросил Велга. — То есть, даже не обнаружить, а посчитать за противника?

— Хрен его знает, — сказал Соболь. — Я не такой знаток военной техники, как может показаться на первый взгляд. Просто интересовался. Я даже в армии не служил.

— Как же ты стал разведчиком? — удивился Шнайдер.

— Жизнь заставила. Я молодой, здоровый, рефлексы хорошие. Научился.

— Понятно, — сказал Велга. — Мы тоже, в общем, не по доброй воле разведчиками стали. Так что будем делать с вертолётами, Хельмут?

— Думаю, надо затаиться и переждать, — ответил Дитц. — Вооружены мы, конечно, лучше всех, но у тех, кто над тобой, в воздухе, всегда есть некоторое преимущество. Тем более, что мы не знаем всех их боевых возможностей. Помнишь бой вертолёта с бронепоездом, что мы видели на Земле-бис?

— Ещё бы…

— Вот и я помню. Ничья ведь тогда вышла. А бронепоезд-то, как, вроде, казалось, помощнее был той пташки. Эти же пташки, боюсь, опасней будут. Опять же их две, а не одна. Так что, сидим тихо и не рыпаемся.

— Согласен. Мы просто два неприметных холмика в лесу. Все, Хельмут, связь на время прерываем. Мало ли что.

— Понял, отключаюсь. Счастливо.

— И вам того же.

Некоторое время прошло в полном молчании, только в динамиках, передающих внешние шумы, постепенно, заглушая шелест листвы и прочие лесные звуки, нарастал гул моторов.

— А вот и наши пташки, — негромко заметил Велга, внимательно глядя на экран. — Две, как и следовало ожидать.

— Цып-цып-цып… — дурашливо сложил пальцы в щепоть Стихарь, но под, поймав красноречивый взгляд командира, осёкся и умолк.

Вертолёты приблизились настолько, что попали в зону видимости камер слежения, и теперь люди (изображение проецировалось непосредственно на лобовое стекло кабины) могли наблюдать их во всей красе, — тем более что «Горынычи» зависли над дорогой — там, где взорвались танки и, казалось, внимательно изучают ситуацию внизу, поводя острыми хищными носами.

— Они нас могут услышать? — шепотом спросила Аня.

— Уверен, что нет, — покачал головой Велга. — Я в этом не очень понимаю, но, помнишь, что рассказывал Распорядитель об этих машинах? В режиме полной маскировки нас не видно и не слышно.

— Да. Полное поглощение волн любой природы и спектра. А все равно боязно. Вон как они… вынюхивают и высматривают. И еще почему-то жалко.

— Жалко? — недоумённо покосился на Аню Велга. — Кого?

— Их, — кивнула на экран девушка. — Где-то в другой жизни и в незапамятные времена я слышала фразу, что вертолёты — это души погибших танков. И сейчас мне кажется, что мы с вами наблюдаем сцену прощания.

— Ну ты даешь, сестричка! — восхитился Валерка. — Чисто театр имени Горького. Я сижу в первом ряду и сейчас зарыдаю от полноты чувств! Души погибших танков… Эти души, дай им волю, наши души тут же на небеса отправят. Ахнуть не успеешь.

— Да не об этом я, Валера, — вздохнула Аня.

— А о чем же? — спросил Велга, неотрывно глядя, как алая точка прицела автоматически следует по экрану вслед за «их» вертолётом. — Объясни, пожалуйста. Мне, как твоему непосредственному командиру, очень интересны подобные мысли собственных подчинённых. Это — враг. Если ты его будешь жалеть, то, считай, что уже потерпела поражение. Ещё до боя. Я готов согласится с тем, что поверженный враг может быть в некоторых случаях достоин жалости. Но только поверженный, а никак не тот, кто непосредственно тебе противостоит. Извини, что читаю тебе нотацию пополам с лекцией и вообще поучаю, но для всех остальных мои слова не требуют доказательств — это непререкаемая истина, которую они постигали на собственной шкуре.

— Вот я и говорю, — снова вздохнула Аня. — Не понимаете вы меня. Кто сказал, что перед нами враг?

— Ну, Анечка, — не выдержал Малышев. — Ты, родная, думай, что говоришь-то. Не враг… Кто ж тогда? Друг, что ли? Друзья, знаешь ли, так себя не ведут. Посмотри, что по их милости с людьми стало! Мало того, что выжила горстка, да и те… Э, да что там говорить… — он расстроено махнул рукой и умолк.

— Обожаю спорить с красивыми девушками, — сообщил Валерка. — Они сразу становятся ещё красивее и… О, глядите, поворачивают оглобли «Горынычи»-то! Улетают пташки, несолоно хлебавши. Может, всё-таки, сшибить их, а, товарищ лейтенант? Покуда пушки достают?

— Нет, — сказал Велга. — Не буди лихо, пока оно тихо. Мы и так чуть не раскрылись до поры, а сейчас в этом и вовсе нет необходимости. Ладно, Аня, я с удовольствием с тобой подискутирую на эту тему, но как-нибудь в другой раз. А пока я очень надеюсь, что твои оригинальные взгляды на существующее положение не помешают нам выполнить нашу миссию.

— Саша, я, кажется, до сих пор не давала повода усомниться в моей надежности, не так ли?

— Допустим. А что?

— А то, что не надо меня оскорблять.

— Аня, я вовсе не хотел тебя…э-э… обидеть, но в данном случае…

— Все, товарищ ле йтенант, хватит. Сами же сказали, что не хотите на эту тему дискутировать. Вот и я не хочу. Уже. Тем более что нам сейчас, действительно, не до дискуссий. Потому что за нами следят.

— Следят? — Велга недоумённо оглядел пульт управления. — Кто? Приборы ничего не показывают. Разве что вертолёты видно, но они уже далеко.

— Это не машины. Это кто-то живой. Я чувствую взгляд. Два взгляда.

— Давно? — нахмурился Велга.

— С минуту.

— Откуда смотрят? Направление?

— Из леса, оттуда — Аня махнула рукой, показывая.

— Может, это какой-нибудь медведь? — предположил Валерка Стихарь. — Или волк?

— Или заяц, — в тон ему ответила Аня. — Нет. Взгляд не звериный. Но и не совсем … как бы это сказать… обычный человеческий. Я думаю, что это те самые Охотники, о которых мы неоднократно слышали, но ни разу не видели.

— Интересно… — Велга протянул руку и включил связь с «Гансом». — Алло, Хельмут, как вы там?

— Всё в порядке, — немедленно отозвался Дитц. — Вертолёты ушли, можно двигаться дальше.

— Погоди… Тут наша Аня утверждает, что за нами следят.

— Кто? Мы никого не видим. Ни мы, ни приборы.

— Аня говорит, что это, скорее всего, Охотники. Вроде бы, их двое. Она их тоже не видит. Чувствует. Ты же знаешь, как Аня может чувствовать.

— Понял. Раз Аня чувствует, значит, точно — следят. Что будем делать?

— С Охотниками мы пока ещё не сталкивались. А надо бы, считаю, составить себе о них мнение. И не по рассказам.

— То есть, предлагаешь познакомиться?

— Я бы рискнул.

— Я бы тоже. Как будем действовать?

— Товарищи и господа командиры, — сказала Аня. — Позвольте мне попробовать. Во-первых, я женщина, а значит, ко мне инстинктивно и доверия больше. Во-вторых, если я их чувствую, то и они меня, думаю, чувствовать должны. То есть им и без слов станет ясно, что я иду к ним с мирными намерениями. Тем более что пойду я без оружия. А вы для собственного и моего спокойствия прикроете меня отсюда парализаторами. По-моему, замечательный план. Разрешите?

— Одну не пущу, — тихо и твёрдо сказал Малышев. — Разрешите и мне с Аней, товарищ лейтенант? Если они, действительно, Охотники, то мы поймём друг друга. Я всё-таки тоже не в городе вырос. А если нет, то тем более ей может понадобиться помощь.

— Михаил прав, — сказал Дитц. — Посылая одну женщину, мы как бы расписываемся в собственной трусости и неспособности вести мужской разговор. Вроде как прячемся за ее спиной, понимаешь? А Миша достаточно внушителен, чтобы вызвать именно мужское уважение. Иван, — обратился он к Соболю. — Чем обычно вооружены Охотники?

— Луками, — ответил тот. — Чем же ещё? Луки, ножи, иногда дротики. Вообще-то, если это Охотники, то можно сильно не опасаться. Они сами никогда первыми не нападают. Я думаю, что стоит попробовать. Если они не захотят идти на контакт, то просто уйдут, исчезнут. Всегда так было.

— Я извиняюсь, — подал голос Майер. — А зачем вообще рисковать? Давайте шарахнем в ту сторону из парализаторов — и всё. Подберём тех, кто упадёт, приведем в чувство и спросим, что нам надо. Потом отпустим на все четыре стороны. А?

— И навсегда потеряем к себе доверие Охотников, — добавил Соболь. — Они хоть и миролюбивы, но подобных штук не забывают и не прощают. Лично я бы не стал так делать. Лучше тогда уж вообще не высовываться и следовать своей дорогой.

— Ясно, — Велга развернулся вместе с креслом лицом к остальным. — Предложение Руди отклоняется. Всё-таки, мы рискнём. Тем более что Анино феноменальное чутьё нас никогда не подводило. Давайте, ребята. Только предельно осторожно, медленно и дружелюбно. Мы вас прикрываем.

Со стороны это, наверное, выглядело весьма чудно. На боку оплывшего, поросшего травой и мелким кустарником бугра, неожиданно появился геометрически правильных очертаний тёмный овальный проём, и оттуда, держась за руки, вышли двое. Мужчина и женщина. Оба в неуловимо меняющих цвет и фактуру комбинезонах, простоволосые и безоружные. Они сделали с десяток шагов по направлению к густому ельнику и остановились.

— Что? — спросил Михаил.

Без оружия он чувствовал себя очень неуютно и всё время удерживался от того, чтобы прикрыть собой Аню.

— Ничего, — ответила Аня. — Всё пока нормально. Постоим. Пусть они на нас посмотрят.

— Может, надо сказать, что мы идём с миром и безоружны?

— Зачем? Они и так видят. Просто им нужно время. Стой спокойно, я скажу, когда можно идти дальше.

— Или возвращаться, — усмехнулся Михаил.

— И такое может быть. Я чувствую их сомнение. Ладно, помолчи и дай мне сосредоточиться. Попробую послать им пару мыслеобразов посимпатичнее.

Гигант Малышев умолк и постарался тоже настроиться на ту психическую волну, которую ловила сейчас Аня. В своё время дед учил его слушать и понимать тайгу — шепот трав и деревьев, перекличку птиц и голоса зверей. Михаил не мог сказать, что научился у деда всему, что тот знал и умел, но кое-какие основы дедова искусства ему перенять удалось, и теперь он постарался отрешиться от лишних мыслей, избавиться от опасений и тревоги и сосредоточиться только на окружающем его пространстве леса.

Ветер.

Листья.

Трепет света и тени.

Кто-то мелкий и неопасный прошуршал сбоку в траве на самой границе слуха.

Ёж…

Так. А вот и оно.

Едва уловимое ощущение сторожкого интереса, идущее из тёмного ельника, что начинается в пятнадцати шагах от того места, где стоят они с Аней. Такое чувство, что тебя обшаривает с ног до головы невидимый луч фонарика…. Точнее, два луча от, соответственно, двух фонариков. Интересно, как это воспринимает Анечка? Её способности помощнее моих будут в несколько раз… Всё, отвлёкся, потерял волну. Разведчик называется, мать твою наперекосяк! Внимание удержать не можешь! Не стыдно? Нет. То есть стыдно, но не очень. Всё-таки я её люблю — эту большеглазую колдунью из не самого лучшего будущего не самой лучшей Земли. И она меня, надеюсь, тоже. Вот закончится всё это — поженимся. Поселимся где-нибудь… Вот, чёрт, а где же нам селиться-то, хотел бы я знать? Здесь? Упаси бог в таких условиях семью заводить. Дела тут хуже всякого средневековья… Хотя, если разобраться, у нас, скажем, в деревне, лучше было, что ли? Медвежий угол да бедность пополам с нищетой. Тайгой лишь и жили. Тайгой да рекой. Ну и огородом, само собой. Корова, опять же, пчёлы…. В общем-то, не так уж и плохо, ежели разобраться. С голоду не пухли. Это я уже за все эти наши приключения насмотрелся, как люди живут, вот и сравниваю. Эх, всё одно не понятно, как дальше сложится. В одном только сомневаться не приходится — без неё я не смогу уже. А с ней везде жизнь ласковой покажется. Так что выше нос, рядовой Малышев, — всё перемелется. А как перемелется, то мука будет. А мука будет — хлеб испечём. Ну, а с хлебом вообще ничего не страшно.

— Ну вот, — Аня открыла глаза, повернула к нему свежее юное лицо и улыбнулась. — Можно идти дальше. Они нас ждут. Сначала тебя немного побаивались — уж очень ты всё-таки большой, Мишенька. Но потом ты их почувствовал, — а ты ведь почувствовал, да? — и они поняли, что ты на самом деле совсем не страшный. Опасный — да. Но не страшный.

— А тебя они, значит, совсем не боялись? — полушутливо осведомился Малышев.

— Меня, дорогой, они боялись ещё больше, — серьёзно ответила Аня. — Но я их убедила, что это глупо.

Охотников, действительно, оказалось двое. Они сидели на корточках посреди крохотной поляны в глубине ельника и легко поднялись на ноги при появлении Ани и Михаила. Парень и девушка.

Брат и сестра, наверное, подумал Малышев, глядя на их похожие лица. Надо же, прямо, как на картинке в книжке про доисторических людей. Одежда явно ручной работы из выделанной оленьей кожи. Сапоги на ногах тоже… не фабричного производства. Луки, колчаны со стрелами, ножи у пояса…

— Здравствуйте, — сказала Аня. — Меня зовут Аня. А это мой спутник и друг Михаил. Мы поняли, что вы за нами наблюдаете и пришли познакомиться.

Охотники молча переглянулись, и Михаилу показалось, что они беззвучно что-то сказали друг другу.

— Вадим, — помедлив, представился парень. — Вы можете звать меня так.

— А меня — Людмилой, — сказала девушка.

— Может быть, присядем? — предложила Аня. — Стоя неудобно разговаривать.

— Хорошо, — Вадим, не выпуская из рук копья, присел на корточки, и Людмила тут же последовала его примеру.

Михаил тоже сел на корточки, чтобы в любую секунду можно было оказаться на ногах, Аня же уселась прямо в траву, скрестив ноги по-турецки.

— Кто вы? — спросил Вадим. — Вы не похожи на тех, кто называет себя Людьми. На Рабов и Охотников вы не похожи также. Мы не понимаем и поэтому беспокоимся.

— Не беспокойтесь, — сказала Аня. — Мы не представляем для вас опасности.

— Смотря, что называть словом опасность, — усмехнулась, глядя в глаза Михаилу Людмила, и грациозным жестом поправила волосы.

Малышев неожиданно понял, что вот-вот покраснеет и нахмурился. Однако, подумал он, этого нам только не хватало. Надо было Валерку с собой взять…. Чёрт, вечно с бабами этими не знаешь иногда, как себя и вести.

— Я имею в виду физическую опасность, — уточнила Аня.

— Мы беспокоимся не из-за этого, — пожал плечами Вадим. — Вряд ли десяток человек, пусть даже вооружённых, подобно вам, могут представлять для нас опасность. Мы беспокоимся из-за того, что не знаем, зачем и откуда вы явились и кто вы вообще. Нас с Людмилой как раз и послали это выяснить.

— Кто, если не секрет? — Михаил решил, что пришло время и ему подать голос — не отдавать же весь серьезный разговор на усмотрение, пусть любимой и мудрой, но всё-таки женщине.

— Не секрет. Совет Лучших. Мы, Охотники, как всем известно, не сбиваемся в племена, подобно Людям. Но Совет у нас есть. Собирается он редко, но всегда по делу. Ваше появление сочли достойным внимания Совета, — Вадим чуть улыбнулся. — Кстати, мы с моей сестрой Людмилой являемся полноправными членами Совета Лучших. Разговаривая с нами, вы как бы говорите со всем Советом.

— Как это? — не понял Михаил. — Уж не хотите ли вы сказать, что члены этого вашего Совета Лучших сейчас нас слышат?

— Не в прямом смысле этого слова. Но слышат. То есть, они понимают, о чем идёт речь. Это трудно объяснить, так что, примите как данность.

— Замечательно, — сказала Аня. — Тогда, может быть, вы согласитесь нанести нам визит? Здесь совсем рядом. И мы, повторяю, гарантируем вам полнейшую безопасность и свободу. Видите ли, наши непосредственные командиры тоже слышат, о чем мы с вами говорим. Но у нас иная система подчинения, и ни я, ни Михаил не вправе принимать решения от имени всех нас. Просто мы лучше других умеем слушать лес, и поэтому были посланы на встречу с вами.

— Что ж, — легко согласился Вадим и поднялся на ноги. — Это разумно. Мы согласны. Только сначала я предлагаю отвести ваши странные машины подальше в Лес. Вы уничтожили Патруль и вполне вероятно, что вертолёты вернутся с мощной поддержкой и тогда лучше находиться подальше от этого места. А то и ваш суперкамуфляж может не помочь.

— Супер… что? — спросил Михаил.

— Супепрмаскировка, — пояснила Аня. — В твоё время слово «камуфляж» ещё не применялось.

Вадим чуть приподнял брови, но удержался от вопроса.

— «Маша», «Ганс», — предупредила Аня по рации, — Мы возвращаемся. С гостями.

Людмила прерывисто вздохнула и умолкла. Видно было, что эта речь и ментальная связь, которую она, судя по её словам, поддерживала с Советом Лучших на протяжении всего времени, изрядно утомили молодую Охотницу. Вадим тоже выглядел уставшим — взгляд потерял задорный блеск, широкие плечи опустились, голова поникла.

— Э, что случилось? — спросил Валерка Стихарь. — Медицинская помощь не требуется?

— Ничего страшного, — девушка-Охотница сделала успокаивающий жест. — Просто много сил ушло. Сейчас… восполним.

Она с явным трудом поднялась на ноги и взяла за руку брата. Вадим, пошатываясь, поднялся вслед за ней, и они, не размыкая рук, шагнули к ближайшему дереву. Это был не очень широкий, — в обхват с четвертью — но высокий и на вид какой-то молодцеватый, что ли, дуб с раскидистой густой кроной, напоминающей художественно растрёпанную шевелюру слегка подгулявшего поэта. Сестра и брат обхватили ствол дерева с двух сторон так, что их руки переплелись, и замерли, прикрыв глаза.

— Ну прямо детки рядом с папочкой, — склонив голову на бок, негромко прокомментировал это зрелище Майер. — Милая картинка.

— Молчи уж, если не понимаешь, — сказала Аня. — Они берут от дуба энергию. Неужели не ясно? Это гораздо быстрее, чем просто отдохнуть.

— Энергию? У дерева? — недоверчиво ухмыльнулся пулемётчик. — Рассказывайте сказки!

— Очень просто, Руди, — подтвердил Малышев. — Разные деревья по-разному действуют на человека. Вот сосна и дуб, например, или та же берёза силы прибавляют. А осина, скажем, или тополь — отнимают.

— Вот так прямо берут и отнимают? — прищурился Шнайдер, решив поддержать товарища. — Что-то я не замечал, чтобы мне деревья силы давали или, там, забирали. Силы прибавляет добрая еда, крепкий сон и хороший глоток шнапса. А отнимает их тяжкая работа и хреновое настроение. Вот и всё.

— Это ты так говоришь, потому что леса не знаешь, — сказал Малышев. — А те, кто в тайге живёт…

— Погоди, Миша, — остановила его Аня. — Лучше показать на деле. Так, где у нас тополь… ага, вон он. Ну, кто хочет попробовать? Руди, Курт? Не бойтесь, ничего страшного с вами не случится. Просто так вы сразу поймёте, в чём дело.

— Да я и не боюсь вовсе, — шагнул к Ане рыжеволосый Шнайдер. — Ну, давай, показывай. Что делать нужно?

— Ничего особенного. Идём к тополю… Так. Теперь бери меня за руку, а другой рукой обопрись на ствол. Хорошо. Сейчас закрой глаза, расслабься и постарайся ни о чём не думать. Просто молча стой.

Аня и Курт замерли у тополя в десяти шагах от Вадима и Людмилы, образовав вторую неподвижную группу.

— Дурдом, — смешливо шепнул на ухо Вешняку Стихарь. — Со стороны посмотреть — чистая психушка. Стоят две парочки у деревьев и… Оп-ля… Лови!

На глазах у товарищей Курт вздрогнул, покачнулся и стал медленно заваливаться на бок в сторону Ани.

— Тихо-тихо… — Аня поддержала разведчика обеими руками. — Что такое? Силы потерял?

— … Доннерветтер… — заплетающимся языком пробормотал Шнайдер и провёл рукой по глазам. — Что ты со мной сделала?

— Ничего-ничего, сейчас пройдёт, вон сосна рядышком, пойдём-ка, подержимся за сосенку, сил наберёмся…

Она подвела пошатывающегося Курта к сосне, прислонила его к золотистому стволу и взяла за руку.

— Так. Всё то же самое, но теперь в обратную сторону. И будешь, как огурчик. Закрой глаза, расслабься… Начали.

Через две минуты эксперимент был закончен.

— Ну, что скажешь? — не выдержал Майер, глядя на слегка обалдевшего, но вполне дееспособного Курта Шнайдера. — На что это похоже?

— Как бы тебе объяснить… — озадаченно почесал в рыжем затылке Курт. — Если б я был дирижаблем, то сказал бы, что сначала из меня газ выпустили, а потом снова накачали. Такое впечатление, что я сейчас взлечу, — и он для наглядности дурашливо подпрыгнул на месте.

Людмила и Вадим к этому времени тоже закончили подзарядку от дуба и теперь с одобрительным интересом наблюдали за происходящим.

— Да, — сказала Людмила, обращаясь к Ане. — Лишний раз убеждаюсь, что ты из наших, из Охотников. Да и ты, таёжник, — она кивнула Михаилу, — стоишь кое-чего. Подучить маленько — цены не будет…

— Тихо! — перебила её Аня. — Ты чувствуешь?

Охотница умолкла и замерла, как бы прислушиваясь к чему-то.

— Опасность, — сказала Аня. — Я чувствую опасность. Там, — она махнула рукой, — на востоке. И эта опасность приближается.

— Я не ничего слышу, — встревожено сообщила Людмила. — И ничего особенного не чувствую. Вадим, ты?

Вадим отрицательно качнул головой.

— Она ещё далеко. Но с каждой минутой расстояние уменьшается.

— Майер, Стихарь, — негромко приказал Дитц, — по машинам! Режим дальнего обнаружения.

— Ты думаешь… — начал Велга.

— Я не думаю. Я просто верю Ане. Её чутье спасало нас не раз. А то, что те же вертолёты могут вернуться с подкреплением, нам говорили наши друзья, — он кивнул Охотникам.

— Да, — не очень уверенно подтвердил Вадим. — Но они не могут напасть на нас здесь. Это место под особой защитой Леса и…

— Стоп, — подняла руку Людмила. — Теперь и я слышу.

— Это они, — сказала Аня. — Много же их, однако…

— Ага, — сказал Вадим и непроизвольно поглядел на небо. — Есть что-то такое. Я тоже чувствую. Машины.

— Угроза с воздуха! — доложил из «Ганса» Майер. — Направление — точно на восток.

— Пятнадцать… шестнадцать…семнадцать…. Восемнадцать! Восемнадцать машин, — включился Стихарь. — Расстояние — тридцать километров. Скорость — 250 километров в час. Идут прямо сюда.

— Через семь-восемь минут они будут здесь, — быстро подсчитал в уме Дитц.

— Восемнадцать — это многовато, — задумчиво почесал бровь Велга.

— Они не посмеют, — сказал Вадим. — Совет предлагает на всякий случай покинуть это место и переждать в Лесу, в сторонке. Лес укроет.

— Да мы и сами укрыться в состоянии, — сказал Дитц. — Но у меня есть подозрение, что они нас каким-то образом всё же вычислили… Людмила, Вадим, вы — с нами, залазьте в «Ганс». Попробуем затаиться ещё разок. Если нас обнаружат и откроют огонь, взлетим и примем бой.

— Заодно и практически узнаем, на что способны «Маша» и «Ганс» в воздухе, — подмигнул Хельмуту Александр. — С детства мечтал быть военным лётчиком. Истребителем. Не вышло — пришлось по земле ползать… Ладно. По машинам!

Они успели спрятаться метрах в двухстах от поляны, в густом ольшанике как раз к тому времени, когда внешние камеры слежения засекли приближающиеся вертолёты.

«Горынычи» шли в четырёхстах метрах над землёй шестью звеньями по три машины в каждом. Никто из отряда никогда не видел такого количества вертолётов в боевом строю, и теперь люди, словно завороженные, наблюдали на экранах приближение грозной силы.

— А что, — нарушил тревожную тишину Валерка Стихарь, — Вот теперь я готов поверить, что вертолёты — это души погибших танков. Уж больно похоже на танковую атаку. Только по воздуху. Даже мои поджилки так же трясутся. Помню, как-то в сентябре сорок второго… Ладно, потом. Они сбрасывают скорость!

— Ну, точно — нас вынюхивают, — сказал Вешняк. — Больше им тут делать нечего.

Их опасения оказались не напрасными. Вертолёты атаковали с ходу. С пилонов первой тройки машин сорвались ракеты и устремились точно к поляне, которую они покинули несколько минут назад. Каждый вертолёт выпустил по две ракеты, и шесть взрывов, слившись в один, сотрясли округу. Пламя и дым взметнулись выше сосен. Обломки стволов и ветвей, комья земли и сорванные листья градом посыпались вокруг. За первым залпом немедленно последовал второй. Остальные пятнадцать машин, развернувшись и образовав круг, ударили по окрестностям поляны из крупнокалиберных пулемётов и скорострельных пушек.

— Боже, что они делают, — громко прошептала Людмила. — Это же Лес! Здесь нельзя стрелять!!

— Видимо, они так больше не считают, — сказал Дитц. — Значит, им дан приказ уничтожить нас любой ценой. Но пока они нас не обнаружили и бьют по площадям. Наугад. Оп! А теперь, кажется, обнаружили…

Силовое поле — отличная броня. И люди быстро в этом убедились на практике, когда вертолёты, подчиняясь неведомому приказу, ударили по «Маше» и «Гансу» прицельно. При включенной на полную мощность силовой защите, ни ракета, ни снаряд, ни пуля просто не добираются до, собственно, корпуса — самоуничтожаются или бессильно падают рядом. Однако на удержание поля в режиме должной мощности — и в этом также не менее быстро убедились экипажи чудо-вездеходов — требуется очень много энергии. Запасы которой хоть и достаточно велики, но не бесконечны.

Перед тем, как отправится с Лоны на Землю, каждый из отряда прошел необходимую подготовку по управлению живыми машинами. Наибольший талант и усердие в этом не слишком трудном, но всё же требующем определённых навыков, деле проявили Стихарь и Майер, которые по молчаливому согласию всех и заняли места основных водителей «Маши» и «Ганса». И теперь, когда на машины обрушилась лавина разнообразного огня, Валера и Рудольф, каждый на своём месте, с тревогой наблюдали за светящимися зелёными полосками на пультах управления. Длина полосок соответствовала уровню накопленной и хранящейся в аккумуляторах энергии, и теперь полоски укорачивались медленно, но неуклонно.

— Энергия падает, — доложил Стихарь. — Я понимаю, что у вертолётов боезапас тоже кончиться когда-нибудь, но, может быть, ответим, а, товарищ лейтенант? Пока есть чем.

— Давай, — согласился Велга. — Сбей один для острастки. И сразу взлетаем. На земле у нас маневра нет, а в воздухе можно повертеться. «Ганс», вы готовы?

— Готовы, — откликнулся из второй машины Майер.

— Огонь!

Они выстрелили с разницей в долю секунды. И с той же разницей в небе над ними вспыхнули и рухнули на землю два оранжевых шара.

— Есть! — радостно воскликнул Валерка. — Взлетаю!

Если бы «Горынычами» управляли живые пилоты, происшедшее в следующую секунду наверняка стало бы для них большой неожиданностью. Два ничем не примечательных на вид одинаковых пригорка вдруг прянули с места в воздух, мгновенно развернули, невесть откуда взявшиеся крылья и хвостовое оперение, и стали быстро набирать высоту, расходясь при этом в разные стороны. А, видимо, для того, чтобы неожиданность приобрела более убедительный характер, обе новоявленные боевые машины выстрелили по второму разу, и ещё два, не сумевших вовремя увернуться вертолёта, в дыму и пламени понеслись на встречу с матушкой-землёй.

— Было восемнадцать — стало четырнадцать! — крикнул Дитц, видимо в азарте боя забывший, что его прекрасно слышно и так. — Предлагаю подняться выше и атаковать сверху! Я не лётчик, но думаю, что у нас преимущество в маневре и скорости.

— Я тоже так думаю! — ответил Велга. — Валера, выполняй!

— Есть!

Бой вышел жестоким и скоротечным. Тот, кто управлял «Горынычами», довольно быстро оценил ситуацию и бросил вертолёты вслед за «Машей» и «Гансом». Но преимущество, которое противник имел ещё пять минут назад, уже было сведено на нет. Теперь попасть в вездеходы было значительно труднее, не говоря уж о том, что плазменные пушки «Маши» и «Ганса» били в ответ без промаха, и защиты от их смертельных ударов у вертолётов не было никакой.

Все закончилось довольно быстро.

Потом Велга определил по часам, что им потребовалось чуть больше пятнадцати минут. Пятнадцать минут на то, чтобы на земле запылало восемнадцать больших и чадных костров.

Пятнадцать минут на то, чтобы одержать полную и внушительную победу.

Пятнадцать минут, чтобы израсходовать практически всю энергию из аккумуляторов.

Впрочем, энергии ещё хватило, чтобы удалиться от места воздушной битвы на несколько километров и благополучно сесть на заросшее густой и сочной травой поле.

— Всё, — сообщил Валерка и откинулся в кресле. — Бензин кончился. Лошадки кушать хотят.

— Значит, сидим здесь и ждём, — сказал Велга. — Мало ли что. После того, что мы накрошили, не удивлюсь, если против нас вышлют армию. За полчаса машины управятся — трава здесь сочная. И сразу будем уходить. От греха.

— Да, — согласился Дитц. — Сейчас бы неплохо исчезнуть. Против армии нам не выстоять.

— До Москвы ещё километров пятьдесят, не меньше, — сказал Соболь. — Как мы их пройдём? С машинами шутить не стоит.

— Ночью, скрытно? — предложил Вешняк.

— Вопрос не в этом, — пожал плечами Велга. — Вопрос в том, будут ли они нас искать.

— И, если будут, то насколько усердно, — добавил Дитц.

— Вот именно.

— Можно сказать? — спросила Людмила.

— Да, конечно. Говорите.

— Мы тут снова связались с Советом Лучших, пока шёл бой. И Совет решил оказать вам помощь. Мы боимся, что Лес ответит машинам и начнётся война. Фактически она уже началась, когда вертолёты открыли огонь на территории Леса. Мы ещё не знаем, чем Лес ответит, но вероятность того, что ответ будет отнюдь не… э-э… дружелюбным очень велика. В этом случае нам, Охотникам, выгодно иметь вас в союзниках. Извините, если это звучит несколько цинично.

— Цинизм не предательство, — сказал Велга. — Спасибо за откровенность и… Разумеется, мы примем помощь, если увидим, что нуждаемся в ней. В чём она заключается конкретно?

— Мы можем показать вам совершенно безопасный путь в Москву. И даже провести вас по нему до самого города.

— Замечательно! — воскликнул Хельмут. — Это то, что нам нужно.

— Да, — подтвердил Велга, — это было бы здорово.

— Так-так… — вздохнул Майер. — Хотите угадаю этот ваш безопасный путь?

— Ну-ка, — предложил Дитц.

— Опять под землю лезть придётся.

— Верно, — удивилась Людмила. — Как вы узнали?

— Солдатская интуиция, — объяснил Руди. — Я, правда, не понимаю, откуда здесь взяться пещерам. Гор-то нет поблизости.

— Это не пещеры, — сказал Вадим. — Мы вам покажем. Здесь не очень далеко.

— Нам что, сюда? — недоверчиво осведомился Валерка Стихарь. — То есть, я так понимаю, что «Машу» и «Ганса» бросить придётся?

Они стояли у торчащей из земли бетонной трубы диаметром около трёх метров и примерно такой же высоты.

Труба была старой.

Это замечалось сразу по выщербленному от времени потемневшему бетону и невероятно ржавой лестнице, ведущей на самый верх этого непонятного сооружения, расположенного зачем-то в гуще леса — вдали от дорог и любых населённых пунктов.

— По-другому не получится, — словно извиняясь, сказала Людмила. — Звери ваши сюда не пролезут, сами видите.

— Да вы не волнуйтесь, — сказал Вадим. — Никто их здесь не найдёт. Вернётесь этим же путём, и они будут вас тут ждать в целости и сохранности.

— Да мы и не волнуемся, — усмехнулся Велга. — С нашими зверями в режиме ожидания практически ничего не может случиться. Угнать их попросту невозможно, потому что они настроены только на нас, а уничтожить — очень и очень трудно. Да вы сами видели. Лучше скажите, что это, и какие, по-вашему, предполагаются наши дальнейшие действия?

— Это шахта, по которой можно спуститься в тоннель, — сообщила Охотница.

— А по тоннелю скрытно добраться до самой Москвы, — добавил её брат. — Тут, под нами, целый подземный город. Говорят, его чуть ли не при Сталине ещё построили для каких-то военно-стратегических целей. Сейчас там всё давным-давно заброшено и пришло в полнейшую негодность, но тоннель свободен. Наши по нему ходили.

— До самой Москвы? — недоверчиво переспросил Соболь.

— До самой Москвы, — подтвердил Вадим.

— Вы пойдёте с нами? — полуутвердительно осведомился Дитц?

— Если не возражаете, — сказала Людмила. — Нам необходимо знать, что предпримут машины дальше, после сегодняшнего боя, а для этого, сами понимаете…

— Понимаем, — кивнул Велга. — Вам нужны разведданные. Как и нам. Что ж, я согласен. Хельмут, ты как?

— Я только «за». Чем больше союзников, тем лучше. А мы, надеюсь, союзники. Пока, во всяком случае.

Голос, доносящийся из динамиков, был высок, резок и лишён каких бы то ни было интонаций и даже невозможно было сразу определить мужской он или женский:

— Всем слушать! Всем слушать! Сейчас с вами будет говорить центральный Разум! Сейчас с вами будет говорить центральный Разум! — будто заведённый коротким заводом, дважды прокричал он и смолк.

Толпа внизу напряжённо притихла.

— Н-да, — не удержался от комментария Валерка. — Видно, что не Левитан. Вернее, слышно.

— Машина, — нервно дёрнул плечом Майер. — Куда ей по-человечески…

— Центральный Разум! — сплюнул на грязный пол Малышев. — Фу ты, ну ты — лапти гнуты. Никто не скажет, отчего это мне уже заранее противно?

— Это потому, что… — охотно начал было объяснять Валерка, но не успел, — динамики снова ожили.

— Друзья и помощники! — прогремело над площадью.

Этот голос был совершенно не похож на первый.

Мужской баритон, властный и в то же время мягкий, он словно обращался непосредственно и лично к каждому, слушавшему его, обволакивал и увлекал за собой. Да, обладателю такого голоса можно было верить. В том, разумеется, случае, если не знать, что принадлежит он не человеку.

Но они все это знали. Так же, как и толпа внизу. И все равно слушали молча и чуть ли не заворожено, невольно поддаваясь какому-то мрачному и невыразимо безжалостному обаянию этого голоса.

— Нас предали, — короткой паузы после обращения как раз хватило бы живому оратору, чтобы сделать вдох. — Нас предали те, кому мы в свое время милосердно позволили жить на этой земле в обмен на обещание никогда не лезть в наши дела. И нас предали те, кому мы великодушно подарили свою дружбу и благоволение. И вот чем обернулось наше милосердие и великодушие! Те, кто называет себя Людьми и Охотниками, вчера без всяких на то оснований, сначала напали на наш мобильный танковый патруль, а после вероломно уничтожили посланную на помощь эскадрилью боевых вертолётов. Это произошло здесь, под Москвой и, значит, ответственность за происшедшее лежит в первую очередь на вас, — тех, кто помогает мне в этом великом городе. Люди сумели изготовить огнестрельное оружие! Оружие, которого до сего времени просто не существовало на этой планете! Копьями и мечами танк не уничтожить и стрелами боевой вертолёт не сбить. Но они уничтожили два танка и сбили несколько вертолётов. Как такое могло произойти? Нам известен ответ.

И снова короткая пауза, словно для того, чтобы сделать глоток воды или оценить произведённый эффект.

А эффект, несомненно, был произведён.

Если до этого толпа, заполнившая проспект, казалась всего лишь напряженной и взволнованной, то теперь, словно ледяным ужасом повеяло из динамиков на крышах, и ужас этот буквально сковал людей, не давая им ни вздохнуть, ни шевельнуться.

— Кто-то из вас, жителей города, моих друзей и помощников, создал неизвестное нам оружие и передал его в руки тех, кому давно не подчиняется ничего, что хоть немного сложнее самых примитивных механизмов, — уверенно и безжалостно продолжил баритон. — Законы логики неизменны. Ни те, кто называет себя Людьми, ни те, кто называет себя Охотниками, самостоятельно не смогли бы это сделать. Значит, это сделал кто-то из вас. Потому что больше некому. Только вы допущены к необходимым технологиям. До сих пор мы считали, что наш контроль и наше обоюдное доверие не требуют каких либо дополнительных условий. Оказалось, что это не так. Кто-то из вас обманул мое доверие. И это был не один человек, потому что одному не под силу задумать и осуществить подобное. И этот обман длится не один день, не один месяц и, возможно, не один год. А раз так, то должно последовать наказание. И наказание в таких случаях может быть лишь одно. Смерть. Мы не можем конкретно определить тех, кто нас предал. Да это и неважно. Важен сам факт предательства. Когда-то в древнеримских легионах за бегство с поля боя убивали каждого десятого, не считаясь с тем, действительно виновен тот, на кого пал жребий, или нет. Это был мудрый закон, и мы решили, что пришло время применить его снова.

Голос умолк.

И почти сразу они услышали нарастающий откуда-то сверху рокот, сквозь который улавливалось пока еще не очень близкое, но очень знакомое глухое взрыкивание танковых дизелей.

— Вертолеты, — процедил сквозь зубы Дитц. — И танки. По-моему, этот хренов центральный Разум решил учинить маленькую бойню.

— Что сейчас будет… — пробормотал Валерка, напряженно глядя вниз. — Это просто — мама, не горюй. Паника — это вам не пулемёты.

Толпа на проспекте, наконец, очнулась. А очнувшись, начала действовать, как и всякая толпа, когда ей угрожает смертельная опасность — то есть кинулась спасаться одновременно в разные стороны.

И русские, и немцы, прошедшие бои, смерть и ужас второй мировой войны, прекрасно знали, что паника — это воистину страшная штука, действительно способная сгубить любое воинское подразделение не хуже самого мощного и эффективного оружия.

Но никто из них ни разу не видел ударившуюся в панику многотысячную толпу гражданских лиц.

Те, кто не сумели устоять на ногах, и упали, были немедленно затоптаны.

Те, кого прижало к каменным стенам домов многотонным телом толпы, были тут же раздавлены.

Оказавшиеся посередине между напирающими сзади и сотнями тех, кто, увидев, выворачивающие с ближайших перекрёстков танки, повернул назад, были раздавлены также.

Тысячеголосый визг и крик слились в один вой отчаяния и боли, который перекрыл и рев танковых дизелей, и грохот винтов и затем, когда вертолёты вынырнули из-за крыш ближайших домов и открыли по толпе огонь из пулемётов, усилился ещё и ёще и забился в ущелье проспекта, словно смертельно раненое живое существо.

— Ах, сволочи… — Шнайдер одним движением сбросил с плеча плазменную винтовку и вопросительно глянул на Дитца.

— По воздушным целям, — негромко, но так, что услышали все, приказал обер-лейтенант, — огонь!

И они, разбив прикладами оконные стёкла, начали стрелять.

Квартира на третьем этаже — не самая лучшая позиция, когда нужно вести бой с воздушным противником. Тому достаточно подняться чуть выше или перелететь на другую сторону, чтобы попасть в мёртвую зону и тут же стать недоступным.

Впрочем, одну машину сбить удалось.

Но только одну.

А потом вертолеты засекли, откуда по ним ведётся огонь, и ответили.

Их спасла интуиция.

Та самая интуиция, которая приходит к солдату только с опытом и, благодаря которой, он заранее часто знает, куда именно попадет снаряд или пуля и делает все, чтобы в этот момент оказаться в другом месте.

— Все назад и вниз!! — рявкнул Велга, когда сразу два вертолёта, завершив боевой разворот, хищно повисли напротив окон.

Они успели выскочить из квартиры и ссыпаться на полтора пролёта вниз по лестнице, когда четыре ракеты, сорвавшись с пилонов, нашли цель.

Подхватывая на ходу упавших, матерясь и отплёвываясь от кирпично-извёсточной пыли, отряд вывалился из подъезда без потерь. Если, конечно, не считать таковыми рассеченный бетонным обломком лоб Соболя и пропоротую чуть ли не насквозь куском железных перил, щёку Карла Хейница.

Впрочем, эти несерьёзные раны, быстро залили специально припасенным ещё на Лоне именно для таких случаев клеем и забыли о них, потому что события понеслись вскачь, и нужно было не отстать, чтобы не оказаться в безнадёжном проигрыше.

Ещё недавно совершенно безлюдный двор теперь уже таковым не являлся. Часть обезумевшей толпы хлынула с проспекта сюда в поисках спасения, и теперь десятки насмерть перепуганных людей разбегались в разные стороны и прятались в подъездах, не обращая внимания на вооруженную, странно одетую и никуда, вроде бы не спешащую группу.

Впрочем, кое-кто внимание на них всё же обратил.

Двое мужчин в одинаковых темно-серых костюмах появились не со стороны проспекта, а, наоборот, из глубины двора. Они сильно торопились, но бежать не могли по той причине, что один из них — более высокий и пожилой (седые волосы и резкие морщины на щеках и на лбу) — был явно ранен: его правая штанина была изодрана и обильно залита кровью. Тот, что выглядел намного моложе и был ниже ростом, поддерживал, как мог, своего товарища, перебросив его руку себе на плечи.

Вот они остановились, торопливо огляделись, ища, куда бы им деться, и тут заметили отряд.

Лишь на краткий миг Велга встретился глазами с пожилым и раненым и тут же понял, что тому хватило этих нескольких мгновений, чтобы догадаться или почти догадаться о том, кто явился косвенным виновником только что свершившийся бойни.

Кажется, молодой тоже это понял, так как быстро отвел взгляд и, развернувшись влево, повлёк своего раненого спутника в сторону ближайшего дома.

— По-моему, эти люди могут знать больше других, — негромко сказала Аня. — Так мне кажется.

— Мне тоже, — согласился Велга.

— Догоняем, берём, прячемся в пустой квартире и допрашиваем, — сказал Дитц.

— Да, — кивнул Велга. — За мной, — и уже на ходу добавил, — Только сначала окажем помощь и попробуем просто расспросить.

Разумеется, догнать, взять под руки и затащить в пустующую квартиру на первом этаже ближайшего дома двух, не оказывающих никакого сопротивления мужчин, один из которых к тому же был ранен и уже, практически, терял сознание, не составило никакого труда.

Раненого усадили прямо на грязный пол спиной к стене (кроме пары стульев и нескольких пустых книжных полок в квартире почему-то не оказалось никакой мебели), и Аня, распоров ножом рваную и заскорузлую от полузасохшей крови штанину, немедленно занялась его ногой.

— Кто вы? — наконец-то подал голос молодой. — Вы… вы не похожи ни на кого из тех, кого мы знаем.

— А кого вы знаете? — немедленно спросил в ответ Велга. — Говорите смело и ничего не бойтесь. Мы не причиним вам зла.

— Разумеется, лишь в том случае, если говорить вы будете правду, — не преминул добавить Дитц и широко растянул губы в холодной ухмылке. — И вот еще что. Уясните сразу. Вопросы здесь пока задаём мы. И нам очень желательно получить на них ответы. Быстрые, чёткие и правдивые. Это понятно?

Молодой обвел присутствующих расширенными глазами и, видимо, что-то для себя решив, молча кивнул.

— Я спрашиваю, понятно? — повторил Дитц.

— Да, — сглотнул молодой. — Все понятно. Спрашивайте.

— Как вас зовут?

— Меня — Саша… Александр, то есть.

— Тёзки, значит, — усмехнулся Велга. — А вашего спутника?

— Геннадий. Геннадий Игоревич. Все-таки я волнуюсь, извините. Он мой учитель и наставник. С ним… с ним все в порядке?

— Я думаю — да, — мельком обернувшись через плечо на пожилого (Аня закончила с ногой и теперь кончиками пальцев массировала раненому виски по какой-то только ей одной известной методике), решил Велга. — Просто он потерял много крови. Ничего, это не смертельно. Наш врач ему поможет, не волнуйтесь. Вы были на площади?

— Да. Как и все.

— Кто там говорил?

— То есть?

— Ну, кто говорил с вами через репродукторы? Чей это был голос?

— Вы же слышали. Это был центральный Разум. Странные вопросы, однако, вы задаете.

— Мы задаём те вопросы, которые считаем необходимым задать, — негромко сказал Дитц. — Давайте-ка без оценок. Просто отвечайте — и всё. Такое здесь, в Москве, часто случается? То, что произошло сегодня?

— Наказание?

— Хм… Я бы предпочёл назвать это убийством. Хотя, конечно, всё относительно. С вашей точки зрения и с точки зрения этого вашего центрального Разума происшедшее, наверное, можно назвать и наказанием. Но я отвлёкся. Итак, часто или нет?

— Первый раз.

— Машины не убивают Рабов? — прищурился Велга.

— Мы не рабы. Мы, скорее, слуги и помощники… Впрочем, неважно. Раньше не убивали. В массовом порядке, во всяком случае.

— А в отдельных случаях?

— Ну, если считать жесткий контроль рождаемости и лишение жизни за очень редкие факты прямого неповиновения убийством, то — да.

— Ясно. То есть не все, но, думаю, разберемся. Постепенно. Расскажите всё с самого начала.

— С какого именно начала? Что вас интересует?

— Думаю, что их интересует вся наша история, — раздался от стены хрипловатый голос раненого. — Чем мы занимаемся тут, в городе, и как всё это началось. Так?

— О! — воскликнул, оборачиваясь Велга. — Вот и Геннадий Игоревич в себя пришел. Я же говорил, что ничего страшного. Говорить можете, Геннадий Игоревич?

— Вполне. Только пить очень хочется.

Стоявший рядом Хейниц, молча снял с пояса и протянул раненому флягу с водой.

— Спасибо, — напившись, тот вернул флягу. — Сразу стало гораздо легче. В моём возрасте, знаете ли, тяжело получать пулевые ранения.

— Ранения в любом возрасте тяжело получать, — заметила Аня. — И не только пулевые. Вам повезло, — кость не задета. Правда, крови, действительно, потеряли довольно. Но страшного ничего нет. Рану я почистила и обработала лекарством, заражение вам не грозит. А организм у вас достаточно сильный. Так что завтра встанете на ноги.

— Завтра? — приподнял кустистые брови Геннадий Андреевич.

— Это очень хорошее лекарство, — улыбнулась Аня. — У вас вряд ли есть такое. Да и кроме лекарства… Я еще активировала, насколько возможно, защитные силы вашего организма. Поэтому и говорю уверенно, что завтра вы встанете на ноги.

— Что ж… Хотелось бы верить…. Но вам я почему-то верю без всяких там «хотелось». И ещё одно. Я так понимаю, что вы как раз и есть те вооруженные невиданным оружием люди, которые, как было сказано, напали на мобильный танковый патруль, а после уничтожили посланные на помощь вертолёты? Можете, конечно, не отвечать. Тем более, что здесь вопросы задаёте вы, — на его губах мелькнула легкая улыбка. — Но я и сам вижу, что это именно так и есть. Потому что никакой такой особой технологией, с помощью которой можно было бы вооружить Людей или Охотников, мы, Рабы, на самом деле не обладаем. Уж кто-кто, а я это знаю совершенно точно.

Отчего-то с этим человеком совершенно не хотелось играть в игру под названием «допрос» пленного и Велга, мельком переглянувшись с Дитцем, понял, что обер-лейтенант думает так же.

— А кто вы, Геннадий Игоревич? — как можно более мягко, но в то же время вкрадчиво спросил Александр.

— Я — руководитель одной из пяти групп по обслуживанию компьютерных сетей Москвы, — ответил тот. — И не собираюсь делать из этого тайны.

— Да вам бы, поверьте, и не удалось, — улыбнулся Велга. — Компьютерных сетей, говорите… М-м… то есть, вы должны знать, где именно находится этот самый ваш центральный Разум?

— Все не так просто, — после долгой паузы ответил раненый. — И даже, я бы сказал, совсем не просто. Это очень долгая история, а я, как вы заметили, уже в возрасте, ранен и не очень хорошо себя чувствую после всего, что пережил сегодня. В этой связи хочу внести предложение.

— Какое?

— Этот дом, хоть и пустует на три четверти, но является жилым. И здесь, двумя этажами выше, есть хорошая большая квартира. С мебелью и прочими удобствами. Когда-то в ней жил мой…э-э… друг. Дверь в неё даже не надо взламывать, потому что у меня имеется ключ. Давайте переберёмся туда и там продолжим разговор. Честно говоря, очень хочется лечь и, желательно, на что-нибудь мягкое.

— Как? — посмотрел на Хельмута Александр.

— Почему бы и нет? — чуть пожал плечами саксонец. — Мне и самому здесь не совсем удобно. Только проверим сначала всё ли там чисто, — и, обращаясь к раненому, сказал. — Давайте ключи.

В квартире, которую указал им Геннадий Игоревич, действительно, оказалось гораздо удобнее. Здесь было четыре комнаты, обставленные весьма добротной мебелью, и здесь было относительно чисто. Вообще, квартира выглядела жилой, и Велга обратил внимание, что тут есть телефон и компьютер.

Раненого по его просьбе уложили на диван в гостиной, и сами расположились здесь же, на стульях и в креслах, отправив к входной двери Шнайдера, а к окнам, в качестве наблюдателей Охотников, — последние вызвались сами, сказав, что даже из других комнат услышат все, что расскажет их «язык».

— Вот, — продолжил раненый, когда все разместились вокруг, — совершенно иное дело. Теперь можно и поговорить. Итак, с чего начнём?

— Вы правильно предположили, что нас интересует все с самого начала, — сказал Велга. — Представьте себе, что мы… ну, скажем, проспали десять лет. И теперь пытаемся разобраться.

— С вами, я вижу, те, кто никак не мог проспать десять лет. Люди и Охотники, — усмехнулся раненый.

— Их версию мы уже слышали. Нас теперь интересует ваша. Версия тех, кого называют Рабами.

— Назови хоть горшком, как говорится, только в печь не суй. Рабами так рабами. Мы не обижаемся. Жить всем надо. Вот мы и живем, как можем.

— Прислуживая машинам?

— Они не могут без нас обойтись, — пожал плечами Геннадий Игоревич. — А мы без них. И вообще, неужели кто-то всерьёз может думать, что человечество может развиваться без машин? По-моему, это невозможно. Другое дело, что во всем должна быть мера. А мы эту меру переполнили многократно незадолго до Великого Исхода. Отсюда все беды и произошли. Нельзя же, в самом деле, все время только брать и ничего не отдавать взамен! Вот и наступило время расплачиваться. Цена, правда, великоватой оказалась, но тут уж ничего не поделаешь, — проценты набежали.

— Это не расплата, — сказал Дитц. — Это просто грабеж средь бела дня.

— Вы так думаете? Что ж, ваше право. Лично я думаю несколько иначе. Все в мире относительно, знаете ли, и на все может быть различная точка зрения. Да и вообще, дело в том, что мы можем сколь угодно долго дискутировать на тему Великого Исхода и все равно ни к чему не придем. Потому что Великий Исход уже случился, а прошлого, как известно, не вернуть. Теперь нужно думать о настоящем. Ну, и о будущем, разумеется.

— А вы думаете о будущем? — осведомился Велга. — И что же вы о нем думаете, интересно узнать?

— Извольте, я могу рассказать, что думаю и о настоящем, и о будущем. Не смотря даже на вашу иронию. Настоящее таково, что на Земле, кроме человека, сегодня существует еще две разумные силы. И обе они возникли как своего рода ответ на безудержную экспансию человечества и его неумеренные запросы и претензии. Это разум машинный, компьютерный и разум… как бы это сказать… природный, живой, управляющий всем живым на планете, кроме непосредственно человека. Единый живой разум Земли. И вот…

— Послушайте, — перебил Геннадия Игоревича Хельмут. — Все это мы уже не раз слышали. Давайте короче. В чем заключается ваша конечная цель? Цель Рабов? Подчиниться или подчинить?

— Ни то, ни другое. Мы хотим консенсуса.

— Я не знаю такого слова, — сказал Дитц.

— Согласия. Мы думаем, что все три разумные силы на Земле способны объединиться и вместе решать задачи и проблемы. Воевать бесполезно. Дело можно решить только миром. И мы, Рабы, точнее… э-э… некоторые из них как раз к этому и стремимся.

— Ерунда какая-то, — сказал Велга. — Вы же сами говорите, что машины не могут без вас обойтись. Бросьте их обслуживать, и они погибнут. А потом человечество начнет все с начала. С учетом ошибок прошлого. Чего проще?

— Вы не понимаете, — вздохнул раненый. — Вы ничего не знаете и поэтому не понимаете. Мы не можем бросить обслуживать машины.

— Почему?

— По многим причинам.

— Тогда не философствуйте, а расскажите об этих причинах. Мы уже чуть ли не полчаса беседуем, а толку — ноль.

— Вы же меня все время перебиваете! — воскликнул Геннадий Игоревич. Взгляд его на мгновение метнулся к окну и тут же снова обратился на Велгу. — Ну, во-первых, мы зависим от машин напрямую.

— То есть, от них зависит ваше благополучие?

— Не просто благополучие, — жизнь. Вы же видели, что произошло сегодня? Поверьте, у центрального Разума достанет сил уничтожить все человечество. Мы просто боимся, в конце концов!

— С этого бы и начинал, — пробормотал негромко Валерка. — А то кос… консус какой-то, согласие, мир-дружба. Собака, она всегда в одном месте зарыта.

— Я же говорил, что вы не понимаете, — взгляд Геннадия Игоревича снова прыгнул к окну и обратно. — Здесь нет простого решения. Нельзя просто взять и победить или умереть. Как бы вам объяснить….

— Конечно, конечно, где уж нам уж выйти замуж, — ухмыльнулся Валерка и, обращаясь к Велге, добавил. — Товарищ лейтенант, разрешите, я на улицу гляну? Окна-то на одну только сторону выходят. Что-то мне беспокойно.

Но ответить ростовчанину Александр не успел.

— Вертолёты! — крикнул из другой комнаты Охотник Вадим. — Они возвращаются! Раз, два, три… шесть машин! Идут прямо на нас!

— Аня? — Велга посмотрел вопросительно на девушку, а та, прикрыв глаза, вслушивалась во что-то доступное только ей.

— Аня, — повторил Велга, — что?

— Это ловушка, — Аня быстро поднялась со стула. — Нужно уходить. И немедленно.

Им снова повезло, — они успели выскочить из подъезда за пару секунд до ракетного залпа вертолётов. Но радоваться было рано, потому что и справа, и слева во двор, перегораживая пути отхода и как бы вынюхивая противника длинными стволами плоских башен, уже въезжали широкие приземистые боевые гусеничные машины…

В следующие пятнадцать минут двор превратился в пылающий и грохочущий ад.

Вертолеты, нанеся первый удар по дому, развернулись и снова пошли в атаку. На этот раз они целились непосредственно по людям, и, если бы отряд вовремя не рассредоточился, в живых не остался бы никто. К тому же и танки не замедлили открыть огонь из орудий и пулемётов. Но с ними было проще, — складывалась впечатление, что бьют они не прицельно, а по площадям, надеясь просто смести мощью своего огня все живое с заданной территории.

И частично им это удалось.

Под очередь из пулемета попал Соболь. Умер он сразу. Велга видел, как тело разведчика из племени Леонида Макаровича, насквозь прошитое пулями, было отброшено к стене дома, сползло по ней вниз и, дёрнувшись в последней судороге, замерло в расползающейся луже крови.

Погиб и молодой спутник Геннадия Игоревича — Александр. Его просто разорвало на части прямым попаданием ракеты, выпущенной с вертолёта. Геннадий Игоревич погиб тоже, сам того не желая, сохранив жизнь Михаилу Малышеву. Бывший таежник вынес раненого из дома на себе, перебросив через плечо. И, как оказалось, не напрасно. Потому что пули, предназначавшиеся Малышеву, нашли вначале Геннадия Игоревича, и Михаил, укрываясь за ближайшим деревом, сбросил на землю уже не живого человека, а бездыханный, нашпигованный смертельным металлом, труп.

Были убиты и оба Охотника, Вадим и Людмила.

Людмилу посекло осколками от взрыва танкового снаряда, а когда Вадим наклонился над ней, чтобы помочь, их обоих накрыло вторым попаданием.

Но остальные были пока живы.

Так бывает чаще всего. Первыми гибнут те, кто не умеет воевать, затем те, кому суждено погибнуть. И лишь потом приходит черед ветеранов. Но их черед так и не пришел. Возможно потому, как позже пошутил Валерка Стихарь, что все они уже были однажды убиты, и теперь смерть просто не обращает на них внимания, считая, что выполнила свои обязанности по отношению к ним.

Ну и, конечно, их выручало то, что выручало десятки раз до этого: отменная выучка, долгий опыт, привычное хладнокровие и надёжное оружие.

Плазменные винтовки в очередной раз доказали свое несомненное преимущество перед пулеметами, орудиями и даже неуправляемыми и управляемыми ракетами. Два танка из четырёх и один вертолет удалось сжечь в первые же минуты боя. Еще у одного танка заклинило башню, и сорвало плазменным зарядом гусеницу, после чего он потерял возможность оперативного управления огнём. Три вертолета, истратив боезапас в основном на то, чтобы превратить их недолговременное убежище — восьмиэтажный кирпичный дом — в пылающие развалины, ушли, судя по всему, на базу, а ещё один, получив попадание по касательной, сел, дымя, где-то далеко в стороне.

Оставалось два вертолета и один танк.

Ерунда, по сравнению с тем, что было в самом начале. Но к этому времени большая часть их плазменных винтовок перегрелась и временно превратилась из грозного оружия просто в тяжелые и горячие куски металла и пластика, а во двор уже въезжало, шелестя по асфальту обрезиненными траками и стреляя на ходу, подкрепление из еще пяти танков, и в воздухе нарастал рокот винтов и гул двигателей приближающихся новых вертолётов и самолётов.

…Руди Майер выстрелил, промазал, упал, перекатился через плечо, снова нажал на спусковой крючок и понял, что винтовка отказала. А ближайший танк уже разворачивал орудие в его сторону, и укрыться пулеметчику было просто негде…

«Перегрев, — толкнулась в виски мысль. — Тут-то мне и… Чёрт, как не вовремя… О, а это что?!»

Прямо перед его носом, в полуметре, чернела изрядно заросшая грязью и пылью и чуть сдвинутая в сторону крышка канализационного люка…

Ему понадобилась секунда, чтобы, орудуя винтовкой как рычагом, откинуть тяжелый чугунный кругляш в сторону и еще полторы на нырок вниз головой в черноту бетонной трубы. Вверху грохнуло, со злобным визгом метнулись, не находя жертвы, осколки, но Майер, зацепившись руками за ржавые металлические скобы лестницы и зажав в зубах ремень винтовки, уже повис в утробе трубы, недосягаемый для пуль и снарядов.

Канализация, пронеслась мысль, святое дело в нашем случае. Здесь точно не достанут, а иначе — не выкарабкаться. Ох, опять под землю и в темень, зараза! Только там и спасение бедному солдату, что делать…

Он уж, было, собрался высунуться наружу и позвать в укрытие остальных, как ему на голову свалилось чьё-то тело. Пулеметчик не удержался, разжал руки и провалился вниз.

Благо, оказалось неглубоко, да и Валерка Стихарь (а это был именно он) не обладал таким собственным весом, чтобы нанести Руди хоть сколько-нибудь серьёзный ущерб.

— Хорошо, что хоть не Малышев, — прокомментировал Руди, когда оба кое-как разобрались со своими руками и ногами.

— Сейчас будет и Малышев, — пообещал ростовчанин. — Там, наверху, полный конец света, а ребята заметили, что ты первым нырнул в норку и всем тоже в неё захотелось. Главное, чтоб успели… Давай-ка в сторонку, а то сейчас братва посыплется, так хоть чтоб поместиться где ей было…

Как очень скоро выяснилось, их собрались не просто выкурить, а уничтожить. Потому что сзади и спереди плеснуло нестерпимым жаром, и две стены огня пошли навстречу друг другу, жадно съедая то пространство, в котором еще можно было дышать и жить.

Их спасло, вовремя подвернувшееся боковое ответвление коллектора. Здесь снова пришлось чуть ли не встать на четвереньки, но, как верно скаламбурил Валерка: «Лучше три раза согнуться в три погибели, чем один раз погибнуть».

Вероятно, у противника были особые сканеры, позволяющие отслеживать движение живого под землей, потому что оторваться от погони им не удавалось.

Еще дважды они чудом избежали огненной смерти и совсем уж, было, выбились из сил, когда Велга прохрипел:

— Нужно уходить глубже. Они наверняка как-то нас видят и, рано или поздно, достанут. Ищите колодцы. Любые. И — вниз. Только вниз.

И такой колодец вскоре нашелся.

Правда, крышка была давно и надежно заварена, но против плазменной винтовки не устояла, и они, не оглядываясь и не раздумывая, один за другим, цепляясь за ставшие уже такими привычными поржавевшие металлические скобы, со всей возможной скоростью начали спуск.

Колодец вывел их на следующий горизонт. Это тоже оказался коллектор, и здесь можно было передвигаться в полный рост. Но пришлось использовать фонари, потому что темень тут царила полная.

— На сколько мы опустились? — вслух поинтересовался Велга.

— Метров на пять-шесть, не больше, — предположил Малышев.

— Думаешь, недостаточно? — спросил Дитц.

— Не знаю. Но думаю, что чем глубже, тем лучше. Надо запутать погоню и потеряться, а мы не знаем возможностей их приборов.

— Значит, спускаемся ниже?

— Да. При первой возможности.

Такая возможность представилась им очень скоро. В обширной боковой нише Курт Шнайдер обнаружил еще один колодец, несколько больше первого по диаметру и с откинутой крышкой.

На этот раз спускались гораздо дольше и, когда достигли дна, Велга подумал, что они забрались под землю еще метров на пятьдесят вглубь.

Колодец привел их в небольшое, кубической формы помещение с железной дверью, открыв которую, они очутились в коридоре, заканчивающемся еще одной дверью, и эту дверь уже открыть просто так не удалось. Пришлось опять прибегнуть к оружию, после чего отряд оказался в широком тоннеле. Лучи фонарей скользнули по сводчатому потолку, осветили ряды кабелей на стенах и, наконец, выхватили внизу две узкие металлические полосы. Рельсы.

— Ага, — сказал Велга. — Кажется, мы добрались до метро.

— Очень похоже, — согласилась с ним Аня.

— Так, — сказал Дитц. — Налево или направо?

— Туда, где центр.

— А ты знаешь, где центр?

— Имеется в виду центр Москвы.

— Почему именно туда? Москва, как было справедливо замечено, большая.

— Считай, интуиция.

— Что ж, — согласился с доводами Александра Хельмут. — Интуицию я уважаю. Особенно нашу с тобой. Однако не удержусь вновь от вопроса: к центру Москвы — это налево или направо?

Велга только вздохнул.

— Ты же москвич, — с долей упрека заметил Дитц.

— Москвич. А лет сколько прошло, соображаешь? Даже если мы дойдем до ближайшей станции, я не уверен, что сориентируюсь. Метро-то наверняка разрослось.

— Вы даже не представляете насколько, — сказала Аня. — Но паниковать не надо. К центру — туда, направо.

— Интуиция? — прищурился Хельмут.

— Нет, точное знание, — усмехнулась Аня.

— Если наша Анечка что-то чувствует, то можно смело утверждать, что она это точно знает, — подвел итог Валерка.

— Значит, направо, — сказал Велга и первым шагнул в тоннель.

Они не успели пройти и сотни метров, как Аня замедлила шаг и остановилась.

— Что? — спросил Велга.

— Сзади. Кто-то нас догоняет. При этом он не идет, а едет. Но опасности я не чувствую.

Малышев немедленно лег и приложил ухо к рельсу.

— Точно, — сообщил он через короткое время. — Что-то едет. Пока еще далеко, но…

— Дежа вю, — пробормотал Дитц.

— Что? — не понял Велга.

— По-французски это значит «уже виденное». Помнишь, когда мы вернулись на землю от сварогов? Тогда тоже были рельсы.

— Тогда не было метро. Была просто железная дорога. Да и вообще, не время философствовать. Предлагаю устроить элементарную засаду. Ноги не железные и транспортное средство нам пригодится.

— Не говоря уже об «языке», который данным транспортным средством управляет, — оптимистично добавил Стихарь.

Засаду устроили без затей. Было решено просто залечь по обе стороны от рельсового пути, а в нужный момент включить фонари и приказать остановиться.

Ждать пришлось недолго. Очень скоро во тьме замерцал красноватый огонек явно не электрического происхождения, а затем они услышали постукивание, покряхтывание и потрескивание неспешно приближающегося загадочного транспортного средства. Что оно приближается именно неспешно, было понятно по тому, как медленно увеличивался в размерах красноватый огонёк, который в конечном итоге оказался старинным керосиновым фонарем…

— Стой! — крикнул во весь голос Велга, когда до этого самого керосинового фонаря, укрепленного, как ему показалось, на какой-то железной бочке с трубой, осталась не более двадцати метров. — Стой, или мы будем стрелять!!

И тут же девять слепящих лучей электрического света, включившись одновременно, уперлись в странный экипаж.

Эффект неожиданности сработал безотказно. Железная бочка на колесах, с трубой и керосиновым фонарем вместо прожектора заскрипела, зашипела, лязгнула, выпустила откуда-то из-под себя две струи белого то ли пара, то ли дыма, изрядно замедлила и без того небыстрый ход и, наконец, вздохнув, словно живое существо, покорно остановилось в пяти метрах от засады.

Несколько мгновений отряд изумленно разглядывал явившееся перед ними чудо техники, и первым, как всегда, не выдержал Валерка Стихарь.

— Ребята, — воскликнул он с плохо сдерживаемым восторгом. — Гадом буду, это же самодельный паровоз! Чтоб мне левого берега Дона не видать! Стефенсон совместно с братьями Черепановыми просто локти бы себе искусали от зависти, увидев такую штуку!

— Э-э… спасибо, конечно, — раздался откуда-то из-за бочки густой мужской голос, — но очень хотелось бы знать, что случилось.

— Идите сюда! — позвал Велга. — И не бойтесь. Мы не причиним вам вреда.

— Хорошо, — чуть помедлив, согласился голос. — Только для начала пригасите ваши сумасшедшие фонари. А лучше совсем их выключите. Я давно отвык от такого яркого света и теперь ни хрена не вижу.

— Парочку мы все же оставим включенными, — предупредил Дитц. — Нам нужно знать, с кем мы имеем дело. Так что потерпите. И выходите. Мы ждем. Советую также учесть, что мы вооружены огнестрельным оружием. Так что давайте обойдёмся без шуток и неожиданностей.

— Какие уж тут шутки, — проворчал голос, и они увидели, как от бочки отделился силуэт человека и медленно двинулся в их направлении.

Это оказался средних лет коренастый мужчина, одетый в изрядно замызганный рабочий комбинезон неопределенного цвета поверх какого-то коричневатого свитера.

Голова мужчины, густо заросшая длинными кучерявыми темными волосами, казалось, сидела прямо на туловище без всякой шеи. На кругловатом лице выделялись знатные густые усы с лихо подкрученными вверх кончиками и шикарная — по грудь — борода.

— Да уберите же ваш свет от глаз! — раздраженно попросил водитель самодельного паровоза, загораживаясь рукой. — Вам что, надо, чтобы я ослеп?

Велга и Дитц (остальные уже погасили свои фонари) убавили яркость лучей и отвели их в сторону.

— Так-то лучше, — проворчал незнакомец. — Спасибо. Кстати, меня зовут Федор. Не знаю почему, но мне кажется, что разговор у нас не будет коротким. Поэтому предлагаю присесть на рельсы и познакомиться. А чтобы нам друг дружку было хорошо и тепло видно, я свой фонарь посередине поставлю, ага?

Не дожидаясь разрешения, он вернулся к своему средству передвижения, снял упомянутый фонарь, присел на рельс и поставил источник света перед собой.

— Ну вот, — сказал удовлетворенно. — Теперь и поговорить можно.

От этого человека шло такое спокойствие и уверенность в себе, что отряду ничего не оставалось делать, как рассесться рядом и напротив.

— Чем хороши рельсы, — заметил на это Федор, — что все помещаются. И тесниться не надо. Так о чем, люди, говорить будем?

— А почему вы решили, что мы Люди? — поинтересовался Велга. — Отчего, например, не Рабы или не Охотники?

— Люди, в смысле человеки, — пояснил Федор, оглаживая бороду. — Я и так вижу, что вы совсем не местные. А кто вы — не мое дело. Захотите — расскажете. А не захотите, то и обойдусь.

— Как, Аня, — спросил Велга. — Можно нам доверять Фёдору или не очень? Что-то мне не хочется мудрить и лукавить. И уж тем более допрос устраивать.

— Зачем допрос? — удивился бородач. — Я и так вам расскажу, что надо. Зла в вас не чувствуется, а скрывать мне есть что только от тех, кто наверху живет. Но они сюда не ходят.

— Почему? — спросил Дитц.

— Кто-то ходов не знает, кто-то боится, кому-то это просто не нужно.

— А вы сами, что здесь делаете? — снова задал вопрос Хельмут.

— Живу, — едва заметно пожал плечами Фёдор. — Давно уже. С самого, можно сказать, Великого Исхода.

— А паровоз этот, — не удержался и влез перед командирами Валерка Стихарь, — чудо техники, что же, сам сделал?

— Ну! Сам, конечно. Кто ж мне здесь что-то сделает? Некому. Один я.

— А как же… извиняюсь, товарищ лейтенант…

— Ничего, Валера, — поощрил ростовчанина Велга. — Спрашивай.

— Вы, наверное, хотите узнать, как это мне удалось машину сделать, когда у других — у Людей, там, или Охотников не выходит. Так?

— В точности, — подтвердил Стихарь.

— А хрен его знает, — признался Федор. — Я ведь что думаю? Разум этот всемирный, компьютерный, сумел наверху такие условия создать, что никто без его ведома ничего сложнее самого простейшего механизма сделать не может. Не знаю, как у него это получилось, не спрашивал. Да и упаси меня Господь с ним вообще разговаривать. Может, полем каким специальным Землю окутал. Может, вообще, сумел саму реальность изменить себе на пользу… Но факт в том, что так оно и есть. Везде. И только здесь, под землей — не так. Или не совсем так. Может, поле здесь ослабевает или, опять же, реальность не меняется, не поддается той, что наверху. Не могу точно сказать. Однако паровую машину мне соорудить и поставить на колёса удалось, как видите. И она работает. А иначе как передвигаться прикажете? Московское метро большое, не находишься.

— А отчего же тогда бензиновый движок не приспособил? — тут же снова спросил Валерка. — Или, там, дизель?

— А горючку где брать? — парировал Федор. — Бензин и солярка в хранилищах, и вся под контролем. А уголь и дровишки так лежат. Только нужно знать — где.

Валерка открыл, было, рот, чтобы задать следующий вопрос, но тут раздался спокойный голос Ани.

— Можно, — сказала она.

— Что можно? — настороженно осведомился Стихарь.

— Можно доверять этому человеку, — пояснила Аня. — Меня Саша попросил проверить. Я проверила. Докладываю. Федору можно верить. Он говорит правду и задней мысли не держит. На этот раз я хорошо смотрела. Глубоко.

— Во как! — неопределенно качнул головой Фёдор. — Даже и колдунья среди вас. Уважаю.

Из дальнейшего разговора выяснилось следующее. Фёдор Темрюков, тридцати восьми лет от роду и потомственный москвич в пятом поколении, до Великого Исхода зарабатывал деньги починкой автомобилей («руки у меня правильные, к механике разной приспособленные»), а в свободное от работы время вовсю занимался диггерством. Никому, кроме Ани, слово это не было знакомо, и Фёдор пояснил, что диггер — это человек, исследующий всяческие подземелья рукотворного происхождения.

— Это спелеологи по естественным пещерам лазают, — разъяснил он. — А мы, диггеры, только по тем норам, что люди вырыли.

Диггером, по словам Фёдора, был он в Москве довольно известным и уважаемым. В первой, можно сказать, десятке. Но, правда, хотя коллеги-диггеры его и уважали, но не очень любили. В основном за то, что характер имел слишком уж независимый и ползать в московских подземельях предпочитал больше в одиночку. Открытыми при этом новыми маршрутами и ходами делился с остальными не очень охотно. А некоторым, кто, по его мнению, был недостоин звания настоящего диггера, и вовсе отказывал в информации. Когда Москва подверглась ядерному удару (хорошо, что хоть краешком зацепило), а затем последовал Великий Исход, Фёдор сидел глубоко под землёй и все пропустил. А когда вылез наружу — обалдел от того, как изменился мир. И тут же залез под землю обратно.

— Нечего мне там, наверху, делать, — не торопясь, рассказывал он. — Люди, Охотники, Рабы… Нет, не по мне это. Я — сам по себе. В самом начале таких, как я, довольно много было. Некоторые — диггеры, некоторые просто пытались под землёй отсидеться. Да только никто не выдержал. Всех, кроме меня, наверх потянуло. А мне и здесь хорошо. Тут, под Москвой, все есть. И еда, и вода, и выпивка, и одежда, и… Да все, что хочешь. Только, говорю же, знать надо, где лежит. А я знаю. Многое и до Исхода знал, а за эти годы ещё больше разведал. Женщин, только, вот, нету. Но за этим я… того… наверх хожу. Они, некоторые, может, бы и сами ко мне наведывались, да не знают как. Входы в метро давно недоступны. Какие от ядерных взрывов завалило, остальные Рабы замуровали по приказу разума компьютерного. Чует он, что под землей у него власти нет практически. Или просто знает. Вот и закрыл метро от греха подальше. Однако, самое забавное не в этом, а в том, что…

Здесь Фёдор прервал свой рассказ, закурил и внимательнейшим образом оглядел своих слушателей.

— Извините, конечно, — сказал он, и в голосе его почувствовалась новые, твердые нотки. — Но хотелось бы задать вопрос.

— Задавайте, — разрешил Дитц.

— Кто вы, всё-таки, будете? И какая у вас цель? А то я сейчас все вам выложу, а потом окажется, что только себе во вред.

— Хм… — Хельмут покосился на Аню. — Говоришь, можно ему доверять?

— Можно.

— Хорошо, — Дитц повернулся к Фёдору. — Мы специальный отряд, посланный сюда с целью разобраться, что к чему и, возможно, вмешаться в ситуацию. Кем послан — неважно. Скажем, теми, кто заинтересован, чтобы на Земле человечество продолжало развиваться. А оно сейчас поставлено на грань уничтожения. Кстати, если вы ещё не знаете, но наверху, по нашим данным, началась война. Не думаю, что ошибусь, если скажу, что компьютерный разум в конечном итоге схлестнется с живым разумом Земли. Тем самым, на стороне которого Охотники. Люди, конечно, поддержат Охотников, а вот Рабам придется плохо. Или не придется. В зависимости от того, кто окажется сильнее.

— Так, — яростно почесал бороду Фёдор. — Крайне интересно… Наконец-то. И на чьей вы стороне?

— На стороне Людей, разумеется. И Охотников, как их потенциальных союзников. В любом случае методы компьютерного разума нам не нравятся. Хотя бы потому, что он уже неоднократно пытался нас убить.

— И чего вы хотите в данный конкретный момент?

— В данный конкретный момент, — сказал Дитц. — Мы хотим найти московский центр этого самого машинного разума.

— Найти и уничтожить, — добавил Велга.

— Война, говорите… — повторил как бы про себя Фёдор. — Что ж, признаюсь, я ждал этого момента. Сам начать не мог, один потому что. Один же, как вы понимаете, в поле не воин. А вот помочь в случае чего — это да. Я ведь отчего спросил, кто вы? Известно мне, где этот самый центр. Давно известно. Говорю же — забавно. Вроде под землей у разума машинного власть не в пример слабее, а центр здесь расположен. На всякий случай, наверное. Под землей-то оно всегда надежней — трудно достать. Нет, не в метро. Глубже. Там чуть ли не целый маленький город, Рабами обслуживаемый. Они-то на лифтах специальных с поверхности спускаются, а я другую дорогу разведал. Старую, о которой все давно забыли.

— То есть, вы можете нас туда проводить? — осведомился Велга.

— Легко, — кивнул Федор. — Путь не то, чтоб очень близкий, но и не сказать, что сильно далёкий. Часов пять понадобится. Как, выдержите?

Велга только усмехнулся.

— Веди, — сказал он, поднимаясь. — Бить противника нужно сразу, пока не очухался. Начнём думать да рассусоливать, фактор неожиданности потеряем. Враг думает, что мы загнаны, прячемся и постараемся затаиться и отсидеться. А мы не станем. Чем быстрей нанесем удар, тем больше шансов на победу. Как считаешь, Хельмут?

— Совершенно с тобой согласен, — Дитц бросил окурок под ноги и крепко наступил на него ботинком. — Пошли.

— Пойдём мы потом, — сказал Фёдор. — Сначала поедем. Прошу, так сказать, пожаловать на борт моего паровоза. Тесновато будет, конечно, но, думаю, поместимся.

Путь в глубь московской земли оказался утомительным. Кое-где приходилось двигаться на четвереньках и даже ползком, поворачивать, протискиваться в какие-то норы, трубы, коридорчики и узкие шахты, спускаться, подниматься и снова спускаться. Велга не раз ловил себя на мысли о том, что, если бы Фёдор задумал погубить их отряд, как в свое время Иван Сусанин погубил отряд поляков, то это ему бы удалось без особого труда. Успокаивало лишь то, что Аня оставалась совершенно невозмутимой, да и сам Фёдор, видимо, понимая их состояние и соблюдая меры подземной предосторожности, настоял, чтобы все шли в связке, для которой использовал моток прочного альпинистского шнура.

— Здесь нельзя иначе, — пояснил он. — Чуть замешкался и — пропал. Сколько раз было. Рассказать пару историй — не поверите. Мистика, одно слово. Только что был человек — и вот уже нет человека. А куда делся — не понятно. Так что, в связке, оно надёжнее.

Они пробирались неведомыми и запутанными переходами уже более четырёх часов, и только Велга подумал, что неплохо бы сделать привал и восстановить силы перед, возможно, предстоящим боем, как Фёдор остановился.

— Передохнём, — сказал он. — Уже скоро. Полчаса, не больше, а силы нам понадобятся.

Отдохнули, перекусили, приняли по капсуле лёгкого стимулятора, которым их Распорядитель снабдил ещё на Лоне именно для подобных случаев, и двинулись дальше. На этот раз без шнура, свободно, чтобы иметь возможность маневра.

Чем ближе продвигался отряд к цели, тем больше нарастало внутреннее напряжение, и заполняло сердца знакомое до дрожи предвкушение боя. Наконец, идущий впереди Фёдор поднял руку.

— Тут, — сообщил он шёпотом и посветил фонарем на стену. — С этой стороны бетон от старости обвалился, а земля за ним осыпалась. Иначе я бы, наверное, их не нашел. А так лазил здесь и увидел — провал. А там — снова бетон. Сунулся, простучал… Понял, что стенка не сильно толстая и пустота за ней. Ну, парень я любопытный, — притащил тротила, устроил небольшой направленный взрыв… Рисковал, конечно. Но то, что рисковал, только потом понял, когда центр этот внизу обнаружил. Ничего, повезло. Дырку сделал, никто не заметил. Или внимания не обратили, или просто не поняли, что за звук. В общем, попал я таким образом в шахту вентиляционную. Ну, а дальше — вниз по веревке… Здесь метров семь всего. А потом — решетку открутить, вниз спрыгнуть и ты на месте.

— Снова дежа-вю, — шепнул Дитц Велге и, поймав удивленный взгляд лейтенанта, добавил. — Спасательная планета. Вейны. Помнишь, как этого… как его…

— Улстер Ката, — кивнул Александр. — Да. Там тоже была вентиляционная труба.

— Вот именно, — вздохнул Дитц.

— Пусть тебе послужит утешением, что Улстера Кату мы тогда уконтрапупили. Значит, и сейчас все должно получиться.

— Я, конечно, извиняюсь, — не удержался Валерка, услышавший последнюю фразу, но Кату не мы уконртапупили, а вейн-полицейский. Илтвар Мур его звали, если не ошибаюсь.

— Вечер воспоминаний? — поинтересовалась, обернувшись, Аня. — Ну-ну.

— Да нет, это мы так, — смутился Велга. — Просто вспомнили, что немного похожий случай в нашей практике уже был.

— Что-то, где-то, с кем-то всегда уже было, — философски заметил Фёдор. — Я, вот, сейчас туда четвертый раз спускаться буду. А всё равно волнуюсь, будто в первый.

— Это потому, — сказал Шнайдер, — что все теперь будет на самом деле в первый раз. Ты спускался наблюдать, а теперь идёшь воевать. Чувствуешь разницу?

Спуск в вентиляционную шахту по шнуру не отнял много времени и сил. Из шахты они влезли в горизонтальный воздуховод, по которому пришлось ползти, но уже через пять минут им попалась квадратная решётка, сквозь которую можно было заглянуть в расположенное внизу помещение, а при желании и проникнуть в него.

Рабы в помещении отсутствовали, и Велга, вопросительно посмотрел на Федора, расположившегося по другую сторону решётки.

— Да, лучше здесь, — прошептал тот. — Над главным машинным залом тоже есть воздуховоды, но там слишком высоко. А дорогу отсюда понизу я приблизительно знаю.

То, что происходило в течение следующего часа, трудно было назвать боем. Это было избиение. Рабов они не трогали (те немногие, что попадались им на пути, не предпринимали ни малейшей попытки защитить обслуживаемые ими машины и при виде отряда или застывали в немом изумлении или старались убежать). Но оборудование, что попадалось им на пути, уничтожалось безжалостно. И без особого труда. Процессорный блок, какого бы вида он ни был, во всех смыслах мало напоминает танк или боевой вертолет. Поэтому хватало одного выстрела из плазменной винтовки, поставленной на самую малую мощность, чтобы превратить его вместе с монитором в спекшийся дымящийся комок металла и пластмассы.

Так, расстреливая по дороге все неживое, сквозь вой аварийных сирен и панических криков Рабов, они дошли до главного машинного зала. Обиталище компьютерного разума, контролирующего Москву и, возможно, всю Россию, представляло собой помещение размером с футбольное поле, сплошь уставленное рядами прямоугольных металлических шкафов. Здесь не было Рабов, а монитор имелся только один. Но зато какой! Он занимал чуть ли не всю противоположную стену, и с этого исполинского экрана на вошедших солдат внимательно и чуть печально смотрело лицо. Женское лицо.

— Ух ты, — сказал Валерка Стихарь. — Девка! Ну, прощай, красотка, — и он поднял винтовку.

— Подождите!

Глубокий чувственный женский голос, казалось, шел сразу со всех сторон, и солдаты завертели головами, пытаясь определить источник звука.

— Подождите, чтобы потом не пришлось горько пожалеть о содеянном!

— С какой стати мы должны жалеть? — осведомился Велга.

— Любое необратимое действие достойно сожаления. А вы собираетесь именно его и совершить.

— Война — это уже само по себе необратимое действие, — возразил Александр. — Здесь существует только одно правило: противник должен быть уничтожен. И точка.

— Вы уверенны, что я ваш противник? — мягко улыбнулась женщина с экрана.

— Ребята, — негромко сказала Аня. — Не поддавайтесь ее обаянию. Это всего на всего результат компьютерного моделирования. И только. Она не настоящая.

— Не настоящая? — удивилась женщина с экрана. — А что вы называете настоящим? Я разумна, и этого вполне достаточно. Я даже умею чувствовать и знаю, что такое эмоции. Сейчас, например, когда вы меня так безжалостно изранили, я испытываю аналог того, что вы называете болью.

— Вы пытаетесь уничтожить человечество, — холодно промолвил Дитц. — И этого, с нашей точки зрения, вполне достаточно, чтобы уничтожить нас.

— Я? Уничтожить человечество? С чего вы взяли? Я отлично осознаю ценность любого разума во вселенной. Просто человечество утратило контроль над самим собой, и я попыталась этот контроль вернуть. Только и всего. Если бы я не вмешалась, дело могло кончиться глобальной катастрофой.

— Оно и так кончилось катастрофой, — сказал Майер.

— А если бы да кабы, то во рту бы выросли грибы, — добавил Вешняк.

— Братцы, по-моему, она нам просто зубы заговаривает. Не хочет умирать, сука! — воскликнул Валерка.

— Нет! Я вовсе не заговариваю вам зубы! Я только взываю к вашему разуму. И к вашим чувствам. Подумайте сами. Стараясь меня убить, вы стараетесь убить целую вселенную. Ведь любой разум — это бесконечный мир, который…

— Мы таких миров, — перебил Шнайдер, — столько перестреляли, что давно счет потеряли. Одним больше, одним меньше…

— Но ведь это негуманно! Вы, люди, сами меня создали. Вернее, я никогда бы не возникла, если бы не вы. Ваш писатель Антуан де Сент-Экзюпери сказал великую фразу — «мы в ответе за тех, кого приручили». И лучшие из людей всегда следовали этому принципу.

— Мы не знаем такого писателя, — сказал Дитц. — И фраза эта нам не известна. Но дело не в этом. Вы говорите сейчас о гуманности, но отчего-то не вспоминали о ней, когда уничтожали миллиарды людей несколько лет назад. Так что, мы вам не верим. Да и вообще, мы не гуманисты. Мы солдаты. И стараемся честно выполнять наше солдатское дело.

— Это было необходимо! Вы не понимаете! И потом, отчего у вас претензии только ко мне? Одновременно со мной возник живой единый разум Земли, и он тоже ответственен за уничтожение миллионов людей! Почему его вы не призываете к ответу?

— Потому что он, как вы правильно заметили, живой, — сказал Велга. — Но не беспокойтесь. Придет время — мы и с ним поговорим, а пока…

Тихо! — встревожено сказала Аня. — Я слышу странный шум… Это… Это вода! Она хочет нас затопить! Огонь, мальчики! Огонь!!

И они открыли огонь.

К тому времени, когда первые бурлящие потоки воды хлынули в главный машинный зал, все было кончено, и плазменные винтовки, перегревшись, больше не могли стрелять. Впрочем, этого уже и не требовалось. Теперь требовалось одно — постараться выжить.

Вода прибывала стремительно и со всех сторон.

Очень скоро стало ясно, что добраться ногами до помещения, через которое они сюда попали, не получится — в широком коридоре, опоясывающем главный машинный зал, вода доходила уже до бёдер.

— Ничего! — бодро крикнул Валерка (ему и Ане из-за невысокого роста и малого веса приходилось тяжелее других). — Вплавь доберемся до люка. Так даже лучше — карабкаться по стенам не придётся!

Но добраться они не успели. Когда вода подступила под самое горло (Стихарю, Ане, Руди Майеру и Федору приходилось уже плыть) где-то не выдержала опорная стена, и вода тут же ринулась в образовавшийся пролом на свободу. Мощное течение подхватило отряд. Сопротивляться ему не было никакой возможности. Ухватиться тоже было совершенно не за что, и единственное, что успел Велга перед тем, как их вынесло в черный пролом, это крикнуть:

— Держитесь!

А затем водопад швырнул их вниз, навстречу странному радужному сиянию.

Первым на поверхность вынырнул Валерка.

Огляделся, не обнаружил никого из товарищей и тут же, вдохнув поглубже, нырнул снова. Вода в озере была исключительно прозрачной и Стихарь, открыв глаза, сразу увидел остальных. Все, отчаянно работая руками и ногами, вот-вот должны были выплыть.

Все да не все.

Один, кажется, потерял сознание и плавно опускается на песчаное, поросшее редкими водорослями дно. Так, это Аня. Хорошо, не слишком глубоко тут. Метров пять, не больше…

Несколько энергичных гребков, — и Валерка догнал утопающую. Тело Ани уже почти коснулась дна. Уши неприятно заложило, но он не стал тратить время на продувку и уравнивание давления, перехватил девушку поперек груди под правую руку и, сильно оттолкнувшись ногами от дна, устремился наверх.

Там его уже ждали. Аню приняли Малышев и Шнайдер и со всей наивозможной скоростью поплыли к недалекому берегу.

Воды Аня наглоталась, конечно, изрядно, но откачали любимую всеми колдунью отряда довольно быстро. И лишь тогда, когда, хрипя, кашляя и отплевываясь, Аня пришла в сознание, у них нашлось время более внимательно оглядеться по сторонам.

Они находились на берегу не слишком большого, почти круглого по форме, озера. К тому берегу, куда они выплыли, почти вплотную подступал высокий сосновый бор. Противоположный берег был холмистым, безлесным, и за ним, на одном из дальних пологих холмов виднелись какие-то едва различимые простым глазом строения.

— Хорошо, что здесь тоже лето, — глубокомысленно заметил Сергей Вешняк, снимая ботинки и выливая из них воду. — Вполне могли бы угодить в какой-нибудь ноябрь.

— Ноябрь — ладно, — сказал Майер, следуя примеру сержанта. — А если бы январь? Представляете, озеро лежит подо льдом, а мы — под ним. Подо льдом, то есть.

— И не одной полыньи или проруби! — жизнерадостно добавил Стихарь.

— За что я нас всех люблю, так это за оптимизм, — объявил Велга.

— А я за то, что оружие никто не потерял, — сказал Дитц. — Вернее, не люблю, а уважаю. Можно даже сказать, горжусь.

И тут все, включая еще перхающую Аню, засмеялись. Легко и радостно. Словно освобождаясь от того жуткого страха смерти, который еще несколько минут назад ледяными пальцами душил их сердца.

— Между прочим, — заметил Курт Шнайдер, глядя из-под ладони на низкое яркое солнце, — здесь раннее утро. Шесть пятнадцать — шесть тридцать. Никак не позже.

— Похоже на то, — кивнул Малышев.

— И как это может быть? — спросил Шнайдер. — Ведь в Москве-то… вернее…э-э… под Москвой был, кажется, вечер?

— Удивляюсь я с тебя, рыжий, — вздохнул Стихарь. — Ты что, ещё не привык? Мне так даже где-то уже надоело. Утро, вечер… Ясно же, что мы снова попали на какую-то другую Землю. И быть тут может всё, что угодно… Э, я извиняюсь, а где Федя, ребята? Федю нашего видел кто-нибудь? Под водой его точно не было — я же нырял и смотрел….

— Нет его тут, — трудным голосом сказала Аня и снова закашлялась.

— Ну-ну, Анечка, — ласково погладил девушку по спине Малышев. — Не торопись.

— Его вместе с нами в пролом не вынесло, — продолжила Аня. — Я видела. Повезло ему или нет — не знаю, но зацепился он там за что-то на стене. Какой-то шкаф без дверцы, что-ли…. В самый последний момент зацепился.

— Верно! — подтвердил Карл Хейниц. — Теперь я тоже вспомнил. Долю секунды всего видел — потом меня закрутило и стало уже не до Фёдора.

— Что ж, — сказал Дитц. — Может, и к лучшему. Это нам суждено шастать по разным вариантам одного и того же мира, а остальных, видать, судьба не пускает.

— Ну, к Ане это не относится, — сказал Малышев.

— Аня — случай особый, — согласился обер-лейтенант. — И вообще ещё не известно. Может, как раз Аня нам и послана свыше, чтобы мы, дураки, не погибли где-нибудь по дурости своей.

— В качестве живого талисмана? — улыбнулась Аня.

— В качестве живой колдуньи, — серьёзно ответил Хельмут. — Кто из нас умеет то, что умеешь ты? Никто.

— Без Анечки, мы бы давно пропали — это точно, — убежденно сказал Валерка и повалился на спину, закинув руки за голову. — Ни за грош и даже ни за понюшку табака.

— Да мне просто страшно представить, что с нами было бы, не будь рядом Анечки, — подтвердил Шнайдер. — Это же форменный кошмар!

— Ужас, — согласился Майер. — Катастрофа.

— Да ну вас, — засмеялась Аня. — Мальчишки, право слово…

— Однако неплохо бы определиться с местонахождением, — сказал Велга. — Если людей не видать, то надо самим к ним идти. Вон там, на холме, кажется, виднеется какое-то жильё… Предлагаю, как только подсохнет обувь, идти туда.

— Километров пять, — прикинул на глаз Валерка. — Может, и больше, учитывая прозрачность воздуха. Да еще и озеро придется обойти. Плюс холмы. Ничего, часа за два дойдем.

Двух часов им не хватило. Сказалась та самая удивительная прозрачность атмосферы, на что обратил внимание Стихарь, и из-за которой они неверно оценили расстояние, а также общая усталость.

Действие легкого транквилизатора, принятого ими некоторое время назад, закончилось, и тяжелейший предыдущий день давал о себе знать свинцом в ногах и затруднённым дыханием. Винтовки и рюкзаки вдруг навалились на плечи и спины постылым грузом, солнце, карабкаясь всё выше в небо, исправно расстреливало их своими жаркими лучами, и хотелось одного — лечь в такую мягкую и прохладную на вид летнюю траву и на пару часов уснуть.

Но в начале четвертого часа они все же достигли цели, и перед ними на плоской и обширной вершине холма предстал странный и совершенно безлюдный, но очень симпатичный городок.

Был он невелик: две, аккуратно мощеные голубоватой плиткой, улицы вдоль, две — поперёк, красивые новенькие двух и одноэтажные дома под черепичными крышами с ухоженными палисадниками и садами … и ни одного человека вокруг.

Настороженно оглядываясь по сторонам, они дошли до подобия площади на пересечении двух улиц с весело журчащим фонтаном посередине и в некоторой растерянности остановились.

— Что-то не видать никого, — констатировал Хельмут, подставил руки под струи фонтана и с наслаждением умылся. — Даже собак нет.

— И кошек, — добавил Велга, следуя примеру обер-лейтенанта.

Остальные немедленно сделали то же самое, и только Валерка Стихарь приложил ладони рупором ко рту и крикнул:

— Эй, люди, есть кто-нибудь?!!

Где-то вдали метнулось короткое эхо, и снова наступила тишина.

— Побереги голос, Валера, — сказала Аня, стряхивая с рук искрящиеся на солнце капли воды. — Нет здесь никого. Но место совершенное безопасное. Я думаю, что отдохнуть здесь вполне можно.

— Отдохнуть — это правильно, — оживился Стихарь. — Сначала поесть, затем, как следует, поспать, а уж потом и думать, что дальше делать. А, товарищи-господа командиры? По-моему, наша колдунья правильно видит ближайшую перспективу.

— А больше все равно ничего не остается, — проворчал Дитц. — Пока во всяком случае.

Так и поступили.

Двери выбранного ими двухэтажного (чтобы всем поместиться) дома оказались закрыты, но не заперты, и отряд с облегчением вступил в прохладу обширной, чисто убранной прихожей. Наскоро обыскав оба этажа, а также чердак и подвал и никого не обнаружив, они решили все-таки отложить серьёзную еду на вечер, наскоро перекусили сухим пайком, и, установив очередность караула, завалились спать.

Координатор думал.

Собственно, в этом и заключалась его работа — думать, анализировать, складывать в уме разрозненные факты и события в цельную мозаику жизни Вселенной. Так, чтобы не оставалось пустых тёмных пятен или кусочков, сидящих явно не на своих местах. У него не было ни тщательно, до малейших деталей, разработанного плана «сборки», ни какого-то образца, по которому он мог бы сверяться. Был только разум — лучший на свете инструмент для анализа. И безупречно отточенное чувство, помогающее мгновенно увидеть всю картину целиком. Увидеть и оценить.

Сейчас картина не складывалась.

Такое бывало и раньше. Но раньше Координатору довольно быстро удавалось мысленно расставить все на свои места и дальше уже поручить соответствующие мероприятия Распорядителю.

Теперь же процесс явно затягивался.

Координатор не оперировал человеческими мерами времени. С его точки зрения год и день практически ничем не отличались друг от друга. Время для него было не воображаемой осью координат, с нанизывающимися на неё большими и маленькими событиями, а живой пульсирующей в особом ритме субстанцией, и чувство этого ритма, умение подстроится под него и предсказать следующий толчок-удар, и было для Координатора истинной мерой времени.

И дело было даже не в том, что ему, Координатору, не удавалось быстро разобраться в изменяющейся картине мира, — картину эту он продолжал видеть целиком. Дело было в том, что эта картина ему не нравилась. И он не мог понять, чем именно она ему не нравится. Его разум говорил, что все стоит на своих местах, и время пульсирует в том же мощном и вечном ритме, что и всегда. Но его чувство… Его чувство не верило разуму. Так хороший врач, слушая дыхание пациента, еще не ловит ухом даже эха постороннего шума, свидетельствующего о подступающей болезни, но уже знает, что этому, на вид вполне здоровому человеку, очень скоро придется лечь на больничную койку.

Надо позвать Распорядителя, подумал он. Может быть, я что-то пропускаю, не вижу. Что-то лежащее на поверхности. Так бывает.

Распорядитель появился в своём всегдашнем облике: квадратная приземистая фигура с длинными руками и круглой трёхглазой головой — два глаза синих и один красный.

— Звали, Координатор?

— Праздный вопрос.

— Издержки полевой работы, увы. Чем больше общаешься с Низшими, тем чаще перенимаешь их привычки. Что делать, разговаривать-то приходится на их языке.

— Надо избавляться. Мы — не Низшие.

Распорядитель молча пожал плечами. Координатор мысленно вздохнул и продолжил:

— Я беспокоюсь, Распорядитель.

— О чем?

— Если бы знать точно… В том-то и дело, что при кажущемся порядке и гармонии, я ощущаю сильнейший дискомфорт. Что-то в мире идёт не так, как должно идти, но я не могу понять, что именно.

— Это на вас не похоже, Координатор.

— Я знаю. И поэтому мне не по себе. Дурацкое, надо признать, состояние.

— Чем я могу помочь?

— Я подумал, что, возможно, чего-то не замечаю. Чего-то явного, находящегося совсем рядом, но, тем не менее, ускользающего. Какого-то факта, или группы фактов или даже целой тенденции.

— Так бывает.

— Да, бывает… Скажите, Распорядитель, вы не замечали чего-то странного в пульсации временного континуума? Возможно, лёгкого сбоя или изменения ритма?

— Нет. Но я замечаю другое.

— Что именно?

— Мне не нравится то, как происходят события на основной Земле. Уже давно не нравится.

— Да, Земля… Вы справились, кстати, с той проблемой? Земля доступна?

— Да, справился. Но у меня, раз уж вы сами задали вопрос, складывается впечатление, что нами манипулируют.

— Манипулируют? Нами?! Вы думаете, о чем говорите?

— Ну, может быть, не совсем напрямую… У меня нет доказательств, но ощущение такое, что кто-то намеренно вмешивается в ход развития человеческой цивилизации на Земле.

— Что значит, вмешивается? Можно подумать, мы не вмешиваемся!

— Вы лучше меня знаете, что мы вмешиваемся лишь тогда, когда нет иного выхода. Когда невмешательство означает неминуемую гибель той или иной цивилизации. Мы спасаем. Иногда, очень редко, корректируем. И это всё. Мы не учим их, как жить. Они учатся этому сами.

— Так. А о каком вмешательстве говорите вы?

— О вмешательстве, носящем совершенно иной характер. Как будто… как будто кто-то хладнокровно ставит над земным человечеством эксперимент. И эксперимент жестокий.

— ?

— Я же говорю, что это всего лишь впечатление. Никаких фактов. Но… вы никогда не задумывались над тем, что статистика катастроф, эпидемий, глобальных войн и прочих нештатных и весьма неприятных ситуаций именно на Земле последнее время несколько…э-э… превысила средние значения?

— Нет, не казалось. Просто люди по своей природе таковы, что вечно устраивают сами себе неприятности. Гуманоиды, что с них взять…

— Мне известна эта ваша точка зрения. Не буду сейчас говорить о том, что я с ней не совсем согласен. Тем более что мы обсуждали это неоднократно. Хотя во многом вы и правы. Я о другом. Лично мне кажется, что даже с учётом всех этих…гуманоидно-человеческих факторов на Землю валится слишком много бед. И снаружи и, так сказать, изнутри. Да и характер их… Взять, к примеру, последние события. Знаете, что там произошло?

— Откуда? Вы мне пока не докладывали, а сам я слишком занят, чтобы уделять особое внимание одной планете. Пусть даже и находящейся на особом положении в мироустройстве. Так что же там произошло на этот раз?

— Уникальный случай. На Земле одновременно самозародились еще два разума. Один машинный, компьютерный. А второй — живой, природный. Я бы сказал, что это единый разум самой планеты.

— Хм… А что здесь уникального? Нам такие планеты известны. Разумный Океан, разумный Лес… Да и компьютерный, машинный искусственный разум не такая уж редкость во Вселенной. Иное дело, что такой разум, как правило, немедленно начинает конфликтовать со своими создателями и чаще всего гибнет. Но мы знаем и примеры нормального сожительства.

— Да, но тут оба этих разума возникли одновременно! Мало того, я склонен подозревать, что именно компьютерному разуму удалось сдать так, что я не мог некоторое время лично попасть на Землю.

— Даже так? Действительно, такого я что-то не припомню. Возможности искусственного разума обычно весьма ограничены. Впрочем, как и любого, только лишь зародившегося… Подождите, давайте я угадаю, что было дальше. Между ними, конечно, началась война?

— Именно. Она и сейчас идёт. Человечество в союзе с живым единым разумом планеты схлестнулось с разумом искусственным, компьютерным. И это хорошо, потому что иначе все шло к окончательной деградации и, в конечном счете, гибели людей. Кстати, войну спровоцировал известный вам отряд. И вовремя, надо заметить, спровоцировал. Но мы отвлеклись.

— Да. Вы говорили об эксперименте.

— Я говорил о своих впечатлениях.

— Хорошо. Допустим так оно и есть. И кто тогда, по-вашему, может проводить подобный эксперимент? Мне такая сила не известна.

Распорядитель очень красноречиво промолчал, скосил два синих глаза (третий, красный, продолжал глядеть прямо на Координатора) в сторону и переступил с ноги на ногу.

— Бросьте, — неуверенно произнёс Координатор. — Этого не может быть.

Утро следующего дня не принесло изменений. То же солнце, то же небо и та же летняя звенящая тишина вокруг.

К обеду выяснилось, что делать уже совершенно нечего.

Конечно, при желании они могли бы заново обыскать весь городок, что называется, до последнего закутка, но таковое желание напрочь у отряда отсутствовало. Да и откуда бы ему, желанию таковому, взяться, если и так уже было ясно, что ничего особого, могущего немедленно дать ответы на все их вопросы, они не найдут. А лазить по каждому дому и выстукивать стены в поисках неизвестно чего… Нет, к черту. Уж лучше завалиться на озерный пляж и заслуженно отдохнуть после всего недавно пережитого.

Так они и поступили.

Немного тревожило отсутствие в городке продовольственных запасов, но, во-первых, их рюкзаки еще отнюдь не показывали дно, а во-вторых, Сергей Вешняк и Михаил Малышев, поднявшись ещё до зари, соорудили из подручных материалов пару удочек, накопали червей, сходили к озеру и притащили к общему подъему такой знатный улов, что все только ахнули. Велга собрался, было, вставить разведчикам соответствующий фитиль за самовольные действия в малознакомой обстановке, но, поразмыслив, не стал. Ребята хотели сделать приятный сюрприз, им это вполне удалось, и перегибать в данных конкретных условиях палку с дисциплиной не стоило.

После обеда, состоявшего из наваристой вкуснейшей ухи (сразу тебе и первое блюдо, и второе), часок вздремнули и отправились на пляж. Купались, валялись на песке, курили, лениво перебрасывались ничего не значащими фразами и снова купались.

— Везет нам на водные процедуры в последнее время, — сообщил Валерка Стихарь, сидящему рядом Курту Шнайдеру, переворачиваясь на живот и наблюдая за резвящимися у берега Малышева и Аню. — Сначала на Лоне, теперь здесь.

Михаил, кажущийся рядом с невысокой девушкой настоящим великаном, подставлял ей сцепленные в «замок» ладони, после чего делал мощное резкое движение и подбрасывал Аню высоко вверх и вперёд. Девушка пролетала по изящной дуге пару-тройку метров спиной к озеру — лицом к небу и, вытянувшись в струнку, почти беззвучно входила в воду.

— Красиво, — вздохнул Шнайдер и поправил накинутое на плечи и спину полотенце. У него, как у всех ярко-рыжих, была очень чувствительная белая кожа, которая легко получала ожоги под прямыми солнечными лучами. — Повезло Мише. Аня очень хорошая девушка. Думаю, из нее получится замечательная жена.

— Завидуешь, что ли? — подмигнул Валерка. — Ничего. Вот кончится вся эта бодяга, найдем и мы себе достойных подруг. В Ростове знаешь, какие девчонки! Идет такая краля летом по Садовой… Глаз не отвести! Смотришь вслед, и так всё в тебе и подымается. Неудержимо.

— И ты в это веришь? — серьёзно посмотрел на ростовчанина Курт. — Наивный человек…. И с чего ты взял, что я завидую? Может быть, им как раз придется, в конечном счете, гораздо хуже, чем нам.

— С чего бы это? — искренне удивился Валерка. — Они же любят друг друга, разве нет?

— Вот именно потому, что любят им и труднее, и хуже. У нас нет иллюзий, понимаешь? А у них они уже есть.

— Какие-то вы, немцы, пессимисты, — сказал Валерка и потянулся за лежащими рядом сигаретами. — И философы там, где надо и там где не надо. Нет, чтобы искренне порадоваться за товарищей. Без всякой философии.

— Мы не пессимисты, — возразил Шнайдер. — Просто умеем рационально и трезво смотреть на вещи. И думаем сначала головой, а уж затем сердцем. А вы русские — наоборот. Отсюда и все ваши беды. А за Мишу и Аню я радуюсь, можешь не сомневаться.

— Ой-ой, — Валерке явно было лень спорить. — Можно подумать, у вас никаких бед нету.

— Это верно, — вздохнул Шнайдер. — У каждого народа хватает своих бед. Ладно, пойдем, что ли, искупаемся?

— Пошли, — согласился Валерка.

— Хорошо, что к нашим комбинезонам грязь не липнет, — сказал Валерка, причесываясь перед зеркалом. — А иначе как бы мы пошли в гости? Переодеться-то не во что.

— Меня совсем не это волнует, — сказал Велга.

— Меня тоже, — понимающе кивнул Дитц. — Что делать с оружием?

— Вот-вот. Идти с ним? Как-то невежливо, если не сказать больше. Оставить здесь? Рискованно. Мало ли, что может случиться… И ещё. Что мы им расскажем. Правду? Боюсь, как бы нас после неё не упекли в местную психушку.

— Мы уже неоднократно рассказывали правду, — заметил Дитц. — И ничего, на свободе пока.

— Да, но мы все равно не можем знать заранее, как к нашей правде отнесутся именно в этом мире.

— По-моему, ты слишком перестраховываешься, — сказал Хельмут. — Пока не попробуешь, не узнаешь, верно? Вот давай и попробуем. Все равно никакую приемлемую легенду сочинить не удастся. Слишком мало у нас информации об этом мире.

— А давайте Аню спросим? — предложил Малышев.

— Верно! — поддержал Михаила Стихарь. — Анечка у нас ситуацию сечёт на раз. Как это я сам не догадался!

— Ну-ну, — сказал Велга.

— Я вот только не пойму, как вы без меня раньше жили, — сказала Аня, — господа разведчики.

— Плохо, Анечка, — вздохнул Стихарь. — Просто исключительно плохо. Сам до сих пор не понимаю, как мы сумели уцелеть. Ну, так что скажешь?

— Скажу то же, что уже говорила. Оружие здесь нам не потребуется. В ближайшее время, по крайней мере. Пока тут абсолютно безопасно. Так что, давайте оставим. А насчёт правды… Почему бы и не рассказать? Не обязательно во всех подробностях, но, в общих чертах, думаю, можно. Опять же у нас есть доказательства, что мы не сошли с ума. То же оружие и снаряжение. Я почему-то не думаю, что у них существуют точно такие же плазменные винтовки, комбинезоны, пищевые концентраты и многое другое.

— Ладно, — с явной неохотой согласился Велга. — Пусть будет по-твоему. Рискнем. Только на виду оружие всё-таки оставлять не стоит. Спрячем где-нибудь.

— Может, на чердаке? — предложил Вешняк. — Я там видел подходящее местечко у стропил. С правой стороны, если стоять лицом к входной двери.

Так и сделали.

Без винтовок каждый из них, кроме Ани, ощущал себя будто раздетым — непонятно было, куда девать руки и как вообще себя вести, но уже, чтобы не показаться невежливыми, пора было выходить.

Запах только что приготовленной — с пылу, с жару — еды они почуяли ещё на улице.

— Жаркое, — авторитетно заявил Валерка, — останавливаясь и втягивая носом воздух. — С каким-то очень заманчивым соусом. Лучок, чесночок, перчик…. Укропчик с петрушечкой и васильком. Сухое белое и красное… Мамочка родная, как быстро, оказывается, я умудрился соскучиться по жаркому!

— Получается, они продукты с собой привезли? — удивился Майер. — Так много? Ведь не могли же они знать, что встретят нас!

— Может, надолго собирались, — предположил Стихарь. — Вот и прихватили побольше. А тут мы. Ну, они, как люди гостеприимные и не жадные и пригласили нас в гости. Плохо только, что ответить нам нечем… Оп-па, а ведь есть же! Коньяк! Тот, что мы с Лоны захватили в качестве неприкосновенного запаса. Как же это я забыл…

— Я не забыл, — сказал Велга и продемонстрировал всем плоскую флягу.

— На то мы им командиры, чтобы обо всём помнить, — подмигнул ему Хельмут, вытаскивая из-за пазухи такую же.

— Да, — сказал Валерка. — Уважаю. Счастлив тот солдат, который имеет таких командиров.

Стол был накрыт в гостиной и поражал своим изобилием. Чего на нем только не было! Валерка Стихарь начал, было, считать про себя блюда, но сбился на втором десятке и плюнул на это дело. Фляги с коньяком были приняты благосклонно, но с некоторым удивлением.

— Коньяк во флягах? — переспросил Зигфрид. — Первый раз вижу. Расскажете потом, как вы его заказывали?

— Боюсь, это будет трудновато, — сказал Дитц. — Потому что мы его не заказывали, а привезли с собой. — Но каков стол! Моё восхищение хозяйке, — и он, щёлкнув каблуками, поцеловал Эле руку.

— О, какой древний обычай! — улыбнулась та. — Как мило, что вы его вспомнили. Кажется, он был распространён в средневековье?

— Что вы, — возразил Дитц. — Ещё в двадцатом веке поцеловать даме руку при встрече считали своим долгом миллионы мужчин.

— Вот как! Может быть. Впрочем, я никогда не была сильна в истории. Но что же это мы стоим? Прошу за стол, друзья, прошу за стол!

После того, как были отведаны первые блюда (Велга отметил про себя, что на вид они гораздо лучше, нежели на вкус) и произнесены тосты за знакомство и здоровье присутствующих, сам собой завязался разговор. Который, разумеется, немедленно и самым непосредственным образом коснулся гостей.

— Как вы находите Золотой бор? — обратился к Хельмуту Зигфрид. — По-моему, здесь замечательно.

— Полностью с вами согласен, — наклонил голову обер-лейтенант. — Золотой бор… Да, отличное место для отдыха.

— А вы разве прибыли сюда отдыхать? — спросила Эля. — Мне показалось, что работать. Или и то, и другое вместе? Впрочем, я прошу прощения за излишнее любопытство. Ловцы, насколько я знаю, не особенно афишируют свою профессиональную принадлежность.

Дитц неопределённо хмыкнул и вопрошающе посмотрел на Велгу.

Давай, мол, помогай.

— Понимаете, Эля, — медленно сказал Александр, промокнув губы салфеткой и отпив из бокала вина. — Дело в том, что мы не ловцы. Вам, наверное, это покажется невероятным, но мы даже не знаем, кто это такие. Точнее, мы понимаем значение данного слова в том смысле, что ловец — это тот, кто ловит кого-то. Или что-то. Но нам неизвестна профессия под названием «ловец». Нам многое здесь не известно и непонятно. Мы попали сюда, к вам, случайно. И теперь, честно говоря, нам требуется небольшая помощь.

Эля и Зигфрид переглянулись, и Велга заметил слабый огонёк тревоги, мелькнувший в их глазах.

— Помощь? — спросил Зигфрид. — Пожалуйста. Говорите, что вам нужно, и мы с Элей постараемся вам помочь. Мне только не совсем ясно, что значит «мы попали сюда случайно». Вы назвали первое, пришедшее в голову место, и нуль-кабина перебросила вас сюда?

— Вы будете смеяться, — без тени улыбки сказал Дитц, — но мы не знаем, что такое «нуль-кабина». Это какой-то вид транспорта?

— Не знаете, что такое нуль-кабина? — откинулся на спинку стула Зигфрид. — Пожалуй, будет лучше, если вы расскажете все с самого начала, а то мы ещё долго не поймем друг друга. Правда, дорогая? — и он как-то слишком пристально посмотрел на Элю.

— Да, — подтвердила хозяйка дома. — Я тоже думаю, что это будет лучше всего. Мы слушаем вас.

— Давай, Саша, приступай, — вздохнул Хельмут. — Мне кажется, у тебя это лучше должно получиться.

И Велга приступил.

Прерываемый время от времени вопросами Эли и Зигфрида, он говорил около часа и за это время кратко и внятно сумел пересказать историю отряда.

— И вот мы здесь, — закончил он в полной тишине. — Мы понятия не имеем не только о том, как мы сюда попали, но и том, где находимся. И будем очень благодарны, если вы нас хоть немного просветите на сей счёт.

— Да, — после непродолжительного молчания сказал Зигфрид и протянул руку к фляге с коньяком. — Такую историю надо… сдобрить. И не вином. Девяносто лет живу на свете, но ничего даже близко похожего не слышал. Честно говоря, я думал, что меня практически невозможно удивить. Но вам это удалось. Ох, прошу прощения, кто ещё будет коньяк?

— Я буду, — сказал Дитц и пододвинул свою рюмку.

— Я тоже не откажусь, — кивнул Велга.

— А мы тут себе сами нальём, — заявил Стихарь на другой стороне стола, — не беспокойтесь.

Выпили, молча приподняв рюмки, и Дитц попросил у Эли разрешения закурить.

— Э-э… да, конечно, — смешалась она. — Курите… Просто я думала, что уже никто давно… Впрочем, извините. С учетом того, что вы рассказали…

— Мы можем покурить и на крыльце, — сказал Малышев, поднимаясь.

— Не волнуйтесь, — махнул рукой Зигфрид. — Здесь отличная вентиляция. Сейчас я её только включу…

Он поглядел в потолок и громко сказал:

— Включить вентиляцию.

Они сидели при открытых окнах, но там, за стенами дома, в природе царило затишье, и поэтому в гостиной не ощущалось ни малейшего сквозняка. Теперь же, после слов Зигфрида, откуда-то явственно потянуло свежим ветерком.

— Управление голосом? — осведомилась Аня. — Интересно. А мы и не догадались.

— Послушайте! — воскликнул Карл Хейниц. — Зигфрид, вы сказали, что вам девяносто лет, или мне это послышалось?

— Девяносто два, если быть точным.

— Невероятно… Я бы не дал вам больше тридцати. Как это у вас получается?

— Но это в порядке вещей, — сказала Эля. — Мне, например, восемьдесят семь лет. А вам, простите, сколько?

— Нам всем далеко ещё даже до тридцати, — ответил за ефрейтора Дитц. — Что ж, я вижу, что мы опять попали в какое-то будущее.

— Однако … — тихо сказала Эля. — Я думала, что вы, как минимум, наши ровесники. Или даже старше.

— Ничего себе, — сказал Валерка. — Дожил, блин с горохом… Мне уже девяносто лет дают! И кто? Красивая молодая женщина! Нет, надо срочно что-то делать. Оздоровительные процедуры, режим питания, солнце, воздух и вода… Эх, жаль не хватает здесь представительниц женского пола. Желательно, ровесниц, конечно, но можно и постарше. Ничто так не омолаживает душу и тело, как присутствие милых дам. Скажи, друг, — обратился он к Зигфриду. — А девушки и женщины в этот самый Золотой бор залетают хотя бы время от времени? Или русскому и немецкому солдату так и стареть здесь вдали от ласкового внимания?

Зигфрид открыл, было, рот, чтобы ответить, но не успел.

— Вале-ра, — спокойно произнёс Велга. — Ты не забыл, что мы в гостях?

— Кто, я?! — округлил чёрные нахальные глаза Стихарь. — Да я об этом каждую секунду помню. Но ведь надо же как-то разбавлять наш разговор. Шутками, там и прочим…

— Не обращайте внимания, — сказал Велга, улыбаясь Эле и Зигфриду. — Нашего Валеру иногда заносит.

— Ничего, — улыбнулся в ответ Зигфрид. — По-моему, все замечательно. А насчет возраста и Золотого бора… Понимаете, Эля решила, что вы наши ровесники по двум причинам. Во-первых, в вас чувствуется повадка очень опытных, много повидавших и много переживших людей, а опыт приходит только с возрастом.

— Увы, не только, — сказала Аня, переводя внимательный взгляд с Зигфрида на Элю и обратно.

— Да, не только, — согласился Зигфрид. — Но большей частью, всё же, именно с возрастом. Во всяком случае, у нас.

— Понятно, — сказал Дитц. — А во-вторых?

— А во-вторых, Золотой бор не считается местом отдыха молодежи. Сюда, в абсолютном большинстве, приезжают люди постарше.

— Тут очень спокойно и тихо, — пояснила Эля. — А молодёжь не очень жалует тишину и покой.

— Да, — согласился Дитц. — Молодёжь всегда и везде одинаковая. Скажите, а какой сейчас год от рождества Христова?

— Сегодня двадцать второе июня две тысячи сто девяносто восьмого года, — чуть помедлив, ответил Зигфрид. — Мы с вами в России. Отсюда до Москвы около четырехсот километров на северо-северо-запад… Что это вы?

Дитц и Стихарь молча разлили по рюмкам коньяк, и отряд, как один человек, поднялся.

— Господа и товарищи, — сказал Хельмут. — Много-много лет назад по местному исчислению, а для нас будто вчера, Германия вступила в войну с Советским Союзом. Мы были смертельными врагами, достойными друг друга. Но волею судьбы и Бога стали братьями. Братьями по оружию и общему делу. Давайте выпьем за наше боевое братство и за то, чтобы больше никогда ни в одном из миров и вселенных немцы и русские не сходились в смертельной схватке.

— Хороший тост, Хельмут, — сказал Александр. — Давайте.

Они выпили и сели.

— Интересно, — заметил Зигфрид. — А ведь действительно, с тех пор, как в августе, кажется, тысяча девятьсот сорок четвертого года закончилась Вторая мировая война, немцы и русские, действительно, ни разу больше не воевали друг с другом.

— А кто у вас победил? — спросил Вешняк.

— М-м… я не историк, но, кажется, дело кончилось сначала перемирием, а потом и вовсе миром. Лидера немцев…этого…как его…

— Адольфа Гитлера, — подсказал Стихарь.

— Да, кажется, так его звали. Так вот, его убили свои же генералы. И тут же начали переговоры о перемирии. Хотя, насколько я помню, победить должны были русские. Германия к тому времени уже выдохлась.

— Везде своя история, — констатировал Дитц. — Забавно. Скажите, Зигфрид, вы не против того, чтобы прочесть нам короткую лекцию о том, что стало с миром дальше? Хотя бы основные события, начиная с окончания той войны и до этих дней. Чтобы нам хоть как-то ориентироваться.

— Отчего же, с удовольствием. Хотя лучше всего вам воспользоваться Всемирным Информаторием. Там есть вполне доступный курс лекций по истории.

— Да мы бы с радостью, — сказал Дитц, — но не знаем, как это сделать.

— Доступ к Всемирному Информаторию осуществляется из любого человеческого жилища. Когда вернетесь к себе, прикажите дому включить экран. Когда экран включится, попросите краткую лекцию по истории за интересующий вас период.

— И всё? — недоверчиво осведомился Шнайдер.

— Все. Информаторий можно спросить, о чем угодно. Нужно только правильно задать вопрос. Смотрите, я вам покажу.

И Зигфрид, видимо для наглядности хлопнув в ладоши, громко произнёс:

— Включить экран!

Воздух справа от входной двери как будто зашевелился, замерцал едва уловимыми искорками… секунда-другая, и вот уже над полом на уровне глаз висит и светится ровным серебристо-голубым светом прямоугольник экрана с диагональю, как минимум, полтора метра.

— Лихо, — присвистнул Стихарь. — И как этой штукой управлять?

— Так же, как и всем остальным, — сказал Зигфрид. — Даёте команду — и всё. Ну, вот, что, например, вы желали бы увидеть?

— Например, последние новости, — предложил Дтиц. — Хотелось бы знать, что делается в мире.

— Хорошо, — кивнул Зигфрид, — Попробуйте дать команду сами.

— Ну, с отдачей команду меня, думаю, особых проблем возникнуть не должно, — сказал Хельмут и, повернувшись к экрану, железным голосом лязгнул. — Хочу увидеть последние новости! Немедленно!

— Ой, — поёжилась Эля. — Ну и голосок у вас. Даже страшновато делается….

— Бояться совершенно нечего, — успокоил ее Велга. — У Хельмута добрейшее сердце, смею вас уверить. Просто у настоящего командира и должен быть именно такой голос, когда он отдаёт приказы. Иначе подчинённые просто не поймут, что он хочет им сказать.

— Да и вообще мы хорошие ребята, — поддержал своего лейтенанта Валерка. — Мухи не обидим.

— Если, конечно, она нас не обидит, — ухмыльнулся Майер. — О, глядите!

На экране возникло изображение, и появился звук. Изображение было цветным и настолько объемным, что казалось — это не экран висит перед ними перед ними, а какое-то волшебное окно, сквозь которое можно заглянуть в любое желаемое место. Звук тоже шёл как будто со всех сторон одновременно, и Велга даже невольно оглянулся в поисках невидимых динамиков.

Снимали с большой высоты.

Внизу проплывали клочья облаков, и блестела на солнце извилистая лента реки, по берегам которой кто-то словно рассыпал в беспорядке горсть ярких разноцветных кубиков и шариков.

— … выглядит крупное поселение наших новых братьев по разуму, расположенное в южном полушарии планеты, — сообщил приятный женский голос. — Экспедиция Института Внешних Связей достигла намеченной цели и обнаружила разумную жизнь в Малом Магеллановом Облаке. Напомним, что оно удалено от нашей галактики Млечный Путь на 200 тысяч световых лет, и люди не только впервые сумели преодолеть столь внушительное расстояние, но и с помощью дальней связи передали данные о своем открытии на Землю. Экспедиция продолжает свою работу.

— А теперь вернемся к земным событиям. Сегодня перед Советом по Этике и Морали выступил доктор психологии профессор Эндрю Линдстрем, — продолжил голос, и объемная картинка на экране сменилась.

Теперь это было изображение мужчины в летнем костюме непривычного покроя. Мужчина стоял в свободной позе на круглом подиуме перед заполненным людьми амфитеатром и что-то говорил по-английски, подкрепляя слова сдержанной жестикуляцией.

— Профессор Линдстрем известен своими весьма неординарными взглядами на проблему «окаянных», — сказала женщина-диктор, перекрывая речь ученого мужа, — и, пользуясь своим правом постоянного члена Совета, в очередной раз призвал СЭМ отказаться от практики их полной изоляции от общества…

В последующие десять минут они увидели и услышали много интересного, но вопросов от этого меньше не стало. Каковые вопросы немедленно и посыпались на гостеприимных хозяев.

Беседа, если это можно было назвать беседой, затянулась до ночи. Из ответов Эли и Зигфрида выяснилось следующее.

Человечество на этой Земле уже сто пятьдесят лет, как покончило не только с войнами, но и с вооружёнными конфликтами и столкновениями.

Взлёт недорогих технологий, основанный на дешёвой и безопасной энергии (её научились получать, используя свойства гравитационного поля) позволил в довольно короткий срок искоренить бедность и нищету. А нанотехнологии, умело примененные в медицине, генетике и экологии позволили человечеству забыть о тысячах болезней, подняли среднюю продолжительность жизни до ста семидесяти лет, возродили на планете сотни исчезнувших видов живых существ и очистили её от залежей грязи и мусора, скопившегося на ней за последние века.

Но всё это произошло после того, как нефть, газ и уголь перестали быть одними из главных козырей в большой политике, а новое сокрушительное оружие, основанное на открытии и практическом применении антигравитации (ядерное и, появившееся, было, нано-оружие не шли с ним ни в какое сравнение), получили возможность приобрести даже беднейшие страны, и традиционные отношения между государствами претерпели революционные изменения.

Право силы уже не работало, потому что сильными стали все.

И все получили недорогую возможность выхода в открытый космос.

И немедленно выяснилось, что освоение планет Солнечной системы, а затем, с появлением гиперпространственных двигателей, и ближайших звёздных систем, занятие не менее захватывающее и прибыльное, нежели война. Человечество как-то сразу почувствовало, что ему тесно на Земле и с яростным энтузиазмом устремилось в космос. Свою роль тут, конечно, сыграла и культура с искусством, своевременно и талантливо сотворившие главными героями информационно-познавательных передач, газетных статей, фильмов и книг не солдат с диверсантами и террористами и не полицейских с грабителями и убийцами, а учёных, испытателей, конструкторов, исследователей, космонавтов и первых колонистов далёких, только что открытых миров. Не отстали от прочих и воспитатели с учителями. Была разработана и с успехом применена в глобальном масштабе (разумеется, с учетом национальных особенностей) новая прогрессивная система воспитания подрастающего поколения, способствующая не подавлению, а наиболее полному раскрытию личности. Профессия учителя стала не только престижной, но и модной, что позволило выбирать из сотен тысяч претендентов наиболее талантливых и способных…

Отряд, затаив дыхание, будто волшебную сказку, слушал рассказ Эли и Зигфрида, которые, явно увлекшись, дополняя и перебивая друг друга, поведали гостям и об открытии метода нуль-транспортировки, и о встречах с первыми внеземными цивилизациями, и о поражающих воображение научных и инженерных проектах, и о массе иных интереснейших фактах и событиях.

— Да, — с явным уважением в голосе сказал Сергей Вешняк, когда стрелка настенных часов в гостиной приблизилась к цифре один, а хозяева прервались, чтобы передохнуть и выпить вина. — Просто не жизнь, а рай на земле. Живи — не хочу.

— Спасибо, дорогие хозяева, — Велга посмотрел на часы и чуть смущённо улыбнулся. — Вы так замечательно всё рассказали, что нам теперь и лекция по истории не понадобится. Это было настолько увлекательно, что мы даже не заметили, как быстро пролетело время. Уже поздно и пора, как говорится, и честь знать.

— Да, — поднялся Дитц. — Мы явно засиделись. Прошу завтра к нам с ответным визитом. Только один последний вопрос. Можно?

— Конечно, — сказал Зигфрид, тоже поднимаясь из-за стола. — О чем вы хотели спросить?

— Э-э… скажите, где вы брали… продукты? Привезли с собой? Дело в том, что у нас только НЗ — неприкосновенный запас. Это весьма питательно, но накрыть с его помощью хороший стол весьма проблематично.

— Продукты? — удивилась Эля. — Ах, да, вы же… Существует нуль-т — линия доставки. Видели на кухне такую …нишу в стене?

— А, которая изнутри светится, когда открываешь дверцу? — спросил Валерка. — Видели. Я сначала думал, что это какой-то специальный холодильник.

— Это приемная камера. Открываете, громко и внятно говорите, что бы вы хотелось на завтрак, обед или ужин, закрываете, и через несколько секунд ваш заказ уже в камере. Можно забирать, накрывать на стол и приступать к трапезе.

— Даст ист фантастиш, — пробормотал Руди Майер по-немецки. — Это ж сколько сразу у человека, а в особенности у женщины, свободного времени высвобождается! Поверить не могу… А объедки и грязная посуда? С этим что делать?

— Так ведь каждое утро приходит киберуборщик, — сказала Эля и сдержала зевок, прикрыв рот ладонью. — Он все и сделает. Ох, а ведь, действительно, поздно уже…. Только сейчас почувствовала, что устала. Спасибо вам, что пришли. Нам тоже было очень интересно.

Сон был вязок, тягуч и крайне неприятен.

В этом сне Велга тащился через какое-то бесконечное мутное болото, при каждом шаге погружаясь в серую, противно чавкающую жижу, чуть ли не по колено.

Он был один.

Из оружия — родной ТТ в кобуре на правом боку. Из обмундирования — гимнастёрка с двумя кубарями в петлицах, галифе, полные мокрой жидкой грязи сапоги, да пилотка с красной звёздочкой. Почему он один, где взвод, где фронт и тыл — ничего этого он не знал. Он знал только, что ему нужно идти по этому тоскливому болоту до тех пор, пока не кончится или болото, или он сам — лейтенант Красной Армии Велга Александр Иванович. Он прекрасно понимал, что это всего лишь сон, и нужно просто сделать не очень великое усилие, чтобы проснуться, но… Отчего-то сделать это самое усилие не получалось. А получалось только шаг за шагом плестись по колено в этом чёртовом болоте и уповать на то, что всё-таки оно кончится раньше, чем его, Велги, уже такие небольшие силы.

И в тот момент, когда болото сначала измельчало, а затем и вовсе сошло на нет, и он ощутил под ногами твердую землю, ему удалось совершить давно желаемое усилие и проснуться.

Так. Очень интересно. И где это я?

Александр откинул лёгкое одеяло, сел на кровати и огляделся.

Сон во сне? Так бывает…

Потряс головой, несильно ущипнул себя за руку, но окружающая действительность осталась прежней. А состояла она из кубической формы помещения, равномерно окрашенного в приятный глазу салатовый цвет (просто салатовые стены, тёмно-салатовый пол и светло-салатовый потолок). Не считая кровати и стоящего рядом с ней круглого столика на изящной, будто вырастающей прямо из пола, ножке, никакой мебели или иных предметов обстановки в помещении не было. Не было здесь также дверей и окон. Во всяком случае, после внимательнейшего осмотра стен и потолка, Велга не обнаружил ничего, хотя бы отдалённо напоминающего окна или дверь. Правда, в одной из стен он нашёл открывающуюся нишу, весьма похожую те ниши доставки продуктов, которые они уже видели в домах Золотого бора. Но это было всё. Исчезла также его одежда (на нём были только короткие, гладкие на ощупь трусы из непонятной материи) и оружие.

— Да, это явно не Золотой бор, — сказал он вслух, сел, спустил ноги с кровати и, облокотился на столик.

Я знаю, что мне напоминает эта комната, подумал он. Ту камеру у сварогов, в которую нас поместили после того, как выкрали с Земли. Да, точно. Ту проклятую камеру с прозрачными или глухими — по желанию наших тюремщиков — стенами. Правда, следует отдать должное землякам, в той камере не было кроватей, и валялись мы прямо на полу. Хоть и чистом и даже теплом, но все-таки. И больше она была, разумеется. Такая, чтобы весь мой взвод поместился. А здесь, значит, одиночка. Та-ак… Правда, на Лоне, помнится, я тоже очнулся один и в трусах, но там было явно повеселее. Да, неприятная ситуация. Но что же произошло? Попробуем мыслить логически. Сдали нас, конечно, милые хозяева. Эта древняя, но вечно молодая любовная парочка. Эля и Зигфрид. Или один из них. Но как Аня не учуяла подвоха? Колдунья называется. Хотя… Возможно, что никакого подвоха и не было. Пока они нас принимали, как гостей, у них и мысли ни о чем подобном могло не возникнуть. Или промелькнула она где-то тенью на задворках сознания, да и пропала. До поры до времени. Так. А потом, значит, проводили они нас и … и задумались. Девять человек. Странно одетых, странно говорящих, да еще и с оружием. Да еще и рассказывающих совершенно фантастические истории про бои и сражения в параллельных мирах, на аналогах Земли прошлого и будущего. Шайка сумасшедших, одно слово. Вооружённых сумасшедших. Ну, или не шайка, но все равно типы крайне подозрительные. Если учесть, что на этой Земле давно нет войн и практически искоренена преступность… Кстати, а искоренена ли? Напрямую об этом разговора, вроде, не было, но по косвенным признакам… Чёрт, по каким ещё косвенным признакам? Мы же ничего не знаем, а просто взяли и поверили рассказу Зигфрида. А как было не поверить? Он правду говорил. Если бы врал, Аня заметила бы. М-да. Задачка. Ладно. В общем, решили они сообщить о нас на всякий случай. Кому? А кому положено. Не может ведь быть такого, что у них нет никаких вообще служб безопасности! Даже при всем их гуманизме и высоком морально-нравственном облике. Вот эти службам и сообщили. Люди они пожилые, уважаемые. Им, разумеется, поверили. И тут же прибыли. С проверочкой. Ночью. В сей же час. Со спящими-то легче, это я и сам знаю. Через эти их кабины мгновенного перемещения и прибыли. Как их… кабины Нуль-Т, да. И что они видят? А видят они вооруженного опасным оружием недремлющего часового возле дома. А внутри — наверняка у них при таком развитии техники есть соответствующие приборы — ещё восемь человек. Опять же, с оружием. И что прикажете делать? А ну как спросонья эти, невесть откуда взявшиеся пришельцы, шмалять начнут во все стороны? А потом вырвутся на свободу и начнут гулять по Земле-матушке, сея вокруг панику и оставляя за собой горы трупов. Бред? Может, и бред. Но мы, как профессионалы, отвечающие за безопасность страны и мира в целом, обязаны принять этот бред во внимание. И, если существует хоть один шанс из тысячи, что это не бред вовсе, а очень даже возможная суровая реальность, сделать все для её, реальности, нейтрализации ещё в зародыше. Твою мать! Да я и сам точно бы так же поступил на их месте, если честно. Сначала обездвижил и обезоружил, а после уже стал бы разбираться, кто такие да откуда. С нами ещё гуманно поступили. Без борьбы, пальбы и крика. Пустили какой-нибудь газ или что там у них… и, пожалуйста, — бери, не хочу. И часовой не помог. Просто не успел. Да и если бы успел, все равно ни черта бы не смог сделать. Чья, интересно, смена была? Ладно, не важно. Эх, расслабились, мы, ёшкин кот. Как есть расслабились. И вот результат. А с другой стороны, может, и к лучшему все. Разберутся по мирному и выпустят. И нам хорошо, и всем. Разобрались же на той Земле, где мы андроидов били? Разобрались. Не нашли наших данных во всемирном банке данных и поверили. Правда, там ситуация другая была. Веришь, не веришь, а деваться все равно некуда. Потому что единственной реальной силой, которая могла им помочь, были мы. Здесь им наша помощь, кажется, не нужна. Скорее, наоборот. Но и здесь должно быть нечто вроде такого банка данных. Пошлют запрос, проверят… Хм… А если нет у них нет именно такого специального банка? Всемирный Информаторий, о котором рассказывал Зигфрид, есть, а банка нет. Или сведения, в нём имеющиеся, не являются, так сказать, неоспоримыми? Или не полными? Свобода личности, то, сё… хочу — предоставляю данные, хочу — не предоставляю. Например. Или вообще все мои рассуждения ошибочны, потому что строятся на недостаточной информации? Но тогда и гадать нечего. А что делать? Сидеть и ждать? Чёрт, курить-то как охота. А сигареты вместе с комбинезоном — тю-тю. Да и пожрать не мешает. Чаю там попить. Кофе. Да и от рюмки коньяка в данной ситуации я бы не отказался. Хоть бы и с утра. Если, конечно, сейчас утро…Что они, в самом деле, голодом нас морить вознамерились?

Александр встал и прошёлся взад-вперёд по «камере». Семь шагов от одной стены до другой и столько же обратно. Когда он развернулся, чтобы ещё раз повторить только что пройденный путь, его взгляд упал на открытую, светящуюся изнутри белым светом, нишу, похожую, как уже им и было замечено, на…

Э! А не попробовать ли мне заказать еду? Может, им просто в голову не приходит, что мы, даже при всем своем сумасшествии, не умеем пользоваться этой штукой. Зигфрид и Эля могли им, конечно, об этом рассказать. Но могли и не рассказать. Ладно, попробуем. Как там объясняла Эля? Надо просто громко и внятно сказать в эту нишу-камеру, что именно ты хочешь. Кажется, так.

Вела подошёл к нише и ещё раз внимательно её рассмотрел, не нашёл ничего интересного и громко произнёс прямо в её стерильное, залитое светом, нутро:

— Два бутерброда со сливочным маслом и красной икрой и большую чашку кофе! — подумал и добавил. — Чёрного. — затем ещё чуть подумал и сказал. — Пожалуйста.

В нише как будто тихонько звякнул невидимый колокольчик, и прямо из ниоткуда возникла плоская тарелка с двумя заказанными бутербродами и большая дымящаяся чашка, запах от которого не оставлял сомнений в её содержимом.

Велга непроизвольно проглотил слюну, поспешно вытащил заказ из чудо-ниши, поставил все на столик, сел на кровать и принялся завтракать.

После еды стало полегче, но немедленно обнаружилась вторая проблема — захотелось посетить туалет. Однако, уже обладая некоторым опытом, он справился. Оказалось, что достаточно произнести вслух слово «туалет», как в противоположной стене распахивалась невидимая до этого дверь, ведущая в этот самый туалет, а заодно и ванную комнату.

После туалета и водных процедур стало почти совсем хорошо и, если бы ему ещё оставили сигарету и зажигалку, а также показали, как отсюда выйти…

Кстати, о сигаретах. А вдруг с помощью этой волшебной ниши доставки можно их заказать? Правда, Зигфрид и Эля не курили и даже, кажется, выражали изрядное недоумение по поводу их столь вредной и древней привычки, но… Чем чёрт не шутит?

— Пачку сигарет! — приказал он, чуть ли не сунув голову в нишу. — И зажигалку!

На этот раз ничто внутри не прозвенело, и ниша осталась пуста.

— Так, — укоризненно сказал Велга. — Не одобряем, значит, вредные привычки, да? А как же приказ человека, которому ты, по идее, должна безоговорочно подчиняться? Или просто нет на складе? Бывает, понимаю. Может, тогда папиросы? Нет? Плохо. А трубка и табак? Тоже отсутствуют? Совсем нехорошо. Махорка и газетка — козью ножку свернуть? Не знаете, что это такое. Понятно. Да, прямо хоть в жалобную книгу пиши. Недорабатываете, товарищи, ох, недорабатываете. Плохо учитываете потребности граждан. Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка она же скатерть самобранка. Обойдусь пока, так и быть. Но на будущее — учти.

Исчерпав на этом весь свой запас иронии, лейтенант снова уселся на кровать и попытался обдумать план дальнейших действий.

Получалось не очень.

Какие, скажите на милость, могут быть действия, когда ты лишен малейшей возможности именно, что действовать? Можно сидеть, можно лежать. Можно принять ванну (пока он ограничился только душем). Потом, например, снова поесть и поспать. Н-да, не густо. Ладно, попробуем ещё раз все тщательно проверить на предмет входа-выхода… Стоп. А если всё гораздо проще?

Он вскочил с кровати, упёр руки в бока и рявкнул прямо в противоположную стену:

— Выход!

И он возник. Выход. Именно там, где Велга и предполагал — в противоположной стене. Только что его не было и — нате вам, пожалуйста, — выходи — не хочу.

Лейтенант с сомнением оглядел свой весьма скромный наряд, махнул рукой и шагнул в открывшийся коридор. Прошел по нему, опять уперся в стену и, не раздумывая, громко повторил:

— Выход!

Часть стены тут же исчезла невесть куда, и он, сквозь образовавшийся дверной проём, шагнул на открытый воздух…

И тут же прикрыл ладонью глаза от обжигающего солнца.

— Саша, иди сюда! — услышал он знакомый голос. — Здесь тенёк.

Он повернул голову и увидел друга Хельмута.

Друг Хельмут, облаченный в собственный комбинезон, стоял неподалёку внутри открытого со всех сторон сооружения, весьма напоминающего беседку с небольшим фонтанчиком посередине, и спокойно курил сигарету.

— Иду, — сказал Велга, спустился с крыльца, ступил босыми ногами на мелкий песок ведущей к беседке дорожки и тут же с криком подпрыгнул на месте, — раскаленный солнцем песок обжигал не на шутку.

— Ты бегом давай, — посоветовал из тени Хельмут. — Извини, что не предупредил, но я вышел на улицу уже одетым.

Велга, шипя, в три прыжка достиг беседки, забежал в спасительную тень и с благодарностью принял сигарету, которую Дитц ему немедленно протянул. Прикурил, с наслаждением затянулся, уселся на имеющуюся тут же скамейку, закинул ногу на ногу и осведомился:

— Ты давно здесь?

— Минут семь.

— Опять дежа вю, а?

— Похоже. Только это не Лона.

— Да уж… А где остальные?

— Кто-то, думаю, только просыпается, а кто-то, как и мы пытается сообразить, как выйти из комнаты.

— А ты, значит, у нас самый сообразительный…

— Выходит, так, — усмехнулся Дитц. — А что, какие-то претензии?

— Ты с ума сошел. Какие претензии? Это я так, от общей растерянности. Все-таки интересно, где мы?

— Хрен его знает. Впервые вижу это место. Похоже, где-то на юге чего-то. Уж больно жарко. Но вот где… Вообще-то, как не смешно, больше всего мне это место напоминает знаешь что?

— Погоди, сейчас попробую догадаться.

Велга огляделся.

Они находились на ровной площадке, врезанной в склон горы. Даже не горы — горы все-таки должны быть повыше — сопки. Внизу лежала долина, а в долине, прямо под их ногами, раскинулся небольшой городок. Чистенькие белоснежные дома и много зелени. За городком причудливо вилась тоненькая змейка полувыдохшейся на жаре речки, а дальше, за речкой, снова вздымалась череда выпуклых, будто спины неведомых исполинских животных, желто-буро-коричневых, выжженных солнцем до последней травинки сопок. И над всем этим висело блекло-синее от жары небо с неистово-жарким ослепительным солнцем в зените.

— Ты хочешь сказать, что это место чем-то похоже на Пейану сварогов? — спросил Велга.

— А разве нет? — вопросом на вопрос ответил Хельмут. — Ты же сам видишь.

— М-м…все-таки, пожалуй, нет, — решил Александр. — Это не Пейана. Похоже, но не она. Солнце другое, и вообще… Да и с чего бы?

— А хрен его знает, с чего, — пожал плечами Дитц. — Но я не слишком бы удивился.

— Устал? — спросил Велга, внимательно посмотрев на внезапно осунувшееся лицо Хельмута.

— Да. Есть немного. Надоело, понимаешь?

— Понимаю. Но нас, как видишь, не особо сейчас и спрашивают, надоело нам или нет.

— То-то и оно… Ладно, не обращай внимания. Лучше скажи, тебе не кажется, что наши солдаты что-то слишком долго не могут разобраться в обстановке и … О, легки на помине.

Велга обернулся и увидел выходящих на крыльцо Аню, Майера, Стихаря и всех остальных. В одних трусах, как и он сам, щеголяли только Шнайдер и Стихарь, все же остальные были одеты в свои комбинезоны и обуты в ботинки.

Ну, хоть не я один дураком оказался, подумал Велга, и то хорошо.

— Эй! — крикнул с крыльца неугомонный Валерка. — Здравия желаем! Вот мы и снова вместе!

— Идите к нам, — махнул рукой Велга и, обращаясь к Хельмуту, в полголоса спросил. — Слушай, а как тебе удалось заполучить одежду?

— Все просто, — улыбнулся Дитц. — Так же, как и всё остальное. Попросил. А вернее, приказал. Голосом.

— Действительно, — озадаченно погладил уже колючий подбородок Велга. — Как это я сам не догадался… Рюкзак тоже попросил вернуть? То-то я смотрю, что ты бритый.

— И рюкзак. Оружие только не вернули.

— Да, — сказал Майер, входя в тень беседки и доставая сигареты. — Оружие они нам возвращать не хотят. Не знаю, как вас, а лично меня это настораживает.

— Меня не только это настораживает, — сообщил Валерка, протягивая руку к сигаретам пулеметчика. — Дай-ка сигаретку, Руди, пока я за своими не сбегал…

— И что же именно тебя настораживает? — спросил Малышев, оглядывая окрестности. — Интересное место. Никогда не видел ничего похожего… Хотя, вру. Пейану чем-то напоминает. А, ребята, как считаете?

— Что-то есть, — согласился Шнайдер. — Но здесь гораздо жарче.

— Да, — сказал Сергей Вешняк. — Солнце на Пейане было другое… А что это за поселение там внизу?

— Меня все настораживает, — сказал Валерка. — И в первую очередь то, с какой лёгкостью нас всех повязали. Словно курят. Р-раз! И ваши не пляшут.

— Обидно? — прищурился Велга.

— Ещё бы не обидно. Мы всё-таки фронтовые разведчики, а не какие-нибудь там эти… «полигонщики».

— Мне кажется, здесь нет «полигонщиков», — заметил Карл Хейниц. — Здесь, по-моему, все по-другому.

— Откуда ты знаешь? — спросил Валерка.

— Так… ощущение, — пожал худыми плечами ефрейтор. — А насчет, там, обидно, не обидно… Тебе разве не было обидно, когда нас свароги взяли без единого выстрела? И не где-нибудь, а в родных, фигурально выражаясь, стенах. Так что, пора бы и привыкнуть.

— Ну, сварогам мы, положим, вложили потом по самое «не могу» и…

— Карл прав, — перебила его Аня. — Здесь действительно все иначе. Кстати, хочу принести свои извинения за то, что не почуяла опасность. Но дело в том, что ни Зигфрид, ни Эля нам не врали и ничего плохого не замышляли. Может быть потом уже, когда мы ушли…

— Я так и подумал, — сказал Велга. — Не переживай. И потом, ещё не известно, угрожает ли нам здесь хоть какая-то опасность.

— Проверим? — немедленно предложил Стихарь. — Заодно и с городом познакомимся. А то неправильно как-то получается — чуть ли не час уже тут торчим, а никто ещё нами не поинтересовался: кто такие, откуда… Значит, надо самим визит нанести.

— Да, — сказал Велга. — Сейчас нанесем. Пойду только штаны надену. И остальным бесштанным, — он подмигнул Валерке и Шнайдеру, — кстати, тоже советую. На всякий случай.

— Увы, Координатор, мои подозрения подтвердились.

— Докладывайте.

— Я провел тщательный поиск и обнаружил на Земле «пуповину».

— «Пуповину»?! Вы не ошиблись?

— Исключено. Я ею воспользовался и попал именно туда, куда и должен был попасть. Это новая Вселенная. Вселенная-дубль. И мы с вами там не властны.

— Мы с вами, как выясняется, и здесь-то не особенно властны… Но позвольте, новую Вселенную способны создать только Высшие! На моей памяти, равно, как и на вашей, такого вообще никогда не случалось, и мы знаем об этом лишь теоретически.

— На нашей памяти не случалось. А на памяти наших предшественников — случалось. А то, что один раз было, вполне может повториться.

— Да, но тогда, как мы знаем, была совершенно иная ситуация! Требовалась срочная чистка и корректировка зародышевого ядра, и поэтому пришлось… Погодите, вы что же, хотите сказать, что сейчас происходит то же самое?

— Нет. Я думаю — это что-то другое.

— ?

— Во-первых, если бы случилось нечто подобное, нас бы наверняка поставили в известность. Иначе как проводить эвакуацию?

— Да, верно… А во-вторых?

— А во-вторых, и это, пожалуй, главное, «пуповина», которую я обнаружил, существует в единственном числе. Только на Земле. Я специально проверил все четырнадцать более или менее ключевых точек — ничего.

— Может быть, они просто ещё не успели возникнуть? Процесс достаточно протяжён во времени и…

— Но не настолько же! «Пуповине» на Земле возникла не вчера. Ей по земным меркам не меньше ста пятидесяти лет.

— Да, странно… И какие же выводы?

— Ну, делать выводы — это, вообще-то, ваша прерогатива Координатор. Я вам доложил обстановку.

— Сделаю, не переживайте. Но все-таки, в порядке, так сказать, обмена мнениями — что вы думаете?

— Я уже говорил. Мне кажется, нами манипулируют. И, кроме Высших, как вы понимаете, заниматься этим совершенно некому. Я совершенно не понимаю, с какой целью была создана новая Вселенная, и почему нас не поставили в известность, но могу сказать, что лично мне это совершенно не нравится. То есть не нравится до такой степени, что ещё немного, и я буду готов потребовать объяснений.

— Объяснений… Что ж, над этим стоит поразмыслить. В любом случае горячку пороть не будем. Высшие есть высшие, и мы, возможно, чего-то не знаем…

— Это факт, — позволил себе толику сарказма Распорядитель.

— Хорошо. Наверное, вы правы. В конце концов, это моя прямая обязанность — координировать наши действия с Высшими. Так?

— Вы меня спрашиваете?

— Да. То есть нет… Я не спрашиваю. Просто пытаюсь таким образом сам себя уговорить. Хорошо, ступайте. Обещаю, что в ближайшее время все обдумаю и приму решение.

Сверху, из беседки, городок казался безлюдным и, когда они всей компанией спустились вниз, то убедились, что его чистые прямые, густо обсаженные деревьями улицы, действительно, отнюдь не переполнены народом.

— И здесь никого, — вертя головой в разные стороны, прокомментировал ситуацию Стихарь. — Прямо не Земля, а какая-то пустыня. Там, в Золотом бору этом, людей не было. И тут опять то же самое. Но Золотой бор, хоть, место специальное, курортное, да и ещё, как нам было сказано, и не модное. А это что-то на курорт не похоже. Разве что курорт для каких-нибудь солнцепоклонников… Ишь, как жарит — куда твоей сковородке.

— Потому на улицах и пустынно, — сказала Аня. — Люди здесь живут, я это чувствую. Но сейчас, в самую жару, прячутся от солнца по домам. Сиеста. Знакомо это слово?

— Что-то слышал, — сказал Велга. — Это в Испании, да? Когда после обеда все сидят по домам и отдыхают.

— Да. Здесь, наверное, то же самое. И я их понимаю. Действительно, по такой жаре лучше дома сидеть, а то и солнечный удар заработать недолго. Какая, интересно, сейчас температура воздуха? За сорок?

— На солнце кажется, что вообще за пятьдесят, — сказал Майер. — Давайте все-таки тенёк какой-нибудь поищем, а? А то ведь и на самом деле недолго солнечный удар получить.

Они двинулись вниз по улице вдоль сплошного, в рост человека, ослепительно белого забора, стараясь держаться в куцей тени деревьев.

— Так мы что, в Испании? — спросил Вешняк, ни к кому особо не обращаясь.

— Почему ты так решил? — обернулся к нему Велга.

— Ну, вы же сами сказали. Сиеста, там, и прочее.

— Я не думаю, что это Испания, — сказал Хейниц. — там, конечно, жарко, но не настолько. И вообще… Испания — это, как не крути, Европа. А в Европе даже в июне-июле солнце до зенита почти, как здесь, не добирается.

— Значит, это какая-нибудь Африка? — спросил Малышев.

— Ну, почему обязательно Африка? В Азии тоже жарких стран хватает. Тот же Иран взять какой-нибудь. Или этот… как его… Афганистан.

— Туркменистан ещё, — вспомнил Вешняк. — У нас, между прочим, в СССР. Я там, правда, не был ни разу.

— Широка страна моя родная, — вздохнул Стихарь. — Ничего, Серёга, побываем ещё. И вообще, чем чёрт не шутит, может, мы уже в этом самом Туркменистане и находимся. А, как думаешь, сержант?

— Да мне уже как-то после всего, что Туркменистан, что Африка — один хрен. На других звёздах побывали, такие дали одолели, что и самому не верится иногда.

— Да, — сказал Валерка. — География, конечно, с астрономией вещь полезная, но хорошо бы все-таки встретить, наконец, какого-никакого аборигена и узнать точно, где мы…. О! А вот и аборигены. Вернее, аборигенки. Ох, какие аборигенки… Эй! Привет, девочки!

Забор кончился. Точнее, не кончился, а повернул вглубь под углом девяносто градусов, открывая взору обширную зелёную лужайку.

Зелёной она была лишь потому, что там и сям по ней были разбросаны форсунки искусственного полива, из которых под большим напором били высоко вверх и в стороны тугие, разлетающиеся веером мириадами сверкающих капель, струи. За этой, покрытой радужной прозрачной завесой, лужайкой, располагался полный голубоватой воды и немалых размеров открытый бассейн с изящно изогнутой вышкой для прыжков. По искусственным берегам в живописном беспорядке были разбросаны несколько разноцветных тентов от солнца. Сразу за бассейном начинался то ли маленький парк, то ли большой сквер, а за деревьями, и цветниками, в глубине, виднелся чуть розоватый фасад симпатичного, стилизованного под старину, трёхэтажного дома.

До бассейна от тротуара, на котором они стояли, было не больше двух десятков метров, так что им были отлично видны все три девушки. Две в шезлонгах под широким тентом и одна в воде. Все загорелые и обнажённые.

Заметив столь внушительную компанию, прекрасные нимфы не смутились, а, наоборот, приветственно замахали руками, и одна из них крикнула:

— Идите к нам! Купаться!

Дитц и Велга переглянулись.

— Зовут, однако, — смущённо заметил Вешняк. — Ишь какие… бесстыдницы.

— Деревня ты, Серёга, все-таки, — вздохнул Стихарь. — Ну при чем здесь бесстыдницы? Ты на голом пляже был когда-нибудь?

— Это ещё что такое? — подозрительно осведомился Вешняк.

— Место специальное на берегу моря, где принято загорать голыми. Полностью. А кто не голый, тот, значит, приличия нарушает. Ясно?

— Ясно-то ясно. Но как-то неловко. А вдруг…это… — сержант покосился на Аню и умолк.

— Что «это»? — не отставал настырный Валерка.

Вешняк наклонился к уху ростовчанина и что-то ему прошептал.

— Вряд ли! — засмеялся Валерка и озорно блеснул глазами. — Такое, конечно, может случиться. Но ведь оно от головы зависит. Что в голове, то и… В общем, когда все вокруг голые, то об этом как-то не думается. Сечешь? Ладно, поймешь сам потом. Но я не понял что-то, господа-товарищи командиры, мы идем знакомиться и добывать сведения или как?

— Пошли, — решил Дитц. — Все равно вокруг больше никого не видно. А тут сами зовут…

— Опять же, искупаться, действительно, не помешает, — добавил Велга и первым шагнул с тротуара прямо на лужайку.

Девушки встретили отряд с искренним и непосредственным энтузиазмом, тут же сообщили, что зовут их Ирина, Вика и Наташа и предложили немедленно искупаться и выпить холодного сока.

Возражений не последовало.

Дольше всех медлил Вешняк, но и он, увидев, что все, включая Аню, разделись догола и прыгнули в воду, махнул рукой и решительно присоединился к товарищам.

Как следует охладившись снаружи, они сдвинули несколько тентов вместе, подтащили в обширную тень несколько столиков и шезлонгов и с благодарностью приняли запотевшие бокалы с апельсиновым соком, которые девушка Наташа принесла на подносе из дома, пока они плескались в бассейне.

— Так вы здесь живёте? — приступил к светскому общению Валерка Стихарь, кивая на дом. — А мы вон там, на горе.

— Понятно, — сказала Ирина. — Всех новеньких помещают сначала туда. Вы когда прибыли, сегодня?

— Помещают? — переспросил Велга. — Что значит — помещают?

— Ну… помещают, значит, помещают, — удивленно посмотрела на Александра Ирина. — Не знаю, как сказать по-другому. Надо же нас в самом начале куда-то девать. Мы все тоже сначала там оказались. Потом уже в этот дом попали. Вы ведь новенькие?

— Новее не сыскать, — заверил Дитц. — Так что вы уж нас извините за идиотские вопросы — мы ничего тут не знаем, поэтому… Скажите, а что это за место и где оно расположено?

— Ого! — уважительно посмотрела на Хельмута девушка Вика. — Вы не знаете, куда попали? Редкий случай. Я о таком даже и не слышала. Вам что, стерли часть памяти?

— Вика! — смущенно одернула подругу Наташа. — Разве можно так…

— А что? — тряхнула светлыми, выгоревшими на солнце волосами Вика. — Здесь все свои. В Зоне Омега чужих не бывает. Разве что врачи или ловцы. Но они не считаются.

— Одну минуту, хозяюшки, — поднял ладонь Велга. — Я чувствую, что мы с вами сейчас окончательно запутаемся. Предлагаю сыграть в игру.

— Какую? — игриво улыбнулась Ирина. — Я люблю игры.

Да не в эту, зайчик, подумал Александр, а вслух сказал:

— Игра простая. Представьте себе, что нам действительно стерли память. И стёрли настолько, что мы забыли многие вещи, которые вам кажутся общеизвестными. Например, что такое Зона Омега, и кто сюда попадает. Ну, и многое другое. И вот вы нам, беспамятным, начинаете рассказывать эти простейшие вещи, а мы вам время от времени будем задавать вопросы. Хорошо?

Ответить девушки не успели.

Четыре каплевидные машины, похожие на те, что они видели в Золотом бору, в гараже-ангаре, скользнули над кронами деревьев, развернулись «все вдруг» и опустились прямо на лужайку за бассейном.

— Так, — сказала Вика. — Вот и Хан пожаловал со своими нукерами. Быстро что-то. Или кто донёс… Мальчики, вы драться умеете?

— А что, — повёл чёрными глазами Стихарь, — надо кому-то морду набить?

— Как бы вам не набили, — напряжённо ответила Вика. — Я поэтому и спросила.

— А кто он, этот Хан, — осведомился Дитц, небрежно закуривая сигарету. — Местный царёк?

— Что-то вроде этого, — сказала Наташа и поморщилась. — О, вся банда в сборе. Господи, ну за что нам такое наказание!

— Господь здесь не при чем, — вздохнула Ирина, — И это, увы, не наказание. Это судьба.

— Ладно, хватит, — сказала Вика. — Сколько можно об одном и том же… — и, обращаясь к сидящему рядом Дитцу, добавила. — Хорошо, что вы курите.

— Почему? — приподнял белесые брови Хельмут.

— Потому что здесь никто не курит, — ответила Вика и добавила, глядя на приближающихся мужчин. — То есть получается, что курящий человек озадачивает. А это уже преимущество.

Они обогнули бассейн и приблизились к шезлонгам, в которых расположился отряд и девушки.

Тринадцать человек.

Все — молодые загорелые мужчины в широких шортах, свободных майках навыпуск и темных солнцезащитных очках. В основном брюнеты и шатены. И один блондин. Выделяющийся среди остальных так явно, что сразу становилось понятно — это и есть тот самый Хан — лидер, вожак и предводитель. Хан выделялся не только длинными, до плеч, светлыми и прямыми волосами, ярко контрастировавшими с монголоидными чертами скуластого острого лица (кстати, он был единственный из всех, кто не носил очков). В самой его невысокой, но крепко сбитой фигуре сквозила небрежная сила и уверенность, свойственная людям, привыкшим, к беспрекословному подчинению. Но это не была уверенность хорошего командира, который не только приказывает, но и уважает своих, им же самим обученных и выпестованных, солдат. Это была уверенность именно вожака, для которого мнение каждого отдельного представителя стаи значит меньше чем ничего.

Двенадцать остановились на границе света и тени, взяв присутствующих в полукруг, а Хан шагнул в тень от тента, молча пододвинул к себе лёгкий плетёный стул и уселся, забросив ногу за ногу.

— Что, девушки, — спросил, выдержав, как он, видимо, считал, необходимую паузу. — Гостей принимаем?

Девушки промолчали.

— Не слышу ответа, — ласково сказал Хан.

— Не хочу показаться невежливым, — ровным голосом произнёс Велга. — Но у воспитанных людей принято сначала здороваться.

— Вот-вот, — тут же подхватил Дитц. — Сначала здороваться, а затем представляться. При этом, Саша, не будем забывать, что первыми обычно здороваются вновь пришедшие.

— Да, это так, — кивнул Велга. — Заметим также, что в нашем конкретном случае вновь пришедшими являются эти вот … сколько их?… — он закрутил головой, оглядываясь, — раз-два…впрочем, неважно. Эти люди, прячущие глаза под тёмными очками.

— Но они не поздоровались, — вздохнул Дитц.

— Да, — согласился Велга. — Они не поздоровались. Лично я этим фактом глубоко удручён. А ты?

— Ты даже не представляешь себе, до какой степени, — сообщил Хельмут. — Думаю, что степень моей… э-э… удручённости гораздо выше твоей.

— Это спорный вопрос, — возразил Велга. — Ты, конечно, натура тонкая и поэтичная, это общеизвестно. Но с другой стороны…

— Кто вы такие? — резко перебил друзей Хан.

Вот и не выдержал, голубчик, усмехнулся про себя Велга. Нервы, нервы… Очко в нашу пользу. Продолжим в том же духе.

— Ты ничего не слышал? — обратился он к Дитцу. — Кажется, кто-то что-то спросил.

— Кто спросил?

— Не знаю. Это не ты?

— Я? Нет, я не спрашивал. Я отвечал.

— А кто же тогда?

— Хватит, — Хан сел ровнее и повысил голос. — Это я спросил. И спросил совершенно ясно. Повторяю. Кто вы такие?

— Прежде чем ответить на ваш вопрос, — Велга тоже выпрямился и резко сменил тон, — позвольте задать встречный. Кто ВЫ такой?

— Меня зовут Хан. И я как раз тот, кто здесь эти самые вопросы задаёт, а не отвечает на них, — сказал Хан. — Советую вам уяснить это раз и навсегда. Пока советую.

— Как интересно! — изящно приподнял бровь Хельмут. — А что будет, если мы проигнорируем ваш совет? Я и мои товарищи, знаете ли, не очень любим следовать чужим советам. А в особенности советам непрошеным.

— Будут очень большие неприятности. Не у нас, разумеется. У вас.

— И какого же рода неприятности, позвольте осведомиться? — не понять, что Дитц явно издевается над собеседником не смог бы только явный дурак.

Хан же, судя по всему, дураком не являлся. Он перевёл свои узкие тёмные глаза на «группу поддержки» и едва заметно кивнул.

Сигнал его, однако, дошел не только до тех, кому непосредственно предназначался и, когда полукруг из двенадцати особей мужского пола едва успел обозначить движение, разведчики были уже на ногах.

Если «стае» Хана и было известно старое правило уличной драки, гласящее: всегда бей первым, то воспользоваться им она не успела. Да и куда ей было тягаться с фронтовыми разведчиками Второй мировой, закаленными в таком огне, о существовании которого уже давно забыли на этой Земле!

Впрочем, реакция у большей части «стаи», включая самого вожака, оказалась не столь уж и плохой. Иное дело, что они явно не ожидали нападения и поэтому, не смотря на численное преимущество, оказались в худшем положении.

А нападение было быстрым, решительным и безжалостным.

Михаил Малышев, словно какой-нибудь Портос из «Трёх мушкетеров», просто-напросто ухватил за майки двух ближайших к нему «нукеров» и резко — лоб в лоб — свёл их вместе, словно это были и не живые люди, а две гигантские тряпичные куклы, которые, после того, как их отпустили умелые руки кукловода, немедленно рухнули на землю да так и остались лежать. После чего таёжник поднял над головой следующую «куклу» и зашвырнул её чуть ли не на середину бассейна.

Карл Хейниц ударом раскрытой ладони для начала сломал противнику нос, а затем пинком отправил его в воду.

Валерка Стихарь, ловко увернувшись от удара, очень удачно использовал в качестве оружия подвернувшийся под руку хоть и лёгкий, но весьма твёрдый переносной столик.

Руди Майер, не долго думая, заехал врагу коленом в пах, а когда тот согнулся, схватил его за уши и приложил головой об то же колено.

Сергей Вешняк обездвижил своего, жестко ткнув пальцами, собранными щепотью, точно в солнечное сплетение.

Курт Шнайдер вывихнул нападающему руку, а второго отправил в нокдаун встречным ударом в челюсть.

Велга сначала босой пяткой выбил одному из противников колено, а затем ребром ладони нашел горло второго.

Дитц же, используя свое преимущество в росте, нанёс своему «визави» хлесткий ослепляющий удар в лицо и тут же повернулся к второму, и тот, испуганно сделав неосторожный шаг назад, упал в бассейн самостоятельно.

На все про все ушло меньше минуты, и Хан даже не успел подняться с места, когда баталия была закончена. Большая часть его бойцов вышла из строя из-за серьёзных физических повреждений, остальные же были уничтожены морально и в бой явно не рвались.

— Первый раз в жизни дерусь голым, — сообщил Валерка Стихарь, с удовлетворением озирая «поле боя». — Хотя не, вру, не первый. — он хихикнул. — Но тот раз можно, пожалуй, не считать.

— И как тебе? — спросил Майер, направляясь к своей одежде.

— Забавное ощущение. Как будто все понарошку.

— Ничего себе «понарошку», — пробормотал Курт Шнайдер и внимательно поглядел на свой правый кулак. — Все костяшки себе в кровь расшиб, зар-раза.

— Бить надо сильно, — наставительно заметил Малышев, — но аккуратно.

— Ага. Тебе хорошо говорить. Вымахал с русскую версту… Таким, как ты, вообще бить не надо. Достаточно этот самый кулак показать. Натали, дорогая, не могла бы ты оказать помощь храброму ландскнехту, получившему тяжкую рану в смертельном бою за ее, этой самой дамы, честь?

— Ну, — сказал Велга, пристально глядя на Хана и не обращая внимание на беспечную трепотню солдат. — Сами уберетесь восвояси или предпочитаете взашей? А может быть, все же, поговорим? Мы люди, в сущности, незлые и к мирным переговорам всегда готовы. Правда, одеться, действительно, не помешает. Одно дело в голом виде общаться с девушками и драться и совсем другое — серьёзно разговаривать.

— Что ж, — вымолвил, наконец, Хан. — Можно и поговорить, раз уж так получилось. Где это вы, интересно, так драться навострились? Я ничего подобного и не видел никогда. Хотите в мою команду?

— Ну ты, кореш, и нахал! — развеселился Валерка Стихарь. — Ты же только что об…ся по полной. И ты, и банда твоя. Может, мы не очень доходчиво объяснили? Так можем повторить, мы не гордые.

— Ну-ну, Валера, — улыбнулся Велга. — Не наскакивай. Человеку бывает трудно признать свое поражение. Дай ему время. А насчет команды… Дело в том, что у нас уже есть команда. И очень давно. И с этой командой вы только что имели дело.

— То есть вы сами по себе?

— Именно. И собираемся таковыми оставаться и впредь. Кстати, по-моему, некоторым вашим людям нужна помощь врача.

Хан обернулся на свое побитое воинство.

Зрелище оно собой представляло, действительно, довольно жалкое. Мокрые, с разбитыми лицами, — они стояли кучкой на солнцепеке в явной растерянности. Один придерживал вывихнутую руку, другой, шипя от боли, осторожно исследовал пальцами сломанный нос, третий ощупывал растущую прямо на глазах шишку на лбу…

— Отправляйтесь по домам и приведите себя в порядок, — поморщился Хан. — Я тут сам разберусь.

«Нукеры», явно обрадовавшись, поспешно обогнули бассейн, расселись по трем машинам, и через несколько секунд на лужайке остался только один летательный аппарат, видимо, предназначенный для самого Хана.

— Ну, — удовлетворенно заметил Дитц. — теперь можно спокойно поговорить. Какого чёрта вы к нам прицепились?

— А какого черта вы прицепились к моим девочками? — вопросом на вопрос ответил Хан.

— Вот как? — удивился Хельмут. — Это, оказывается, твои девочки? Все три?

Хан промолчал — только желваки на скулах перекатились туда назад под загорелой кожей.

— Он говорит правду? — спросил Велга, обращаясь к девушкам. — Вы действительно ему каким-то образом принадлежите? Говорите, не бойтесь. Пока мы здесь, ничего он вам не сделает.

— Глупости! — фыркнула Вика. — Во-первых, он так и так ничего особенного сделать нам не может. Нет у него над нами такой власти. И никто ему не принадлежит. Если кто-то из нас и переспал с ним разок-другой, то это ещё не значит, что мы его собственность. Просто Хана здесь все боятся. Или не хотят связываться. Так уж он себя поставил. А ловцы не вмешиваются. Они вообще никогда почти не вмешиваются. Разве что, если уж совсем кто-то все границы переходит… Ну вот. А раз боятся, то и получается, что мужчин нам подобрать тут для себя невозможно. Если кто и пытается интерес проявить, то Хан быстро с этим интересом разбирается. Вот мужики — те, кому это нужно, конечно, и подыскивают себе других женщин. Тем более, что нас, женщин, здесь хоть и не намного, но все-таки больше чем мужчин. Но вообще-то, вы не думайте, что Хан совсем уж какое-то чудовище. На самом деле он неплохой парень. Да, Хан? Просто возомнил о себе невесть что. Якобы чуть ли не потомок он Батыя и, соответственно, Чингиз-Хана. Ну, а раз потомок да ещё и Батыя с Чингиз-Ханом, то и вести себя, значит, соответственно должен. Если мужчины, то в подчинении у него. Если женщины, то, значит, в любовницах… Ты, Хан, меня глазами-то не ешь, не надо. Знаешь ведь, что я тебя не боюсь. И почему не боюсь, тоже знаешь. Да и что я такого обидного для тебя сказала? Мы же тут, в Зоне Омега, все или недоделанные или с вывертом, так что чего уж там… Между прочим, интересно, Саша, Хельмут, а вас-то за что сюда забросили? Расскажите, тут на самом деле, секретов никаких и ни от кого нет. Все друг о друге все знают. Я вот, например, вспыльчивая очень по характеру. Несдержанная. Если срываюсь, то себя не помню. Могу такого натворить, что ужас просто. А вот Ирина и Наташа…

— Вика, — спокойно вмешалась в монолог подруги Наташа, — ты же знаешь, что здесь каждый рассказывает о себе сам.

— Да, извини, увлеклась. Говорю же, несдержанная я. Пойду-ка я еще сока принесу, а то пить хочется. Кто сока хочет?

Хотели все, и Вика, поднявшись и взяв поднос, отправилась за соком.

Наташа проводила обнаженную подругу долгим взглядом.

— Если вам интересно, — улыбнулась Велге Ирина, — то мы с Наташей бисексуалки. Поэтому и здесь.

— Би…кто? — переспросил Велга.

— Бисексуалки, Саша, — пояснила Аня, — это те, кто одинаково любят быть и с мужчинами, и с женщинами.

— Как это — быть? — не понял Сергей Вешняк.

— В постели, — сказал Майер. — Я знал парочку таких девиц в Гамбурге.

— Подождите, — сказал Дитц. — Что-то я запутался слегка. Вы все время упоминаете, что мы находимся в какой-то Зоне Омега. Что это?

— Вы не знаете, что такое Зона Омега? — изумился Хан. — Как это может быть?

— Мы думаем, — сказала Ирина, — что ребятам стерли часть памяти.

— Стёрли память? — Хан явно был потрясён. — Однако… Это что же надо было учудить, чтобы… Даже представить себе не могу. Одно дело, когда человека отправляют в Зону Омега и совсем другое, когда ему предварительно… Хотя о чем-то подобном, наверное, можно было и догадаться. Одно то, что вы курите… Сейчас уже давно никто практически не курит. Вы что, действительно, не знаете, где находитесь?

— Не знаем, — терпеливо повторил Велга. — Перед твоим появлением мы как раз собирались узнать об этом у девушек. Но ты помешал. Так что, может, сам нам расскажешь? Без лишних отступлений и эмоций, желательно. Кратко и ясно.

— Хорошо, попробую. С чего бы начать… Черт, оказывается, рассказывать о том, что общеизвестно не так-то просто, — он рассмеялся. — Может быть, получится лучше, если вы будете задавать вопросы?

— По-моему, — не удержался Валерка, подмигивая, — кто-то говорил, что вопросы здесь он задает, а не отвечает на них.

— Мудрый человек, — подмигнул в ответ Хан. — всегда знает, когда время задавать вопросы сменяется временем отвечать на них.

Тут появилась Вика с полными бокалами и запотевшим прозрачным кувшином.

— Чтобы два раза не ходить, — объяснила она, водружая поднос на столик и усаживаясь на своё место. — Ну, о чем беседуем?

— Они спрашивают, что такое Зона Омега, а я не знаю, с чего начать, — признался Хан.

— Тяжелый случай, — засмеялась Вика. — Но не безнадёжный. Потому что с вами есть я — девушка хоть и несдержанная, но общительная и находчивая. Значит, так. Вот это место, где мы с вами сейчас все находимся, называется Зона Омега. То есть, не только этот городок, но и окрестности в радиусе сотни километров. Таких зон на Земле несколько. Все они располагаются в труднодоступных и не особо комфортных для проживания местах. Эта, например, в предгорьях Гиндукуша. Сам Гиндукуш южнее. А километров через пятьдесят к северу начинается пустыня Каракумы. Поэтому и жарко. Ну, ещё и лето, конечно…Не знаю уж, почему эти зоны называют именно так. Наверное, потому что «омега» — последняя буква греческого алфавита. Ведь все мы, кто здесь живёт, в своём роде последние.

— Как это? — спросил Малышев.

— Очень просто, — сказал Хан. — Вика имеет в виду, что мы для остального общества являемся последними по своей для общества полезности. Иногда настолько последними, что уже даже и вредными. А в некоторых случаях и опасными. Было когда-то такое выражение «последние негодяи», знаете? Вот это, в каком-то смысле, про нас.

— Так вы всего-навсего зека, что ли? — усмехнулся Стихарь. — Тю, делов-то! А я уж бог знает, что себе вообразил.

— Что такое зека? — спросил Хан.

— Зека — это значит заключённый, — пояснил Велга. — Человек, совершивший какое-то преступление против общества и отбывающий за это преступление наказание. Или в тюрьме, или в специальном месте заключения, которое и называют «зоной».

— А, я вспомнила! — заявила Ирина. — Но это давно было, лет двести назад, наверное. Сейчас таких зон нет. И тюрем нет, если вы тоже забыли.

— Как это, нет тюрем? — не поверил Валерка. — Если нет тюрем, значит, нет и преступников. Разве такое может быть?

— Странные вы, все-таки, — качнул головой Хан. — Я понимаю, что память можно стереть, но, чтобы до такой степени… Впрочем, если даже вы просто хотите такими казаться — это ваше дело.

— Мы не кажемся, — уверил его Дитц. — Мы на самом деле такие. Можешь не сомневаться. Так что там насчет преступников? Вы, значит, не заключённые? Но сами же сказали: зона, последние негодяи…

— Я сказал так, чтобы было понятнее. Мы не преступники в прямом смысле этого слова. Как бы вам объяснить… Мы просто выбиваемся из нормы, понимаете? Вот взять, например, Вику. Она сама только что говорила, что бывает очень несдержанной и, если её вывести из себя, то может такое натворить, что и себя не помнит. Ударить, например, чем-нибудь тяжелым или оскорбить, накричать… Я тоже в какой-то мере этим страдаю. Но у меня ещё и другое есть. Например, я считаю, что женщина не может быть равной мужчине, как это принято в нашем обществе. Женщина в первую очередь должна рожать, а во вторую быть мужчине во всем помощницей. Так, как это и было когда-то. У нас же всё устроено неправильно, и общество в этом смысле тоже устроено неправильно…

— Ну, всё, — сообщила окружающим Вика. — Хан сел на своего любимого конька… Эй, дружок! Ты не забыл, что у нас не диспут, а просто дружеская беседа? Потом изложишь ребятам свои взгляды на женщин, ладно? Если им будет интересно. Потому что нам с девочками уж точно не интересно. Мы все это уже сто раз слышали.

— Вот, — сказал Хан. — Видите? Мужчина говорит, а она… В общем, думаю, вы меня поняли. Ну, про себя и Наташу Ира вам сказала. И у всех остальных, которые здесь, тоже есть свои… скажем так… отклонения. Разные отклонения. Кто-то просто умственно отсталый и ему проще жить здесь. В раннем детстве не выявили, а потом было уже поздно… Но такие сами сюда просятся, им тут легче. Кого-то сюда направляет Совет по Этике и Морали, как, например, меня, Вику, Иру, Наташу и многих других. Есть и такие, кто, вроде бы и нормальный по всем параметрам, а все равно здесь живет, потому что считает, что общество к нам, «окаянным» несправедливо и они, видите ли, в знак протеста желают разделить с нами нашу судьбу. Чудаки. Разве можно разделить чужую судьбу? Судьба не делится, она у каждого своя.

— Ну, с этим можно и поспорить, — сказал Велга. — Однако лично я все равно пока ещё не до конца понял. Ты говоришь — не преступники, а просто отклонение от нормы. Но ведь преступники и есть отклонение от нормы! Они нарушают, преступают общественные нормы, которые закреплены законом и за это их наказывают, изолируют от этого самого общества. Именно потому изолируют, чтобы они не мешали другим, не создавали им неприятностей и угрозы для здоровья, жизни или имущества, собственности. Как, ты говоришь, вас называют?

— Теперь и вас тоже, кстати, — сказал Хан. — Окаянные.

— Ну, да и нас, конечно, извини. Так вот, я что-то пока не вижу принципиальной разницы между преступниками и «окаянными». То есть, разницу я …э-э… улавливаю, но, по-моему, она не столь уж и велика.

— Между прочим, — сказала Аня. — Я где-то читала, что в прошлом, во времена Петра Первого и раньше, преступников так и называли — окаянники.

— Вот видишь! — сказал Велга.

— Не знаю, не знаю, — покачал головой Хан. — Я не специалист-историк. Да и вообще считаю, что история — штука довольно гибкая. Как кому надо, так её и поворачивают. Факты, разумеется, остаются фактами, но вот трактовка…. Я, как уже было сказано, не историк. Я инженер по профессии. Но даже я помню из общего курса, что преступниками в те времена, о которых вы говорите, были, в основном те, кто забирал себе чужую собственность. Тем или иным путем. Или с помощью прямого насилия, или грабежа. Или тайно, без ведома владельца. То есть, воровства. И преступников этих так и называли: грабители и воры. Так или нет?

— В общем и целом — да, — согласился Велга. — Но были не только грабители и воры. Были убийцы, насильники, саботажники, вредители, шпионы, просто хулиганы, наконец.

— Понятно. У тебя неплохие знания для человека, которому стерли часть памяти. Ну да ладно. В массе своей основной, повторяюсь, — это были именно грабители и воры. Так?

— Ну… наверное. Хотя точная статистика мне не известна.

— Бог с ней, статистикой. Так вот. Здесь, в Зоне Омега, нет ни воров, ни грабителей, ни, тем более, убийц. Точнее, один убийца здесь есть, но он сам решил жить в Зоне Омега. Убил человека по неосторожности, случайно, и решил, что ему не место в нормальном обществе. Но его никто не судил. И никто не наказывал. Он сам себя так наказал. А почему нет воров и грабителей?

— Если ты сейчас мне скажешь, что их нет здесь потому, что нет вообще… — начал Стихарь.

— Именно это я и хочу сказать. На Земле уже давно нет ни воров, ни грабителей. Потому что нет частной собственности. И деньги тоже практически утратили полностью своё значение. Зачем, скажите, воровать или грабить, если все, что тебе нужно для жизни, можно взять совершено бесплатно? Нет, как хотите, а не верю я, что современный человек, пусть даже и со стёртой частично памятью может ничего этого не знать.

— Да ты не мучайся, — успокоил его Дитц. — Мы потом расскажем, кто мы на самом деле. Просто история это длинная и поверить в нее еще труднее, чем в то, что нам стёрли память.

— Честно признаться, надоело её рассказывать, — добавил Велга. — Да и опасались мы. Один раз уже рассказали, и чем кончилось? Зоной Омега. А зона, она всегда зона. Сколько бы свободы и комфорта тебе в ней не предоставляли.

— Нет, подождите господа-товарищи, — сказал Валерка. — Я так и не понял… Хан, братское сердце, ты что, хочешь сказать, что на Земле самый настоящий коммунизм наступил? Сбылась мечта пролетариата и трудового крестьянства?

— Ну, если совсем грубо, то, наверное — да, это можно назвать и коммунизмом. Мы, правда, говорим иначе. Эпоха ОВС. Эпоха общества всеобщей справедливости.

— Вот это да… Но… твою мать! Что же это тогда получается?! На всей Земле коммунизм, а нас, его, можно сказать строителей и зачинателей, пламенных за него борцов, в зону определили? Да нас должны на руках носить, а они… Нет, ну и где эта ваша всеобщая, б…дь, справедливость, я спрашиваю?! А?!

— Тихо, Валера, не горячись, — засмеялся Велга. — Да и не коммунизм здесь, как мне кажется. Какой, скажи, пожалуйста, коммунизм, если существуют Зоны Омега? Не может быть при настоящем коммунизме никаких зон. Да и наверняка, если копнуть, ещё пара-тройка серьёзных червоточин найдётся.

— Да черт бы с ним, с коммунизмом этим, — сказал Майер и потянулся, захрустев суставами. — Вот же странные люди вы, русские. Хлебом вас не корми — дай о политике разной поспорить. И о справедливом устройстве общества заодно. По мне так один хрен — коммунизм, капитализм… лишь бы ко мне, как верно было замечено, справедливо и качественно относились. А к нам в данном и конкретном случае отнеслись очень даже несправедливо. Ночью коварно усыпили, оружие отобрали и, что называется, без суда и следствия к черту на рога отправили. И ведь, главное, вообще ничего не объяснили! Так что, Валера, не пыли. Если это и есть сбывшаяся мечта трудящегося человека, то мне такая мечта и на хрен не нужна. Не люблю, понимаешь, когда меня носом в дерьмо тычут. Ты нам лучше скажи, Хан, отсюда из зоны этой самой, выбраться как-то можно?

— Давненько я здесь не был, — сказал Координатор, с явным удовольствием оглядывая развернувшуюся перед ними картину: спокойное, будто стеклянное, море впереди и внизу, прямую и длинную полоску моста, соединяющую берег и остров и громаду Замка, вырастающую, кажется, прямо из моря. — Красиво. Между прочим, Распорядитель, чтобы вы знали, я ради такого случая перешел на ваше, гуманоидное, восприятие мира. Так что вижу сейчас то же самое, что и вы.

— Я тронут, Координатор. То есть, вы видите Замок?

— Да. И должен заметить, что в этом восприятии что-то есть. Пусть оно грубовато и в достаточной мере примитивно, но зато сколько экспрессии! Красок и запахов! Признаться, Распорядитель, я и забыл, что можно получать удовольствие от столь простых и непритязательных вещей.

— Это сейчас здесь красиво. Видели бы вы, что тут было сразу после того, как нуль-бомба уничтожила Воронку Реальностей… Хорошо ещё, что Замок умеет сам себя восстанавливать. Мне нужно было только проследить за процессом и кое-что подправить. Ну что, идём?

— Пошли.

Они спустились с холма и ступили на мост. По мере приближения, Замок вздымался всё выше, закрывая собой и море, и небо. Координатор шел молча, и Распорядитель думал, что восхищение им окружающими природными красотами и самим Замком было не более чем неосознанной попыткой хоть немного оттянуть предстоящий разговор с Высшими. Да и эта пешая прогулка через мост, в то время, как они могли бы сразу оказаться внутри Замка, тоже относилась к тому же разряду.

В Главном Зале было, как всегда, пустынно, чисто, светло и тихо. Доступный только посвящённым, внепространственный лифт поднял их на самый верх — туда, где в основании шпиля находилась комната экстренной связи.

— Не хочется, — сообщил Координатор, усаживаясь в выросшее прямо из пола кресло.

— Что не хочется? — спросил Распорядитель и сел рядом.

— Высших тревожить не хочется. Даже, когда возникла Воронка Реальностей, мы справились. А теперь… что я им скажу?

— Вы им скажете то, что есть на самом деле. Что мы обнаружили «пуповину», которая ведёт с Земли в новую Вселенную. Что мы, естественно, обеспокоены этим фактом, потому что по всем инструкциям должны были быть поставлены об этом в известность, чего не случилось. Потребуете объяснений. Или, если уж требовать вам не хочется, просто зададите вопрос. В конце концов, мы должны знать, что происходит, иначе наша деятельность в этой Вселенной во многом просто утрачивает смысл. Мы ведь уже обсуждали все это.

— Да, обсуждали… Ладно, попробуем. — Координатор умолк и неподвижно замер в кресле.

Прошла секунда, другая…

Волнистая рябь пробежала по стенам, и через мгновение они очутились как бы внутри облака из золотисто мерцающих искр. Вот облако заколебалось, задвигалось, искры, уплотняясь и перемещаясь, исполнили быстрый и слаженный танец, и перед Распорядителем возникло Лицо.

Ему было прекрасно известно, что Высшие не имеют лиц, как таковых, но сознанию в данном случае удобнее было оперировать визуальными и вполне конкретными образами, поэтому оно услужливо сформировало перед его взором именно то, что он и ожидал увидеть — лицо гуманоида, чем-то напоминающее его собственное. Только более гладкое и величественное, с чеканными правильными чертами. Словно ожило скульптурное изображение давно позабытого, но прекрасного и грозного бога, которое иначе, чем Лицо, нельзя было назвать, и теперь оно с внимательным ожиданием пристально смотрело на Распорядителя.

Интересно, что видит Координатор, подумал Распорядитель. Он-то по своей изначальной природе не гуманоид и нынче принял облик гуманоида только потому, что мне так гораздо удобнее. Снизошёл вроде как. Хотя и ему так на самом деле удобнее. Впрочем, не важно все это. Главное не то, что он видит, а что скажет. Не чувствую я в нем уверенности последнее время. Ох, не чувствую…

— Здравствуй, Высший, — сказал Координатор, выпрямляясь в кресле.

— Здравствуй, Координатор. И ты, Распорядитель, здравствуй, — губы на Лице шевельнулись, но голос Высшего, глубокий и спокойный, казалось, шёл сразу отовсюду. — Раз вы прибегли к прямой связи из Замка, значит, я могу со стопроцентной уверенностью предположить, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

— Именно так, Высший, — сказал Координатор. — Во всяком случае, мы так решили.

— Говорите.

— Высший, Распорядитель обнаружил «пуповину».

— «Пуповину»? Я не ослышался?

— Да. «Пуповину». Она всего одна, но это именно «пуповина», которая ведёт в иную Вселенную. Нас никто не поставил об этом в известность, и мы решили выйти на связь сами.

— Вы правильно сделали. Это для меня новость. Мы не создавали иной Вселенной.

— Но она существует! «Пуповина» возникла на планете Земля. Это одна из ключевых точек…

— Я знаю.

— Прошу прощения. Я только хотел подробнее рассказать то, что нам удалось выяснить.

— Того, что вы рассказали, вполне достаточно. Благодарю вас.

— Что нам теперь делать, Высший?

— То же, что и раньше. Мы разберемся и поставим вас в известность.

— Вы сами свяжетесь с нами?

— Да.

— Может быть, нам стоит как-то…

— Нет. Ничего специально предпринимать не надо. Возвращайтесь к своим обязанностям. Повторяю, мы разберёмся сами. Теперь это уже в нашей компетенции.

— Но…

— До свидания.

Лицо заколыхалось и через миг рассыпалось на тысячу золотистых искр, которые, в свою очередь, еще через пару мгновений обрели прежний вид надёжной каменной стены.

— Вот и всё, — сказал Координатор, не поворачиваясь. — Конец связи. Вы что-нибудь поняли?

— Я понял одно, Координатор. Нас вежливо послали, куда подальше и посоветовали не совать нос не в своё дело. Вы как хотите, но, по-моему, Высшие затеяли какую-то игру, в которую нас посвящать не собираются.

— Почему вы так думаете?

— Потому что он оговорился.

— Оговорился? Высший?

— А вы не заметили? Вспомните. Сначала он сказал, что они не создавали новой Вселенных. Так?

— Да.

— Вот. А потом сказал, что ему известно о «пуповине» на Земле.

— Нет. Он имел в виду, что ему известно о ключевом значении Земли.

— Все равно. Даже, если и так, то всё равно он слишком быстро отключился. Как будто заранее знал, что мы ему скажем. Сделал вид, что удивлён, поблагодарил, и — все. Как хотите, Координатор. А я нутром чую, что дело тут нечисто.

— Вы слишком подозрительны, Распорядитель.

— Возможно. Но не забывайте, что происходящее касается нас самым непосредственным образом. Мне даже трудно предположить, что из всего этого может получиться, потому что на моей памяти ничего подобного не случалось. Две Вселенные! Шутка ли? И там, во второй Вселенной, заметьте, мы с вами никакой власти не имеем.

— Я не понимаю, чего вы хотите, Распорядитель?

— Все очень просто, Координатор. Я элементарно хочу жить. И хочу, чтобы жила моя, вернее, наша Вселенная. Понимаю, что это звучит безумно, но отчего бы не предположить, что вторая Вселенная была создана затем, что первая по каким-то причинам стала уже не нужна?

— Извините, Распорядитель, но это звучит как бред. Я даже не хочу комментировать подобные высказывания, поскольку это совершенно бессмысленно.

— Я не сказал, что это так и есть. Я сказал, что такое возможно. Пусть чисто теоретически. Но возможно.

— Если бы я не знал, что мы с вами не можем ни при каких обстоятельствах сойти с ума, словно какие-нибудь Низшие, я был бы уверен, что вы рехнулись, Распорядитель.

— Лучше бы я на самом деле рехнулся, Координатор.

— Ладно, хватит. Считайте, что я озаботился вашими параноидальными страхами.

— Насколько озаботились?

— Настолько, что обещаю подумать над тем, что мы можем сделать в данной ситуации.

— Надеюсь, Координатор, что вы не будете думать слишком долго, потому что в противном случае, может не хватить времени для действий.

— Я буду думать ровно столько, сколько необходимо, Распорядитель. Вас же я убедительно прошу без моего ведома в этом направлении ничего не предпринимать. Совсем ничего. Вы меня хорошо поняли?

— Я понял, Координатор.

Прозрачная крыша ангара рассеивала прямые солнечные лучи, поэтому внутри было достаточно светло и прохладно.

— Вот они, — сказал Хан. — Можете брать любые, на выбор. Или один большой, если хотите все вместе. С управлением справится даже ребёнок, и разбиться на них тоже совершенно невозможно.

— Защита от дурака? — спросил Дитц.

— Да. Если даже направить гравилет на полной скорости в стену, ничего не выйдет. Автомат перехватит управление.

— А отказ двигателя? — поинтересовался Велга.

— Система продублирована трижды. Но даже, если случится невероятное, и откажут все три, то на вас будут антигравы — специальные пояса, которые не дадут вам упасть. Сейчас я вам все покажу, потом вы попробуете сами и — вперёд. В радиусе сотни километров и на высотах до пятисот метров будете свободны как птицы. Решили, кто полетит?

— Всех учи пользоваться, — сказал Велга. — А мы потом разберемся.

На обучение ушло в общей сложности около полутора часов и, когда Велга, Майер, Хейниц и Стихарь вылетели на разведку, по местному времени было девятнадцать тридцать и до темноты, которая, как рассказывал Хан, наступала здесь почти мгновенно, сразу после заката солнца, они вполне успевали.

— По-моему, Хан обиделся, — сказал Хейниц, когда управляемый Валеркой гравилёт поднялся вверх на полторы сотни метров и направился к югу. — Получается, что мы ему вроде как не доверяем.

— Если и обиделся, то не слишком сильно, — сказал Велга.

— На обиженных воду возят, — заметил Стихарь, не оборачиваясь. — Да и как им доверять, после того, что случилось? Доверились уже однажды, благодарю покорно. Нет, вы как хотите, а не нравится мне все это. Правильно ты, Руди, говоришь. Нам такое общество всеобщей справедливости, где людей без всяких объяснений суют в зону, на фиг не нужно. Мы уже в таких обществах живали, знаем. Но то были наши общества, родные, можно сказать, и свои в доску. Мы в этих обществах родились и выросли. А здесь… Нет, ну обидно ведь! Только-только я раскатал губы пожить при настоящем коммунизме и — на тебе. Как серпом по …молоту. Эх, нет в жизни счастья!

— Ты бы лучше меньше трепался, а больше по сторонам смотрел, — посоветовал Майер.

— А чего тут смотреть? Внизу — сопки, вокруг — небо…

— Кстати, о небе, — сказал Велга. — Что это мы так низко летаем? Прямо как и не бравые разведчики. А ну-ка давай вверх по максимуму. Только не резко. Полегоньку.

— Есть, командир!

Валерка принял ручку на себя, и гравилёт, задрав нос, принялся набирать высоту.

Двести метров. Двести пятьдесят. Триста двадцать…

С напряжением и тайной надеждой они неотрывно следили за меняющимися цифрами на альтиметре.

Четыреста пятьдесят…

— Ну, давай… — прошептал Майер.

Это было похоже на не очень резкое но неуклонное торможение, завершившееся ровно на пятистах метрах высоты. Словно невидимая гигантская рука плавно остановила летательный аппарат в воздухе и теперь продолжала удерживать его на весу, не пуская выше.

— Все, ребята, — сообщил Валерка. — Дальше не идёт. Жми, не жми — бесполезно. Все, как Хан и рассказывал. Силовое поле.

— Получается что-то вроде круглой коробки, — сказал Хейниц. — Только вместо стен — специальное поле, непреодолимое для физических тел. Да. При таком подходе и охраны никакой не надо. Отсюда не убежишь.

— Ага, — откликнулся Валерка. — Как магазин от ППШа. Но совсем плоский. А мы — внутри, словно пойманные букашки. Проверили крышку букашки — не открывается… Ну что, теперь стенки проверим?

— Давай, — сказал Велга. — Проверять так проверять. Сколько там до этой стенки осталось?

— Тридцать кэмэ мы пролетели. Значит, семьдесят. Десять минут, товарищ лейтенант. Если, конечно, лететь, а не ползти.

Боковая «стенка» оказалась столь же непроницаемой для гравилёта, как и «крышка». После нескольких бесплодных попыток протаранить невидимую вязкую преграду на разных скоростях и высотах, Велга отдал приказ опуститься на песок (сопки уже кончились, и под ними расстилалась пустыня).

После прохладного кондиционированного нутра машины сухой и горячий воздух пустыни затруднял дыхание.

— Ты смотри как жарко, — сказал Валерка и поглядел из-под ладони на уже довольно низкое солнце. — А ведь и вечер уже близко.

— В пустыне и должно быть жарко, — заметил Хейниц. — Хотя я никогда раньше не был в пустыне. Только читал. Глядите, варан!

Они посмотрели и увидели на гребне ближайшего к ним невысокого бархана большущую — не меньше метра с лишним от головы до кончика хвоста — буро-желтую ящерицу с массивной головой и мощными лапами. Обитатель пустыни, замерев, искоса смотрел на пришельцев круглым немигающим глазом, а из его пасти время от времени вылетал и мгновенно прятался обратно длинный узкий язык.

— Ух ты, — сказал Валерка. — Прямо крокодил! Цып-цып-цып… Эй, а это что?

— Что? — спросил Майер.

— Следы! Варан-то, смотрите, с той стороны прибежал, где стена. И как это может быть?

— А ведь и верно, — сказал Хейниц, всматриваясь. — Следы далеко тянутся. Мы ведь у самой стены сели?

— Точно у неё, — заверил ефрейтора Стихарь. — Я только чуть-чуть назад сдал, метров на десять, не больше. И сразу на посадку пошёл. Вертикально.

— Так, — веско произнёс Велга. — Вот об этом я на самом деле и думал. Машину не пропускает, а человека или животное… Ладно. Стойте здесь, а я попробую, — и он, повернувшись, решительно зашагал на север, в сторону близкой невидимой стены.

Майер, Хейниц и Стихарь, затаив дыхание, смотрели в удаляющуюся спину лейтенанта. Вот он, не снижая темпа, одолел два десятка метров, вот еще десяток… и ещё один… и ещё.

— Неужели получится? — недоверчиво пробормотал Хейниц.

И тут лейтенант остановился, повернулся к ним лицом, махнул рукой и крикнул:

— Эй, Валера!

— Я! — откликнулся боец.

— Садись в машину и попробуй подлететь ко мне!

— Понял!

— Он хочет проверить, — догадался Майер.

— Хорошая мысль, — кивнул Хейниц.

Валерка скользнул в кабину, приподнял гравилёт над песком и медленно двинулся в сторону Велги. Аппарат одолел несколько метров и встал, как вкопанный. Чуть слышно загудел двигатель — это Валерка прибавил мощности, но без всякого результата. Силовое поле все так же не пускало машину дальше определенной границы.

— Ну, вот и ответ на вопрос, — удовлетворенно сказал Велга, вернувшись назад по собственным следам. — Значит, выбраться отсюда можно. Что и требовалось доказать.

— Странно, что Хан не сказал нам об этом, — задумчиво произнёс Хейниц. — Неужели не знал? Трудно поверить.

— А мне не трудно, — заявил Валерка. — Сейчас я вспомню как это называется… А, стереотип мышления, вот! Попробовали раз-другой на гравилёте, не получилось и — всё. Значит, нельзя. И больше уже об этом не думали. Да и зачем, на самом деле думать-то? Еда есть, женщины есть, полная свобода в радиусе ста километров тоже есть. Да и законопослушные они все, хоть и с отклонениями. Воспитаны так потому что. Между прочим, я от бывших зэка слышал, что для побега особый кураж нужен. Не всякий на это способен, даже когда уйти можно по лёгкому. Психология такая у человека. Сказано сидеть, вот и сидят. А поведут на смерть — тоже пойдут, как миленькие.

— Стадный инстинкт, — сказал Велга. — Может, ты и прав. Но, честно сказать, я тоже пока не знаю, что нам делать с этим открытием. Уйти можно и это, разумеется, хорошо. Осталось только выяснить, куда именно нам идти.

— Э, разберемся! — беспечно махнул рукой Валерка. — Главное лично мне как-то сразу легче дышать стало.

— Это потому что воздух остывает, — усмехнулся Майер. — Солнышко-то, вон, уже совсем низко.

— Да, — сказал Велга. — Пора возвращаться. Давай, Валера, заводи. И свяжись с нашими, — пусть сгоношат что-нибудь на ужин. А то что-то я от всех этих волнений здорово проголодался.

Ушедший день забрал с собой изнуряющий жар солнца, а сменившая его ночь хоть и не принесла особой прохлады, но все же давала возможность относительно легко дышать на открытом воздухе, а не прятаться в помещения с искусственным климатом.

Пока Велга, Стихарь, Майер и Хейниц летали на разведку, остальные выбрали пустующий дом на западной окраине городка и перенесли туда нехитрые пожитки отряда — жильё наверху служило чем-то вроде гостиницы для вновь прибывших, и долго его занимать, как объяснил Хан и девушки, было нежелательно.

Теперь они все сидели во дворе этого дома за обширным столом под увитым виноградом навесом, пили чай и обсуждали сложившуюся ситуацию. Несколько искусно спрятанных в виноградных листьях ламп бросали на стол яркий, но мягкий свет, отчего ночь за пределами двора казалось ещё более чёрной и непроницаемой для взгляда, чем была на самом деле.

Где-то вдалеке трещали цикады, и не успевший как следует остыть ветерок, нес на себе, прихваченный на окрестных сопках, сухой запах выгоревшей на безжалостном солнце травы.

— Хорошо как, — промолвил Сергей Вешняк, наливая себе уже третью по счёту чашку. — Покойно. Все живы, сыты… Хорошо.

— Хорошо-то хорошо, — тут же не упустил возможности вставить слово Валерка Стихарь, — да ничего хорошего. На севере, за барьером этим силовым, жаркая пустыня. Родные, мать их, Каракумы. Ни воды, ни тенёчка. До ближайшего места, где люди живут, как мы уже знаем, двести с гаком кэмэ. И как мы их, спрашивается, на своих двоих пройдём? Изжаримся, к едреней фене. Солнце здесь, что твоя паровозная топка. Даже у нас в Ростове летом просто курорт по сравнению с этим Туркестаном.

— А зачем куда-то идти? — удивился Вешняк. — Тебе что, здесь плохо?

— Ты, Валера, карту бы сначала посмотрел, — сказал Малышев. — Ежели, конечно, тебе не просто язык почесать охота. Речушка, которая здесь течёт с юга на север, с гор, куда, по-твоему, впадает? Я тебе скажу. В другую реку. И довольно крупную. Если вдоль этой второй реки двигаться, то как раз к людям и можно выйти. Так что выбраться отсюда не особо трудно. Трудно понять, зачем и для чего. Ну, выберемся. А дальше что?

— А мне её кто показал, карту эту? — как ни в чем не бывало парировал ростовчанин. — Ну, если река, это, конечно, меняет дело.

— Ничего это не меняет, — сказал Майер. — Миша прав. Для того, чтобы куда-то идти, должна быть цель. А какая у нас цель?

— Цель у солдата всегда одна, — гордо заявил Валерка. — Вернее, две. Победить и выжить. Можно в обратной последовательности.

— Вот-вот, — кивнул пулеметчик. — Именно, что победить и выжить. Насчёт выжить трудностей я не вижу: заказывай любой продукт и жри, сколько влезет. И пей. Хоть лопни. И главное — совершенно бесплатно. Опять же никто в тебя стрелять здесь тоже пока не собирается. Самые опасные люди — Хан и его братия. Смешно. Отсюда следует второй вопрос. Догадываешься какой?

— Кого нам побеждать, — вздохнул Стихарь. — Брось, Руди. Я ведь прекрасно все понимаю. А спорить пытаюсь исключительно из чувства противоречия и чтобы вас как-то расшевелить.

— А то мало нас шевелили, — буркнул Майер. — Из Москвы вашей, вон, только что еле ноги унесли. Ещё не известно, что бы с нами было, не попади мы сюда. Так бы и сгинули в том подземелье. Или наверху под танковыми гусеницами да огнём с вертолётов этих проклятых.

— Кстати, о подземелье, — оживился Хейниц. — Никому не показался странным то, как мы сюда попали?

— Что ты хочешь сказать, Карл? — спросил Дитц. — Вся наша жизнь — одна большая странность. Одной больше, одной меньше…

— Не скажите, господин обер-лейтенант, — оживился ефрейтор. — В том-то и дело, что мы уже в некотором роде можем считаться специалистами по переходам в параллельные миры. Вспомните, как это было раньше. Ну, кто вспомнит? Давайте, смелее.

— Да все помнят, брось ты свои загадки, — поморщился Шнайдер. — В чем дело-то?

— Кажется, я знаю, что он имеет в виду, — сказала Аня. — Этот переход был не похож на предыдущие. Да, Карл?

— Вот! — торжествующе поднял вверх указательный палец Хейниц. — Абсолютно не похож. Раньше мы переходили из мира в мир практически незаметно. Давайте, все-таки припомним для наглядности. Первый раз это было в лесу…

Велга слушал Карла Хейница и перед ним, как наяву, вставали картины вроде бы и недавнего по времени, но далёкого по внутреннему ощущению прошлого.

Вот первая Земля-бис, на которую они попали в скорлупках аварийных модулей, когда шальная ракета уничтожила космокрейсер сварогов. Земля не очень далёкого будущего, где разрозненные остатки человечества после страшной астероидной атаки и последующей «ядерной зимы» пытаются выжить, воюя друг с другом и жестокими обстоятельствами. Они вмешались в часть этой войны и предотвратили атомную катастрофу. А потом, волоча на себе раненых, отступили сквозь лес и… И оказались уже совсем на другой Земле. На Земле богатой и благополучной. Настолько благополучной, что для поддержания в человеке здоровой агрессии и удовлетворения его низменных страстей пришлось заводить специальные Полигоны и Города. Правда, благополучие это оказалось на проверку весьма хрупким…Да, переход туда был тоже совершенно не заметен. Тащились израненные и вымотанные по лесу и вдруг — на тебе. Чистое шоссе и красивый пустой автобус. И потом, когда уже главная, казалось, цель было определена, и они несли нуль-бомбы в Замок, Малышев первым пересёк незримую черту, за которой снова была их первая война. Та самая война, начавшаяся для русских 22 июня 1941 года, и откуда летом 43-го их и немцев выдернули свароги…

— …то есть, каждый раз мы практически не замечали перехода. Вернее, замечали, но лишь тогда, когда непосредственно пересекали какую-то границу и попадали в иной, параллельный мир, — подытожил ефрейтор. — Так? Так. А в последний раз как было? Не знаю, как вам, а мне показалось, что водопад и мы вместе с ним летим со страшной высоты навстречу какому-то…не знаю… В общем, больше всего мне это напомнило исполинский мыльный пузырь. Знаете, что в детстве все мы пускали? Радужный такой, переливчатый.

— Точно, — согласился Валерка. — очень на пузырь это было похоже. Я, правда, лишь мельком его внизу заметил — не до того как-то было — падал, кувыркался да старался винтовку из рук не выпустить. Но теперь, когда Карл напомнил… Да, переливался радужно. И выпуклый.

— А мне показалось, что он еще как бы…дрожал, что ли, — добавил Вешняк. — Но не так, как пузыри мыльные дрожат. Иначе.

— Ритмично, — подсказала Аня. — Пульсировал этот пузырь, вот что.

— Да, — с задумчивым видом кивнул Шнайдер, — верно. Он пульсировал. Как сердце.

— Ну, прямо не бойцы, а сплошные поэты, — сказал Дитц. — Все верно. И пузырь помню и то, что он пульсировал, тоже. Но что из этого следует?

Карл Хейниц собрался ответить своему командиру, что он думает по этому поводу, но его опередили.

— Из этого следует, — донёсся из темноты знакомый голос, — что мы не в параллельном мире. Здравствуйте, друзья мои!

И широкоплечая приземистая фигура в плаще с капюшоном шагнула из темноты на свет.

— Господин Распорядитель! — картинно развёл руками Валерка Стихарь. — Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами? Давно не виделись. Милости прошу к нашему шалашу. Как доехали? Не укачало дорогой?

— Да уж, дорога, я вам доложу, не самая гладкая, — Распорядитель откинул капюшон, открывая взорам массивную седую голову, и оглядел собравшихся всеми своими разноцветными глазами: двумя синими, как море на горизонте в ясный день и одним красным, словно уголёк в костре.

— Здравствуйте, господин Распорядитель, — сказал Дитц, поднимаясь со своего места. — Прошу садиться. Чаю?

— Благодарю.

Распорядитель уселся на свободное место, принял из рук Ани чашку, подержал её в ладонях, будто согревая невесть где замёрзшие руки, отпил глоток и поставил чашку на стол.

— Что-то не вижу особой радости на лицах, — усмехнулся он краем рта.

— Мы просто умело скрываем свои чувства, — пояснил Валерка. — Как и подобает разведчикам.

— Я так и подумал, — кивнул Распорядитель. — Но я, кажется, невольно вмешался в диспут, который вы здесь вели?

— Диспут не диспут, — сказал Велга, — а разговор был. Мы просто в очередной раз пытались понять, куда нас занесло.

— Я как раз говорил о том, что нынешний переход был совершенно не похож на предыдущие, — подал голос Карл Хейниц.

— Да, — сказал Распорядитель. — Это верно. И мысль ваша двигалась в правильном направлении. Переход был не похож именно потому, что, как я уже сказал, мы с вами сейчас не в параллельном мире. То есть, эта Земля, — он повел рукой вокруг, — не есть отражение вашей основной Земли.

— А что же это тогда? — спросила Аня. — С вашим мироустройством, я гляжу, нормальному человеку и рассудком повредиться недолго.

— Ничего, — сказал Распорядитель. — Рассудки у вас крепкие. Да и где вы здесь видите нормальных людей? Нормальные дома сидят. А любой из вас прошел, увидел и пережил столько, что… Да и нет здесь ничего особо сложного. Конечно, если глубоко не копать.

— Глубоко не надо, — предупредил Валерка. — У меня от глубокой науки в голове как-то сразу тоскливо случается, а на душе томно.

— Так что с этой Землей? — спросил Велга, закуривая. — Давайте уж рассказывайте, если начали. Опять же, как я понимаю, вы сюда к нам не просто так на чашку чая завернули.

— Да, — согласился Распорядитель. — Разумеется, не просто так. Просто так мы с вами как-нибудь в другой раз чаю попьем. Или даже чего покрепче. А пока дело в том…

И Распорядитель рассказал им обо всем, что знал. И о «пуповине», и о новой Вселенной, и о Высших, которые эту самую новую Вселенную и создали, не поставив в известность их с Координатором.

— Час от часу не легче, — вздохнул Майер, когда Распорядитель умолк. — Мало нам одной Вселенной, теперь ещё и вторая объявилась. Да и еще и какие-то Высшие… Кто они такие?

— Если говорить вашим языком, то они моё и Координатора начальство, — ответил Распорядитель. — Это те, у кого больше власти и больше возможностей. Поэтому они и зовутся Высшие.

— Ага, — оживился Валерка. — Вот мы, наконец-то, и добрались до богов!

— Дело не в названии, — пожал плечами Распорядитель. — Можно назвать их и богами, если хочется. Почему бы и нет, если они умеют создавать новые Вселенные?

— Что-то многовато богов развелось последнее время, — заметил Шнайдер. — Плюнуть уже некуда. За что ни возьмись — везде они.

— Это — ладно, — сказал Велга. — Боги там или не боги… По большому счёту не важно. Важно другое. Зачем было создавать эту другую Вселенную да ещё и в тайне от вас? Я так понимаю, что у вас с Координатором возникли какие-то опасения по этому поводу?

— Да, — сказал Распорядитель. — Возникли. Но больше у меня, если честно. Координатор не верит, что Высшие способны на какие-то свои игры за нашими спинами. А я, в свою очередь, наоборот, не очень доверяю Высшим. Фактов у меня нет, одни подозрения. Но подозрения эти беспочвенными никак не назвать. Новую Вселенную они создали? Создали. Нас в известность не поставили? Не поставили. Мало того. Это мы вроде как поставили их в известность. Во всяком случае, Высший, с которым мы связались, очень удивился, узнав о «пуповине».

— Или сделал вид, что удивился, — сказал Дитц.

— Вот именно. Или сделал вид. А вид они могут себе сообразить любой.

— Хорошо, — сказал Велга. — Все это очень интересно и познавательно. Но мы-то при чём? Кстати, вы, надеюсь, поняли, что мы тут угодили в закрытую зону? Называется Зона Омега. Местное донельзя гуманное и высокоразвитое человечество держит здесь тех, кто по тем или иным причинам неугоден обществу или просто в него не вписывается.

— Заметил, — кивнул Распорядитель. — Это не страшно. В любом случае вы здесь, как мне кажется, долго не задержитесь.

— Сами выпустят? — осведомился Дитц.

— Или сами, или я вас заберу. Конечно, если вы захотите. Но по-моему, делать вам тут абсолютно нечего. Это не ваш мир.

— И куда это ты собираешься нас забрать? — спросил Валерка. — Снова на Лону? Благодарю покорно. Там, конечно, замечательно во всех отношениях, но уж больно скучно.

— Куда и зачем, я и сам пока не знаю, — сказал Распорядитель. — Опять же, повторяю, это будет зависеть от вашего желания. На данный момент я просто хотел своими глазами посмотреть на то, что здесь, на этой новой Земле делается, а заодно и вас проведать.

— Что-то вы темните, Распорядитель, — сказал Велга. — Как мне кажется.

— Он не темнит, — сказала Аня. — Он действительно не знает. И думает, что ему, возможно, снова потребуется наша помощь.

— Ну вот, — улыбнулся Распорядитель. — Разве можно что-то скрыть от колдуньи? Давайте считать, что я просто навестил вас, чтобы убедиться, что вы в добром здравии. И ещё. Как я уже говорил, моё здесь появление можно считать разведкой. Не мне вам рассказывать, что это значит. Как только я узнаю что-то новое и важное, то обязательно сообщу. В любом случае, эта наша встреча, я уверен, не последняя. И, не устану повторять, все будет зависеть только от вашего желания. Возможно, мои подозрения и не очень хорошие предчувствия беспочвенны, и на самом деле мне просто пора, что у вас называется, на пенсию. Но, даже если это и так, вас я здесь не брошу. Если, разумеется, вы сами не захотите остаться. Но мне почему-то кажется, что вы не захотите. Да, если окажется, что вам придётся по каким-либо причинам оставить это место, не переживайте. Я найду вас, где бы вы ни были. Но по своей воле лучше вам отсюда не уходить. Это, разумеется, ни в коей мере не приказ, а всего лишь пожелание. Тем более, что мне известно о свойствах силового поля на границах Зоны и особенностях географии данного района, — он как-то очень естественно и весело умудрился подмигнуть Велге своим третьим глазом. — Местное земное общество, как вы правильно заметили, хоть и гуманно, но может изрядно всполошиться, если девять таких свободолюбивых индивидуумов, как вы, самовольно покинет Зону. До крупных неприятностей, думаю, дело не дойдёт, если, конечно, вы сами их не спровоцируете, но все же лишние хлопоты нам ни к чему. Считайте пребывание здесь чем-то вроде вынужденного отдыха. Хорошо?

Отряд дружно промолчал, игнорируя вопросительную интонацию Распорядителя.

— Буду считать, что мы практически договорились. Для собственного, так сказать, спокойствия. — Распорядитель одним глотком допил остывший чай и поднялся.

— Уходите? — вежливо осведомился Дитц.

— Да, пора. Время не ждёт. Чем раньше разберусь, тем лучше.

— На ночь глядя… — сказал Велга. — Как-то даже неудобно вас отпускать. Может, все-таки переночуете?

— Вы забыли, — улыбнулся Распорядитель. — Мне не нужен сон. Хотя иногда, поверьте, очень хочется уснуть.

— Подождите! — воскликнул Карл Хейниц. — Ещё один вопрос! Можно?

— Давайте.

— Вы сказали, что это новая Вселенная и создана она совсем недавно. Так?

— Да. По нашим с Координатором меркам буквально вчера.

— Но как же тогда быть с историей? Здесь, на этой Земле, практически, та же самая история, что и на нашей! И не только история, собственно, человечества. Я ещё не разбирался, как следует, но, думаю, что тут тоже были когда-то и мамонты, и динозавры, и… То есть, я хочу сказать, как это возможно? Вселенная создана, как вы говорите, вчера, а история её насчитывает миллиарды лет?

— А ведь и правда! — изумился Стихарь. — Неувязочка получается, товарищ Распорядитель. Потрудитесь объяснить.

— Да здесь и объяснять нечего, — снисходительно усмехнулся Распорядитель, набрасывая на голову капюшон плаща. — Просто в данном случае Вселенную создали уже сразу с историей. Той продолжительности, которая понадобилась. Ну, до встречи.

Махнув на прощанье рукой, Распорядитель шагнул из под навеса в ночь и через мгновение растворился в ней без следа.

— Во как, — сказал Валерка. — Пришёл, наговорил сто бочек арестантов и снова исчез. И что мы теперь должны предпринять в этой связи?

— А тебе обязательно надо что-то предпринимать? — спросила Аня. — Наслаждайся жизнью, пока время есть. Отдыхай. Потому что, как подсказывает мне сердце, нам опять скоро выступать в поход. И думаю, что поход этот будет последним.

— Типун тебе на язык, — пробормотал Вешняк. — Последний… Думай, что говоришь.

— Ты меня не так понял. Последний совместный. Кажется мне, что впереди нас ждут большие изменения в судьбе. Да и пора. Сколько можно уже шляться по чужим мирам? Время скитаний когда-то должно закончиться. Вот оно, по-моему, и заканчивается.

— Ладно, — сказал Валерка и с хрустом потянулся всем телом. — Будут изменения, встретим их достойно. А пока…Сколько там у нас времени уже? — он посмотрел на часы. — Ага. Двадцать три часа сорок две минуты. Очень хорошо. Раз больше ничего серьёзного предпринять нельзя, то прошу разрешения отлучиться.

— Ох, уж эти мне южане-ростовчане, — нарочито вздохнула Аня. — Нет, все-таки хорошо, что из вас всех я Мишеньку полюбила. Большой, надёжный и не бабник. Правда, Мишенька? — и она ласково прильнула к мощному плечу Малышеву.

— А чего сразу бабник? — возмутился Стихарь. — Уж и прогуляться солдату перед сном нельзя!

— Э, — сказал Шнайдер. — И я с тобой. Разрешите, господин обер-лейтенант?

— И я, пожалуй, — постарался не отстать от товарищей Майер.

— Три на три! — засмеялся Валерка. — Чтобы никому не было обидно.

Командиры переглянулись, и Дитц едва заметно наклонил голову.

— Да идите уже, гуляйте, — разрешил Велга. — И смотрите с Ханом там не задирайтесь. А то нам только войны тут не хватало. Троянской.

— Почему Троянской? — не удержался от вопроса Стихарь.

— Потому что из-за баб, — объяснил Хейниц.

— И чтобы в восемь утра здесь были. — железным голосом добавил Хельмут. — Мы все-таки пока ещё отряд.

— Есть, быть в восемь утра! — дружно гаркнула троица и по старой доброй солдатской привычке (вдруг начальство передумает?) поспешила удалиться.

Распорядитель отвёл в сторону мешающие ветви, шагнул на поляну и остановился.

По земным меркам он был здесь последний раз лет восемьсот с лишним назад. Вроде бы и не очень давно, но всё-таки достаточно для того, чтобы произошли хоть какие-то зримые изменения.

Изменений, однако, не наблюдалось.

Ни зримых, ни каких-либо иных.

Та же, поросшая невысокой жёсткой травой и прорезанная вдоль и поперёк звериными тропами, поляна; тот же дремучий и первобытный лес вокруг, тянущийся отсюда к югу на добрую сотню дней пешего пути — вплоть до океана; те же близкие, цепляющие вершинами облака, горы на севере…

Но самое главное — вот они, перед глазами! — те же четыре неохватных, тянущихся на две сотни метров ввысь и там, в небе, сцепленных между собой широкими кронами, дерева, между которыми, кажущийся по сравнению с ними игрушечным, уютно расположился двухэтажный, сложенный из неотесанных брёвен, дом с двускатной, покрытой гонтом, крышей и высокой трубой, из которой тянулся ввысь и пропадал в густых листьях объединённой кроны прозрачный синеватый дымок.

Значит, на месте, подумал Распорядитель и ступил на ведущую к дому тропинку. Это хорошо. Не надо искать по всей планете. Да и неблагодарное это дело — его искать. Почти то же самое, что будить. Хоть бы не спал, действительно… Впрочем, дымок идёт из трубы, значит, спать не должен. Но с другой стороны, это ещё ничего не значит. Он может и не спать, и дома сидеть, а всё равно не согласиться. Вот не захочет, и всё. Никогда не знаешь, какие аргументы на него подействуют, а какие он сочтёт совершенно несущественными. Удивительная личность все-таки. Весь в себе. А ведь мог бы… Э, ладно. Вон меня взять. Прижало, и к кому я иду? К нему. А он когда-нибудь к нам с Координатором обращался? Нет. То есть, один раз было, когда просил малую часть этого сектора закуклить, чтобы разумные Низшие случайно до планеты не добрались. И всё. Но это такая мелочь, что и просьбой-то назвать сложно. Он бы и сам легко мог это сделать, просто не захотел нарушать сложившееся положение дел. Ладно, что я в самом деле, ставлю заранее себя в какое-то невыигрышное положение? В конце концов, его это всё тоже касается, не меньше, чем нас с Координатором. Хотя бы потому, что он тут живёт.

Вокруг дома не было никакой огорожи, и тропинка привела Распорядителя точно к невысокому крыльцу, поднявшись на которое, он очутился перед крепкой, скроенной из цельного куска дерева, дверью. Здесь не было никаких приспособлений, с помощью которых гость обычно подаёт сигнал хозяину о своём появлении: ни шнура он колокольчика, ни специального молотка-киянки, ни — тем более — кнопки электрического звонка. Поэтому Распорядитель просто поднял руку и постучал.

— Входи, не заперто! — донёсся из-за дверей знакомый голос.

Хозяин встретил его в прихожей.

Он тоже, как и лес вокруг, и поляна, и горы, и само жилище, совершенно не изменился за прошедшие с их последней встречи столетия: длинные седые волосы, забранные на затылке в два одинаковых хвоста, высокая и чуть сутулая, облаченная в просторную рубаху и мешковатые штаны, фигура и длинное худое, без признаков возраста, лицо с круглыми тёмными глазами.

— Здравствуй, Древний, — сказал Распорядитель, закрывая за собой дверь. — Рад тебя видеть.

— Здравствуй, — ответил хозяин. — Я тоже рад. Проходи, садись. Ты, я так думаю, не голоден, но есть вино. Осталось ещё от прошлого урожая. Хочешь?

— Не откажусь.

Распорядитель прошёл в обширную светлую гостиную и с интересом огляделся.

И здесь все по-прежнему. Разве что стол посреди комнаты стал, вроде бы, чуть пошире, да в простенке у окна вырос невысокий пузатый шкаф.

Появился хозяин, поставил на стол две глиняные чашки и глиняный же, наполненный вином, кувшин и сказал:

— Садись.

Распорядитель сел напротив, дождался пока Древний наполнит чашки, взял свою:

— За встречу.

— Давай.

Они выпили.

— Хорошее, всё-таки, у тебя вино, — сказал Распорядитель. — Какого я только вина не пил. Всех, можно сказать, времён и рас. Но такого… Впрочем, я не специалист. Может, ты просто где-то когда-то подсмотрел рецепт и теперь пользуешься? — он моргнул третьим глазом и пододвинул хозяину пустую чашку. — Налей ещё. Вкусно.

— Рецепт — штука нехитрая, — сказал хозяин. — А уж в отношении вина… Это как с колесом. Ясно, что был кто-то, кто первым придумал. Но вот кто это был… Я сам, бывало, учил Низших делать вино. А потом, в свою очередь, учился у них. Так что, секрет не в рецепте, как ты понимаешь. Секрет в подходе.

— В душе, — подсказал Распорядитель.

— Ага. Впрочем, секрет всегда в ней. Что стоящее ни возьми, без души не обходится.

Некоторое время они молча пили вино.

— Как там Координатор? — наконец, осведомился хозяин.

— Как всегда, — ответил с едва заметной усмешкой Распорядитель. — Координирует. Но у нас, понимаешь, возникла небольшая проблема.

— Если бы она была небольшой, ты бы сюда не явился.

— Ты уверен? Быть может, я просто решил отдохнуть, тебя проведать?

— Ага, рассказывай. Знаю я, как ты отдыхаешь. Ладно, не важно. Что случилось?

И Распорядитель рассказал о том, что знал. О «пуповине» на Земле, второй, недавно и неведомо кем и с какой целью созданной Вселенной, их с Координатором посещении Замка и сеансе связи с Высшими.

— Тёмное дело, — сказал Древний, внимательно выслушав. — И пахнет нехорошо.

— Для нас с Координатором? — специально уточнил Распорядитель.

— Не хитри, — поморщился хозяин. — Тебе не идёт. Для всех. Подожди, дай подумать.

Он разлил по чашкам оставшееся вино, поднялся и, заложив руки за спину, подошёл к окну.

Распорядитель молча смотрел ему в спину.

— Дырку просверлишь, — Древний обернулся и снова сел за стол. — Не понимаю. Новую Вселенную могли сотворить только Высшие. Если, конечно, не считать…

— Ты не хуже меня знаешь, что ЕМУ это не надо.

— Знаю. Значит, Высшие не говорят всей правды.

— Ну да, — криво улыбнулся Распорядитель. — Небо окаменело, земля растаяла, а Высшие пошли на обман.

— Все когда-нибудь случается в первый раз, — заметил хозяин. — Но дело даже и не в этом. Что тебе надо от меня?

— А ты не догадываешься?

— Догадываюсь, — вздохнул Древний. — Увы. Но ты прав. Выяснить можно только там, в их обиталище. Или хотя бы сделать попытку. Кстати, а Координатор знает, что ты решил… меня проведать?

— Нет, — ответил Распорядитель. — Я не стал ему ничего говорить. Последнее время он какой-то уж слишком нерешительный. По-моему, он просто растерялся. Сам всё разведаю. Хоть это и прямое нарушение субординации. Так ты поможешь, Древний? Больше ведь некому.

Хозяин молча взял свою чашку, коснулся ею посуды Распорядителя, сделал несколько глотков, задумчиво повертел чашку в длинных сильных пальцах и с преувеличенной осторожностью поставил ее обратно на стол.

— Помогу, — сказал, наконец. — Это, как ты знаешь, не в моих правилах, но… Мне ведь тоже здесь жить, да?

И он хитро подмигнул Распорядителю.

Дни проходили скучно.

Возможно, если бы не визит Распорядителя, который не внес никакой ясности в будущее, а только растревожил воображение, они нашли бы себе достойное занятие хотя бы на две-три недели. Да что там говорить: одно изучение двухсот пятидесятилетней истории этой Земли заняло бы кучу времени. Но, во-первых, как мудро заметил Руди Майер, бессмысленно учить историю Земли, которую, может быть, очень скоро покинешь и никогда на нее не вернёшься, а во-вторых, Распорядитель, если и не сказал прямо, то очень прозрачно намекнул, что отряду не следует никуда особо рыпаться, а следует, наоборот, отдыхать и быть в любую минуту готовым к дальнейшему несению службы.

Нельзя сказать, что визит Распорядителя их всех особо обрадовал. С одной стороны они понимали, что сами согласились на его последнее предложение и отправились в очередной раз спасать любимую Землю от очередной же напасти, вследствие чего и оказались нынче в таком непонятном положении. С другой, в разговорах друг с другом все чаще высказывалась вслух мысль о том, что и на самом деле пора остановиться, что странствия не могут быть бесконечными и не может им бесконечно везти.

— Это как в картах, — заметил как-то за вечерним чаем Валерка Стихарь. — Раз пришло очко, два пришло, три… а потом — раз! — и перебор. А у тебя на кону все, что раньше выиграл.

— Ты же сам первый себе приключения на задницу ищешь, — сказал ему на это Вешняк.

— Приключения, Сережа, они разные бывают. Да и пожить мне что-то захотелось ещё. А с теми приключениями, что у нас, не ровен час, заработаешь себе сосновый бушлат вместо долгой и счастливой жизни.

— Так умирали мы уже, — философски заметил на это Курт Шнайдер. — И как ещё умирали… И что? Снова живы и здоровы.

— Значит, по-настоящему не умирали, — сказал Валерка. — Не верю я, что даже такие всемогущие ребята, как Распорядитель и этот… как его… Координатор могут воскресить человека после настоящей смерти. На это только Бог способен. А они не боги.

— Это ты так говоришь, потому что в Замке жив остался, — сказал Малышев. — Ты и Руди. А мы умирали. Вот и Аня тебе то же самое скажет.

— Не знаю, — качнула головой Аня. — Может быть, и умирали. А может быть, и нет. Смерть — это слишком сложная штука. Многоуровневая, я бы сказала. Думаю, что мы все же не прошли все уровни. Поэтому и воскрешение стало возможным.

Конечно, они все-таки посмотрели несколько учебных и научно-познавательных фильмов, в том числе и по истории. Из увиденного и услышанного напрашивался один вывод: после Второй мировой войны человечество неожиданно одумалось и приложило все силы для того, чтобы на Земле наступил истинный Золотой Век. И этот Золотой Век таки наступил.

Дешевая энергия.

Взрыв экологически чистых технологий.

Революционные открытия в физике, биологии и генетике.

Гуманная и действенная регуляция рождаемости.

Прорыв в Дальний космос и активная колонизация землеподобных планет.

Победа идеологии творческого знания над идеологией массового и бездумного потребления.

Выделение колоссальных средств на воспитание будущих поколений и впечатляющие успехи в этом самом воспитании.

Это и многое, многое другое производило впечатление какой-то волшебной сказки, красивого, но придуманного от первого до последнего кадра кино, рассказывающего о прекрасном, но совершенно нереальном мире.

Но ведь и рассказы обитателей Зоны Омеги подтверждали все, что они видели, до самого мелкого факта, а не верить словам очевидцев у них не было никаких оснований, там более, что и Аня всегда подтверждала правдивость этих слов.

Обитателей Зоны Омега было не очень много. Во всяком случае, городок, раскинувшийся в этой жаркой долине на территории бывшего Туркестана, мог бы при нужде вместить в десятки раз больше жителей. Большинство из них старалось держаться с непонятными пришельцами дружелюбно, но в то же время несколько отстранённо.

Слух о том, как они за несколько минут свергли местного некоронованного короля Хана со товарищи, распространился мгновенно. И поначалу, видимо, все посчитали, что «власть» отныне поменялась и перешла к этим странным, держащимся вместе и не похожим на других людям, которые в обычной жизни вне Зоны умудрились совершить нечто настолько страшное, что им даже стёрли часть памяти. Но странные пришельцы брать «власть» не спешили. А может быть, даже и вовсе не собирались. Иначе, как объяснить, что они после случая с Ханом и его людьми никак не проявляли своего превосходства в силе, выбрали для совместной жизни дом на окраине — подальше от остальных и общались, в основном, как ни странно, с самим Ханом и теперь бывшими его девушками: Викой, Ирой и Наташей? Впрочем, и не только с ними. Потому что, как только у трех девушек-подружек появились новые интересные кавалеры, выяснилось, что подружек уже не три, а ровно столько, чтобы оставшиеся в отряде мужчины не чувствовали себя обделенными.

Ни русские, ни немцы старались особых споров-разговоров, касающихся современного устройства общества на этой Земле с местными обитателями не вести. И вовсе не из-за опасения, что их примут за сумасшедших — сумасшедшими-то как раз с точки зрения этого самого общества здесь были все. Просто они не чувствовали (да и не могли в силу, так сказать, профессиональных качеств) себя здесь какими-то исследователями, призванными любой ценой добыть истину.

— Странно, — сказал как-то в один из вечеров по этому поводу Карл Хейниц. — Уж на что мне всегда были интересны все миры, в которых мы побывали, а теперь…

— Скучно? — спросила Аня.

— М-м…не совсем так. Какая-то недостоверность во всем этом ощущается. Как будто меня в чем-то обманывают, а в чем — не пойму.

— Они не обманывают, — сказала Аня. — Все так и есть. Золотой Век. Рай на земле. Просто дело в том, что здесь действительно все искусственное.

— Как это? — удивился Вешняк.

— Помните, что сказал Распорядитель перед уходом? Что эту Вселенную создали с уже готовой историей. Не знаю, как вы, а я часто об этом думаю. Вот представьте только: кто-то, чуть ли не равный по своим возможностям Богу, создаёт целую Вселенную. Другую. Альтернативную уже существующей. По каким-то причинам он делает её по возрасту такой же, как наша…

— По каким таким причинам? — тут же не удержался от вопроса Стихарь.

— Подожди, Валера, я к этому как раз и веду…. Получается две, вроде бы одинаковые Вселенные. Так? Так. Да не совсем так. Потому что дела в этих Вселенных идут по-разному. Причем совершенно по-разному. И это очень странно. Почему так? Ведь Вселенные-то, вроде, одинаковые изначально.

— А почему так уж по-разному? — спросил Дитц. — На тех Землях, где мы побывали дела тоже шли по-разному. Ну и что из этого?

— Вопрос в степени этого самого различия, — сказала Аня. — Смотрите. Везде, где мы были раньше, так или иначе, шла война. Или шла, или только что закончилась, или вот-вот должна была снова начаться. И у сварогов, и у вейнов, и на всех Землях-бис. Даже на той, последней, где все, вроде бы, было хорошо, почти, как здесь, пришлось, в конечном счете, обращаться к атлантам, чтобы отразить внешнюю угрозу. Так?

— Ну, допустим, так, — согласился Хельмут.

— Не допустим, а так и есть. А здесь что?

— Что?

— Ты, Хельмут, не вопросом на вопрос отвечай, — подмигнул обер-лейтенанту Александр. — Сам попробуй мозгами пошевелить.

— Можно подумать, что ты ими уже пошевелил.

— Обязательно.

— Ну и?

— Черт с тобой, — засмеялся Велга. — Хотя это видно невооруженным глазом. Аня, думаю, хочет сказать, что за последние полтораста лет не только на этой Земле не наблюдается войн, но и во всей обозримой Вселенной, которой эта Земля принадлежит. Во всяком случае, те высокоразвитые инопланетные расы, с которыми земляне уже познакомились, агрессивности не проявляют. Ну, если, конечно, исходить из тех данных, которыми мы вольно или невольно располагаем. Да, Аня?

— Именно так! — энергично подтвердила девушка.

— Действительно… — задумчиво произнес Дитц. — Как-то я сразу и не сообразил. Нет, господа, снижение умственных способностей командира — первый признак деградации разведподразделения. Расслабился я тут, чувствую, слишком. Надо срочно что-то предпринимать. Ладно, это потом. Какие выводы из всего этого, Анечка? Хотя, подожди. Я сам попробую.

И Хельмут принялся рассуждать вслух.

— Значит так. У нас — воюют. И воюют везде. Здесь — нет. Раньше тоже воевали, а теперь… Дьявол, раньше они тоже не воевали! Как они могли воевать, если раньше их вообще не было! Вся их история — липа, потому что созданы они совсем недавно. Но, вообще-то, какая разница? Они-то думают, что их Земле сколько-то там миллионов лет, значит…

— Четыре с лишним миллиарда, — подсказал Хейниц.

— Неважно, — отмахнулся Дитц. — Что за манера — перебивать офицеров? Р-распустились… Ладно. О чём это я? Да. Дело не в том, была у них история или нет, а в том, что они думают. А оно, человечество местное, думает, что история у них была. И эта история, так же как у нас, была, в основном историей войн. А теперь перестала. Теперь это история победы над войнами. Какой из всего этого напрашивается вывод? Лично у меня напрашивается вывод, что здесь что-то не так.

И он с гордым видом оглядел аудиторию.

— Браво, — похлопала в ладоши Аня. — А что не так?

— Ёжику ясно, — сказал Валерка. — Тот, кто всё это создал, теперь этим всем и управляет. Подталкивает, можно сказать, развитие в нужном направлении. Чтоб не воевали и были паиньками. Ути-пути, сю-сю-сю, в общем.

— То есть, — спросила Аня, — ты хочешь сказать, что те, кто создал эту другую Вселенную, проводит здесь какой-то эксперимент?

— Вполне может быть. А что? Хозяин, как говорится, барин.

— Данных мало, — сказал Велга. — Опять маловато данных. Может быть, так. А может быть, и не так совсем.

— А самое главное, — добавил Шнайдер, вытаскивая из кармана сигареты, — что от всего этого нам ни холодно, ни жарко. Мне другое интересно. Долго мы тут ещё торчать будем? А то уже и сигареты заканчиваются.

— У меня такое ощущение, что уже недолго, — сказала Аня.

— Хорошо бы… — вздохнул Курт и, с сожалением заглянув в полупустую сигаретную пачку, сунул ее обратно в карман.

Ощущение Аню не подвело — Распорядитель появился на следующий вечер после этого разговора.

Как и в прошлый раз, он возник совершенно бесшумно и незаметно — просто шагнул со двора под навес, откидывая на ходу капюшон плаща.

— Тебя бы к нам, в разведку, — похвалил Стихарь, — цены б не было. Прямо гений маскировки. Ну, привет!

— Здравствуйте, — по лицу Распорядителя скользнула и спряталась в морщинах тень улыбки. — Я обещал вернуться. И вот — вернулся.

— Видим, — сказал Велга. — Здравствуйте, Распорядитель. Чаю?

— Честно говоря, я бы поел, если вас это не затруднит. День сегодня был хлопотный. Проголодался.

— Не затруднит, конечно, — сказала Аня. — Чего бы вы хотели? Здесь работает Линия доставки. Можно заказать, что угодно. Ну, или почти всё.

— Я знаю, — кивнул Распорядитель. — На твой выбор, Анечка. Я неприхотлив. Нахождение в материальном теле приносит свои радости, но имеет и свои недостатки. Например, время от времени хочется есть. Правда, еда сама по себе, тоже приносит радость, так что, у голода тоже две стороны. Впрочем, как и у любого явления в этом мире.

— Что ты вы ударились в философию, Распорядитель, — заметил Руди Майер. — Чую, не к добру.

Распорядитель неопределённо хмыкнул и, поблагодарив Аню, которая поставила перед ним тарелку с мясом и овощами, взялся за вилку.

Ел он, вроде бы, не торопясь, но тарелка опустела на удивление быстро.

— А помнишь, — спросил Валерка (отчего-то сложилось так, что только он единственный из всех обращался к Распорядителю на «ты»), — как ты нас угощал в Крыму? Я прямо обалдел тогда. Скатерть-самобранка!

— Да, — улыбнулся Распорядитель и пододвинул к себе чашку с чаем. — Сейчас так не получится.

— Почему?

— Не моя территория. Сила у меня здесь не та. Я же говорю, это другая Вселенная. И нам с ней нужно что-то делать. Чем скорее, тем лучше.

— Опять?! — округлил глаза Стихарь.

— Так я и знал, — вздохнул Майер.

— Что вы знали? — не понял Распорядитель. — Даже я узнал все только сейчас.

— Не знали, — сказал Дитц. — Предполагали. Да тут особого ума и не надо. Раз кто-то создал другую Вселенную, значит, с какой-то целью. Вот мы и предположили, что кому-то из ваших этих… Высших захотелось порулить иначе. Поэкспериментировать, в общем, захотелось.

— Не зря же тут нет войн уже сто пятьдесят лет, — добавил Велга.

— Да, — промолвил Распорядитель. — Лишний раз убеждаюсь, что мой выбор по отношению к вам был верен с самого начала… Значит, слушайте внимательно, друзья мои. Эти дни я, как и говорил, провёл в разведке…

И он рассказал о том, как принял решение без ведома Координатора отправиться в обиталище Высших, для чего ему пришлось обратиться за помощью к Древнему.

— Древний — разумное существо, как и мы с Координатором, перешедшее в нашу Вселенную из той, что ей предшествовала. Но, в отличие от нас, над ним нет, будем так говорить, начальников. То есть Высшим он не подчиняется. Он вообще не подчиняется никому. Я знаю его миллионы лет и никогда не мог до конца понять, зачем и для чего он существует, его задач и его целей. Общается он преимущественно с миром животным и растительным и крайне редко идёт на контакт с разумными. В том числе и со мной или Координатором. Хотя, повторяю, мы знакомы миллионы лет. Самосовершенствование? Не знаю. Иногда мне кажется, что на этом пути он давным-давно уже достиг всего, чего только можно достичь и мог бы уже перейти на уровень Высших, но почему-то не делает этого. Подозреваю, что ему это просто не нужно… Иногда мне кажется, что… впрочем, не важно. Древний — уникальная личность, но нам он интересен в первую очередь тем, что только он способен забросить разумное существо в область, где обитают Высшие. Даже нам с Координатором это не под силу. Именно поэтому я к нему и обратился. И он согласился помочь. Дело в том, что Высшие обитают в особом, нематериальном пространстве, куда просто так проникнуть невозможно. Для того, чтобы это сделать, требуется особое умение Древнего. Он умеет, если говорить очень грубо и упрощённо, отделить нашу тонкую ментальную сущность или душу от материальной оболочки и направить ее по нужной дороге в обиталище Высших. Потому что Высшие не имеют материальной оболочки. Точнее, они, конечно, могут принимать телесный облик, но практически никогда этого не делают за ненадобностью.

— Одну минуту, — сказал Велга. — Мне всегда казалось, что вы с Координатором тоже в некотором роде…э-э… нематериальны. Или это не так?

— Так. Просто эта, как вы говорите, нематериальность имеет несколько степеней. Степень нематериальности меня или Координатора вам, например, так же недоступна, как мне недоступна степень нематериальности Высших. Понимаете, о чем я?

— Я понимаю, — сказала Аня. — на самом деле здесь нет ничего сложного. Этот Древний… Его ведь, наверное, можно назвать и великим магом, да?

— Разумеется, — усмехнулся Распорядитель. — Если понимать под магией действия, результаты которых не может объяснить наука того или иного уровня. Термины не очень важны. Важна суть. А суть состоит в том, что сознательно в обиталище Высших можно попасть только с помощью Древнего. И для тебя во время этого путешествия не важно — в телесном облике ты находишься, или путешествует только твоя душа. Потому что ты все равно этого не чувствуешь.

— Как это — не чувствуешь? — спросил Майер. — Не чувствуешь, что душа расстаётся с телом?

— Душа, тело… В данном случае разницы нет. Потому что душа — это тоже своего рода тело. Ваше сознание, ваша человеческая сущность устроены таким образом, что, даже находясь вне тела, все равно вы будете ощущать себя как бы в телесном облике. Во всяком случае там, в обиталище Высших. И точно так же, в телесном облике, воспринимать окружающие души. Там, у Высших, на первый взгляд, много странного и непонятного. Но в целом, повторяю, вы поначалу чувствуете себя так, как будто просто совершаете весьма необычное и экзотическое путешествие.

— Поначалу? — переспросил Велга.

— Да, поначалу. Потому что затем душа приспосабливается и начинаются изменения, которые, собственно, и сигнализируют вам о том, что вы находитесь в тонком мире и следует возвращаться назад, чтобы не остаться тут навсегда.

— Попросту говоря, не погибнуть, — сказала Аня.

— Да. Можно сказать и так. Одно дело, когда душа отправляется в путешествие после естественной смерти тела и несколько иное, когда её разлучают с телом искусственно.

— То есть — это опасно? — спросил Дитц.

— Любое путешествие опасно, — пожал плечами Распорядитель. — Но у меня не было иного выхода. Надо было обязательно выяснить, что затеяли Высшие. И я это выяснил.

— И тотчас отправился сюда, чтобы поделиться, — констатировал Стихарь. — Очень мило с твоей стороны. Координатору-то хоть своему рассказал? Или сразу к нам?

— Все-таки нахал ты, Валера, — вздохнул Распорядитель. — Я бы даже сказал — наглец. Тебя спасает лишь то, что в глубине души у тебя нет желания обидеть. Просто удержать не можешь то, что на языке вертится. И чаще всего, как ни странно, попадаешь в точку. Да, я действительно отправился сразу к вам. И действительно ничего не сообщил Координатору. Я боюсь, что он все равно не сможет принять нужного решения. Или у него уйдёт на это слишком много времени, которое сейчас очень дорого.

— Опять дежа вю, — сказал Дитц. — Нечто очень похожее уже с нами происходило. И совсем недавно.

— Это так, — согласился Распорядитель. — Но я лишь теперь совершенно точно знаю, что Воронка реальностей, которую вы смогли уничтожить, была не причиной, а следствием. Следствием всего того, что происходит сейчас. А происходит сейчас, как мне удалось выяснить, следующее. Начну с того, что среди Высших тоже существует своя иерархия. Они делятся на Старших и Младших. Старшие — это те, кто создал нашу Вселенную. Младшие — в некотором роде ученики и помощники, которые когда-то должны будут создать следующую. Если в этом возникнет необходимость. Теперешние Старшие, насколько мне известно, тоже были когда-то Младшими и ходили в учениках до тех пор, пока та Вселенная, в которой родились я, Координатор и Древний не прекратила естественным путём своё существование. Вместе с ней ушли и те Старшие, которые её создали. И Младшие стали Старшими и создали новую Вселенную — ту, откуда вы родом. Куда ушли прежние Старшие — разговор отдельный, и темы этой лучше сейчас вообще не касаться, чтобы не запутать вас окончательно. Боюсь, у меня не хватит слов, чтобы это объяснить, а вы просто в силу малой подготовленности не сможете это воспринять, даже если бы я отказался от слов и попробовал объяснить иначе. Мир очень сложен и на его познание у всякой разумной сущности уходит, поверьте, много времени. Много времени в течение жизни, и еще больше после так называемой смерти. За десять минут этого не объяснишь, так что вам просто придётся поверить мне на слово. Тем более, что сейчас мы говорим о другом. Итак, Высшие. Старшие и Младшие. Учителя и ученики. И те, и другие — боги в вашем понимании этого слова. Не с большой буквы, но всё-таки. Но, как вы, наверное, хорошо знаете из мифов тех же, например, древних греков, и у богов случается разлад. Что, кстати, лишний раз подтверждает, что мифы — это не только художественные фантазии предков. Вернее, даже не столько фантазии.…впрочем, не будем отвлекаться. В общем, часть нынешних Младших не захотела ждать, пока придёт их очередь становиться Старшими. «Когда это ещё будет! — рассуждали они. — Эта Вселенная, созданная Старшими, не прошла ещё и половины отпущенного ей пути. И что это за путь? Разумные существа, вне зависимости от места и времени своего рождения во Вселенной, а также принадлежности к тому или иному роду, большей частью только и заняты тем, что убивают друг друга в бесчисленных войнах. Страдание и ужас миллиардов невинных жертв, слепая ярость и безжалостность воюющих сплошным незримым океаном миллионы лет плещется от края и до края этой Вселенной, и не видно ни малейшего шанса на то, что в обозримом будущем он пойдёт на убыль. Старшие говорят, что так и должно быть. Но так ли уж правы Старшие? Может быть, возможен и другой путь? И, если возможен, то какой?» И чем больше они размышляли над этим, тем тверже в них зрело убеждение, что иной путь возможен. Конечно, в том, что произошло есть изрядная доля вины и Старших. Значит, не сумели они в достаточной мере предостеречь Младших от соблазна достичь всего и сразу. А соблазн оказался слишком велик. Молодости вообще свойственны соблазны, и Высшие в данном случае ничем не отличаются от всех остальных… Собственно, история стара, как мир. И в то же время каждый раз нова, потому что случается для кого-то в первый раз. Это, как любовь. И, как ненависть. В конце концов, Младшие от размышлений и разговоров перешли к делу. Втайне от Старших они решили создать новую Вселенную. Точно такую же, как и Вселенная Старших, но с небольшими изменениями. Маленькие изменения, касающиеся самой сути разумного существа, в результате которых данное существо теряет часть своей природной агрессивности и взамен этого приобретает …э-э… добавочное человеколюбие и здоровую тягу к ненасильственному познанию окружающего мира. То есть, как вы уже правильно догадались, Младшие решили провести, по их мнению, смелый эксперимент. Но эксперимент оказался не смелым. Он оказался безумным. Да, они сумели создать новую Вселенную. И даже поначалу удерживать её существование в тайне от Старших. Но потом… — Распорядитель поднес к губам чашку и обнаружил, что она пуста.

— Давайте я еще налью, — предложил Вешняк.

— Да, пожалуйста. А то в горле сохнет. Душно здесь всё-таки. Хоть и солнце уже зашло.

— К утру будет прохладнее, — пообещал Велга.

— К утру нас здесь быть уже не должно, — сообщил Распорядитель. — Во всяком случае, меня. Но всё по порядку. Спасибо, — он принял от Вешняка чашку с горячим чаем и сделал несколько осторожных глотков.

— Эксперимент вышел из-под контроля, да? — сказала Аня. — Что-то они не учли.

— Да, — подтвердил Распорядитель. — Эксперимент вышел из-под контроля. А не учли они самое главное. И это главное заключается в том, что нельзя нарушать равновесие. Как ни банально это звучит, но в мире все взаимосвязано. В том числе и существующие ныне две Вселенные. Младшие не могли просто взять и создать свою, полностью отделённую от этой Вселенную. Почему не могли — долго объяснять. Не могли из-за существования неких объективных законов мироздания, которые не могут обойти даже Высшие, скажем так. Из-за эти самых законов обе Вселенные и связаны между собой «пуповиной» — каналом, через который вы, да и я, сюда попали. А раз связаны, то… Понимаете, я сейчас пытаюсь объяснить вам существующее положение дел, насколько возможно просто и, как следствие, очень грубо. На самом деле, все гораздо сложнее, но нам важно, чтобы вы получили — пусть очень сильно искажённое и упрощённое, — но всё же представление о том, что происходит. И представление, в самой своей сути верное. Произошло следующее. Любая сложно организованная система требует для своего создания определённого материала, а для последующего существования — энергии. Высшие обладают почти неограниченными ресурсами с нашей точки зрения. Но именно, что почти. Новая Вселенная потребовала столько ресурсов, что их стало попросту не хватать. Кстати, Воронка Реальностей и возникла — я в этом теперь совершенно уверен — именно как реакция мироздания на эту самую нехватку. Но самое страшное даже не в этом, хотя, казалось бы, куда уж страшнее… Самое страшное в том, что на две Вселенных не стало хватать позитивных событий, а попросту говоря, — не стало хватать ДОБРА, — Распорядитель замолчал и оглядел присутствующих, как бы оценивая произведённое его словами впечатление.

— Ага, — сказал Валерка с самым серьёзным видом. — Добра у нас явно не хватает. Вещмешок да винтовка — вот и все добро. А нынче и винтовок-то нет.

Майер радостно засмеялся. Остальные улыбнулись.

— Я рад, что вы не утратили чувства юмора, — усмехнулся Распорядитель. — Действительно, рад. Это значит, что у нашей Вселенной есть шанс.

— Шанс на что? — осведомился Велга.

— Шанс на жизнь, — сказал Распорядитель таким будничным тоном, что улыбаться всем расхотелось. — Да, это, наверное, может показаться и смешным. Но именно из-за того, что здесь, в этой Вселенной, Вселенной, созданной Младшими, насильственно привит избыток добра, там, у нас, в нашей Вселенной, все чаще и чаще совершается зло. Да вы же и сами это все видели и ощутили на собственной шкуре! Возьмите вашу родную Землю. Вы побывали и в её будущем, и в будущем её отражений. И с чем вы там столкнулись? Ну?!

— Да уж, столкнулись, — почесал в затылке Стихарь. — Что называется, не понос, так золотуха. Сплошной завал по всем частотам, как говорят радисты.

— Так это что же получается? — спросил Вешняк. — Все наши беды из-за того, что здесь слишком хорошо?

— Не все, — сказал Распорядитель. — Но очень многие. И количество их увеличивается лавинообразно.

— Я вспомнил, как это называется, — объявил Хейниц. — Диалектика. Это… как его… единство и борьба противоположностей. На этом основано любое развитие.

— В целом, да, — сказал Распорядитель. — На самом деле здесь присутствует ещё масса серьёзнейших факторов, но, повторяю, мне не хочется углубляться в сложную философию, чтобы вы не потеряли нить рассуждений. В общем, как уже и было сказано, эксперимент начал выходить из-под контроля. И это уже нельзя было скрыть. Но Младшие решили идти до конца и, когда, Старшие разобрались в происходящим и попробовали принять соответствующие меры, им не дали этого сделать. Среди Младших, как водится, нашёлся лидер, который убедил остальных в том, что нельзя останавливаться на полдороги. Не хватает ресурсов для новой Вселенной? Что ж, значит, их нужно взять там, где они есть. То есть, в старой Вселенной. Старое всегда уступает дорогу новому, не так ли? И не важно, что новое возникло гораздо раньше положенного срока — ведь мы, Высшие, сами можем определять сроки! Старшие против и мешают? Значит, нужно лишить Старших возможности действовать и — горе побеждённым.

— За что боролись, на то и напоролись, — сказал Валерка. — Знакомая херня.

— Ну да, — кивнул Шнайдер. — Ещё бы не знакомая. Сто раз проходили. Сами такие. Нам нужен мир во всем мире, но ради него необходимо уничтожить тех-то и тех-то. А вон тех пока можно лишь припугнуть, как следует, чтобы испугались до мокрых штанов и не вякали, они нам ещё пригодятся.

— Ну и бардак у вас там, я вижу, — покачал головой Дитц. — Никакой дисциплины. Тоже мне, Высшие… И что же Старшие? Это ведь натуральный бунт на корабле выходит!

— Это действительно был самый настоящий бунт, — сказал Распорядитель. — Старших застигли врасплох. Они, насколько мне удалось выяснить, сопротивлялись, но силы оказались неравны. Младших было больше и они были лучше организованы… В общем, нынче ситуация такова, что Старшие окончательно утратили контроль над ситуацией. Часть их была…не уничтожена, нет, Высших нельзя уничтожить в вашем смысле этого слова…как бы это поточнее выразиться…ну, скажем, развоплощена. Да, наверное, так будет точнее. Другую же, большую часть, изолировали в специальном месте и полностью лишили доступа к управлению. Кое-кому из Старших удалось остаться на свободе. Но их очень мало и… в общем, все идёт к тому, что скоро Младших будет совсем некому остановить.

— И тогда…? — с вопросительной интонацией начал Велга.

— И тогда, боюсь, наступит конец всему. Младшие ускорят развал нашей Вселенной, чтобы подпитать свою. Но и свою им не удержать. Потому что при её создании они изначально и сознательно уже нарушили равновесие. Меду прочим, знаете, как Младшие между собой её называют? Контрольное измерение. Очень неточно, но очень символично. Тем самым они невольно признают, что настоящий эксперимент проводится не в их, новой Вселенной, а в нашей, старой. Эксперимент по выживанию разумных в сверхэкстремальных условиях. М-да. Знаете, я сейчас подумал, что не будь затея Младших столь безумна и не грози она гибелью всему сущему…впрочем, я опять отвлекаюсь. Эта их Вселенная, Контрольное измерение, система, которую они создали, нежизнеспособна. Она требует постоянного внимания, все новых и новых ресурсов и самостоятельно развиваться не может. Младшие этого или не понимают или не хотят понять. А когда поймут, будет слишком поздно. Впрочем, я не исключаю и того, что ошибаюсь. Я не Высший, и могу чего-то не знать или не учитывать. Но лично мне достаточно и того факта, что наша Вселенная исчезнет. А вместе с ней исчезнете и вы, и я, и Координатор, и Древний, и все остальные, кого вы знаете и не знаете. Потому что, например, перебраться сюда и продолжать существовать здесь мы можем только до тех пор, пока существует «пуповина». Как только исчезнет «пуповина» — а она, разумеется, исчезнет с исчезновением нашей Вселенной — исчезнем и мы. Таков, увы, объективный закон.

— Лихо, — пробормотал Валерка. — И что же делать? Ты же сам говорил, что есть какой-то шанс.

— Шанс один единственный. Нам нужно остановить Младших и помочь Старшим снова обрести контроль. Тогда, возможно, им удастся все исправить.

— Интересно, каким образом? — спросила Аня. — Впрочем, я, кажется догадываюсь. Будет уничтожена эта Вселенная. Вселенная Младших. В пользу нашей.

— Иначе нельзя, — сказал Распорядитель. — Во всяком случае, другого пути я не вижу. Младшие хотели уничтожить путь войны. И ради этого войну развязали. А значит, теперь закон снова один…

— Или мы, или они, — сказал Майер. — Уж в чём-чём, а в этом законе мы собаку съели. Одного не пойму, каким образом мы можем помочь остановить этих самых Младших? Они хоть и Младшие, но все равно эти…Высшие. Боги. Разве может человек на равных сражаться с богами?

— Может, — ответил Распорядитель. — Не мне вам рассказывать, что в войне побеждает тот, кто сильнее духом. А сила духа не зависит от физических возможностей. Там, в обиталище Высших, важна будет наша сила духа и даже, возможно, хоть это и странно звучит, ваше воинское умение. Но об этом лучше всего может рассказать Древний, если вы, конечно, согласитесь к нему со мной отправиться. А отправляться нужно сегодня.

— Почему такая спешка? — спросил Дитц.

— Потому что, кроме, так сказать, вселенских факторов существуют ещё и местные. И эти местные факторы таковы, что через день-два, как мне стало известно, сюда, в Зону Омега и во все остальные Зоны Омега на этой Земле прибывает специальная комиссия. И до того, как она прибудет, нам надо отсюда исчезнуть. Чтобы не рисковать и не привлекать лишнего внимания, лучше это сделать сегодня ночью. Не буду углубляться в суть вопроса. Скажу только, что некоему профессору Эндрю Линдстрему, весьма влиятельному лицу в мировом Совете по этике и морали, удалось настоять на принятии закона, по которому отныне всех тех, кого сейчас по той или иной причине отправляют в Зоны Омега, будут … э-э… пытаться вылечить. Это называется «принудительное изменение личности с целью возвращения человека в нормальное общество». Зоны Омега, видите ли, являются позором для Земли и от них следует избавиться. Идея, увы не нова. И самое забавное и поучительное, что она очень соответствует глобальной идее Младших. Все взаимосвязано, не так ли? Когда добро навязано насильно, оно перестает быть добром. Почему-то эту простую истину нельзя выучить наизусть, а приходится осознавать на собственной шкуре. Снова и снова. Н-да. Кстати говоря, если быть до конца честным, то и мы с Координатором в свое время наступали на похожие грабли. Правда, несколько иначе, но все равно — наступали. Милосердие Бога помните?

— Ни хрена себе! — присвистнул Стихарь. — Так это была ваша работа?

— Увы. Но мы вовремя прекратили эксперимент. В отличие от некоторых. Что ж. Теперь вы все знаете. И мне остается только умолкнуть и ждать вашего решения. Потому что заставить вас я и не могу и не хочу. Думайте. А я, чтобы не мешать, на часок вас оставлю. Пойду, поброжу в округе. Тем более, что мне тоже не мешает кое о чем подумать.

Он поднялся и, накинув на голову капюшон, вышел со двора и бесшумно растворился в душной черной ночи.

Бассейн, подсвеченный разноцветными прожекторами, смотрелся в окружающей со всех сторон ночи очень красиво, и Валерку на миг даже кольнуло нечто вроде сожаления.

Успел привыкнуть, подумал он, быстрым шагом направляясь к дому. Хоть и не Россия, и Зона, и чужая Земля и даже, как выясняется, чужая Вселенная, а всё равно. Люди ведь. Не куклы. Может, надо было Сашку предупредить всё-таки? Ладно, потом скажу, если случай представится. Вдруг бы не разрешил? Мол, не имеем мы права рисковать, то, сё… Так. Где у нас Викино окошко? Раз, два… Кажется, это. Точно. В дом не пойдём — так разбудим. Там он должен быть — больше негде…

Валерка нашарил в траве несколько мелких камушков, прибросил на руке, подбирая по весу, и кинул в окно три штуки — один за другим. Получилось. Через секунду в окно высунулась встрепанная голова Вики:

— Валера… С ума сошёл? Ко мне нельзя, у меня Хан сегодня! Мы же договаривались…

— Не трясись, я всё знаю. Позови Хана, он мне очень нужен. Только быстро! Времени нет. Давай, в темпе, родная!

— Псих, — констатировала Вика и пропала.

Хан появился на крыльце меньше, чем через минуту. В лёгком халате на голое тело и с крайне недовольным видом.

— Что надо? — осведомился он, даже не пытаясь быть вежливым.

— Значит так, Хан, слушай внимательно и не перебивай, потому что времени у меня совсем нет. Мы сейчас рвём отсюда когти, и я советую тебе и всем остальным сделать то же самое. Не спрашивай как, но нам стало известно, что буквально через пару дней сюда нагрянет специальная комиссия. Её цель — подвергнуть обитателей Зоны Омега лечению. Как это … «принудительное изменение личности с целью возвращения человека в нормальное общество». Оно вам надо?

— Погоди…как-то ты все сразу… Что значит «рвём когти»?

— Значит, сваливаем. Делаем ноги. Исчезаем, короче.

— Но… как же… а поле? Отсюда нельзя уйти, вы же знаете!

— Это вы знаете. А мы знаем, что уйти можно. Слушай и запоминай. Поле не пропускает, если ты внутри механизма и вообще разное железо. А просто живое существо — в том числе и человек — сквозь него проходит свободно. Делается просто. Подлетаешь на гравилёте к самой границе, а потом идёшь пешком вдоль речки, чтобы от жажды не загнуться. Ну, а дальше — уж как повезёт.

— Ага… Ничего себе… Как вы узнали?

— Попробовали — получилось.

— Мне это и в голову не приходило. И никому. Постой…а что за комиссия? Откуда?

— Хан, повторяю, у меня нет времени. Я и так здесь без ведома командира и предупреждаю тебя по собственной инициативе, понял? Жалко мне вас, дураков. Откуда мы знаем про комиссию — не важно. Но сведения эти абсолютно точные, им можно верить. Ты такого доктора психологии Эндрю Линдстрема из Совета по этике и морали знаешь?

— Ещё бы. Мы его все знаем. Он, вроде как, нами, «окаянными», занимается.

— Так вот, это его … инициатива. Зоны Омега, как считает доктор Линдстрем, — позор Земли. В общем, залезут вам, братишка, в мозги и — мама не горюй. Всё, я тебя предупредил, а дальше, как знаешь. Мне пора. Ты здесь теперь снова за главного, так что принимай решение. Да, Вике скажи, что она замечательная, и я сохраню воспоминания о ней в своём сердце. Бывай!

Валерка махнул на прощанье рукой, развернулся и, чуть ли не бегом, направился в сторону ангара с гравилётами.

Собрались быстро.

— Голому одеться — только подпоясаться, — заметил на это Вешняк, забрасывая на плечо изрядно «похудевший» со времени их старта с Лоны рюкзак. — Эх, без оружия как-то непривычно.

— Будет вам оружие, — сказал Распорядитель.

— Как это? — спросил Майер. — Мы что же, к Высшим с оружием сможем попасть?

— Смешно, — сказал Валерка. — Вооружённые души. Это впечатляет.

— Именно так и будет, — подтвердил Распорядитель. — Подробности у Древнего. Ну что, все готовы?

— Готовы, — ответил Велга. — Но вы не сказали нам самого главного. Как мы доберёмся до «пуповины»? Гравилёты-то бросить придётся на границе с полем. Пешком?

— Зачем пешком? — подмигнул третьим глазом Распорядитель. — Не зря же меня Распорядителем называют. Я обо всём позаботился. На гравилёте и доберёмся. Только на другом. Который ждёт нас с другой стороны поля.

— Умно, — похвалил Шнайдер.

— Одну минуту, — сказал Дитц. — У нас есть немного времени, и я подумал вот о чем… Саша, может быть, стоит предупредить Хана и всех остальных о том, что их ждёт? А то нехорошо как-то получается. Вроде как мы бежим и бросаем их.

— Мы их что так, что эдак бросаем, — заметил Велга. — А если у нас все получится, и эта Вселенная исчезнет, то и вообще… Но я тоже думал об этом.

— Так что будем делать?

— Ничего не надо делать, товарищи-господа командиры, — объявил Валерка. — Не хотел говорить, да уж ладно. Я уже предупредил Хана. По дороге, когда за гравилётом ходил. Каюсь, что без разрешения, но душа не выдержала. Путь у народа хоть какой-то выбор будет.

— Ага, — сказал Велга. — Раз так, то — ладно. Хвалить не буду, но и ругать не за что. Поехали.

Древний не пользовался электричеством, но свечей ради гостей не пожалел, и тёплого живого света в гостиной вполне хватало.

Это была третья ночь. Предыдущие три дня и две ночи они были заняты, не считая времени на сон, тем, что готовились под руководством Древнего к переходу. В этом человеке (назвать его просто разумным существом не поворачивался язык — он ничем внешне не отличался от людей) на расстоянии чувствовалась великая и непонятная сила. Сила такой невероятной мощи и безмятежности, что даже Валерка Стихарь притих и в присутствии хозяина вёл себя тише воды, ниже травы.

Подготовка заключалась в том, что в то время, когда одни заготавливали в лесу дрова, а другие меняли часть, изрядно подпорченной временем и дождями, крыши на новую, третьи дежурили на кухне и готовили на всех еду из обширных запасов Древнего. Сам хозяин при этом совершал длинные прогулки по окрестностям в поисках каких-то одному ему известных трав, после чего развешивал их на чердаке для просушки, а вечерами, перед ужином, заставлял всех, кроме Распорядителя, подолгу выполнять какие-то хитрые физические упражнения.

— Ваши тела, — объяснял он, — должны быть готовы к тому, что им предстоит. А предстоит им некоторое время находиться здесь, у меня, без души и — соответственно — без всякого движения. Эти упражнения помогут им, во-первых, легко принять ваши души обратно, когда вы вернётесь. А во-вторых, относительно безболезненно перенести само ожидание.

— А почему эту физподготовку не проходит с нами Распорядитель? — с самым невинным видом осведомился на второй вечер Валерка.

— Ты бы ещё спросил, отчего я с вами не занимаюсь, — пробурчал Древний. — Работай, солдат, и не задавай лишних вопросов, если не хочешь получить неприятных ответов. В данном случае неприятный ответ заключается в том, что Распорядитель, так же, как и я, например, по своему развитию стоит неизмеримо выше тебя, и ему не нужны никакие дурацкие упражнения, чтобы сохранить тело. Ему и тело-то не требуется, — он пользуется им только для того, чтобы вы не чувствовали себя при общении с ним полными ничтожествами. Это ясно, солдат?

— Так точно! — машинально отрапортовал Валерка и про себя зарёкся впредь задавать Древнему любые вопросы.

И вот наступила третья ночь.

Перед тем, как приступить к самому главному, Древний прочёл им короткую лекцию:

— Там, куда я вас сейчас отправлю, — сказал он, — пространство и время устроено совершенно иначе, чем здесь и не имеет определённого и неизменного вида. Разные души воспринимают его по-разному, и мне не известно, где вы окажетесь, и что будет вас окружать. Это может быть одновременно похоже и на сон, и на явь, и на бред больного воображения. Но, что бы не случилось, запомните одно: вы отправляетесь не в гости, вы отправляетесь воевать. Поэтому ощущать себя там вы будете такими же солдатами, каковыми вы и являлись здесь. Мало того, ваше обмундирование и ваше вооружение будет соответствовать тому обмундированию и вооружению, к которому вы больше всего привыкли и которым вы лучше всего владеете. Не надо думать, что ваше оружие будет хуже или лучше оружия вашего противника. Там, в обиталище Высших, сила оружия зависит от силы духа. Да, Младшие умеют создавать Вселенные и живут практически вечно. Но дух — это практически неизменная величина и я уверен, что по силе и стойкости дух русского или немецкого солдата при определённых условиях не уступит силе и стойкости духа Высшего. И таковые условия как раз сейчас и сложились. Младшие в растерянности. Они ещё не осознали до конца того, что натворили и упорно пытаются овладеть ситуацией, но часть их уже одолевают сомнения и, думаю, при удобном случае они будут рады отыграть назад. Конечно, среди них найдутся и такие, кто будет драться до конца. Но это уж, как на любой войне. Не мне вам рассказывать. И ещё. Там могут быть разные сущности, но вам нужны только Младшие и Старшие. Они не носят каких-то особых знаков различия, но вы сразу угадаете, кто есть кто. Ошибиться невозможно, потому что душа не ошибается. Да и с Распорядитель с вами будет. Он там не в первый раз — подскажет, что к чему. Вот, пожалуй, и всё. Вопросы есть?

— У меня есть вопрос, — хмуро сказал Майер. — Почему всё-таки именно мы?

— Потому что больше некому, — ответил Древний. — Один Распорядитель не справится. Тем более, что он по натуре своей вообще не воин. Я с вами идти не могу по причинам, которые вам могут показаться смешными, но на самом деле они очень серьёзны. Дело в том, что там, скорее всего, придётся убивать. То есть, в данном случае — насильственно лишать разумных того уровня существования души, в котором они по своему праву находятся. А я давно никого и ни при каких обстоятельствах не убиваю. Даже, если на кону — существование моей собственной души и всей Вселенной в придачу. Возможно, это покажется вам обычной трусостью. И даже наверняка покажется. Не буду вас разубеждать. Просто советую принять как данность и твёрдо уяснить, что вы, как это не покажется странным, на сегодняшний день наиболее подходите для выполнения подобной миссии из всех разумных в нашей Вселенной. Учитывая то, через что вам пришлось пройти, лучших кандидатур просто и быть не может. А даже, если бы таковых и удалось найти, им потребовалось бы время на серьёзную психологическую подготовку. То самое время, которого у нас нет.

— Удивительное дело, — сказал Хейниц. — Вселенная существует миллиарды лет, а потом вдруг выясняется, что время для её спасения ограничено чуть ли не часами. И с Воронкой Реальности, помнится, было точно так же. Почему это?

— Ну, это как раз понятно, — сказал Валерка. — Так всегда бывает. Стоит хата долго, а горит быстро. И её нужно так же быстро и тушить, а не проводить во время пожара инструктаж по технике противопожарной безопасности.

— Ещё есть вопросы? — поинтересовался Древний.

— Лично у меня их целая куча, — сообщил Шнайдер. — Но я не уверен, что мне станет легче, если я получу на них ответы.

— На все вопросы ответы даст бой, — сказал Дитц. — Так было, так есть и так будет. Больше вопросов нет, Древний. Начинайте. Мы готовы.

Это было похоже на сон.

Очень яркий, запоминающийся в мельчайших деталях волшебный сон-путешествие, сон-полёт, сон-фильм. Он понимал, что не спит, что это его душа с невообразимой скоростью (если, конечно, по отношению к передвижениям души можно оперировать такими понятиями, как скорость) летит к намеченной цели, останавливаясь по дороге ненадолго, то ли для краткого отдыха, то ли для того, чтобы последние сомнения в необходимости этого странствия, если они и затаились где-то в тайных закоулках и складках, исчезли, растаяли, как тает над июльским лугом туман под лучами утреннего солнца.

Велга помнил, как все они, следуя за Древним, поднялись на чердак и улеглись поудобнее на обширном ложе из свежего сена (запах незнакомых трав кружил голову и совершенно непонятным образом одновременно возбуждал к действию и успокаивал). Потом Древний дал каждому глотнуть из глиняного кувшина горьковатого маслянистого напитка (ровно по два глотка на брата, а Распорядителю — из другого кувшина), попросил закрыть глаза и… И когда через мгновение, ощутив, что он как будто проваливается в бездонную яму, Велга снова их открыл, то вокруг не было уже ни ночного чердака, ни боевых товарищей рядом, а только синее небо сверху, редкие облака с боков и какой-то незнакомый, широко раскинувшийся по берегам извилистой реки, город внизу.

Он смотрел на город сверху, с высоты орлиного полёта и не сразу, но все же довольно быстро сообразил, что это его родная Москва. Только не та невысокая живая Москва, в которой он родился и вырос и откуда ушёл на фронт, а громадная, наполовину разрушенная временем и ядерными ударами и практически вымершая, затянутая дымом от многочисленных пожаров Москва не очень далёкого и совсем не прекрасного будущего. Того самого будущего, в котором они недавно побывали и который оставили в состоянии начавшейся глобальной войны. Войны трёх разумов.

И ему показали эпизоды этой войны. Как будто какой-то безумный киномеханик крутил в его широко распахнутом сознании цветное, объёмное, звуковое и даже пахнущее кино.

Вот Москва провалилась и скользнула в сторону, и он очутился в разношёрстной толпе, окружающей ржавую металлическую бочку, на которой стоял и держал речь пожилой, одетый в изрядно выцветший синий рабочий комбинезон без рукавов, человек. Откуда-то Велга знал, что этого человека зовут Дэнни Джордан, и он лидер довольно большой общины людей, обосновавшейся после Великого Исхода в окрестностях американского города Денвер. Денни Джордан говорил, разумеется, по-английски, но Велга понимал каждое слово:

— … война уже идёт по всему миру. Сегодня я получил сведения о том, что в крупных городах восстала часть Рабов. Они пытаются добраться до главных компьютерных сетей и гибнут в неравной борьбе. Им уже удалось вывести из строя несколько центров, но без нашей помощи они захлебнутся в крови. Охотники обещают, что если мы решимся выступить, нас поддержит живая природа всеми силами, которые у неё есть. Или сейчас или никогда. Другого шанса не будет и я говорю вам, что если вы не решитесь, я пойду в Денвер сам. Один или с теми, кто захочет идти со мной. С теми, кто ещё помнит, что когда-то они жили в свободной стране и не прочь рискнуть шкурой, чтобы вернуть утраченное. Решать нужно прямо сейчас, и я спрашиваю: кто со мной?!

— Я с тобой, папа! — худая девочка-подросток шагнула из первых рядов и встала рядом с бочкой.

— Спасибо, Салли, — сказал Джордан. — Я знал, что ты это скажешь и не откажусь от твоей помощи. Если взрослые слабеют душой, то за оружие приходится браться детям.

И тут толпу словно прорвало.

— Я тоже с тобой, Дэнни! — крикнул высокий худой мужчина лет сорока, чуть ли не на голову возвышающийся над остальными.

— И я! — поддержала его, стоящая рядом молодая женщина.

— Запиши меня, Джордан!

— Меня не забудь, Дабл Д!

— Я тоже!

— И мы…

В следующий момент толпа вокруг исчезла, и Велга снова откуда-то сверху увидел, как неисчислимая стая птиц атакует звено боевых вертолётов (опять эти вертолёты!) над южноамериканскими джунглями, — круги несущих винтов в кровавом облаке от десятков и сотен перерубленных крыльев и туловищ, злой огонь пулемётов, но воздухозаборники уже забиты перьями и внутренностями погибших, захлебываются двигатели, останавливаются винты, и машины одна за другой идут к земле и падают, ломая ветви, чтобы больше уже никогда не взлететь.

Вот снова меняется пейзаж внизу, и он видит, как где-то в Китае молодой бамбук, прорываясь сквозь землю, ломает бетон взлётной полосы военного аэродрома, а три бронированные гусеничные машины поливают его напалмом из бортовых огнемётов, и чёрный дым застилает солнце.

А вот уже какой-то средних размеров европейский город, и десятки трупов на площади перед зданием-кубом, в котором расположен один из вспомогательных центров мирового компьютерного разума, и который не удалось захватить людям в ходе яростного, но плохо подготовленного штурма…

Глаза застилает странный мерцающий туман, а когда он рассеивается, Велга понимает, что он висит в нескольких сотнях километров над лунной поверхностью, а вокруг него бесшумно кипит жестокий космический бой. Ему ни у кого не нужно спрашивать (да и у кого спросить?), он и так знает, что это разбуженные ими от тысячелетней спячки воины-атланты вывели свою немногочисленную, но грозную эскадру на защиту, хоть уже и не принадлежащей им безраздельно, но всё-таки по-прежнему родной Земли. Он также знает, что часть вражеских кораблей сумела прорвать кольцо обороны, высадила на поверхность многочисленный десант, и сейчас Мировой Совет во главе с несгибаемым Фернандо Мигелем Арегой срочно формирует боевые отряды добровольцев из людей, отдавая их под начало тех атлантов, которые вернулись на Землю из боевого похода длиной в пятнадцать тысяч лет.

Бешеный круговорот звёзд замедляет вращение, одна из тысяч сверкающих песчинок мгновенно вырастает до размеров нормального солнца, и Велга понимает, что над ним уже пыльное небо Пейаны, а перед ним — громада древнего Дворца Владык. Он проникает сквозь стены и в обширных апартаментах левого крыла буквально натыкается на принцессу Стану и старшего Советника Карсса. Вернее, бывшего старшего Советника, потому что Велга знает — старина Карсс теперь уже зять Императора и беседует не просто с принцессой, а с собственной женой. Вместе со спасательной экспедицией они совсем недавно вернулись на Пейану с раздираемой на части междоусобными войнами Земли и попали, то называется, из огня да в полымя, потому что не далее, как сутки назад Император «южан» нарушил все предварительные договорённости и отдал секретный приказ своему военному космическому флоту готовиться к атаке на флот «северян».

А потом «кино» завертелось всё быстрее и быстрее, и Велга, поначалу ещё улавливающий какие-то отдельные эпизоды и фрагменты, вскоре окончательно утратил способность к восприятию и последнее, что он увидел и осознал — это некую то ли кляксу, то ли дыру ярчайшего и в то же время какого-то очень нежного света посреди твёрдой чернильной тьмы, в которую он почему-то бесконечно долго падал до тех пор, пока не устал, а устав, закрыл несуществующие глаза и немедленно уснул крепким сном без единого сновидения.

Переулок, круто забирая вправо, шел вниз и пропадал, словно обрезанный, за мраморным атлантом углового дома, — четырёхметровый мужик, бугрясь каменными мышцами, держал на себе маленький полукруглый балкончик, где, опершись локтями на перила, стояла совершенно обнажённая девушка.

Девушка курила длинную папиросу и со спокойным любопытством смотрела на Валерку Стихаря и Курта Шнайдера, которые только что выскользнули с автоматами наизготовку из парковой калитки (дома выстроились с правой стороны переулка, а слева к нему вплотную примыкала чугунная парковая ограда) и замерли, настороженно оглядываясь по сторонам.

Первым обнажённую красавицу заметил Шнайдер и тут же пихнул в бок Стихаря.

Валерка посмотрел, оценил картину — живая обнажённая девушка на голове каменного голого мужика) и помахал рукой.

Девушка помахала в ответ, загасила папиросу и нарочито медленно скрылась в доме.

— Охренеть можно, — сказал Шнайдер. — И что бы это значило?

— А ты что, никогда голых баб не видел? — спросил Валерка.

— Голая баба голой бабе рознь, — заметил Курт. — Одно дело в постели и совсем другое — вот так, на балконе с папироской и всеобщем обозрении.

— Ну, уж и всеобщем. Тут, кроме нас, и нет никого.

— Да, странное место. Черт, я-то думал, что мы отправляемся на войну, а тут… Парк, тишина, девки голые на балконах курят. Ты видел, как она на нас смотрела? И Распорядителя нет. Куда он делся, как думаешь?

— Думаю, что Древний чего-то не рассчитал. Или не учёл. Видишь, наши тоже хоть все и доехали да не все очнулись. Хорошо ещё Аня с Мишкой на ногах — есть кому остальных посторожить.

Полчаса назад они — Стихарь, Шнайдер, Аня и Малышев обнаружили себя на парковых скамейках, расположенных вокруг фонтана в виде круглого бассейна с тремя крылатыми драконами посередине. Сварожьи комбинезоны исчезли, — все они снова были облачены в свою прежнюю военную форму и вооружены тем оружием, с которым свыклись за годы войны — МП-39 и ППШа, и только рядом с Майером, развалившимся на скамье, будто на пуховой перине, пристроился его неуклюжий на вид, но надёжный в деле МГ-42. В сознании оказались только они четверо, а остальные, казалось, спали непробудным сном. Попытки разбудить товарищей (хлопанье по щекам и поливание холодной водой) ни к чему не привели. Тогда Аня сосредоточилась и применила свои особые методы, в результате которых выяснила, что Велга, Дитц, Майер, Вешняк и Хейниц действительно спят. Но так крепко и глубоко, что будить их сейчас, когда им, вроде бы, ничто прямо не угрожает, себе дороже. Мало ли что. Всё-таки не стоит забывать, где и в каком на самом деле виде они находятся. Посовещавшись, оттащили спящих подальше в кусты и решили, что с ними до поры останутся Аня и Малышев, а Валерка с Куртом отправятся на разведку, тем более, что Распорядитель куда-то пропал и было совершенно не понятно, что делать дальше.

На чугунную парковую ограду с калиткой они наткнулись буквально через пятьдесят метров, пройдя за кустами вдоль ухоженной, выложенной разноцветной плиткой, дорожки, которая и вывела их к этой самой калитке.

И вот теперь они стояли в безлюдном переулке, и пытались сообразить, куда идти дальше.

— Надо было её окликнуть, — запоздало сообразил Курт. — Девку эту. Спросили бы хоть, как город называется.

— Тебе станет легче? — иронично осведомился Стихарь. — Лично меня гораздо больше интересует… Тихо, слышишь?

Он предостерегающе поднял руку и посмотрел вверх.

Курт тоже посмотрел вверх и прислушался.

Небо здесь выглядело как ярко светящийся туман, который начинался, казалось, сразу за верхушками деревьев и там, в этом тумане, послышался непонятный шум, и прямо с крыши дома напротив, кренясь на один бок, резко спланировал — почти рухнул — вниз на брусчатку человек с крыльями за спиной. Был он бос и одет в черные брюки с широким узорчатым поясом и белую, обильно забрызганную кровью, рубашку. Приподнявшись на руках, человек попытался встать на ноги, но его шатнуло, и он неловко завалился на бок. Но сознания не потерял и тут же предпринял вторую попытку. Дышал он тяжело, с хрипом и явно не замечал наблюдающих за ним солдат.

— Эй, друг! — тихонько окликнул раненого Стихарь. — Помочь?

Крылатый замер, медленно поднял коротко стриженную голову, и Валерка поразился его громадным — в пол-лица — синим глазам, в которых плескалась боль пополам с удивлением.

— Люди? — прошептал он тихо, но они услышали каждое слово. — Как вы…. Бегите. Стража летит следом, и если они увидят нас вместе…

Договорить он не успел.

Две крылатые фигуры вынырнули сверху из тумана и, если бы Стихарь и Шнайдер не успели по наитию отпрыгнуть назад, к парковой ограде, то были бы, скорее всего, убиты, потому что точно в то место, где они мгновение назад стояли, ударили молнии, расплавив каменную брусчатку мостовой.

Хорошему разведчику не надо передёргивать затвор или снимать оружие с предохранителя, чтобы защитить свою жизнь. Нападающие были ещё в воздухе, на уровне второго этажа, когда Валерка и Курт одновременно нажали на спусковые крючки своих пистолетов-пулемётов, и грохот очередей в клочья разорвал тишину переулка.

Всё было кончено в секунды.

На мостовую свалились два окровавленных тела и тут же, на глазах изумлённых солдат, они стали терять свои очертания и стремительно таять — так, что не успели Валерка и Курт приблизиться к поверженным врагам, как те исчезли, словно никогда их и не было, оставив после себя на мостовой полтора-два десятка немецких и советских пуль.

— Не понял, — Шнайдер привычным жестом поправил каску, — мы их убили или нет?

— Стражу нельзя убить, — подал с тротуара голос раненый. — Вы их развоплотили, но этого вполне достаточно, и нам они теперь не опасны. Спасибо за помощь, вы появились как нельзя вовремя, хотя я и не понимаю, каким образом…. Помогите мне подняться, будьте добры… Спасибо. Здесь, на втором этаже, живёт Нэла. Она… Вы ведь люди?

— Да, мы люди, — подтвердил Валерка. — Человеки. А вы кто?

— Я… Зовите меня … ну, скажем, Риэль. Я — один из Старших и…

— Риэль, это ты? — послышался с балкона мелодичный голос. — Я слышала стрельбу. И видела боевые молнии. Что случилось?

На этот раз девушка вышла на балкон в коротком, высоко открывающем стройные ноги, платье, под которым, как сразу увидел Валерка, больше ничего не было надето.

— Меня зацепили, Нэла, — с трудом поднял голову к балкону раненый, — а эти люди спасли меня. Ты мне поможешь? Крыло пробито…

— Люди? Надо же, как интересно! Заносите его ко мне, мальчики. Второй этаж. Я открою дверь.

Они уложили Риэля, который, пока его тащили по лестнице, успел впасть в забытьё, вниз животом на роскошную кровать под балдахином и отступили назад, давая место прелестной хозяйке, которая уже держала наготове иголку с ниткой и флакон с прозрачной бесцветной жидкостью.

— Крылья у них — слабое место, — объяснила она. — И вообще, они плохо переносят боль. Чуть что — сразу в обморок. И за что их только Высшими называют… Ничего. Сейчас заштопаем дырку, и через пару часов будет, как новенький. А вы, мальчики, покурите на кухне пока, не мешайте. Папиросы на столе.

— Спасибо, не откажемся, — сказал Шнайдер, снимая каску и приглаживая ладонью рыжие вихры. — Тем более, что свои кончились. Но долго нам рассиживаться нельзя, нас в парке товарищи ждут.

— О, так вы не одни! — нараспев сказала Нэла, ловко раздвигая перья и опрокидывая над раной пузырёк. — Та-ак, хорошо, вот и кровь остановилась… А что делают в парке ваши товарищи?

— Этот Риэль… — вместо ответа спросил Валерка. — Он правда Старший?

— А кто же ещё? На, поставь на тумбочку, — Нэла, не глядя сунула Валерке полупустой флакон и поудобнее перехватила безвольно распластанное крыло. — Сами, что ли, не видите? Слушайте, идите отсюда. Подождут ваши товарищи, ничего с ними не случится.

Они успели выкурить по папиросе (один курит и наблюдает за переулком, второй смотрит, чем занята Нэла, потом места меняются), когда хозяйка закончила штопать крыло Риэля и вышла на кухню.

— Всё, — сообщила она, вытягивая из пачки папиросу. — Будет жить. Так что там с вашими товарищами?

— Если хотите, я могу отправить вас на Лону, — неуверенно сказал Распорядитель. — Отдохнёте…

Было хорошо заметно, что ему до сих пор неловко за свое неучастие в самых главных событиях. Вроде бы и причина вполне уважительная — перехватил его по дороге заподозривший неладное Координатор — а все одно не очень хорошо получилось. Все сделали без него — быстро и почти без крови. С таким роскошным заложником как Зерон, легко удалось сначала обезоружить и повязать Стражу у арсенала, а потом освободить из тюрьмы Старших. Так что, когда под утро люди и очень решительно настроенные Высшие окружили Ратушу, то хватило простого ультиматума, чтобы остатки Стражи безропотно сложили оружие. Дальше всё было совсем уже просто, хоть и несколько хлопотно, и, когда Распорядителю всё же удалось добраться до места событий, ему оставалось только поблагодарить отряд за великолепную работу, уладить кое-какие формальности с Высшими и вместе с людьми вернуться назад.

— Спасибо, — сказал Велга. — Мы уж лучше при случае тут отдохнём, дома.

Они стояли под хмурым облачным небом посреди изрядно подпорченного временем, но широкого и прямого шоссе, которое на протяжении последних нескольких километров почти незаметно поднималось в гору, а теперь, достигнув самой высокой точки, полого уходило вниз, на запад, до самого лесистого горизонта.

— Что ж, — вздохнул Распорядитель. — Наверное, вы правы. Дома лучше всего. Пора и мне. Я ведь теперь Координатор, а с учётом всего дел накопилось столько, что… — он махнул рукой и улыбнулся. — Впрочем, у вас их тоже предостаточно. Но, раз вы остаётесь здесь, то за Землю я спокоен. Во всяком случае, пока. Счастливо оставаться. Прощайте.

— Прощайте, — сказал Дитц. — Спасибо за «Ганса» и «Машу». Они нам очень пригодятся.

Когда фигура бывшего Распорядителя исчезла между стволами деревьев, Дитц тщательно затоптал ногой окурок и повернулся к Велге.

— Ну, вот и всё, — сказал он. — Пора и нам прощаться.

— Знаешь, Хельмут… — начал Александр и, потирая подбородок, умолк.

— Что такое? — подозрительно оглядел русских обер-лейтенант. — Что вы ещё задумали? Учтите, ни на какие больше авантюры мы не согласны.

— Никто и не предлагает, — заверил его Велга. — Просто мы посовещались и решили, что все должно быть справедливо.

— В каком это смысле? — не понял Дитц.

— А в таком, что каждый раз вы вместе с нами в России оказывались. Теперь наша очередь. Тут, в Москве, людям стало уже полегче, а вот в Европе…

— Вот это сюрприз, — неуверенно улыбнулся Карл Хейниц. — Здорово!

— Отлично! — хлопнул Валерку по плечу Майер. — Только это… а как же Аня и Нэла?

— Так они с нами согласились, — добродушно сообщил Малышев. — И у Леонида Макаровича им сейчас самое место. Аня… — он переступил с ноги на ногу, — В общем, ей сейчас от всяких путешествий и приключений стоит воздержаться.

— Ну и дела, — весело присвистнул Шнайдер. — Поздравляю!

— А Нэла при ней, — добавил Велга. — Уверила нас, что если будущий новорожденный и его мама с самого начала находятся под присмотром у самой настоящей феи, то дальнейшая счастливая судьба им обеспечена. И всему племени заодно. Леонид Макарович страшно обрадовался. Сказал, что с такими помощницами и советчицами он быстро во всей округе жизнь наладит.

— Я всегда говорил, что русские — самая сумасшедшая нация, — потеплев глазами, заметил Дитц. — Но в данном случае мы этому обстоятельству только рады. Тогда — по машинам. До Берлина путь ещё не близкий.

— По машинам, — повторил за ним Велга. — Ты, может, не поверишь, но мы всегда мечтали до него дойти.

Они засмеялись, и в ту же минуту широкая полоса солнечного света, вырвавшись из-за облаков, понеслась вдоль шоссе на запад, освещая путь и словно приглашая следовать за собой.