Wilbur Smith

BLUE HORIZON

Copyright © Orion Mintaka 2003, 2018

Published in Russia by arrangement with The Van Lear Agency

All rights reserved

Они стояли втроем у самой воды и наблюдали, как луна прокладывает мерцающую живую дорожку на темном море.

— Полнолуние через два дня, — уверенно произнес Джим Кортни. — Большие красные рыбы проголодаются, как львы.

На берег набежала волна, окатив пеной ноги парней.

— Давай-ка лучше лодку на воду спустим, вместо того чтобы торчать здесь и болтать попусту, — предложил его кузен Мансур Кортни.

Его волосы сияли в лунном свете, словно только что отлитая медная монетка, и улыбка выглядела такой же яркой. Он легонько подтолкнул локтем стоявшего рядом чернокожего юношу, на котором была лишь белая набедренная повязка:

— Давай, Зама.

Они одновременно наклонились к лодке. Маленькое суденышко неохотно сдвинулось вперед, и они нажали снова, но на этот раз лодка завязла в мокром песке.

— Подождем следующей большой волны, — велел Джим, и они приготовились. — Вот она, подходит!

Вдали набухла волна, потом помчалась к ним, набирая высоту. Она вспенилась на гребне и обрушилась на берег, высоко подбросив нос ялика и заставив молодых людей пошатнуться под ее ударом, — им пришлось покрепче ухватиться за планшир, когда вода захлестнула их до пояса.

— Все разом! — крикнул Джим.

Они общим весом налегли на лодку.

— Вперед!

Лодка вырвалась из песка, и юноши следом за отступавшей волной вывели ее на глубину.

— На весла! — рявкнул Джим, когда на них обрушилась следующая волна.

Все трое, подтянувшись, перевалились через борта в лодку, с их мускулистых тел стекали потоки воды. Смеясь от возбуждения, парни схватились за длинные весла, лежавшие наготове, и вставили в уключины.

— Налегай!

Весла разом пришли в движение; серебристые капли разлетались вокруг, оставляя на морской поверхности крошечные светящиеся водовороты. Ялик быстро выскочил за бурную зону прибоя; юноши работали теперь веслами в легком привычном ритме, рожденном долгой практикой.

— В какую сторону? — спросил Мансур.

Они с Замой привычно посмотрели на Джима, ожидая его решения: Джим всегда был вожаком.

— К Котлу, — решительно произнес Джим.

— Я так и думал, — засмеялся Мансур. — Ты все еще нацеливаешься на Большую Джули.

Зама сплюнул через борт, не пропустив намека:

— Поосторожнее, Сомоя. Большая Джули нацеливается на тебя.

Зама говорил на лози, своем родном языке. «Сомоя» значило «ураган». Этим прозвищем Джима наградили еще в детстве из-за его характера.

Джим нахмурился при этом воспоминании. Никто из них пока даже не видел ту рыбу, которую они прозвали Большой Джули, но они знали, что это именно самка, а не самец, потому что лишь самки вырастали до таких размеров и достигали такой силы. А ее силу они уже имели возможность ощутить через натянувшийся в глубину тонкий рыболовный линь. Под натянувшейся лесой задымился фальшборт, в твердом дереве образовалась глубокая бороздка, а их ободранные ладони кровоточили…

— В тысяча семьсот пятнадцатом году, когда мой отец плавал на старой «Деве Омана», они сели на мель у Опасного мыса, — сказал по-арабски Мансур (это был родной язык его матери). — Один матрос попытался доплыть до берега, чтобы через прибой дотащить до суши канат, и тут прямо под ним, на полпути, появился большой красный зубан. Вода была такой прозрачной, что все видели, как зубан всплывает с глубины в три сажени. Он откусил матросу ногу повыше колена и разом проглотил ее, как пес глотает куриное крылышко. Парень орал и бился на воде, вокруг него пенилась его собственная кровь, он пытался отогнать рыбину, но та кружила рядом и наконец схватила его за вторую ногу. И утащила парня на глубину. Больше они его не видели.

— Ты эту историю рассказываешь каждый раз, когда я хочу отправиться к Котлу, — мрачно проворчал Джим.

— И каждый раз она тебя пугает до семицветного поноса, — по-английски сказал Зама.

Эти трое так много времени провели вместе, что легко говорили на родном языке каждого из них — английском, арабском и лози. И без усилий переходили с одного языка на другой.

Джим засмеялся, но скорее чтобы скрыть свои чувства, чем от веселья.

— Скажи на милость, где ты научился столь изысканным выражениям, лесной дикарь?

Зама ухмыльнулся.

— Да от твоего благородного отца, — ответил он.

На этот раз Джим не нашел что сказать. Поэтому просто уставился на светлевший понемногу горизонт:

— Солнце взойдет через пару часов. Мне хочется побыстрее подойти к Котлу. Это лучшее время для охоты на Большую Джули.

Они направились в глубину залива, одолевая волны, катившие свободным строем из Южной Атлантики. Ветер дул им навстречу, так что они не могли поднять парус. За их спинами вздымалась освещенная луной величественная глыба Столовой горы с плоской вершиной. В заливе у ее подножия темнело скопление судов, стоявших на якоре; среди них преобладали большие корабли. Эта стоянка была караван-сараем всех южных морей. Торговые и военные корабли Голландской Ост-Индской компании и суда полудюжины других стран пользовались мысом Доброй Надежды, чтобы запастись провизией и отремонтировать корпуса и такелаж после долгих океанских путешествий.

В этот ранний час на берегу почти не было заметно огней — лишь тусклые фонари светились на стенах крепости и в окнах прибрежных таверн, где все еще веселились команды стоявших в заливе кораблей. Взгляд Джима привычно скользнул к одинокому огоньку, отделенному примерно морской милей тьмы от остальных. Там находились склад и контора торговой компании «Кортни бразерс». Джим знал, что свет горит в окне кабинета его отца на втором этаже длинного складского строения.

«Папа снова считает свои шекели», — мысленно усмехнулся Джим.

Том Кортни, отец Джима, был одним из самых удачливых торговцев на мысе Доброй Надежды.

— Подходим к острову, — сказал Мансур.

Джим снова сосредоточился на предстоявшем им деле. Он подергал веревку румпеля, обмотанную вокруг большого пальца его босой правой ноги. Они слегка изменили курс влево, направляясь к северной точке острова Роббен. Так по-голландски назывались тюлени, селившиеся на его камнях. Юноши уже могли чуять запах этих животных в ночном воздухе: вонь их помета казалась просто удушающей. Когда ялик подошел ближе, Джим встал на банку, чтобы определить их положение относительно берега; он принялся высматривать метки на ландшафте, чтобы подвести лодку точно к глубокому провалу в морском дне, который они называли Котлом.

Вдруг, тревожно вскрикнув, он быстро вернулся к борту:

— Эй, гляньте на того болвана! Он же прямо на нас идет! Налегай, черт побери, налегай на весла!

Высокий корабль несся под огромной массой парусов, бесшумно огибая северную оконечность острова. Под напором северо-западного ветра он с пугающей быстротой приближался к ялику.

— Это чертов сыроед, голландец! — выругался Джим, тоже хватая длинное весло. — Проклятый сын тухлой береговой шлюхи! Он даже огни не зажег!

— А где, скажи на милость, ты нахватался таких выражений? — выдохнул Мансур между двумя ударами весел.

— Ты такой же шут, как этот глупый голландец, — мрачно ответил Джим.

Корабль неотвратимо надвигался на них, его нос в лунном свете серебрился.

— Остановитесь!

В голосе Мансура послышался страх, что сделало опасность еще более очевидной.

— Не трать зря дыхание, — возразил Зама. — Они там все спят. Они тебя не услышат. Нажимай!

Все трое еще энергичнее налегли на весла, и маленькое суденышко словно полетело по воде, однако большой корабль двигался быстрее.

— Нам что, придется прыгать?

Этот вопрос напряженно задал Мансур.

— Отлично! — проворчал Джим. — Мы сейчас прямо над Котлом. Вот и проверим историю твоего отца. Какую из твоих ног Большая Джули откусит первой?

Все трое бешено гребли, в прохладе ночи пот заливал их искаженные лица. Они стремились к скалам, к надежному укрытию, где большой корабль не смог бы их задеть; но им оставался до камней еще полный кабельтов, а паруса корабля уже закрывали звезды. Юноши слышали гул ветра в снастях, потрескивание рей, музыкальное бульканье волны под носом корабля. Все они молчали, лишь бешено работали веслами, в ужасе поглядывая на корабль.

— Милостивый Иисус, помоги нам! — прошептал Джим.

— Во имя Аллаха! — чуть слышно добавил Мансур.

— Предки моего племени, помогите…

Каждый взывал к своему собственному Богу или богам. Зама работал наравне с остальными, но его глаза сверкали на темном лице, когда он смотрел на настигавшую их смерть. Волна, которую гнал перед собой корабль, подняла лодку, отбросила назад, и ялик вдруг покатился по ней кормой вперед. Суденышко зачерпнуло ледяную воду. Трое юношей вылетели через борт, когда тяжелый корпус корабля ударил по лодке. Но Джим успел понять, что это был скользящий удар. Ялик отшвырнуло в сторону, но его обшивка явно выдержала.

Джим ушел глубоко под воду, но попытался нырнуть еще глубже. Он знал, что столкновение с днищем корабля стало бы смертельным. Корабль наверняка густо оброс морскими желудями за время перехода через океан, и их острые как бритвы раковины мгновенно сдерут всю плоть с его костей.

Он напряг все мышцы тела, ожидая страшного столкновения, но его не случилось. Легкие Джима горели как в огне, он задыхался. Но держался до тех пор, пока не почувствовал уверенность, что корабль прошел мимо, и лишь тогда повернул к поверхности, работая руками и ногами. Сквозь прозрачную воду он уже видел очертания луны — расплывчатые, нематериальные — и изо всех сил, собрав всю свою волю, устремился к ним.

Резко выскочив на поверхность, Джим наполнил грудь воздухом. Перевернувшись на спину, кашляя и задыхаясь, он вдыхал дарующую жизнь свежесть.

Наконец он хрипло крикнул, преодолевая боль в легких:

— Мансур! Зама! Вы где? Откликнитесь, черт вас побери!

— Здесь!

Это послышался голос Мансура, и Джим посмотрел в ту сторону.

Его кузен цеплялся за наполненный водой ялик; его длинные рыжие локоны облепили лицо, как тюлений мех. И тут же над водой выскочила еще одна голова, как раз между ними.

— Зама!

Джим в два взмаха доплыл до него и приподнял его лицо над водой. Зама кашлял, выплевывая целые фонтаны морской воды и рвоты. Он попытался обеими руками обхватить Джима за шею, но Джим окунул его в воду, вынуждая разжать руки, а потом потащил к полузатопленному ялику.

— Вот, хватайся за это!

Он подвел руку Замы к фальшборту. И все трое повисли на ялике, стараясь восстановить дыхание.

Джим первым оправился настолько, чтобы снова разозлиться.

— Сучий сын, ублюдок! — выдохнул он, глядя вслед удалявшемуся кораблю. Тот безмятежно двигался прежним курсом, удаляясь от юношей. — Они что, даже не поняли, что чуть не убили нас?

— От него воняет хуже, чем от тюленьей колонии. — Мансур все еще хрипел, а от усилий, которые ему потребовались, чтобы заговорить, опять закашлялся.

Джим принюхался и сразу уловил дурной запах.

— Работорговец. Проклятый работорговец, — резко бросил он. — Такая вонь, что не ошибешься.

— Или корабль каторжников, — все так же хрипло добавил Мансур. — Может, он перевозит заключенных из Амстердама в Батавию.

Они увидели, что корабль меняет курс; его паруса в лунном свете изменили очертания, когда он повернул в залив и присоединился к стоявшим там судам.

— Мне бы хотелось найти его капитана в одном из кабаков в порту, — мрачно заявил Джим.

— Забудь об этом! — посоветовал Мансур. — Он тебе сунет нож в ребра или еще в какое-нибудь болезненное местечко. Давай-ка лучше воду из лодки вычерпывать.

Борта ялика лишь на несколько пальцев поднимались над водой. Джиму пришлось забраться в него через корму, чтобы он не перевернулся. Он пошарил под банкой и нашел деревянное ведро, привязанное под ней. Перед тем как отчалить, они надежно закрепили в ялике все, что могло им понадобиться, потому что проход сквозь прибой представлял собой опасное дело. Джим начал вычерпывать воду. К тому времени, когда он вычерпал уже почти половину, Зама пришел в себя настолько, что смог забраться на борт и сменить его. Джим выудил весла, плывшие рядом с лодкой, потом проверил остальное снаряжение.

— Все рыболовные снасти на месте. — Он открыл мешок, заглянул в него. — Даже наживка.

— Так мы продолжим? — спросил Мансур.

— Конечно! А почему же нет, черт побери?

— Ну… — Мансур явно сомневался. — Мы же чуть не утонули.

— Но ведь не утонули, — живо возразил Джим. — Зама уже почти покончил с водой, а Котел меньше чем в кабельтове от нас. И Большая Джули ждет свой завтрак. Так что вперед, накормим ее!

Они снова заняли свои места и взялись за весла.

— Этот сырноголовый урод отнял у нас час хорошего времени! — с горечью пожаловался Джим.

— Ты мог потерять и намного больше, Сомоя! — засмеялся Зама. — Если бы меня не оказалось рядом, чтобы вытащить тебя!

Джим выхватил из мешка с наживкой дохлую рыбину и швырнул ее в Заму. Они легко и быстро возвращались в прежнее бодрое настроение.

— Полегче веслами, мы уже подходим к меткам, — предостерег Джим.

Они начали осторожно маневрировать, проводя ялик между камнями к зеленому провалу под ними. Им пришлось бросить якорь на каменный выступ с южной стороны Котла, а потом позволить течению отнести их назад, к глубокому донному провалу. Течение здесь кружило, что и послужило поводом к названию; это усложняло им работу, так что они дважды проскакивали мимо меток. Обливаясь потом и ругаясь, они были вынуждены перенести на другое место камень в пятьдесят фунтов весом, который служил им якорем, и начать сначала. На востоке уже разгорался рассвет, подкрадываясь, как вор, когда Джим наконец, проверив глубину линем без наживки, убедился, что они заняли нужную позицию. Он измерил линь, пропуская его между раскинутыми руками, когда тот уходил в глубину.

— Тридцать три сажени! — воскликнул он, почувствовав, как свинцовое грузило ударилось о дно. — Почти двести футов! Мы прямо над столовой Большой Джули. — Он быстро вытащил линь. — Наживляем, ребята!

Последовала стычка у мешка с наживкой. Джим прямо из-под руки Мансура выхватил самую аппетитную наживку, серую кефаль почти в два фута длиной. Джим поймал ее в сеть накануне, в лагуне перед складами их компании.

— Для тебя она слишком хороша, — рассудительно объяснил он. — Чтобы справиться с Джули, нужен настоящий рыбак!

Он просунул острый конец акульего крюка через глазницы кефали. Изгиб этого крюка составлял в ширину почти две ладони. Джим встряхнул цепь, к которой крепился крюк, — она была длиной в десять футов, стальная, легкая, но крепкая. Кузнец его отца, Альф, выковал ее специально для Джима. Джим был уверен, что она выдержит даже в том случае, если огромный зубан начнет колотить ее о рифы. К другому концу цепи был привязан линь. Раскрутив наживку над головой, Джим забросил ее подальше в зеленую воду. Наживка пошла в глубину, и Джим отпускал линь следом за ней.

— Прямо в глотку Большой Джули! — злорадно произнес он. — На этот раз ей не удрать! На этот раз она моя!

Почувствовав, что крюк опустился на дно, он положил оставшиеся кольца линя на палубу лодки и крепко прижал их босой правой ногой. Обе руки Джим занял работой с веслом, чтобы, сопротивляясь течению, удерживать ялик на месте, над Котлом.

Зама и Мансур рыбачили с более легкими крюками и тонкими лесками, используя в качестве наживки небольшие куски макрели. И почти сразу начался клев — на дно лодки полетели красно-розовые тупорылы, морские лещи, пятнистые тигровые окуни, хрюкавшие, как поросята, когда их снимали с крюка.

— Детские рыбки для малышей! — насмехался Джим.

Он старательно следил за своим тяжелым линем, осторожно действуя веслами, чтобы удержать ялик на нужном месте. Солнце поднялось над горизонтом, воздух потеплел. Юноши сняли лишнюю одежду, оставшись в одних штанах.

Совсем рядом на скалах острова суетились тюлени; они ныряли и плавали вокруг ялика. Внезапно один большой тюлень поднырнул под лодку и схватил рыбину, которую поймал Мансур: животное сорвало ее с крюка и тут же уплыло в сторону, держа ее в зубах.

— Ах ты мерзость! — возмущенно закричал Мансур, видя, как грабитель прижал рыбу к груди ластами и стал отрывать от нее куски блестящими клыками.

Джим бросил весло и потянулся к своей сумке для рыболовных снастей. Достав из нее пращу, он вложил в нее отшлифованный водой камешек. Джим набрал свои снаряды на дне реки в северной части их имения: каждый камешек был круглым, гладким и безупречно подобран по весу. Джим тренировался с пращой до тех пор, пока не научился сбивать четырех из пяти гусей, пролетающих высоко над ним. Он раскрутил пращу для броска так, что она загудела над его головой. Потом отпустил конец, и камень вырвался на свободу. Снаряд ударил тюленя точно в середину черного лба, и юноши услышали, как треснула хрупкая кость. Зверь умер мгновенно, и его тело поплыло прочь по течению, конвульсивно дергаясь.

— Больше он рыбу воровать не станет. — Джим затолкал пращу обратно в сумку. — А остальные получат урок хороших манер.

Другие тюлени метнулись прочь от ялика. Джим снова взялся за весло, и юноши вернулись к прерванному разговору.

Мансур лишь неделей раньше вернулся на одном из кораблей Кортни из торгового похода на восточное побережье Африки, к острову Ормуз. И он как раз описывал те чудеса, которые там видел, и удивительные приключения, в которых участвовал вместе с отцом, капитаном «Дара Аллаха».

Отец Мансура, Дориан Кортни, был совладельцем компании. В ранней юности он попал в плен к арабским пиратам, и его продали некоему принцу Омана, который усыновил Дориана и обратил в ислам. Единокровный брат Дориана Том Кортни был христианином, а Дориан — мусульманином. Когда Том нашел и спас своего младшего брата, они стали работать вместе. Благодаря разной вере братьев они имели доступ в оба религиозных мира, и их предприятие процветало. В последние двадцать лет они торговали в Индии, Аравии и Африке, а также продавали свои экзотические товары в Европе.

Пока Мансур рассказывал, Джим всматривался в лицо кузена и снова завидовал его красоте и обаянию. Мансур унаследовал их от отца вместе с огненно-рыжими волосами. Он был гибок и подвижен, как Дориан, в то время как Джим пошел в своего собственного отца и обладал широкой костью и силой. Отец Замы, Эболи, сравнивал их с быком и газелью.

— Эй, посмотри-ка! — Мансур прервал историю, чтобы поддразнить Джима. — Мы с Замой наполним лодку до краев, а ты так и будешь сидеть. Поймай нам рыбку!

— Я всегда предпочитал качество простому количеству, — возразил Джим тоном сожаления.

— Ладно, раз уж тебе больше нечем заняться, расскажи нам о своем путешествии в страну готтентотов.

Мансур выдернул из воды очередную блестящую рыбину и бросил ее на дно ялика.

Простое, честное лицо Джима вспыхнуло от удовольствия при воспоминании о собственном приключении. Он невольно обратил взгляд к северу, через залив, на островерхие горы, которые утреннее солнце окрасило ярчайшим золотом.

— Мы ехали тридцать восемь дней, — похвастал он. — На север, через горы и огромную пустыню, далеко за границами этой колонии, хотя губернатор и совет директоров компании в Амстердаме строго запрещают выходить за ее пределы. Мы очутились в таких землях, где до нас не бывал ни один белый человек…

Джим не умел говорить так плавно или поэтично, как его кузен, но его энтузиазм захватывал. Мансур и Зама смеялись вместе с ним, когда Джим описывал туземные племена, с которыми они встречались, и бесчисленные стада диких животных, бродивших на равнинах. Время от времени он взывал к Заме:

— Ведь это и вправду так, да, Зама? Ты тоже там был. Скажи Мансуру, что это правда.

Зама серьезно кивал:

— Да, все так и есть. Клянусь могилой моего отца. Каждое слово — правда.

— Однажды я туда вернусь. — Джим пообещал это скорее самому себе, чем другим. — Я вернусь туда и дойду до голубого горизонта, до самых пределов той земли.

— А я пойду с тобой, Сомоя! — Зама посмотрел на Джима с абсолютным доверием и любовью.

Зама помнил, что говорил его отец о Джиме, когда наконец собрался умирать, измученный годами, — ослабевший гигант, чья сила некогда могла, казалось, удержать сами небеса от падения. «Джим Кортни — настоящий сын своего отца, — прошептал тогда Эболи. — Будь верен ему, как я был верен Тому. Ты никогда об этом не пожалеешь, сынок».

— Я пойду с тобой, — повторил Зама, и Джим подмигнул ему:

— Конечно пойдешь, плут. Никому другому ты не нужен.

Он хлопнул Заму по спине с такой силой, что чуть не опрокинул.

Джим собирался сказать что-то еще, но в это мгновение кольцо линя дернулось под его ногой, и он победоносно закричал:

— Джули стучится в дверь! Ну же, вперед, Большая Джули!

Он бросил весло и схватился за линь. Напряженно держа его обеими руками, Джим понемногу отпускал его, готовый натянуть в подходящий момент. Его спутники, не дожидаясь приказа, вытащили из воды свои снасти и взялись за весла. Оба они знали, что сейчас чрезвычайно важно дать Джиму простор открытой воды, где он мог бы сразиться с по-настоящему огромной рыбой.

— Ну же, ну, моя красотка! — шептал Джим, осторожно придерживая линь. Он пока ничего не чувствовал, кроме мягкого нажима течения. — Иди сюда, дорогуша! Папа тебя любит! — приговаривал он.

Потом он ощутил, как линь дернулся — мягко, почти незаметно. Каждый нерв в его теле откликнулся на это, натянувшись до предела.

— Она там. Она там!

Линь снова обвис.

— Эй, не бросай меня, красавица! Пожалуйста, не уходи!

Джим наклонился через борт ялика, подняв линь повыше, чтобы тот прямо из его руки опускался в зеленую круговерть воды. Двое других наблюдали за ним, боясь даже дышать. Потом вдруг они увидели, как поднятая правая рука Джима резко дернулась вниз, явно увлекаемая некоей огромной тяжестью. Они видели, как напряглись мышцы этой руки, словно мускулы тела гадюки, готовой к броску; ни один не произнес ни звука и не пошевелился, глядя, как держащая линь рука уже почти коснулась поверхности моря.

— Да! — тихо выдохнул Джим. — Сейчас!

Он отклонился назад, всем своим весом натягивая линь.

— Да! Да, да!

С каждым возгласом он натягивал линь, перебирая его руками, правой, левой, правой, левой… Но тот не поддавался даже силе Джима.

— Это, скорее всего, не рыба, — сказал наконец Мансур. — Никакая рыба не может обладать такой силой. Ты, наверное, зацепился за дно.

Джим не ответил. Он тянул линь изо всех сил, упираясь коленями в планшир, чтобы не потерять равновесие. Он стиснул зубы, лицо налилось кровью, глаза, казалось, готовились выскочить из орбит.

— Беритесь тоже! — выдохнул он.

Двое юношей бросились ему на помощь, но не успели добраться до кормы, когда Джим упал и растянулся у борта. Линь скользил между его пальцами; они почуяли запах обожженной кожи, срываемой с его ладоней.

Джим заорал от боли, но хватку не ослабил. С огромным усилием он сумел забросить линь за край фальшборта и попытался закрепить его там. Но лишь потерял еще больше кожи с ладоней, а костяшки его пальцев с силой ударились о дерево. Одной рукой Джим сдернул с головы шапку, чтобы воспользоваться ею как перчаткой, когда удерживал линь.

Теперь уже все трое парней кричали как сумасшедшие:

— Дай руку! Хватай конец!

— Отпусти его! Ты крюк разогнешь!

— Возьми ведро! Поливай водой! Линь вот-вот загорится!

Зама наконец сумел подсунуть под линь обе руки, но даже их общей силой они не смогли остановить движение огромной рыбы. Линь шипел, натягиваясь, и они ощущали через него, как колотится громадный хвост.

— Воды, ради всего святого, намочи его! — завывал Джим.

Мансур, зачерпнув ведром воду, выплеснул ее на их руки и на шипящий линь. Над ним поднялся клуб пара.

— Боже мой! Да он уже почти весь размотался! — крикнул Джим, увидев конец линя в нижней части деревянной катушки, удерживавшей его. — Скорее, Мансур! Привяжи новый моток!

Мансур действовал быстро, с давно уже приобретенной ловкостью, но все равно он едва успел; как только он затянул узел, веревка вырвалась из его рук. Узел проскочил между пальцами двоих юношей, еще сильнее содрав с них кожу, и тут же ушел под воду, в зеленую глубину.

— Остановись! — просил Джим рыбу. — Ты что, пытаешься нас убить, Джули? Почему бы тебе не остановиться наконец, красавица?

— Уже почти половина второй катушки размоталась, — предостерег Мансур. — Дай я возьму линь вместо тебя, Джим! Ты уже всю палубу залил кровью!

— Нет-нет. — Джим яростно затряс головой. — Она двигается медленнее. Сердце почти разбито.

— Твое или ее? — спросил Мансур.

— Тебе стоит выступать на сцене, кузен! — мрачно посоветовал ему Джим. — Твое остроумие пропадает даром.

Линь теперь действительно разматывался медленнее, они ощущали это своими израненными пальцами. А потом и вовсе замер.

— Оставь ведро, — велел Джим. — Хватайся за линь.

Мансур встал за спиной Замы, ухватившись за линь, и Джим смог высвободить одну руку и облизать пальцы.

— Мы ведь это делаем ради развлечения? — задумчиво спросил он. И тут же его тон стал деловым. — Эй, Джули, теперь наша очередь!

Продолжая натягивать линь, юноши выстроились вдоль палубы, согнувшись и пропустив линь между ногами.

— Раз-два-три!

Все трое одновременно налегли на канат. Узел, связывавший два линя, появился из воды и перевалил через борт. Мансур тут же снова свернул линь. Еще четыре раза гигантская рыба собиралась с силами и бросалась прочь, и им приходилось выпускать линь, но каждый раз ее побег становился короче. Они опять разворачивали ее обратно, и, как она ни сопротивлялась, ее силы постепенно иссякали.

Вдруг Джим, стоявший впереди, радостно вскрикнул:

— Вон она! Я ее вижу!

Рыбина описала широкий круг под яликом. Ее красно-бронзовые бока вспыхнули, отразив солнечный свет, как зеркало.

— Боже праведный, она прекрасна!

Джим уже видел большие золотистые глаза рыбы, смотревшие на него сквозь изумрудную воду. Пасть зубана открывалась и закрывалась, пластинки, прикрывавшие жабры, светились, качая воду: рыбе не хватало кислорода. Челюсти зубана были достаточно велики, чтобы захватить голову и плечи взрослого мужчины, и по их краям бежали ряды зубов, длинных и толстых, как указательный палец.

— Вот теперь я верю в историю дяди Дорри, — напряженно выдохнул Джим. — Такие зубки без труда откусят любую ногу.

Наконец, почти через два часа после того, как крюк впился в челюсть рыбы, они подвели зубана к ялику. Затем вместе подняли из воды его огромную голову. Но едва они это сделали, рыба в последний раз впала в ярость. Ее туловище было длиной с высокого мужчину и толстое, как живот шетландского пони. Рыба билась и изгибалась так, что касалась носом хвостовых плавников. Поднятые ею фонтаны воды потоком обрушивались на парней, они как будто очутились под настоящим водопадом. Но они продолжали крепко удерживать свою добычу, и наконец бешеные пароксизмы затихли.

Тогда Джим крикнул:

— Поднимай ее в воздух! Она готова для жреца!

Он выхватил из крепления под поперечным брусом дубинку. Конец этой дубинки был утяжелен свинцом; хорошо сбалансированная, она отлично ложилась в его правую руку. Джим замахнулся для удара — и опустил дубинку на костяной гребень над злыми желтыми глазами. Огромное тело застыло, по красно-золотым бокам пробежала последняя дрожь. Жизнь покинула рыбу, и она, перевернувшись белым животом вверх, поплыла рядом с яликом; ее жаберные пластины развернулись, как дамский зонтик.

Юноши, насквозь пропотевшие, тяжело дыша, прижимая к груди израненные ладони, наклонились через борт и с благоговением уставились на изумительное существо, убитое ими. Они не смогли бы найти слова, которые адекватно отразили бы охватившие их чувства: триумф и сожаление, ликование и грусть… страсть и пыл охоты пришли к своему завершению.

— Великий пророк, да это же настоящий Левиафан! — негромко проговорил Мансур. — Я чувствую себя рядом с ним таким маленьким!

— Акулы могут появиться в любую минуту, — сказал Джим, разрушая чары мгновения. — Помогите мне затащить ее в лодку.

Они пропустили канат через жабры зубана и потянули втроем; ялик опасно накренился, готовый перевернуться вверх дном, когда они переваливали рыбину через борт. В суденышке едва хватало место, чтобы вместить такое чудище, а сесть на скамьи теперь и вовсе не оставалось возможности, так что юноши пристроились на бортах. Когда рыбу втаскивали в ялик, с нее ободралась часть чешуи: эти чешуйки были размером с золотой дублон и такие же яркие.

Мансур поднял одну, повернул так, чтобы в ней отразилось солнце, и зачарованно уставился на нее.

— Мы должны отвезти эту рыбу в Хай-Уилд, — сказал он.

— Зачем? — коротко спросил Джим.

— Показать родным, моему отцу и твоему.

— К закату она потеряет цвет, чешуя станет сухой и тусклой, а мясо начнет портиться и вонять. — Джим покачал головой. — Я хочу запомнить ее вот такой, во всем ее великолепии.

— Что же нам тогда с ней делать?

— Продадим ее эконому какого-нибудь голландского корабля.

— Такое прекрасное существо… И продать ее, как мешок картошки? Это похоже на святотатство! — запротестовал Мансур.

— Но разве в Книге Бытия не говорится, что Бог отдал человеку всех тварей на земле и в море? Чтобы убивать и есть их. Он сам так велел. При чем тут святотатство?

— Это твой Бог, а не мой, — возразил Мансур.

— Он один и тот же, что твой, что мой. Мы просто называем Его разными именами.

— Он и мой тоже. — Зама не остался в стороне. — Кулу-Кулу, величайший из всех Великих.

Джим обмотал обрывком ткани пораненную руку.

— Значит, во имя Кулу-Кулу. Этот зубан предназначен для того, чтобы попасть на борт голландского корабля. И я намерен воспользоваться им как рекомендательным письмом к эконому. Я собираюсь продать ему не только эту рыбину, но заодно и продукцию из Хай-Уилда.

При северно-западном ветре, дувшем со скоростью десять узлов им в спину, они смогли поднять свой единственный парус и быстро добрались до залива. Под пушками крепости стояли на якоре восемь кораблей. Большинство находились здесь уже много недель и успели запастись провизией.

Джим показал на тот, что пришел последним:

— Они не ступали на сушу долгие месяцы. И истосковались по свежей пище. Наверное, от цинги страдают.

Джим повернул румпель и повел ялик между кораблями.

— После того как они чуть не налетели на нас, они нам должны хорошие денежки.

Все Кортни являлись торговцами до мозга костей, и даже для самых юных из них слово «прибыль» имело почти религиозное значение. Джим подвел ялик к голландскому кораблю. Это оказался вооруженный торговец, трехпалубный, с двадцатью пушками по борту, квадратными парусами и тремя мачтами. Он поднял вымпелы и флаг Голландской Республики. Когда ялик подошел к нему, Джим увидел, что корпус и такелаж сильно потрепаны штормами. Кораблю явно пришлось нелегко. Потом Джим рассмотрел и название, написанное поблекшими золотыми буквами: «Het Gelukkige Meeuw», «Счастливая чайка». Джим усмехнулся — уж очень это название не подходило старой потрепанной посудине. А потом он прищурил в удивлении и любопытстве зеленые глаза:

— Женщины, видит бог! — Он показал вперед. — Сотни женщин!

Мансур и Зама вскочили и уставились на корабль, прикрывая глаза от солнца ладонями.

— И правда! — воскликнул Мансур.

Кроме жен бюргеров и их флегматичных, тщательно охраняемых дочерей да шлюх в прибрежных тавернах, женщин на мысе Доброй Надежды почти не было.

— Вы только посмотрите на них! — благоговейно выдохнул Джим. — Вы только посмотрите на этих красавиц!

Главную палубу голландца заполняли женские фигуры.

— Откуда тебе знать, что они красавицы? — возразил Мансур. — Мы еще слишком далеко, не рассмотреть. Может, это уродливые старые вороны?

— Нет, Господь не может обойтись с нами так жестоко, — взволнованно засмеялся Джим. — Каждая из них — как ангел с небес! Я просто знаю это!

На шканцах стояла небольшая группа офицеров, а матросы уже занимались починкой такелажа и красили корпус корабля. Но три юнца в ялике видели только женские фигуры на баке. И тут до них опять донеслась волна вони, что висела над кораблем, и Джим в ужасе вскрикнул:

— Да они все в кандалах!

Обладавший самым острым зрением из всей троицы, он понял, что женщины двигаются по палубе рядами, неуклюжей походкой закованных в цепи пленниц.

— Осужденные, — согласился Мансур. — Твои небесные ангелы — просто преступницы. Они страшнее самого греха.

Теперь они подошли уже достаточно близко для того, чтобы рассмотреть лица некоторых потрепанных существ, их серые жирные волосы, беззубые рты, бледность древней кожи, провалившиеся глаза и на большинстве несчастных лиц — уродливые пятна и синяки, порожденные цингой. Женщины смотрели на приближавшуюся лодку тусклыми, пустыми глазами, не проявляя никакого интереса, никаких эмоций.

Даже похотливые инстинкты Джима остыли. Перед ним находились уже не человеческие существа, а забитые, униженные животные. Их одежда из грубого холста была изорвана и испачкана. Они явно не меняли ее с тех самых пор, как покинули Амстердам, и не имели воды даже для того, чтобы помыться, не говоря уж о стирке. За женщинами приглядывали вооруженные мушкетами стражи. Когда ялик подошел на расстояние оклика, какой-то младший офицер в синем бушлате поспешил к поручням и поднес ко рту переговорную трубу.

— Остановитесь! — крикнул он по-голландски. — Это тюремный корабль! Держитесь подальше, или мы откроем огонь!

— Он не шутит, Джим, — сказал Мансур. — Давай-ка уберемся подальше.

Джим проигнорировал его предложение и поднял повыше одну из рыбин.

— Vars vis! Свежая рыба! — прокричал он в ответ. — Только что из моря! Поймали час назад!

Мужчина у поручней заколебался, и Джим не упустил шанс:

— А посмотри на эту! — Он показал на огромное туловище, занявшее почти весь ялик. — Каменный зубан! Самая вкусная рыба во всех морях! И тут достаточно, чтобы всех на борту кормить целую неделю!

— Подождите! — крикнул офицер и поспешил через палубу к шканцам.

Там он быстро переговорил со старшими по званию и вернулся к поручням:

— Ладно, порядок. Подходите! Но держитесь подальше от нашего носа. Цепляйтесь за цепи на корме.

Мансур опустил их маленький парус, и юноши на веслах подошли к кораблю. У поручней уже стояли три матроса, направив на ялик мушкеты.

— Не пытайтесь выкинуть что-нибудь эдакое, — предостерег юношей младший офицер. — Если не хотите получить пулю в живот.

Джим льстиво улыбнулся ему и показал пустые ладони:

— Мы не хотим ничего плохого, минхеер. Мы просто честные рыбаки.

Джима все еще зачаровывали ряды закованных женщин, но теперь он смотрел на них с отвращением и жалостью. Потом сосредоточился на том, чтобы подвести ялик вплотную к борту корабля. Он проделал это с истинным изяществом, а Зама бросил носовой фалинь матросу, ожидавшему наверху.

Корабельный эконом, пухлый лысый мужчина, наклонился через поручни и всмотрелся в ялик, чтобы оценить предлагаемый товар. На него явно произвели впечатление размеры гигантского зубана.

— Я не намерен кричать до хрипоты. Поднимайтесь сюда, поговорим, — пригласил эконом Джима и приказал матросу спустить веревочный трап.

Это было то самое приглашение, на которое рассчитывал Джим. Он взлетел по трапу, как акробат, и спрыгнул на палубу рядом с экономом, шлепнув по доскам босыми ступнями.

— Сколько ты хочешь за большую?

Вопрос прозвучал неоднозначно, и эконом при этом окинул тело Джима оценивающим взглядом гомосексуалиста. «Неплохой экземпляр», — подумал он, изучая мускулистые грудь и руки, длинные стройные ноги, гладкие, покрытые загаром.

— Пятнадцать серебряных гульденов за весь наш груз.

Джим подчеркнул последние слова. Интерес эконома к нему был очевиден.

— Ты что, сбежал из сумасшедшего дома? — возразил эконом. — Ты сам, вся твоя рыба и твоя грязная лодчонка вместе не стоите и половины таких денег!

— Лодка и я не для продажи, — с удовольствием заверил его Джим.

Торгуясь, он окунался в родную стихию. Отец отлично научил его этому делу. И Джим не испытывал ни малейших угрызений совести, используя сексуальные склонности эконома для того, чтобы выбить из него наилучшую цену. Они сошлись на восьми гульденах за весь груз.

— Я хочу оставить себе маленькую рыбешку, на ужин семье, — сказал Джим, и эконом хихикнул:

— Ты умеешь торговаться, приятель.

Он плюнул себе на правую ладонь и протянул руку Джиму. Джим плюнул на свою ладонь, и они обменялись рукопожатием, скрепляя сделку.

Эконом задержал руку Джима немного дольше, чем это было необходимо:

— А что еще ты продаешь, молодой жеребец?

Он подмигнул Джиму и облизнул жирные, потрескавшиеся от солнца губы.

Джим ответил не сразу, он отошел к поручням, наблюдая за тем, как команда «Счастливой чайки» спускает грузовую сеть в ялик. Мансур и Зама с трудом втянули в нее огромного зубана. Потом его подняли и положили на палубу корабля. Джим снова повернулся к эконому.

— Я могу тебе продать груду свежих овощей: картошку, лук, тыкву, фрукты — все, что угодно, причем за половину той цены, которую с тебя потребуют в садах компании, — сказал он.

— Ты прекрасно знаешь, что у компании здесь монопольное право, — проворчал эконом. — Мне запрещено покупать что-либо у частных торговцев.

— Это можно устроить, сунув несколько гульденов в нужный карман.

Джим легонько потер свой нос. Все прекрасно знали, как легко подкупить чиновников компании на мысе Доброй Надежды. Продажность являлась образом жизни в колониях.

— Что ж, отлично. Привези мне лучшее из того, что у тебя есть, — согласился эконом и по-свойски коснулся руки Джима. — Но только не попадись. Нам же не хочется, чтобы такого симпатичного парня попортили плетью.

Джим ловко уклонился от прикосновения — так, чтобы это не выглядело грубо. Нельзя огорчать покупателя.

На палубе раздался какой-то шум, и Джим, радуясь тому, что может передохнуть от внимания потного толстяка, оглянулся через плечо.

Первую группу осужденных женщин загоняли под палубу, а другую выводили на прогулку. Джим уставился на девушку, что шла впереди этой новой группы. У него перехватило дыхание, а сердце заколотилось прямо в ушах. Она была высокой, но исхудавшей и бледной. Всю ее одежду составляло платье из вытертой холщовой ткани, и подол изорвался так, что сквозь дыры виднелись колени. Ноги девушки были тонкими и костлявыми, тело истаяло от голода. От худобы она стала похожей на мальчишку, утратив женские округлости. Но Джим смотрел не на ее тело: он уставился на ее лицо.

Небольшая голова девушки грациозно сидела на длинной шее, словно бутон тюльпана на стебле. Бледная, бесцветная кожа натянулась на скулах. Но даже в таком жалком состоянии девушка явно не позволяла себе погрузиться в отчаяние. Она заплела волосы в толстую косу, падавшую вперед через плечо, и каким-то образом умудрилась сохранить ее в чистоте и порядке. Коса почти достигала талии и походила на пряжу китайского шелка, а цветом равнялась золотой гинее. И все же в первую очередь Джима ошеломили глаза, из-за которых он не мог дышать целую минуту. Они были синими, как высокое африканское небо в середине лета. Когда девушка посмотрела на Джима, они широко раскрылись. А потом ее губы приоткрылись, и Джим увидел ее зубы, белые и ровные. Девушка внезапно остановилась, и шедшая сзади женщина наткнулась на нее. Обе потеряли равновесие и чуть не упали. Их кандалы звякнули, другая женщина грубо толкнула девушку вперед, обругав ее с акцентом антверпенских доков:

— Шагай, принцесса, двигай своей задницей!

Девушка как будто и не заметила этого.

К ним подошел один из надзирателей:

— Эй, пошевеливайся, глупая корова!

Он ударил девушку по тонкой обнаженной руке веревкой с узлами, оставив на коже яркий красный след. Джим с трудом удержался от того, чтобы броситься на защиту девушки, и ближайший к нему страж ощутил это движение. Он тут же повернул в сторону Джима свой мушкет, и Джим отступил назад. Он понимал, что на таком расстоянии выстрел разнесет его на куски. Но девушка словно тоже почувствовала его порыв, что-то увидела в Джиме. Она качнулась вперед, ее глаза наполнились слезами от боли, и она потерла след веревки другой рукой. И, проходя мимо Джима, будто приросшего к палубе, она продолжала смотреть на него. Джим знал, что опасно и бессмысленно пытаться заговорить с ней, но слова вырвались прежде, чем он успел прикусить язык, и в его голосе прозвучала жалость.

— Они вас морят голодом…

Едва заметный намек на улыбку возник на ее губах, но больше девушка ничем не показала, что слышала его. А старая карга позади снова подтолкнула ее:

— Теперь никаких молодых петушков для тебя, твое высочество! Придется пальчиком поработать. Давай шагай!

Девушка ушла по палубе дальше.

— Позволь дать тебе один совет, юноша, — произнес у плеча Джима эконом. — Не пытайся как-то связаться с этими шлюхами. Это самая прямая дорога в ад.

Джим изобразил усмешку:

— Я храбрый человек, но не дурак.

Он протянул руку, и эконом отсчитал в его ладонь восемь серебряных монет. Джим перекинул ногу через поручень:

— Завтра я привезу тебе лодку овощей. А потом, может быть, мы сможем вместе сойти на берег и выпить грога в какой-нибудь таверне.

Спрыгивая в ялик, Джим пробормотал:

— Или я сверну тебе шею и выдерну жирные ноги.

Он занял свое место у руля.

— Отходим, поднимая парус! — крикнул он Заме, разворачивая ялик к ветру.

Они проскользнули вдоль борта «Чайки». Крышки бойниц были сдвинуты, чтобы впускать свет и воздух на оружейную палубу. Джим заглянул в ближайшую бойницу, когда они поравнялись с ней. Битком набитая людьми, зловонная оружейная палуба являла собой настоящую картину ада, а вонь оттуда шла такая, как из свинарника или выгребной ямы. Сотни человеческих существ, загнанных в это низкое, узкое пространство, находились там долгие месяцы без какой-либо помощи.

Джим с трудом отвел взгляд от бойницы и посмотрел вверх, на поручни корабля над своей головой. Он все еще высматривал ту девушку, но понимал, что будет разочарован. И вдруг его сердце подпрыгнуло: сверху на него смотрели те самые невероятно синие глаза. Девушка в ряду осужденных женщин медленно шла вдоль поручней невдалеке от носа корабля.

— Твое имя? Как тебя зовут? — мгновенно крикнул Джим.

В это мгновение для него стало самым важным в мире только это — услышать ее имя.

Ответ девушки прозвучал на ветру едва слышно, однако Джим прочитал по ее губам:

— Луиза…

— Я вернусь, Луиза! Держись! — отчаянно прокричал Джим.

Она смотрела на него, и на ее лице ничего не отражалось. А потом Джим совершил еще кое-что, еще более отчаянное. Он понимал, что это безумие, но она ведь умирала от голода… Он схватил красного тупорыла, которого придержал и не продал вместе с остальным уловом. Рыба весила не меньше десяти фунтов, однако Джим легко швырнул ее вверх. Луиза протянула руки и поймала рыбину с голодным, отчаянным видом. Старая уродина, шедшая следом за девушкой, дернулась вперед и попыталась вырвать рыбу. И тут же еще три женщины присоединились к схватке, дерясь за рыбу, как стая волчиц. Потом к свалке ринулся надзиратель и начал хлестать веревочным узловатым кнутом визжащих женщин. Джим отвернулся, чувствуя тошноту, его сердце разрывалось от жалости и еще какого-то чувства, которого он не понимал, потому что никогда прежде не испытывал.

Ялик пошел дальше. Трое юношей угрюмо молчали, но каждые несколько минут Джим оборачивался и смотрел на тюремный корабль.

— Ты ничем не можешь ей помочь, — сказал наконец Мансур. — Забудь об этом, кузен. До нее тебе не дотянуться.

Лицо Джима потемнело от гнева и разочарования.

— Так ли? Тебе кажется, что ты все знаешь, Мансур Кортни. Но посмотрим. Посмотрим!

На берегу впереди один из конюхов держал взнузданных мулов, готовый помочь вытащить ялик на берег.

— Что вы сидите, как пара жирных бакланов на скале? Спускайте парус! — рявкнул Джим на своих спутников, пылая бесформенным, бесцельным гневом, что продолжал его жечь.

Они остановились на дальней линии прибоя, подняв весла и выжидая подходящую волну. Когда Джим увидел, что она приближается, он закричал:

— Вот, годится! Все вместе! Разом!

Волна подкатилась под корму, а потом они внезапно и опьяняюще взлетели на ее зеленый гребень и в брызгах пены понеслись к берегу. Волна подняла их высоко, а потом откатилась назад, оставив их на мелководье. Юноши выскочили из ялика, и, когда конюх примчался с упряжкой мулов, они потащили ялик на берег, подталкивая его, помогая животным, чтобы лодка оказалась намного выше предельной отметки прилива.

— Эта упряжка снова мне понадобится завтра утром, — сказал Джим конюху. — Держи ее наготове.

— Значит, мы опять отправимся к тому адскому кораблю? — спокойно спросил Мансур.

— Чтобы отвезти им овощи, — изобразил полную невинность Джим.

— А что ты намерен выторговать в обмен? — с такой же внешней безмятежностью поинтересовался Мансур.

Джим хлопнул его по руке, и они вскочили на неоседланных мулов. Джим еще раз задумчиво посмотрел через залив туда, где стоял тюремный корабль, а потом они поехали по берегу лагуны к холмам, туда, где стояли белые строения поместья — усадьба и склад, названные Томом Кортни Хай-Уилдом в честь величественного особняка в Девоне, где родились они с Дорианом и который они не видели уже много-много лет.

Это название оставалось единственным общим между двумя домами. Здешний особняк построили в стиле мыса Доброй Надежды. Крыша была крыта тростником. Изящный фронтон и арку, ведущую в центральный двор, соорудили по проекту известного голландского архитектора Анрейта. Название поместья и фамильный герб были заключены в витиеватую фреску над аркой, которая изображала херувимов и святых. На гербе красовалась длинноствольная пушка на лафете, и под ней вилась лента с буквами «ТККБ»: «торговая компания „Кортни бразерс“». На отдельной панели было написано: «Хай-Уилд, 1711 год». Дом построили как раз в том году, когда родились Джим и Мансур.

Когда они с грохотом проезжали через арку в мощеный внутренний двор, из главных дверей склада вышел Том Кортни. Это был крупный мужчина, ростом выше шести футов, широкий в плечах. В его густой черной бороде светились серебристые нити, его макушка предпочла остаться без единого волоска, зато вокруг сияющей лысины росли густые локоны, падавшие на шею Тома. Живот Тома Кортни, некогда плоский и твердый, приобрел авторитетный объем. Его грубоватое лицо покрылось веселыми морщинами, глаза светились юмором и довольством уверенного в себе, процветающего человека.

— Джеймс Кортни! Тебя так давно не было, что я и забыл, как ты выглядишь! Хорошо, что ты заглянул. Неприятно тебя беспокоить, но не намерен ли ты сегодня немножко поработать?

Джим виновато ссутулился:

— Мы чуть не столкнулись с одним голландским кораблем, эта чертова посудина едва не потопила нас. А потом мы поймали красного зубана размером с ломовую лошадь. Нам понадобилось два часа, чтобы вытащить его. А затем мы продали его на один из кораблей в заливе.

— Батюшки, парень, да у тебя выдалось хлопотливое утро! Только не надо мне рассказывать об остальных твоих горестях. Дай-ка я сам угадаю. На вас напали французские пираты, а потом еще раненый бегемот. — Том захохотал, придя в восторг от собственной шутки. — Ну, как бы то ни было, сколько ты получил за зубана размером с лошадь? — поинтересовался он.

— Восемь серебряных гульденов.

Том присвистнул:

— Похоже, рыбка и в самом деле была настоящим чудищем. — Тут его лицо стало серьезным. — Но это тебя не оправдывает, парень. Я не давал тебе свободную неделю. Ты должен был вернуться уже давно.

— Я сторговался с экономом голландского корабля, — объяснил Джим. — Мы отвезем ему столько провизии, сколько сможем… и за хорошую цену, папа.

Смех в глазах Тома сменился острым интересом.

— Похоже, ты не напрасно потратил время. Неплохо, парень.

В это время из кухни на противоположной стороне двора вышла миловидная женщина, ростом почти с Тома. Волосы она увязала в тяжелый узел на затылке, рукава блузки были закатаны на пухлых, бронзовых от загара руках.

— Том Кортни, ты что, не понимаешь, что бедный ребенок остался сегодня утром без завтрака? Дай ему сначала поесть, а уж потом ругайся сколько захочешь!

— Сара Кортни, — рыкнул в ответ Том, — это твое бедное дитя уже большое, ему не пять лет!

— Тебе тоже пора пообедать, — сменила тактику Сара. — Мы с Ясмини и девочками все утро трудились у плиты, как рабыни! Так что все за стол!

Том поднял руки, сдаваясь.

— Сара, ты настоящий тиран, но я готов слопать быка вместе с рогами! — сообщил он.

Подойдя к юношам, он одной рукой обнял за плечи Джима, другой — Мансура и повел их к кухонной двери, где ждала Сара с перепачканными мукой руками.

Зама повел упряжку мулов через двор к конюшням.

— Зама, скажи моему брату, что леди ждут его к обеду! — крикнул ему вслед Том.

— Скажу, оубаас!

Зама использовал самое уважительное обращение к хозяину Хай-Уилда.

— А как только вы там поедите, вернись сюда со всеми людьми, — напомнил Джим. — Нам нужно подготовить овощи, чтобы утром отвезти их на «Счастливую чайку».

Друмфайр ощутил под копытами отмель и рванулся вперед. К этому времени Джим окончательно восстановил дыхание и выплюнул почти всю воду из своих легких. Он забросил ногу через спину коня — и как только сел верхом, тут же потянулся к Луизе, поднял ее и посадил позади себя. Девушка обеими руками обхватила его за талию, вцепившись в своего спасителя изо всех сил. Друмфайр вылетел из воды, с коня стекали целые потоки.

Джим увидел, что полковник Кейзер галопом мчится им наперерез, и пустил Друмфайра полным ходом. Полковник Кейзер находился в двадцати шагах позади.

— Стой, проклятый! Подожди! Она — сбежавшая осужденная! Передай эту телку в руки закона!

— Я сам отвезу ее в крепость! — крикнул Джим, не оглядываясь.

— Нет, не отвезешь! Она моя! Верни эту суку!

Голос Кейзера переполняла ярость. А Джим, подгоняя Друмфайра, был полон решимости. Он уже слишком много выдержал, чтобы отдать девушку кому-то из гарнизона, а в особенности Кейзеру. Джим успел насмотреться на экзекуции и казни на парадном плацу перед замком, и всеми ими командовал Кейзер. И родного прадеда Джима тоже пытали и казнили на этой самой площадке после того, как ложно обвинили в пиратстве в открытых морях.

«Эту девушку они не получат», — мрачно поклялся он себе.

Ее тонкие руки сжимали его талию, и Джим ощущал все ее тело, прижавшееся к его обнаженной спине. Хотя девушка изголодалась, промокла и дрожала после холодной морской воды и от ветра из-за бешеной скачки Друмфайра, он чувствовал в ней храбрость и характер сродни его собственному.

Она была бойцом, эта девушка. «Я никогда ее не предам», — подумал Джим и крикнул ей:

— Держись крепче, Луиза! Мы дадим жару этому жирному полковнику!

Хотя она не ответила и Джим слышал, как стучат ее зубы, она крепче обхватила его и пригнулась.

По тому, как она сидела на коне, приспосабливаясь к движениям скакуна, он понял, что Луиза — достаточно опытная наездница.

Джим оглянулся и увидел, что они уходят от Кейзера. Джим состязался с ним на скачках и знал и сильные стороны кобылы, и ее слабости. Будучи подвижной и игривой, она вполне соответствовала своей кличке Верная, но Кейзер слишком много весил для нее. На твердой ровной дороге она находилась бы в своей стихии и, возможно, догнала бы Друмфайра, но на песке и камнях Друмфайр имел все преимущества. Да, он нес двойной груз, но Луиза была легкой, как воробей, а Джим обладал телосложением совсем иным, нежели полковник. Но все же юноша не собирался недооценивать кобылу. Он знал, что она обладает львиным сердцем, и на тех рождественских гонках в полмили она почти догнала Друмфайра.

«Нужно выбрать правильное направление, чтобы ей было труднее», — решил Джим.

Он знал каждый дюйм земли между берегом и подножием холмов, знал все холмы и болота, соленые пустоши и рощи, где Верная проиграла бы ему.

— Стой, юнец, или я буду стрелять! — раздалось позади.

Джим оглянулся.

Кейзер достал из седельной сумки пистолет и уже отклонялся в сторону, чтобы не задеть свою лошадь. Джим с одного короткого взгляда определил, что пистолет у полковника одноствольный, а в сумке нет второго. Юноша повернул Друмфайра немного влево, не сбивая его с шага. И в одно мгновение изменил положение цели полковника; теперь тому приходилось стрелять под острым углом, а не прямо вперед. Даже опытный солдат, вроде полковника, стреляя с несущейся галопом лошади, с трудом мог попасть куда нужно.

Джим протянул руку назад, обхватил Луизу за талию и ловко пересадил ее вперед прямо на ходу, прикрыв своим телом. Пистолет позади рявкнул, Джим почувствовал тяжелый удар пули. Она попала в верхнюю часть спины между плечами, но после первого мгновения шока его руки остались такими же сильными, а чувства — острыми. Джим понял, что ранен не тяжело.

«Только слегка зацепило», — подумал он и заговорил:

— У него был всего один выстрел.

Он сказал это, чтобы ободрить Луизу, и тут же снова пересадил ее назад.

— Помилуй, но ты же ранен! — в страхе воскликнула она.

По спине Джима текла кровь.

— Об этом мы побеспокоимся потом! — крикнул он в ответ. — А сейчас мы с Друмфайром хотим показать тебе кое-какие наши фокусы.

Джим наслаждался собой. Он чуть не утонул, его подстрелили, но он по-прежнему ощущал уверенность в себе. И Луиза также оставалась неукротима, ее дух воспарил.

Однако они теряли скорость на каждом повороте и слышали позади стук копыт Верной и звон стали, выскользнувшей из ножен, когда Кейзер выхватил свою саблю. Луиза оглянулась и увидела, что полковник занес над ней оружие, поднявшись на стременах. Но из-за того, что он изменил баланс своего тела, его кобыла сбилась с шага и споткнулась. Кейзер покачнулся и схватился за луку седла, чтобы удержаться, и Друмфайр снова увеличил расстояние.

Джим пустил коня на склон высокой дюны, и тут огромная сила жеребца сыграла свою роль. Он взлетел на дюну в несколько бешеных скачков, из-под его копыт летел песок. Верная резко затормозила на склоне — ей приходилось нести тяжелого полковника.

Они миновали вершину дюны и соскользнули с противоположной стороны. От основания этого песчаного бугра начиналось открытое пространство с плотной почвой, оно тянулось до края лагуны.

Луиза снова оглянулась.

— Они опять догоняют, — предупредила она Джима.

Верная грациозно неслась за ними. Хотя на ней сидел полковник со всем своим вооружением, она как будто играючи мчалась вперед.

— Он перезаряжает пистолет!

На этот раз в голосе Луизы послышалась тревога. Кейзер забивал в дуло пулю.

— Проверим, не сумеем ли мы намочить его порох, — сказал Джим.

Они повернули к краю лагуны и, не задерживаясь, прыгнули в воду.

— Плыви! — приказал Джим.

Луиза соскользнула в воду с другой стороны Друмфайра. Они с Джимом посмотрели назад. Верная подбежала к краю воды, и Кейзер остановил ее. Спрыгнув на песок, он поджег запал. Потом взвел курок, прицелился в убегавших. В воздух взлетел клуб белого порохового дыма. На расстоянии руки позади беглецов взлетел фонтан воды, пуля скользнула по поверхности и пролетела над их головами.

— А теперь можешь бросить в нас сапоги! — засмеялась Луиза.

Кейзер топал ногами от ярости. Джим понадеялся, что теперь полковник сдастся. Должен же он даже в таком бешенстве сообразить, что Верная слишком тяжело нагружена, в то время как они с Луизой почти обнажены, а на Друмфайре нет даже седла.

Кейзер принял какое-то решение и снова вскочил в седло. Он погнал кобылу в воду, как только Друмфайр выбрался на влажный берег на дальней стороне лагуны. Джим тут же повел его вдоль воды легкой рысью.

— Надо дать Друмфайру передохнуть, — пояснил он Луизе, бежавшей рядом с ним. — Любая другая лошадь просто утонула бы, добираясь до того корабля.

Джим наблюдал при этом за погоней. Верная пока что одолела лишь половину лагуны.

— Кейзер напрасно потратил время, развлекаясь со своим пистолетом. Но в одном мы можем быть уверены: других выстрелов не будет. Порох у него уже основательно промок.

— Вода смыла кровь с твоей раны, — сказала Луиза, протягивая руку и осторожно касаясь его спины. — Вижу теперь, это просто царапина, совсем неглубокая, слава богу.

— Нам сейчас нужно беспокоиться о тебе, — откликнулся Джим. — Ты же просто кожа и кости, ни фунта плоти! Как долго ты сможешь бежать на своих тощих ножках?

— Столько же, сколько и ты.

Луиза одарила его гневным взглядом, на ее бледных щеках вспыхнули красные пятна.

Джим усмехнулся ее упорству:

— Боюсь, тебе придется это доказать еще до конца сегодняшнего дня. Кейзер уже на берегу.

Далеко за их спинами Верная выбралась из воды; Кейзер, насквозь мокрый, сел на нее и снова бросился в погоню. Он попытался пустить кобылу галопом, но тяжелые комья грязи, полетевшие из-под ее копыт, сразу показали: ничего не выйдет. Джим как раз для этого и выбрал болотистую местность — проверить силы Верной.

— Ну, теперь вперед…

Джим подсадил Луизу на спину жеребца, и они помчались дальше. Юноша крепко держался за гриву Друмфайра, без труда успевая за конем, бежавшим легким галопом, и в то же время экономя силы скакуна. Он то и дело оглядывался, оценивая сравнительную скорость животных. Теперь он мог позволить Кейзеру слегка сократить расстояние. Друмфайр, несший сейчас одну Луизу, бежал легко, а кобыла теряла силы в этой безрассудной погоне.

Уже через полмили вес Кейзера начал сказываться, и Верная перешла на шаг. Но она все еще находилась на расстоянии половины пистолетного выстрела от них. Джим не заставлял Друмфайра спешить, не увеличивал разрыв.

— А теперь будь любезна снова пробежаться, твоя светлость, — сказал он Луизе. — Дадим Друмфайру еще одну передышку.

Девушка легко соскочила на землю, но огрызнулась:

— Не называй меня так.

Это ведь было горьким напоминанием о насмешках, которыми осыпали Луизу другие осужденные.

— Может, мы тогда будем звать тебя Ёжиком? — предложил Джим. — Видит бог, у тебя достаточно колючек для этого.

Кейзер, вероятно, уже выбился из сил к этому времени, подумал Джим, потому что видел: полковник продолжает сидеть в седле, не освобождая животное от тяжести.

— Они уже почти выдохлись, — сообщил он Луизе.

Он знал, что недалеко впереди, в границах имения Кортни, лежит мелкое соляное озеро, которое они называли Белым Пятном. Именно туда Джим и заманивал Кейзера.

— Он снова приближается, — сказала Луиза.

Джим увидел, что Кейзер заставил кобылу перейти на легкий галоп, действуя хлыстом.

— Верхом! — приказал Джим.

— Я могу бежать, как и ты!

Луиза вызывающе встряхнула путаницей слипшихся от соли волос.

— Черт побери, женщина, ты что, не можешь обойтись без споров?

— А ты не можешь обойтись без ругательств?

Но все же Луиза позволила подсадить себя на спину коня.

Они прибавили ходу. Еще через милю Верная опять перешла на шаг, и они смогли сделать то же самое.

— Там начинается соль.

Джим показал вперед. Даже при низких штормовых тучах скудный свет наступавших сумерек позволял видеть, что озерцо сверкает, как огромное зеркало.

— Выглядит плоским и твердым. — Луиза всмотрелась вперед.

— Да, выглядит так, но под коркой соли — настоящая каша. И кобыла там завязнет с этим жирным Кейзером на спине, да еще у него вооружения невесть сколько. А соль тянется почти на три мили. Пока они доберутся до другой стороны, у них вообще сил не останется, и… — Джим посмотрел на небо. — И к тому времени стемнеет.

Солнце, хотя и скрытое толстым одеялом низких туч, явно уже доползло почти до горизонта, и темнота быстро сгущалась, пока Джим вел Друмфайра через опасную белую равнину. Он остановился только на опушке леса, и они с Луизой посмотрели назад.

Следы ног Друмфайра тянулись по гладкой белой поверхности, как длинная нить черных жемчужин. Даже для сильного скакуна это стало нелегким испытанием. А далеко позади они едва смогли рассмотреть маленькую черную фигуру кобылы. Два часа назад, таща на себе Кейзера, Верная угодила в зыбучий песок под тонкой коркой соли. Джим видел, что Кейзер пытается вытащить ее. Джиму даже захотелось на мгновение вернуться и помочь им. Верная представляла собой такое чудесное, красивое животное, и Джиму тяжело было видеть, как она вязнет и выбивается из сил. Потом он вспомнил, что он безоружен и почти гол, а у Кейзера есть сабля, и он опытный боец. Джим видел как-то, как Кейзер командовал тренировкой своей кавалерии на парадном плацу перед крепостью.

Пока Джим колебался, Кейзер все же сумел вытащить кобылу из грязи и продолжил погоню.

Джим нахмурился.

— Если и выбирать подходящее время для стычки с Кейзером, то как раз тогда, когда он вылез из соли, — пробормотал он. — Он изможден, и в темноте я мог бы застать его врасплох. Но у него сабля, а у меня ничего.

Луиза мгновение-другое задумчиво смотрела на него, потом стыдливо повернулась к нему спиной и пошарила под своей юбкой. Она достала из мешочка у пояса складной нож с костяной ручкой и молча протянула его Джиму.

Он изумленно уставился на нее, а потом расхохотался, узнав нож:

— Беру назад все свои слова о тебе! Ты скорее похожа на деву викингов и, черт побери, действуешь как они!

— Придержи свой богохульный язык, Джим Кортни, — ответила Луиза.

Но возмущения в ее голосе не прозвучало.

Луиза слишком устала, чтобы спорить, к тому же комплимент был приятным. Она отвернулась, и по ее губам скользнула слабая усталая улыбка.

Джим повел Друмфайра за деревья, и она последовала за ними. Через сотню-другую шагов лес стал гуще, Джим стреножил коня и сказал Луизе:

— Теперь можешь немного отдохнуть.

На этот раз она без возражений опустилась на плотный слой палой листвы, свернулась в клубок и закрыла глаза. Она настолько устала, что ей казалось: никогда больше она не сможет встать на ноги. Но эта мысль не успела даже дойти до конца, как Луиза уже заснула.

Джим потерял несколько мгновений, восхищаясь внезапно появившимся на ее лице безмятежным выражением. До этого момента он даже не осознавал, насколько она юна. А теперь Луиза выглядела как спящий ребенок. Глядя на девушку, Джим раскрыл нож и проверил его лезвие на подушечке большого пальца. Наконец он отвел взгляд и бегом вернулся к опушке леса.

Надежно спрятавшись, он всмотрелся в темное соляное озеро. Кейзер все еще упорно тащился вперед, теперь уже ведя кобылу на поводу.

«Неужели он никогда не отступит?» — подумал Джим и даже ощутил легкое восхищение полковником.

Потом огляделся по сторонам, ища подходящее место рядом со следами, оставленными Друмфайром.

Он выбрал густые заросли кустарника, заполз в них и сел на корточки, держа в руке нож.

Кейзер добрался до края соляного озера и, пошатываясь, с трудом вышел на твердую почву. К этому времени уже настолько стемнело, что, хотя Джим слышал тяжелое дыхание Кейзера и лошади, они оба казались просто пятнами густой тени. Полковник шел медленно, ведя за собой лошадь, и Джим позволил ему пройти мимо своего укрытия. Потом выскользнул из кустов и тихо направился за ними. Если он и издавал какие-то звуки, их скрывал топот копыт Верной.

И вот Джим захватил левой рукой горло Кейзера и одновременно прижал острие ножа к мягкой коже под его подбородком.

— Я тебя убью, если понадобится, — прорычал Джим как можно более грозно.

Кейзер застыл от неожиданности. Потом к нему вернулся голос:

— Ты не можешь надеяться, что это сойдет тебе с рук, Кортни. Тебе просто некуда деваться. Отдай мне женщину, и я договорюсь с твоим отцом и с губернатором ван де Виттеном.

Джим потянулся вниз, к ножнам на поясе полковника, и вытащил оттуда саблю. Потом отпустил его горло и, отступив назад, направил клинок в грудь Кейзера.

— Снимай одежду! — приказал он.

— Ты молод и глуп, Кортни, — холодно ответил Кейзер. — Я попытаюсь сделать на это скидку.

— Сначала китель! — приказал Джим. — Потом бриджи и сапоги.

Кейзер не шелохнулся. Джим кольнул его в грудь, и полковник наконец с большой неохотой начал расстегивать китель.

— Чего ты надеешься добиться? — спросил он, стаскивая с себя мокрую форму. — Это что, мальчишеское представление о рыцарстве? Та женщина — осужденная преступница. Скорее всего, шлюха и убийца.

— Повтори это еще раз, полковник, и я вспорю тебе брюхо, как свинье.

На этот раз Джим кольнул саблей так, что на коже полковника выступила кровь.

Кейзер сел на землю, чтобы снять бриджи и сапоги. Джим затолкал все это в седельные сумки Верной. Затем, тыча саблей в спину Кейзера, он погнал босого полковника, оставшегося в одном нижнем белье, обратно к краю соляного озера.

— Возвращайся по собственным следам, полковник, — приказал он. — И к завтраку доберешься до замка.

— Послушай меня, мальчишка, — злым напряженным голосом заговорил Кейзер. — Я все равно тебя найду. Я увижу, как тебя вздернут на виселице на плацу, и обещаю, что казнь будет медленной… очень медленной!

— Если будешь стоять здесь и болтать, полковник, опоздаешь к завтраку. — Джим обаятельно улыбнулся. — Так что лучше шагай!

Он посмотрел вслед Кейзеру, потащившемуся через соляное озеро. Тяжелые тучи внезапно разлетелись под ветром, полная луна выглянула из-за них, и стало светло, как днем. Джим наблюдал за полковником, пока тот не превратился в темную точку вдали. Юноша знал, что полковник уже не вернется. По крайней мере, этой ночью. Но Джим подумал, что видит полковника не в последний раз, в этом сомнений не оставалось.

Потом Джим подошел к Верной и повел ее в лес. Там он разбудил Луизу.

— Вставай, Ёжик. Нас ждет долгий путь, — сказал он ей. — К этому времени завтра за нами будет гнаться не только Кейзер, но и весь кавалерийский эскадрон.

Луиза сонно села на земле, а Джим подошел к Верной. Поверх ее седельной сумки был привязан скатанный шерстяной кавалерийский плащ.

— Когда доберемся до гор, похолодает, — предупредил он девушку.

Она еще не до конца проснулась и не стала возражать, когда Джим набросил ей на плечи плащ. Потом он нашел продуктовую сумку полковника. В ней оказались каравай хлеба, круг сыра, несколько яблок и фляжка с вином.

— Полковник очень любит поесть, — усмехнулся Джим.

Он бросил девушке яблоко, и она моментально съела его целиком.

— Сладкое как мед, — сообщила она с набитым ртом. — Никогда ничего подобного не ела.

— Жадный маленький Ёжик, — поддразнил ее Джим, и на этот раз она весело ему улыбнулась.

Большинство людей просто не могли долго сердиться на Джима.

Присев перед девушкой на корточки, он отрезал складным ножом ломоть хлеба и положил на него толстый кусок сыра. Луиза ела действительно с жадностью. А Джим в лунном свете рассматривал ее лицо. Она походила на эльфа.

— А ты? — спросила она. — Почему ты не ешь?

Джим покачал головой. Он уже решил, что еды на двоих не хватит: эта девушка слишком изголодалась.

— А где ты так хорошо научилась английскому?

— Моя мама была родом из Девона.

— Батюшки! Да ведь и мы оттуда! Мой прапрадед был то ли герцогом, то ли еще кем-то в этом роде.

— Значит, я буду звать тебя Герцогом?

— Сойдет, пока я не придумаю чего-нибудь получше, Ёжик.

Луиза как раз откусила от хлеба с сыром, так что не смогла ответить. Пока она ела, Джим разобрался в имуществе Кейзера. Он примерил китель с золотыми галунами:

— Мы в нем оба поместимся, но он теплый.

Бриджи полковника тоже оказались вдвое шире стройной талии Джима, но он подпоясал их одним из ремешков, найденных в сумках.

Потом он взялся за сапоги:

— Что ж, хотя бы это впору.

— Я в Лондоне видела пьесу, которая называлась «Оловянный солдатик», — сообщила Луиза. — Ты теперь на него похож.

— Ты бывала в Лондоне? — изумился Джим. Лондон представлял для него центр мира. — Ты мне должна рассказать о нем, как только подвернется случай.

Потом он повел лошадей к колодцу в стороне от соленой воды, где обычно поили скот. Этот колодец два года назад выкопали Джим с Мансуром. Вода в нем была прекрасной, животные жадно пили. Когда Джим вернулся, то увидел, что Луиза опять спит, закутавшись в плащ. Он присел рядом с ней и в очередной раз всмотрелся в ее лицо. И тут у него в животе возникло непонятное чувство, похожее на пустоту.

Джим дал девушке еще поспать, сам же накормил лошадей зерном из сумки полковника.

Потом он выбрал из вещей то, что могло ему пригодиться. Пистолет был великолепным, в кожаной кобуре, и при нем имелся холщовый мешочек с шомполом и прочими принадлежностями. Саблю выковали из наилучшей стали. В карманах кителя Джим нашел золотые часы и кошелек, набитый серебряными гульденами и несколькими золотыми дукатами. В другом кармане нашлась небольшая бронзовая коробка с кремнем, огнивом и хлопковыми растопками.

— Если я украл лошадь, то могу и деньги прихватить, — сказал себе Джим.

Однако он не мог поставить в тот же ряд более личные вещи Кейзера, поэтому сложил золотые часы и медали в одну из седельных сумок и оставил ее лежать на самом виду в центре поляны. Он знал, что утром Кейзер вернется со следопытами-бушменами и найдет свои сокровища.

— Интересно, будет ли он мне благодарен за такую щедрость? — Джим рассеянно улыбнулся.

Его гнало вперед чувство безрассудной неизбежности. Он понимал, что пути назад не существовало. Он стал преступником.

Заново оседлав Верную, Джим опять подошел к Луизе. Она свернулась под плащом в маленький комочек. Он погладил ее волосы, чтобы осторожно разбудить.

Девушка открыла глаза и посмотрела на него.

— Не трогай меня так, — прошептала она. — Никогда больше не прикасайся ко мне вот так!

В ее голосе прозвучало такое горькое отвращение, что Джим отпрянул.

Несколько лет назад Джим поймал дикого котенка. Несмотря на все его нежное терпение, он так и не смог приручить это существо. Котенок рычал, кусался и царапался. В конце концов Джим отнес его в вельд и отпустил. Наверное, эта девушка была такой же.

— Мне пришлось тебя разбудить, — пояснил он. — Нам пора двигаться дальше.

Луиза тут же встала.

— Бери кобылу, — велел он. — У нее мягкие губы и добрый нрав, но она быстрая, как ветер. Ее зовут Верная.

Он подсадил Луизу в седло, и она, взяв поводья, поплотнее закуталась в плащ. Джим протянул ей последний кусок хлеба с сыром:

— Съешь на ходу.

Она набросилась на пищу так, словно и не ела до этого, и Джим гадал, какие же ужасы ей пришлось вынести, почему она превратилась в такое голодное и измученное, дикое существо.

Он даже усомнился, сумеет ли по-настоящему помочь ей или как-то возместить выпавшие на ее долю страдания. Но отбросил такие мысли в сторону и улыбнулся, как ему казалось, умиротворяюще. Однако его улыбка показалась ей высокомерной.

— Когда доберемся до Маджубы, у Замы, надеюсь, будет полный котел супа из дичи. Готов поставить все деньги полковника на то, что ты съешь все до дна. — Он вспрыгнул на Друмфайра. — Но сначала нужно сделать здесь еще кое-что.

Он рысью направился к Хай-Уилду, но далеко объехал дом. Уже перевалило за полночь, но все равно Джиму совсем не хотелось случайно наткнуться на отца или дядю Дориана. Весть о его эскападе наверняка добралась до их ушей, как только он выудил девушку из моря. Он видел в толпе на берегу много освобожденных рабов и слуг семьи. И сейчас просто не мог предстать перед отцом. Он не найдет в нем сочувствия, думал Джим. Отец наверняка потребует вернуть Луизу полковнику.

Поэтому Джим поехал к хижинам на восточной стороне паддока. Спешившись под деревьями, он передал поводья Друмфайра Луизе:

— Жди здесь. Я быстро.

Он подошел к самой большой из обмазанных глиной хижин деревушки и свистнул. Последовала долгая пауза, потом в занавешенном овечьей шкурой окошке домика появился свет. Шкура отодвинулась в сторону, и появилась темная голова.

— Кто здесь?

— Баккат, это я.

— Сомоя!

Хозяин домика вышел наружу; вокруг талии он обернул грязное одеяло. Это был крошечный, как ребенок, человек, его кожа в лунном свете отливала янтарем. Раскосые глаза на плоском лице казались постоянно удивленными. Баккат был бушменом, и он мог выследить потерявшееся животное за пятьдесят лиг, пройдя через пустыню и горы, даже в грозу и шторм.

Он улыбнулся Джиму, и его глаза почти скрылись в сетке морщин.

— Пусть Кулу-Кулу всегда улыбается тебе, Сомоя!

— И тебе тоже, старый друг. Созови всех пастухов. Погоните стада по каждой из дорог. В особенности по тем, что ведут на восток и на север. Я хочу, чтобы животные истоптали землю так, чтобы она казалась вспаханным полем. Никто не должен выследить меня, даже ты сам. Ты меня понял?

Баккат захихикал:

— О да, Сомоя! Я отлично тебя понял. Мы все видели, как тот жирный солдат гнался за тобой, когда ты удирал с той хорошенькой малышкой. Не беспокойся! К утру никаких твоих следов не останется.

— Добрый друг! — Джим хлопнул бушмена по плечу. — Ну, я пошел.

— Я знаю, куда ты направляешься. По дороге Разбойников, да?

Дорога Разбойников была легендарным маршрутом побега из колонии, ею пользовались только беглецы и преступники.

— Никто не знает, куда она ведет, потому что никто никогда по ней не возвращался. Духи моих предков шепчутся со мной в ночи, моя душа стремится к диким местам. Найдешь ли ты местечко для меня рядом с тобой?

Джим засмеялся:

— Буду рад, Баккат. Я знаю, ты сможешь меня найти, куда бы я ни отправился. Ты и призрак сумеешь выследить в горящих пучинах ада. Но сначала сделай здесь то, что нужно. Скажи отцу, что со мной все в порядке. Передай матери, что я люблю ее.

Джим бегом вернулся туда, где его ждала с лошадьми Луиза.

Они отправились в путь. Буря закончилась, ветер утих, и луна уже повисла низко на западе к тому времени, когда они добрались до подножия гор. Джим остановился у ручья, что сбегал с вершин.

— Отдохнем, напоим лошадей, — сказал он Луизе.

Он не стал предлагать ей помощь, она сама спрыгнула с седла, гибкая, как кошка, и повела Верную к заводи. Они с кобылой, похоже, уже нашли общий язык.

Потом Луиза ушла в кусты по своей надобности. Джим хотел окликнуть ее, предупредить, чтобы не забиралась слишком далеко, но промолчал.

Фляжка полковника оказалась наполовину пуста. Джим улыбнулся, встряхнув ее. Кейзер, похоже, прикладывался к ней весь день накануне, начиная с завтрака. Джим направился к ручью, чтобы разбавить остатки вина сладкой горной водой. Он услышал, что девушка возвращается через кусты. Все еще скрытая за высокой грудой камней, она устремилась к воде. Раздался плеск.

— Будь я проклят! Эта сумасшедшая, похоже, купается!

Джим покачал головой, содрогнувшись при такой мысли. В горах все еще лежал снег, и ночной воздух был ледяным.

Когда Луиза вернулась, она села на одном из камней на краю заводи, не слишком близко к Джиму, но и не слишком далеко. И принялась расчесывать мокрые волосы. Джим узнал черепаховый гребень. Подойдя к девушке, он протянул ей винную фляжку. Луиза далеко не сразу глотнула из нее.

— Вкусно, — сказала она.

Это прозвучало как предложение мира.

Потом она снова принялась расчесывать светлые волосы, почти достигавшие талии. Джим молча наблюдал за ней, но она больше не смотрела в его сторону.

Над заводью бесшумно пронеслась рыбная сова, как гигантская мошка. В последнем свете луны она выхватила из воды маленького горбыля и улетела с ним к сухому дереву на другой стороне заводи. Рыбка трепыхалась в ее когтях, а сова тут же принялась вырывать куски мяса из ее спины.

Луиза отвела взгляд. Когда она заговорила, ее голос зазвучал мягко, легкий акцент усилился.

— Не думай, что я не благодарна тебе за то, что ты для меня сделал. Я знаю, что ты рисковал собственной жизнью, а может, и чем-то большим, чтобы помочь мне.

— Ты должна знать, что я держу целый зверинец, — беспечным тоном ответил Джим. — И мне просто захотелось добавить к нему еще одну зверюшку. Маленького ежика.

— Может, ты и прав, называя меня так, — задумчиво произнесла Луиза и отпила из фляжки еще немного. — Но ты ничего обо мне не знаешь. Со мной многое случилось. Такое, чего ты просто не можешь понять.

— Кое-что я о тебе знаю. Я видел твою храбрость и твою решительность. Я видел, что творится на борту «Чайки» и какая там вонь. Так что, кто знает, может, я и сумею понять. По крайней мере, постараюсь.

Он повернулся к ней, и его сердце болезненно дрогнуло, когда он увидел, что по щекам девушки стекают слезы, серебристые при свете луны. Джиму хотелось броситься к ней и крепко обнять, но он помнил ее слова: «Никогда больше не прикасайся ко мне вот так».

И он просто сказал:

— Хочешь ты того или нет, но я твой друг. И хочу понять.

Луиза вытерла щеки маленькой изящной ладонью и ссутулилась под плащом — худенькая, бледная, несчастная.

— Мне нужно знать только одно, — снова заговорил Джим. — У меня есть кузен Мансур. Он мне ближе родного брата. И он сказал, что ты можешь оказаться убийцей. Это меня мучает. Мне нужно знать. Это так? Ты поэтому оказалась на «Чайке»?

Луиза медленно повернулась к нему и обеими руками развела в стороны мокрые волосы, открывая лицо для взора Джима:

— Мои отец и мать умерли от чумы. Я своими руками копала им могилы. Клянусь, Джим Кортни, клянусь моей любовью к ним и их могилами: я не убийца.

Джим испустил протяжный вздох облегчения:

— Я тебе верю. Можешь ничего больше не говорить.

Луиза отпила еще немного из фляжки и вернула ее Джиму.

— Не давай мне больше. Это размягчает мне сердце, а мне нужно оставаться сильной, — сказала она.

Они долго сидели молча. Джим уже хотел сказать, что им нужно уйти дальше в горы, когда Луиза вдруг прошептала, так тихо, что он усомнился в том, что слышит:

— Там был один мужчина. Богатый и могущественный, и я ему доверяла, как прежде доверяла отцу. Но он делал со мной такое, что скрывал от других людей…

— Нет, Луиза… — Джим вскинул руку, чтобы остановить ее. — Не рассказывай.

— Я обязана тебе жизнью и свободой. Ты имеешь право знать.

— Прошу, не надо…

Ему хотелось вскочить и убежать в кусты, чтобы не слышать ее слов. Но он не мог даже пошевелиться. Он был словно загипнотизирован, как мышь перед танцующей коброй.

А Луиза продолжила все тем же нежным, почти детским голосом:

— Я не могу тебе сказать, что именно он делал. Я никому не смогу рассказать об этом. Но я не могу позволить, чтобы ко мне снова прикоснулся какой-либо мужчина. Когда я попыталась ускользнуть от него, он приказал слугам подложить в мою комнату драгоценности. А потом вызвал стражу, чтобы найти их. Меня отвели к судье в Амстердаме. Мой обвинитель даже не явился в зал суда, когда меня приговорили к пожизненному заключению.

Они снова долго-долго молчали. И опять первой нарушила тишину Луиза:

— Теперь ты все знаешь обо мне, Джим Кортни. Теперь ты знаешь, что я испачканная и выброшенная игрушка. Что ты теперь хочешь сделать?

— Хочу убить его, — после паузы ответил Джим. — Если я когда-нибудь встречу этого человека, я его убью.

— Я была с тобой честна. Теперь ты ответь честно. Подумай. Я сказала, что больше не позволю мужчинам ко мне прикасаться. Я рассказала тебе, кто я такая. Хочешь вернуть меня на мыс и отдать полковнику Кейзеру? Если да, я готова вернуться с тобой.

Джиму не хотелось, чтобы Луиза видела его лицо. Никто с самого его детства не видел его плачущим. Джим вскочил и отошел в сторону, чтобы оседлать Верную.

— Идем, Ёжик. До Маджубы далеко. Мы не можем больше тратить время на пустую болтовню.

Луиза послушно подошла и забралась в седло. Они направились в глубокую теснину в горах и начали подниматься по ней все выше и выше. По мере подъема становилось холоднее. На рассвете солнце озарило горные вершины таинственным розовым светом. Между камнями белели пятна нерастаявшего снега.

Утро уже кончалось, когда они остановились на перевале у края леса и посмотрели вниз, в скрытую долину. Между камнями на щебнистом склоне притаился полуразрушенный домик. Луиза и не заметила бы его, если бы из дыры в старой тростниковой крыше не поднималась струйка дыма, а в огороженном каменной стенкой краале не топталось маленькое стадо мулов.

— Маджуба, — пояснил Джим, натягивая поводья. — Это поляна Голубок, а вон то — Зама.

Высокий молодой человек в набедренной повязке вышел на солнце и посмотрел вверх, на них.

— Мы вместе всю нашу жизнь. Думаю, он тебе понравится.

Зама помахал им рукой и побежал навстречу вверх по склону. Джим соскользнул со спины Друмфайра.

— У тебя готов кофе? — спросил он.

Зама посмотрел на девушку, сидевшую в седле. Они мгновение-другое всматривались друг в друга. Зама, высокий и хорошо сложенный, имел широкое простое лицо и очень белые зубы.

— Я вижу тебя, мисс Луиза, — поприветствовал он ее наконец так, как принято у африканских народов.

— Я тоже вижу тебя, Зама, но откуда ты знаешь мое имя?

— Сомоя мне сказал. Ты ведь знаешь мое?

— Он мне сказал… Он большой болтун, так ведь?

Они оба рассмеялись.

— Но почему ты зовешь его Сомоей? — спросила Луиза.

— Это имя дал ему мой отец. Оно означает «ураган», — пояснил Зама. — Он всегда готов взорваться и задуть, куда ему вздумается, как ветер.

— И куда он задует теперь? — поинтересовалась Луиза, поглядывая на Джима с насмешливой улыбкой.

— Увидим. — Зама снова засмеялся. — Но наверняка в самую неожиданную сторону.

Том Кортни искренне изумился, увидев свою жену плачущей. Глаза у нее опухли и покраснели. Том и припомнить не мог, когда такое случалось в последний раз, потому что Сара не слишком была склонна к слезам. И она даже не попыталась спешиться или представить его бледной девушке, въехавшей рядом с ней в лагерь.

— Нам нужно немножко побыть одним, пока Луиза не будет готова поговорить с тобой, — твердо заявила Сара мужу.

А девушка склонила голову и отвела взгляд, когда женщины проехали мимо Тома и направились к последнему фургону в ряду. Женщины исчезли за парусиновой завесой в задней части фургона, и Сара тут же позвала слуг, приказав принести медную сидячую ванну и ведра с горячей водой. Загадочный ящик, который она велела поставить в фургон, — тот, который они привезли из Хай-Уилда, — содержал в себе все, что могло понадобиться девушке.

Мужчины сидели у костра на складных походных стульях — спинки и сиденья этих стульев состояли из переплетенных крест-накрест полосок сыромятной кожи. Они пили кофе, и Том плеснул в кружки солидную порцию голландского джина. Отец и сын обсуждали все то, что случилось с семьей после их предыдущей встречи, и строили планы на будущее. Оба тактично избегали говорить о Луизе и о том, как она вписывается в эти планы. Том позволил себе сказать лишь одно:

— Это женские дела. Нам следует позволить решить все твоей матери.

Пришла ночь, и на равнине послышались завывания шакалов.

— Чем там занимается твоя мать? — посетовал наконец Том. — Время ужина давно прошло, и я голоден!

Словно услышав его, Сара вышла из последнего фургона с фонарем, ведя Луизу за руку. Как только они подошли к костру, мужчины ошеломленно уставились на девушку. И Джим оказался ошарашен не меньше, чем его отец.

Сара вымыла волосы Луизы английским лавандовым мылом. Высушив их, расчесала, подровняла концы и подвязала атласной лентой. И эти роскошные волосы упали на спину Луизы пышной волной. Блузку девушка скромно застегнула на запястьях и до самого воротника. Пышная юбка позволяла лодыжкам слегка выглядывать из-под края подола. Белые чулки скрыли легкие шрамы, оставшиеся после кандалов.

Огонь костра подчеркнул безупречность гладкой кожи и величину глаз. Том вытаращил глаза, и Сара поспешила предупредить его возможное неуместное высказывание:

— Это подруга Джима Луиза Ливен. Возможно, она побудет с нами какое-то время. — Это прозвучало как сдержанный намек. — Луиза, это мой муж, мистер Томас Кортни.

Луиза присела в грациознейшем реверансе.

— Добро пожаловать, Луиза, — поклонился Том.

Сара улыбнулась. Она давненько такого не видела — ее муж был совершенно не светским человеком. «Не слишком ли для приветствия, обращенного к тюремному отребью, Том Кортни? — благодушно подумала она. — Или ты наконец увидел золотистый голландский нарцисс?»

Сара посмотрела на сына и увидела выражение его лица. Теперь сомнений не оставалось. Луиза явно была уже избрана кланом Кортни.

Позже той ночью Сара и Том лежали рядом под одеялами в теплых ночных рубахах: даже внизу, на равнине, ночами стоял пронизывающий холод. Двадцать лет подряд супруги спали, плотно прижавшись друг к другу, и если поворачивался один, то поворачивался и другой, никогда не прерывая соприкосновения.

Но в ту ночь они лежали в напряженном молчании, и ни один не хотел начинать разговор.

Наконец Том сдался.

— Она, вообще-то, довольно хорошенькая, — осторожно произнес он.

— Можно и так сказать, — согласилась Сара. — Ты можешь даже добавить, что она вовсе не похожа на тюремное отребье.

— Я никогда и не говорил такого! — вознегодовал Том и даже сел, но Сара дернула его обратно и уютно прижалась к его пухлому животу. — Ну да… может, и говорил, но теперь беру свои слова обратно.

Сара прекрасно понимала, как трудно Тому признать, что он оказался не прав, и всем сердцем ему посочувствовала.

— Я с ней долго говорила, — сказала она. — Луиза хорошая девушка.

— Что ж, если ты так утверждаешь, то все в порядке.

Этими словами Том закрыл тему. Они начали погружаться в дрему.

— Я люблю тебя, Том Кортни, — сонно пробормотала Сара.

— И я люблю тебя, Сара Кортни, — ответил он. — И нашему Джиму повезет, если она сделает его хотя бы вполовину таким же счастливым, каким ты сделала меня.

Обычно Том презирал то, что он называл сентиментальностью. Так что для него это было выдающееся заявление.

— Эй, Том Кортни! Ты до сих пор иногда меня удивляешь! — шепнула Сара.

После ужина погонщики и другие слуги отошли от своих костров и на почтительном расстоянии собрались вокруг Джима и Луизы. Возницы курили длинные глиняные трубки, и аромат крепкого турецкого табака плыл в сладком ночном воздухе. Настало время для общего неофициального совета, который они называли индаба; за все эти долгие месяцы проведение такого совета стало для них традицией.

Хотя большинство из них слушали, а не говорили, но все до единого — от Смолбоя, старшего погонщика, до Изезе, самого юного пастуха, — знали, что вправе высказывать свое мнение так решительно, как сочтут нужным.

Все нервничали. Даже при обычных ночных звуках люди вздрагивали и таращились в темноту за стенами лагеря. Вой шакала мог на самом деле оказаться сигналом к сплочению отрядов нгуни. Шепот ночного ветра в кронах деревьев у реки мог превратиться в звук их боевых погремушек. Стук копыт стада диких животных, напуганных львами, мог оказаться стуком ассегаев по кожаным щитам. Джим знал, что люди собрались к нему в поисках поддержки.

Будучи моложе почти всех, он говорил с ними как отец. Он рассказал о сражении, которое они уже выдержали, похвалил каждого лично за храбрость и стойкость и подчеркнул, что они нанесли врагу серьезный урон. Не забыл он упомянуть и о той роли, которую сыграли пастухи и вурлоперы, и мальчишки расплылись в горделивых улыбках.

— Вы доказали и мне, и самим себе, что нгуни не могут одержать победу над лошадьми и мушкетами — до тех пор, пока мы держимся крепко и уверенно.

Когда все наконец разошлись к своим постелям, их настроение изменилось. Люди болтали между собой, искренне смеялись.

— Они тебе доверяют, — тихо сказала Луиза. — Они пойдут за тобой куда угодно.

Она довольно долго молчала, а потом добавила так тихо, что Джим едва расслышал ее слова:

— И я тоже.

После очередной паузы она встала:

— Идем!

Взяв Джима за руку, она заставила его подняться на ноги. Теперь ее голос звучал твердо и решительно. Прежде Луиза всегда приближалась к нему тайком, когда весь лагерь засыпал. Но теперь она открыто направилась с Джимом к его фургону. Она слышала голоса в темноте и понимала, что слуги наблюдают за ними. Это ее не остановило.

— Помоги мне подняться, — сказала она, очутившись у задних ступенек фургона.

Джим наклонился и подхватил ее на руки. Обняв его за шею обеими руками, она прижалась к нему лицом. Когда Джим нес ее вверх по лесенке и внутрь фургона, она чувствовала себя маленькой и легкой, как ребенок.

— Я твоя женщина, — негромко произнесла она.

— Да. — Джим опустил ее на походную кровать. — А я — твой мужчина.

Стоя над ней, он снял одежду. Его тело выглядело сильным и светлым в лучах лампы. Луиза увидела, что Джим возбужден, но на этот раз не испытала отвращения. Она без стыда протянула руку и сжала его мужское достоинство. Оно оказалось твердым, словно вырезанным из железного дерева.

Желание захлестнуло Луизу так, что кончики ее грудей напряглись до боли. Она села и расшнуровала свою рубаху.

— Ты мне нужен, Джим. О, как же ты мне нужен, — пробормотала девушка, не отводя от него взгляда.

Джим, торопясь, проявлял неловкость, его страсть превосходила страсть Луизы. Он снял с нее сапоги, расшнуровал ее бриджи. А потом в благоговении уставился на золотистое гнездышко кудряшек в развилке ее бедер.

— Погладь меня, — хрипло прошептала девушка.

В первый раз Джим коснулся рукой ее лона, готового впустить его в ее тело и душу. Луиза раскинула ноги, и Джиму показалось, что ее жар обжигает ему пальцы. Он ощутил на пальцах влагу.

— Скорее, Джим… — шепнула она, обнимая его. — Я уже не в силах терпеть…

Она настойчиво привлекла его к себе, и Джим упал на ее прекрасное тело.

— О боже, мой маленький Ёжик, как же я тебя люблю! — задыхаясь, проговорил он.

Обхватив Джима обеими руками, Луиза попыталась направить его… и в этот момент ей показалось, что ее лоно слишком мало́ для него.

— Помоги мне! — воскликнула она.

Положив ладони ему на ягодицы, девушка отчаянно притянула его к себе и почувствовала, как под ее руками судорожно сжались мышцы, когда он подался бедрами вперед. Луиза бессвязно вскрикнула — ее захватило удовольствие, близкое к агонии. Внезапно, преодолев последнее сопротивление, он вошел до конца. Она закричала, но, когда он попытался отстраниться, она обхватила его обеими ногами в стремлении удержать.

— Не оставляй меня! — воскликнула она. — Никогда не уходи! Останься со мной навсегда!

Кадему, в цепях и под надежной охраной, позволяли каждый день на несколько часов выходить на палубу. Том и Дориан по очереди допрашивали его. Видя тень сухой свиной шкуры на палубе, Кадем отвечал на их вопросы если не охотно, то по крайней мере с некими признаками уважения. Однако в его глазах все так же светилось приводящее в замешательство выражение. Хотя Том и Дориан задавали одни и те же вопросы в самой разной форме, ответы Кадема звучали одинаково, он избегал расставленных для него ловушек. Он, без сомнения, прекрасно знал, какая судьба может ожидать его. Закон позволял Дориану и Мансуру проявлять милосердие по собственному усмотрению, и, когда Кадем смотрел на них, он видел в их глазах смерть и надеяться мог лишь на то, что, когда придет время, они даруют ему быструю и достойную казнь, без ужасов расчленения или кощунства вроде свиной шкуры.

За долгие недели заключения на нижней палубе жизнь Кадема вошла в определенный ритм. Трое матросов-арабов по очереди охраняли его ночью, сменами по четыре часа. Их тщательно выбрал сам Батула, и поначалу они внимательно относились к своим обязанностям. Хотя сами они помалкивали, но передавали Батуле все сказанное Кадемом, вплоть до самых незначительных замечаний. Однако ночи тянулись долго, а вахты навевали скуку, и сидеть без сна становилось трудно. А Кадема обучали самые известные муллы королевского дома Омана, тренируя его в диалектике и религиозных дебатах. И то, что он в темноте нашептывал своим стражам, пока остальная часть команды оставалась на берегу или спала на верхней палубе, звучало привлекательно для религиозных молодых людей. Истины, которые изрекал Кадем, казались слишком живыми и пронзительными, чтобы докладывать о них Батуле. Стражи не могли не слышать Кадема, и поначалу они просто с благоговением прислушивались к его словам, когда он говорил об истине и красоте пути веры. А потом, сами того не замечая, начали откликаться на его шепот. По огню в его глазах они решили, что Кадем — святой человек. И в пылу собственной веры, воспринимая логику слов Кадема как неопровержимую, изо дня в день проникались нужным ему убеждением. И постепенно полностью подпали под влияние Кадема ибн Абубакера.

Тем временем волнение перед скорым отплытием охватило всех остальных. Последние вещи и товары вынесли из хижин на краю леса и переправили на корабли. В Страстную пятницу Том и Мансур бросили факелы в опустевшие домишки. Сухой тростник вспыхнул мгновенно. А ранним утром следующего дня корабли снялись с якорей; света едва хватало, чтобы Том мог провести суда по узкому проливу. Ветер ровно дул со стороны берега, и Том легко вывел их маленькую флотилию мимо утесов в открытое море.

Шла уже середина дня, и земля превратилась в невысокую голубую полосу на западном горизонте, когда один из матросов в сильнейшем волнении выбежал по трапу с нижней палубы. Том и Дориан находились на шканцах; Дориан сидел в шезлонге, который Том соорудил специально для него.

Сначала ни один из них не понял, что именно отчаянно кричит матрос.

— Кадем! — только и разобрал Том.

Он промчался по трапу на нижнюю палубу. Кадем находился все в той же надежной деревянной клетке, что построили для него плотники; он спал, съежившись на соломенном тюфяке. Цепи все так же тянулись от него к железным кольцам, ввинченным в палубу…

Том схватил угол тонкого одеяла, закрывавшего пленника с головы до ног, сдернул его… и пнул ногой чучело, лежавшее под покрывалом. Оно было ловко сшито из двух набитых паклей мешков, перевязанных кусками старой веревки так, что создавало впечатление человеческого тела под одеялом.

Корабль тут же обыскали от кормы до носа; Том с Дорианом с мечами в руках сами проверили каждую щель, тыкая клинками в каждый угол и в каждый зазор.

— Еще три человека пропали, — сгорая от стыда, доложил Батула.

— Кто именно? — резко спросил Дориан.

Батула замялся, но все же заставил себя ответить.

— Рашид, Пинна и Хаббан, — хрипло ответил он. — Те самые, которых я поставил его охранять.

Том повернул корабль, чтобы сблизиться с «Местью». Через переговорную трубу он позвал Мансура. Оба корабля развернулись в обратную сторону, к входу в лагуну. Однако ветер не позволил им войти в нее так же просто, как они вышли: теперь он дул им навстречу. День за днем они то подходили к узкому проливу, то отступали от него. Дважды едва не налетели на рифы, когда Том в отчаянии пытался прорваться в лагуну.

Миновало шесть дней после их выхода в море, когда они наконец снова бросили якоря на берегу лагуны. Со дня их отплытия непрерывно шли дожди, и когда они сошли на берег — не нашли никаких следов беглецов: все смыла вода.

— Они могли пойти только в одном направлении. — Том показал на долину. — Правда, они нас обогнали почти на девять дней… Если мы хотим их поймать, нужно выходить немедленно.

Он приказал Батуле и Кумраху проверить ящики с оружием и припасами. Они вернулись на берег с виноватым видом и сообщили, что пропали четыре мушкета и столько же абордажных сабель, мешочки с пулями и пороховницы. Тому очень хотелось высказать капитанам все, что он подумал, однако ему с трудом удалось удержаться — они и так уже достаточно пострадали.

Дориан яростно спорил с Томом, приказавшим ему остаться и охранять корабли, и с Сарой, поддерживавшей мужа. В конце концов Саре удалось убедить Дориана, что он еще недостаточно силен для такого похода, им ведь придется делать долгие переходы и, возможно, сражаться. Том взял с собой десяток своих лучших людей, умевших обращаться и с саблями, и с мушкетами, и с пистолетами.

Через час после того, как они шагнули на берег, все уже было готово. Том поцеловал Сару, и они отправились с берега вглубь суши. Том и Мансур шагали впереди цепочки вооруженных мужчин.

— Хотелось бы мне иметь здесь малыша Бакката, — пробормотал Том. — Он бы отыскал их след, даже если бы они отрастили крылья и летели в десяти футах над землей.

— Ты и сам известный охотник на слонов, дядя Том, — возразил Мансур. — Я об этом слышу с самого детства.

— Да ведь это было не год-другой назад, — грустно улыбнулся Том. — И ты не должен вспоминать все, что я тебе говорил. Хвастовство — оно вроде долга, частенько возвращается и требует платы от бахвальщика.

В полдень третьего дня они остановились на гребне горной гряды, что тянулась сплошным бастионом на север и на юг. Склоны под ними, покрытые кустами сиреневого вереска, являлись границей между прибрежным районом и внутренним плато. Позади зеленым ковром лежали леса, протянувшись до самого океана. Впереди виднелись голые каменистые холмы и бескрайние равнины, уходившие к далекому голубому горизонту. Крошечные облака пыли, поднятые стадами копытных, плыли в теплом воздухе.

— Те, за кем мы гонимся, могли пойти в любом направлении, но копыта животных скроют их след, — сказал Том Мансуру. — Тем не менее я сомневаюсь, что они пошли бы в эту гигантскую пустоту. У Кадема должно хватить здравого смысла, чтобы поискать людей.

— Колония на мысе Доброй Надежды? — Мансур посмотрел на юг.

— Скорее какой-нибудь из арабских портов на Берегу Лихорадок или на португальской территории Мозамбика.

— Эта земля велика, — нахмурился Мансур. — Они могут скрыться где угодно.

— Подождем возвращения разведчиков, тогда и решим, что делать.

Том выслал вперед, на юг и на север, самых опытных людей и велел попытаться найти след Кадема. Он не хотел говорить об этом Мансуру, по крайней мере прямо сейчас, но знал, что шансов у них почти нет. Кадем слишком обогнал их, а земля эта, как отметил Мансур, была слишком велика.

Местом встречи с разведчиками Том выбрал заметную вершину, похожую очертаниями на шляпу-треуголку; ее можно было увидеть с расстояния в двадцать лиг с любой стороны. Они расположились на южном склоне, немного выше кромки леса.

Ночью один за другим вернулись разведчики. Никому из них не удалось найти след убежавшей четверки.

— Они сбежали, парень, — сказал Том племяннику. — Думаю, нам ничего не остается, как оставить эту затею и вернуться к кораблям. Но мне бы хотелось получить твое согласие. Твой долг по отношению к матери подскажет нам, как поступить.

— Кадем был всего лишь посланником, — ответил Мансур. — Моя кровная месть направлена на его хозяина на Ламу, Зейна аль-Дина. Я согласен, дядя Том. Это пустая трата времени. Лучше нам приложить силы в другом месте.

— Спасибо, племянник. Кадем помчится прямиком к своему хозяину, как голубь на свой чердак. Когда мы найдем Зейна, Кадем окажется рядом с ним, если его прежде не сожрут львы.

Лицо Мансура прояснилось, он расправил плечи.

— Видит бог, дядя, об этом я не подумал. Конечно, ты прав. Что до того, может ли Кадем погибнуть в диких местах… сдается мне, что он обладает звериной выносливостью и фанатичной верой, поэтому выживет где угодно. Уверен, мы еще встретимся с ним. Ему не уйти от моей мести. Так что давай поскорее вернемся на берег.

Все последующие дни и недели от рассвета до полуночи Дориан совещался со своими помощниками и министрами. Они докладывали ему о каждой подробности дел в калифате, начиная с настроений горожан и пустынных племен и заканчивая состоянием сокровищницы, положением флота и силой армии. Ему рассказали о фактическом прекращении торговли и объяснили, какие перед ними стоят дипломатические и политические дилеммы.

Дориан быстро понял, что дело повстанцев находится в отчаянном положении. Почти весь флот, делавший Оман великой морской державой, ушел с Зейном аль-Дином к Берегу Лихорадок. Многие племена разочаровались в совете, постоянно затягивавшем решение, и большинство их эскадронов растаяли в пустыне, как туман. Сокровищница была почти пуста, потому что Зейн ограбил ее перед бегством.

Дориан внимательно слушал, а потом отдавал приказы — краткие и четкие. Все это выглядело таким естественным и знакомым, как будто он никогда и не переставал командовать. Его репутация как политического и военного гения возрастала стократно, когда о нем заговорили на городских улицах и базарах. Дориан обладал красивой внешностью и выглядел благородно и властно. Его манеры и уверенность оказались заразительными. Он закрыл остатки казны и издал указ вернуть давние долги. Он приказал ограничить выдачу из зернохранилищ, готовя город к осаде.

Дориан на самых быстрых верблюдах отправил гонцов к шейхам пустынных племен и сам выехал им навстречу, когда они явились, чтобы поклясться ему в верности. И отправил их во внутренние части пустыни — собирать воинов.

Воодушевленные его примером, военачальники с новой энергией взялись за организацию обороны города. Дориан заменил тех, кто оказался явно некомпетентен, людьми, которым мог доверять по личному опыту.

Когда он отправлялся осматривать укрепления и отдавал приказ о срочных работах, городское население радостно приветствовало его. Люди поднимали детей повыше, чтобы те хоть мельком увидели легендарного аль-Салила или коснулись его одежды, когда он проезжал мимо.

Дориан трижды отправлял на «Арктур» через посланца письма генеральному консулу с извинениями за то, что пока не может с ним встретиться, поскольку лишь недавно занялся делами калифата и еще не ознакомился с ними подробно. Он оттягивал неминуемую встречу как мог, потому что с каждым днем задержки его собственное положение укреплялось.

Наконец с «Арктура» к дворцовому причалу подошла лодка: доставили письмо английского генерального консула. Оно было написано прекрасным почерком по-арабски, и Мансуру показалось, что писала его женская рука и что он знает, чья именно. Письмо было адресовано не калифу, а председателю временного революционного совета Омана; тем самым откровенно подчеркивалось, что ни существование Дориана, ни его титул — калиф аль-Салил ибн аль-Малик — консулом не признаются, хотя к этому времени англичанин благодаря своим шпионам, безусловно, знал обо всем происшедшем во дворце.

Письмо оказалось резким, в нем не имелось даже намека на дипломатическую велеречивость. Генеральный консул его британского величества на Востоке сожалел о том, что совет не в состоянии с ним встретиться. Другие неотложные дела вынуждают консула отплыть из Маската на Занзибар в ближайшем будущем, так что он не знает точно, когда сможет вернуться в Маскат.

Дориана ничуть не смутила скрытая угроза, содержавшаяся в письме. Но подпись под посланием ошеломила его. Он молча протянул письмо Мансуру и ткнул пальцем в имя и подпись на английском.

— У него та же фамилия, что и у нас? — удивился Мансур. — Сэр Гай Кортни?

— Та же самая, да… — Дориан все еще был бледен и напряжен от потрясения. — И кровь тоже одна. Недаром мне показалось, что я его где-то видел. Он твой дядя, они с дядей Томом двойняшки, а мне он единокровный брат. Так что и с этой стороны он тебе дядя.

— Но я никогда прежде не слышал его имени! — возразил Мансур. — И совершенно ничего не понимаю.

— Есть серьезные причины, из-за которых ты никогда не слышал имени Гая Кортни. Все это темные дела прошлого.

— А теперь мне можно узнать? — спросил Мансур.

Дориан долго молчал, потом вздохнул:

— Все это печальная история предательства и обмана, зависти и горькой ненависти…

— Так расскажи мне, отец, — тихо и настойчиво попросил Мансур.

Дориан кивнул:

— Да, теперь я должен, хотя мне не доставляет удовольствия оживлять все эти зловещие события. Но будет только справедливо, если теперь ты обо всем услышишь.

Он ради успокоения обратился к своему кальяну и не заговорил снова до тех пор, пока в его чашечке не разгорелся огонек и сквозь душистую воду в стеклянной чаше не начали подниматься пузырьки, наполненные дымом.

— Прошло уже больше тридцати лет с тех пор, как Том, Гай и я, трое братьев, вышли из Плимута и направились к мысу Доброй Надежды. Мы плыли с твоим дедом Хэлом на старом «Серафиме». Я был совсем еще мальчишкой, мне и десяти лет не исполнилось, но Том и Гай уже стали почти взрослыми. На борту находилась еще одна семья. Мы взяли их пассажирами до Бомбея, там мистер Битти получил высокую должность в Джон-компани. С ним ехали и его дочери. Старшей, Каролине, исполнилось шестнадцать, она была очень хороша собой.

— Но ты ведь говоришь не о том толстом пудинге, который мы видели на палубе «Арктура»? — воскликнул Мансур.

— Похоже, это она, — кивнул Дориан. — Уверяю тебя, в прошлом она выглядела очаровательно. Но со временем всё меняется.

— Прости меня, отец, мне не следовало тебя перебивать. Ты собирался рассказать о тех девушках…

— Да, младшую звали Сара, и она была милой и нежной.

— Сара? — Мансур покосился на отца.

— Я знаю, что ты думаешь, и ты не ошибаешься. Да, теперь она твоя тетя Сара, но подожди, я еще не добрался… если, конечно, ты дашь мне хоть малый шанс закончить.

Мансур изобразил на лице раскаяние, и Дориан продолжил:

— «Серафим» еще не успел выйти из плимутского порта, как Гай уже безнадежно влюбился в Каролину. Но она не спускала глаз с Тома. И твой дядя Том атаковал ее. Обстрелял из всех пушек, разнес вдребезги такелаж, и наконец в ее маленькой горячей печи оказался пышный фруктовый пирог.

Мансур улыбнулся, несмотря на серьезность темы:

— Я изумлен тем, что мой отец знаком с такими вульгарными выражениями.

— Прости, если я задел твои нежные чувства, но продолжим. Гай пришел в бешенство из-за того, что брат вот так обошелся с предметом его воздыханий и преданности, и вызвал Тома на дуэль. Но даже в те далекие дни Том отлично владел мечом и саблей. А Гай — нет. Том совсем не хотел убивать брата, но, с другой стороны, он и не желал иметь дела с тем пирожком, который пекся в Каролине. Для Тома все это являлось просто небольшим развлечением. Я тогда был совсем малышом и не слишком разобрался в том, что происходило, но до сих пор помню ту бурю, что обрушилась на семью и расколола ее. Наш отец запретил дуэль, к счастью для Гая.

Мансур видел, как тяжелы для Дориана эти воспоминания, хотя тот и пытался это скрыть. И сын молчал, уважая отцовские чувства.

Дориан наконец продолжил:

— В итоге Гай ушел от нас. Когда мы добрались до мыса Доброй Надежды, он женился на Каролине и принял ребенка Тома как своего. А потом уехал в Индию с семьей Битти. С тех пор я его не видел — до того момента, как заметил его и Каролину на палубе «Арктура».

Дориан в очередной раз умолк на какое-то время, утонув в голубых облаках табачного дыма.

— Но это еще не конец. В Бомбее Гай при покровительстве своего тестя быстро пошел вверх по служебной лестнице. Когда мне было двенадцать, меня похитили, я попал в руки работорговцев, и Том отправился к Гаю просить помощи в поисках меня и спасении. Гай ему отказал, он даже попытался арестовать Тома за убийство и прочие преступления, которых тот не совершал. Том сбежал, но сначала украл Сару и увез ее с собой. Это лишь сильнее разожгло пламя ненависти Гая. А сэр Гай Кортни, генеральный консул короля Британии на Востоке, умеет ненавидеть. Может, он мне и брат, но лишь по имени. На самом деле он злейший враг и союзник Зейна аль-Дина. Однако теперь мне нужна твоя помощь — необходимо написать ему письмо.

Письмо далось им с трудом. Оно было составлено в арабском стиле, наполнено цветистыми комплиментами и выражениями доброй воли. В нем содержались пространные извинения за любое возможное, хотя и ненамеренное оскорбление. Авторы письма выражали величайшее уважение к власти и достоинству генерального консула. Наконец, консула просили встретиться с калифом в удобное для него, консула, время, но желательно при первой же возможности.

— Я бы сам отправился на «Арктур», но, конечно, в дипломатическом смысле это неправильно. Поэтому письмо должен доставить ты. Однако ни в коем случае не дай ему заподозрить, что мы с ним кровная родня, и не говори на английском. Разберись в его настроении и намерениях. Спроси, можем ли мы снабдить его корабль водой, мясом, свежей зеленью и овощами. Предложи ему и его команде городское гостеприимство и полную свободу. Если они сойдут на берег, наши шпионы сумеют выудить из них все новости. Мы должны постараться задержать его здесь как можно дольше, пока не будем готовы к столкновению с Зейном аль-Дином.

Мансур весьма тщательно оделся для этого визита, соблюдая стиль, больше всего подходивший старшему сыну калифа Омана. Он надел зеленый тюрбан мусульманина с изумрудной булавкой — одной из наиболее заметных драгоценностей, оставшихся в дворцовой сокровищнице после грабежа Зейна аль-Дина. Поверх длинного белого балахона он надел жилет из дубленой верблюжьей кожи, расшитый золотом. Сандалии, пояс и ножны украшала филигрань работы лучших в городе золотых дел мастеров.

Когда Мансур поднялся по трапу на палубу «Арктура», его рыжая борода сияла на солнце, и он представлял собой столь величественную фигуру, что капитан и офицеры уставились на него с разинутыми ртами и опомнились не сразу.

— Мое почтение, сэр… я Уильям Корниш, капитан этого корабля. — Капитан говорил на арабском плохо и с сильным акцентом. — Могу я узнать, с кем имею честь говорить?

Широкое красное лицо капитана, из-за которого его на флоте Британской Ост-Индской компании прозвали Руби Корнишем — Красным Корнишем, буквально горело на солнце.

— Я принц Мансур ибн аль-Салил аль-Малик, — по-арабски ответил Мансур, касаясь сердца и губ в приветственном жесте. — Я прибыл как посол моего отца, калифа аль-Салила ибн аль-Малика. Я удостоен чести доставить послание его превосходительству генеральному консулу Британии.

Руби Корниш смутился. Он с трудом уловил смысл сказанного Мансуром, а ему приказали не признавать никаких королевских титулов, на какие только могут претендовать мятежники Омана.

— Прошу, попросите вашу свиту остаться здесь.

Мансур жестом отпустил всех, и Корниш продолжил:

— Пожалуйста, идите за мной, сэр.

Он повел Мансура к той части верхней палубе, которая находилась в тени парусов.

Сэр Гай Кортни сидел в удобном кресле, покрытом шкурой леопарда. Его треуголка лежала на столе рядом с ним, меч он держал между колен. Он даже не попытался встать при приближении Мансура. На консуле был винно-красный камзол из тончайшей парчи с крупными золотыми пуговицами и высоким воротником. Башмаки с квадратными носами украшали серебряные пряжки, а белые шелковые чулки достигали коленей, и их поддерживали подвязки в цвет камзола. Узкие, в обтяжку, штаны также были белыми, а гульфик льстил его мужественности. Консул щеголял также лентами и звездами ордена Подвязки и восточными безделушками.

Мансур вежливо поздоровался:

— Ваша снисходительность — честь для меня, ваше превосходительство.

Гай Кортни раздраженно дернул головой. Мансур уже знал, что Гай и Том — двойняшки, а значит, консулу сейчас около пятидесяти лет, но он выглядел моложе. Хотя его волосы начали редеть, фигура у него оставалась стройной, а живот — плоским. Но под глазами повисли темные мешки, а один из передних зубов потемнел. Вид у консула был кислый, недружелюбный.

— Моя дочь будет переводить, — сказал он по-английски и показал на девушку, стоявшую за его креслом.

Мансур сделал вид, что не понял.

Он слишком остро осознавал присутствие девушки с того самого момента, как шагнул на борт корабля, но теперь в первый раз посмотрел прямо на нее.

Ему стоило огромных трудов сохранить спокойное выражение лица. Первым делом он заметил, что глаза у нее большие, зеленые, живые и испытующие. А ресницы длинные и изогнутые.

Мансур отвел наконец от нее взгляд и снова обратился к сэру Кортни.

— Простите мое невежество, но я не говорю по-английски, — извинился он. — Я не понял, что вы сказали, ваше превосходительство.

Девушка заговорила на прекрасном классическом арабском, творя музыку из слов:

— Мой отец не знает арабского. С вашего позволения, я буду переводить для него.

Мансур снова поклонился:

— Мои комплименты, миледи. Вы владеете нашим языком в совершенстве. Я принц Мансур ибн аль-Салил аль-Малик, и я прибыл в качестве посланца от моего отца, калифа.

— А я Верити Кортни, дочь консула. Мой отец приветствует вас на борту «Арктура».

— Для нас честь принимать посла столь могущественного монарха и такого прославленного народа…

Некоторое время они обменивались комплиментами и выражениями уважения и почтения, но Верити Кортни при этом умудрялась не произнести ни одного королевского титула. Она тщательно оценивала Мансура, а он — ее. Девушка оказалась куда более красивой, чем выглядела сквозь подзорную трубу. Да, ее кожа слегка загорела, но в остальном она представляла собой образец английского совершенства, черты ее лица были строгими и правильными, без намека на простоватость или грубость. Голова безупречно сидела на длинной и грациозной шее. Когда Верити вежливо улыбалась, ее полные губы раздвигались так, что позволяли увидеть прекрасные белые зубы. Два из них, передние верхние, сидели немножко косо, но это несовершенство буквально зачаровывало.

Мансур спросил, нуждается ли корабль в каких-то припасах. Сэр Гай сказал дочери:

— У нас мало воды, но ему незачем об этом знать.

Верити выразилась иначе:

— Любой корабль всегда нуждается в воде, эфенди. Это нельзя назвать неотложной нуждой, но мой отец был бы благодарен вам за щедрость.

Потом передала отцу ответ Мансура:

— Принц говорит, что немедленно направит к нам судно с водой.

— Не называй его принцем! Это просто грязный бунтовщик, и Зейн скормит его акулам! А пришлет он нам, скорее всего, воду, разбавленную верблюжьей мочой!

Верити даже не моргнула от отцовского выбора слов. Она явно привыкла к его манере выражаться. И снова повернулась к Мансуру.

— Надо полагать, эфенди, вода окажется свежей и пригодной для питья. Вы ведь не пришлете нам верблюжью мочу? — спросила она по-английски.

Это выглядело так простодушно, ее голос звучал так ровно, а зеленые глаза смотрели так искренне, что Мансур мог бы и выдать себя, не будь он готов к этому. И все же его ошеломило, что с таких прекрасных губ слетают подобные слова, и он с трудом сохранил на лице вежливое, но нейтральное выражение. И склонил голову вбок в молчаливом вопросе.

— Отец благодарен за вашу щедрость.

Она снова перешла на арабский, проведя испытание его лингвистических познаний.

— Вы наши почетные гости, — ответил Мансур.

— Он не знает английского, — сообщила отцу Верити.

— Не спускай глаз с этого ничтожества. Эти черные скользкие, как угри.

Совсем недавно секретариат губернатора провинции внес этот вариант слова «черномазый» в список слов, дозволяемых для джентльмена в качестве мягко-пренебрежительного термина, и его уже приняли к употреблению во всей компании.

— Мой отец спрашивает, каково здоровье вашего батюшки.

Верити избегала запретного слова «калиф».

— Калиф благословлен силой и энергией десяти обычных людей. — Мансур подчеркнул отцовский титул. Он наслаждался этой хитрой игрой. — Это добродетель, принадлежащая королевской крови Омана.

— Что он говорит? — резко спросил сэр Гай.

— Пытается подчеркнуть, что его отец — новый правитель. — Верити улыбнулась и кивнула.

— Ответь как положено.

— Мой отец надеется, что ваш батюшка еще сотню лет будет наслаждаться крепким здоровьем в свете лучей Божьего благословения и что совесть всегда будет его вести верным и благородным путем.

— Калиф, мой отец, желает вашему отцу иметь сотню сильных и достойных сыновей, и чтобы все его дочери выросли такими же прекрасными и умными, как та, что стоит передо мной сейчас.

Это выглядело не слишком тонко и граничило с дерзостью, но Мансур был принцем и мог позволить себе такую вольность. Он увидел, как в глубине зеленых глаз проскользнула тень раздражения.

«Ага! — подумал он, скрыв торжествующую улыбку. — Первая кровь за мной!»

Но ее ответный удар оказался быстрым и сильным.

— Пусть все сыновья вашего отца будут обладать такими же хорошими манерами и обходительностью по отношению к женщинам, — сказала Верити. — Даже если это не в их истинной природе.

— О чем вы говорите? — потребовал ответа сэр Гай.

— Он интересуется твоим здоровьем.

— Выясни, когда его подлый папаша встретится со мной. И предупреди, что я не потерплю пустой болтовни.

— Мой отец интересуется, когда он сможет лично засвидетельствовать свое почтение и высказать наилучшие пожелания вашему блистательному отцу.

— Калиф будет лишь рад такому случаю. Для него это также станет возможностью узнать, каким образом дочь генерального консула научилась так сладкозвучно говорить на языке пророка.

Верити чуть не улыбнулась ему. Он был таким красивым… И даже его оскорбления приятно возбуждали, а манера держаться оказалась настолько обаятельной, что вопреки себе Верити не обратила внимания на его дерзости. А простым ответом на его завуалированный вопрос являлось то, что она с рождения жила на острове Занзибар, где в то время служил ее отец, и ее очаровало все восточное. Она научилась любить арабский язык за его поэтичный, выразительный словарь. Однако она впервые почувствовала смутное влечение к восточному мужчине.

— Если ваш благородный отец готов принять меня и моего отца, я буду рада ответить на любой его вопрос; это лучше, чем передавать мои слова через одного из его детей.

Мансур поклонился, признавая, что она выиграла схватку. Он не улыбался, но его глаза сверкали, когда он доставал из рукава письмо и передавал ей.

— Прочти мне! — приказал сэр Гай.

Верити перевела письмо на английский, выслушала ответ отца и снова повернулась к Мансуру. Она уже не изображала женскую скромность и смотрела прямо ему в глаза.

— Генеральный консул желает, чтобы на встрече присутствовали все члены совета, — сообщила она Мансуру.

— Калиф будет рад и с удовольствием выполнит такую просьбу. Он ценит мнение своих советников.

— Сколько времени понадобится на организацию встречи? — спросила Верити.

Мансур мгновение-другое подумал.

— Три дня. Калиф будет еще более польщен, если вы присоединитесь к нему во время экспедиции в пустыню и поучаствуете в соколиной охоте на дроф.

Верити повернулась к сэру Гаю:

— Главарь бунтовщиков приглашает тебя на соколиную охоту в пустыню. Не уверена, что ты будешь там в безопасности.

— Этот новый типчик проявил бы безумие, если бы попытался применить ко мне хоть какое-то насилие. — Сэр Гай покачал головой. — На самом деле он просто хочет поговорить со мной наедине и попытаться заручиться моей поддержкой. Можешь не сомневаться, его дворец — настоящее осиное гнездо, набитое интригами и шпионами. Но в пустыне я смогу выведать у него что-нибудь к своей выгоде. Скажи, что мы поедем.

Мансур выслушал вежливое толкование его слов так, словно не понял ни слова из сказанного сэром Гаем. Потом коснулся пальцами своих губ:

— Я лично займусь подготовкой, чтобы все соответствовало важности события. Я пришлю фелюгу за вашими вещами завтра утром. Они будут доставлены в охотничий лагерь, чтобы дождаться вашего прибытия.

— Нас это вполне устроит, — передала Верити согласие консула.

— Это честь для нас. Я жажду дня, когда смогу снова увидеть ваше лицо, как задохнувшийся от бега олень жаждет прохладной воды, — негромко произнес Мансур.

Он попятился с изящным жестом прощания.

— Ты раскраснелась. — Сэр Гай проявил некоторую заботу о своей дочери. — Это все жара. Твоя мать тоже чуть жива.

— Я в полном порядке. Благодарю за заботу, отец, — ровным тоном ответила Верити Кортни.

Она, гордившаяся своей выдержкой даже в наитруднейших обстоятельствах, обнаружила, что ее чувства пришли в смятение.

Когда принц спустился в королевскую фелюгу, она не хотела смотреть ему вслед. Но она не могла оставить отца стоять в одиночестве у корабельных поручней.

Мансур посмотрел на нее так неожиданно, что она не могла бы отвести взгляд, не выдав смущения. И Верити с вызовом выдержала его взгляд, но тут парус фелюги поймал ветер и надулся, создав преграду между ними.

Верити поймала себя на том, что задыхается от гнева, но при этом настроение у нее почему-то поднялось. «Я же не какая-нибудь безмозглая восточная жеманница, не игрушка для него! Я англичанка, и он будет обращаться со мной соответственно», — мысленно решила Верити.

Повернувшись к отцу, она глубоко вздохнула, беря себя в руки перед тем, как заговорить:

— Возможно, мне следует остаться с матушкой, когда ты отправишься на переговоры с бунтовщиками. Она и в самом деле плохо себя чувствует. А переводить для тебя сможет капитан Корниш.

Верити не желала, чтобы ее снова начали дразнить живые зеленые глаза и загадочная улыбка.

— Не глупи, дитя! Корниш не сумеет даже спросить, который теперь час. Ты мне нужна. Поедешь со мной, и никаких возражений.

Верити почувствовала одновременно и раздражение и облегчение от его настойчивости. «По крайней мере, у меня будет возможность снова скрестить оружие с этим симпатичным наследным принцем. На этот раз мы увидим, чей язык острее», — подумала она.

Кумрах трижды топнул по палубе над койкой Мансура. Тот сразу сел на постели.

— Я нужен на палубе, — сказал он.

— Не больше, чем ты нужен здесь, — пробормотала Верити с сонным удовлетворением. — Но я понимаю, что тебя зовет долг, и вынуждена отпустить тебя ненадолго.

Мансур встал. Верити наблюдала за ним; ее глаза расширились, а любопытство разгорелось.

— Я никогда прежде не видела мужчин в их естественном состоянии, — сказала она. — Только теперь понимаю, чего была лишена, потому что мне эта картина очень нравится.

— Я мог бы придумать и кое-что получше, — возразил Мансур и наклонился, чтобы поцеловать ее в живот.

Он был гладким, как поверхность сливок, а пупок представлял собой аккуратную ямочку среди крепких мышц. Мансур сунул в нее кончик языка.

Верити вздохнула и сладострастно изогнулась:

— Прекрати немедленно, или я тебя не отпущу.

Он выпрямился, и тут его глаза расширились от тревоги.

— На простыне кровь. Я тебя поранил?

Приподнявшись на локте, Верити посмотрела вниз, на яркое пятно, и самодовольно улыбнулась:

— Это цветок моей девственности, и я принесла его тебе как доказательство, что навсегда принадлежу тебе, и никому больше.

— О моя милая…

Мансур сел на край койки и осыпал лицо Верити поцелуями.

Она слегка оттолкнула его:

— Иди, долг зовет. Но возвращайся ко мне сразу, как закончишь дела.

Мансур взбежал по трапу; ему казалось, что у него на ногах выросли крылья. Но наверху он встревоженно остановился. Он ожидал увидеть «Месть» все так же далеко впереди, потому что по скорости отцовская шхуна превосходила «Эльфа», но второй корабль оказался почти рядом.

Мансур выхватил из корзины рядом с нактоузом подзорную трубу и подошел к поручням. Он сразу увидел, что «Месть» слишком низко сидит на воде, а ее насосы работают вовсю. Морская вода вылетала из них мощными струями. Пока он сосредоточенно всматривался, из люка главного трюма на палубу поднялся Дориан. Мансур взял переговорный рупор и окликнул отца. Тот взглянул в его сторону, потом подошел к поручням.

— Что случилось? — крикнул Мансур.

— Снаряд ударил в борт ниже ватерлинии, и мы набираем воду быстрее, чем ее откачивают насосы.

Ответ отца едва донесся, заглушаемый ветром.

«Месть» настолько быстро теряла скорость, что за недолгое время, проведенное Мансуром на палубе, между кораблями осталось уже всего несколько ярдов. Теперь голос отца слышался более отчетливо. Мансур посмотрел назад и прикинул, что «Арктур» сократил разрыв за то время, что они с Верити скрывались внизу. «Арктур» теперь шел гораздо быстрее пострадавшей «Мести».

— Чем я могу помочь? — крикнул отцу Мансур.

Последовала долгая пауза.

— Я замеряю расстояние до «Арктура» каждый час, — отозвался наконец Дориан. — При таких скоростях он окажется на расстоянии пушечного выстрела до темноты. Но даже в темноте мы не можем надеяться ускользнуть от него.

— Мы можем залатать пробоину?

— Она очень неудобно расположена, — покачал головой Дориан. — Если мы остановимся, «Арктур» догонит нас раньше, чем мы ее закроем.

— Что нам тогда делать?

— Если не случится чего-то непредвиденного, нам придется снова сражаться.

Мансур подумал о Верити, оставшейся в каюте внизу, и представил, как ее безупречное светлое тело превращается в кровавое месиво от пушечного залпа. Он постарался поскорее выгнать из головы эту картину.

— Погоди! — крикнул он Дориану и подозвал Кумраха. — Что мы можем сделать, старина?

Пока они вели быстрый и горячий разговор, «Месть» погрузилась еще сильнее. Мансур был вынужден приказать взять рифы на грот-парусе, чтобы «Эльф» не обогнал отцовский корабль. Потом закричал Дориану:

— У Кумраха есть план! Держись рядом сколько сможешь, но я сброшу скорость, если ты слишком отстанешь!

Кумрах повернул «Эльфа» на три румба к западу, и теперь они шли прямо на Рас-аль-Хадд, мыс, за которым залив переходил в собственно океан.

Остаток утра Мансур гонял команду, заставляя чинить боевые повреждения, чистить и приводить в порядок пушки, нести все новые и новые ядра с нижней палубы, заменять мешки с порохом, использованные накануне. Потом с помощью блоков и канатов они переместили одно из орудий с главной палубы на ют, где плотники соорудили для этой пушки временную бойницу. Теперь ее можно было использовать для того, чтобы обстреливать «Арктур», когда он подойдет ближе.

«Месть» почти незаметно садилась все ниже на воду, теряя скорость, хотя люди у насосов изо всех сил старались удерживать поток, заливавший пробитый трюм. Мансур подошел ближе, чтобы перекинуть ко второму кораблю канат. Теперь он мог направить туда более двадцати свежих людей, чтобы облегчить труд команде «Мести», которая уже была вконец измотана неослабной работой. Одновременно он отослал туда Бариса, одного из младших офицеров Кумраха, молодого оманца, тоже родившегося на этом побережье и знавшего здесь каждую мель и каждый риф почти так же хорошо, как сам Кумрах.

Теперь, когда корабли шли бок о бок, Мансур рассказал отцу о плане, задуманном им с Кумрахом.

Дориан сразу понял, что это, пожалуй, их наилучший шанс, и принял его без колебаний.

— Действуй, парень! — крикнул он в ответ через рупор.

В течение следующего часа Мансуру пришлось еще раз взять рифы, чтобы не слишком обогнать «Месть» ночью. Когда стемнело, он всмотрелся в «Арктур» и рассчитал, что тот подошел к ним еще ближе: между кораблями оставалось чуть больше двух морских миль.

Уже почти наступила полночь, когда он спустился в свою каюту, но они с Верити не спали. Они занимались любовью как в последний раз, а потом лежали нагие в объятиях друг друга, потные от жара тропической ночи, и тихо разговаривали. Иногда они смеялись, но не раз Верити всхлипывала. Им обоим так много нужно было рассказать друг другу, рассказать всю свою жизнь… В конце концов даже их юная любовь не смогла помешать сну.

За час до первых признаков рассвета Мансур выскользнул из постели, чтобы подняться на палубу. Но через несколько минут Верити тоже поднялась по трапу и встала в стороне, чтобы видеть Мансура, но не мешать ему.

Мансур приказал кокам накормить людей завтраком, и, пока все ели, он ходил по палубе и разговаривал с ними, ободряя, заставляя смеяться и улыбаться, хотя все прекрасно знали о близости «Арктура», скрытого в темноте, и о том, что вскоре им снова придется сражаться.

Как только небо начало светлеть, Мансур и Кумрах оказались у поручней на юте, рядом с кормовой пушкой. Когда слегка развиднелось, они стали всматриваться, ища «Арктур». И конечно, нашли. Свет стал ярче, и они заметили смутный силуэт большого корабля на фоне все еще темного горизонта, и Мансур едва не вскрикнул от огорчения. «Арктур» в течение ночи сократил разрыв еще почти на милю и теперь находился на расстоянии выстрела из длинноствольной пушки. Пока Мансур всматривался в него через свою подзорную трубу, на носу «Арктура» вспыхнул огонь и взлетел клубок белого дыма.

— Твой отец стреляет в нас из носовой пушки. Хотя, мне кажется, расстояние пока что великовато, чтобы он всерьез нас зацепил, но это ненадолго, — сказал Мансур девушке.

Тут с мачты донеслось:

— Земля прямо по курсу!

Они поспешили на нос.

— Ты превзошел самого себя, — сказал Мансур Кумраху. — Если я не слишком ошибаюсь, это Рас-аль-Хадд перед нами.

Они вернулись к доске траверза, рядом с которой лежала карта, и склонились над ней. Этот образец картографического искусства был нарисован самим Кумрахом и представлял собой результат целой жизни, проведенной в море.

— Где здесь Кос-аль-Хиим? — спросил Мансур.

Это название означало «обманщик» на диалекте оманского побережья.

— Я не отметил его на этой карте. — Кумрах ткнул иглой циркуля в вощеную кожу с обозначением морских объектов. — Некоторые вещи лучше держать подальше от чужих глаз. Но он вот здесь.

— Сколько еще нам до него идти?

— Если ветер продержится, мы там окажемся через час после полудня.

— К тому времени «Арктур» догонит «Месть».

Мансур посмотрел в сторону отцовского корабля.

— Если на то будет Божья воля, — смиренно произнес Кумрах. — А Господь велик.

— Мы должны постараться прикрыть «Месть» от огня «Арктура», пока не доберемся до Обманщика.

Мансур отдал Кумраху приказы и вернулся на корму, где артиллеристы уже хлопотали возле девятифунтового орудия.

Кумрах снова убавил паруса и сбросил скорость, чтобы поставить «Эльфа» между «Местью» и «Арктуром». За это время «Арктур» дал еще два выстрела из носовой пушки. Но оба ядра не достигли цели. А вот следующее ядро тяжело ударилось о воду рядом с «Местью».

— Отлично, — кивнул Мансур. — Теперь и мы можем сделать пробный выстрел, оценить дальность.

Он сам выбрал в ящике ядро, покатал его ногой, проверяя симметричность. Потом тщательно отмерил порох и заставил команду пушкарей тщательно прочистить ствол банником, удаляя прежний пороховой нагар.

Когда пушка была заряжена и поставлена на позицию, Мансур встал за ней и отметил, как именно корма «Эльфа» поднимается и опускается на волнах. Рассчитал правильный момент выстрела. Потом, стоя у казенной части орудия с горящим фитилем в руке, выждал новую волну. Как только корма «Эльфа» приподнялась, он сунул фитиль в запальник. Подъем судна мог добавить ядру дальности полета.

Длинноствольная пушка рявкнула и откатилась назад на лафете. Верити и Кумрах следили, куда упадет ядро.

Через несколько мгновений они увидели маленький всплеск белой пены на темной поверхности моря.

— Недолет на сотню ярдов и на три градуса влево, — выдохнула Верити.

Мансур изменил прицел. Выстрелил снова.

— Опять недолет, но без уклона.

Теперь выстрелы следовали один за другим.

«Месть» тоже присоединилась к бомбардировке. «Арктур» продолжал медленно приближаться, стреляя из носовой пушки. Однако к середине утра ни один из кораблей не пострадал, хотя некоторые ядра падали совсем близко. Мансур и его артиллеристы разделись до пояса — жара нарастала, их тела покрылись потом, а лица почернели от порохового дыма. Ствол пушки разогрелся так, что к нему было не прикоснуться. Влажный банник шипел и испускал пар, когда его заталкивали в пушку. Уже в двадцать третий раз за утро они клали в нее ядро, и Мансур делал это с предельной осторожностью. Когда он смотрел на «Арктур» через прицел, тот казался намного выше. Немного выждав, Мансур сделал следующий выстрел.

Пушка стремительно откатилась назад, натянув державшие ее цепи. Но на этот раз, как они ни напрягали глаза, глядя в подзорные трубы, всплеска упавшего снаряда никто не нашел. Вместо этого Верити увидела, как взлетели щепки над носом «Арктура», когда одна из его носовых пушек сорвалась с лафета и перевернулась.

— Попал! Ощутимый урон!

— Благодарю, мисс Верити! — засмеялся Мансур.

Он глотнул воды из ковша, прежде чем снова зарядить пушку.

В ответ ядро из оставшейся носовой пушки «Арктура» упало так близко к корме «Эльфа», что фонтан брызг взлетел высоко в воздух и обрушился на них, промочив насквозь.

Все это время каменистый мыс Рас-аль-Хадд все выше поднимался над морем, а «Арктур» медленно нагонял беглецов.

— Да где же этот Кос-аль-Хиим? — нетерпеливо спросил Мансур.

— Ты его не увидишь, пока не очутишься совсем рядом. Потому-то его и назвали так. Но метки есть. Вон там белый меловой выход на скале. И похожий на яйцо камень слева от него, видишь?

— Теперь за штурвал лучше встать тебе самому, Кумрах. Приведи корабль к ветру и осторожно сбрось скорость. Я хочу, чтобы «Арктур» подошел еще ближе, но не понял бы, что мы делаем это намеренно.

Яростная дуэль между кораблями продолжалась. Мансур надеялся отвлечь внимание Корниша от опасности, затаившейся впереди, и пропустить «Месть» еще дальше.

«Арктур» с готовностью рванулся вперед и через час подошел уже так близко, что Мансур и Верити через подзорные трубы легко различали коренастую фигуру и выразительные черты капитана Руби Корниша.

— А вон и сэр Гай!

Мансур чуть было не сказал «твой отец», но вовремя поймал себя за язык. Он не хотел подчеркивать родственную связь между своим врагом и своей возлюбленной.

Гай Кортни по сравнению с Руби Корнишем выглядел стройным и элегантным. Он переоделся и даже в такую жару облачился в треуголку и синий сюртук с алыми лацканами, белые штаны в обтяжку и черные башмаки. Он тоже смотрел в их сторону. Лицо у него было суровым и напряженным, и в нем чувствовалась такая убийственная целеустремленность, что Верити пробрало холодом до мозга костей: она отлично знала такое настроение отца и боялась его, как холеры.

— Кумрах! — окликнул Мансур капитана. — Где этот Обманщик? Где Кос-аль-Хиим? Или это нечто такое, что привиделось тебе после трубочки гашиша?

Кумрах посмотрел на «Месть», медленно шедшую впереди. До нее оставалось примерно четверть морской мили.

— Калиф, твой достопочтенный отец, уже почти рядом с Обманщиком.

— Я ничего не замечаю…

Мансур ежеминутно всматривался в воды перед вторым кораблем, но волны все так же ровно катились по океанской поверхности, и ничто не нарушало их бег; взгляд не улавливал ни водоворотов, ни белых бурунов.

— Потому он и назван Обманщиком, — напомнил ему Кумрах. — Он хорошо охраняет свои тайны. Он убил сотни кораблей, включая галеру Птолемея, генерала и любимца могучего Искандера. Только с Божьего благоволения он пережил крушение.

— Господь велик, — машинально пробормотал Мансур.

— Да славится Господь, — согласился Кумрах.

Едва он это произнес, «Месть» внезапно повернула против ветра. Ее паруса обвисли, и шхуна легла в дрейф.

— А! — воскликнул Кумрах. — Барис нашел Обманщика и отметил для нас.

— Подготовить батарею правого борта! — приказал Мансур.

Пока пушкари занимались делом, он следил за приближавшимся «Арктуром».

Тот торжествующе несся к ним, подняв все паруса. Мансур видел, как по обоим бортам распахнулись орудийные люки и из них угрожающе выглянули стволы пушек. Он повернулся и прошел вперед, чтобы как следует видеть «Месть» впереди; там тоже готовили к бою все орудия.

Мансур вернулся к штурвалу. Он ощутил на себе взгляд Верити, стоявшей на полуюте. Лицо девушки было спокойным, она не показывала признаков страха.

Мансур тихо сказал ей:

— Я бы хотел, чтобы ты спустилась в каюту, любовь моя. Мы скоро окажемся под обстрелом.

Верити покачала головой:

— Корпус корабля не защитит от девятифунтовых ядер. Это я по опыту знаю. — В ее глазах сверкнули проказливые искры. — Убедилась, когда ты в меня стрелял.

— Я даже извиняться не стану за свои дурные манеры. — Мансур улыбнулся в ответ. — Это все равно непростительно. Но, клянусь, я изо всех сил постараюсь загладить свою ошибку.

— Всё в сторону, милый. Отныне мое место — рядом с тобой, а не где-то под палубой.

— Для меня твое присутствие драгоценно.

Он снова посмотрел на «Арктур». Тот наконец подошел на расстояние выстрела. Теперь Мансуру следовало привлечь его внимание и заставить пойти полным ходом. Кумрах ждал приказа.

— Против ветра! — рявкнул Мансур.

«Эльф» развернулся в пируэте. И сразу оказался бортом к «Арктуру».

— Орудия, готовьсь! — закричал Мансур в рупор. — Целиться как следует!

Один за другим командиры расчетов поднимали правые руки, показывая, что нашли свою цель.

— Огонь!

Пушки взревели в мощном залпе. Пороховой дым окутал палубу густым серым облаком, но его почти сразу сдуло ветром, и они увидели рядом с «Арктуром» одинокий фонтан — остальные снаряды попали в его корпус, пробив дыры в древесине. Корабль как будто задрожал под этим ужасным ударом, но скорости не уменьшил.

— Прежний курс! — приказал Мансур.

«Эльф» послушно повиновался рулю.

Они спешили туда, где их ждала «Месть». «Арктур», шедший за ними, не мог в ответ стрелять из бортовых орудий, но маневр стоил «Эльфу» почти всего преимущества, и теперь враг очутился меньше чем в кабельтове за ним. Оттуда палили из носовой пушки, и «Эльф» вздрогнул, когда ядро ударило в его корму и пробило корпус.

Кумрах неотрывно смотрел вперед, прищурив глаза, но Мансур по-прежнему не видел Обманщика. Кумрах дал указание рулевому, и тот взял чуть влево. Это дало возможность «Мести» стрелять без опасения попасть в «Эльфа». «Месть» все еще оставалась обращенной бортом к «Арктуру» и на мгновение исчезла за завесой собственного дыма.

Расстояние от «Мести» до «Арктура» было великовато, но все же часть ядер долетела до цели. «Арктур» подошел уже так близко, что Мансур слышал удары ядер по обшивке — они походили на удары тяжелого молота.

— Это наверняка займет все внимание Корниша, — сказала Верити.

Ее голос прозвучал отчетливо во внезапно наступившей после залпа тишине. Мансур не ответил. Он, тревожно нахмурившись, смотрел вперед.

— Где же этот чертов Обман…

Он осекся, увидев яркие, как искры, точки в синей воде прямо под носом корабля. Они появились так внезапно, что на мгновение Мансур растерялся. Потом до него дошло…

— Луцианы! — вскрикнул он.

Стайки этих крошечных ярких рыбок всегда висели над подводными рифами, даже здесь, на средних глубинах континентального шельфа. Рыбки метнулись в разные стороны, когда на них надвинулся киль «Эльфа», и Мансур увидел темные страшные тени, поднимавшиеся из глубин, как почерневшие клыки, прямо на пути их корабля.

Кумрах шагнул к штурвалу, оттолкнув рулевого. И взялся за колесо нежно и крепко, чтобы провести корабль между рифами.

Мансур видел, как темные тени становятся все острее, когда корабль скользил над ними. Три гранитных рога не доходили до освещенной солнцем поверхности воды всего на сажень. Они были настолько острыми, что почти не оказывали сопротивления течению и волнам. Поэтому на воде и не возникало завихрений.

Мансур невольно затаил дыхание, когда Кумрах направил корабль в самый центр этой жестокой каменной короны. И почувствовал на своей руке пальцы Верити — девушка вцепилась в него в поисках успокоения, почти вонзив ногти ему в кожу.

«Эльф» задел один из зубцов. Это походило на то, как если бы Мансур на полном скаку несся через лес и тут его рукав зацепился за колючий куст. Палуба мягко дрогнула под его ногами, и он услышал, как гранитный рог со скрежетом царапнул по днищу. Но «Эльф» тут же проскочил над опасностью.

Мансур шумно выдохнул, а Верити рядом с ним воскликнула:

— Едва-едва миновали!

Мансур сжал ее руку, и они бегом вернулись к поручням на корме. И увидели, как «Арктур» на полном ходу несется к ловушке. Несмотря на боевые разрушения и почерневшие от пороха снасти, он представлял собой великолепную картину, идя под всеми парусами.

Но вот «Арктур» налетел на каменные зубцы — и мгновенно застыл на воде, разом превратившись из предмета неземной красоты в груду обломков. Его грот-мачта сломалась на уровне палубы, половина такелажа рухнула вниз. Подводная часть корпуса затрещала и взревела, разваливаясь, и корабль застыл на воде, словно часть рифов. Гранитные рога Обманщика глубоко врезались в его брюхо. Вахтенные, сидевшие на мачте, полетели вниз, как камешки из рогатки, и грохнулись в воду на расстоянии половины пистолетного выстрела от корабля. Остальная часть команды покатилась по палубе среди обломков. Собственные пушки корабля напали на людей, сорвавшись с лафетов при внезапной остановке. Руки, ноги и ребра ломались, как зеленые веточки, черепа лопались, как яйца, упавшие на каменный пол. Команды двух шхун, выстроившись вдоль бортов, со страхом и благоговением взирали на огромные разрушения, причиненные ими «Арктуру», и ошеломление мешало им торжествовать над побежденным врагом.

Мансур подвел свой корабль ближе к отцовскому:

— Что теперь, отец?

— Мы не можем бросить Гая в таком состоянии! — крикнул в ответ Дориан. — Мы должны помочь ему, как сумеем. Я отправлюсь туда на баркасе.

— Нет, отец! — закричал Мансур. — Ты не можешь оставаться здесь. Твой корабль тоже в отчаянном состоянии! Ты должен найти надежный залив у острова Сауда, починить его, пока он не затонул!

— Но как же Гай и его люди? — колебался Дориан. — Что с ними будет?

— Я этим займусь, — пообещал Мансур. — Можешь не сомневаться, я не брошу твоего брата и отца Верити погибать здесь.

Дориан и Батула быстро посовещались, а потом Дориан снова подошел к борту:

— Хорошо! Батула согласен, что мы должны найти надежную стоянку до следующего шторма. Нам нельзя выходить в открытое море в таком виде.

— Я заберу выживших с «Арктура» и поспешу за тобой.

Дориан снова развернул «Месть», и корабль направился к материку.

Мансур передал командование Кумраху и спустился в баркас. Он стоял на кормовой банке, пока гребцы гнали баркас к разбитому «Арктуру». Как только они очутились на расстоянии выстрела от него, Мансур велел гребцам остановиться.

— На «Арктуре»! Со мной здесь хирург! Какая помощь вам нужна?

Над накренившимся фальшбортом появилось красное лицо Корниша.

— У нас много переломов. И мне нужно доставить раненых в лазарет на острове Бомбей, или они умрут.

— Я поднимаюсь на борт! — крикнул Мансур.

Но тут же злобно прозвучал другой голос:

— Назад, грязный мятежный ублюдок!

Сэр Гай одной рукой держался за повисший канат. Вторая его рука была засунута за борт сюртука, служившего подвеской. Он потерял шляпу, на его волосах запеклась кровь, лицо сбоку было сильно оцарапано.

— Если ты попытаешься подняться на этот корабль, я тебя пристрелю!

— Дядя Гай! — крикнул Мансур. — Я сын твоего брата Дориана! Ты должен позволить мне помочь твоим людям!

— Во имя Господа, ты мне никакая не родня! Ты проклятый выродок, соблазнитель и насильник невинной англичанки!

— Но твоим людям нужна помощь! И ты сам ранен! Позволь отвезти тебя и команду на остров Бомбей!

Гай не ответил. Он, шатаясь, добрался по накренившейся палубе до ближайшей пушки. И выхватил из ведра с песком тлеющий фитиль. Это орудие по-прежнему выглядывало сквозь открытую бойницу, но Мансура это не встревожило. Пушка была безвредна. При таком угле наклона палубы снаряд все равно прошел бы мимо баркаса.

— Прислушайся к разуму, дядя! Мы с отцом не желаем тебе ничего дурного! Мы одной крови! Смотри, я безоружен!

Мансур поднял руки, доказывая это.

Но тут его пробрало леденящим ужасом — он понял, что Гай и не собирается стрелять из большого орудия. Вместо этого он схватился за длинную рукоятку «убийцы», притаившегося за фальшбортом в своем подвесе на шарнирах. Это была ручная пушка, предназначенная для отражения атак, когда враги пытались взять корабль на абордаж. Ее заряжали крупной картечью. На близком расстоянии прозвище пушки очень точно описывало ее возможности.

Баркас подошел уже очень близко к борту «Арктура». Гай повернул «убийцу» на него и прищурился, глядя в прицел на Мансура. Ствол пушки тоже нагло уставился на людей в лодке.

— Я тебя честно предупредил, ты, блудливая свинья! — воскликнул Гай.

Он быстро сунул горящий фитиль в зарядник.

— Ложись! — закричал Мансур.

И сам бросился на палубу.

Но команда не успела последовать его примеру, и картечь ударила по людям. Под крики раненых Мансур снова вскочил на ноги. Его рубашку забрызгало мозгами старшины шлюпки, трое убитых упали друг на друга у борта… Еще двое держались за свои раны, пытаясь остановить кровь. Морская вода хлынула сквозь пробитые картечью дыры в обшивке.

Мансур закричал тем, кто уцелел:

— К «Эльфу»!

Матросы изо всех сил налегли на весла. Мансур, стоя на кормовой банке, крикнул Гаю, все еще державшему рукоятку дымящейся пушки:

— Да сгниет твоя черная душа, Гай Кортни! Ты просто кровожадный мясник! Ты убил безоружных людей, пришедших оказать помощь!