Егор Хорунжий, грустный и пьяный, сидел на покосившемся деревянном крыльце собственного дома и думал трудную думу. Влажная весенняя ночь до краёв заполняла собой двор, будто охраняя собой ни в чём не повинный остальной мир от горьких Егоровых дум. Пару часов назад прошёл обильный дождь, но теперь небо очистилось, и майские запахи земли, травы, молодой листвы и сирени с терпеливой настойчивостью пытались напомнить Егору о том, что давно пришла весна — время совершенно не приспособленное для хандры, сплина, пьяной, а также обычной русской тоски и прочих депрессий.

Всё напрасно.

Егор, он же (очень редко) Егор Петрович, он же Егорка, Игорь и даже иногда Гоша и просто Хорунжий всерьёз вознамерился сполна восплакать над своей окончательно погубленной, как он считал, жизнью, и столкнуть его с этого неверного пути не могла ни восхитительная ночь с чудным звёздным небом, ни все весенние запахи земли вместе взятые. Тем более, что рядом, на чуть влажных досках крыльца, имели место быть уже ополовиненная бутылка водки, старый добрый гранёный стакан, два солёных огурца на щербатом блюдечке и две бутылки пива «Балтика» № 3, одна из которых была уже на две трети пуста, а вторая смиренно ожидала своей очереди. Сей запас (в холодильнике лежали ещё четыре бутылки того же пива и чекушка водки) обеспечивал его обладателю вполне надёжный тыл и позволяло ему безнаказанно предаваться нетрезвым и самоуничижительным размышлениям.

Жизнь, как уже и было сказано, считалась на данный момент погубленной полностью и безвозвратно.

— Мне тридцать пять лет! — словно какой-нибудь, прости Господи, чеховский герой, возвестил трагическим шёпотом Егор в чёрную, пахнущую сиренью, пустоту двора. — Ну, пусть почти тридцать пять. А что я в этой жизни сделал и чего я, милостивые государи, достиг? Я вам скажу. — Он не глядя нашарил бутылку и стакан, плеснул водки, выпил и хрипло выдохнул, — Ни-че-го.

Двор безмолвствовал.

Впрочем, надо заметить, что на чеховского героя Егор Петрович Хорунжий не был похож совершенно. Имеется в виду, конечно, типичный интеллигентный чеховский герой, а не те урядники, чиновники всех мастей, фельдшеры, мещане, крестьяне, купцы, помещики и прочие мелкие персонажи во множестве населяющие прозу Антона Павловича. Начнём с того, что Егора Хорунжего никак нельзя было назвать человеком интеллигентным в полном смысле этого слова, в то время как типичный чеховский герой интеллигентом быть просто обязан. То есть какое-то образование Егор в своё время получил, окончив после школы и армии четыре курса художественно-графического факультета педагогического института города Ростова-на-Дону и, соответственно, почти заимев диплом учителя рисования, но, согласитесь, для того, чтобы стать по-настоящему интеллигентным человеком, этого отнюдь не достаточно.

Настоящая русская интеллигентность, как известно, предполагает не только глубокое и всестороннее образование и высокую общую культуру, но и некую, так сказать, генетическую базу.

То есть, если твои мама и папа, а также дедушки и бабушки пахали землю или, скажем, стояли у станка, то истинным русским интеллигентом тебе всё равно, как ни бейся, не стать. Да и не только русским. Помните, чем закончились подобные попытки главного героя романа Джека Лондона «Мартин Иден»? То-то. А у Егора Петровича Хорунжего по отцовской линии вплоть до прапрадедушки все предки были донскими казаками, по материнской же… Впрочем, предков своих по материнской линии Егор Хорунжий не знал вовсе, ибо мать уехала домой на Украину, когда ему только-только исполнилось одиннадцать лет, и с тех пор Егорка её не разу не видел.

Правда, высшее образование (и тоже педагогическое — она преподавала в школе математику) у мамы было, так что при большом желании он мог считать себя интеллигентом во втором поколении.

Подобного желания, однако, у Егора никогда не возникало. Читал он, правда, много и с удовольствием, но совершенно бессистемно и, в общем-то, нерегулярно. Да и окружение его, ближайшие друзья, товарищи и просто знакомые отнюдь не блистали высокой культурой, а также глубокими и всесторонними познаниями, хотя люди, в большинстве своём, были образованные, и среди них даже попадались представители так называемых творческих профессий — художники и литераторы. Но кто сказал, что художник и, тем более, литератор должен обязательно быть интеллигентом? Вовсе это не обязательно, а иногда даже и вредно для творческого человека, потому как стесняет его творческую свободу и мешает непосредственному созданию художественного образа.

Внешне Егор Хорунжий тоже на интеллигента никак не походил. Во-первых, по причине более чем стопроцентного зрения он не носил очков (разве что солнечные летом, но это не считается), и во взгляде его серых глаз чаще читалась природная бесшабашность пополам с южным нахальством, нежели интеллигентская мягкость и воспитанный ум. Во-вторых, Господь не обидел Егора гренадерским (метр восемьдесят семь) ростом и широкими плечами и, хотя был он худ и довольно костляв, но прямая осанка, длинные большие руки, а также копна густых светло-русых волос в сочетании с твёрдым подбородком и лихо подкрученных вверх усами давали возможность заподозрить в нём кого угодно, но только не человека, взирающего на мир сквозь призму врождённой, а также благоприобретённой интеллигентности. Ну и, наконец, речь. Быстрая и громкая, с ярко выраженным фрикативным южнорусским «г», речь Егора, конечно, не была речью малообразованного, а то и вовсе неграмотного обитателя хулиганской ростовской улицы, но и назвать её высококультурной русской речью по всем признакам не представлялось возможным.

Нет, чеховским героем Егор Хорунжий не был. А был он на данный момент не очень удачливым художником-керамистом тридцати четырёх полных лет, сидящим весенней ночью в состоянии средней тяжести алкогольного опьянения на крыльце собственного дома. Неженатым и одиноким.

Скрипнула за спиной дверь — это кот по имени Тихон вышел на свою ночную прогулку.

— Тишка, Тишуня! — позвал Егор, протягивая руку, чтобы погладить серого любимца.

Кот, однако, хозяйских пьяных ласк не терпел, а посему, ткнувшись из вежливости тёплой мордой в Егоровы пальцы, призывно мяукнул и канул во влажную тьму двора.

— И ты, Брут, — горько констатировал Егор, налил в стакан водки и выпил.

Во двор осторожно пробрался довольно прохладный ветерок, как бы напоминая, что ещё не лето и пора перебираться в дом, но художник не внял предупреждению. Он размышлял.

Собственно, размышлениями это было назвать трудно — так, лёгкая буря псевдоэмоций в остатках разума, ещё не полностью дезориентированного действием алкоголя, рождающая всегда одно и то же: острую жалость к себе, обожаемому и несправедливо жизнью и нехорошими людьми обиженному. Надо отдать должное, что кое в чём Егор был всё-таки прав. Судьба действительно обошлась с ним довольно жёстко, в детстве лишив его матери, десять лет назад отца, который погиб в автомобильной катастрофе и, наконец, полгода назад отнявшей у него последнего близкого и родного человека — бабушку Полину.

На самом деле именно бабушке Полине Егор был обязан тем, что вырос пусть и довольно безалаберным, но, в целом, хорошим человеком.

Отцу, вечно занятому собой и добыванием денег для семьи, было некогда заниматься сыном, так что бабушка Полина успешно заменила Егору родителей, дав ему не только необходимую душевную теплоту и ласку, но и обучив многим сугубо практическим делам по хозяйству, начиная от умения пришить пуговицу к рубашке и заканчивая искусством выращивания картошки и помидоров на огороде. Уже потом все бабушкины старания намертво закрепила советская армия, в мотострелковых войсках которой Егор честно прослужил все положенные два года. Так что теперь, когда он остался один, его ангел-хранитель не испытывал слишком большого беспокойства по поводу каждодневного бытия своего подопечного, зная, что тот вполне самостоятелен для того, чтобы по крайней мере выжить в этом несовершенном мире.

— Тридцать пять лет! — громко вздохнул Егор, от полноты чувств выпил ещё водки, запил её пивом и полез в нагрудный карман за сигаретой.

Сигарета из пачки вылезать никак не хотела, но художник сосредоточился и всё-таки одержал победу над упрямым изделием ростовской табачной фабрики.

Вспыхнула спичка, и желтоватый неверный свет лизнул бок старенького «жигулёнка», присевшего на все четыре колеса в метре от крыльца.

«Бедная машина, — невпопад подумал Егор и прикурил, — бедный я!»

Следует заметить, что некоторые основания оплакивать пьяными слезами свою жизнь у Егора Хорунжего были. И пусть не всю жизнь, а только последние пару-тройку лет, но сие сути не меняет, поскольку прошлые заслуги человека — это хоть и заслуги, но именно ПРОШЛЫЕ, а человек живёт в настоящем и, если он достаточно честен перед самим собой, то судит о себе по своему сегодняшнему, а не вчерашнему состоянию. А состояние на сегодняшний день было у Егора Петровича Хорунжего, прямо скажем, не ахти какое. Плохое, прямо скажем, было состояние.

Начать с того, что давно и стабильно отсутствовали деньги.

Нет, какие-то деньги время от времени появлялись, но их едва хватало на еду и выпивку, редко — на самую необходимую одежду, а уж о большем можно было только мечтать. Но мечтать хорошо, когда тебе двадцать — двадцать пять лет, после же тридцати нереализованные мечты зачастую превращаются во всевозможные комплексы неполноценности. Впрочем, для каких бы то ни было комплексов у Егора Хорунжего была слишком здоровая психика, но всё равно, когда он видел своих преуспевающих, уверенных в себе ровесников, то невольно сравнивал их жизнь с собственной и с горечью отмечал, что сравнение отнюдь не в его пользу. Разумеется, вокруг было немало и тех, чья жизнь не удалась в гораздо большей степени, чем жизнь Егора. Но зачем равняться на худших, когда есть лучшие?

Равняться, однако, было трудно.

Всё дело в том, что у художника-керамиста Егора Хорунжего напрочь отсутствовала деляческая жилка, которая только и превращает в наше время простого индивидуума в индивидуума преуспевающего. С другой стороны он и не обладал настолько могучим талантом художника, чтобы суметь запереться в башне из слоновой кости и там свободно творить, послав к чертям весь окружающий мир с его суетой и вечной жаждой наживы.

Способности у Егора, несомненно, были. И способности большие. Однако русская природная лень и пресловутые обстоятельства не дали этим способностям развиться в нечто выдающееся, и получилось, что к тридцати пяти годам Егор Хорунжий стал очень хорошим, но всё-таки ремесленником, в потаённом уголке души которого, правда, всё ещё прятался художник.

Он допил водку, закусил огурцом, запил всё пивом и закурил новую сигарету.

Опьянение сделало своё дело.

Глухая тоска наконец-то чудесным образом преобразилась в ожидание чего-то светлого и хорошего, что непременно случится если и не сию же секунду, то уж завтра обязательно. Правда при этом сильно путались остатки мыслей и никак не удавалось сообразить во что же именно должно материально воплотиться это самое светлое и хорошее, но это было уже не важно. Главное, что всё будет хорошо! Ведь пиво пока не кончилось, водка тоже, а тридцать пять лет совсем не тот возраст, когда человек, а тем более художник! уже ничего не может изменить в своей судьбе. Да! Буквально с завтрашнего же дня Егор Петрович Хорунжий, милостивые государи, решительно меняет образ жизни и… берегись судьба-злодейка! Он ещё всем покажет, на что способен!

Егор поднял пьяную голову к ночному небу, словно желая бросить ему вызов, и тут же узрел падающую звезду. Звезда была большая, яркая и падала как-то слишком медленно. «Пусть всё получится!» — успел загадать он, прежде чем сообразил, что звезда падает не куда-нибудь, а непосредственно к нему во двор. А точнее — ему на голову.

— … твою мать!! — заорал перепуганный художник, вскочил и, не помня себя, кинулся бежать со двора.

Однако изрядное количество водки с пивом, принятые в течении вечера внутрь, подвели Егора. Одна нога зацепилась за другую, и он грянулся оземь с крыльца во весь свой стовосьмидесятисемисантиметровый рост.

Пробуждение было трудным, но необходимым — тело настоятельно требовало посещения туалета. Кое как разлепив глаза, Егор обнаружил себя в доме, лежащим ничком на собственном диване без рубашки и ботинок, но в джинсах и носках.

— Опять нажрался вчера, зараза, — констатировал он и попытался сесть.

Попытка удалась.

Теперь нужно было встать, набросить что-нибудь на плечи, сунуть ноги в старые растоптанные туфли и выйти на воздух, потому что туалет находился во дворе. Впрочем, процедура была привычной и, уже возвращаясь к дому, Егор к собственному удивлению обнаружил, что утро тёплое и солнечное, небо синее, а желудок требует пищи.

Ни хрена себе! — удивился он про себя и даже остановился, поражённый этим открытием. Такого с ним наутро после обильных возлияний давно не случалось. Обычно организм требовал срочной опохмелки, с отвращением отказываясь от какой бы то ни было твёрдой пищи.

Это я ещё, наверное, не протрезвел, неуверенно предположил Егор, взглянув на часы, которые показывали девять утра, и внимательно прислушался к себе.

Немного побаливала голова и хотелось пить, но, почему-то, не пива, а обычной холодной колодезной воды.

Егоров дом был подключён к городской водопроводной сети, однако во дворе имелся и колодец, вырытый ещё дедом Егора в те времена, когда водопровод был недоступной роскошью для владельцев частных домов данного района города. Вода в колодце неизменно оставалась чистой, холодной и удивительно вкусной, поэтому водопроводом Егор пользовался исключительно для стирки, уборки и помывки, а воду для приготовления пищи всегда старался брать из дедовского колодца.

Колодезный сруб размещался между туалетом и баней, возле большой старой черешни, и Егору пришлось вернуться от крыльца назад.

Скрипнул ворот, мятое двенадцатилитровое ведро на цепи легко пошло вниз, с плеском черпануло воду, наполнилось… и вот уже нужно приложить немалое усилие, чтобы вытащить его из тёмной прохладной глубины на свет божий.

Этот процесс всегда доставлял Егору удовольствие. Было в нём что-то древнее, неизменное и надёжное, как сама земля под ногами и небо над головой.

Напившись, он, повинуясь безотчётному порыву, вдруг скинул в молодую траву старый армейский китель, который перед выходом набросил в доме на голые плечи, снял джинсы и трусы и, задержав дыхание, вылил одним махом на себя полное ведро ледяной чистейшей влаги.

Крякнул, зачерпнул второе ведро и повторил процедуру.

Стало хорошо, но есть захотелось ещё сильнее. Егор натянул трусы, подхватил остальную одежду и вернулся в дом.

В доме пахло давно не мытыми полами, пылью, перегаром и застарелым табачным дымом.

— А вот хрен вам! — громко решил хозяин, растираясь полотенцем, после чего распахнул во всех трёх комнатах и на кухне окна и принялся сооружать себе плотный завтрак.

В холодильнике, как ни странно, оказался пяток яиц, не сильно пожилая обезжиренная колбаса и остатки маргарина. Обычно Егор не употреблял яичницу по утрам, но сейчас есть хотелось буквально зверски, и он, брезгливо покосившись на оставшееся пиво и чекушку водки, вытащил продукты из холодильника и поставил сковородку на огонь.

После холодного обливания и обильной еды снова потянуло в сон. На сегодняшний день Егор всё равно никаких дел не планировал и поэтому, подчиняясь требованию организма, разложил диван. Постелил постель, лёг и на ближайшие два часа утратил всякую связь с окружающей его действительностью.

Вторично за это утро он пробудился, когда подаренный другом Володькой Четвертаковым три года назад «Ориент» на его руке показывал без четверти двенадцать.

Прежде чем подняться, Егор внимательно оценил своё состояние. Всё оказалось в полном порядке. Голова не болела и вообще не ощущалось ни малейших признаков похмелья. Он стал вспоминать и пришёл к выводу, что последний раз организм вёл себя подобным образом лет, эдак, девять-десять назад, не меньше.

— То ли водка случайно попалась настоящая, то ли день сегодня такой… благоприятный, — предположил вслух Егор, так и не сумев найти никакой иной более конкретной причины своему хорошему самочувствию. — Ну, раз так…

Он поднялся, оделся, убрал постель и включил на полную громкость транзистор «Океан», который неизменно был у него настроен на радио «Маяк», и, сам себе удивляясь, принялся за уборку.

Грязи в доме за последний месяц накопилось прилично, но решимость плюс энергия победили, и через два часа пыль исчезла, вымытые полы заблестели, а в прихожей образовались два вместительных пластиковых мешка, один из которых доверху был набит разнообразнейшим мусором, а второй — пятьюдесятью двумя пустыми пивными и водочными бутылками. Егор ухватил мешки за края, пятясь, выволок их на крыльцо и удовлетворённо закурил. Теперь предстояло оттащить мусорный мешок к мусорным контейнерам, которые располагались на другой стороне улицы, в квартале от его дома. Это уже были сущие пустяки, и ничего не мешало постоять, а то и посидеть на сухом, нагретом весенним солнышком деревянном крылечке собственного, только что чисто убранного дома и с наслаждением выкурить сигарету, ощущая себя хозяином не только вышеупомянутого дома, но также города и мира.

Он курил, оглядывая знакомый до камушка двор и привычно отмечая то, что давно необходимо сделать по хозяйству. Теперь, после благополучно завершённой уборки, он искренне верил, что с сегодняшнего дня действительно начинает — уже начал! — новую жизнь, как и обещал себе, пьяному, вчера. Кстати, а что было вчера? Он отчётливо помнил как сначала пил днём на набережной портвейн и пиво в компании друзей— художников, чьи мастерские располагались тут же, в бывших складах некогда знаменитого дореволюционного купца Парамонова. Потом он пошёл домой, по дороге прихватив, опять же, пива и водки. Дома, разумеется, продолжил уже в одиночку… Нет, решительно не вырисовывалась не только концовка довольно отвратительного вчерашнего дня, но даже его середина. Например, отчего он так сравнительно рано ушёл из «Ракушки», где они все сидели? Поссорился по пьянке с кем-то из приятелей? Вообще-то прецеденты бывали, но вчера, вроде всё было хорошо… Или нет? А во сколько он вырубился? Мысль о том, что с сегодняшнего дня непременно начнётся новая жизнь он помнил, но вот что происходило в голове и вокруг неё до этой мысли и сразу после… Ладно, ну его к лешему! В конце концов новая жизнь именно для того и начинается, чтобы забыть о старой. А если он кого вчера и обидел, то можно и извиниться. Не впервой. Да, во дворе, пожалуй, тоже нужно начать с генеральной уборки — вон сколько всякого хлама за зиму накопилось… И, кстати, со вторым мешком тоже нужно что-то придумать. Как-никак — это, хоть и не большие, но деньги, тем более, что во всём доме вряд ли наберётся и десять рублей по всем карманам. То есть, выбрасывать жалко. Но и тащить всю эту гору посуды чёрт знает куда на собственном горбу… Конечно, можно воспользоваться садовой тележкой, но это как-то… недостойно как-то это человека, твёрдо решившего — более того, начавшего! — жить по-новому. С другой стороны — какого чёрта?! В доме жрать нечего, а ему, видите ли, неудобно бутылки пустые на тачке к приёмному пункту отвезти! Чистоплюй хренов! Стоп, подумал он, ведь у меня же есть автомобиль, который ещё неделю назад, кажется, двигался…

Взгляд Егора переместился на машину.

Старая, ещё отцовская «копейка» образца 1974 года сияла на дневном солнце чисто вымытыми синими боками.

Чисто вымытыми…

— Это что же, я вчера машину умудрился помыть? — неизвестно у кого спросил Егор и, спустившись с крыльца, обошёл автомобиль кругом, производя внимательный наружный осмотр.

Этот ВАЗ-2101, как уже было говорено, достался Егору Хорунжему в наследство от отца, сошёл с конвейера в городе Тольятти в далёком 1974-м году и за свою долгую и многотрудную жизнь пробежал полмиллиона километров всего с одним капремонтом, который был сделан этому ветерану отечественной и автомобильной промышленности ровно десять лет назад. На сегодняшний день машина буквально разваливалась на части и едва дышала. Егор, в отличие от своего отца, отнюдь не был страстным автолюбителем, хотя сидеть за рулём автомобиля ему нравилось и он, в общем-то, имел понятие о том, как устроен двигатель внутреннего сгорания и даже мог при нужде произвести не очень серьёзный ремонт своему пожилому четырёхколёсному другу. Однако после смерти папы для Егора наступили трудные времена, а значит и для старенького «жигулёнка» тоже. Какое-то время машина, отлично отлаженная умелыми отцовскими руками, исправно доставляла нового хозяина в нужные места, но у Егора вечно не хватало денег на самые необходимые запчасти и, если бы не закадычный друг Володька Зубровин, бывший автогонщик и мастер на все руки, автомобиль давно можно было бы выбросить на свалку. Впрочем, на данный момент он был недалёк от этой печальной участи: вконец изношенные детали требовали уже не ремонта, а замены, хозяин же последний год только и делал, что выкарабкивался из очередного запоя с тем, чтобы впасть в следующий, и до машины, разумеется руки у него не доходили.

Обойдя «жигуль» кругом и в очередной раз с болью в сердце отметив грубую и длинную царапину на правом переднем крыле (не вписался по пьянке в ворота) и помятое заднее левое крыло (та же самая причина), Егор ощутил жалость к старой машине. Всё-таки я свинья, подумал он. Нельзя так обращаться с механизмом, верой и правдой прослужившим его семье и ему самому более четверти века. Завтра же хотя бы для начала клапана отрегулирую. Опять же бензонасос нужно менять срочно — вот-вот сдохнет окончательно. Колодки тормозные тоже… да и всё остальное… Ох, блин, где же денег напастись на всё это?! И к Вовке неудобно обращаться, и так я ему хрен знает сколько должен и деньгами, и просто… Но почему она такая чистая?

Он отчётливо помнил, что последний раз садился за руль ровно неделю назад. На улицах было тогда довольно слякотно и, конечно, помыть машину после поездки он так и не удосужился. Неужели он вчера всё-таки… Нет, ну конечно! Егор с облегчением хлопнул себя по лбу. Вчера же прошёл сильный дождь, который и смыл грязь, а он, возвращаясь домой в хорошем подпитии, этого, разумеется, не заметил, а сейчас, вот, протрезвел и сразу всё понял.

Ну хорошо, шепнул Егору внутренний голос, пусть дождь. Но ведь ты знаешь, как обычно выглядит автомобиль после городского дождя. Грязь-то, конечно, смывается. Но ведь остаются потёки! А где они, милостивые государи, а?! Где? Тут похоже, что кто-то уже после помывки прошёлся по корпусу сухой тряпкой — вон как бока блестят!

— Мя— э-у!

Егор повернул голову и увидел своего кота Тихона. Серый безобразник, видать, только что вернулся после ночных похождений.

— Что, жрать, небось хочешь? — спросил Егор.

Тихон, однако, вопрос проигнорировал, не отреагировав даже на волшебное слово «жрать». Немигающим жёлтым взглядом он уставился на машину, и его нервно ходящий из стороны в сторону хвост, явно свидетельствовал о том, что кот явно чем-то озабочен.

— Тишуня! — позвал Егор, хорошо знающий характер и привычки своего любимца — Ты кого там увидел?

Он присел на корточки и заглянул под машину.

Так. Два пожухлых окурка, камни, щепки, пробившиеся сквозь трещины в асфальте травинки. Ничего одушевлённого. Странно.

— Ну, — повернулся к Тихону Егор, — и что сие должно означать?

Но кот уже утратил интерес к тому, о чём ведал только он сам и, гордо задрав трубой шикарный хвост, поднялся по ступеням на крыльцо, брезгливо обогнул мешки, лапой подцепил край двери, потянул её на себя, открыл и неторопливо скрылся внутри дома.

— Вот же паразит, — с любовью сказал вслед ему Егор, поднялся и, открыв багажник, загрузил в него оба мешка.

Как ни странно, двигатель завёлся сразу.

До пункта приёма пустых бутылок, что располагался неподалёку от известного в этих местах пивного бара под кодовым названием «Женева», было от дома Егора чуть больше километра по очень плохой дороге. Можно было, конечно, выехать на трассу, но это означало сделать изрядный крюк во-первых, а во-вторых, Егор не захватил с собой права, о чём, впрочем, вспомнил уже когда выбрасывал по дороге мусор.

Пятьдесят рублей, полученные после сдачи бутылок, вдохновляли.

А не погонять ли мне сегодня королей, подумал Егор, возвращаясь на третей скорости к дому, машина, вроде, тянет, клапана я всё равно решил регулировать завтра, бензонасос, колодки и всё прочее тоже пару дней подождут, а раз уж день складывается так удачно, то грех не воспользоваться случаем. Да и деньги нужны: через три дня день рождения и хорошо бы принять гостей как полагается.

Он вспомнил свой прошлый день рождения, который состоялся только потому, что друзья принесли выпивку и закуску с собой, и поморщился. Нет, уж тридцать пять лет надо встретить достойно.

Дома он высыпал Тихону остатки «Фрискаса» (не грусти, заработаю — куплю ещё), надел последнюю чистую рубашку (черт, стирки накопилось…), взял права, запер ворота и выехал на трассу, ведущую к центру города.

Извозом Егор занимался редко, хотя город, в котором родился и прожил всю жизнь, знал наизусть, а с рулём и педалями научился управляться в двенадцать лет. Просто к самому процессу таксовки у него не лежала душа. Однако время от времени, когда с деньгами становилось совсем туго, он выезжал на улицы города в поисках пассажиров.

Обычно ему не очень везло.

То ли потрёпанный вид автомобиля снаружи, то ли хмурый вид его хозяина внутри, а скорее и то и другое вместе создавали вокруг машины некую не очень комфортную ауру, которую, видимо, подсознательно чувствовали потенциальные клиенты и поэтому голосовали ему только тогда, когда уж совсем некуда было деваться.

Так было всегда, но только не сегодня.

Не успел он вывернуть из переулка на проспект Стачки, как тут же подвернулся первый клиент в аэропорт, пообещавший раза в два больше денег, чем это расстояние на самом деле стоило.

И ведь исполнил обещание!

Возле самого аэропорта пассажиров ловить было бесполезно и, что самое главное, небезопасно — тут работала своя мафия, которая с «чужаками» разбиралась решительно и быстро. Однако, отъехав буквально на двести метров, Егор посадил клиента в центр, который тоже заплатил хорошо.

Так и покатило.

Можно было подумать, что все, кому сегодня нужно было куда-то быстро доехать, стремились непременно воспользоваться услугами Егора и заплатить при этом по высшей таксе.

Стоило ему высадить очередного клиента, как через десять метров на обочине с нетерпеливо поднятой рукой его поджидал следующий.

Азарт охватил Егора. Он забыл о неотрегулированных клапанах, изношенных тормозных колодках и бензонасосе, о времени, усталости и голоде — ему фартило, и он намеривался воспользоваться своей удачей до последней капли бензина.

К восьми часам вечера, когда солнце уже решительно склонялось к закату, Егор, высадив очередного пассажира на Будённовском проспекте, понял, что настало время чего-нибудь срочно съесть. Он пересчитал деньги и тихонько присвистнул: выходило, что за несколько часов извоза он заработал столько, сколько в последний год не зарабатывал и за две недели. Пожалуй, можно себе позволить и кафе. А, кстати, что у нас с бензином?

Он глянул на приборную доску: огонёк датчика уровня топлива горел ровным красным светом, показывая, что бензина в баке — кот наплакал.

Егор чертыхнулся, — ближайшая заправка находилась от него километрах в пяти, а канистра в багажнике — это он знал совершенно точно — была пуста как стакан алкоголика. Ладно. В конце концов пять километров — не пятьдесят. Должен дотянуть.

Он заглушил двигатель и вылез из машины. Кафе напротив неудержимо влекло умопомрачительным запахом солянки и горячих слоёных пирожков с мясом.

Егор сладко зажмурился, потряс головой и решительно двинулся к призывно распахнутым дверям заведения.

Практически мгновенно расправившись с полной миской золотистой, подёрнутой нежным жирком солянки, он, уже не торопясь, размеренно принялся за шикарную свиную отбивную с жареным картофелем и зелёным горошком, одновременно пытаясь вспомнить…

… То, что в канистре бензина нет уже очень давно, я помню точно. Но почему мне теперь кажется, что датчик уровня топлива мигал уже тогда, неделю назад? По-моему, я хотел ещё заправиться, но, как всегда, не было денег… Или не мигал?

Он попытался детально восстановить свою поездку недельной давности.

Так. Ездил он на комбинат прикладных искусств за глиной и алебастром. Это километров двадцать пять, если считать туда и назад. На обратном пути, правда, завернул на Ульяновскую к ребятам в мастерскую. Там, помнится, выпили, так что домой возвращался окольным путём — меньше шансов нарваться на гаишную засаду. И, вроде бы, мигал уже тогда огонёк на панели, ох, мигал… Или, всё-таки, не мигал? Чёрт, я ведь уже и не припомню, когда заливал последний раз полный бак! Максимум 20 литров, а на большее вечно нет денег. Вот и мигает у меня лампочка постоянно. Немудрёно, что теперь не вспомнить, как оно было неделю назад. Ну хорошо. Что было неделю назад, не помню, но ведь то, что было пять часов назад, должен помнить?! Должен. Но не помню. А сколько, интересно, господа хорошие, я сегодня проехал? Так. Пять часов за рулём. Средняя скорость… ну… пусть тридцать-тридцать пять километров в час. Получается, значит, сто пятьдесят — сто восемьдесят километров. Жаль, конечно, что не засёк цифру на спидометре, ну да ладно… Однако, чуть ли не полбака горючего получается! Нет, ребята, уж полбака у меня точно остаться не могло. Разве какой-нибудь неизвестный благодетель забрался ночью во двор и долил? Смешно. Тогда возникает законный вопрос: на чём я ездил?

Егор допил компот, вытащил сигарету и, удобно откинувшись на чуть пружинящую спинку стула, закурил.

… По городу моя «старушка» давно уже жрёт не меньше двенадцати литров на сто километров, — что делать, двигатель совсем износился. Значит, сегодня перед выездом в баке должно было быть 14–15 литров. Могло быть такое? Теоретически, разумеется, могло. Но вот практически…

Сигарета догорела.

Он потушил окурок в пепельнице, поднялся из-за стола и направился к выходу. Нужно было заправиться, купить в дом продуктов и ехать домой.

На выезде из центральной части города ему показал жезлом на обочину гаишник (давно уже славную госавтоинспекцию переименовали в совершенно неудобопроизносимое ГИБДД. Но народ упорно продолжал называть представителей дорожной милиции «гаишниками»).

Ну вот и кончилось везение, подумал, останавливаясь, Егор и обречённо полез за техпаспортом и правами. Однако выйти из машины он не успел — гаишник — чудеса да и только! — подошёл сам.

— Старший сержант Бородин, — представился молодой и румяный представитель неисчислимого племени блюстителей порядка и собственного интереса на российских автодорогах, вежливо наклоняясь к открытому окну. — У меня к вам вопрос, товарищ водитель.

— Слушаю вас, — с готовностью, но без подобострастия откликнулся Егор.

— Я вот стою на этом месте уже три с половиной часа, и вы за это время проезжали мимо меня пять… нет, шесть раз. Это седьмой. И каждый раз на абсолютно чистой машине. Скажите, как вам это удаётся? Ведь на дорогах довольно грязно…

— Чистой маши… — Егор, приоткрыв рот, уставился на старшего сержанта, пытаясь вникнуть в смысл сказанных им слов.

— Ну да, — терпеливо пояснил старший сержант Бородин, — всякий раз ваша машина выглядит так, будто только что вышла из мойки. Ошибиться я не мог, потому что у меня практически абсолютная профессиональная зрительная память. А ведь вчера к вечеру прошёл сильный дождь, и поездили вы сегодня по нашим не самым лучшим в мире дорогам прилично.

Тут до Егора, наконец, дошло, и он торопливо выбрался из машины наружу.

Весенний мир любовался собой в зеркально-чистых боках его автомобиля, и только колёса оказались слегка запачканы грязью.

Он достал из кармана пачку сигарет, сунул одну в рот и машинально протянул пачку сержанту.

— Спасибо, не курю, — отказался Бородин. — Я, собственно, почему вас и приметил. Просто неестественно чистая машина. Сам я тоже автолюбитель… Это какой-то суперстатик?

— Д-да, — выдавил из себя Егор и неторопливо прикурил. Румяный сержант подарил ему мысль. — То есть, не совсем чтобы… Друзья, понимаешь, привезли из Штатов прибор. Пока экспериментальный. У них машины тут нет, вот они и решили на моей испытания провести. Опять же в Штатах дороги уж больно чистые. — Егор посмотрел на внимательное и серьёзное лицо сержанта и добавил. — Шучу.

Гаишник неуверенно улыбнулся.

— Ну вот, — вдохновенно продолжил Егор. — Он, прибор этот, подключается прямо на корпус и создаёт вокруг него, то есть корпуса, мощное антистатическое поле… Я, короче, не учёный и не совсем врубаюсь, как эта вся хренотень работает, но всякая там пыль и прочие мелкие частицы грязи, по идее, должны отлетать от корпуса как горох от стенки. Сегодня первый день как установили, а я что-то совсем замотался и забыл напрочь… Надо же, действует! — Егор с неподдельным радостным изумлением покачал головой. Он и сам почти поверил в то, о чём говорил, тем более, что иное объяснение всё равно отсутствовало.

— Ага, — глубокомысленно изрёк старший сержант Бородин. — Классная штука. А как же это американцы им позволили такой уникальный прибор вывезти из страны? — в голосе блюстителя порядка на дорогах зазвучали профессиональные нотки.

— По частям, — с чисто ростовским нахальством заявил Егор. — тем более, что они сами этот приборчик изобрели.

— Это как же, — забеспокоился старший сержант Бородин, — такое изобретение и опять американцам достанется?

— Не достанется, — авторитетно успокоил его Егор. — Они потому и вернулись в Россию, что хотят его здесь выпускать. Для нашей отечественной автомобильной промышленности. Да и для другой какой промышленности, глядишь, сгодится. Надо же как-то поднимать экономику, в конце-то концов!

— Это правильно! — одобрил сержант. — Молодцы, ребята. А то ведь как что хорошее у нас появляется, так тут же американцы со своими долларами перекупают по дешёвке, будь они неладны!

— Вот именно, — согласился Егор.

— Вы вот что… замялся сержант, — я тут частенько стою…

— Обязательно, — заверил Егор. — Как только наладим выпуск, презентую по старой дружбе такой же. Быстро не обещаю — сам знаешь чего стоит у нас в России производство организовать, но…

— Да я понимаю! — с готовностью воскликнул румяный гаишник.

— И вот что… — Егор придвинулся к нему поближе и понизил голос. — Ты уж, сержант, не болтай особенно об этом, лады? Сам понимаешь, конкуренция нынче такая, что и пришить могут, чтобы только таким прибором завладеть. Сам же себя виноватым потом будешь чувствовать.

— Обижаете, — румянец на щеках Бородина даже поблек от возмущения. — Я службу знаю.

— Ну и отлично! — широко улыбнулся Егор и, обнаглев окончательно, хлопнул сержанта по плечу. — Так я поехал?

— Нет вопросов, — улыбнулся в ответ гаишник, и они расстались практически друзьями.

И только подъехав к дому, Егор вспомнил, что так и не заправился.

— М-мудак склеротичный, — сказал он с чувством и, развернувшись, поехал на ближайшую заправку, которая, слава богу, располагалась неподалёку.

На сей раз он не пожалел денег и залил полный бак девяносто второго и ещё канистру, что на четверть уменьшило заработанную им сегодня сумму. Ничего, его «старушка» сегодня славно потрудилась и вполне заслужила хотя бы такую награду. Опять же завтра он собирался снова покататься — чем чёрт не шутит, а вдруг везение ещё не закончилось?

После заправки он завернул ещё в торговый центр, где закупил всеразличной еды для себя, пачку «Фрискаса» для Тихона и, с чувством достойно прожитого дня, поехал домой.

Только загнав машину во двор и выключив двигатель, он понял, что здорово устал. Причём устал как-то сразу, скачком. Не хотелось думать, не хотелось двигаться. Хотелось одного — спать. Желательно прямо сейчас и здесь.

Бунтует организм, вяло решил Егор, выволакивая с заднего сиденья пакеты с продуктами, тут тебе и холодное обливание вместо привычной опохмелки с утра, и уборка чуть ли не генеральная, и пять часов за рулём с непривычки. Даже шесть.

Он загрузил продукты в холодильник, открыл бутылку пива и включил телевизор. Уже через пять минут стало окончательно ясно, что ничего из предложенного в этот вечер он смотреть не хочет и не может — глаза закрывались сами собой, без всякого участия с его стороны. Подумал было, что неплохо бы выйти покурить, однако и на это сил уже не оставалось. «Организм требует — не будь ему прокурором», — словами одного из героев знаменитой повести Юза Алешковского «Николай Николаевич» сказал себе Егор и, так и не допив пиво, разделся, погасил свет, лёг и мгновенно уснул.

Да, это несомненно был ВАЗ-2101 тёмно-синего цвета, но… Царапина на правом переднем крыле, которая ещё вчера в очередной раз огорчала Егора, теперь исчезла, как и не было ёе никогда.

Он сбежал с крыльца и глянул на левое заднее крыло.

Вмятины тоже не было.

Идеально гладкая поверхность металла сияла новенькой тёмно-синей краской.

Новенькой?!

Егор в две затяжки докурил сигарету и приступил к тщательному осмотру.

Нет, это всё-таки была его машина. Во-первых, на ней стояли её родные номера, а во-вторых, он обследовал и салон тоже и обнаружил в карманах чехлов, под задним стеклом и в бардачке кучу всяческих мелочей, начиная от потрёпанной колоды карт и заканчивая фонариком с давно севшей батарейкой, которые мелочи лучше всякого номера на двигателе подтверждали… Стоп! Он открыл капот и сунулся к двигателю. Чёткие, как будто только вчера выбитые цифры, были теми же самыми, что и двадцать пять лет назад.

Да, это была его машина. Но… но… как?

Егор попятился к крыльцу, сел, закурил и стал думать.

Автомобиль не просто починили. Его каким-то совершенно невероятным образом сделали новым. И даже не просто новым — новёхоньким! Хоть сейчас выставляй в автосалоне как лучшую модель образца семьдесят четвёртого года.

Резина — и та новая, угольно-чёрная, с глубоким и чётким рисунком протекторов. Исчезли все вмятины, царапины, пятна ржавчины и прочие мелкие повреждения на корпусе и в салоне, которые копились и множились все эти годы. Лобовое стекло сияло девственной чистотой. Да что там стекло… Двигатель! Егор ещё не заводил машину, но уже готов был поклясться, что двигатель, не смотря на прежний номер, тоже новый, будто только что с завода, и заведётся с пол-оборота.

Ну хорошо, сказал он себе, давайте попытаемся мыслить логически. Здраво попытаемся мыслить. Послезавтра у меня, как это доподлинно известно всему цивилизованному миру, День рождения, тридцать пять лет. И допустим — только допустим! — что мои друзья вступили в тайный сговор с целью сделать мне один, но царский подарок. Скинулись они, значит, деньгами и… Что «и»? Получается, что вчера ночью выкрали они машину, отогнали её в какую-нибудь автомастерскую, где, разумеется, уже всё было подготовлено для этой, прямо скажем, непростой работёнки…

Егор тут же представил себе почему-то обширный, чуть ли не самолётный ангар, ярко освещённый электрическими лампами и десяток своих друзей и близких знакомых мужского пола, которые мечутся вокруг его многострадальной «копейки» в темпе ускоренной съёмки, рихтуют и красят кузов, меняют резину, лобовое стекло, сам двигатель, панель управления… Бред!

Он тряхнул головой. Действительно, бред. За одну ночь подобную работу проделать просто невозможно. Легче уж действительно подготовить автомобиль-близнец (вплоть до номера на двигателе) заранее, а после подменить, переставив номера и аккуратно переложив разные мелочи вроде колоды карт и старого фонарика из прежней машины в новую.

И опять же — бред.

Где в наше время можно найти новёхонькую, только что с конвейера «копейку»? Правильно, нигде. Их же фиг знает когда выпускать перестали. Разве что хранилась где-то законсервированная, а номер на двигателе и перебить можно. Нет, бред, бред и ещё раз бред. Это ж, во-первых, такую законсервированную ещё отыскать надо, а во-вторых купить. Полторы-две тыщи «баксов», как минимум. А если учесть, что это практически антиквариат… Ну ладно, пусть нашли где-то, пусть даже чудак-владелец согласился её продать дёшево… О! А это мысль! Допустим, не владелец, а владелица. Эдакая ни бельмеса не понимающая в технике старушка-вдовушка. Муж её, скажем, двадцать лет назад купил ВАЗ-2101 и тут же зачем-то поставил его на консервацию. Захотелось ему, понимаешь. Поставил в хорошо утеплённый капитальный гараж. А почему нет? Были свободные деньги, а тут как раз и очередь подошла. Вот и купил. Сделал, так сказать, вложение капитала. Выгодное. Сам, натурально, водить не умел, а пока учился, взял да и умер. С кем не бывает. В общем, остался автомобиль на вечном приколе. Старушка-вдовушка о своей собственности, разумеется, забыла, детей, которые бы живо напомнили, у них не было… вот и сохранился «жигуль» нетронутым. А теперь старушке, при пенсиях-то нынче сами знаете каких, понадобились живые деньги, и стала она думать чего бы ей продать. И надумала. Тоже бред, конечно, но уже ближе как-то к реальности. В такой ситуации, да при должном везении можно и пятистами «баксами», пожалуй, обойтись. Хорошо. Спрашивается, у кого из моих друзей-товарищей есть лишние пятьсот долларов? Ответ: ни у кого. У Вовки, может, сотня-полторы и наберётся, да и то… А об остальных и говорить нечего — сплошь голь перекатная, такая же как я… Разве что кума, но у неё своя семья и, соответственно, расходы. Более-менее обеспеченные знакомые, конечно, имеются, но именно, что знакомые, а отнюдь не друзья и даже не товарищи. С какой такой неожиданной любви ко мне, алкоголику и разгильдяю, будут они делать такой подарок? Да и откуда им вообще знать, что мне тридцать пять лет послезавтра исполняется?! И потом, странности уже вчера начались, — грязь-то к корпусу не липнет! Ох, блин, аж голова заболела, зараза… Нет, тут гадай — не гадай, а ничего не выгадаешь — информации мало. Вовку бы тряхнуть — пусть колется, но, если, допустим, это его инициатива, то лучше уж до послезавтра подождать — всё само выяснится, когда гости придут. Э! А может, народ, дни перепутал? Или это я перепутал, и День рождения на самом деле сегодня?! Да нет, вроде… Вот, блин, как бы узнать…

— Сосед! — позвали сзади. — Егорка!

Егор обернулся.

Над забором, отделяющим его участок от соседнего, маячила седая голова дяди Лёши — давнего их соседа и когда-то близкого отцовского приятеля.

— Здравствуй, дядь Лёша! — крикнул он и пошёл к забору, огибая стволы двух яблонь и вишни.

— Привет, Егорка!

Рука у дяди Лёши была сухой и жёсткой как вобла, а из самой середины худого, тёмного, покрытого густой сетью морщин лица, смотрели на Егора как всегда весёлые и молодые, ярко-голубые глаза.

— Дай закурить, — попросил дядя Лёша. — Чего-то я не рассчитал, а до магазина пока доберусь — уши опухнут.

Егор протянул ему пачку «Донского табака». Обычно он курил «Нашу марку», а то и «Приму», когда уж совсем не было денег, но вчера купил «Донской табак», который на самом деле предпочитал всем другим сигаретам — с нежданных доходов-то можно себе позволить.

— О! — оценил дядя Лёша, уважительно вытягивая сигарету из твёрдой тёмно-коричневой пачки. — Разбогател никак?

— Во жизнь у нас пошла, дядь Лёш, — поддержал разговор Егор. — Пачку «Донского табака» купишь, который всего-то на пару-тройку рублей дороже той же «Марки», и уже родной сосед считает, что ты разбогател.

— Пара-тройка рублей тоже деньги, — наставительно заметил дядя Лёша, прикуривая от спички. — Где их, к примеру, взять, когда их нет?

— Кстати! — вскричал Егор. — Хорошо, что напомнил. Дядь Лёш, я ж тебе десятку должен!

— Да ну! — искренне удивился дядя Лёша.

— Должен, должен. Неделю назад брал, помнишь? У меня с утра на опохмелку не хватало. — Егор вынул из кармана деньги и протянул соседу.

— Вот, ёлки мохнатые, — забирая зеленоватую бумажку, вздохнул тот. — Десятка…Одно название. Эту бумаженцию и червонцем-то стыдно именовать, а?

— Да уж, — согласился Егор. — Дядь Лёш, не подскажешь какое сегодня число? А то я что-то…

— Бывает, — невозмутимо кивнул дядя Лёша. — Пятнадцатое мая сегодня. Пятница.

— Значит, не перепутал, — почесал в затылке Егор. — Ладно, пошёл я.

— Бывай.

Итак, всё правильно. Сегодня пятница, пятнадцатое мая. Завтра, соответственно, суббота и шестнадцатое мая. День рождения. И что сие означает? А хрен его знает. Ладно, я не перепутал. Может, всё-таки, Вовка?

Переться на угол к ближайшему телефону-автомату, который, с большой долей вероятности мог быть и сломан, не хотелось и Егор вернулся к забору.

— Дядь Лёш! — позвал он.

Сосед не успел ещё скрыться в доме — курил, оглядывая хозяйским глазом ухоженный огород.

— Тут я…

— Можно я позвоню?

— А когда было нельзя?

— Егор перемахнул через дощатый забор и между грядок пошёл к дому.

— Там открыто, — сказал ему в спину дядя Лёша. — Звони сколько надо.

Массивный старинный телефонный аппарат дяди Лёши с металлическим диском набора номера и вычурной, чёрной и круглой эбонитовой трубкой с бронзовыми набалдашниками наушника и микрофона на высоких вилообразных рычагах стоял на столике в прихожей и, как всегда, внушал уважение.

Егор присел на стоящую рядом табуретку, снял тяжёлую телефонную трубку с рычагов и набрал номер Володьки Четвертакова.

— Алло! — недовольно сказал Володька на другом конце провода.

— Здравствуй, Володь, это я.

— Привет, старик.

— Я тебе не помешал?

— Наоборот. Благодаря твоему звонку я получил долгожданную передышку.

— Чего делаешь?

— Да с чудовищем этим электронным разбираюсь, будь оно неладно. Купили на свою голову.

— Это с компьютером, что ли? — улыбнулся Егор.

— С ним, проклятым.

Пару месяцев назад жена Владимира Александровича Четвертакова Надя привезла из длительной командировки в Италию хороший компьютер, и теперь друг Володька, желая, как всегда, шагать в ногу со временем, пытался его освоить, что давалось ему с великим трудом в силу, во-первых, вечной нехватки этого самого времени, а во-вторых, какой-то внутренней неосознанной предубеждённости против этого чуда техники.

Друг Егора Владимир Александрович Четвертаков был человеком увлекающимся и в то же время настырным. Редкое сочетание, которое с одной стороны гарантировало ему нескучную, полную различных приключений и переживаний жизнь, а с другой — обеспечивало успех в тех делах, за которые он брался. А брался он к сорока трём свои годам за многое. Окончив машиностроительный факультет политеха, был некоторое время гонщиком (мастер спорта по авторалли), затем отслужил два года офицером в родимой Советской Армии, где в должности командира автороты был ранен в Афганистане на печально знаменитом перевале Саланг и награждён орденом Красной Звезды; работал инженером и начальником смена на заводе; крутил баранку простым таксистом; был директором детского дома; безработным, «челноком» и, наконец, застрял на почётной и довольно денежной должности механика-консультанта в крупной фирме по ремонту и продаже престижных «иномарок».

— Я чего звоню, собственно, — сказал в трубку Егор. — У меня день рождения завтра. Ты с Надей приглашён.

— Да я помню, — удивился Володя. — Не первый раз. Мы тебе уж и подарок приготовили.

— В смысле — сделали? — осторожно уточнил Егор.

— Не понял, — помолчав, признался Володька.

— Я говорю, не приготовили, а уже сделали подарок? — пошёл напролом Хорунжий.

— Что-то я, старик, опять не понял, — встревожился Володька. — У тебя всё в порядке? Случилось что?

— Да нет, всё нормально, — нервно хохотнул, не сдержавшись, Егор. — Ты как сегодня вечером, свободен?

— Вечером — это когда?

— Вечером — это часов в шесть.

— Ну, допустим, могу быть и свободен. Исключительно для тебя. Но, опять же, смотря для чего.

— Для меня, для меня… Хочу тебе кое что показать. Интересное, блин. С технической точки зрения. Да и с любой другой тоже.

— Сильно интересное?

— Очень сильно.

— Может, сразу расколешься?

— Не, помучайся до вечера.

— Ладно, считай, что заинтриговал. Буду ждать в шесть.

— Ну, тогда до встречи.

— Обнимаю.

Егор положил трубку на рычаги, в задумчивости потёр подбородок и вышел.

К Володьке он чуть было не опоздал.

Слава Богу, что последний клиент поинтересовался у него временем, и он посмотрел на часы, которые показывали без четверти шесть. И хорошо, что находились они в этот момент неподалёку от Вовкиного дома, а ехать оставалось всего ничего.

Владимир Александрович Четвертаков терпеть не мог, когда кто-нибудь опаздывал. И ему при этом было совершенно не важно малознакомый ли это человек, близкий друг, родственник или важный деловой партнёр. Был у Володьки Четвертакова такой маленький недостаток. Сам он опаздывал редко и только по совсем уж уважительным причинам, когда сама судьба становилась у него на пути. Да и то бывали случаи, когда ему удавалось обхитрить и судьбу и прибыть на нужное место вовремя. В случаях же, когда опаздывал кто-то другой, Владимир Александрович обычно вкрадчиво-вежливо интересовался причиной опоздания и, если, по его мнению, причину серьёзной назвать было никак нельзя (а это случалось практически всегда), высказывал опоздавшему прямо в лицо всё, что он, Владимир Александрович Четвертаков, по данному поводу думает. А так как язык у Владимира Александровича Четвертакова подвешен был довольно хорошо (умел он при случае внятно и доходчиво излагать свои мысли), то часто подобные высказывания заканчивались обидами, разрывом отношений и чуть ли не скандалами с мордобоем и слезами. Что, впрочем, никоим образом не влияло на дальнейшее отношение Владимира Александровича к опозданиям, как таковым.

Рассказывали, что однажды он и генеральный директор фирмы, в которой Владимир Александрович работал (той самой, по продаже и ремонту престижных «иномарок»), ждали какую-то очень важную шишку. Чуть ли не представителя компании «Форд» прямо из Америки. Шишка сильно опоздала, а когда прибыла, то оказалось, что она ещё и в подпитии. Генеральный смолчал, а Четвертаков не удержался (английским в этих пределах он владел). Кончилось дело тем, что генеральный, не смотря на всю свою «крутизну», два дня потом отлёживался дома на диване с давлением в обнимку, а мигом протрезвевший американец извинился и в знак уважения подарил Владимиру Александровичу настоящий «ролекс» со своей руки. «Когда кто-то со мной договаривается о встрече на определённый час и опаздывает, — не уставал объяснять Володька свою позицию всем, кто готов был его слушать, — он тем самым совершает кражу. Кражу моего личного времени. А это самое дорогое, что у меня есть».

Жил Владимир вместе со своей женой Надей, сыном Геной, дочерью Сашей и собакой Дружбаном в старом, начала века, двухэтажном купеческом доме, где на втором этаже семье Четвертаковых принадлежала четырёхкомнатная квартира.

Попетляв по переулкам, Егор остановил машину (тормоза хватали мёртво) напротив знакомого подъезда ровно в семнадцать часов пятьдесят девять минут, открыл дверцу, вылез наружу и коротко просигналил. Занавеска на открытой настежь балконной двери колыхнулась, и на балкон вышел старый друг Володька Четвертаков.

Был он по случаю тёплого весеннего вечера только в испачканных белой краской тёмно-синих тренировочных штанах и тапочках на босу ногу.

— Так, — сказал он, увидев Егора и его автомобиль, после чего вытащил из кармана штанов пачку сигарет «ЛМ» и прикурил от спички — Машину покрасил? Это хорошо. Давно пора. А почему ко мне не обратился?

Егор молча ухмылялся снизу вверх.

— И отрихтовал, — заключил Володька, завершив осмотр. — Хорошо отрихтовал, однако. Где делал, у Армена, что ли?

Егор отрицательно покачал головой, не отпуская с лица загадочную, как ему казалось, полуулыбку.

— А чего ты вообще там стоишь? — удивился наконец старый друг. — Заходи.

Дверь Егору открыла семилетняя Сашенька и очень крупный, добродушный и умный сенбернар по имени Дружбан.

— Здравствуй, Сашенька! — радостно сказал Егор. Он любил детей своего друга, поскольку своих детей, которых тоже можно было бы любить, у него не было. — Здравствуй, Дружбан.

— Здравствуйте, дядя Егор, — сказала Сашенька и отступила в глубь прихожей, давая гостю войти. — Давно вы у нас не были.

— Дела, — лицемерно вздохнул Егор и вошёл.

И тут же на грудь Егору легли тяжёлые лапы, — Дружбан, которого он знал со щенячьего возраста, выражал таким образом свою радость от встречи.

Егор потрепал собаку за ушами, осторожно отстранил, снял туфли и прошёл в комнаты.

Они сидели с хозяином в креслах за низким длинным журнальным столиком в гостиной, лопали вкуснейшие, только что нажаренные Надей котлеты с чёрным хлебом и запивали всё это дело крепким горячим чаем. Владимир Четвертаков, так же, как и Егор Хорунжий, признавал чай только свежезаваренный, очень крепкий и сладкий. Иногда с лимоном. «Из несвежего чая, — объяснял он желающим, — весь полезный микроб уходит».

— Ну, рассказывай, что ли, — не выдержал Володька, когда котлеты были съедены и друзья закурили.

— Ты не поверишь, — предупредил Егор.

— Это уж моя забота… Кстати, отлично выглядишь. Посвежел как-то, помолодел… по-моему, даже поправился. Пить, что ли бросил?

— Да не то, чтобы бросил… — пожал плечами Егор. — Хотя два дня уже не употреблял, это верно.

— Два дня для такого дела и в нашем возрасте маловато, — авторитетно заявил Володька. — Это в двадцать пять двух дней хватало. Даже ещё в тридцать. А теперь неделя нужна, как минимум.

— Смотря сколько времени перед этим пить, — охотно включился в тему Егор. — Ежели, скажем, дня три-четыре, то, пожалуй, действительно недели хватит.

— Сколько времени, — сказал Володька, — и в каком количестве и, разумеется, качестве. Хотя мне уже ничего не помогает — хоть пей, хоть не пей… Старею, видать. Утром гляжу в зеркало и думаю: «Ну и рожа у тебя, Шарапов!»

— Брось, ты ещё крепкий старик, Розенбом!

— Вот именно, что старик…

Егор внимательно поглядел на друга. На старика Владимир Александрович Четвертаков похож не был. Был он похож на полного сил сорокалетнего мужчину в самом соку, каковым, впрочем, и являлся.

— Хандришь, — заключил Егор. — Сейчас я тебе расскажу свою историю, и ты про всякую хандру, а также сплин, тоску и депрессию забудешь надолго.

И Егор рассказал. С самого начала.

Друг Володька слушал не перебивая. И хотя ироническая усмешка не сходила с его лица на протяжении всего рассказа, по особому блеску тёмно-карих, почти чёрных, глубоко посаженных Володькиных глаз, Егор понял, что история заинтересовала его друга.

— И вот я у тебя, — закончил он и закурил. — Что скажешь?

— Что скажу… — Четвертаков запустил длинные крепкие пальцы в свою жёсткую, уже с заметной проседью чёрную шевелюру, взъерошил волосы, потом снова их пригладил и уставился на Егора пронзительным взглядом. Егор спокойно выдержал атаку.

— Врёшь, — убеждённо заключил Володька. — Причём совершенно не понятно зачем. Заработал денег, отрихтовал и покрасил свой тарантас, лобовое стекло сменил… хвалю. Но врать-то зачем?

Егор улыбнулся.

— Пошли прокатимся? — вкрадчиво предложил он.

— Вот интересно, — задумчиво проговорил Володька. — Что ты будешь делать, если я соглашусь?

— Пошли, пошли, — Егор поднялся с кресла. — Надевай рубашку, штаны и пойдём.

— Штаны на мне уже есть, — гордо сообщил Володька и, подумав, зловеще добавил. — Ну ладно, сам напросился.

На улице Володька долго ходил кругами вокруг сверкающего гладкими синими боками «жигулёнка», присматривался, приглядывался, притрагивался и даже, кажется, принюхивался. Осмотрел колёса, заглянул под днище и потребовал открыть капот, что Егор с готовностью исполнил, наслаждаясь в душе производимым впечатлением.

Когда Володька опустил крышку капота и поднял голову, недоверчивую иронию на его лице давно сменило выражение озадаченности пополам с какой-то детской обидой.

— Шутки шутим, значит, — пробормотал он, усаживаясь за руль. — Садись давай, покатаемся.

И они поехали кататься.

Удовольствие кататься с Владимиром Александровичем Четвертаковым, мастером спорта по авторалли, было сравнимо разве что с удовольствием спать с женщиной, которая никак не может для себя решить: немедленно вас трахнуть или же немедленно прирезать. Агрессивный стиль вождения, помноженный на мастерство, даёт неоспоримое преимущество на дороге, владеющему в должной мере тем и другим. При этом, как не парадоксально, окружающие водители и пешеходы находятся в относительной безопасности, — тот, кто умеет, не допускает создания угрозы дорожно-транспортного происшествия. А Владимир Александрович Четвертаков умел.

Покрышки дымились, мотор ревел, деревья, люди и дома мелькали. В салоне на полную мощность гремело радио, которое ещё позавчера издавало лишь хрип и свист. Володька поймал какую-то французскую станцию, которая гнала в эфир древние хиты вечно чудной Эдит Пиаф, и Егор подумал, что если весенний городской пейзаж за окном сменить на загородный зимний, а его «жигуль» на какой-нибудь «опель» (или что там было) образца сорок третьего года, то они с Вовкой будут прямо почти как Штирлиц и пастор Шлаг из кинофильма «Семнадцать мгновений весны».

Впереди на перекрёстке загорелся красный, и Володька затормозил так, что сразу стало ясно: ремни безопасности в машине предусмотрены не зря.

— Ну что? — спросил Егор, протягивая руку и убирая голос француженки до минимальной слышимости.

— Не могу понять, как твой приёмник ловит эту волну. Он раньше и «Радио России»-то принять не мог, не говоря уже о «Маяке».

— Приёмник! — фыркнул Егор. — Я тебя о самой машине спрашиваю!

— Какие-то чудеса, — пожал плечами Володька. — Погоди, я ещё толком не разобрался.

Где-то сзади и справа привычный городской шум прорезал испуганно-возмущённый женский крик, тут же сменившийся вульгарнейшим матом. Ругался уже мужчина. И ругался тоже громко.

Друзья синхронно обернулись.

По правому от них тротуару бежала девушка. Была она в короткой джинсовой юбке, ярко-красной майке и туфлях на высоких каблуках. В правой руке — сумочка, в левой — пакет. За девушкой, прихрамывая, гналась здоровенная обезьяна — коротко стриженная, откормленная, молодая и наглая. Богатая, видать, обезьяна. Из новых. Одной рукой обезьяна держалась за причинное место, а другой размахивала и при этом грязно и примитивно ругалась на всю красивую весеннюю улицу.

— Вот блин с горохом! — охнул Володька. — Догонит ведь, гад. На каблуках и в юбке ей не убежать.

Обычно Егор в подобные ситуации не вмешивался. И вот почему. Женщины и девушки — вообще загадочные существа, а ростовские женщины и девушки — то ли из-за своей броской красоты, то ли из-за знаменитого южно-казачьего темперамента — в особенности. Никогда не знаешь, что ей именно сейчас взбредёт в прелестную головку. Может, ей без хорошей трёпки от любимого жизнь не в кайф? Егор однажды, лет десять назад, полез заступаться на улице за девушку, которую крепко трепал поддатый парень, и получил сразу с двух сторон. От него, и от неё. С тех пор зарёкся. Но, как видно, всякому зароку — свой срок, потому что он, повинуясь безотчётному порыву, распахнул заднюю дверцу и крикнул девушке:

— Сюда, заяц!

Беглянка сориентировалась мгновенного и уже через две секунды влетела в салон с криком:

— Гони!!

Володька, не раздумывая, рванул с места (благо, как раз загорелся «зелёный») и повернул налево, к Дону.

— Тебя куда отвезти, солнышко? — спросил он, не оборачиваясь.

— Этот козёл за нами едет, сообщило «солнышко», глядя в заднее стекло. — На чёрном «мерсе». И вообще их там четверо.

— Ага, — спокойно сказал Володька. — Теперь вижу. Ладно, я буду от них уходить, а ты пока рассказывай, что случилось.

— Что, что… — голос у беглянки был звонкий и злой. — Шла себе по улице с занятий, а этот… Сначала на «мерсе» рядом ехал. Ну, знаете, как это у нас бывает. Едет медленно вдоль обочины и всякие разные предложения из окна делает. Я иду, внимания не обращаю. И ведь знаю, дура, что в таких случаях лучше молчать… Нет, не выдержала и ляпнула что-то в ответ. Он из машины выскочил, стал хватать. Ну я и врезала ему коленом по яйцам, а потом сумочкой по уху. Меня зовут Зоя, — неожиданно сообщила она.

«Гоп-стоп, Зоя, кому давала стоя», — вспомнил ни к селу, ни к городу слова неприличной песни Егор и с удивлением понял, что краснеет.

— Всё ясно, — сказал он, кашлянув. — Жми, Володя. Догонят — мало не покажется, — и добавил, обернувшись. — Не волнуйтесь, Зоя, оторвёмся.

— Хорошо бы, — озабоченно сказала Зоя, неуверенно улыбнулась и поправила светлые лёгкие волосы. — А вы кто?

— Люди, — улыбнулся в ответ Егор. — Познакомимся поближе, когда потеряем этих… невоспитанных.

Девушка ему понравилась. Крепкая такая девушка на вид, не изнеженная. И в то же время стройненькая и даже где-то хрупкая. Глаза — серые, носик аккуратный. Рот широкий, скулы… но тут Володька резко ушёл в поворот, потом ещё в один, и Егору пришлось обернуться на дорогу.

«Мерс» не отставал.

За рулём чёрной иномарки тоже, видать, сидел не последний водила, и Володька устроился поудобнее, врубил снова на полную катушку радио (Эдит сменила Мирей Матье) и прибавил газу.

Егор и опомниться не успел, как они оказались практически за городом и по Малиновского рванули направо, к таганрогской трассе.

— Володя! — крикнул Егор, поворачиваясь к другу. — На трассе они нас достанут! У них мотор мощнее!

— Хрен! — крикнул в ответ друг. — Смотри!

Впереди как раз очистился участок дороги на несколько сот метров вперёд. Володька прижал акселератор, и стрелка спидометра прыгнула к отметке 120, 130… 140…150…160… Ускорением Егора вжало в кресло, и он почувствовал, как напряглись мышцы шеи, пытающиеся удержать голову в нормальном положении.

— Впереди ГАИ, не забыл?!! — проорал Егор.

— Спокойно!

Егор посмотрел в зеркало заднего вида. «Мерс» чуть приотстал, но продолжал держаться в поле зрения.

— Может, гаишникам сдадимся?! — неуверенно предложил Егор.

— Нет! — Володька Четвертаков, мастер спорта по авторалли, явно вошёл в азарт. — Я хочу поиграть!

… Пост ГИБДД они прошли на вполне пристойной скорости, и сразу за ним, на широкой, недавно реконструированной таганрогской трассе, Володька начал потихоньку прибавлять обороты.

Стрелка спидометра давно упёрлась в ограничитель и дрожала готовая лопнуть от натуги, — дальше ей хода просто не было, а скорость всё росла. Они шли в левом ряду, двигатель гудел как шмель на летнем лугу, машина, прижалась к асфальту, разрывала воздух в клочья, и тот свистел по бокам корпуса.

Автомобили, которые они обгоняли, казалось, просто стояли на месте. Тем, что шли впереди, в их ряду, Володька сигналил так отчаянно и нагло, что те торопливо уступали дорогу. Тех же, кто уступать не хотел, Володька обгонял стремительно и беспощадно, слева и справа, нарушая при этом все и всяческие правила обгона.

По Егоровым расчётам, они уже перешли отметку в 200 км/час, а в салоне, тем не менее, не ощущалось никакой вибрации! Лишь тон двигателя изменился на более высокий.

Зоя за спиной давно испуганно притихла, и Егор осторожно покосился на друга. Тот был бледен, рот сжат в упрямую щель, чёрные прищуренные глаза съедают летящее навстречу пространство.

— Расшибёмся, Володька, — негромко сказал Егор.

Мирей Матье как раз сменил Шарль Азнавур и успел спеть одну песню. В эту самую паузу между первой песней и второй и упала Егорова фраза.

— Не дрейфь! — выдохнул мастер спорта по авторалли, коротко глянул в зеркало заднего вида и резко сбросил скорость.

Так поворачивают танкисты и гонщики. Танкисты, потому что танк по-другому не умеет, а гонщики, потому что так быстрее.

Машина разворачивается поперёк дороги, некоторое время её так и несёт, а потом она уже мчится в направлении перпендикулярном предыдущему. Резина при этом, конечно, «горит», но время зачастую бывает дороже резины.

Они нырнули в поворот, скрытый кустами и деревьями.

«Танаис!» — успел заметить Егор, — не доехали, блин, — долетели…

Две с лишним тысячи лет назад под мерные взмахи длинных вёсел в устье Дона, который в те времена назывался Танаис, вошли греческие триеры. Они поднялись вверх по реке, отыскали удобное место и причалили к правому берегу. На дикую землю скифов и меотов ступили новые люди — греки. И здесь, на продуваемом всеми ветрами степном просторе, на самом краю Ойкумены, в виду Беотийского Болота (такое имя носило Азовское море) они основали самую восточную колонию тогдашней Греции — Танаис. Они построили город, и окружающие племена быстро сообразили, что с пришельцами гораздо выгоднее торговать, нежели воевать. Оно и понятно, — греки принесли с собой на эти берега новую цивилизацию и новую культуру, — ту самую культуру, из которой позднее выросла вся современная культура Запада, да и наша тоже. Почти шесть веков стоял Танаис на крутом правом берегу обильной водами и рыбой скифской реки. Строился, торговал, иногда воевал, горел и снова строился и торговал. А в третьем веке уже нашей эры греки отсюда ушли. Сели в свои корабли с жёнами, детьми и всем домашним скарбом и уплыли домой. И никто так до сих пор и не знает — почему. Ни следов нашествия, ни разрушений, вызванных каким-нибудь стихийным бедствием, ни всепожирающего пожара или эпидемии… ничего не обнаружили археологи двадцатого века. Просто люди собрались и покинули город. Может быть, существование греческого города в этих местах просто потеряло смысл? К тому времени давно уже не было классической Древней Греции как таковой. Мир стал эллинистическим, и в нём заправляли не Афины и даже уже не Рим, а Константинополь — столица Восточной Римской империи. Мир стал другим, он изменился, и грекам больше нечего стало делать в этой, по-прежнему дикой, степи.

За века, прошедшие с тех пор, Дон сменил русло, а город Танаис затянуло землёй, что случается со всеми брошенными городами.

Потом пришли археологи, Танаис частично раскопали, а государство (тогда ещё Советский Союз) устроило здесь археологический музей-заповедник. Сюда по теплу из Ростова и Таганрога в выходные дни частенько наезжали экскурсии школьников и просто любознательных горожан — знакомиться с культурой и бытом древних танаитов. А ещё, кроме работников музея, постоянно и временно (в основном летом) жили здесь поэты, писатели, художники, философы и просто романтики, которым осточертел пыльный и шумный Ростов, и которые обретали здесь, на берегу старого русла Дона под названием Мёртвый Донец, некое подобие покоя и, возможно, просветления.

Егор и Володя бывали тут неоднократно, водили знакомство и с директором музея Виктором Фёдоровичем Черемшой, и со многими иными обитателями этого удивительного и несколько странного места.

Володька не остановился на парковочной площадке, а загнал машину прямо на территорию музея, спрятав её от посторонних глаз между домиком директора и керамической мастерской. Выключил двигатель, радио, отстегнул ремень безопасности.

— Думаешь, не найдут? — спросил Егор.

— Не должны. Мы от них километров на пять оторвались, а то и на все семь. Знаешь с какой скоростью я шёл? Двести пятьдесят, не меньше! И мог бы выжать все триста. Испугался.

Егор потрясённо молчал.

— Мальчики, а мальчики! — подала с заднего сиденья голос Зоя. — Я бы всё-таки на вашем месте последила за дорогой оттуда, от Каменной Бабы. Мало ли что…

— Правильно, Зоинька, правильно, заинька — похвалил Володя. — Только всем ни к чему. Я сам посмотрю, а вы погуляйте тут пока, поздоровайтесь с народом… Хотя нет, отставить, лучше посидите неподалёку, чтобы я в случае чего вас не искал.

Тихо было в Танаисе этим весенним вечером. Одуряюще пахли цветущие травы, да ленивый ветерок едва шевелил длинные светлые Зоины волосы.

— Хочешь посмотреть, как солнце садится в Азовское море? — спросил Егор. — Как раз время.

— А разве отсюда видно?

— Когда воздух чистый. Сегодня, вроде, чистый.

— Хочу.

— Пошли.

— А как же ваш друг?

— Тут совсем рядом. Если он позовёт, мы услышим.

Егор вывел девушку с другой стороны музея, к копии деревянного древнеримского моста через бывший крепостной ров и протянул руку к западу:

— Смотри!

Красное солнце валилось за край земли. Точнее, воды, потому что как раз там, куда оно падало, блестел кусочек моря. И в этом кусочке солнце отражалось словно в зеркале. Казалось, два солнца движутся навстречу друг другу как две гигантские непознанные формы жизни, влекомые то ли инстинктом слияния, то ли силой любви. Вот они коснулись друг друга, и весь видимый отсюда кусочек моря вспыхнул золотисто-алым огнём — второе, отражённое солнце расплескалось во воде и осталось только одно, — настоящее.

— Как здорово… — прошептала Зоя. — Два солнца! Они слились, вы видели?

— Да, — улыбнулся Егор. — Я это и раньше видел. Вот решил теперь тебе показать.

— Спасибо, — серьёзно кивнула Зоя.

Они вернулись к машине и сели на деревянную скамейку под старой акацией. Егор вытащил сигареты и предложил девушке. Та секунду помедлила и взяла.

— Я редко курю, — объяснила она. — Но сейчас мне сигаретка не помешает.

— Да уж, — понимающе усмехнулся Егор и чиркнул зажигалкой.

— Как хоть вас зовут, спаситель?

— Меня — Егор, а друга моего — Владимир. А почему на «вы»? Неужто мы такие старые?

— Ну ты ещё, вроде, не очень. А вот друг твой мне, пожалуй, в отцы сгодится. Хотя тоже симпатичный.

— Вот так живёшь-живёшь на свете, — притворно вздохнул Егор, — а потом в один прекрасный вечер молодые красивые девушки начинают тебе «выкать». Спасибо ещё хоть пока симпатичным признают.

— Не переживай, — неожиданно сильно хлопнула его по плечу Зоя и рассмеялась. — Суть мужчины не в молодости, но в надёжности. Ты как, надёжен?

— Пожалуй, не очень, — признался Егор.

— Что ж ты, такой ненадёжный мне тогда помог? Наговариваешь на себя, однако.

— Затмение нашло, — объяснил Егор. — А надёжный у нас Володька. Я же только учусь.

— Ну-ну, — неопределённо заметила Зоя. — Хорошо хоть учишься. Кстати, мальчики, откуда у вас такое чудо техники? Надо же — от «мерседеса» ушли! Девчонкам расскажу — не поверят! Переделанная, что ли?

— Это… э-э… Да, переделанная, в общем, — Егор и сам не знал зачем врёт. — Машина моя, но мастер я не очень большой. Прямо скажем, совсем не мастер. А Володя — гонщик, раллист. Мастер спорта, между прочим. И вообще в машинах разбирается здорово. Вот он и переделал мою таратайку. Я, конечно, тоже участвовал, но больше так… принеси-подай.

— Что-то ты скромный какой-то, — подозрительно прищурила серые глазищи Зоя. — А на вид не скажешь. Вон, усищи торчат! Куда там твоему коту!

Егор усмехнулся и непроизвольно подкрутил усы. Он уж совсем было собрался перевести разговор на какую-нибудь более доверительную и, возможно, даже интимную тему, как тут появился Четвертаков.

— Не видать и не слыхать! — объяснил он. — Подождём часок и — домой.

— Может, подольше? — осторожно предложила Зоя.

— Можно и подольше, — легко согласился Володя. — Да только я думаю, что у этих «быков» долго в засаде ждать терпелки не хватит. Если они вообще догадаются сделать засаду. Воспитание у них не то.

— Э-э, ребята! — поднялся с лавочки Егор, потянулся и сделал несколько разминочных движений. — Танаис — это такое место, где никогда не знаешь, сколько тут пробудешь. Может, час-другой, а там, глядишь, и до утра останешься. Ты лучше, Володенька, на машину мою посмотри пока светло. При этом заметь, что я её за время твоего отсутствия помыть никак бы не успел. Ведь я не мыл машину? — обратился он к Зое.

— Нет, — с готовностью ответила та. — Не мыл. А должен был?

— Тогда и ты посмотри, — засмеялся Егор.

Зоя послушно посмотрела на машину и с великолепным безразличием пожала плечами:

— Машина как машина. Жигули старого образца, насколько я понимаю. Во всяком случае снаружи выглядит именно так. Но сама — новая. Вон как бока сверкают…

Володька Четвертаков тем временем молча и медленно обходил автомобиль кругом, осматривая чуть ли не каждый квадратный сантиметр кузова.

— Ничего не понимаю, — признался он обескуражено, завершив обход и осмотр. — Как только что из мойки.

— С последующей полировкой, — добавил Егор.

— Пожалуй, — согласился друг. — Я вот, правда, никак в толк не возьму чего это ты такой довольный, будто сам всё это сделал. Тебе просто повезло — на тебя свалилось чудо.

— Ну, сие ещё не известно — повезло или нет, — резонно заметил Егор. — Чудеса они, знаешь, разные бывают, особенно у нас в России.

— Мальчики, о чём вы? — Зоя поднялась со скамейки и подошла к ним.

Друзья переглянулись.

— Смотри, — решился Егор. — Я целый день ездил по городу, потом ездили уже мы с Володей, потом подобрали тебя, выехали за город, шли по трассе чёрт с какой скоростью, а на кузове и ветровом стекле — ни единого пятнышка? Я уже не говорю о том, что сам кузов должен был запылиться. Мошкара всякая, которая о стекло разбивается! Где трупы, господа? Точнее то, что от этих трупов обычно остаётся…

— Действительно, — удивилась Зоя. — Где?

— Вот и мы не знаем, — вздохнут Егор. — Феномен, мать его.

— Вы меня разыгрываете! Егор же сказал, что это ты, Володя, ему машину переделал. Я думала…

— Это я пошутил, — быстро признался Егор. — Шутки у меня такие. Володя не переделывал машину. Тут какая-то загадка, в которой мы никак не можем разобраться.

— Вот именно, — подтвердил Володька. — Я одного не пойму, старик. Двести пятьдесят километров в час! И я мог бы, понимаешь, мог бы выжать все триста! А то и больше. Это вазовский двигатель. По крайней мере снаружи он вазовский. И я, Владимир Александрович Четвертаков, инженер и не самый последний механик, не понимаю, что нужно было сделать с вазовским двигателем, чтобы он стал способен набрать такую мощность. А подвеска?! Ведь машина себя на этой сумасшедшей скорости вела идеально! Просто идеально! Да я на такой машине хоть завтра готов выйти на старт ралли «Париж-Даккар» и выиграть его! А тебя, Егорка, штурманом возьму.

— А меня? — чуть кокетливо осведомилась Зоя. Судя по виду, она совсем не обиделась на Егорово враньё.

— О чём шумим, господа?

«Господа» разом обернулись.

На крыльце директорского домика в сильно потёртых джинсах и рубашке с короткими рукавами стоял сам директор музея-заповедника «Танаис» Виктор Фёдорович Черемша.

— Витя! — обрадованно воскликнул Володька (они с Черемшой были почти ровесники и знали друг друга давно) — Здравствуй, дорогой!

— Здравствуй, Володя, — невысокий, худощавый и остроносый Черемша легко сбежал с крыльца и пожал руки Володьке и Егору.

— Здравствуйте, Виктор Фёдорович, — почтительно сказал Егор. Месяц назад он в Танаисе выпил лишку и немного пошумел и теперь опасался реакции директора — Черемша отчего-то не любил пьяных дебошей на вверенной ему территории.

— Здравствуй, Егор. А кто эта прелестная девушка? Кажется, я раньше её тут не встречал.

— Меня зовут Зоя, — сказала Зоя.

— Очень, очень приятно, — разулыбался Черемша, который очень любил знакомиться с молодыми и симпатичными девушками. — А я Виктор Фёдорович Черемша — директор этого города мёртвых. Что это вы на ночь глядя? Или хотите на субботу-воскресенье остаться?

— Да нет, Вить, — сказал Володя. — Так просто заехали по дороге воздухом подышать.

Егор понял, что друг не хочет рассказывать об их приключениях и тоже благоразумно промолчал, — он доверял чутью и опыту Четвертакова.

— И хорошо. Что заехали! — воскликнул с энтузиазмом Черемша. — Тут одно дело… А чего это мы стоим? — вдруг удивился он самому себе. — Пошли в дом!

В доме Виктор Фёдорович быстренько организовал чай, до которого, впрочем, как и все обитатели Танаиса, был большой охотник, и приступил к делу.

— Выручай, Володя, — сразу взял он быка за рога и звучно отхлебнул из чашки.

— А что случилось?

— Ты понимаешь, пару дней назад заехал к нам один француз на мотоцикле…

Из истории, рассказанной Виктором Фёдоровичем Черемшой, выходило следующее. Молодой француз по имени Симон жил себе в городе Париже и служил мелким клерком в каком-то банке. И вот в один прекрасный день, когда в Париже зацвели каштаны, он ни с того ни с сего уволился с работы, купил мотоцикл «Ямаха», запер квартиру и отправился на этом самом мотоцикле через пол-Европы в Россию. Захотелось ему, понимаешь, своими глазами посмотреть на загадочную и удивительную страну, о которой он столько всякого разного слышал. Причём, так как почти все сбережения француза ушли на приобретение мотоцикла, то в Россию он въехал с очень ограниченной суммой денег…

— Он что, на «Ямахе» всю Россию пресечь собрался? — приподнял густые брови Четвертаков.

— Нет, хотел, говорит, до Волгограда доехать. Он, конечно, псих, но не настолько, чтобы рассчитывать добраться по нашим дорогам на этой японской штуке до, скажем, Новосибирска, не говоря уже о Владивостоке.

— Так, так, — покивал головой Володя, — Забавно. И что дальше?

— А что дальше… Известно, что. Всех сумасшедших какой-то незримой силой непременно тянет в Танаис. Вот и этого притянуло. А «Ямаха» возьми и сломайся. Что-то с цилиндрами, по-моему. А денег на запчасти у него нет и русского он практически не знает. — Черемша помолчал, прихлёбывая чаёк и хитровато поглядывая на Четвертакова. — Ты же у нас известный механик. Помоги, а? ради дружбы народов. А то он тут до осени застрянет, сам же знаешь, как в Танаисе это бывает. А у меня экспедиция скоро.

— Вот блин с горохом! — восхитился Володька. — Удивляюсь я с этой молодёжи! Без денег и языка на «Ямахе» через всю Россию… Авантюристы, блин! Впрочем, я и сам такой был. Да и сейчас, пожалуй… Ладно, показывай, где этот французский орёл с японским аппаратом.

— Пошли! — обрадовался Виктор Фёдорович. — Пошли. Я вас познакомлю! Только вот ума не приложу, как тебе с ним разговаривать. Он не только русского, он и английского-то толком не знает. Прямо тундра какая-то. Даром, что француз!

— Я немного знаю французский, — сказала Зоя.

— Замечательно! — энтузиазм директора музея-заповедника был воистину неисчерпаем. — Пошли!

И они пошли.

Сумасшедшего француза разместили в Башне поэтов — уменьшенной копии танаисской сторожевой башни, которую лет пятнадцать назад построили всем миром, и в которой часто и подолгу жили некоторые ростовские и прочие поэты, из-за чего Башня и получила такое название.

Симон оказался молодым чернявым пареньком, чем-то смахивающим на лицо кавказской национальности.

— На грузина похож, — заметил Четвертаков, здороваясь с французом, — У нас в институтской команде был, помнится, такой Нукри Герсамия — просто копия Симон!

— Гасконец, наверное, — предположил Егор. — Гасконцы — это те же баски, а баски, вроде, давным-давно когда-то из древней Грузии вышли, — и, обращаясь к Симону, прямо спросил. — Гасконь?

Зоя, как смогла, перевела, и Симон затараторил в ответ, вставляя невпопад немногие известные ему русские слова. И тут Егор вдруг осознал, что кое-что понимает!

Да, говорил Симон, его предки были гасконцы. Россия прекрасная и огромная страна. Добрые отзывчивые люди. Кормили. Помогали. Поили. Много поили. Расскажу во Франции всем друзьям и знакомым. Не могу дальше ехать. Мотоцикл. Мало денег.

— Не дрейфь, — махнул рукой Володька, — починим мы твой мотоцикл… — и замер с открытым ртом.

— Что, — спросил Егор тихонько, — ты тоже понял, что он сказал?

— Не всё, — хрипло и тоже тихо ответил Четвертаков, — но главное, по-моему, понял.

— А говорили, что французского не знаете, — обиженно заметила Зоя.

— Говорить не можем, — быстро пришёл в себя Егор, — а понимать, оказывается, немного понимаем.

Мотоцикл содержался в гараже музея-заповедника, и там, при ярком электрическом свете, Володька наскоро осмотрел японское чудо техники.

— Всё ясно. Цилиндр пробило, — поставил он диагноз, — Надо менять.

— И как? — спросил непосредственно заинтересованный в этом деле Черемша.

— В понедельник привезёшь мне его на работу. Я имею в виду мотоцикл, а не француза. Что-нибудь придумаю. Автобус-то твой на ходу?

Виктор Фёдорович уверил, что автобус на ходу и в понедельник он обязательно «Ямаху» привезёт.

— Ну хорошо, — сказал Володька, — Денька за два-три починим.

Пока цилиндр найдём, пока то да сё… Выдержит твой француз ещё несколько дней?

Симон непонимающе переводил взгляд с Черемши на Четвертакова и обратно. Зоя сжалилась и коротко перевела. Симон заулыбался и активно закивал головой — выдержу, мол, не сомневайтесь!

— Куда он денется, — мрачновато усмехнулся Виктор Фёдорович. — Девки мои его тут кормят как на убой, а поэты и художники поят…

— Как на упой, — подсказал Егор.

Зоя засмеялась.

— Вот именно, что на упой, — подтвердил Черемша. — Не жизнь, в общем, а рай земной, можно сказать. Мне бы так.

— Мы уже, Витя, с тобой не в том возрасте, чтобы такой жизнью жить, — обнимая Черемшу за плечи, сказал Володя. — Мы люди взрослые, степенные и на нас, следовательно, лежит ответственность.

— Кому ты это говоришь! — вздохнул директор музея-заповедника. — Но ведь хочется!

— Ну, может, когда-нибудь… Ладно, Как починю — позвоню. Приедешь и заберёшь, или я сам на нём приеду. Решим, в общем. Добро?

— Добро.

Присутствующие пожали друг другу руки, и Егор с Володей засобирались домой.

— А то оставайтесь до завтра, — предложил Черемша. — Поужинаем, водки выпьем…

Предложение было заманчивым, но выяснилось, что остаться никто не может. Егору нужно было готовиться к завтрашнему дню рождения, Володю ждала жена Надя, а Зою — мама.

Из Танаиса выезжали уже в полной темноте. Радио не включали. Молчали.

— Тебе куда в городе, Зоя? — спросил Егор.

— На шестнадцатую линию.

— Хорошо. Отвезём Володю, потом тебя.

До города доехали быстро. Вражеский «мерседес» так и не объявился, и Егор вздохнул с облегчением, когда машина углубилась в городские улицы.

— Может, заедешь ко мне, когда Зоя отвезёшь? — предложил Володька. — Поужинаем, обсудим кое-что…

— Спасибо, Володя, — отказался Егор. — Устал я что-то. Башка не работает. Слишком много всего свалилось и сразу. Вот высплюсь как следует…

— Да, — согласился Четвертаков. — Утро вечера почти всегда мудренее. Ну, до завтра?

— До завтра. Вечером жду.

— Само собой. Но если что новое интересное случится, держи меня в курсе. Ладно?

— Ладно. Наде привет.

Утро субботы выдалось ветреным, но солнечным. Егор проснулся от голода и шума ветра в деревьях за окном. Вспомнил, что у него сегодня День рождения и обрадовался — ему было, на что устроить праздник.

И Зоя обещала прийти!

Некоторое время он лежал с открытыми глазами и вспоминал Зою. Вспоминать, правда, было особенно нечего, поэтому имеющиеся в наличии картинки он прокрутил в голове несколько раз, после чего мысли сами собой перескочили на автомобиль.

Да. Автомобиль. Машина. Папины «жигули». ВАЗ-2101 образца 1974 года Старая-престарая «копейка». Ни о каком подарке и уж тем более доброй шутке друзей, разумеется, не может быть и речи. Никто не в состоянии сделать подобный подарок. Во всяком случае, никто из его друзей. Тут произошло что-то необычное, что-то, что находится за гранью повседневного здравого смысла.

Или всё-таки нет?

Может быть какая-нибудь сверхсекретная научная лаборатория ФСБ (или как их там теперь кличут)? Собрали опытный образец и теперь на нём испытывают? Бред, конечно, но с них станется. Непонятно только почему именно на нём. А для чистоты эксперимента! Берём, так сказать, среднестатистического русского художника-алкоголика и смотрим, можно ли с помощью современных достижений науки и техники превратить его обратно в порядочного человека, полезного обществу и себе самому. А что? при таком количестве алкоголиков в стране, которое существует на сегодняшний день, подобный опыт был бы очень и очень своевременным. А меня взяли потому, что я не совсем тупой. На рабочем-то классе и люмпенах, видать, крест поставили… Бред. Причём тогда французский? А всё при том же. Для более полного формирования личности и полнейшего раскрытия её способностей. И хотя это уже бред времён социализма, но…

Егор от волнения совсем проснулся, приподнялся на локте и с уважением посмотрел в сторону, в которой, по его мнению, в городе находилось здание областной ФСБ.

Чёрт возьми! А ведь вполне возможно! Страна на грани демографической и генетической катастрофы. У нас ведь всегда так — пока гром не грянет… И всегда находилась пара-тройка гениев, которые вовремя что-нибудь эдакое изобретали. Страна алкоголиков и гениев, блин. Гениев-алкоголиков и алкоголиков-гениев…

Егор сел на постели и обхватил колени руками.

Ёлки мохнатые, и ведь, как назло, нет ни одного знакомого из этой уважаемой конторы. Да если бы и были такие знакомые, неужто бы не признались в эксперименте? Да ни в жизнь! Нет, тут другим путём надо идти. Наверняка он в России не один такой. Может, в Ростове и один, конечно, но в той же Москве наверняка есть парочка таких же опытных кроликов.

При мысли о кроликах ему стало обидно.

Вот же, блин, гады всё-таки! Привыкли, понимаешь, старыми проверенными методами пользоваться. Исподтишка и тайно. Нет, чтобы честно всё ему рассказать — неужто бы он не понял? А может, так и надо? Может, в этом как раз и есть смысл эксперимента? Всё равно обидно. Он, как-никак, свободный человек… Брось. Какой ты, на хер, свободный? Хоть самому себе не ври. И никогда ты свободным не был. При Советской власти понятно почему, а теперь… Тебе дали свободу, но ты пока не сумел ею воспользоваться. Вся твоя свобода последнее время заключалась на дне пивной бутылки. А теперь тебе дали шанс. Шанс, ты понял? В тебя поверили и решили тебе помочь! Кончай, в натуре. Когда это ФСБ кому помогало? Топили — это да, было и неоднократно, а вот насчёт бескорыстной помощи… А им приказали. И кто это, интересно? А президент приказал. Наш любимый президент вмиг провёл эксперимент. Ха-ха. Он ведь и сам оттуда, из органов. Нельзя во всём, во всех и всегда видеть только плохое. Можно. Нас этому крепко научила родная Коммунистическая Партия Советского Союза. Не всё же там такие… Все! А ты откуда знаешь? Ты же сам говоришь, что ни с кем из этой гнилой братии ни разу в жизни не общал… Стоп! А этот… как его…Григорий… Григорий Константинович, вот! Надо же, помню… Майор! Может, он чего знает? Только где его теперь…

Егор вскочил с постели и принялся лихорадочно одеваться.

… Плотный завтрак из двух яиц всмятку и кофе с бутербродами несколько успокоил Егора Хорунжего. Он вышел на крыльцо, сел, закурил и, разглядывая свой новенький, с иголочки, автомобиль, принялся размеренно размышлять, сам удивляясь собственному благоразумию.

Не пори горячку, Егор Петрович, сказал он себе. Во-первых, у тебя сегодня День рождения, к которому нужно подготовиться, а во-вторых, всё равно не пори горячку. Всё это пока одни предположения, а настоящей информации маловато. Опять же, если это штучки ФСБ, то неплохо будет посоветоваться с Володькой, потому что друг мудр и плохих советов не даёт по определению. И вообще. Ну найдёт он, допустим, этого самого Григория Константиновича, и что дальше? Во-первых, вполне может оказаться, что тот давно уже не служит и тогда к нему не имеет смысла и обращаться. А если служит? Тогда, может, и стоит, но только в том случае, если все эти дела с машиной действительно идут от ФСБ. Потому что, если это не они, то эдак можно и машины лишиться — отнимут для нужд государства и будь здоров. А как узнаешь? М-да, тут надо крепко подумать…

Егор стал вспоминать майора КГБ Григория Константиновича.

Фамилии его он не знал ни тогда, 12 лет назад, ни, тем более, сейчас. Знал только, что тот был майором КГБ и курировал большую группу молодых и талантливых поэтов, бардов, писателей и художников, в которую входил и Егор. Славное было времечко! Конец 80-х, КПСС и Советская власть на последнем издыхании, и даже КГБ уже не кажется таким страшным, как прежде. И столько надежд впереди! Всё обернулось гораздо прагматичней и скучнее. Власть ненавистной идеологии сменила власть не менее ненавистных грязных денег, которые большей частью оказались в руках всё тех же бывших идеологов. А они, подающие надежды поэты, писатели и художники… Кто-то спился, кто-то умер, кто-то уехал в Москву, в то и вовсе за границу, кто-то ушёл в бизнес и даже, говорят, разбогател. Некоторые, как он, например, застыли в своём развитии, то есть, даже не застыли, а просто потихоньку, как художники, умирали. И буквально единицы продолжали жить, бороться и созидать. А если и не созидать в полном смысле этого слова, то хотя бы полноценно и профессионально работать. Например, поэт и бард Игорь Чуйков. Кстати, подумал Егор, давненько я что-то Игорька не видел. Неплохо бы его на День рождения пригласить да только где ж его найдёшь! Он сам тебя находит, если надо. Да и в городе его вообще может не быть. А ведь он, помнится, привлекал тогда особое внимание КГБ, как наиболее талантливый и независимый из них и, если бы не развал КПСС и Советского Союза, отправился бы в психушку или тюрьму первым номером.

Егор вспомнил гневные навыкате глаза Чуйкова и его звенящий от еле сдерживаемой ярости крик в телефонную трубку в начале второго ночи: «Я русский поэт и бард Игорь Чуйков! И я не позволю! Слышите?! Никому не позволю делать из меня врага народа! Даже вам и вашему КГБ, Григорий Константинович!»

Да, может, Игорь и знает чего о майоре. Хотя вряд ли. Он и тогда, при Советской власти, не очень-то интересовал барда как личность, а уж теперь… Но увидеть Игорька было бы всё-таки неплохо.

Ладно, хватит ходить по кругу. Пора бы и делом заняться. До обеда вполне успею срубить немного «капусты». Раз уж пошёл такой фарт…

На этот раз он поймал по радио англоязычную волну.

К двум часам Егор Хорунжий вернулся домой с деньгами, продуктами и выпивкой. Не успел разгрузить салон машины от пакетов, как в калитку позвонили. Это кума, подумал он и пошёл открывать. Это действительно оказалась кума Татьяна (Егор был крёстным отцом её сына), с которой он договорился накануне о чисто женской помощи в подготовке деньрожденного стола.

— Привет имениннику! Поздравляю! — ладненькая, аккуратная и невысокая Татьяна, поднявшись на цыпочки, чмокнула Егора в щёку, сунула в руки коробку с подарком и прошествовала во двор.

— Как всегда бардак, — критически констатировала она, оглядевшись. — Впрочем, сам выглядишь неплохо. Помолодел как-то. Посвежел.

— Спасибо, мне уже говорили.

— Кто это, интересно? О, а это что?! — круглыми глазами Танька уставилась на Егорову «копейку». — Новая машина?!

— Та же самая, Танюша.

— Ну, ты даёшь! — кума восхищённо всплеснула руками. — Молодец! Неужели начинаешь становиться человеком? Аж не верится.

С появлением кумы работа заспорилась, так что когда начали подходить первые гости, всё было уже практически готово.

Давненько Егор не ощущал себя так хорошо. Последние пару лет любой праздник быстро превращался для него в тяжкое мутное опьянение с убийственным похмельем наутро и последующим трёх-пятидневным запоем. Выпивка перестала приносить радость и стала какой-то невыносимо тоскливой необходимостью.

Но сегодня всё было по-другому.

Всё было так, как много лет назад, когда Егор был молод, и перед ним во всей красе лежал громадный и непознанный мир. Водка пилась легко, еда была вкусной, обильной и необременительной для желудка, а гости — весёлыми и любимейшими людьми. Ну а когда в семь часов десять минут пришла Зоя, Егор понял, что День рождения действительно получился.

— Ну, что нового, — улучив минуту, когда Егор менял кассету в магнитофоне, подошёл к нему Володька. — Как наша «копеечка»?

— Вообще-то это моя «копеечка», — ревниво ответил Егор.

— Ах ты жмот несчастный! — как бы в шутку возмутился Четвертаков. — Как засверкала, так сразу «моя», а как разваливалась на части, так «Володя, почини, пожалуйста»!

— Да ладно тебе… — смутился Егор. — Я… это… улучшил сегодня значительно свои знания английского. Два часа всего поездил и всё уже почти понимаю. Клёво, да?

— Да уж. А вот у меня после вчерашнего дня совершенно прошёл мой гастрит. Как рукой… Представляешь?

— Может, просто время пришло? — предположил Егор. — У тебя он обычно в марте-апреле обостряется, а сейчас уже май.

— В этом году проснулся с опозданием, — объяснил Володька. — Я всю последнюю неделю по два-три пакетика «маолокса» в день глотал, как минимум. А сегодня встал с постели… словно десять лет скинул, честное слово! И спал хорошо. Давно я так хорошо не спал. Хотя всё это можно объяснить и, так сказать, естественными причинами. Ладно, давай-ка лучше выпьем, дружище, за твоё здоровье. Хорошо сегодня у тебя, правильно как-то.

Они выпили коньяку, и Егор поведал другу свою теорию насчёт участия в деле с машиной ФСБ.

Володька терпеливо, но снисходительно выслушал и авторитетно заявил:

— Не верю. Знаю я эту контору. Они по определению ни на что хорошее для человека не способны. Да и не в этом, вообще-то, суть. На самом деле я не верю, что кто-то смог собрать такую машину. Которой практически не нужен бензин. Которая полностью отталкивает от себя пыль и грязь. Которая между делом учит языкам, а заодно, возможно, и лечит. А может и ещё что умеет, о чём мы пока и не догадываемся.

— И что же тогда такое стоит у меня сейчас во дворе? — осведомился Егор, несколько обиженный тем, что друг с порога отверг его, как ему казалось, довольно правдоподобное предположение.

— А хрен его знает! — с беспечностью хорошо выпившего человека развёл своими золотыми руками Володька. — Чудо природы, старик! Баальбекская веранда отдыхает вместо с улёгшимся на неё снежным человеком… О! — он с размаху хлопнул себя по лбу.

— Ты чего? — с надеждой спросил Егор.

— Так вон же Лёнька Назарчук сидит! Попроси его осторожненько — пусть наведёт справки среди своих колдунов, экстрасенсов и прочих контактёров. Может, у них есть сведения о чём-то подобном?

Егор посмотрел в сторону стола. Упомянутый Лёнька Назарчук, полноватый и уже начавший лысеть со лба молодой человек и редактор местной эзотеическо-фантастическо-скандально-жёлтой газеты «Открой!», осторожно держа в левой руке полную рюмку с водкой и отчаянно жестикулируя правой, пытался повесить на очаровательные ушки Зои какую-то свою очередную фантастическую лапшу. Судя по скучающему виду девушки, лапша вешалась плохо.

— Растрезвонит, — убеждённо заключил Егор. — Ему только дай этот… как его… информационный повод.

— М-м… пожалуй, — согласился Володька. — Ладно, сделаем так. Я сам с ним поговорю. Он ведь знает, что я с автомобилями напрямую связан. Скажу, что, мол, в среде автолюбителей появился такой слушок о необычной машине с фантастическими возможностями. А если пристанет, где да откуда, скажу, что сам точно не знаю, поэтому к нему и обращаюсь. Пусть гордится собственной значимостью.

— Он и так ею гордится, — усмехнулся Егор.

— Значит, пусть ещё больше гордится. А ты, давай, Зоенькой вплотную займись, а то, гляди, другие займутся.

— Другие это кто? Уж не ты ли? — с шутливым подозрением осведомился Егор.

— Да я бы и рад, — вздохнул Володька, — но уж больно мне моя жена нравится.

Расходились гости далеко за полночь. С Назарчуком Володьке в этот раз поговорить не удалось, — холостяк-редактор, отвергнутый прекрасной и неприступной Зоей, с горя быстро надрался, что называется, до положения риз, и ещё в одиннадцать часов был положен в такси и отправлен домой.

Егор тоже выпил довольно много, но пьяным себя не чувствовал: весь праздничный вечер он менял гостям тарелки и пепельницы, шутил, смеялся, охотно поддерживал любую беседу, вовремя подносил дамам зажигалку, танцевал и даже пытался петь под гитару, что случалось с ним крайне редко по причине полнейшего отсутствия музыкального слуха.

Ещё он ухаживал за Зоей. То есть, не то, чтобы особенно ухаживал, но уделял ей, скажем так, повышенное внимание. Во-первых, потому что ждал сегодня эту девушку и обрадовался, когда она пришла, а во-вторых, ему хотелось, чтобы Зоя понравилась не только ему и Володьке, но и всем остальным.

Однако оставаться на ночь Зоя отказалась решительно.

— Это было бы слишком просто, Егорушка, — ласково усмехнулась она, когда он с прямотой русского художника-керамиста предложил ей этот вариант. — Проводи меня лучше до такси.

— Какое такси! — возмутился именинник, обрадованный, что не получил по морде. — Я сам тебя отвезу!

— Ты же прилично выпил!

— Ну и что? Я выпивший, чтоб ты знала, вожу гораздо лучше, чем трезвый. А если учесть, что сейчас ночь, и машин на улицах практически не осталось, то тебе, то есть, нам вообще не о чём беспокоиться. Доставлю в лучшем виде.

Видимо от того, что этим вечером Зоя тоже пила не только чай и апельсиновый сок, а может быть из-за свойственной молодости беспечности она поддалась на уговоры и села в машину.

До Зоиного дома добралась без приключений, и Егору даже удалось сорвать на прощанье с прелестных губ один, но очень сладкий поцелуй. Но когда он, проследив как девушка скрылась в подъезде, отъехал на пару сотен метров, пришлось остановиться.

Так бывает. Человек веселиться весь вечер, не считает выпитых рюмок и чувствует себя превосходно, но потом вдруг, скачком, пьянеет. И вот уже перед глазами всё плывёт и качается, в голове мутятся и путаются мысли, а тело неадекватно реагирует на приказы мозга.

Фу ты, чёрт!

Егор приткнулся к обочине в тёмном переулке, потянул вверх ручной тормоз и выключил фары.

Надо немного посидеть и прийти в себя. Что это меня так вдруг растащило, интересно… Всё ж было замечательно. Ф-фу, блин с горохом, голова-то как кружится… Ничего, сейчас чуточку посидим, отдохнём и всё пройдёт. А потом потихоньку-потихоньку…

Проснулся Егор от холода. Он открыл глаза и увидел, во-первых, что уже утро, а во-вторых, что он сидит за рулём своей машины, которая, в свою очередь, мирно стоит перед воротами его дома с выключенным двигателем.

— Вот те на! — вслух сказал Егор и вылез наружу.

Утро только что родилось и было оно, как и любое другое утро на земле, прекрасным и удивительным.

Егору Хорунжему, однако, было не до красот. С одной стороны он всё ещё очень хотел спать, с другой сильно замёрз, а с третьей не мог понять каким образом он вместе с автомобилем оказался возле дома.

Я прекрасно помню, как остановился в переулке, соображал Егор, открывая ворота и загоняя машину внутрь, остановился отдохнуть, потому что внезапно опьянел и ехать в таком состоянии дальше не мог. Блин с горохом! Не мог же я, в самом деле, на полном автопилоте доехать до дома и вырубиться! Или мог? Вообще-то однажды, помнится, подобный случай был в моей биографии. Это когда мы сдали все три этажа в профилактории завода «Красный Аксай». Тогда я тоже не помнил, как доехал до дома. Но с другой стороны, тогда я вообще не помнил, что со мной происходило на протяжении часов, наверное, четырёх. Оно и понятно — организм был сильно подорван сумасшедшей работой на протяжении двух месяцев. Ведь не спали почти тогда и ели в основном колбасу, хлеб и портвейн «Молдавский», а тут… Я же всё помню! Ну, допустим, вырубился я в машине… То есть, получается, что я сначала вырубился, а уж потом, не приходя, так сказать в сознание, доехал до дома. Интересное кино.

Уже поднявшись на крыльцо, и открыв дверь, он обернулся и окинул сверкающий новенькой краской автомобиль подозрительным взором. «Жигулёнок», скромно потупив фары, стоял посреди двора с самым невинным видом. Егор тряхнул головой, прогоняя наваждение, и решительно открыл дверь. Спать. Сначала спать, а уж всё остальное — потом.

Согревшись под тёплым одеялом и проваливаясь в сладкий утренний сон, Егор услышал, как где-то коротко рассмеялась женщина и приятным голосом вразбивку сказала: «Е-гор».

Глюк, последним обрывком сознания сообразил он и потерял связь с реальностью.

Чёрный «мерседес» подрезал машину Егора Хорунжего в понедельник на улице Красных Зорь в двенадцать часов двадцать пять минут среди бела дня.

Место было крайне неудобное для манёвра.

То есть, место было такое, что никакой манёвр в сложившейся ситуации был вообще неосуществим.

«Мерседес» полностью перегородил проезжую часть. Оставалась возможность объехать его справа по тротуару, но для этого нужно было сдать назад, где вплотную к Егору уже встала красная «ауди».

И монтировка, блядь, в багажнике, только и успел подумать Егор, как из машин полезли молодые откормленные представители мужского пола рода человеческого с лицами отнюдь не отмеченными печатью интеллекта.

Одного Егор узнал сразу — тот самый, который гнался в пятницу за Зоей, а потом и за ними. Собственно, и чёрный «мерс» он тоже сразу узнал, но всё таки шевелилась мыслишка, что вдруг это не тот, и он ошибся… Напрасно шевелилась.

Теперь, видимо, по случаю жаркого майского дня несостоявшийся Зоин ухажёр обрядился в жёлтые пляжные шорты ниже колен и цветастую шёлковую рубаху с короткими рукавами. Узкие солнцезащитные очки и толстая золотая цепь на шее с массивным золотым же (дань старой традиции) крестом на шее вполне гармонично дополняли прикид.

Егор вздохнул и обречённо вылез из машины.

Шестеро неторопливо взяли его в полукруг.

— Ну что, козёл? — снимая очки, ласково спросил «цветастый». — Допрыгался?

У него оказались маленькие, глубоко посажёные глаза неопределённого цвета и почти без ресниц.

Прямо не человек, а карикатура какая-то, подумал Егор, причём карикатура плохая. Ему совершенно не к месту и не ко времени стало смешно и он не удержал улыбку.

— Глянь, он ещё и лыбится! — изумился один из дружков «цветастого». — Ну, падла…

— Не пыли, — остановил его «цветастый», — Я сам разберусь. Вот что, козлик, — обратился он к Егору. — Ты мне дорожку перешёл, а за это люди платят. Ты понял?

— Не понял, — честно признался Егор.

— Уж больно тачка у тебя клёвая, — нехорошо улыбаясь, объяснил «цветастый». — Надо же, от моего «мерса» на трассе ушла! Видать, большой специалист переделывал… Ну так вот. Я о тебе кое-какие справки навёл. Фраерок ты небогатый, и взять с тебя нечего. Кроме тачки. Ну и дома твоего, конечно. Развалюха твоя мне и на хер не нужна, а вот тачка… Тачка дело другое. Люблю я, понимаешь, хорошие тачки. Значит, будет так: ты нам свой супержигуль, а мы тебе — здоровье.

— Это в каком смысле?

— Это в таком смысле, что цел останешься, — осклабился «цветастый». — При руках, ногах и прочем.

— А если нет? — поинтересовался Егор.

— Ну, тогда тебе ни тачки не видать, ни здоровья, — погрустнел «цветастый» и неожиданно захохотал во всю пасть.

Из пасти густо несло пивом, луком и жвачкой «дирол без сахара».

Егор вытянул из нагрудного кармана сигарету, нарочито медленно закурил и врастяжку осведомился:

— Вообще-то, братва, хотелось бы узнать, с кем я имею дело? А то ведь как-то, согласитесь, неправильно получается: вы меня знаете, а я вас нет.

— Это легко, — согласилась противостоящая сторона. — Боря меня зовут. Боря Богатяновский. Спроси, если есть у кого.

— Да найдётся, — заставил себя непринуждённо усмехнуться Егор. Усмешка, правда, вышла несколько кривоватой, — о Боре Богатяновском он слышал, и слухи эти приятными было назвать никак нельзя.

— Вот и спроси. А потом подумай. Сроку тебе на думанье — два дня. А чтоб думалось лучше и быстрее… — Богатяновский неожиданно шагнул вперёд и с коротким замахом нанёс Егору удар снизу в солнечное сплетение.

После такого удара, если, разумеется, он проходит, человек сгибается пополам, падает и некоторое время думает, что вот прямо сейчас умрёт, потому что ему совершенно нечем дышать и очень-очень больно.

Это если удар проходит.

Этот удар не прошёл.

Егор совершенно автоматически сделал четверть шага назад (слава Богу, что стоял не вплотную к машине) и успел подставить локоть.

— …твою мать! — взвыл Боря Богатяновский, хватаясь левой рукой за правую, — судя по всему, он выбил себе палец.

Борины «нукеры» недоуменно уставились на вожака. На их памяти подобного никогда не случилось: буквально в пятницу шеф получил по яйцам от какой-то совершенно незнакомой девки, а сейчас — на тебе! — умудрился выбить (а может, и сломать!) палец о локоть этого долговязого лоха.

Егор, однако, дожидаться дальнейшего развития событий не стал. Действуя исключительно по наитию и вдохновению, он скользнул за руль, воткнул первую передачу и дал газ.

«Копейка» прыгнула с места вперёд, словно уличная кошка, подстерёгшая неосторожного голубя, и врубилась в правое переднее крыло Бориного «мерседеса».

Заскрежетал сминаемый металл. «Мерс» развернуло по оси, и Егор вырвался на оперативный простор под крики: «Стой!», «Гад!», «Урою!», «Падла!» и всякие другие разные громкие слова.

Он тут же свернул налево, потом направо, пропетлял по переулкам, не притормаживая (хрен с ними, с амортизаторами!) даже перед особо опасными колдобинами, которых тут традиционно хватало. Амортизаторы, впрочем, вели себя достойно, и скоро Егор выскочил к центру, пересёк Большую Садовую, повернул на Красноармейской… Погони, вроде, не было. Однако назревала насущная необходимость в немедленных и совершенно конкретных действиях, и Егор поехал к Володьке.

На его счастье друг оказался дома (редкий случай в понедельник!) — стоял себе в полуголом виде на балконе, неспешно курил и лениво оглядывал пустынную улицу.

Машину Егора, с вдребезги разбитыми фарами, изрядно помятым левым крылом, сорванной с защёлки и помятой же крышкой капота и вогнутой внутрь решёткой радиатора, он заметил сразу. Внимательно пригляделся, аккуратно затушил сигарету в пепельнице и пошёл вниз открывать.

— Холодного пивка? — полувопросительно предложил он, пропуская Егора в комнату.

— Всенепременно, — кивнул тот и рухнул в мягкое кресло.

Молча выпили по запотевшему бокалу холодного «Дона № 3».

— Рассказывай, — потребовал Володька.

Егор коротко поведал о событиях последнего часа.

— У меня, конечно, найдутся люди, к которым можно обратиться по данному поводу, — раздумчиво сказал Володька, когда Егор закончил. — Но они, понимаешь, потом не отвяжутся. Помочь помогут, но соки все выпьют. Сам будешь не рад, что обратился. Можно ещё ментов попросить вмешаться. Есть у меня кое-какие связи…(Егор поморщился) Да, ты прав, это на самый крайний случай. Нам бы, блин, такого бандита найти, который бы с одной стороны имел достаточный авторитет, а с другой оставался приличным человеком. Только где ж такого взять…

— Э, погоди! — подскочил в кресле Егор. — У меня же именно такой и есть! Коля Тищенко! Король!

— Кто такой? — ревниво осведомился Володька. — Что-то я не слыхал.

— А, — махнул рукой Егор, — это было ещё до нашего с тобой знакомства. Мы с ним вместе работали. Точнее, я работал на него. При советской власти ещё дело было.

— Это как? — изумился Володька. — Ты был бандитом при советской власти?!

— Володя, как тебе не стыдно! Керамистом я был, как и сейчас. А Коля Тищенко, он же Король, тоже тогда был не бандитом, а, наоборот, художником, и мы с ним…

И Егор Хорунжий с удовольствием поведал своему другу Володьке Четвертакову историю художника Николая Тищенко.

В юности Коля активно занимался боксом у знаменитого ростовского тренера Ефима Школяра. Ефим, которого все его воспитанники за глаза ласково называли Фимой, успешно лепил из хулиганистых подростков с ростовских окраин, а также центровых, вполне приличных людей и настоящих мужчин. Очень многие, благодаря его стараниям и врождённому педагогическому таланту, не сели в семидесятых и начале восьмидесятых годов в тюрьму, а стали нормальными рабочими, инженерами, врачами, офицерами… разумеется, все они при этом оставались боксёрами, учениками и воспитанниками Фимы Школяра. Коля же Тищенко после восьмого класса пошёл учиться на художника в Ростовское художественное училище им. М. Грекова. При этом бокс не бросил, а даже наоборот к восемнадцати годам дорос до кандидата в мастера спорта. А позже и до мастера. Надо заметить, что был Коля мальчиком крупным, но поджарым, выступал в полутяжёлом весе и по манере ведения боя на ринге напоминал чем-то молодого Кассиуса Клея, позже назвавшегося Мухаммедом Али.

Одновременно с боксом, живописью, рисунком и ваянием занимался юный Коля Тищенко и некоторыми иными делами.

Был он родом из посёлка Александровка — окраинного рабочего района Ростова-на-Дону, и вырос в окружении редко трезвых представителей рабочего класса, а также разнокалиберного ворья и хулиганья. Он и сам слыл первым хулиганом. Своё право на достойную жизнь и уважение нужно было завоёвывать кулаками, и тут очень помог бокс, а также врождённая Колина стать и благоприобретённая смелость пополам с лихой ростовской бесшабашностью. В четырнадцать лет он начал обретать свой авторитет на пыльных летом и грязных осенью и весной улочках Александровки, и в шестнадцать только родители по-прежнему звали его Колей. Все остальные — Королём.

К нему шли со своими обидами, проблемами и предложениями со всего посёлка, и он, как истинный король, старался не оставлять без внимания никого из своих подданных.

Потом Король успешно окончил художественное училище, отслужил свои два года в десантных войсках, вернулся в родной Ростов и честно попытался стать профессиональным художником.

К тридцати семи годам ему удалось осуществить в шамоте[1] несколько довольно крупных проектов, сделать две-три мозаики на тему светлого социалистического сегодня и ещё более светлого коммунистического завтра, поучаствовать в выставках областного уровня. На самом деле становилось ясно, что большого художника из Коли не получится, и в первую очередь это становилось ясно ему самому. Очередной профессионал-ремесленник, не больше. Но Коля, как человек целеустремлённый и умеющий добиваться своего (не зря его прозвали Королём!), хотел стать членом Союза художников СССР и занятий монументально-прикладным искусством не бросал. Да и чем ему было ещё заниматься? Не на завод же, в самом деле, идти! А один хороший заказ на барельеф из шамота или, скажем, мозаику стоил в 80-е годы очень и очень неплохо. На эти деньги вполне можно было достойно жить.

Как раз в это время они и встретились: тридцатисемилетний Николай Тищенко по кличке Король и двадцатидвухлетний начинающий художник-керамист Егор Хорунжий…

Коля получил тогда заказ на целых четыре шамотных барельефа 6х3 м в каком-то профтехучилище и ему были срочно нужны молодые и не очень требовательные на деньги исполнители. Егор подошёл по всем статьям, поскольку только что ступил на тернистый путь керамиста и ожидать слишком высокой оплаты за свой труд не мог.

Три месяца в одной команде сблизили их. Не настолько, чтобы стать друзьями, но на хороший товарищеский уровень они вышли. Тем более, когда выяснилось, что Егор, хоть и немного, но тоже занимался боксом и даже некоторое время тренировался у Ефима Школяра…

А потом работа была закончена, деньги получены и справедливо поделены, и товарищи разошлись каждый по своим делам.

И кончились стыдливые восьмидесятые, и начались бесстыдные девяностые. Распался Союз Советских Социалистических Республик. Да что там Союз! Связь времён распалась. Впрочем, лишь для того. чтобы начать восстанавливать самую себя на более глубинном, надёжном уровне. И тут-то вот, в эпоху, так сказать, первичного накопления капитала, расцвёл настоящий Колин талант. Тот самый, благодаря которому он в шестнадцать лет получил кличку Король.

Кто-то вспомнил о Николае Тищенко, пригласил поработать, и уже через пять лет новой (а на самом деле старой, но подзабытой) трудовой деятельности он негласно возглавлял одну из крупнейших бандитских группировок в городе, одновременно для прикрытия числясь обычным тренером по боксу при электровозоремонтном заводе.

Тренером он действительно работал. Собственно, они и встретились опять году в 96-м, когда Егор, вдруг решивший поддержать физическую форму, пришёл в зал к Королю. Месяца два, наверное, Егор исправно ходил на тренировки, пару раз пил с Королём пиво под ни с чем не сравнимого донского леща и один раз даже водку. Вспоминали былые денёчки, шутили, смеялись. Король к старому товарищу не изменился, был внимателен и вообще давал понять, что ставит Егора на одну доску рядом с собой.

Потом у Егора случился большой и срочный заказ на глиняную посуду, потом он ушёл в запой, потом опять заказ и снова запой, потом умер отец… В общем, о боксе и Короле он забыл надолго.

И вот пришло время вспомнить.

— Хм-м, — выслушав Егоров рассказ поскрёб небритый подбородок Володька. — Не знаю, не знаю… Король… Боря Богатановский, знаешь ли, тоже в своём роде король. Впрочем, позвонить всё равно надо.

— Дома ли он… — Егор покосился на круглые кварцевые настенные часы.

— Стрелка стояла на пяти минутах третьего.

— Звони, звони. На вот тебе телефон и звони, — Володька протянул другу трубку радиотелефона.

Коля оказался дома и по его голосу Егор понял, что его рады слышать.

— Ну что там у тебя стряслось? — напрямик спросил Король после ритуальных «как дела» и «все нормально».

— Почему обязательно стряслось?

— Во-первых, голос тебя выдаёт. Волнуешься. А во-вторых, мне редко звонят старые знакомые просто для того, чтобы поинтересоваться моим драгоценным здоровьем.

— И как твоё драгоценное здоровье? — поинтересовался Егор.

— Да в целом неплохо, — хмыкнул Король. — А твоё?

Тоже. Но может стать гораздо хуже.

— Али кто обидеть хочет?

— Есть такие поползновения.

— И кто, ежели не секрет?

— Не секрет. Боря Богатяновский.

— А… — в голосе Короля скользнуло презрение. — Что от тебя надо этому борову?

— Слушай, Коля, давай лучше встретимся, и я тебе все расскажу, а то по телефону как-то…

— А чем тебя не устраивает телефон? — искренне удивился Тищенко, — Давай, рассказывай, пока у меня время есть. А встретиться со мной сейчас трудно. Занят я часто.

Егор вздохнул и вкратце пересказал события пятницы и то, что случилось уже сегодня.

Король слушал внимательно. Трубку наполняла тишина, и создавалось впечатление, что на другом конце провода вообще никого нет.

— Алло, ты слушаешь? — прервал сам себя Егор.

— Слушаю, слушаю. Давай, рассказывай дальше.

— А что дальше… всё. Сижу вот у друга теперь и звоню тебе.

— И правильно делаешь. Я только одного не пойму. Как это ты на своей развалюхе от Бориного «мерса» ушёл? Да ещё по таганрогской трассе! Что-то прямо даже не верится.

— Мне друг машину сделал, — уверенно соврал Егор и подмигнул Володьке, который внимательно прислушивался к разговору. — Двигатель перебрал, ходовую… ещё по мелочам. Так что движок у меня теперь суперфорсированный, и от «мерса» даже на трассе уйти — не проблема.

— Это как же нужно перебрать движок «копейки», чтобы она от Бориного «мерса» уходила!? — не поверил Король. — Ты ври, да не завирайся. Мы тут тоже кое-что понимаем, не вчера за баранку сели.

— Ну, фактически-то движок он новый поставил, там от старого практически ничего и не осталось. «Перебрал», наверное, не совсем точное слово… Слушай, Коля, ты же знаешь, что механик из меня, как из метлы клюшка. Не разбираюсь я в этом практически. Сделал и сделал. Хочешь, сам посмотри и покатайся. Чего ты пристал?

— Пристал, потому что, если это правда, то мне такой друг тоже пригодится. Кто он такой? Где работает?

— Погоди, — Егор прикрыл трубку ладонью. — О тебе спрашивает, — прошептал он Володьке. — Говорит, что ему нужен такой мастер. Спрашивает, как тебя зовут и где ты работаешь. Ну, что делать будем?

Четвертаков секунду подумал.

— Вместе кашу заварили, — решительно сказал он, — вместе и расхлёбывать. Дай-ка мне трубку.

Они договорились быстро — мастер спорта по авторалли и гениальный механик Владимир Четвертаков и бывший художник-прикладник, а ныне «санитар общества» Николай Тищенко по кличке Король.

У Короля был БМВ — трёхлетка с врождёнными проблемами, что с данной маркой автомобилей случается редко, но всё же случается.

Четвертаков обещал разобраться с проблемами БМВ.

Король, в свою очередь, обещал разобраться с проблемой по имени Боря Богатяновский.

На том и порешили.

Егор опять взял трубку, выслушал предложение Короля позвонить ему, Королю, сегодня вечером часиков эдак в девять или, если он до двенадцати не появится, прийти завтра с самого утра в спортзал. «Не забыл ещё где?», «Как можно, Коля!», «Заходил бы иногда по мешку постучать для здоровья», «Очень даже может быть, что и зайду», «Ну, не кашляй», «Спасибо, Коля», «Пока не за что».

Егор аккуратно положил трубку на журнальный столик и налил себе в высокий бокал чешского стекла с переводной картинкой на боку, на которой картинке был изображён гоночный болид класса «Формула-1», пива. Друг Володька в точности повторил его действия.

Пошли покурим на балкон? — предложил Егор. — А то что-то жарковато.

Пошли, — охотно согласился Володька.

Они вышли на балкон, закурили и оба чуть не выронили бокалы на тротуар.

Напротив Володькиного дома стоял Егоров «жигулёнок». Целёхонький. Как только что с конвейера.

— И что, вы хотите сказать, что это моя машина? — с какой-то даже горечью осведомился Егор у пустынной улицы.

Улица безмолвствовала.

— Пошли, — тихо сказал Володька. — Поглядим.

Они спустились вниз, вышли под открытое небо и с опаской приблизились к автомобилю.

— Обе фары были разбиты, — сказал Егор, когда они с Володькой не просто осмотрели, а буквально ощупали чуть ли не каждый квадратный сантиметр передних крыльев, решётки радиатора, бампера, фар и капота. — Левое крыло помято, погнуты бампер и решётка, капот помят и сорван с защёлки. В общем, ремонта долларов на хрен знает сколько.

— На сто тридцать, — авторитетно заявил Четвертаков. — Как минимум.

— И где? — растерянно спросил Егор у друга. — Куда подевался ремонт на сто тридцать долларов? Только не уверяй меня, пожалуйста, что пока мы сидели у тебя, пили пиво и беседовали по телефону с Королём, пришёл добрый дядя-золотые-руки и вмиг всё починил.

— Я и не собираюсь. За это время даже я с лучшей своей бригадой не успел бы. А в этом городе мне равных нет. — Володька подумал и добавил. — Да и в стране, пожалуй, не много найдётся. Разве что в мире…

— Так что же случилось?

— Ты меня спрашиваешь? Твоя машина, у себя и спрашивай. Или у неё.

— У неё… Это мысль. Знать бы ещё как спросить… Ты, кстати, с Назарчуком говорил?

— Говорил. Клянётся, что ни о чём подобном раньше не слышал. Но обещал разузнать и, если что, рассказать. Я от него еле отцепился потом, всё спрашивал меня, откуда такая информация.

— Самовосстанавливающийся автомобиль, — пробормотал Егор. — Самоочищающийся автомобиль. Обучающий автомобиль. Я теперь, знаешь ли, по-французски почти всё понимаю безо всякого перевода. Читать, правда, не могу, а так… И по-английски тоже. Думаю теперь вот за испанский взяться. А там и до немецкого с итальянским недалеко.

— И на хрена это тебе?

— Буду знать языки. Плохо что ли?

— Голову только забивать… Впрочем, твоё дело. Ты, кстати, забыл, что она ещё и лечит. У меня гастрит прошёл. И вообще самочувствие улучшилось после пятницы. Сплю как сурок…

— Ну, не знаю, не знаю… Гастрит у тебя мог и сам пройти. Похмелье-то она на лечит… А что есть похмелье? Та же болезнь организма. Вчера, например, у меня было похмелье, и мне было плохо.

— Похмелье — это не болезнь организма. Похмелье — это возмездие организма за содеянное над ним, организмом, насилие. И потом… Ты вот раньше с похмелья что делал?

— Как это «что»? Шёл за пивом, разумеется. Если, конечно, с вечера ничего не оставалось.

— Вот. А после пива что?

— Ну… бывало и водочка…

— Не «бывало», а, как правило.

— Ну…

— Не «нукай», так и было. А теперь что?

— Что «что»?

— Ты вчера похмелялся?

— Э… нет.

— Вот! А говоришь, не лечит.

Помолчали. Егор неожиданно протянул руку и ласково погладил машину по капоту.

— Поеду я домой, пожалуй, — сказал он. — Надо как-то осмыслить ситуацию и вообще…

— Давай. Вечером позвони.

— Обязательно.

Они пожали друг другу руки, и Егор, проводив взглядом задумчивую фигуру Четвертакова, сел в машину.

— Умница ты моя, — сказал он с нежностью и достал ключи Не знаю, что всё это значит, но ты мне нравишься. Я тебя даже уже почти люблю.

Он потянулся к замку зажигания, чтобы вставить ключ…

Коротко прожужжал стартер, с пол-оборота завёлся и сыто заурчал движок, и Егор, обмирая сердцем, почувствовал, как опустился справа от него рычаг ручного тормоза. Сам. Без его, Егорова, участия.

Автомобиль был готов к движению.

И тут Егору на какой-то миг стало очень страшно. Тело само, безо всякого участия сознания, подчиняясь лишь каким-то древним, заложенным в самую суть существования данного тела инстинктам, рванулось наружу.

Уже выскакивая из машины, он пребольно ударился головой о верхний край проёма дверцы, прошипел «…твою мать!» и плюхнулся обратно на сиденье.

Боль выбила животный ужас из души, и теперь он сидел, потирал тупо ноющий висок и медленно приходил в себя.

Страх не возвращался. Наоборот. Отчего-то стало спокойно, хорошо и даже как-то весело. Егор протянул руку и включил радио, настроенное на «Маяк».

Тишина.

Лишь слабый, на грани восприятия шорох из динамика.

— Ну, — неожиданно для самого себя обратился к шкале настройки Егор. — Так и будем молчать?

Теперь из динамика исчез и шорох.

— Или ты хочешь, чтобы я к тебе как-то обратился? — входя во вкус, продолжил Егор. Он удобно откинулся на спинку сиденья и закурил. — Что ж, в этом есть резон. С детства люблю фантастику. Точнее, хорошую фантастику. А ещё точнее, хорошую литературу. Вот у меня сейчас такое впечатление, что я нахожусь не в реальной жизни, а в чьём-то романе. Значит, и вести себя следует соответственно. Конечно, ежели кто пройдёт мимо и услышит, как я разговариваю неизвестно с кем, то тут же решит, что этот парень, то есть я, видимо, поехал крышей… — Егор торопливо оглянулся, — улица оставалась по-прежнему пустынной. — Значит как-то мне тебя, наверное, нужно называть. Такая машина, как ты, обязана иметь собственное имя. Как меч короля Артура. Как линкор или космический корабль. — Он немного подумал и добавил. — Или как живое существо. Собака там, или кошка…

В динамике отчётливо фыркнуло. Или показалось? Егор прибавил громкость, и тишина в приёмнике стала ещё красноречивей.

— Хорошо, пусть не собака и не кошка. Пусть… женщина! Точно, женщина! Женщина, как известно, тоже человек и должна иметь имя… нет, если не нравится быть женщиной, ты скажи, не стесняйся.

Приёмник поощрительно молчал.

— Значит, женщина, — с удовлетворением констатировал Егор. — Опять же само слово «машина» — женского рода. Правда, с другой стороны слово «автомобиль» — мужского, но ты ведь не просто автомобиль, верно? Молчишь. Ну молчи, молчи… а я буду звать тебя… — он задумался, перебирая в памяти женские имена. В голове мелькали всевозможные Светы, Оли, Наташи и Елены. Нет, все не то. Нужно что-то такое… подходящее, чтобы сразу было понятно, что по-другому назвать никак нельзя. Анна? Близко, но не совсем. О! Анюта!

— Точно! — улыбнулся он и выщелкнул окурок в окно. — Я буду звать тебя Анютой. Нравится? Молчание — знак согласия. И вообще, главное, чтобы нравилось мужчине, то есть, мне. Мне нравится. Ну что, Анюта, поехали?

И они поехали.

Дома Егор пообедал, потом завалился на диван с книгой, слегка вздремнул, а в девять вечера пошёл к соседу, чтобы, как и договаривались, позвонить Королю.

Король снял трубку сразу.

— А! — сказал он, — услышав Егора. — Хорошо, что позвонил. В общем, слушай. Совсем по-хорошему мне с Борей договориться не удалось. Он, понимаешь, палец сломал о твой локоть (Король коротко хохотнул) — молодец, не зря я тебя учил! — а ты ещё в придачу все правое крыло его любимого «мерса» покорёжил. И вообще с Богатяновским никто подобным образом давно не обращался. Так что у него сейчас форменная истерика. Брызжет слюной во все стороны и орёт.

— Так ты…

— Погоди, не перебивай. На меня тоже попытался наорать. Но тут ему не повезло. Я ему припомнил кое-какой должок, кстати, хорошо, что так всё вышло, а то я давно собирался ему этот должок припомнить, да все случай не представлялся. В общем, напомнил это я ему про должок, а он, прикинь, возьми и откажись! Ничего, мол, не знаю и всё такое. Тут уже мне обидно стало… В общем, сегодня никаких санкций против тебя не будет — у этого козла хватило ума со мной в этом согласиться. А завтра — стрелка. Тебя тоже ждут.

— Вот блин, — сказал Егор. — Где и во сколько?

— Не ссы, прикроем. Я же сказал, что мне обидно стало. Так что теперь это и моё дело. Даже гораздо больше моё, чем твоё. Борю давно пора поставить на место — оборзел совсем. Завтра в девять утра по твоему любимому таганрогскому шоссе…

Король объяснил, куда нужно ехать.

— Да, — добавил он, закончив, — друга своего, механика, тоже возьми. Он в деле, как я понял. Заодно и познакомимся.

— Он в любом случае бы со мной поехал — в деле он там, или не в деле, — буркнул Егор.

— Ну-ну, — хмыкнул Король. — Хороший друг, значит.

— Настоящий. — гордо сказал Егор.

— Тебе повезло. Ну, хороших снов. И не опаздывай завтра.

— И тебе. Не опоздаю.

Егор медленно положил трубку и в задумчивости потёр подбородок.

— Неприятности? — сочувственно осведомился сосед.

— Ерунда, ничего особенного. Можно ещё один звонок?

— Да хоть десять.

Егор позвонил Володьке Четвертакову, объяснил вкратце ситуацию, договорился, что заедет за ним завтра в восемь пятнадцать, поблагодарил дядю Лёшу и пошёл к себе. Сегодня он намеревался пораньше лечь спать.

Утро вторника выдалось пасмурным и холодным. И настроение у Егора вполне соответствовало погоде. Да и у какого нормального человека в такой ситуации будет хорошее настроение? Однако с плохим ли настроением, с хорошим ли, а ехать было необходимо. Подобные гордиевы узлы в своей судьбе следует разрубать сразу, не дожидаясь, пока они окончательно затянутся на твоей шее — уж в чём — в чём, а в этом Егор успел убедиться за свою не очень длинную, но довольно богатую на всяческие, в том числе и довольно неприятные, события жизнь. Другое дело, что он отнюдь не всегда (ох, не всегда!) следовал правилу разрубания узлов. Но сейчас был не тот случай.

Володька, одетый и тоже хмурый уже ждал его у крыльца.

— Надьку будить не хотел, — пояснил он, садясь в машину. — Ни к чему ей знать про все эти дела, верно?

Егор согласно кивнул и выжал сцепление.

К нужному повороту они подъехали за десять минут до назначенного времени.

— Кажется, мы первые, — констатировал Володька. — Это хорошо. Будет время оглядеться.

К шоссе здесь примыкала хорошо укатанная грунтовка, ведущая через поле к большой роще. Там, в роще, и должна была состояться встреча.

Вот и поляна, о которой говорил Король. Судя по изрядно примятой траве и всяческому мусору в виде окурков, бутылок и пустых банок из-под пива, они тут не первые и не последние.

— Давай-ка вон за тот кустик, — показал Володька. — Нечего нам торчать на самом виду.

Они вышли из машины, закурили и одновременно услышали шум моторов.

Опоздавших не было.

Люди Короля приехали на двух машинах: тёмно-синем, почти чёрном «БМВ» и песочного цвета «Ниссане», и было их вместе с Королём восемь человек.

Боря Богатяновский со товарищи — общим числом тринадцать рыл — прибыл на трёх авто: уже известном чёрном «Мерседесе» с красноречиво помятым правым крылом, тёмно— красной «Ауди» (той самой, что вчера блокировала Егора сзади на улице Красных Зорь) и широком, как танкетка, джипе «Тойота» какого-то неопределённо-зеленоватого оттенка, явно перекрашенного.

Толковище началось бурно и громко, безо всяких китайских церемоний и даже элементарной предварительной разведки. Было видно, что Боря Богатяновский, как впал вчера в истерику, так по сю пору из неё, родимой, и не выпал. А может, и не пытался, а даже, наоборот, всячески поддерживал в себе это взвинченное, дающее ложное ощущение превосходства над противником, состояние.

Король же, напротив, был свеж, подтянут, холоден и корректен, насколько это представлялось возможным в данной ситуации.

Начал Боря. Он громогласно перечислил нанесённые Егором ему, Боре Богатяновскому, обиды, включая, разумеется, помятое крыло любимого «мерса» и сломанный палец, а также неимоверно наглое его, Егора, поведение и потребовал немедленной и безоговорочной компенсации. В качестве таковой, учитывая заступничество Короля, он, Боря Богатяновский, так и быть, согласен ограничиться Егоровой тачкой марки ВАЗ-2101, хотя, ежели по справедливости, должен был бы потребовать ещё баксов триста за помятое крыло, но, так и быть, пусть знают его, Бори Богатяновского, доброту и другим расскажут. А крыло пусть сделает или заменит вот этот чернявый Егоров дружок, который, говорят, мастер по любому автомобильному ремонту, а если учесть, что за рулём «копейки» в пятницу сидел именно он, то пусть благодарит Бога, что легко отделался.

— Ты кончил? — холодно осведомился Король, когда поток Бориного красноречия иссяк.

— Кончают на бабе, — ощерился Богатяновский. — Может, закончил, а может, только начал.

— По-моему, ты не только палец сломал, — усмехнулся Король, — но и нюх потерял. Вместе с памятью. За тобой ведь должок висит. Или забыл?

— Ничего я тебе не должен! — глазки у Богатяновского неестественно блестели, и вся его массивная, несколько оплывшая фигура буквально излучала на окружающих какое-то нездоровое, истеричное нетерпение, граничащее с безумием. — Кто ты такой? вообще, чтобы я тебе был что-то должен?!

Да он же под наркотой, сообразил вдруг Егор, небось всю ночь не спал и сейчас, перед стрелкой, наверняка вмазался, чтобы кураж не потерять. Неужели Король этого не видит?

Король, однако, все видел прекрасно. Его худое, изрезанное ранними морщинами лицо с перебитым носом и давно потерявшими первоначальную форму от сотен полученных на ринге ударов губами, потемнело. Но разум пока брал верх над эмоциями.

— Как сейчас принято выражаться, — спокойно сказал он, — ты неадекватен. Хотя вчера мы договорились об ином. Вижу, что с тобой в таком твоём состоянии разговаривать — это напрасно время терять. Значит, за тобой теперь и второй должок — моё время, которое я на тебя зря сегодня потратил. И будет этот должок посерьёзней первого, потому что ничего я так в этой жизни не ценю, как собственное время. Езжай проспись, а потом будем разговаривать. И учти, что звонить я тебе больше не буду — сам меня найдёшь. А этих ребят, — Король слегка кивнул в сторону стоящих чуть поодаль Егора и Володьки Четвертакова, — не тронь. Это мои люди, и тебе не повезло, что ты на них наехал. Пора бы уже, Боря, взрослеть, а то, гляди, так и помрёшь пацаном…

— Ты меня достал, — перебил его Богатяновский. — Ты меня давно доставал, Король, но сейчас достал окончательно. А с теми, кто меня достаёт, я поступаю просто.

Он сделал вид, что поправляет под ремнём рубашку и выхватил из-за спины пистолет.

И тут произошло одновременно сразу несколько смешных, невероятных и трагических событий.

Первое событие оказалось смешным и печальным.

Пистолет, настоящий «ТТ» и отнюдь не китайского производства, то есть, машина серьёзная и довольно тяжёлая, так вот пистолет этот, который Боря Богатяновский, явно подражая многочисленным героям американских кинобоевиков, лихо выхватил сзади из-за пояса, почему-то повёл себя по отношению к хозяину совершенно непочтительно и (как позже клятвенно уверял Боря своих соседей по палате), сам вылетел из Бориной руки. Пока присутствующие с неподдельным вниманием следили за его красивым полётом, в близрастущих кустах боярышника дико взвыл сигнал Егоровых «жигулей». Тоже сам. И тут внимание присутствующих разделилось, потому что пистолет, картинно кувыркаясь, достиг земли-матушки и грянулся об неё, родимую, со всей своей тэтэшной дури. А грянувшись, не удержался и выстрелил. Пуля, которая всегда, как известно, была дурой, на этот раз проявила редкую сообразительность и попала не куда-нибудь, а прямо Боре в яйца. И тут комедия закончилась и началась трагедия.

Боря Богатяновский, целую секунду с молчаливым изумлением разглядывавший растущее алое пятно на своих белых штанах, охнул, схватился руками за раненое место и рухнул на землю с диким криком:

— Что смотрите?! Мочите их!! Меня убили!!!

И началась пальба.

Огнестрельное оружие оказалось у всех, кроме Егора, Володьки и Короля, и он, Король, первый получил четыре пули в живот и грудь, так до конца, видимо, и не поверив в происходящее.

Егор и рта не успел раскрыть, как окружающее его мирное весеннее утро наполнилось выстрелами, криками боли и ярости, густой руганью и визгом рикошетов.

— Король ранен! Кто может, спасайте Короля, — сквозь пистолетный лай услышал он чей-то отчаянный призыв и тут же понял, что призыв этот относится именно к нему, потому что у него нет оружия, и он не может прикрыть вынос тела товарища из-под огня.

Армейские навыки, равно как и навыки вождения, например, велосипеда или катания на коньках остаются с человеком на всю жизнь. В следующую секунду Егор обнаружил, что они вместе с Володькой ползком тащат за шиворот тело Короля по направлению к кустам боярышника, за которыми стоит Егорова машина.

Они втащили окровавленного Короля на заднее сиденье.

— Я его перевяжу, — пропыхтел Володька, торопливо открывая аптечку, — а ты, давай, гони, а то помрёт, неровен час, и до больницы не довезём. Эх, вспомним, товарищ, мы Афганистан… А ты что, разве двигатель не глушил?

Егор не ответил. Зажигание он, разумеется, выключал и двигатель глушил. Но сейчас тот работал на холостых оборотах и, уже ничему не удивляясь, Егор врубил передачу и бросил машину наперерез пулям.

— Куда, мудила?! — немедленно заорал сзади Володька. — Убьют на хер! В объезд давай!!

Но Егор уже не верил в то, что их могут теперь, когда они внутри Анюты, убить.

— Я знаю, что делаю! — крикнул он, не оборачиваясь. — Держись!

Дорогу перегораживал осевший на все четыре простреленных колеса вражеский джип, и Егор не стал тормозить. Откуда-то слева по ним ударила длинная автоматная очередь (враждующие стороны перешли, видать, к более серьёзным аргументам), но пули, не причинив не малейшего вреда, рикошетом ушли в пасмурное небо.

Удар. Скрежет. Мат Володьки сзади, короткий стон Короля, и вот они уже на выезде из рощи и летят по грунтовке к шоссе.

— Ну, ты, блин, Талалихин, — сказал Володька. — В БСМП давай, через Военвед, понял?

— Да понял я! Как там Король?

— Дышит пока. Но у него две пули в животе, и две в груди. Если, конечно, сердце и печень не задеты, то шанс есть. Маленький, правда…

Однако до больницы скорой медицинской помощи им доехать не удалось, — оглушительно треснуло под днищем, небо и земля мгновенно поменялись местами, Егора швырнуло на рулевую колонку, потом отбросило назад и вправо, он крепко приложился обо что-то очень твёрдое головой и потерял сознание.

Егор Хорунжий очнулся от капель холодной воды, которые с иезуитской настойчивостью падали ему на лицо.

Кажется дождь, подумал он. Ничего не понимаю. Откуда дождь? Или это не дождь… Тогда что?

Открывать глаза нужно было в любом случае, чего делать не хотелось. Хотелось, наоборот, спать. Но как можно спать, когда на лицо падает дождь? То есть, при большом желании можно, конечно, чем— нибудь укрыться и продолжать спать, пока это самое «что-нибудь» не промокнет, однако…

Егор сделал над собой усилие и открыл глаза.

Так. Всё ясно. Он в своей машине, которая, судя по его, Егора, крайне неудобному положению (прижав колени к груди, он лежал на внутренней стороне правой дверцы), а также огонькам на панели управления, пребывает в перевёрнутом состоянии на правом боку. Снаружи темно, из чего можно сделать вывод, что там ночь. Ночь и дождь, который проникает внутрь машины через открытое окно левой передней дверцы. Ну, уже легче, кое в чём разобрались.

— Вот б…дь, — сказал кто-то сбоку сдавленным голосом. — Где я?

— Где, где… — передразнил Егор. — В Караганде!

— Егор, блин с горохом! Это ты?

— Вовка?

— Вовка — морковка… Что-то я ни хрена не пойму. Во-первых на мне кто-то лежит. Тяжёлый, блин. А во-вторых…

И тут Егор все вспомнил.

— Слушай… — сказал он неуверенно, — по-моему в нас из чего-то попали.

— Не из «чего-то», — наставительно откликнулся Володька, — а из гранатомёта. Нам ли бриллиантов не знать… Десантный РПГ-16, он же «Удар», судя по мощности взрыва и последующим ощущениям. И где только они его раскопали… Штука довольно редкая, не то что обычный РПГ-7. В меня, видишь ли, один раз уже из такого попадали. За перевалом Саланг, зимой восемьдесят шестого. Вместо «жигулей» тогда, правда, был УАЗ — 469-й, но… ты не мог бы мне помочь снять с меня Короля? Он хоть и живой, но страшно тяжёлый.

— Полутяж, — машинально откликнулся Егор и замер. — Как — живой?!

— Живой, живой… Я слышу, как у него бьётся сердце. И вообще он тёплый. Ты можешь выбраться из машины?

— Сейчас попробую…

Егор попробовал, но это оказалось не так просто, как думалось, — мешала дверца, которая под собственной тяжестью всё время норовила закрыться, да ещё при этом что-нибудь Егору больно прищемить. Но всё-таки он справился, а потом совместными усилиями им с Володькой удалось вытащить под ночной дождь неподвижного и действительно очень тяжёлого Короля.

— Как он до сих пор жив, не понимаю, — покачал головой Четвертаков, когда они по возможности аккуратно положили бывшего боксёра на мокрую траву, чуть в сторонке от перевёрнутой машины. — Четыре дырки в мужике, и все серьёзные. Я ведь его и перевязать-то не успел. Только бинт из аптечки достал, как в нас попали. Хотя, конечно, всякое бывает. Помнится однажды на подходе к долине Пандшер…

— Погоди, Володь, — остановил разохотившегося на рассказ друга Егор. — Ты мне лучше другое объясни: почему ночь?

— Ты ещё спроси, почему дождь, — пробормотал Володька. — Ночь, потому что день кончился. Так, знаешь ли, всегда бывает. Сначала день, потом ночь, потом опять…

— Нет, погоди. Ведь было же утро! Это что, получается, что мы потеряли сознание после взрыва и целый день без этого самого сознания провалялись? Ты вообще терял когда-нибудь сознание?

— Неоднократно.

— Ну и как потом себя чувствовал?

— Хреново, как же ещё.

— А сейчас?

— Что сейчас?

— Володька, кончай строить из себя тупого! — разозлился Егор, — Ты сам сказал, что в нас попали из гранатомёта. Это что, по-твоему, хлопушка новогодняя? Сам же только что свой перевал Саланг вспоминал! И как после всего этого мы должны себя ощущать, а? Да ещё если весь день провалялись в отключке и, к тому же, в крайне неудобных позах! А?! У меня, например, даже голова не болит. Пр-рекрасно, блин, себя чувствую! Полон сил и здоровья! Только вот жрать хочется…

— Да прав ты, прав, не ори… спокойно, дружище, — отечески похлопал Егора по плечу Владимир. — Я уже обо всём этом думал. А также, заметь, о том, почему, если в нас попали из РПГ-16, заряженного осколочной гранатой — а в нас таки из него попали, можешь не сомневаться! — твоя машина при этом выглядит целее прежнего, хоть и лежит на боку? Я, конечно, понимаю, что это самовосстанавливающийся механизм и даже начинаю к этому привыкать. Я также готов допустить, что это ещё и лечащий механизм и даже в это верю, потому что слишком хорошо знаю свой гастрит, который у меня, как я тебе уже докладывал, совсем прошёл. Но… Одно дело «поцеловать» чужой «мерс». И совсем другое, когда у тебя под днищем реактивная граната разрывается, для которой твоя жестянка всё равно, что бумажная. Э, да что там говорить! Я уже этими загадками, знаешь ли, сыт по горло! Не могу объяснить, хоть режь. А когда я чего-то не могу объяснить, то бросаю на хер все бесплодные попытки и начинаю заниматься каким-нибудь абсолютно конкретным и желательно простым делом. Например, выбираться из очередной задницы, в которую попал. Вот поэтому я и предлагаю: давай отсюда выбираться. Короля всё рано в больницу доставить надо, да и нам… Не ночевать же под этим дождём в чистом поле!

— Да, — почесал в затылке Егор, — Об Анюте я как-то не подумал. Действительно ведь цела.

— О ком, о ком ты не подумал?

— Об Анюте. Это я так решил свою машину назвать после всего, что с ней, а заодно и со мной, то есть, с нами произошло. — По-моему, она вполне заслужила себе имя.

— Ну-ну… Что ж, Анюта, значит, Анюта. Хорошее имя.

— Главное, редкое, — добавил Егор, и они с каким-то непонятным облегчением рассмеялись.

— Так, — сказал Володька, ещё продолжая улыбаться, — надо бы нам поставить твою Анюту на колёса, раз уж она такая стойкая. Ежели как следует толкнуть… Мужики мы с тобой не самые слабые. А как поставим, так и поедем.

— Думаешь, получится? — Егор с сомнением покосился в сторону лежащего на боку автомобиля.

— Раньше получалось — заверил его Володька. — И не такое на колёса ставили. А также на гусеницы. Помню однажды…

— На перевале Саланг? — поинтересовался Егор.

— Именно на нём. Но ты прав — пошли.

И у них действительно всё получилось.

Через пять минут Анюта благополучно встала, а точнее, упала на колёса, а ещё через пять они уже катили по размокшей грунтовке к таганрогскому шоссе.

— Я вот ещё чего не могу понять, — сказал Егор, когда они проехали пост ГАИ. — Куда делись все эти братки Короля и Богатяновского? Допустим, Борины бойцы перестреляли Колиных, во что я, кстати, не верю. Но — допустим. Почему они тогда нас не добили?

— Посчитали убитыми, — предположил Володька. — Или решили, что не стоит брать ещё грех на душу. Хотя это вряд ли. А может…, — он хмыкнул, — может, и некому было добивать.

— Чёрт! — Егор сбросил газ. — Мы ведь даже не посмотрели! Точно, они же могли просто поубивать друг друга!

— Некогда нам смотреть. Нам Короля бы довезти…

— Куда это вы собрались меня везти? — раздался глуховатый голос с заднего сиденья.

— Твою мать! — сказал Володька, а Егор молча затормозил, остановился у обочины и обернулся.

Николай Тищенко по кличке Король уже не лежал, а сидел, ощупывая собственную грудь.

— Вот б…дь. — удивлённо пробормотал он, — меня что, ранило?

— Ещё как, — подтвердил Егор, — Коля, ты… это… ты хорошо себя чувствуешь?

— Да вроде ничего, — помолчав, ответил Тищенко. — Только вот грудь немного побаливает. И живот.

— А ну-ка, Егор, зажги свет, — попросил Володька.

Егор машинально щёлкнул выключателем и только после того, как неярким, но ровным светом под потолком загорелся плафон, он вспомнил, что лампочка перегорела ещё года полтора назад. Несколько раз хотел заменить, да всё как-то руки не доходили…

— Что это вы на меня уставились? — подозрительно осведомился Король.

— Рубашку сними, — тихо попросил Четвертаков.

— Чего?

— Сними рубашку, пожалуйста.

Король пожал крепкими плечами и стал расстёгивать пуговицы.

— Да она же вся в крови! — наконец заметил он.

— Вот именно, — серьёзно кивнул Володька.

— Ёлки, — сказал Король. — А это ещё что за хрень?

Он запустил правую руку за пазуху, пошарил там, вытащил… на широкой ладони рядком лежали четыре аккуратные пистолетные пули.

— Ну и дела, — вмиг севшим голосом промолвил Егор. — Это же…

— Погоди-ка, — Володька, перегнувшись через спинку переднего сиденья чуть ли не обнюхал ладонь Короля.

— Выпущены из стандартного ПМ, — сообщил он. — Да что там… я же сам это видел! У тебя вода есть? — обратился он к Егору.

— В канистре пластмассовой, — растерянно ответил тот. — В багажнике.

Через пять минут кое-как отмыв запёкшуюся кровь, они обнаружили у Короля четыре свежайших красно-фиолетовых, затянутых тонкой молодой кожей шрама. Два на груди и два на животе.

— Это что же получается? — спросил Король, изумлённо разглядывая свою грудь и живот и ощупывая шрамы пальцами. — Во мне сделали четыре такие дырки, а я жив? Пули вышли сами… Как это может быть? А ну, рассказывайте, — неожиданно потребовал он у друзей.

— Да что рассказывать… — Егор закурил и бездумно уставился на пустынную мокрую окраинную улицу родного города, знакомую до скуки, едва освещённую редкими слабосильными фонарями — улицу, от которой не ждёшь подвоха, но и особой радости тоже не ждёшь. — Нечего, в общем-то, рассказывать. Сначала в тебя стреляли, потом в нас. Только в тебя из пистолета, а в нас уже из гранатомёта. Мы тебя как раз в машину затащили и пытались быстро и красиво смыться с поля боя. Что было абсолютно правильным решением, поскольку хлестало из тебя, извини, как из недорезанного поросёнка.

Егор замолчал.

— Ну?

— Ну нам и влепили в корму.

— Скорее всего из РПГ-16, — добавил Володька. — Осколочной.

— И что потом?

— А что могло быть потом? — с неожиданной злостью в голосе сказал Егор. — Потом под нами рвануло, и мы потеряли сознание. Контузило, вероятно. А когда очнулись… Ночь, дождь, машина на боку, ты живой, но в полной отключке… Поставили Аню… машину на колёса и повезли тебя в больницу. Тут ты изволил прийти в себя и оказался живой и здоровый. Всё.

— Всё?

— Все.

— То есть, ты мне хочешь рассказать, что в обычные старые «жигули» осколочной гранатой попали из десантного РПГ-16, и машина после этого осталась на ходу?

— Да, именно это, представь себе, я хочу тебе рассказать. Слушай, Коля, не бодай. Мы сами ни хрена не понимаем.

— А чего ты психуешь?

— Я не люблю, когда в меня стреляют. Особенно из гранатомёта.

— А я, по-твоему, значит, люблю. Так. Ладно. Давай, разворачиваемся.

— Куда?

— На кудыкины горы. Надо осмотреть рощу. Может, из моих там кто раненный или… — Король отчётливо скрипнул зубами.

— Ты уверен, что нормально себя чувствуешь?

— Уверен, уверен. Давай, поехали. И… который теперь час?

— Без двадцати одиннадцать, — ответил Володька. — Если, конечно, мой «ролекс» не врёт.

— На моих тоже без двадцати, — сказал Егор. — Кстати, Володя, ты заметил, что мы, с тех пор, как пришли в себя, ни разу не поинтересовались временем?

— А что нам время, — ухмыльнулся Четвертаков. — Торопиться всё равно уже некуда.

— Что это ты такой весёлый?

— Да вспомнил, вот… Перед тем, как в нас попали из гранатомёта, в нас же попали из «калаша». Очередь помнишь? Рикошетом ушла.

— Что-то такое…

— Не «что-то», а штук пять пуль калибром 7,62мм. И ведь ни царапины, а?!

— Шутники, — зловеще обронил с заднего сиденья Король, — кончай концерт, зрители устали.

Голос шёл из динамика. Приятный женский голос. Не визгливый и не хриплый, мягкий и одновременно слегка отстранённый, как будто говорящий для себя ещё окончательно не решил, стоит ли ему продолжать беседу или лучше вежливо попрощаться и уйти.

Егор по-настоящему растерялся. С выражением глуповатого изумления на лице, приоткрыв рот, он уставился на светящуюся зеленоватым светом шкалу настройки так, словно оттуда вот-вот должен был выскочить, как минимум, живой чёртик.

— Ну, — с усмешкой, как показалось Егору, произнёс голос… — Ты ведь хотел поговорить. Я слушаю.

— Э… Ты… кто? — Егору ценой невероятных усилий удалось наконец вытолкнуть из себя два корявых слова и одно междометие.

— Я — Анюта.

— Какая… Какая Анюта?

— Хорошая, надеюсь, — рассмеялся голос. — Или ты считаешь по другому?

— Я?!

— А кто же. Конечно, ты. Ты ведь меня Анютой назвал. Вообще-то меня зовут по-другому. Но я, так и быть, согласна на Анюту. Хорошее имя. Ничем не хуже прочих. Кстати, почему Анюта? У тебя была девушка с таким именем?

— Нет… — растерянно ответил Егор и неожиданно для себя добавил. — Наверное, я просто всегда хотел, чтобы у меня была девушка с таким именем.

— Вон оно что! — опять весело рассмеялся голос. — Значит, твоя мечта сбылась!

— Какая же ты девушка? — Егор, наконец-то, почувствовал, что начинает приходить в себя. — У девушек бывают ноги, а у тебя эти… колеса.

— Что, разве плохие колеса? — деланно обиделся голос.

— Колеса замечательные, лучше просто не бывает, но это колеса, а не ноги.

— А в чём разница? Ведь и то, и другое, насколько я понимаю, служит для передвижения в пространстве.

Проснулся Егор поздним утром. Точнее даже не утром, а днём, в начале первого. Припомнил вчерашнее, покосился на кучу пустых пивных бутылок под столом и поморщился, ощутив привычное тягучее похмелье.

Пивом они вчера, разумеется, не ограничились…

Из соседней комнаты слышался неровный храп Короля. Вовка же Четвертаков, как всегда, спал совершенно бесшумно на раскладном кресле-кровати, — Егору с дивана была отлично видна его чёрная, с обильной проседью, шевелюра.

Хотелось опохмелиться.

Егор с трудом поднялся, натянул валявшиеся рядом с диваном трусы (по давней привычке он спал полностью голым) и оглядел поле битвы под названием стол.

Полбутылки водки обнаружилось быстро.

Егор нашёл относительно чистый стакан, взял бутылку и задумался.

Опохмелиться, конечно, хотелось. Но, во-первых, хотелось как-то вяло, а во-вторых, он прекрасно знал, чем всё это кончится, учитывая выигранные вчера пять тысяч долларов.

— О чём задумался, детина?

Егор вздрогнул и чуть не выронил бутылку. С раскладного кресла-кровати на него с осуждающим интересом смотрел проснувшийся друг Володька.

Сам Володька Четвертаков, как и любой нормальный мужчина, выпить любил и при случае мог даже изрядно надраться, но никогда не опохмелялся и всячески ругал за эту дурную привычку Егора во все годы их дружбы.

— Да вот думаю, похмеляться или нет, — признался, застигнутый на месте преступления Егор.

— И к чему же привели твои раздумья?

— Пожалуй, не буду, — Егор нерешительно поставил бутылку на стол.

— Да ты не стесняйся, — Володька сел на кровати и принялся натягивать джинсы. — Это мне на работу неплохо бы сходить, а ты человек вольный. Тем более с деньгами. Деньги, кстати, советую дома не держать, потому как Юра или его дружки, неровен час, захотят вернуть утраченное.

— А где же мне их держать? — искренне удивился Егор.

— В банк положи, — раздался хриплый с перепою баритон Короля из соседней комнаты.

— С добрым утром! — весело сказал Володька.

— В банк… — Егор с сомнением почесал в затылке и огляделся в поисках штанов. — Не люблю я все эти банки-шманки. Сколько их уже лопнуло… То ли дело наличные!

— Ну и дурак, — в дверях появился Король. — Времена изменились, и это необходимо понимать.

— А в какой? Сбербанк я не люблю — там вечно очередь, и тётки за окошком какие-то… как будто до сих пор советская власть на дворе.

— В «Банк Москвы» положи, — посоветовал Король. — У нас есть их филиал на Горького. Там тебе всё быстро и вежливо покажут и расскажут. В нашей стране, конечно, ни в чём нельзя быть уверенным, но в данном случае это надёжнее, чем держать деньги дома. Тем более тебе. У тебя даже собаки нет, а уж дверь твою в дом открыть — раз плюнуть… — он внимательно посмотрел на стол и неуверенно спросил. — А что, старик, похмелиться у нас не осталось?

— Эй, соня, завтрак на столе!

Егор открыл глаза и увидел над собой умытую и одетую Зою.

— Привет, — сказал он и потянулся было поцеловать девушку, но, вспомнив вчерашнее, остановился и сделал вид, что просто потягивается со сна.

Зоя засмеялась, наклонилась и сама поцеловала его в уголок рта. Егор вдохнул молодой запах её волос и подумал, что испорченную Анютой ночь нужно срочно исправлять, а не то он и «ква» сказать не успеет, как потеряет эту замечательную девушку, — быстро найдётся какой-нибудь молодой да ражий с нормальной машиной в придачу.

— Проводишь меня до троллейбуса? — спросила Зоя, когда они покончили с кофе и бутербродами.

— Зачем троллейбус? — удивился Егор. — Я тебя довёз… — и осёкся.

— Вот именно, — усмехнулась гостья. — После вчерашнего мне что-то пока не очень хочется садиться в твой автомобиль. Ты его сначала в порядок приведи, а уж потом я подумаю. Хорошо?

— Его нельзя привести в порядок, — буркнул Егор. — Он сам себя в порядок приводит. И не только себя.

— Это такая фигура речи? — сощурилась Зоя.

— Хотелось бы…

— Не хочешь говорить — не надо.

— Да не в этом дело… Просто я не знаю, что говорить. С этой машиной последнее время действительно происходят довольно странные вещи, в которых я пока не могу разобраться. Разберусь — расскажу.

— Ты не учитываешь, что я любопытна как кошка, — сообщила Зоя. — Впрочем, в машинах и в их устройстве всё равно ничего не понимаю, так что в данном случае моё любопытство вполне компенсируется моей безграмотностью. Ладно, разбирайся. Только сначала всё-таки проводи меня до троллейбуса.

— Тогда уж позволь мне посадить тебя в такси, — предложил Егор. — А то как-то неправильно получается: не обеспечил девушке обещанного удовольствия да ещё и домой доставить с комфортом не сумел.

— Джентльмен! — засмеялась Зоя.

— Да, я такой, — скромно согласился Егор.

— Кстати, сударь, мы уже столько дней знакомы, а я так и не знаю чем вы занимаетесь в этой жизни и на какие средства существуете. Непорядок.

— Между прочим, сударыня, то же самое я могу сказать и по отношению к вам.

— Студентка я…

— Комсомолка, спортсменка?

— И наконец — просто красавица, — обнаружила хорошее знакомство с отечественной киноклассикой Зоя. — Пятый курс журналистики. Через месяц — диплом. Но вообще это не честно. Я первая спросила.

— Художники мы. — вздохнул Егор. — Керамисты. Глина, шамот, ангоб, глазурь… Ты разве ещё не поняла?

— Да о чём-то подобном догадывалась. Но хотелось всё же уточнить. А где можно увидеть твои работы?

— Работы… Последнее время, к сожалению, я мало работал. Впрочем, погоди… — Егор поднялся из-за стола и вышел в другую комнату.

Вскоре он вернулся с большой картонной коробкой в руках…

— Это тебе, — он положил коробку на стол перед Зоей. — Подарок. Должен ведь я как-то компенсировать прошедшую ночь…

— Далась тебе эта ночь… Я уже обо всём забыла. — Зоя с нескрываемым интересом попыталась открыть коробку. — Что-то не получается…

— Зато я не забыл. Нет, не так. Дай-ка мне…

— Какие вы, мужики, самолюбивые — просто смех. Особенно, когда дело касается койки. Ну не удалось трахнуть девушку. Подумаешь! Сегодня не трахнул — трахнешь завтра. Опять же в этом не ты виноват, а просто девушка такая попалась. Чувствительная слишком на внешние факторы.

— Вот интересно, — задумчиво проговорил Егор, снимая с коробки крышку. — Все будущие журналисты такие циничные, или это только мне подобный экземпляр попался? За особые, так сказать, заслуги.

— Поколение такое, — объяснила Зоя. — Пепси-кола, как оказалось, способствует выработке цинизма в гораздо большей степени, чем водка. Но за «экземпляр» всё равно ответишь. Потом. Ой, какая прелесть!

Она держала в руках маленькую глиняную кофейную чашку.

Когда-то, лет шесть назад, Егор сделал это кофейный сервиз специально для одной довольно богатой заказчицы, которая в результате от заказа отказалась, предпочтя ручную Егорову работу какой-то заграничной модной штамповке. С тех пор, тщательно обёрнутый в мягкую толстую бумагу и уложенный в специально склеенную для этого картонную коробку, сервиз пылился на шкафу в полном забвении.

— Это тебе, — сказал Егор. — Дарю.

— Не может быть! Это… это ты сам сделал?

Зоя с восторгом разглядывала изящную светло-коричневую, со сложными разводами-узорами, чашку в своей правой руке и такую же сахарницу в левой.

— Нет, — усмехнулся Егор. — Купил.

— Врёшь! — радостно засмеялась Зоя. — Сам сделал! Ой, какой ты молодец… Спасибо!

Она чмокнула Егора в щёку, быстро и аккуратно уложила чашку и сахарницу на место и посмотрела на часы:

— У-у! Мне уже совсем пора-пора! Позвонишь сегодня вечером, да?

Проводив Зою до проспекта и поймав ей машину, идущую в центр, Егор вернулся домой. В задумчивости постоял некоторое время подле Анюты.

Делать решительно ничего не хотелось.

Глупо зарабатывать деньги на хлеб насущный, когда у тебя в кармане без малого пять тысяч долларов, к тому же полученных не за честный труд, а просто выигранных на пари. Лёгкие деньги взывают к лёгкой жизни. Правда у Егора и заработанные деньги никогда особенно не задерживались, а уж шальные и подавно.

Однако желания пить-гулять и сорить рублями отчего-то тоже не возникало.

— Чего тебе надобно, старче? — пробормотал Егор, решительно распахнул дверцу и уселся за руль.

Сразу стало как-то легче.

— Приручила, да? — сказал Егор и включил радио.

Знакомая уже тишина на всех волнах…

— Ну ладно, Анюта, хватит уже, — попросил он. — Давай мириться.

— Давай.

Егор даже вздрогнул от неожиданности и машинально огляделся по сторонам.

Разумеется, они были одни. Он и Анюта. Если, конечно, не считать кота Тихона, который притаился на крыше сарая и внимательно смотрел вниз, на машину. Хвост у Тихона медленно и напряжённо ходил из стороны в сторону, а жёлтые от природы глаза даже при солнечном свете горели грозным огнём. Впрочем, нападать кот не решался, а, возможно, и не хотел. Просто всем своим видом показывал кто на самом деле в этом дворе хозяин, а также независимость и самодостаточность своей натуры.

— Здравствуй, Анюта, — волнуясь, как четырнадцатилетний школьник на первом свидании, сказал Егор.

— Здравствуй, Егор. Давно не виделись.

— Лично я даже успел соскучиться, — сообщил Егор, закуривая.

— Я тоже.

— Слушай, ты меня прости, пожалуйста, за те необдуманные слова насчёт колёс…ну, ты понимаешь. Я должен был догадаться, что ты живая.

— А я должна была понять, что тебе трудно так вот сразу поверить в происходящее. Я тут поразмышляла на досуге и пришла к выводу, что это вообще чудо — твоё ко мне отношение. Другой бы или с ума сошёл или избавился от меня каким-нибудь варварским способом. Скажем, облил бы бензином и сжёг.

— Вполне возможный вариант, — кивнул Егор. — Мне тоже, знаешь ли, до сих пор не по себе. Тем более, что я так и не знаю кто ты на самом деле. То есть, я понимаю, что ты живое разумное существо, но…

— Что «но»?

— Но… ты ведь… ты… не человек?

— А что такое человек?

— Человек — это, например, я.

— Ноги вместо колёс и сердце вместо двигателя внутреннего сгорания?

«А вместо сердца — пламенный мотор!» припомнил ни к селу ни к городу строчку из полузабытой песни Егор, а вслух сказал:

— Ещё голова.

— А в голове так называемые мозги?

— Допустим.

— И это всё?

— Что «всё», — несколько растерялся Егор.

— Всё, что определяет живое существо как человека?

— Нет, конечно. Самое главное — это душа.

— Наконец-то… — в голосе Анюты послышалась снисходительная усмешка. — Ну и как ты считаешь, есть у меня душа или нет?

— Мне почему-то кажется, что есть, — тихо сказал Егор.

— Правильно кажется. Значит, я человек?

— Курица не птица, женщина не человек, — ляпнул Егор и осёкся.

— Я так понимаю — это шутка? — ледяным тоном осведомилась Анюта.

— Да, — поскрёб выбритую щёку Егор. — Не очень, правда, удачная. Язык мой — враг мой, как говорится.

— Отчего же? Смешно. Но мы отвлеклись.

— Анюта, — разозлился Егор, — ты меня не путай! Я, конечно, не философ, а всего лишь полуобразованный ремесленник с зачатками художественного таланта, но даже я понимаю, что человек — это совокупность всего того, что мы только что с тобой перечислили. И ещё кучи различных признаков и философских категорий. Я готов признать, что ты — разумное существо во всём равное мне. Но ты — не человек. Не гуманоид, если тебя устраивает это слово. А кто ты на самом деле, я не знаю. Догадки же мои в данном случае — это всего лишь догадки, но никак не достоверные сведения.

— А тебе обязательно нужны достоверные сведения?

— Желательны.

— Мужчины… Все вы одинаковые. Ну ни капли поэзии! А как же очарование тайны и прелесть недосказанности?

— Между прочим, — язвительно заметил Егор, — подавляющее большинство настоящих поэтов — именно мужчины.

— Подавляющее большинство настоящих убийц и садистов — тоже мужчины. Однако, я не делаю отсюда выводов, что все мужчины — потенциальные убийцы и садисты.

— Однако, ты почему-то при этом делаешь вывод, что все мужчины лишены способности чувствовать очарование тайны и эту… как её… А! Прелесть недоговорённости, вот.

— Недосказанности.

— Один чёрт. А ты, кстати, тоже ведёшь себя иногда как типичная женщина.

— Это как? — заинтересовалась Анюта.

— Да все эти твои недомолвки, противоречия самой себе и вообще…

— Что именно «вообще»? — вкрадчиво осведомилась Анюта.

— А то, что током дерёшься и гудишь не ко времени, как сирена атомной тревоги, — резанул правду-матку Егор.

— Я ещё и не так могу! — похвасталась Анюта.

— Нисколько не сомневаюсь.

— Мы что, опять ссоримся?

— Надеюсь, что нет.

— Это хорошо, а то мне показалось…

— Да нет, всё нормально. Проехали.

— Мы разве движемся? — удивилась Анюта.

— Это такое жаргонное выражение, — пояснил Егор. — Сленг. Означает, что не будем возвращаться к данной теме разговора.

— А, понятно. Хорошо, проехали. Ты меня, кстати, тоже извини за вчерашнее. Я ведь действительно женщина. Точнее, если пользоваться мужской терминологией, — разумное существо женского пола. А в данный момент ещё и очень одинокое существо. Понимаешь?

— Да, — пробормотал растерянно Егор, — понимаю. Только…

— Всему своё время, — мягко сказала Анюта. — Всему своё время и место. Помнишь детский стишок: «Не спешите, детки, дайте только срок…»

— Будет вам и белка, будет и свисток, — закончил Егор.

— Правильно, молодец. Ну что, поедем покатаемся? Чего без дела-то сидеть!

— Поехали, — охотно согласился Егор и добавил. — Заводи!

Катались они по городу до самого вечера, и Егор (не тратить же время попусту!) опять прилично подзаработал деньжат, развозя жаждущих быстро попасть в нужные им места различных граждан и гражданок. Радио снова работало в обычном режиме, — Анюта перед выездом сообщила, что ей очень интересна информация, которую она получает при общении Егора с пассажирами, и поэтому разговаривать они пока не будут, дабы упомянутые пассажиры не сочли водителя сумасшедшим (а как ещё можно назвать человека, беседующего с радиоприёмником в собственном автомобиле?). И только когда солнце окончательно ушло за горизонт, и Егор повернул к дому, Анюта прервала молчание и спросила:

— Егор, а чем ты вообще зарабатываешь на жизнь? Неужели только тем, что развозишь людей? Что-то не похоже, тем более, что машина твоя, когда я в ней оказалась, была в таком состоянии… На ней не только ездить — в неё даже просто садиться опасно было.

— Что-то всем сегодня стало интересно чем я зарабатываю на жизнь, — в задумчивости проговорил Егор. — И к чему бы это? То никому и никогда до этого никакого дала не было, а то вдруг опомнились. Как же это так получается, что мы до сих пор не знаем, чем Егор зарабатывает на жизнь? Надобно спросить, а то как-то нехорошо получается. Неправильно. Художник я, — добавил он хмуро. — Керамикой занимаюсь. Леплю всякое — разное из глины и шамота, обжигаю и продаю. Тем и живу. Плоховато, правда, последнее время стало. Крупных заказов нет, а по мелочи много не заработаешь. Да и сам я, честно сказать, как-то измельчал. Остановился, можно сказать, в развитии.

— Надо же, художник… — в голосе Анюты послышалось неподдельное уважение. — Художники — существа редкие. То-то я сразу почувствовала в тебе что-то особенное. А кто, кстати, ещё сегодня интересовался чем ты зарабатываешь на жизнь? Уж не это ли твоя девушка… Зоя, да?

— Она самая, — усмехнулся Егор. — Только она не моя девушка. Могла стать моей, если бы кое-кто — не будем показывать пальцем — не вмешался.

— Ну извини, погорячилась. Просто мне показалось, что она тебе не подходит.

— Не подходит для чего? — откровенно развеселился Егор.

— Для совместной жизни.

— Ну ты даёшь! Да откуда ты взяла, что я собираюсь с ней совместно жить?

— Как это «откуда»? Она же к тебе в дом пошла. И легла в твою постель. Если это не совместная жизнь, то я тогда не знаю…

— А вот подглядывать нехорошо. Особенно в такие минуты. То есть совсем нехорошо.

— Я не подглядывала, — вздохнула Анюта. — Я просто догадалась.

— Ладно, — пообещал Егор, притормаживая (они как раз подъехали к дому), — мы ещё с тобой поговорим на эту тему, а то я гляжу… О! А это ещё кто?

У ворот Егорова дома стоял человек с большой дорожной сумкой через плечо и нажимал на звонок.

На звук двигателя и шум колёс по гравию человек обернулся, отняв руку от звонка.

На юге ночь наступает быстро, и хотя солнце зашло сравнительно недавно, черты лица стоявшего перед воротами человека были уже неразличимы в стремительно сгущавшихся сумерках.

— Здравствуйте, — Егор вышел из машины и направился к незнакомцу. — Вы случайно не меня ищете?

— Если вы Хорунжий Егор Петрович, то вас. — серьёзно ответил мужчина.

Лет пятидесяти с небольшим, среднего роста, с ничем не примечательным кругловатым лицом, одетый в простенькую серую пару и с дорожной сумкой через плечо, он производил впечатление обычного среднего советского человека, то есть, бывшего советского человека, трудяги, так и не нашедшего себе места в круто изменившемся мире, но не особенно, впрочем, об этом сожалеющего. Такие, когда вокруг них рушатся устои, не спиваются, не опускаются на дно общества и не заканчивают жизнь самоубийством (для этого у них маловато воображения), им также не удаётся стать и хозяевами новых обстоятельств — опять же из-за недостаточно развитого воображения и полного отсутствия авантюрной жилки в характере и судьбе. Они просто берутся за любую подвернувшуюся им работу и делают её так, как привыкли — аккуратно и старательно…

Все эти мысли успели посетить Егора Хорунжего буквально в течение одной секунды, пока он разглядывал лицо этого человека, и за это время Егор успел ещё и удивиться тому, что подобные мысли его вообще посетили — обычно, если он и давал человеку какую бы то ни было оценку, то лишь после знакомства с ним, но никак не до.

— Да, — сказал он и протянул руку, — Егор Петрович Хорунжий — это я.

— Пахалюк, — представился незнакомец, пожимая Егору руку, — Любомир Владимирович.

В его речи слышался какой-то незнакомый акцент.

— Любомир… — повторил Егор. — Редкое имя.

— Я с Западной Украины, — чуть пожал плечами господин Пахалюк. — Там это имя не столь уж редкое.

— Вон оно что! — воскликнул Егор, отпирая ворота. — То-то я слышу акцент у вас мне незнакомый какой-то… Вы проходите к дому, я сейчас только машину загоню и мы с вами побеседуем.

— Собственно, я буквально на пять минут, — сообщил гость с Украины, усевшись в комнате на предложенный Егором стул и опуская свою дорожную сумку на пол. — У меня здесь, в Ростове, близкие родственники, и я приехал к ним. А для вас у меня сообщение.

— Чаю хотите? — спросил Егор. Ему отчего-то стало тревожно.

— Нет, спасибо. Чай — это долго, а мне нужно спешить. Я ведь к вам прямо с вокзала, а на улице уже темно, и город ваш я знаю плохо. Был пару раз… давно. Дело в том, что… — он помедлил, — ваша мама очень сильно заболела.

— Кто заболел? — растерялся Егор.

— Ваша мама, — терпеливо повторил Любомир Владимирович. — Таисия Григорьевна Хорунжая.

— Я всё-таки поставлю чайник, — поднялся со стула Егор и вышел на кухню.

Мама.

Маму Егор помнил хорошо. Весёлая, ласковая и легкомысленная, она оставила их с отцом, когда Егору едва исполнилось одиннадцать лет. Уехала на Украину, откуда и была родом, и с тех пор Егор никогда и ничего о ней не слышал. Поначалу он сильно скучал и тосковал даже, но потом бабушка Полина сумела её заменить, и Егор с годами всё реже вспоминал о том, что у него есть мать.

И вот теперь, через двадцать четыре года, приходит в дом незнакомый человек и сообщает, что мама жива, но очень сильно заболела и…

Егор торопливо поставил на огонь чайник и бросился в комнату.

— Что… — сдавленным голосом вытолкнул из себя он. — Что с ней?!

— Рак, — коротко ответил Любомир Владимирович и отвёл глаза. — И, увы, в такой стадии, что помочь уже никак нельзя. Да если бы и можно было… — он безнадёжно махнул рукой. — Деньги нужны сумасшедшие. А где их взять честному человеку?

— Да, — повторил Егор. — Деньги. У меня есть деньги…

— Увы. Деньги уже не помогут. Если совсем честно, то ваша мама, Егор Петрович, умирает. Мы с ней старые приятели, и она, узнав, что я еду в Ростов, попросила зайти к вам и сообщить… в общем, она сказала, что всегда любила вас и что, если вы имеете хоть малейшую возможность, она была бы счастлива вас увидеть. Понимаете, Таисия Григорьевна хороший человек и у неё много друзей, но родных по крови, кроме вас, никого не осталось. А кто может быть человеку роднее, чем сын или дочь?

— Наверное, отец и мать, — криво улыбнулся Егор. — Кстати, я ведь не знаю даже где она живёт.

— Улица Драгоманова, — быстро сказал Любомир Владимирович. — Дом одиннадцать. Квартира номер один. Это в самом центре…

— Извините, перебил его Егор, — В центре чего?

— То есть? — удивлённо взметнул брови гость.

— В центре какого города? — терпеливо уточнил Егор.

— Однако!

— Мы не общались очень много лет. С тех самых пор, как она оставила нас с отцом. Я знал, что мама где-то на Украине, но где именно… — Егор пожал плечами.

— Да-а, — покачал головой господин Пахалюк. — Вот уж никак не мог предположить… Впрочем, это не моё дело. Ваша мама, Егор Петрович, живёт в городе Львове. Знаете такой город?

— Слышал о нём. Там родился писатель Станислав Лем.

— И это тоже. А самому бывать не доводилось?

Егор молча покачал головой.

— Если поедете, не афишируйте особенно, что вы русский. Мовой не владеете?

— Увы.

— Ну, в общем, ничего страшного, конечно. Просто поменьше старайтесь общаться с местным украиноязычным населением. Времена сейчас лихие, нехорошие, я бы сказал, времена — наши доморощенные националисты вовсю ищут врага, на которого можно было бы свалить все провалы последних лет. И, разумеется, легко его находят. Як завжды, повынны кляти москали, — добавил он по-украински.

— Ничего, — спокойно сказал Егор. — Как-нибудь разберусь.

— Значит, запишите адрес и телефон вашей мамы… — он проверил написанное Егором. — Всё правильно. Вы поедете поездом?

— На машине.

— М-м… Не советовал бы. Большой риск привлечь внимание нашей дорожной милиции. Люди они голодные и…

— Спасибо, я разберусь, — коротко повторил Егор.

— Ну, как знаете. Что ж, миссию свою я выполнил… пойду, пожалуй.

— Погодите, — всполошился Егор. — А чай? Как раз вскипел…

— Нет, спасибо. Поздно уже, а меня ждут. — Любомир Владимирович решительно поднялся.

— Давайте я вас хотя бы отвезу, — предложил Егор. — Где ваши родственники живут?

— Э-э… на Комарова…

— Тем более. Это Северный жилой массив — другой конец города, и добираться вам туда только с пересадкой. А у меня машина.

— Что ж, если вас не затруднит…

Машин в это время на улицах было уже не очень много, и доехали они быстро.

— До свидания Егор Петрович, — сказал Любомир Владимирович, выходя из машины. — Приятно было с вами познакомиться, спасибо, что довезли… и вот ещё что. На вашем месте я не стал бы слишком затягивать с посещением вашей мамы. Повторяю, что жить ей, судя по всему, осталось недолго. Так что поторопитесь.

А ведь не так прост господин Пахалюк, как мне показалось вначале, подумал Егор, трогаясь с места. С виду — обычный малозаметный и ничем не примечательный человек, а поговоришь с ним и видно, что и образованность и, ум, и воспитание — всё при нём. Правду говорят, что нельзя судить о людях по первому впечатлению. Но мама… Рак. Господи, что же делать?!

Он протянул руку, чтобы включить радио…

Анюта! Как он мог забыть?!

— Я здесь, Егор, — сказала Анюта. — Что-то случилось? Ты взволнован.

— Случилось. Но… Как ты узнала?

— Я чувствую твоё настроение. Вернее, скажем так, физическое состояние твоего организма. Сейчас, например, я наблюдаю у тебя ускоренный пульс с некоторым сбоем ритма, что говорит о том, что ты взволнован. Есть и ещё кое-какие признаки. В общем-то, всё это не так уж сложно. Есть вещи посложнее. Так что произошло?

И Егор рассказал, что произошло.

Анюта слушала молча, не перебивая.

— Такие вот невесёлые дела, — закончил Егор.

Анюта молчала.

Он почувствовал себя неловко. Так бывает, когда у тебя трудности, но ты уверен в том, что человек, к которому ты обратился, тебе поможет. А он, оказывается, вовсе не собирался этого делать и теперь ему тоже неловко, потому что он не знает как бы тебе помягче это объяснить.

— Ну, чего ты молчишь? — не выдержал Егор.

— А что я должна говорить?

— Я думал… я надеялся, что ты мне поможешь.

— Каким образом?

— Ну… ты ведь не станешь отрицать, что вылечила у моего друга Володьки Четвертакова гастрит? А Короля так вообще с того света вытащила. Четыре дырки было в мужике. Или это не ты, а так — чудо произошло. Решил Господь вмешаться в мою жизнь непутёвую и явил чудо.

— Ты не понимаешь…

— Да куда уж нам понять!

— Ты не понимаешь, чего мне это стоило. Небольшие неполадки в системе пищеварения твоего друга — ерунда. А вот второй… Но ведь если бы он умер, у тебя были бы очень большие неприятности, верно?

— По-твоему, если умрёт моя мама, то это будет маленькой неприятностью?

— Ты сам сказал, что не видел её много лет и успел забыть.

— Как видишь, жизнь напомнила. Это ведь моя мама. Понимаешь? Мама!

— Да куда уж нам понять!

С шипением Егор выдохнул воздух сквозь стиснутые зубы и замолчал. Так, молча, они проехали пару километров.

— Чёрт с тобой, — Егор постарался, чтобы голос его звучал как можно более равнодушно. — Поеду на поезде. А ещё лучше — завтра самолётом. Деньги, слава богу, есть.

Анюта не ответила.

Он загнал машину во двор и пошёл к соседу — надо было позвонить на вокзал и в аэропорт.

Через пятнадцать минут выяснилось, что самолёты напрямую до Львова уже давно не летают. Можно лететь через Киев, но завтра рейса на Киев нет. Только послезавтра. А поезд Адлер-Львов отходит завтра в час ночи, то есть буквально через три часа, и будет во Львове через тридцать шесть часов.

Поеду поездом, решил он, сейчас. Голому одеться — только подпоясаться.

— Спасибо, дядя Лёша, — поблагодарил он соседа. — Тут вот ещё какое дело…

И он вкратце объяснил дяде Лёше ситуацию.

— Поезжай, — одобрил сосед Егорово решение. — Помню я твою мать очень хорошо… Надо же, беда какая! Поезжай. А за домом и Тихоном я присмотрю. Не беспокойся.

Егор передал ему запасные ключи и пошёл собираться.

Было десять минут двенадцатого, когда Егор с дорожной сумкой в руке вышел на крыльцо, запер за собой дверь и закурил, оглядывая двор и размышляя, не забыл ли он в поспешных сборах о чем-нибудь важном.

Так, деньги, документы и ключи — в кармане, в сумке — пара чистого белья, рубашка, свитер, носки, бутерброды и книга какой-то, ещё не читаной, зарубежной фантастики. А чего не хватит — приобретём в дороге.

Он спустился с крыльца и направился к воротам. Открыл калитку и уже шагнул было на улицу, когда за его спиной тихонько просигналила Анюта.

Егор обернулся.

Трижды вспыхнули и погасли фары, завёлся двигатель.

Проявить, что ли, характер? Нет, пожалуй, не стоит. Может, у неё тоже есть свои трудности, о которых я и не догадываюсь. Возможно, что эти трудности таковы, что я в принципе не могу о них догадаться. Эх, ладно…

Он закрыл калитку и пошёл к машине.

— Я передумала, — коротко сообщила Анюта, когда он сел за руль.

— Я очень рад, — искренне сказал Егор. — Значит, поехали?

— Поехали.

— Тогда погоди маленько, я схожу в дом, возьму карту автомобильных дорог. Где-то она у меня…

— Зачем она тебе?

— Как это «зачем»? Что бы знать куда ехать, разумеется. Видишь ли, я ни разу не был в тех краях.

— А куда нужно ехать?

— Есть на Украине такой город. Львов называется. Там живёт моя мама. Надеюсь, что ещё живёт.

— Львов… Сейчас.

Анюта замолчала, и Егор в ожидании закурил. Ему почудилось, что он слышит, как падают секунды — будто капли воды из неплотно закрученного крана.

— Всё ясно, — тон Анюты был спокойным и деловым. — Я знаю где это. Открывай ворота и поехали.

— Куда?

— Для начала за город. Например, на север.

— А потом?

— Я подскажу, не беспокойся.

— Как скажете, мисс, — Егор вылез и пошёл открывать ворота.

Справа пролетело освещённое ярким электрическим светом здание аэропорта — одно из немногих сооружений приличной архитектуры в городе — и вскоре Ростов остался позади.

— Что, едем до Новочеркасска, а потом налево? — с напускным безразличием осведомился Егор.

— Откуда ты узнал, что я мисс? — вместо ответа спросила Анюта.

— Что? — Егор чуть не выпустил руль.

— Повторяю, — голос у Анюты стал низким и каким-то обеспокоенным. — Откуда ты узнал, что я мисс? Другими словами, откуда тебе известно, что у меня нет пары?

— Э-э… вообще-то мне это было не известно. Так просто сказал. А что, есть проблема?

— Для нас — да.

— Для «нас» — это для кого? — быстро спросил Егор.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — помолчав, ответила Анюта. — Так, пристегни ремень, пожалуйста.

— Ещё чего! — возмутился Егор. — Ночь на дворе, все гаишники спят.

— Пристегни, пристегни, — добродушно, но настойчиво посоветовала Анюта. — Это необходимо для нашего дальнейшего путешествия.

— Ну-ну… — Егор оторвал левую руку от баранки и пристегнул ремень. — Готово.

— Замечательно. А теперь — не пугайся.

И тут Егор понял, что земля уходит из-под колёс машины. Секунда, другая… резким ускорением его вжало в спинку кресла, нос автомобиля задрался, свет фар растерянно растворился в небе, и Анюта, словно заправский истребитель, стала резво набирать высоту.

— Фары, — сказала она с заметным напряжением в голосе.

— Что фары? — не понял обалдевший Егор.

— Отключи фары. Кто-нибудь заметит свет — пойдут слухи.

— Подумаешь! — Егору стало весело. — Одним НЛО больше в нашем сумасшедшем мире, одним меньше — какая разница!

— Всё равно отключи. Для локаторов я незаметна, а вот свет…

— Тут ты права, — Егор протянул руку и выключил фары. — Наши бравые военные хоть и пропустили в своё время Матиаса Руста, но при случае могут и рвение проявить, — и тут до него дошло. — Эй, а почему ты сама их не отключила?!

— Если я всё буду за тебя делать, то, пожалуй, мне до конца жизни придётся ходить у тебя в няньках. А это, поверь, отнюдь не входит в мои планы. Сейчас, пожалуйста, помолчи, послушай музыку, если хочешь, а я займусь делом. Хорошо?

— Хорошо, — несколько растерянно согласился Егор. Впрочем, ему ничего другого и не оставалось.

Было время, когда Егор, как, впрочем, и миллионы других граждан, довольно часто пользовался услугами гражданской авиации. Времена изменились вместе с ценами на авиабилеты и теперь, со страхом и восторгом поглядывая на проплывающие далеко внизу огни, он пытался вспомнить, когда летал в последний раз. По всему выходило, что очень давно. Лет десять назад, не меньше.

Но сейчас ему казалось, что он летит в первый раз.

Полёт на современном пассажирском лайнере — это скорее не полёт, а просто перемещение в пространстве.

Вы сидите в салоне вместе с десятками других пассажиров, окружённый со всех сторон скучным гулом двигателей и специфическим, только внутренностям авиалайнера присущим, запахом и не знаете чем занять время. Пейзаж за иллюминатором, конечно, впечатляет, но ненадолго, а если полёт проходит ночью, то в этот самый иллюминатор и вообще таращиться незачем — всё равно ничего не увидишь. Остаётся или читать, или спать, или просто думать (если есть о чём), или, на худой конец, общаться с соседом. Опять же, если сосед (соседка) вам интересны и склонны к общению.

Чаще всего вы просто спите. А когда просыпаетесь, то самолёт уже идёт на посадку и пора думать о предстоящих сугубо земных делах.

Но сейчас… Нет, сейчас всё было совершенно по другому.

В салоне машины слабым зеленоватым светом горела только панель управления и шкала настройки приёмника, и Егор отлично мог наблюдать звёздное небо через лобовое стекло и тёмную землю внизу с редкой россыпью электрических огней через боковое. Опять же, двигатель молчал, и только шипящий свист рассекаемого воздуха заполнял собой тишину.

Интересно, на какой мы высоте и с какой скоростью летим, подумал Егор.

На этот вопрос ответ могла дать только Анюта, но она попросила его не мешать, и Егор не стал спрашивать. Узнаю, когда приземлимся, решил он, после чего настроил приёмник на любимый «Маяк» (передавали старый хороший джаз), откинул в удобное положение спинку кресла, закурил и стал думать об Анюте.

Анюта, Анюта… Несомненно женщина. Или живое существо женского рода. Живое существо женского рода, поселившееся у него в машине. Да нет, пожалуй. Не просто поселившееся в машине, а ставшее машиной. Или это машина стала ею? Каким образом? Стоп. Что есть жизнь? Ничего себе вопросик. Ты, старик, ничего попроще подобрать не мог? Ладно, что, допустим, говорил по этому поводу товарищ Фридрих Энгельс? Правильно. Жизнь есть способ существования белковых тел. Научили когда-то дурака — на всю жизнь запомнил. Запомнить-то запомнил, да что толку… Всё равно других определений не знаю. Для планеты Земля сие определение, впрочем, подходит. А если Анюта не с Земли? Инопланетянка, блин! Нет, всё равно трудно представить. Инопланетяне, как известно, маленькие и зелёные, а эта вообще непонятно как выглядит. То есть понятно, что она выглядит как ВАЗ-2101 и не более того. Чёрт, а может она это… дух? Скажем, неуспокоенный дух какой-нибудь невинно убиенной женщины… или тогда она была бы привидением? М-мда, предположение ничем не лучше первого. Даже, прямо скажем, хуже. Инопланетяне ещё туда-сюда, а вот духи… Как-то я к этому не очень. Хотя, если Бог есть, то должны быть и духи, верно? А Бог есть? Тьфу на тебя! Эдак, пожалуй, можно действительно крышей поехать. Нет, старик, информации у тебя до сих пор маловато, чтобы делать хоть какие-то мало-мальски верные выводы. Тут по другому надо. Представь себе, что это действительно женщина, которую ты просто в данный момент не можешь увидеть. Это женщина явно к тебе относится не без симпатии, да и ты, надо признать…

Егор усиленно стал представлять себе женщину по имени Анюта. Женщину с мягким и чуть низким голосом. Чаще добрую. Но иногда капризную. Игривую. Умную. Чувствительную. Знающую себе цену.

Образ ускользал. Егор, закрыв глаза, тянулся, тянулся, тянулся за ним всё дальше и глубже, и ещё дальше и глубже… И вот уже он, кажется, различает неясный силуэт в проёме двери, за которой ночь, степь и звёзды.

Они ехали бок о бок верхом на лошадях ночью по цветущей весенней степи. Над ними кружилось глубокое звёздное южное небо, и где-то далеко горел костёр. Лошади шли неспешным шагом прямо на этот костёр, но он отчего-то не приближался и не отдалялся — оставался на месте, всё такой же далёкий, колеблющийся язычок живого огня. Впрочем, это их не особенно волновало, потому что они были заняты беседой. Какой-то спокойной, но очень важной беседой. Только вот о чём была эта беседа… То ли о судьбах мира? То ли о них самих? И кто мерно покачивается рядом с ним в седле? Не различить лица — слишком темна степная южная ночь, далеко до рассвета и сегодня не будет луны.

Только силуэт.

Только голос.

Только запах.

Не дорогой шампунь и не французские духи. Просто запах молодой, чистой, здоровой кожи и таких же волос. Этот запах удивительным образом смешивается с запахом цветущих степных трав и лошадиного пота в совершенно одуряющий коктейль, от которого кружится голова, и от которого никогда не бывает похмелья.

А потом он оборачивается и видит, что край маленького облака, ещё с полуночи забытого ветром на востоке, уже заметно порозовел, и это значит, что скоро наступит утро.

Егор открыл глаза и с удивлением обнаружил, что отлично выспался, хотя спал всего каких-то два часа.

Анюта плавно шла на снижение.

Егор с хрустом потянулся и посмотрел назад. На востоке едва-едва намечался рассвет.

— Доброе утро, Анюта! — весело поприветствовал Егор.

— Доброе утро. Мы почти на месте. Я незаметно опущусь на дорогу километрах в двадцати за городом, а дальше поедешь сам, чтобы не привлекать лишнего внимания.

— Полностью с тобой согласен, дорогая.

— Как ты меня назвал?!

— Э-э… а ты что, против того, чтобы быть кому-то дорогой?

— Н-нет, не против, наверное. Просто меня никто так раньше не называл. Я что, вправду тебе дорога?

— Ещё как! — совершенно искренне воскликнул Егор и поспешил перевести разговор на другую тему. — Кстати, ты же просила с тобой не говорить во время полёта, а сама болтаешь.

— Ничего, я уже приспособилась. Поначалу было трудновато, вот я попросила не болтать. Сейчас уже всё нормально.

— Вот и отлично. Однако, гляжу, скоро земля.

— Да. Приготовься.

— Всегда готов, как юный пионер.

Анюта не ответила.

Машина резко сбросила скорость.

Потом ещё.

Егор, глядя вниз, почти ничего не мог различить в пока ещё ночной тьме, тем более, что здесь, у самой земли, было гораздо темнее, чем там, наверху. Он только понял по свету фар изредка проезжающих автомобилей, что прямо под ними дорога.

Анюта зависла в воздухе, потом вдруг провалилась на десяток метров вниз (у Егора желудок прыгнул к горлу и снова встал на место) и мягко, почти без толчка, приземлилась на все четыре колеса.

— С мягкой посадкой вас, Егор Петрович! — весело сказала Анюта.

— Спасибо. — Егор сглотнул слюну. — Лихачка ты, Анюта. Воздушная хулиганка, можно сказать. Кто ж так резко падает? Я уж думал хана нам, сейчас грохнемся. Но ошибся. Сама посадка, надо признать, прошла действительно мягко. Где мы?

— В тридцати двух километрах от Львова на второстепенной дороге. Если ехать прямо, то через четыре километра будет шоссе. Там — направо, и через полчаса неспешной езды мы на месте.

— Здорово, — Егор огляделся.

Тьма серела, и он уже мог различить, что они стоят на самой обочине узкой асфальтированной дороги, а с двух сторон к этой дороге и к ним подступает лес.

— Я сейчас, — сказал Егор и открыл дверцу. — Подожди, ладно?

— Да уж подожду, — хмыкнула Анюта. — Никуда не денусь.

— Ну да, — смущённо улыбнулся Егор. — Действительно. Я и забыл. Хотя ведь ты прекрасно можешь двигаться и без меня, верно?

— Верно. Только куда?

— То есть? — не понял Егор. Он уже стоял снаружи, переминаясь с ноги на ногу и придерживал дверцу рукой, чтобы было лучше слышно.

— Куда мне без тебя двигаться? — терпеливо пояснила Анюта. — Что подумают люди, увидев движущуюся без водителя машину?

— А!

— Глупый ты какой-то иногда бываешь у меня, — вздохнула Анюта. — Ладно, иди. Ты ведь кажется куда-то хотел?

Город Львов открылся внезапно.

Уже совсем рассвело. Егор неторопливо преодолел длинный подъём и увидел внизу город. Он остановился и вылез из машины. Было пять часов утра.

Перед ним предстало удивительное зрелище. Низко стелящийся туман укутывал город как одеяло, пряча под собой дома и улицы. Только колокольни многочисленных церквей и соборов да отдельные крыши наиболее высоких зданий высовывались из этой молочной белизны, и первые лучи солнца окрашивали их в юный розовый цвет.

Красиво, подумал Егор. Очень красиво. Теперь один вопрос: как в этом тумане мне найти улицу Драгоманова с учётом того, что украинского языка я не знаю?

Он наклонился к открытому окну и спросил:

— Анюта, может ты знаешь, как проехать на улицу Драгоманова?

Ответа он не получил. Зато получил вопрос.

— Пробачьте, з кiм ви розмовляете?[2] — с явно вопросительной интонацией произнёс сзади уверенный мужской голос.

Егор выпрямился и медленно обернулся.

Прямо перед ним стоял невысокого роста молодой мужчина в опрятной форме лейтенанта милиции. В левой руке он держал кожаную папку для бумаг. Хороший мент, с уважением подумал Егор, совсем неслышно подошёл. Профессионал, блин.

— Сам с собой, — как можно дружелюбнее улыбнулся Егор. — Есть у меня такая дурацкая привычка, когда я один, — и добавил. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, — сказал милиционер по-русски с сильным акцентом. — Откуда едете?

Начинается, мысленно вздохнул Егор, но решил не нарываться.

— Из Ростова-на-Дону. К маме. Она здесь живёт.

— Во Львове?

— Да Заболела сильно, я приехал навестить. Но дело в том… Понимаете, я никогда раньше не был во Львове. Мама моя живёт на улице Драгоманова, а я не знаю где это и как туда доехать.

— К маме… — взгляд милиционера несколько смягчился. — Если вы меня подвезёте до города, я покажу вам улицу Драгоманова.

— С удовольствием! — обрадовался Егор. — Садитесь!

Через двадцать минут петляния по улицам (в жизни Егор не попадал в такие запутанные города) лейтенант сказал: «Стоп» и они остановились.

— Вот улица Драгоманова, — протянул вперёд руку Егоров спутник. — Вам какой номер дома нужен?

— Э-э… одиннадцатый, — припомнил Егор.

— Это чуть дальше. Метров через двести по левую сторону. А я, с вашего позволения, выйду здесь.

— Спасибо, — сказал Егор. — Без вас бы я эту улицу в жизни не нашёл.

— А как же язык, который до Киева доведёт?

— Так был бы язык, — смущённо улыбнулся Егор. — Я ведь не говорю по украински.

Лейтенант внимательно посмотрел на Егора.

— Вы вообще-то когда-нибудь бывали на Западной Украине? — спросил он.

— Я и на Восточной-то был всего один раз. Проездом в Киеве. Давно.

— Понятно. И, вероятно, считаете, что здесь сплошь все ненавидят москалей и тут же норовят дать в морду при первых звуках русской речи?

— Вообще-то я как-то об этом не задумывался, но…

— Но я читаю газеты и смотрю телевизор, так? — подхватил милиционер.

— Допустим, — нахмурился Егор. Он никак не мог понять, что от него надо его облечённому властью спутнику.

— Да вы не волнуйтесь, — усмехнулся лейтенант. — Просто я хотел сказать, что отнюдь не все в Украине считают русских врагами. Наоборот. Большинство думает прямо противоположное. А уж язык русский на уровне разговорного знают все. Вежливо спросить — вежливо ответят. Конечно, можно случайно нарваться на какого-нибудь дурака-националиста, но такие везде есть. В том числе и у вас.

— Что ж, — улыбнулся Егор, — вы меня успокоили. На самом деле я тоже так думаю.

— Тогда — успехов, — протягивая руку, улыбнулся в ответ лейтенант и сразу стал похож на озорного мальчишку, надевшего баловства ради форму старшего брата.

— Спасибо, — Егор с удовольствием пожал крепкую ладонь. — Вам тоже.

Лейтенант открыл дверцу и уже было выбрался из машины, когда в голову ему пришла ещё одна мысль.

— Мама-то чем больна? — участливо спросил он.

— Рак, — коротко ответил Егор.

— Сочувствую, — присвистнул лейтенант. — И у вас, кроме неё, во Львове никого нет? Ну там друзья, родственники…

Егор молча помотал головой.

— Тогда вот вам моя визитка, — милиционер протянул Егору кусочек картона, который, как Егору показалось, сам собой появился в его руке. — Будут затруднения — звоните. — Спасибо, — растерянно сказал Егор, беря визитку.

— До свидания.

— До свидания.

— Что ты обо всём этом думаешь, Анюта? — спросил Егор, задумчиво трогаясь с места.

— По-моему, хороший человек.

Если бы у Анюты были плечи, она бы сейчас ими пожала, подумал Егор.

— По-моему, тоже, — согласился он. — Даже странно: мент — и хороший человек. Да ещё и украинский мент в придачу… Ладно, будем искать маму.

Он медленно ехал по неширокой, идущей слегка в гору улице, вглядываясь в номера домов. Вот он, номер одиннадцать! Старый четырёхэтажный дом с одним подъездом. Рановато, конечно, но, с другой стороны, не каждый день он приезжает к смертельно больной матери. Нечего ждать. Нужно сразу, как в холодную воду с разбега.

Егор приткнул автомобиль к бордюру, потянул на себя ручной тормоз и выключил двигатель.

— Ну, я пошёл, — сказал он.

— Счастливо, — тихо ответила Анюта.

Егор пересёк улицу, вошёл в подъезд, поднялся на три ступеньки и оказался на лестничной площадке первого этажа.

Высокая дверь с белой цифрой «один» на тёмно-синей металлической овальной бляхе оказалась слева. Тут же, возле двери, имелся и звонок.

Егор помедлил, стараясь унять бешеное биение сердца, потом поднял неожиданно ставшую страшно тяжёлой руку и утопил чёрную пластмассовую кнопку.

Через дверь он услышал, как в глубине квартиры раздался резкий отрывистый звонок.

Он позвонил ещё дважды.

Безрезультатно.

То ли мама крепко спала, то ли… Егор поёжился от нехороших мыслей и собрался было позвонить в четвёртый раз, как тут дверь квартиры напротив отворилась и на площадку вышла полная рыжая женщина средних лет в спортивных штанах и какой-то залихватской ярко-жёлтой футболке с широченными рукавами и непонятной надписью по-английски на груди. Грудь впечатляла. В руке у женщины был поводок, на другом конце которого обнаружилась маленькая тёмно-коричневая лохматая собачонка с лицом обиженной летучей мыши.

— Здравствуйте, — поздоровался Егор и постарался дружелюбно улыбнуться.

— Здравствуйте, — женщина закрыла дверь и воззрилась на Егора с неподдельным интересом.

Собачонка присела в стороне и тоже уставилась на Егора.

— Извините, вы не подскажете, как мне найти Таисию Григорьевну Хорунжую? — спросил Егор.

— А вы, простите, кто ей будете?

— Я её сын.

— Да что вы говорите?! — жёлтая футболка всплеснула рукавами и выронила поводок.

Маленькая тёмно-коричневая собачка, радостно сверкнув чёрными глазками, немедленно воспользовалась ситуацией и рванула по ступенькам на выход. Внизу она энергично налегла всем своим невеликим телом на дверь, проскользнула в образовавшуюся щель и… Егор одним прыжком преодолел все три ступеньки, наклонился и в самый последний момент успел ухватить поводок, конец которого совсем готов был исчезнуть за дверью.

Через пять минут все трое уже прогуливались в расположенном неподалёку городском ботаническом саду, работницей которого оказалась его новая знакомая. Знакомую звали Алина Леонидовна, и она, по её словам, состояла в соседках Таисии Григорьевны последние пятнадцать лет.

— Ах, Егор, мне так жалко Таичку, вы не представляете! — призналась она. — Рак — это ужасно! Это просто ужасно!

— А где мама сейчас? — терпеливо поинтересовался Егор.

— Так в больнице, конечно! — наконец соизволила объяснить Алина Леонидовна. — Где же ей ещё быть? Правда, надо сказать, что в больницу её увезли только вчера утром, а до этого всё время она была дома. Говорила, что дома ей лучше, а на врачей всё одно нет никакой надежды. Но вчера утром стало Таичке совсем плохо и пришлось вызвать скорую.

— А в какую больницу её отвезли, Алина Леонидовна?

— А… — соседка Егоровой мамы в недоумении остановилась. — Ой, а я даже и не знаю… Наверное, туда, где она раньше лежала. В онкологическую.

— А где это?

Алина Леонидовна подробно объяснила Егору, что онкологическая больница находится на улице Броневой, которая, в свою очередь, отходит от улицы Стрыйской уже почти на самом выезде из города.

— Вам нужно сесть на автобус…

— Я на машине.

— Ну тогда ещё лучше. Сейчас спуститесь вниз к площади Ивана Франко и оттуда поедете вверх по Стрыйской. Слева будет наш знаменитый Стрыйский парк, потом пойдёт более менее современная застройка… в общем, когда поймёте, что город кончается, спросите у кого-нибудь где улица Броневая. Только сейчас наверное ещё слишком рано, в такое время вас вряд ли пустят в палату.

— Ничего, — задумчиво сказал Егор, созерцая цветущую магнолию, — пустят. А если совсем уж пускать не будут — подожду на месте. Скажите, Алина Леонидовна, где тут в это время можно выпить кофе?

— С этим в нашем городе вообще-то не проблема, ковярни — кофейни, по-вашему — на каждом углу, — подумав ответила мамина соседка, — но сейчас действительно слишком рано. Так что, если не побрезгуете, то кофе можно выпить у меня. Вы что, всю ночь провели за рулём?

— Немного поспал, — улыбнулся Егор. — Не волнуйтесь, Алина Леонидовна. Всё, что мне нужно — это большая чашка крепкого кофе, а в машине у меня лежат бутерброды с очень хорошей колбасой, которые нужно съесть, чтобы не пропали.

— Значит договорились, — обрадовалась Алина Леонидовна. — Бутерброды ваши, кофе мой.

Когда Егор остановил машину на стоянке у городской онкологической больницы, было девять часов тридцать минут утра по московскому времени и восемь тридцать по местному.

Пожалуй, уже можно, подумал Егор и направился ко входу.

Через пятнадцать минут выяснилось, что Хорунжая Таисия Григорьевна находится в реанимации, доступ в которую категорически запрещён всем без исключения родственникам.

— Даже единственному сыну? — без надежды осведомился Егор.

— Даже ему, — безжалостно ответила противного вида тётка из окошка регистратуры.

Егор вздохнул и вышел на улицу покурить и подумать.

Ещё через двадцать минут, пообщавшись с такими же, как и он, но более опытными родственниками больных, он узнал массу полезных вещей.

Во-первых, что реанимация находится на четвёртом этаже.

Во-вторых, что начальника реанимационного отделения зовут Антон Михайлович.

В-третьих, что Антон Михайлович охотно берёт взятки и предпочитает доллары.

В-четвёртых, что он, Антон Михайлович, буквально только что пришёл на работу.

В-пятых, что в больнице совсем нет лекарств, особенно болеутоляющих (вернее, они есть, но только за большие деньги).

А также массу иных полезных вещей.

Пора было действовать.

Он загасил окурок, бросил его в урну, одёрнул куртку и решительно распахнул входную дверь.

На четвёртый этаж удалось попасть беспрепятственно, но дальше начались некоторые трудности.

Так вышло, что за всю свою тридцатипятилетнюю жизнь Егору ни разу не пришлось давать взятку и теперь он чувствовал себя не в своей тарелке. Деваться однако было некуда и, призвав на помощь врождённое и благоприобретённое нахальство коренного ростовчанина, он сунул пять долларов церберше на этаже, после чего получил халат и лично был препровождён к кабинету заведующего реанимационным отделением.

Антон Михайлович, вальяжный, начинающий лысеть со лба, пятидесятилетний мужчина, благосклонно согласился уделить раннему посетителю пять минут своего драгоценного времени.

Егор вкратце рассказал кто он такой (пришлось даже показать паспорт) и аккуратно положил под чью-то историю болезни, лежащую на столе прямо перед Антоном Михайловичем, сто долларовую банкноту.

Заведующий реанимационным отделением издал неопределённый звук, небрежным движением убрал деньги во внутренний карман и сказал:

— Ну что ж, в порядке исключения, думаю, можно вам разрешить посещение прямо сейчас. Тем более, если позволите мне быть откровенным, надежды практически нет никакой. Разве что чудо, но чудеса, как вы сами понимаете, случаются крайне редко. И ещё. У вашей мамы сильные боли, а нас тяжёлое положение с болеутоляющими средствами и…

— Да, именно об этом, Антон Михайлович, я тоже хотел с вами поговорить, — перебил его Егор. — Вот сто долларов. Пожалуйста, введите маме лекарство прямо сейчас. Если нужно, я заплачу ещё.

— М-м… пока этого вполне хватит.

Он снял трубку и отдал распоряжение по телефону, после чего предложил Егору сигареты «Мальборо», пепельницу и зажигалку.

— Спасибо, я курю свои, — ответствовал Егор и в свою очередь предложил заведующему «Донской табак».

Антон Михайлович выразил заинтересованность неведомой ему доселе маркой, и оба закурили.

— Всё равно нужно подождать, пока подействует лекарство, — пояснил заведующий. — А вы, я вижу, не местный?

Они поговорили о былом могуществе Союза Советских Социалистических Республик, посетовали на теперешнюю разобщённость братских народов, нищету, дороговизну, коррупцию властей и пришли к выводу, что Украина равно как и Россия катятся в одну и ту же пропасть, дна которой до сих пор не видно. Пора было идти.

— Пожалуй, не буду вам мешать, — решил Антон Михайлович, проводив Егора до палаты. — Только потом обязательно загляните ко мне, хорошо?

— Хорошо, — кивнул Егор, сделал глубокий вдох и выдох и открыл дверь.

Это была палата на двоих.

Мама — он узнал её сразу — лежала у окна и смотрела на Егора широко распахнутыми серыми глазами, его глазами, в которых Егор увидел изумление и страх.

На деревянных ногах он подошёл к кровати, сел на краешек и, сквозь перехвативший горло спазм, даже не прохрипел, а прокаркал:

— Ма-ма…

— Сынок… Егорушка…

Соседка по палате спала и не видела, как мать и сын плачут, обнявшись, счастливыми и горькими слезами.

А потом что-то неуловимо изменилось и, когда Егор выпрямился, то сквозь пелену слёз увидел, что мама лежит странно и неподвижно с закрытыми глазами и застывшей улыбкой на тонких обескровленных губах.

Никогда на глазах Егора не умирал человек, но он понял, что мама только что умерла.

В последствии Егор и сам удивлялся быстроте и решительности собственных действий. Он как-то сразу сообразил, что звать персонал реанимационного отделения бесполезно, — ему ведь ясно сказали, что больная обречена и спасти её может лишь чудо.

И такое чудо у Егора в запасе имелось.

В два шага он очутился у окна и рывком распахнул настежь створки.

Свежий майский ветерок ворвался в палату, крутнулся по углам и, подхватив застарелые запахи болезни, боли, лекарств и смерти, вышвырнул их наружу.

Егор глянул вниз, увидел на автостоянке свою машину и во всю мощь глотки и лёгких рявкнул так, что с крыши взлетела стая голубей:

— Анюта!! На помощь!!

Целую, длящуюся вечность, секунду ничего не происходило. А потом события попёрли напролом, будто толпа пассажиров в метро в час пик, стараясь непременно влезть в один и тот же очень короткий временной интервал.

Проснулась и испуганно приподнялась на локтях мамина соседка по палате — молодая черноволосая женщина с измождённым лицом, чем-то похожая на певицу Софию Ротару.

Дверь палаты распахнулась, и на пороге, словно ниоткуда, возникла больших размеров дежурная врачиха с гневным выражением лица.

Анюта оторвала колёса от земли и взмыла в воздух.

На площадке перед больницей раздались изумлённые крики невольных зрителей:

— Твою мать!

— Дывысь!!

— Гляди, гляди!

— Ой, мамочки, шо робыться!

— Рятуйтесь, добры люды!!

И прочее в том же духе.

Егор повернулся к кровати, откинул казённое одеяло и взял почти невесомое тело мамы на руки.

— Что вы делаете?! — завопила дежурная врачиха. — Антон Михайлович!!

Анюта уже висела вплотную к окну, и её задняя дверца была распахнута.

Егор ногой пододвинул к окну стоящий неподалёку стул и, воспользовавшись им как ступенькой, взошёл на подоконник. Потом он пригнулся, боком протиснулся внутрь машины, устроил маму, повернулся и крикнул:

— Не волнуйтесь, с ней всё будет в порядке! — и тихо добавил. — Анюта, мы исчезаем.

Анюта плавно рванула с места, заложила крутой вираж и, ускоряясь, пошла в сторону близлежащего леса.

Прошло три дня.

Всё это время Егор чувствовал себя в самом настоящем отпуске. Этому замечательному ощущению способствовало всё. И уютная двухкомнатная мамина квартира с высокими лепными потолками и газовой изразцовой печкой (окно комнаты, в которой расположился Егор, выходили прямо на Ботанический сад, и в это окно стучались белые дурманящие цветы сирени, а по утрам Егор просыпался и слушал соловьёв, после чего засыпал снова и спал столько, сколько влезет); и то, что денег было вдосталь, и не приходилось мучительно думать о том, чем завтра питаться и на чём сэкономить; и то, что когда бы Егор не встал с постели, его уже ждал вкусный завтрак, а днём — хороший обед (ужинали они в недорогом, расположенном на соседней улице, ресторане, на что мама долго не соглашалась, но Егор в конце концов сумел её уговорить и был прав, потому что ей это, конечно же, понравилось). А главное — сам город Львов.

Никогда раньше Егор не гостил и не жил в подобных городах.

Если бы ему пришлось бывать за границей, в Европе, то, несомненно, он нашёл бы большое сходство этого города, скажем, с Краковом или Златой Прагой и даже Парижем. Но, увы, за границей Егору не пришлось побывать ни разу, и поэтому сравнивать ему было не с чем. Вот разве что, как ни странно, некоторые уголки старой Москвы могли бы, наверное, поспорить по красоте, уюту и особой, независимой, ауре с этим древним славянским городом.

Егор очень быстро понял, что в этом городе нельзя работать. То есть, наверное, можно, но это тогда должна быть какая-нибудь особая, редкая работа, вроде написания венка сонетов, или огранки драгоценных камней, или, на крайний случай, изготовления вручную редкой мебели из красного дерева и палисандра.

Нет, здесь нельзя было ежедневно ходить на завод или в контору — по этому городу нужно было постепенно и неторопливо гулять, разглядывать дома и храмы, плутать по узким, мощёным базальтовой брусчаткой улицам, заходить в маленькие, на три-четыре столика, кофейни (здесь их называли смешным словом «кавярни»), пить приготовленный на горячем песке чёрный кофе, идти дальше — сквозь переулки и скверы преодолевая подъёмы и спуски и не боясь заблудиться, потому что здесь, как в незнакомом лесу, ты всё равно всегда возвращался к тому месту, откуда начал своё путешествие.

Этот город манил и кружил. Его свободная, совершенно бессистемная планировка не раздражала, а радостно изумляла, постоянно подбрасывая любопытному взору, то редкой красоты фасад старинного особняка, то неожиданный поворот улицы, то великолепную изящную перспективу.

В первый, точнее, во второй день, после прохождения медосмотра, показавшего, что смертельная болезнь действительно исчезла неведомо куда (Таисия Григорьевна так и не стала спрашивать сына о причинах своего чудесного выздоровления, видимо интуитивно понимая, что тому трудно будет ответить на её вопросы), Егор и мама гуляли по городу вместе. Мама с видимым удовольствием рассказывала сыну об истории Львова, который был основан русским князем Данилой Галицким и назван в честь сына Льва. За прошедшие столетия город видел всякое. Он торговал, строил, воевал, неоднократно горел, бывал завоёван и завоёвывал сам. Он побывал и свободным, и зависимым, и разного цвета флаги развевались над его Ратушей, но никогда и ни при какой власти не терял он своего чудного, немного провинциально-аристократичного и неизменно вежливого лица.

Они гуляли до самого вечера, а на следующий день, когда в гости нагрянули несколько маминых друзей и подружек — поздравлять маму с чудесным спасением, Егор, мужественно выдержав полуторачасовой обвал комплиментов и похвал в адрес собственной персоны, всё же сумел уличить момент и сбежал на улицу.

И немедленно понял, что гулять по этому необыкновенному городу одному тоже хорошо.

Тебя никто не знает, и ты никого не знаешь; и не нужно никуда спешить, потому что, во-первых, спешить некуда, а во-вторых, тут и так никто никуда не спешит. И дорогу, за неимением конкретного адреса и места, тоже ни у кого спрашивать не надо — иди себе с лёгким сердцем куда глаза глядят, а уж глядеть в этом городе им есть куда. И денёк выдался на редкость удачный. Тёплый такой, солнечный и прозрачный, майский денёк.

За пару-тройку часов Егор зашёл в одну церковь и один католический собор, посидел на лавочках в двух скверах и одном парке, выпил три маленькие чашки кофе и одну рюмку очень хорошего ликёра «Бенедиктин», выкурил четыре сигареты и, наконец, обогнув площадь Рынок, попал на улицу с интригующим названием Армянская (сразу припомнились родная ростовская Нахичевань и друзья-армяне), где и обнаружил уютную, из открытых дверей которой вкусно пахло кофе, шоколадом и свежей сдобой, кавярню. Егор остановился, потянул носом воздух и понял, что не прочь одолеть ещё одну большую чашку кофе без сахара и съесть какой-нибудь кусок вкусного торта, а также — чем чёрт не шутит! — употребить ещё грамм пятьдесят того же ликёра или, на худой конец, коньяка.

Принял решение — выполняй, вспомнил он старый армейский принцип и бесстрашно вошёл в кафе.

И ему здесь немедленно очень понравилось.

Семь-восемь круглых, близко расположенных друг к другу металлических столиков, почему-то выкрашенных в ярко-красный цвет со стоящими вокруг круглыми же стульями (мягкое сиденье, плетёная спинка). Вдоль длинной, обтянутой светло-коричневым, хорошего качества, кожзаменителем стойки, — небольшая очередь из четырёх человек: двух девушек и двух парней богемно-художнического вида. Низкий подвесной потолок, широкие окна-витрины с лёгкими золотистыми занавесками, чистый, выложенный крупной керамической плиткой цвета тёмной охры, пол. Публики немного — по два-три человека за столиком, а один столик, как заметил Егор, и вовсе свободен.

За этот свободный столик, который не занял никто из стоявших впереди, он и сел в ожидании заказанного кофе и ликёра. Поставил перед собой синее фаянсовое блюдце с большим куском шоколадного торта, рюмку «Бенедиктина» и неторопливо огляделся по сторонам.

Нет, определённо приятное место.

Во-первых, говорят вокруг не только по-украински, но и по-русски (и даже преимущественно по-русски), во-вторых, тихо, уютно и хорошо пахнет, а хозяйка, которую зовут Вера — худощавая и невероятно красивая женщина лет пятидесяти с небольшим — улыбается так, словно он, Егор Хорунжий, является постоянным клиентом этого кафе на протяжении последних двадцати лет, как минимум. И кого-то, кстати, эта хозяйка ему очень напоминает…

Егор сделал маленький глоточек обжигающе вкусного ликёра, осторожно покосился в сторону стойки и столкнулся с Верой глазами. Глаза улыбнулись и сделали знак, что кофе вот-вот будет готов.

Егор, пока стоял в очереди, уже заметил, что здесь принято, чтобы посетитель сам принимал участие в конечной стадии приготовления кофе.

Вера засыпала в джезвы тонко молотый кофе и сахар, заливала холодной кипячёной водой, ставила джезвы на жаровню в горячий песок, и переходила к обслуживанию следующего клиента. Клиент же уже обслуженный, предпочитал сам следить за своей джезвой и, когда плотную запёкшуюся корку прорывала бурлящая кофейная пена, брал специальную деревянную палочку, размешивал божественный напиток, наливал его в уже приготовленную фарфоровую чашку и относил к себе на столик.

Совершив все вышеописанные действия (только чашку он попросил большую и вылил туда две джезвы, а не одну), Егор, ощущая себя как бы посвящённым в некое тайное братство, уже свободнее развалился на стуле, допил последним глотком ликёр, аккуратно и не торопясь съел свой кусок торта и, попивая кофе, достал было сигарету, но вовремя сообразил, что здесь не курят. Сие печальное открытие, однако, совершенно не испортило ему настроения, и он уже собрался последовать примеру своих соседей слева — парня с длинными, собранными на затылке в хвост, гладкими русыми волосами и явно хипповского вида девушки в очках, которые уже пару минут как дымили на улице рядом со входом, но тут произошло два подряд необычных события.

Сначала в кафе вошла Зоя, а потом…

Но — по порядку.

Итак, в кафе лёгкой походкой вошла Зоя, и Егор, немедленно поперхнувшись кофе, сразу понял кого ему напоминает Вера. Тем более, что Зоя, подойдя к стойке, чмокнула хозяйку в щёку и сказала:

— Здравствуй, тётя, ещё раз! Сделай мне один кофе, ладно? — и грациозно обернулась, оглядывая присутствующих.

И, разумеется, тут же увидела Егора, который коломенской верстой возвышался за маленьким круглым столиком и глупо ухмылялся во весь рот.

— Эй! — радостно воскликнула девушка. — Это ты?!

Ответить Егор не успел, потому что в кафе вошли три особи мужского пола, не обратить на которые внимания было просто нельзя.

Камуфляж. Высокие солдатские ботинки. Короткие стрижки. И шевроны с «трезубцем» УНА-УНСО на рукаве.

Все молодые — не старше двадцати пяти — с неестественно худыми и какими-то волчьими лицами.

Вошли они молча, быстро, и при их появлении сразу стихли разговоры и смех, словно кто-то невидимый и могущественный резко повернул регулятор громкости, и мир остался без звука.

Троица цепко оглядела зал, и Егор внутренне поёжился, когда его ощупали три пары холодных и скользких глаз.

Вот, блин, подумал Егор, так хорошо сидели… Но додумать свою мысль не успел, потому что господа националисты коротко кивнули друг другу и решительно направились к столику за Егоровой спиной, за которым, как он помнил, сидело четверо: два мальчика лет шестнадцати-семнадцати и две такого же возраста девочки. Он также помнил, что один из мальчиков стоял перед ним первым в очереди, и все четверо, пока он ждал кофе, пил ликёр и ел торт вели за его спиной довольно оживлённую беседу о неком львовском русскоязычном поэте, который, как Егор понял из разговора, пару-тройку лет назад уехал навсегда в Израиль. Судя по всему, это был хороший поэт, и Егор даже невольно запомнил фамилию (благо она неоднократно и на разные лады была повторена за его спиной) — Митровский.

— Что вам надо?! — вопросил за спиной Егора высокий юношеский голос, в котором звенели страх и ненависть.

И тут же закричала девушка.

Егор обернулся.

Одного из юношей, невысокого, хорошо одетого, с длинными белокурыми волосами, вытащили за эти самые волосы из-за стола и теперь, прижав к торцевой стене, молча и даже как-то лениво били. Били двое, а третий, небрежно облокотившись локтем на стойку, пил чей-то кофе, поглядывая из-под полуприкрытых век на реакцию присутствующих.

Присутствующие безмолвствовали.

Егор посмотрел на Зою и каким-то шестым чувством понял, что она сейчас не выдержит и вмешается в этот мерзкий национальный конфликт. Пора было срочно что-то предпринимать.

И Егор предпринял.

Он поставил чашку с недопитым кофе, вылез из-за стола, распрямился во весь свой стовосьмидесятисемисантиметровый рост и рявкнул:

— Пр-рекратить безобразие!

Двое в камуфляже прервали свою тяжёлую работу и обернулись (белокурый юноша с лицом, полностью залитым кровью, тут же беззвучно сполз по стене на пол). Третий, у стойки, отставил чашку и удовлетвороённо улыбнулся.

— Дывысь-ка, хлопци! — показал он пальцем на Егора. — Захистник знайшовся нарешти![3] А я вже думав, що…

Он оттолкнулся от стойки и попытался ударить Егора ногой в челюсть. Было понятно, что он занимался каратэ или, возможно, рукопашным боем, но явно недостаточно для того, чтобы свалить с ног человека, учившегося драться не в полуподвальных спортивных залах, а на беспощадных улочках Нахаловки и Богатяновки в славном городе Ростове-на-Дону. К тому же делал он всё хоть и старательно, но слишком медленно, и Егор успел сделать шаг вперёд и вправо, ухватил противника одной рукой за пояс, а второй — за воротник и, поднатужившись, швырнул его на столик, за которым ещё две минуты назад получал полное удовольствие от жизни. Столику это явно не понравилось, и он, переворачиваясь, возмущённо загремел, роняя на пол и чашку, и блюдце, и стеклянную пустую рюмку. Вся эта посуда немедленно с весёлым звоном разбилась, а незадачливый каратист с национальным уклоном, предварительно крепко приложившись головой к металлической спинке стула (и тоже с грохотом его перевернув), рухнул мордой прямо в осколки и тут же дико заорал. Потому что, когда попадаешь лицом в битое стекло — это больно.

Егор повернулся и шагнул к оставшимся двоим. Оставшиеся попятились.

Видимо, любитель чужого кофе, которого он только что выключил из игры, был их вожаком и теперь они явно испугались. Тем более, что оба были почти на голову ниже Егора и гораздо уже в плечах.

— Забирайте вашу падаль, — негромко процедил Егор сквозь зубы, — и валите отсюда.

Он слегка посторонился, давая им дорогу, и внимательно проследил за тем, чтобы его указание было незамедлительно выполнено.

— А ещё раз вас тут увижу — прибью, — добавил он в спину исчезающей в дверях троице.

— Цэ мы ще побачимо, кто кого прыбье — тихо, но так, чтобы его услышали, пробормотал начавший приходить в себя вожак.

Егор усмехнулся, заложил колечком два пальца в рот, и оглушительный, лихой, разбойничий казачий свист буквально вытолкнул на улицу всех троих.

— Браво, юноша, — зааплодировала Вера. Она вышла из-за стойки и вместе с двумя девочками, знакомыми белокурого, уже оказывала ему первую помощь. — Только я бы посоветовала сейчас всем присутствующим покинуть помещение как можно быстрее, а я закрою кафе. Что это на них сегодня нашло, не понимаю. Вроде бы раньше они нас не трогали…

— Это, наверное, всё из-за вчерашнего… — всхлипнула одна из девчушек. — Дима читал стихи на вечере в нашем клубе — свои, Митровского, Гуренина… ну и высказался в том смысле, что русскоязычным коренным львовянам житья в городе не стало и что это самый настоящий геноцид и фашизм… Господи, что они с ним сделали, сволочи! Он же весь в крови!

— А ну-ка… — Егор подмигнул Зое, которая пребывала в явной растерянности и склонился над избитым.

Белокурого Диму к этому времени уже посадили на стул и вытерли с лица кровь.

Так. Верхняя губа рассечена. Бровь тоже рассечена. Нос, кажется, цел… ну и, разумеется, два шикарных «фонаря» под обеими глазами. Ничего страшного, в общем. У него самого, помнится, бывало и хуже. И даже гораздо хуже.

— Жить будет, — Егор выпрямился. — Но в травматологический пункт обратиться не помешает. — Привет, Зоенька. Какая встреча, а?!

— Егор… — Зоя подошла вплотную, и Егор осторожно, как бы опасаясь отказа, поцеловал её в губы.

— Вот те на! — засмеялась Вера. — Вы что, знакомы?

— Некоторым образом, — слегка поклонился Егор и представился. — Егор.

— Вера, — она протянула ему изящную кисть, и Егор, не задумываясь ни на секунду, наклонился и поцеловал эту руку.

— О! — восхитилась Вера. — Пан не только умеет драться, но и обучен хорошим манерам! Зоенька, где ты отхватила такого мужчину?! Я уж думала, что такие все вымерли, но, слава Пресвятой Деве Марии, кажется, я ошибалась… Вы тоже ростовчанин, как и моя племянница?

— К вашим услугам, — ещё раз поклонился Егор, ощущая, что его невеликий запас изысканных манер стремительно сокращается. — Зоя, у тебя очаровательная тётя, а кофе, который она готовит, просто не имеет себе равных!

— Я вот стою и думаю, — сказала Зоя, — то ли мне приревновать, то ли не стоит…

— Стоит, Зоенька, — с самым серьёзным видом заверила очаровательная тётя. — Поверь моему опыту — ревновать стоит всегда хотя бы потому, что в девяносто девяти случаях из ста твоя ревность будет имееть под собой все основания. Не всегда., правда, стоит свою ревность показывать… Впрочем, для обмена опытом, я думаю, у нас ещё будет более подходящее время. А пока, дети мои, советую вам исчезнуть, потому как, неровен час, эти подонки вернутся и вернутся не одни.

— Я тебя тут одну не брошу, — решительно заявила Зоя.

— А с чего ты взяла, что я собираюсь здесь оставаться? — удивилась тётя. — Нет, раз уж в моём кафе начали происходить подобные вещи, то самое время пришло навестить одного моего старого знакомого. Что я сейчас же и сделаю, как только вас провожу. Кстати, по улицам вам сегодня шляться я не советую. Да и завтра, пожалуй, тоже, — добавила она подумав. — Лучше всего идите-ка вы домой и займитесь каким-нибудь приятным делом. Например, поцелуями… ну и всем прочим. Я вернусь поздно или, что всего вероятнее, совсем сегодня не вернусь. Егор, вы где остановились во Львове? У друзей?

— У меня здесь мама живёт, — скромно ответил Егор, несколько смущённый тётиной откровенностью.

— Что вы говорите… А как её… ох, нет! Потом, всё потом! — и она буквально вытолкнула Егора и Зою из кафе на улицу.

Зоина тётка жила в совершенно шикарной трёхкомнатной квартире на улице имени польского художника Матейка, в двадцати пяти минутах медленной ходьбы от площади Рынок, совсем рядом с которой и располагалось кафе на улице Армянская.

Но добрались они до этой квартиры минут за пятнадцать, потому что не шли, как положено ходить во Львове — спокойно и не торопясь, а чуть ли не бежали, взявшись за руки.

И всю великолепную прелесть этой самой квартиры Егор оценил много позже, потому что целоваться и раздеваться они начали сразу же, как только переступили порог и захлопнули дверь.

В широкую двуспальную кровать они упали уже практически голыми, а их долгий путь от входных дверей до кровати был усеян джинсами, платьем, рубашкой, кроссовками, туфлями и… другими деталями туалета. Егор ещё успел подумать, что этот путь чем-то похож на старую Смоленскую дорогу, по которой Кутузов гнал Наполеона Бонапарта до самой границы… и это было последнее, о чём он подумал, — последующие два часа никаких мыслей просто не было. А была только страсть. Сумасшедшая, нежная, кажущаяся бесконечной и безначальной, как Вселенная, которую — вполне возможно — сотворил Бог в могучем порыве такой же (или почти такой же) страсти.

Потом они сделали маленький перерыв, чтобы залезть под душ, наскоро перекусить и выпить по бокалу хорошего сухого вина, которое нашлось в объёмистом тётином холодильнике, и снова занялись друг другом.

Уже под вечер Егор, натянув джинсы, вышел на маленький балкон (квартира Зоиной тёти располагалась на третьем этаже старинного дома) покурить и, ощущая себя абсолютно и полностью счастливым человеком, залюбовался маленьким, но очень уютным парком, раскинувшимся прямо перед ним, крестами и шпилями колоколен, церквей и соборов и красноватыми крутыми скатами древних крыш центральной, самой старой части города и горой Высокий Замок, — с которой, собственно, и начинался когда-то славный город Львов — ярко освещённой в этот час чистым тёплым светом заходящего солнца.

На балкон к нему в шёлковом халате вышла Зоя, потёрлась щекой о его плечо и сладко зевнула, аккуратно прикрыв рот ладошкой. Егор бережно обнял девушку левой рукой, подумал о том, что лучшей минуты у него в жизни, пожалуй, не было и тут же отчего-то вспомнил об Анюте.

Интересно, как она там? И где, собственно, это самое «там» находится? И что с ней? Почему не выходит на связь? Может, пока ему тут хорошо, ей, наоборот, очень плохо? Правда, она предупредила, что несколько дней её вроде как не будет…

Зоя каким-то, только женщинам и поэтам ведомым образом, почувствовала перемену в его мыслях и настроении.

— Очень мило! — заметила она, насмешливо покосившись на Егора. — Стоит, видите ли, на балконе, курит, обнимает симпатичную девушку, с которой только что познал все радости секса, любуется самым красивым городом на земле…, а сам при этом думает о другой женщине! Нет, воистину вы, мужики, неисправимы!

Егор поперхнулся сигаретным дымом и закашлялся.

— Помилуй, Зоенька, — проскрипел он сквозь спазм сдавленным разбойничьим голосом. — У меня нет женщины, кроме тебя…

— А я и не говорю, что есть, — пожала великолепными плечами Зоя. — Думать о женщине и иметь женщину… согласись, что это хоть и похожие вещи, но всё же разные.

— Да не думал я ни о какой женщине!

— А о ком же тогда?

— Я думал… я думал о своей машине, — неохотно признался Егор.

— Вот видишь! — торжествующе сказала Зоя. — Я была права! — и с гордым видом удалилась в комнату.

Егор медленно докурил сигарету, окинул уже совсем не восторженным взором пламенеющие в лучах заката склоны Высокого Замка, поразмышлял недолго о загадочной женской душе и тяжкой мужской доле, пришёл к выводу, что умом женщину, подобно России, всё равно не понять и аршином общим не измерить, тяжело вздохнул и пошёл к Зое восстанавливать отношения.

Отношения были восстановлены быстро и безболезненно к обоюдному удовлетворению сторон, после чего молодые люди решили, что настало наконец самое время погулять в парке (благо он начинает расти сразу за порогом дома) и съесть заодно по какому-нибудь шашлыку и мороженному, потому как ростовчане они, в конце концов, или где? А ростовчане, как известно, люди свободолюбивые и мало чего на этом свете боящиеся. Подумаешь, УНА-УНСО! Что ж теперь, безвылазно дома сидеть?

Сказано — сделано, и уже через десять минут они вышли из подъезда в тёплый майский вечер.

А ещё через пять действительно набрели на открытое кафе с шашлыками, пивом и мороженным, в котором даже оказалось полно свободных мест и не очень страшные цены. Впрочем, последнее мало волновало Егора, поскольку полученные от цыгана Юры пять тысяч долларов тратились пока на удивление медленно.

Так что они до отвала наелись горячего жаренного мяса, запили его изрядным количеством свежего пива, сверху на это всё с трудом поместили по сто пятьдесят грамм вкусного пломбира с вишнёвым сиропом, полюбовались вначале тёмно-синим, а после прозрачно-зелёным закатным небом над крышами и деревьями, дождались, когда зажгутся первые звёзды и в полном согласии с самими собой, друг с другом и с окружающим миром отправились домой.

А потом Егор позвонил и предупредил маму, что ночевать не придёт, и был тёплый домашний вечер с просмотром по телевизору какого-то старого американского боевика с Мэйлом Гибсоном в главной роли, и Егора страшно веселило, что крутые герои говорят на украинском языке.

И была ночь, которая повторила день, но уже с большей нежностью хотя и не с меньшей страстью.

— Только не вздумай засыпать раньше меня, — пробормотала Зоя, устраиваясь на его плече и закрывая глаза.

— Почему? — удивился Егор, чувствуя, что тоже начинает уплывать в сон.

— Потому что это неправильно, когда мужчина засыпает раньше, — прошептала она еле слышно.

— Хорошо, — согласился Егор и коснулся губами её лба, — я постараюсь.

Егор проснулся рано, — солнце только-только поднялось над крышами, а птицы в парке за окном ещё не закончили петь свои рассветные песни. Дотянулся до тумбочки рядом с кроватью и посмотрел на часы. Шесть утра, а он чувствует себя выспавшимся и бодрым, прямо как в первые месяцы после дембеля, когда организм по приобретённой за два года железной привычке неизменно просыпался ровно в шесть и требовал зарядки, водных процедур и завтрака.

Видать, молодею, с усмешкой подумал Егор, полюбовался совершенно бесшумно и крепко спящей рядом с ним Зоей и тихонько выбрался из кровати.

Зарядку он сделал в соседней комнате, после чего, за неимением щётки, почистил зубы пальцем, облился водой до пояса (он не любил по утрам принимать душ, предпочитая переносить эту процедуру на вечер) и отправился на кухню. На кухне, которая по своим размерам могла поспорить с жилой комнатой, он нашёл и сварил кофе, съел пару кусков хлеба с маслом, выкурил сигарету и, наконец, понял, зачем он поднялся в такую рань. Цветы! Надо сейчас быстренько выбраться на рынок и купить большой и разнообразный букет цветов. Как по-украински будут «цветы»? Ну да, конечно же, «квиты». Егор оделся, написал на листке бумаги короткую записку и тихонько выскользнул за дверь.

Ещё вчера, до встречи с Зоей, он во время своей прогулки по городу заглядывал ради любопытства на центральный рынок, который здесь назывался Галицким (какой же ростовчанин пройдёт мимо базара в незнакомом городе!) и приметил, что на нём помимо всего того, что обычно бывает на всех рынках, торгуют и цветами. Дорогу он приблизительно помнил, и теперь смело пошёл через парк, рассчитывая обернуться минут за сорок.

И он бы, наверное, обернулся…

Поднявшись со скамейки, дорогу заступили двое. Чёрные джинсы, чёрные кожаные куртки на квадратных плечах, на ногах — тяжёлые десантные ботинки. Егор обернулся. Сзади, на аллею совершенно пустынного в этот ранний час парка, вышло ещё трое таких же, в куртках и джинсах, и он понял, что вчерашняя история в кафе на улице Армянской прямо сейчас получит своё законное продолжение.

Драться? Их пятеро, и это не вчерашние пацаны, а взрослые здоровые лбы, обученные и опытные — забьют, как мамонта, и фамилии не спросят. Значит, остаётся одно…

Егор развернулся на девяносто градусов и резко рванул с места в карьер. Эх, выносите ноги… И тут же услышал, как за спиной кто-то крикнул: «Фас!»

Ну, всё, обречённо подумал Егор, затормозил и повернулся. И очень вовремя, — распластавшись в прыжке, на него летела большая тёмно-серая овчарка.

Он выбросил перед собой ногу и очень удачно попал собаке в горло, после чего та с хриплым визгом покатилась по земле, но время уже было потеряно, и драться всё же пришлось.

Сначала подоспели те двое, что поджидали его на скамейке, а следом ещё четверо: трое, вышедших ему на аллее в спину и хозяин собаки, которого он сразу не заметил.

Первого из нападавших, Егор очень удачно сумел встретить прямым правой в челюсть, а второго — боковым левой в ухо, но тут на него скопом навалились оставшиеся трое (хозяин овчарки, к счастью, занялся не Егором, а своей собакой), и перед Егором встала одна, но жизненно важная задача — устоять на ногах.

К счастью, за спиной очень вовремя оказался толстенный ствол дерева, отлично прикрывшего ему спину, а враги, которых уже стало четверо (тот, кому Егор попал в ухо, быстро очухался и снова вступил в бой), изрядно мешали друг другу, пытаясь поскорее добраться до этого длиннорукого, долговязого и, как оказалось, совсем не трусливого москаля.

Однако до бесконечности сей спектакль продолжаться никак не мог.

Ему весьма глубоко рассекли бровь (во всяком случае левым, залитым кровью глазом, Егор практически ничего уже не видел), как минимум дважды разбили губы и один раз очень чувствительно попали твёрдым солдатским ботинком в коленную чашечку. Настолько чувствительно, что он оставил мысль о том, что нужно — пока овчарка недееспособна — идти на прорыв и рвать когти, — нога ещё кое-как служила подпоркой, но в качестве полноценной нижней конечности для спринтерского бега явно не годилась.

Хана, равнодушно подумал он, пропуская удар в печень и сразу два тяжелейших удара в голову (от падения его в очередной раз спас мощный ствол незнакомого дерева за спиной), сейчас я просто потеряю сознание и тогда…

Однако о том, что будет тогда, он подумать не успел — где-то справа и сзади взвыла уже знакомая сирена атомной тревоги, и прямо на поле боя, проломившись сквозь густой кустарник, вылетел «Фольксваген-Гольф» цвета «мокрый асфальт.»

Его фары горели словно глаза бенгальского тигра-людоеда, мотор выл на повышенных оборотах, а сигнал…

Несчастная овчарка, которая всё никак не могла отойти после полученного удара в горло, при этом, сверлящем насквозь любые мозги звуке, вдруг мгновенно пришла в себя и, поджав хвост, кинулась бежать куда глаза глядят.

Её хозяин, как и положено хорошему хозяину, кинулся её догонять.

Первый из нападавших, которому Егор так удачно попал в челюсть, что тот до сих пор валялся на траве в полной отключке, очнулся, сел, встал, ошалело помотал головой и, шатаясь и натыкаясь на деревья, побрёл куда-то вдаль с прижатыми к ушам ладонями.

Четверо же остальных, просто оторопели от такой наглости, — кто-то на «Фольксвагене» с сильно затемнёнными стёклами — мало, что въехал на пешеходную аллею парка, так теперь ещё и вовсе прёт безо всякой дороги прямо на добрых людей, занятых к тому же весьма полезным и трудным делом.

Оторопь, однако, прошла очень быстро, потому что нахальный «Фольксваген» и не думал тормозить, а вовсе даже наоборот — явно намеревался переехать всех четверых добрых людей.

— Хлпци, да вин з глузду зъихав! Ховайся![4] — сообразил самый сообразительный из четверых, и нападавшие тут же кинулись в разные стороны, стараясь найти дерево потолще и укрыться от психованного автолюбителя экстремальной езды за стволом каштана или клёна.

— Анюта… — растроганно прошептал похожими на кровавые вареники губами Егор, с трудом оторвался от дерева и шагнул вперёд.

Левая передняя дверца тут же гостеприимно распахнулась, и случайный зритель, оказавшийся рядом, вполне смог бы убедиться в том, что на месте водителя у этого психованного автомобиля никого нет.

Таковых, однако, не оказалось, и Егор, сконцентрировав последние силы в одном движении, рухнул внутрь салона и тут же потерял сознание.

Егор вышел из подъезда и насторожённо огляделся по сторонам, — сегодняшнее утро преподнесло ему запоминающийся урок. Не заметив ничего и никого подозрительного, он сел в машину, закурил и бездумно уставился в пространство перед собой. Настроение было какое-то неопределённое, и он никак не мог разобраться в собственных ощущениях. События последней недели совершенно не оставляли времени на размышления, он жил и действовал в навязчивом ритме этих событий, не делая попыток подчинить их себе, а, наоборот, давая себя увлечь и подчиняясь им сам. Конечно, события эти отнюдь не были событиями рядовыми и, так сказать, ординарными. А были они, напротив, невероятными, фантастическими и совершенно из ряда вон выходящими.

Но при этом они оставались именно событиями и ничем иным.

То есть, неким набором свершающихся во времени и пространстве фактов. Помимо твоей воли. Но в твоём времени и в твоём пространстве.

В твоём бытие.

А значит, как и любое событие, они предполагали возможность выбора…

Э, погоди, оборвал сам себя Егор. Какая ещё, на фиг, возможность выбора? Я что, неправильно что-то сделал? Нехорошо поступил? Предал кого из близких или далёких или обидел ребёнка? Или девушку? Хм-м… девушку… Как там, интересно, наша девушка…

Он включил приёмник и позвал:

— Анюта, ты здесь?

— Я здесь. Ты отчего такой грустный?

— Не знаю. От неопределённости бытия, наверное.

— Если бы все грустили от неопределённости бытия, — назидательно заметила Анюта, — то в мире не осталось бы места радости, и он бы зачах и умер. Вот я же не грущу по этому поводу. Хотя уж моя неопределённость бытия почище твоей, пожалуй, будет.

— Вот-вот! — воскликнул Егор. — Очень бы, знаешь ли, хотелось узнать побольше о твоей неопределённости бытия. Тогда, глядишь, и моё бытиё стало бы поопределённей.

— Эгоист, — фыркнула Анюта.

— Нет, правда, — воодушевился Егор. — Мы с тобой уже столько вместе пережили, что стали почти как родные. А родные должны знать друг о друге больше. Опять же несправедливость получается, — ты знаешь обо мне всё, а я о тебе — практически ничего.

— Меньше знаешь — лучше спишь, — Анюта явно не была расположена к откровенности. — Ты мне лучше скажи за что тебя в парке били?

— Оно тебе надо? — насупился Егор.

— А как же? Если уж я начала активно вмешиваться в твою жизнь, то хотелось бы вмешиваться со знанием дела, а не наугад.

— А если я не хочу, чтобы в мою жизнь вмешивались? — прищурился Егор.

— Ага, значит было бы лучше, если бы тебя в этом парке забили насмерть. Так, что ли?

— Насмерть — это вряд ли, — не очень уверенно возразил Егор.

— Ну, значит, сделали бы тебя на всю жизнь калекой, — не унималась Анюта.

— Ещё чего! — возмутился Егор. — А ты тогда на что? Ты бы меня вылечила.

— А я и так тебя вылечила.

— То есть, вмешалась в мою жизнь.

— Именно. А ты против такого вмешательства?

— Пожалуй, нет, — вздохнул Егор. — Только, понимаешь, как-то это непривычно. В мою жизнь очень давно никто таким образом не вмешивался. Разве что бабушка Полина, но её давно нет на этом свете. Теперь вот ты появилась, и маму я нашёл и… — у него чуть не сорвалось имя «Зоя», но он вовремя прикусил язык.

— Что «и»? — подозрительно осведомилась Анюта.

— Я говорю, наверное, действительно в моей жизни что-то кардинально меняется в лучшую сторону. А я вместо того, чтобы радоваться, и, как говаривал незабвенный Мао Цзе Дун, строить ветряные мельницы, когда дует ветер перемен… А! — он махнул рукой. — Ерунда всё это! Жаль, что нам с тобой выпить нельзя, вот что. Русский человек, понимаешь, не может без хорошей выпивки по-настоящему излить свою душу и заодно понять как следует себя самого и своего собеседника, который одновременно является и собутыльником, а я что-то в себе так запутался, что без бутылки и не разберёшься.

— А с чего ты решил, что нам с тобой нельзя выпить? — спросила Анюта.

— То есть… как?

— Очень просто. У меня, знаешь ли, есть свои способы, как это вы говорите… а! Расслабиться, вот. Правда, я редко ими пользуюсь, но… почему бы и нет?

— Во дела! — восхитился Егор. — Анюта, старушка, ты это серьёзно?

— За «старушку» ответишь отдельно, — зловеще пообещала Анюта.

— Да это же просто такое принятое дружеское обращение! И вовсе оно даже не обидное, а, наоборот, ласковое и даже, я бы сказал, где-то лестное. Оно означает, что ты с человеком находишься на хорошей дружеской ноге, доверяешь ему и…

— Да ладно, — весело перебила Анюта. — Верю. Так как насчёт угостить даму бокалом шампанского или даже двумя?

— Э-э… — Егор поскрёб пальцами небритый подбородок. — И как ты себе это представляешь конкретно?

— Это не я, это ты себе должен представлять. Ты же предложил выпить.

— Ну для себя я этот процесс представляю слишком даже хорошо, — развалившись на сиденье с удовольствием начал рассуждать Егор. — Иду в ближайший магазин, беру бутылку… Так, чего бы мне взять? Водки я не хочу, да и неудобно как-то с дамой пить водку. Хотя, конечно, всякое бывало. И дамы, прямо скажем, тоже бывали всякие… Но сейчас явно не тот случай. Значит, водку я брать не буду. Шампанское? Нет, это несерьёзно. К шампанскому нужны хрустальные бокалы, и соответствующая обстановка. Интим нужен к шампанскому. А у меня в бардачке всего-то навсего гранёный стакан в единственном числе да и тот грязный. Я его, разумеется, сполосну, но вот как нам создать интим… Нет, шампанское тоже отпадает. Про пиво я вообще молчу. Пиво со своими подружками пусть пьют шестнадцатилетние мальчишки, а взрослый мужчина, если он хочет выпить с женщиной, о пиве даже думать не станет. Может быть вина? Да, вино, пожалуй, подошло бы. Но вино должно быть хорошим, потому что плохое вино — это ещё хуже, чем плохой коньяк… О! Точно! И как я только сразу не сообразил… Коньяк! Не вижу, почему бы мне не выпить, Анюта, с тобой коньяка. Ты как, не против?

— А это не очень крепко? — томно осведомилась Анюта.

— Это крепко, — с прямотой настоящего мужчины признался Егор. — Но мы возьмём хороший коньяк.

Дважды потерять сознание за один день, который, кстати, ещё отнюдь не кончился, — это слишком, подумал Егор, открывая глаза. Или я просто уснул? Ага, уснул, спя, перебрался в машину, где и продолжил спать. И спал до ночи, потому что, если за окном не самая чёрная ночь какую я когда — либо встречал в своей жизни, то тогда я не знаю, что это. Значит, день, всё-таки кончился… Блин с горохом, не так давно подобный казус уже со мной произошёл. А именно, когда в нас попали из десантного гранатомёта РПГ-16 типа «Удар»… Не очень ли часто? Сознание теряю часто, засыпаю где ни попадя и в самых, можно сказать, пикантных ситуациях… Реакция организма? Что-то раньше я за своим организмом подобной реакции не замечал. Нужно было очень много выпить, чтобы он, организм, повёл себя похожим образом. Впрочем, раньше в моей жизни не было Анюты. Да. Анюта. Как-то все неожиданно получилось… Э, да что там неожиданно! Тебя, мой друг, трахнули самым настоящим образом. За рога, можно сказать, и в стойло. Трахнули и фамилии не спросили. Правда, надо признать, что трахнули отменно. Эксклюзивно, прямо скажем, трахнули.

Егор припомнил процесс и непроизвольно облизал губы.

Однако, господа, неплохо бы определиться во времени и пространстве…

Связь была замечательная, и Егор, вальяжно развалившись на сиденье (сказывалось действие коньяка), заверил маму в том, что он жив и здоров, что пусть она не волнуется, а сейчас он пока ещё задерживается с друзьями, но скоро обязательно будет дома и, когда совсем соберётся, ещё позвонит. Откуда во Львове друзья? Ты не поверишь, но встретился с ростовчанами прямо на улице. Точнее, с одной ростовчанкой… Выпил? Да, он выпил, но не очень много. Мам, ну что ты в самом деле, я взрослый человек! Нет, не за рулём. Машина на стоянке, не волнуйся. Как только освобожусь, сразу приду. Всё. Целую. Целую. Да. Всё. Пока-пока.

— Уф-ф! — выдохнул Егор, когда мама положила трубку. — Оказывается, материнская забота бывает иногда довольно утомительной. Но вообще-то она права, — пора бы и возвращаться. Хотелось бы, конечно…

— Что?

— Ну… полетать тут, посмотреть поближе на город. Вон, видишь там, внизу?

— Вижу, но, во-первых, это только отсюда, с высоты видно, что там был когда-то город и, если спуститься, то кроме обычной слегка всхолмлённой песчаной равнины, мы ничего не обнаружим, а во-вторых… Понимаешь, я ведь не случайно оказалась именно здесь, на вершине этой пирамиды. Тут место силы. Узел. Точка перехода. В общем, это особое место. Так что лучше нам не рисковать, а прямо сейчас попробовать вернуться.

— Тогда поехали, — согласился Егор. — Чего резину тянуть?

— Пристегнись только, — сказала Анюта. — На всякий случай.

Мир свернулся в чёрную точку бесконечно малой величины и снова возник, как ни в чём не бывало. Это мгновенное сворачивание и разворачивание мира (как окружающего, так и внутреннего) сопровождалось слабым приступом тошноты с последующим лёгким головокружением.

Впрочем, вполне вероятно, что данные симптомы были вызваны вовсе не манипуляциями Анюты с пространством и временем, а излишним количеством выпитого — пусть даже хорошего и французского — коньяка.

Что ж, подумал Егор, спасибо хоть на Земле…

По правую от него руку, за парапетом, сверкала на солнце серо-голубая шкура Атлантического океана.

Он сразу сообразил, что океан именно Атлантический, потому что отсюда, с набережной, ему отлично был виден остров Эллис со знаменитой на весь мир статуей Свободы. Свобода привычным жестом вздымала свой факел к затянутому облаками нью-йоркскому небу и, повернув голову, Егор увидел именно то, что и должен был увидеть: знакомые до оскомины по картинкам и фильмам громады небоскрёбов Большого Яблока.

— Надо же, — смущённо обрадовалась Анюта, — получилось!

— Почти, дорогая. Почти получилось, — не преминул поправить Егор. — Но вообще-то я тебе страшно благодарен, — когда бы ещё довелось побывать в Нью-Йорке?

— Так это Нью-Йорк?

— Ты будешь смеяться, но это таки Нью-Йорк.

— Красиво, — задумчиво констатировала Анюта. — Но меня тревожит мой промах. Это означает, что я ещё отнюдь не в форме. Но почему Нью-Йорк?

— А почему Марс?

— Это я как раз могу объяснить.

— Ну-ка, ну-ка… — Егор опустил стекло, с наслаждением вдохнул пахнущий морем и отработанным бензином воздух и закурил.

Ему было хорошо. Машина стояла у бордюра в разрешённом для стоянке месте (спереди и сзади он видел другие, точно также приткнувшиеся к обочине автомобили, чьи хозяева, облокотившись о парапет, любовались заливом), а вокруг бесчисленными стёклами небоскрёбов сверкала самая настоящая Америка, которая для русского человека всегда казалась не менее загадочной и притягательной, чем тот же Марс.

— Я ведь говорила уже, что твои далёкие предки были, по— видимому, родом с Марса. Так что в самый кульминационный момент нашего…э-э… соединения сработала твоя генная память. А я девушка восприимчивая.

— Слушай, восприимчивая девушка, а мы домой сегодня попадём?

— Сильно хочешь домой?

— А ты что, боишься, что опять промажешь?

— Я вообще мало чего боюсь в этой жизни. Просто ты же сам признался, что никогда не был в Нью-Йорке.

— Точно. Не был. Хочешь сказать, что можешь устроить мне экскурсию?

— Теоретически ничего сложного в этом нет. Правила движения тут такие же, как в России?

— Насколько я знаю, если и отличаются, то не сильно.

— Так в чём проблема? Поехали? Карта у меня уже есть.

— Не вижу препятствий, как говаривал начальник тюрьмы в хорошем польском фильме «Ва-банк-2». О, слушай, раз пошла такая пьянка, то грех не заехать в гости к моему другу Сене! Давай, а?

— Давай. А у тебя адрес есть?

— Где-то он в Бруклине живёт, по-моему… Погоди-ка, — Егор полез в бардачок и после недолгих поисков выудил из его захламлённых недр старую, изрядно потрёпанную записную книжку. — Та-ак, посмотрим… Сеня. Семён Ивашевский. Вот. Адрес и телефон. Давай сначала позвоним, а то вдруг его дома не окажется.

— Какой номер?

Егор продиктовал.

Нет ничего волнительнее в этой жизни для русского человека, чем встречи со старыми друзьями после долгой разлуки. А уж когда такие встречи происходят на далёкой и чужой земле, то даже едва знакомые на родине люди часто кажутся друг другу чуть ли не близкими родственниками. Особенно, если они находятся в равном материальном положении.

— Тормози, моя умница, — сказал Егор. — Это и вправду Сеня.

— Когда тебя ждать? — осведомилась Анюта, останавливаясь напротив старого коричневого четырёхэтажного дома, метрах в двадцати от поджидающего на тротуаре Ивашевского.

— Не знаю, — честно признался Егор. — Как получится. А что, будешь скучать?

— Я никогда не скучаю.

— Вот и отлично… Слушай, забыл спросить. Я же выпил почти бутылку коньяка, а чувствую себя совершенно трезвым. Твоя забота?

— А как же. Моя. Тебе же сейчас опять пить, вот я решила облегчить твою участь.

— Ну, ты прямо мать Тереза! — восхитился Егор. — Ладно, я пошёл.

— Счастливо, — сказала Анюта и сама распахнула левую дверцу.

Ночной клуб с лихим названием «Не забуду мать Россию» располагался минутах в десяти небыстрой езды от Сениного дома на первом и втором этажах тридцатипятиэтажного, видимо, ещё довоенного небоскрёба, а ныне просто довольно высокого здания тёмно-красного, почти коричневого кирпича. И само здание стояло очень удобно — в глубине района, довольно далеко от шумных и людных улиц, а также от полицейских и праздношатающихся прохожих.

Егор сидел на маминой кухне у открытого окна, глядел на мощёную брусчаткой пустынную улицу и мучился похмельем. Час назад, Анюта отказалась его лечить, сказав, что в няньки к алкоголикам она не нанималась и, что тот, кто любит кататься, должен любить таскать за собой и саночки.

— Возить саночки, — поправил Егор.

— В данном случае слово «таскать», по-моему, подходит лучше, — резонно возразила Анюта.

В душе Егор был полностью с Анютой согласен, но всё равно было обидно страдать, зная что есть способ избавиться от мучений безо всяких последствий. Утешало Егора лишь то, что, во-первых, Анюта догадалась вернуться именно к маме, а не в Ростов, например, во-вторых, что у неё это получилось и они не попали куда-нибудь на Северный полюс или в дебри Амазонки и, в третьих, что похмелье было физическим, а не душевным. То есть, голова, конечно, болела, но и только. А уж это можно было перетерпеть, не прибегая к испытанному, но коварному методу, основанному на вышибании клина клином. Опять же мысль о водке или даже пиве ничего, кроме искреннего отвращения, не внушала. Хорошо ещё было то, что мама, когда он явился уже ранним львовским утром абсолютно никакой (правда двери своим ключом смог открыть и даже сумел раздеться, прежде чем рухнул на постель), не сказала худого слова, а, наоборот, пожалела и, уходя по делам оставила на столе пару сваренных всмятку яиц, свежезаваренный чай и ласковую записку.

Егор посмотрел на часы. Два часа дня. Он проснулся час назад и ограничился горячим чаем с лимоном. Пора было заставить себя поесть, после чего опять поспать и уж потом обдумать своё дальнейшее житье.

Вторично за этот день Егор проснулся в пять часов пополудни и понял, что чувствует себя достаточно хорошо для того, чтобы принимать решения и выполнять их.

Какие именно это должны быть решения, а также как и зачем их необходимо выполнять, он пока не знал, но чувствовал, что жизнь его с появлением в ней Анюты и Зои приобрела вместе с яркими красками и некоторую, так сказать, неопределённость и даже двойственность, чего он, как и любой нормальный мужчина, не любил, предпочитая уверенность в завтрашнем дне и ясность отношений. Опять же что-то нужно было делать с самим собой, так как продолжать зарабатывать деньги за баранкой собственной машины, которая давно и не машина вовсе, а добрый товарищ и даже — будем говорить прямо — любовница (вот бред-то, а?), было просто глупо, а учитывая Анютины возможности, глупо вдвойне.

Может, отправиться в путешествие? — размышлял Егор, лёжа на кровати и закинув руки за голову. Мир посмотреть, себя показать… Когда ещё такая возможность представится? Чтобы безо всяких там виз и прочих хлопот… Например, я никогда не был во Флоренции и в Париже. И в Буэнос-Айресе тоже не был. Дело, правда, это противоправное по всем международным законам и, если, не дай бог, прихватит где-нибудь полиция — так, совершенно случайно и потребует показать документы… Ничего, Анюта выручит. И потом, если потихоньку, незаметно, одним, так сказать, глазком… Ага, потихоньку. Как же! То-то ему последнее время удаётся вести себя потихоньку… Ну просто самый незаметный человек во всей Европе и Америке! Чёрт, магнитом все эти проблемы притягиваются, что ли? Или просто срабатывает некий закон компенсации? То есть, если уж тебе судьба подбросила некое чудодейственное средство в виде чуть ли не волшебной палочки, то, будь добр, и сам пользуйся и про друзей и родных не забывай. А что? Вполне может быть. Но если это верно, и такой закон действительно существует, то, значит, он должен внутренне готовиться к ещё большим сюрпризам, потому как «волшебная палочка» и она же Анюта, судя по всему, совершенствуется не по дням, а по часам, и на что она будет способна завтра, одному Аллаху известно. И с мамой нужно, вероятно, что-то решать. Хотя это как раз самое простое. Захочет — переедет жить к нему. Не захочет — он будет пока приезжать в гости, а там видно будет. Хотя особо гостеприимным этот город назвать нельзя, но, во-первых, все в наше время быстро меняется, а во-вторых, уж больно он красив, этот Львов. Красив и как-то по-особому уютен. Кстати, а где мама?

Егор прислушался и уловил на кухне бормотание телевизора и звяканье посуды.

Ага, значит мама уже дома. Что ж, пора вставать, подумал он, поднялся и пошёл на кухню.

Переезжать в Ростов мама отказалась.

— Нет, сынок, — вздохнула она. — Может, потом когда-нибудь… Меня там все давно забыли, а здесь друзья и работа. Ученики. И город, который, несмотря ни на что, я очень люблю. Ты же вряд ли согласишься переехать сейчас на Украину, верно?

— Да уж конечно! — энергично подтвердил мамино предположение Егор.

— Вот и я об этом. Тем более, что сейчас я благодаря тебе и Богу совершенно здорова. Мне даже говорят, что я помолодела лет на десять, представляешь?

— Ты действительно помолодела, — кивнул Егор. — Говорю тебе как сын и мужчина.

— И я себя именно так и чувствую, — слегка разрумянилась мама. — В конце концов, мне ещё нет и шестидесяти. А если учесть эти десять лет, на которые я помолодела, то даже пятидесяти! — она задорно тряхнула головой. — Чем чёрт не шутит, может, я ещё замуж выйду! А в Ростове… Ты ведь тоже не вечно будешь холостым ходить, а свекровь в доме — не лучший подарок молодой жене. Нет. Лучше ты пока будешь ко мне в гости приезжать, а я к тебе. Хорошо?

— Как скажешь, мам, — вздохнул Егор. — Но если передумаешь, то учти, что это предложение, что бы ни случилось, остаётся в силе.

Со стороны это, вероятно, выглядело самым обычным образом: двое мужчин сидят в хорошо отремонтированной «копейке», пьют пиво, курят и ведут непринуждённую беседу.

Возможно, друзья. Или деловые партнёры. Или просто хорошие знакомые.

И только более внимательный взгляд мог бы заметить, что, разговаривая, эти двое почему-то чаще посматривают не друг на друга, а куда-то вперёд и вниз, туда, где в машинах обычно располагается радиоприёмник или магнитофон. А чей-нибудь не в меру тонкий слух мог бы уловить и вовсе большую странность: в то время как в машине находилось только двое, разговор вели три человека! И третьим была женщина, обладающая мягким и приятным голосом низкого тона.

Впрочем, вполне может быть, что гипотетический наблюдатель с внимательным взглядом и тонким слухом, и не нашёл бы в данных обстоятельствах ничего странного, — при современных средствах развития связи вполне можно предположить, что эти двое просто говорят со своей общей знакомой по какому-нибудь мудрёному телефону, у которого микрофон и наушник вмонтирован по прихоти владельца прямо в приборную доску автомобиля.

Но не было поблизости никого, кто мог бы прислушаться и приглядеться — практически пуста была в этот час улица, на которой проживал друг Егора Владимир Александрович Четвертаков. А те редкие прохожие, которые всё-таки время от времени появлялись в поле зрения Егора и Володи, явно были озабочены своими мыслями и проблемами и не обращали ровно никакого внимания на двух друзей, уединившихся с пивом в салоне синих «жигулей» образца семидесятых годов прошлого века.

Тем временем, Володька Четвертаков, поначалу чувствовавший себя явно не в своей тарелке, полностью освоился и даже успел уговорить Анюту незаметно полечить его жену Надю, детей и собаку, которые, в общем-то, были вполне здоровы, но в целях профилактики…

— Но учтите, Владимир Александрович, — чувственным голосом предупреждала Анюта, — только ради вас и только в целях профилактики.

— Нюточка! — радостно восклицал Володька. — Родная! О чём вы говорите! Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя жены, как говаривал отец Фёдор из вечно живой книги «Двенадцать стульев». Разве ж я не понимаю? Нам, людям, только волю дай — и мы тут же взвалим свои проблемы на высшие силы. Лишь бы самим ничего не делать. Но ведь с другой стороны и грех не воспользоваться такой возможностью! А, как вы считаете?

Анюта смеялась, соглашалась, что не воспользоваться подобной возможностью действительно грех, но считать себя какой-то там высшей силой решительно отказывалась.

— Бросьте, Володя, — говорила она. — Какая ещё, к чёрту, высшая сила… Запомните, — для вас я просто Анюта.

Егор только диву давался, слушая этот приятельский трёп, в который ему лишь изредка удавалось вставить реплику-другую и вспоминая с каким трудом он сам устанавливал с этим существом женского пола более менее постоянный и дружеский контакт. Он даже в какой-то момент поймал себя на том, что испытывает к другу Володьке нечто вроде ревности и очень позабавился этому обстоятельству, но тут весёлая беседа неожиданно кончилась, потому что Анюта, прервав саму себя, встревожено воскликнула:

— Ого!

— Что? — одновременно спросили Егор и Володя.

— Погодите, сейчас уточню, — ответила Анюта и замолчала.

Друзья открыли ещё по одной бутылке пива и закурили.

— Ну и как тебе это всё? — заполняя паузу, осведомился Егор, кивая на радиоприёмник.

— Охренеть, — коротко и честно признался Володька. — При всей своей нелюбви к фантастике, вынужден признать, что это именно фантастика и есть. И ещё должен констатировать, что тебе повезло так, как, возможно, не везло никому и никогда. Ну и меня твоим везением зацепило по краешку. Так что, с меня, когда всё это закончится, большая и вкусная бутылка.

— Что значит «когда закончится»? — не понял Егор.

— Так ведь все когда-нибудь заканчивается, — пожал плечами Четвертаков. — Вот наберётся Анюта силёнок у нас, оклемается окончательно и того… Ищи её свищи в космических просторах! Правильно я говорю, Анюта?

— Всем домой хочется, — философски заметил Егор. — А Анюта будет прилетать к нам в гости. Верно я говорю, Анюта?

— Если будет к кому прилетать, — сказала Анюта. — Я тут только что перехватила кое-какую информацию, и она мне совсем не понравилась. Информация пока закрытая, но, боюсь, если она верна, то скоро станет известна всем. И тогда, мальчики, я вам не завидую.

— Нам, это кому? — быстро спросил Володька. — Мне и Егору?

— Нет, — сказала Анюта с печалью в голосе. — К сожалению, всем людям.

— Ты это прекращай, — строго заметил Егор. — Нас пугать не надо. Мы и сами, кого хочешь, испугаем.

— Вы лучше послушайте и сами решайте, пугаться вам или нет. Включаю запись.

В динамике что-то отчётливо щёлкнуло, и чей-то очень знакомый, мужской голос, но с какими-то совсем незнакомыми интонациями закончил явно только что начатую фразу:

— … десять миллионов человек. Вы представляете, что будет, если начнётся паника?

— Да что десять миллионов… — устало ответил второй, тоже мужской, но уже гораздо менее знакомый голос. — В стране сто сорок пять миллионов с хорошим хвостиком. А в мире — шесть миллиардов человек. Это ведь всех касается.

— М-мда… Послушайте, а вы полностью уверены в достоверности этой информации? Может быть, все не так страшно? Пусть, чёрт возьми, сто раз проверят и опять доложат! Пусть с американцами ещё раз проконсультируются!

— Консультировались уже. У них те же данные. Но, разумеется, сейчас снова и снова все проверяют и перепроверяют.

— Хорошо. Сколько им нужно времени на проверку данных?

— Сказали, что хватит суток. А с учётом дополнительных консультаций с американцами и коллегами из других стран — двух.

— Двое суток… Хорошо, а какие-нибудь предварительные рекомендации они дать могут?

— В каком смысле?

— В смысле наших действий. Что делать, проще говоря. Они знают?

— Насколько я понял, — нет.

— Что, вообще никаких предложений?!

— Дело в том, что подобный вариант никогда не рассматривался в ввиду своей… как бы это выразиться… безнадёжности, что ли. То есть, с самого начала было ясно, что если завтра такое случится, то всем… кранты. Нет у нас на сегодняшний день технологий, с помощью которых можно было бы эту, извините, хренотень, остановить. Нет и в ближайшие годы не предвидится. Собственно, времени у нас тоже нет. Счёт, насколько я понял, идёт буквально на недели. А, может, и на дни.

— А если… Впрочем, ладно. Жду вас лично с подробнейшим докладом завтра в это же время. И прихватите там с собой кого-нибудь из этих умников, кто помоложе и посмекалистей. У пожилых, конечно, знаний и опыта больше, но нестандартно мыслить они зачастую уже разучились. А нам как раз и нужны нестандартные решения. Впрочем, я всё же надеюсь, что тревога ложная, и всё обойдётся. До завтра.

— До свида…

На этом запись оборвалась.

— Так, — после короткого, но тягостного молчания требовательно вопросил Четвертаков. — И что сие означает?

— По-моему, — не очень уверенно сказал Егор, — один из говоривших — это наш Президент. Во всяком случае, голос очень похож. А вот второй…

— Второй — это ваш Секретарь Совета Безопасности, — проинформировала Анюта. — Вы их слышали практически в режиме реального времени. То есть буквально через пару минут после того, как они закончили разговор.

— Это мне понятно, — стараясь говорить совершенно спокойно, сказал Володька. — Мне не понятно о чём они говорили. Анюта, кончай тянуть кота за хвост и признавайся. Что случилось?!

— Даже не знаю, стоит ли об этом говорить…

— Анюта! — рявкнул Егор. — Что это за женские штучки?!

— И ничего не женские. Просто я сама ещё до конца ни в чём не уверена. Но если вы настаиваете…

— Мы — настаиваем, — хором подтвердили Егор и Володя.

— Ладно. В общем, мне трудно и больно об этом говорить, но, кажется, ваше солнце гаснет.

— Эка невидаль! — попытался пренебречь сообщением Анюты Егор. — Да оно уже миллионы лет гаснет. И ещё десятки миллионов гаснуть будет.

— Погоди, Егор, — поморщился Четвертаков. — Анюта, ты что, хочешь сказать, что наше солнце гаснет слишком быстро?

— Вот именно, — подтвердила Анюта. — Процесс неожиданно начался несколько дней назад и стремительно ускоряется. Приобретает, как принято у вас говорить, лавинообразный характер. Пока это заметили только ваши учёные, которые специально занимаются исследованием солнечной активности. Теперь и я. Но совсем скоро, если всё будет продолжаться с той же прогрессией, что и сейчас, мы это увидим, что называется, невооружённым глазом.

— Гаснет… — пробормотал Егор потрясённо. — Не понимаю. Как солнце может погаснуть? Это же солнце!

— Так и может, — сказала Анюта. — Как свеча на ветру. Вообще-то странно. По моим данным у вас вполне благополучное и здоровое светило. Оно не должно гаснуть.

— Что значит «здоровое»? Разве солнце живое?

— Может и живое, — серьёзно ответила Анюта. — Смотря, что под этим понимать. Но дело не в этом. Дело в том, что оно всё-таки гаснет. Хотя гаснуть не должно. Есть у меня, правда, одно подозрение, но оно нуждается в проверке.

— Все подозрения — потом, — отрезал Четвертаков. — Что нам делать? Людям, то есть?

— Если всё верно, то только одно — молиться.

— Бога нет, — негодующе фыркнул Володька.

— И это медицинский факт? — с иронией осведомилась Анюта. — Лично я не подписалась бы под этим категоричным утверждением.

— Постой, постой, — заволновался Четвертаков. — Ты что, хочешь сказать, что ОН есть?

— Лично я в этом не сомневаюсь, — быстро обозначил своё отношение к данному вопросу Егор.

— И не надо, — сказал Володька. — Я у Анюты спрашиваю.

— Есть сила, — назидательно сообщила она, — которая совершила сознательный акт создания нашей Вселенной. Если хотите, её можно называть Богом.

— И ты совершенно точно знаешь, что такая сила есть? — прищурился Володька.

— Совершенно точно может это знать только вышеупомянутая сила, — туманно ответила Анюта.

— А если без демагогии?

— А если без демагогии, то, что бы я не утверждала, тебе в любом случае придётся принимать мои слова на веру. Или не принимать. То есть опять возникает вопрос веры. Или ты веришь в то, что Бог есть или, наоборот, что его нет. Но в любом случае веришь, а не знаешь. Тут всё дело в том, что для моей веры в эту высшую силу, возможно, есть больше фактических оснований, чем для вашей.

— Ребята, — жалобно сказал Егор. — О чём вы говорите? Тут всем нам полный… наступает, а они о существовании Бога спорят!

— Потому и спорим, что он наступает, — резонно заметил Володька. — В подобных обстоятельствах, знаешь ли, очень полезно знать, есть Бог или его нет.

— И вести себя соответственно? — с горечью спросил Егор.

— Именно, — подтвердил Четвертаков. — Именно, что соответственно.

— Мальчики, — вмешалась Анюта, — может, я всё же сначала все проверю, а потом уже будем спорить?

— И как именно ты собираешься проверять? — спросил Егор.

— Просто подберусь поближе к вашему светилу и внимательно посмотрю, что и как.

— А ты… это можешь?

— Теперь уже могу. Только мне нужна твоя машина. Она… в общем, это долго объяснять, но без неё я не могу перемещаться в пространстве.

— Бери, — кивнул Егор. — Да и как я могу тебе запретить? И вообще она уже давно не моя и, как я подозреваю, вовсе не машина.

— Машина, машина, — успокоила его Анюта. — Только совсем другая. Так я поехала?

— Что, прямо сейчас?

— А чего ждать?

— И то верно… И сколько тебя не будет?

— Точно сказать не могу. Может, сутки. Может, больше. Ждите.

Они попрощались, вылезли из машины и захлопнули дверцы. Анюта затемнила стекла, коротко просигналила, плавно тронулась с места и, набирая скорость, скрылась в ближайшем переулке.

— Вот чёрт, — сказал Егор, хлопнув по нагрудному карману, — сигареты забыл.

— Пошли, — сказал Володька, — у меня дома есть. И пиво ещё осталось.

— Пиво — это хорошо, — задумчиво сказал Егор. — Но мне что-то захотелось водки.

— Не вижу препятствий, — согласился Четвертаков.

И они направились к ближайшему гастроному.

Водка на этот раз произвела на организм не большее впечатление, чем обычная вода из-под крана. Они уговорили пол-литра на двоих под бутерброды с копчёной колбасой и пиво и остались при этом совершенно трезвые.

— Не берет, — констатировал Четвертаков, разглядывая пустую бутылку из-под «Гжелки» в своей руке так, словно видел её впервые в жизни. — Последний раз со мной подобный случай произошёл в Афгане. Мы тогда, помнится, с лейтенантом Сашкой Ржаным, командиром разведвзвода, минут за сто пятьдесят около литра чистейшего медицинского спирта убрали вдвоём, а в качестве закуски нам служила пачка печенья «Юбилейное».

— И что? — вяло поинтересовался Егор.

— И ничего. Ни в одном глазу. Тогда тоже смерть-старушка совсем рядом ходила.

— Сейчас она не просто ходит. Практически с нами третьей сидит. И не только с нами. — Егор покачал головой. — Нет, на самом деле всё равно не ощущаю. Головой понимаю, а так, чтобы всем, что называется естеством, — нет.

— Чтобы всем естеством подобную вещь понять, — вздохнул Володька, — надо её своими глазами увидеть. А мы пока не видим. Вот я смотрю за окно и вижу, что солнце светит так же ярко, как и всегда. Как я при этом могу осознавать, что оно уже начало гаснуть?

— Когда мы это увидим глазами, будет поздно, — резонно заметил Егор.

— Можно подумать, сейчас не поздно! — фыркнул Володька. — Тут изначально все поздно. Думай, не думай, а остаётся только одно: сливать воду и тушить свет. В прямом смысле слова. А что делать? Теоретически можно залезть под землю в какое-нибудь глубокое и хорошо оборудованное атомное убежище с запасами еды и прочего на много лет. Такие наверняка есть. Но, во-первых, в них и без нас есть кому забраться, а во-вторых, просидеть остаток жизни под землёй, зная что надежды всё равно нет… Извините. Лучше уж сразу… того. Детей только жалко — не успели пожить.

— Это ты брось, — неуверенно сказал Егор. — Мы ещё поборемся.

— Поборемся, конечно, — в десятый, наверное, раз вздохнул Володька. — Куда мы денемся? Может, всё ещё и обойдётся…

— Эх, что-то как-то грустно, — сказал Егор. — Позвоню-ка я Зое и назначу-ка я ей свидание. Анюта всё равно до завтрашнего дня точно не появится, так что надо пользоваться.

— Она что, ревнует? — смешно задрал брови Володька.

— Да как тебе сказать… — замялся Егор. — Что-то вроде этого наблюдается.

— Ни хрена себе… Ну ты, казак, даёшь — влюбил в себя инопланетное существо женского пола! Полный атас.

— Во-первых, она не инопланетное существо, — самодовольно подкрутил ус Егор. — У неё нет своей планеты. А во-вторых, — да мы, казаки, такие. Не то, что некоторые пришлые непонятно какого роду— племени.

— Давай — давай, — зловеще поощрил его Четвертаков. — Гордись, пока можно. Скоро гордиться нечем будет. И некем. И некому. Ты будешь звонить или нет? А то мне что-то спать захотелось. Договаривайся давай, и я спать лягу, — и в ответ на недоуменный взгляд Егора добавил. — Это, наверное, реакция организма такая на неприятные известия.

— Погоди, — вспомнил Егор, — ты же в Москву завтра собирался?

— Ага, — сказал Володька. — Вот сейчас я все брошу и поеду в Москву!

— Тоже правильно, — согласился Егор и взялся за телефон. — Какая уж тут Москва…

Зоя на этот раз оказалась дома. Егор договорился с ней встретиться через час в центре, у здания цирка, и поднялся уходить.

— Отдыхай, — сказал он Володьке. — Ты отдыхай, а я пойду встречаться с красивой девушкой. Кто знает, может больше и не доведётся.

— Типун тебе. Только сразу, как Анюта объявится, звони.

— Чего там звони… Вместе с ней и приеду.

Они распрощались, и Егор вышел на улицу.

На улице было ярко и тихо. Быстро высыхающие лужи бросали во все стороны весёлых солнечных зайцев.

Егор попытался посмотреть в упор на уже совсем почти летнее солнце и, тут же, ослеплённый, затряс головой. Думай о приятном, сказал он себе. О приятном и волнительном. Думай о том, что было во Львове и о том, что, возможно, будет сегодня. Тебе ведь этого хочется? Очень хочется. Вот об этом и думай. А о солнце не думай, не надо. Тем более, что думы твои всё равно ни к чему не приведут. А если ты такой мудак, что не можешь об этом не думать, то нечего было назначать девушке свидание, а нужно было набрать ещё водки, пойти к ребятам в мастерскую и надраться. Не смотря на все сопротивление организма. А завтра проснуться и тут же надраться снова. Решить, так сказать, проблему. По-русски и по-мужски. Но ты этого не сделал. А раз не сделал, то думай о Зое и о том, как вам опять будет хорошо.

Так уговаривал себя Егор, неторопливо шагая к месту встречи.

И, таки, уговорил.

Во всяком случае, когда он, стоя на углу, у цирка, издалека заметил Зою, то мысли о гаснущем солнце и неизбежной смерти торопливо покинули его голову и сердце.

Он стоял с цветами в руках и с удовольствием наблюдал, как лёгкой походкой в летнем платье Зоя идёт по улице, улыбаясь просто оттого, что у неё хорошее настроение, что день замечательный, и прямо сейчас её ждёт встреча с ним, Егором Хорунжим.

А может быть, он просто верил, что улыбается она именно поэтому.

— Здравствуй, — сказал протягивая цветы и целуя девушку в губы. — Я соскучился.

— Я тоже, — ответила Зоя на поцелуй. — Водка, пиво и розы. Изысканный набор.

— Добавим к нему шампанского?

— И мороженного!

— Тогда нам с тобой прямая дорога в «Зелёную горку». Пошли?

— Пошли!

Что может быть приятней майского вечера в «Зелёной горке», когда рядом любимая девушка, а в карманах полно денег? Трудно сказать так вот сразу. Пожалуй, что и ничего. То есть, разумеется, можно найти более приятные душе вещи, но они будут, так сказать, из других категорий и жанров. Это всё равно, что сравнивать игру «Спартака» и труппы МХАТ.

Они провели чудный вечер, который закончился не менее чудно у Егора дома, плавно перейдя в полную любви и нежности ночь.

Егору было так хорошо, что он на время забыл и об Анюте, и о страшном её сообщении, и вообще обо всём. Да и зачем было помнить о ком или о чём бы то ни было, когда в целой Вселенной, кроме него и Зои, на данный момент не существовало никого и ничего?

Совершенно счастливые они заснули, обнявшись, а под утро Егор проснулся от того, что за дверью, на крыльце, плакал кот Тихон.

Плакал он тихо, полностью оправдывая своё имя. Но жалобно и как-то очень по-человечески.

Егор осторожно высвободил руку, на ощупь нашёл штаны и сигареты, оделся и вышел во двор.

— Тишка, Тишенька, — позвал он негромко, присаживаясь на крыльце и закуривая.

В руку ему ткнулось тёплое и мягкое, — кот просил защиты и ласки.

— Ну, что с тобой, дурачок, — нежно спросил Егор, беря серого любимца на колени. — Не бойся, всё будет хорошо…

Он гладил и успокаивал кота, курил, смотрел в звёздное предрассветное небо и медленно осознавал, что сегодня ему уже не уснуть и что единственное, что он сейчас может сделать — это заварить чаю, сесть с большой кружкой прямо здесь на крыльце и терпеливо ждать, когда взойдёт солнце.

Так он и поступил.

Утро, однако, выдалось пасмурным. Перед самым уже рассветом невесть откуда набежали тучи и повеяло сырым преддождевым холодком. Тут же снова захотелось спать, и Егор, справедливо рассудив, что солнце от него никуда не уйдёт, а если и уйдёт, то ему об этом найдётся кому сообщить, погладил уже давно спящего рядом Тихона, поднялся и пошёл в дом к Зое.

…Ему приснилось, что он, Зоя, Володька Четвертаков со всей семьёй, мама, Коля Тищенко по кличке Король и ещё куча какого-то близко знакомого народа находятся на космической станции где-то в районе орбиты Сатурна. Возможно, даже, что и сама станция вращалась вокруг Сатурна, потому что он и Четвертаков как раз напялили скафандры и вышли наружу совершенно непонятно с какой целью, и Егор сквозь прозрачный щиток шлема во всей красе наблюдал эту удивительную окольцованную планету в ореоле всех своих спутников.

Сатурн был ближе всего, а дальше, за ним, Егор, приглядевшись, различил Уран и Нептун. Он повернулся на сто восемьдесят градусов и увидел величественно плывущую среди звёзд громаду Юпитера, а дальше — Марс и Венеру, и Меркурий, и слепящий шарик Солнца. И только Землю он не нашёл, сколько не шарил внимательными глазами по этому мультяшно-киношному космосу.

— А где Земля? — по радио спросил он у Володьки Четвертакова, который, зацепившись ногами за какую-то скобу, стоял на покатом боку станции, загораживая собой Центр галактики, метрах в десяти от Егора.

— Нету Земли, — буднично ответил друг Володька. — Замёрзла.

«Как это замёрзла? — хотел спросить Егор. — Вон же солнце светит», но вместо этого проснулся.

— … замёрзнем, — сказал чей-то незнакомый голос, и Егор тут же понял, что это включён телевизор.

Он посмотрел налево и увидел, что Зои рядом с ним нет. Тогда он посмотрел направо и увидел, что девушка, обмотавшись банным полотенцем, сидит за столом и внимательно смотрит и слушает телевизор, а на столе перед ней стоит чашка кофе, и в левой руке дымится сигарета. Причём пар от кофе и сигаретный дым двумя совершенно параллельными струйками поднимаются к потолку и там смешиваются. Белый с голубым.

Это было очень красиво, но Егор тут же вспомнил свой сон, а вслед за этим и весь вчерашний день. Ему стало нехорошо. Тем более, что по телевизору известный на всю страну диктор новостей продолжал вещать:

— Из внушающих доверие источников нам стало известно, что на солнце сейчас действительно происходят не совсем пока понятные учёным процессы. Однако оснований для паники нет никаких, потому что, как сказал в телефонном разговоре с нами известный астрофизик профессор Севрюгин, наше Солнце, несомненно, когда-нибудь погаснет, но мы этого уже не увидим. А теперь — новости спорта.

Зоя щёлкнула пультом, и телевизор погас.

— Доброе утро! — сказал Егор фальшивым голосом. — Как спалось королеве?

— Привет, — она повернулась и посмотрела на Егора серьёзными глазами. — Ты слышал, что говорил этот придурок?

— Почему придурок? — вяло возразил Егор. — Он же не сам это придумывает, а только зачитывает текст, который ему дают… А что он говорил?

— Он говорил, что по некоторым данным наше солнце стремительно гаснет. Настолько стремительно, что, якобы, для ныне живущих на земле может наступить такой день, когда они увидят в небе солнце в последний раз.

— Для всех ныне живущих когда-нибудь наступит такой день, — попытался пошутить Егор. — Раз мы все умрём, то, значит, для каждого из нас…

— Не придуривайся! Он ясно сказал, что солнце гаснет. Придурок! Разве можно о таких вещах трепаться на всю страну?! Совсем наши телевизионщики крышей поехали. Особенно с учётом контингента, который смотрит телевизор в это время.

— Кстати, а сколько время? — спросил Егор.

— Одиннадцать десять. И уже сорок минут, как я не сплю. Слушай, неужели это правда?

— Что-то я не пойму, — сказал Егор одеваясь. — Ты же будущий журналист и прекрасно должна знать, что такое средства массовой информации. Особенно телевидение. Разве можно верить всему, что они говорят и показывают? Эдак действительно может крыша поехать. И потом…

— А ты посмотри за окно, — как-то неестественно спокойно посоветовала Зоя. — Или, что ещё лучше, выйди во двор.

— А что? — насторожился Егор.

— Если ты художник, то должен заметить. Лично я заметила. Хоть и не художник.

— Ну-ну, — неопределённо сказал Егор. — Ты главное не волнуйся. Сейчас разберёмся, — и босиком прошлёпал к двери.

«Неужели всё-таки правда?» — с тоской в сердце подумал он, медленно отворил дверь и вышел на крыльцо.

На первый взгляд в мире ничего не изменилось. Утренние облака убежали за горизонт и в необычно синем для Ростова небе (но необычное — не значит небывалое) сияло одинокое солнце. Такое же, кажется, яркое и ласковое, как всегда.

Действительно такое же?

Егор закурил, повернул голову и посмотрел на привычный пейзаж не прямо в упор, а сбоку, краем глаза, косым скользящим взглядом.

Так смотрят художники, когда им нужно рассмотреть то, что не заметно для обычного, пусть даже и внимательного взора и разведчики в ночной темноте.

Егор при нужде всегда пользовался этим безотказным приёмом и даже когда-то читал какое-то наукообразное объяснение по этому поводу. Помнится, было там что-то про колбочки и сетчатку…

Теперь мир изменился. Какие-то детали и предметы, хорошо заметные ранее, пропали или смазались. Но зато ярче проступили краски. И была в этих красках какая-то странность, то, чего раньше он не замечал ни прямым, ни косым, ни каким бы то ни было иным взглядом.

Егор никогда не был особенно хорошим живописцем. В институте он имел по живописи довольно— таки хилую четвёрку и прекрасно понимал, что оценка эта вполне справедливо отражает его способности наносить краски на бумагу или холст. То есть, видеть-то он видел, но вот передать… Или сказать своё… С этим были всегда проблемы. То ли дело скульптура или, скажем, керамика, где все можно пощупать руками и обозреть полученную форму со всех сторон. Где осязание творца не менее, а зачастую и более значимо, чем его зрение и уж, тем более — цветовосприятие.

Нет, он не был хорошим живописцем. Но он был неплохим художником. То есть человеком, воспринимающим окружающее несколько тоньше других. И он увидел.

Краски стали не просто ярче — они приобрели иные, невиданные прежде оттенки.

Как будто кто-то поставил на солнце тонкий и прозрачный бледно-жёлтый фильтр.

Самое забавное, подумал Егор, что я даже не могу уговорить сам себя, что все это мне только кажется. И что теперь делать? Ну, во-первых, наверное, надо успокоить Зою. Хотя бы на время. Во-вторых, дождаться Анюту и послушать, что она скажет. В третьих, пока Анюта не появилась, надо бы закупить побольше угля и дров. Шила в мешке не утаишь, и не сегодня-завтра народ кинется закупать топливо… Господи, о чём я думаю! Какой, на хер, уголь… Если Солнце действительно гаснет, то тут никакой уголь не поможет. Замёрзнем все к такой-то матери, как ямщики в глухой степи… Ну, какое-то время, с другой стороны, продержаться можно, а там, глядишь, кто-нибудь что-нибудь придумает, или ситуация изменится. Сегодня солнышко гаснет, а завтра возьмёт и передумает. Может такое быть? Запросто. А может такое быть, что учёные сумеют зажечь над планетой пару-тройку искусственных солнц? Чёрт его знает… Кажется, это называется управляемой термоядерной реакцией и кажется, этой самой реакцией мы управлять пока не умеем. Нет, не владею я информацией. Так, почитывал что-то на обывательском уровне. Да и то невнимательно. В любом случае, кроме топлива, понадобиться и продовольствие. Что там в первую очередь закупают на случай войны? Соль, сахар, спички, мыло, консервы, муку, подсолнечное масло, крупу… Интересно, откуда я всё это знаю? Бабушка Полина, кажется, что-то рассказывала и вообще… Господи, ведь паника же сейчас начнётся жуткая! Хорошо, что пока у меня есть Анюта… Оружие, что ли достать… Попросить Короля… Деньги есть… Маму нужно будет забрать обязательно, иначе пропадёт она там одна в своей львовской квартире. Отопление отрубят — и всё. А у меня свой дом всё-таки… И Зою… А Володька? Впрочем, у него дача кирпичная с отличным погребом… Кстати и погреб, наверное, надо переоборудовать под убежище, — когда подступят совсем серьёзные холода, стены уже не защитят. Помнится, где-то у меня валялась брошюрка по гражданской обороне, где, кажется, был план-схема переустройства стандартного погреба под атомное убежище. Надо бы сегодня же найти, а если её нет, то сходить в библиотеку…

Дверь открылась и на крыльцо вышла Зоя. В платье.

— Ну что, — спросила она. — Видишь?

— Что-то, вроде, есть, — как можно более небрежно постарался пожать плечами Егор. — А что — не пойму. Дымка какая-то в воздухе.

— Ага. Дымка. Да более чистого воздуха я в жизни не видела! Ты на солнце глядел?

— Чтобы потом уже совсем ничего не видеть?

— Тундра ты консервативная. Как и большинство мужчин, впрочем. На солнце, чтобы ты знал, даже полезно время от времени смотреть. Недолго, конечно. Глаза должны получать свою порцию ультрафиолета. Так вот. Я на солнце смотрю довольно часто. И сегодня смотрела тоже.

— И что?

— И то, что обычно больше секунды выдержать невозможно. Да и опасно это — смотреть дольше. Но сегодня я смогла смотреть на солнце явно больше секунды. Безо всяких неприятных последствий.

— Это у тебя просто глаза привычные, — не сдавался Егор.

— А ты возьми и сам попробуй. Или слабо?

— И попробую. Подумаешь, делов… Прямо сейчас и попробую. Но если я ослепну, то ты до конца жизни будешь водить меня за ручку и кормить с ложечки. Идёт?

И, не дожидаясь ответа, он повернул голову и взглянул прямо на солнце.

По глазам ударило белым и горячим, но перед тем как зажмуриться, за краткое мгновение до этого, он успел заметить, что в этот белый слепящий свет кто-то уже добавил каплю алого и несколько капель жёлтого. Кровь и золото.

За этот длинный, почти совсем уже летний день Егор вместе с Зоей успели многое. Конечно, если бы не Володька Четвертаков, который одолжил другу старый, но вполне ещё способный передвигаться «опель-кадет» какого-то из своих клиентов (тот отдал машину в ремонт, заплатил аванс, а сам куда-то пропал), они бы в жизни столько не сделали. И ещё очень помогли Володькин же неисчерпаемый жизненный опыт, наличие большого (в их понимании) количества свободных денег, а также то, что в городе практически никто, кроме них, пока не верил в происходящее. Они и сами не очень верили. Вернее, не хотели верить. Но делать вид, словно ничего не происходит, а если и происходит, то как-нибудь утрясётся, тоже не было никакой возможности. В результате Егор даже порадовался тому, что не выдержал и вкратце рассказал Зое об Анюте и о том, что с солнцем, скорее всего, действительно происходят какие-то непонятные вещи. Во всяком случае, он убедился, что девушка хороша не только за столиком летнего кафе и в постели, но и в трудной жизненной ситуации, когда от холодной головы и энергии, которую ты способен развить, зависит многое, если не всё. Энергии у Зои оказалось более чем достаточно, а что касается холодной головы… Егор только глазами хлопал, когда Зоя помогала Володьке Четвертакову составить список первоначальных покупок, — можно было подумать, что она занималась подобными делами всю свою жизнь. И ещё. Он радовался, что уже не нужно ничего решать, а можно действовать.

В этот день они успели купить и перевезти к Егору практически все намеченные продукты питания, лекарства, а также бензин и портативную японскую электростанцию. Доллары таяли стремительно, но Егор не жалел денег. Собственно, он их никогда не жалел и раньше, а уж теперь и вовсе было бы глупо беречь эти бумажки, которые совсем скоро, вполне возможно, полностью утратят всю свою извечную кичливую власть и значение.

Ночевать Зоя опять осталась у него.

Они долго стояли, взявшись за руки, во дворе и сквозь просвет в деревьях смотрели на багровый закат, на высокие, неподвижные, налитые до краёв алым светом облака и слушали начинающийся ветер.

— А помнишь, — спросила Зоя, — мы видели, как солнце садится в Азовское море и получается два солнца.

— Да, — сказал Егор. — Вроде бы чуть ли не вчера это было, а кажется, что сто лет прошло.

— Мы… — голос у Зои предательски прервался, но она быстро овладела собой. — Так всегда бывает, когда много событий в короткий промежуток времени.

— И каких событий… — пробормотал Егор. — Пойдём в дом. Есть хочется.

— Сейчас. Какой красный закат… Никогда не видела такого красного заката. Это наверное потому, что солнце быстро остывает.

— Ерунда, — возразил Егор. — Ты просто, во-первых, ещё слишком молодая и вообще мало что видела в своей жизни, а во-вторых, накручиваешь себя. Лично я видел и более багровые закаты. Просто завтра будет ветреный день. Пошли, а то правда есть очень хочется.

За день они здорово измотались, но сил посмотреть и послушать последние новости у них хватило. Ничего нового, впрочем, они не услышали. Те же уверения солидных на вид учёных, что для паники нет никаких оснований и пространные их рассуждения о том, как, в сущности, мало нам известно о космосе вообще и о нашем светиле в частности. Разумеется, жалобы на скудное финансирование науки и бегство самых талантливых на Запад. Бодрые выступления политиков и несколько растерянный вид корреспондентов и ведущих.

— Явно что-то знают, — прокомментировала Зоя. — Но не говорят. В стране, где практически нет частных телекомпаний, настоящей свободы слова быть не может. Нет, давай лучше радио послушаем. Американцев каких-нибудь. Или англичан.

Егор включил свой старенький «Океан» и принялся вертеть ручку настройки.

Старый, ещё советской сборки транзистор, не подвёл. Он поймал и американцев, и англичан, и французов. Он мог бы, наверное, поймать все ведущие радиостанции мира, но Егору и Зое хватило и этого. Через час напряжённого путешествия по эфиру ясно стало одно: человечество находится в преддверии самой страшной паники за всю свою историю. Знания европейских языков, которое за последнее время Анюта вложила в Егора, вполне хватило тому, чтобы осознать сей факт со всей определённостью.

— Что же будет? — испуганно спросила Зоя, когда Егор выключил приёмник. — Что будет, Егорушка?

— Ничего, — обнял её за плечи Егор. — У нас есть Анюта, и она что-нибудь придумает. Давай спать. Уже час ночи. Сегодня был трудный день, а завтра, думаю, будет гораздо труднее. Не одни мы такие умные и дальновидные. И не одни мы слушаем новости.

— Спать… Как можно спать, когда наступает конец света? Мне страшно, Егорушка!

— Нужно. Спать можно и нужно всегда, когда есть такая возможность. Мне самому страшно. Но мы пока живы. А раз мы живы, то, значит, конец света ещё не настал. В любом случае нужно дождаться Анюты и…

— Анюта, Анюта! Где она, твоя Анюта? Да и не верю я, что она сможет нам помочь. У неё свои проблемы — иначе она не оказалась бы на Земле. Да и кто мы ей? Родственники? Соплеменники? Она даже не человек, насколько я поняла из твоего рассказа. Сгусток разумной энергии или что там ещё… Зачем ей нам помогать?!

— Что значит «зачем»? Разве помогают для чего-то? Помогают просто потому, что помочь надо. А что касается сгустка, так все мы сгустки разумной энергии. Просто Анюта имеет для этой энергии иную форму, вот и всё. Зря ты так. Она хорошая.

— Хорошая… Ладно, пусть ты и прав, пусть Анюта спасёт нас каким-нибудь фантастическим способом. Но скольких она может спасти, ты думал?

— То есть? — растерялся Егор. — В каком смысле «сколько»?

— В прямом. Сколько именно человек она способна спасти? Какое количество? Двоих? Троих? Десяток? Сотню? Сколько?!

— Да уж, — криво усмехнулся Егор. — Сколько бы не смогла, а нас на Земле все равно многовато. Как-то я об этом, признаться, раньше не думал. Не успел, наверное.

— Да если бы и успел, что толку… Это проблема выбора, понимаешь?

— А что тут выбирать? — удивился Егор. — Ты да я. Да родители. Да Володька Четвертаков с семьёй. Ну, может, ещё кто…

— А если Анюта скажет, что может обеспечить безопасность только, например, троим? Или двоим? Что ты тогда будешь делать?

— Слушай, — разозлился Егор, — давай, как говаривал товарищ Сталин, преодолевать трудности по мере их поступления. Ни солнце ещё не погасло, ни Анюты пока нет, а мы тут с тобой уже начинаем играть в извечный нравственный выбор российской интеллигенции. Терпеть не могу подобных разговоров. «Как ты поступишь, если увидишь, что на твоих глазах обижают женщину или ребёнка?» Да откуда я знаю, как поступлю? Вот пусть сначала их на моих глазах обидят, а уж потом я как-нибудь поступлю. И этот поступок будет или нравственным или безнравственным. Зависит от ситуации и от моего конкретного душевного порыва. И вообще, что б ты знала, я не интеллигент. Я, знаешь ли, потомственный донской казак. Так что, если припрёт, я особенно рассуждать не буду, а буду я действовать по обстановке и так, как считаю нужным и необходимым в данный конкретный момент. Так что ты оставь эти провокационные разговорчики и давай действительно спать. Устал я. А насчёт выбора… Не волнуйся, выберем, когда надо будет. И сами за этот выбор перед собой и Богом ответим.

— Ой, ой, какие мы крутые, — насмешливо сказала Зоя. — Не интеллигент он, видите ли. Он, видите ли, казак. По— твоему, что, среди казачества не было интеллигенции? Я, между прочим, тоже донская казачка и…

И тут за окном коротко и резко дважды просигналила машина.

Егор замер и повернул голову на звук.

— Это Анюта! — вскочил он с дивана. — Она вернулась! Идём!

И, схватив Зою за руку, он потащил её двор.

Анюта стояла на улице, перед воротами и, когда Егор вместе с Зоей выскочили за калитку, она мигнула фарами и гостеприимно распахнула обе дверцы.

Егор плюхнулся на место водителя, засмеялся и ласково погладил руль.

— Здравствуй, — сказал он.

— Привет, — ответила Анюта. У неё был уставший голос. — А почему Зоя не садится?

— Зоя! — позвал Егор. — Иди сюда, Анюта вернулась!

— Зоя подошла и с независимым видом села рядом.

— Здравствуй, Зоя, — сказала Анюта.

Девушка вздрогнула и непроизвольно обхватила себя руками. Одно дело, когда тебе рассказывают про какое-то невероятное инопланетное существо, которое живёт в стареньких «жигулях» твоего друга и совсем другое, когда оно с тобой вот так запросто здоровается.

— Здравствуйте, — после маленькой паузы ответила Зоя. — Вы… вас Анютой зовут?

— Это Егор так меня назвал, а я согласилась. Нужно же иметь какое-то имя.

— Разве у вас нет имени?

— Есть. Но его нельзя произнести на вашем языке.

— Оно труднопроизносимо?

— Скорее труднопереводимо. Впрочем, это не важно. Имя Анюта мне нравится. Я гляжу моё место занято, Егор?

— Как это… А, ты имеешь в виду «опель»? Это я у Володьки одолжил. Мы, видишь ли, готовимся. Ты… ты скажи лучше, как ты слетала?

— Слетала-то я нормально… — Анюта помолчала. — Знаете, нам нужно посовещаться.

— Прямо сейчас? — спросил Егор.

— Наверное, можно и завтра. Но вообще-то, чем скорее, тем лучше.

— Тогда давай, — кивнул Егор. Спать ему уже расхотелось. — Не вижу препятствий.

— Всем вместе, — сказала Анюта. — Звони Четвертакову. Думаю, что лучше собраться у него. Мы уже готовы, а у него семья.

— Половина второго ночи… — засомневался Егор.

— Егор, — вмешалась Зоя, — о чём ты говоришь? Какая ночь? Тут скоро вечная ночь наступит, а ты чёрт знает, о чём беспокоишься. Деликатный ты мой. Звони, давай.

Володька не спал.

— Егор, это ты? — спросил он отрывистым голосом.

— Я. Анюта вернулась.

— Так. Что она говорит?

— А вот пусть она тебе сама скажет.

— Здравствуй, Володя, — сказала Анюта.

— Здравствуй. Как ты?

— Я-то нормально. Нам нужно встретиться и поговорить. Желательно сейчас.

— Приезжайте, — немедленно предложил Володька. — Мы всё равно никто не спим, — от волнения он путался в словах, но говорил уверенным и энергичным тоном. — Какой уж тут, блин с горохом, сон… — и положил трубку.

— Поедем или полетим? — спросил Егор.

— Помчимся, — сказала Анюта. — Вы готовы?

Егор вопросительно посмотрел на Зою, и та утвердительно кивнула головой.

— Готовы, — сказал Егор.

Мир свернулся в чёрную точку и тут же развернулся снова.

Егор открыл глаза, сглотнул набежавшую слюну и увидел, что они стоят напротив Володькиного дома, и что в окнах друга горит свет.

— Вижу, научилась, — с одобрением заметил он.

— Это что? — растерянно спросила Зоя. — Мы уже на месте? Как это?

— Телепортация, — небрежно пояснил Егор. — Я же тебе рассказывал. Здорово, правда?

— Ну что, пошли? — предложила Анюта.

— А… а ты как?

— Забыл? — в голосе Анюты явственно послышалась грустная насмешка.

— А, ну да…

— Что? — заинтересовалась Зоя. — О чём вы?

— Да так, — сказала Анюта. — Не обращай внимания. Просто у мужчин иногда бывает очень короткая память.

Егор почувствовал, что Зоя смотрит на него каким-то очень уж внимательным взглядом и неловко полез из машины. «Хорошо, что сейчас ночь, — подумал он, — потому что я, по-моему, покраснел. Вот, ёлки мохнатые, только этого нам сейчас не хватало. Однако, и свинья же я…»

— Идите ко входу, — сказала Анюта. — Я сейчас.

— Как думаешь, — шёпотом спросила Зоя, когда они медленно переходили улицу, — оборачиваться можно?

— Во всех сказках, которые я читал, — серьёзно ответил Егор, — в таких случаях оборачиваться не стоит. Мало ли что?

— Жалко, — вздохнула Зоя. — Очень хочется посмотреть.

— Любопытство сгубило кошку.

— Всякая женщина немного кошка, — мурлыкающим голосом произнесла Зоя и чисто кошачьим движением потёрлась о его плечо. — Разве это плохо?

— Наверное, хорошо, — согласился Егор. — Для тех, кто любит кошек. Лично я люблю.

Они пересекли тротуар и в нерешительности остановились, вплотную подойдя к Володькиным дверям.

— Эй, — позвала сзади Анюта, — меня не забудьте!

Первой обернулась Зоя.

— Ой, — сказала она каким-то детским голосом, — какая ты красивая…

И тогда Егор позволил себе обернуться тоже.

В начале третьего короткой майской ночи в гостиной у Володьки Четвертакова за чаем с печеньем и коньяком с лимоном сидели: сам Владимир Александрович Четвертаков — хозяин дома, жена его Надя, сын Гена шестнадцати лет, семилетняя дочь Саша, Егор Хорунжий, Зоя, разумное существо по имени Анюта и собака Дружбан породы сенбернар.

Если уж быть совсем точным, то за чаем с печеньем сидели Гена и Саша, за коньяком с лимоном (впрочем, не отказываясь и от чая) — все взрослые, включая разумное существо Анюту, а собака Дружбан вообще не сидела, а лежала на своей подстилке в углу комнаты. Но не спала, а внимательно следила за разговором, всем своим сенбернаровским видом показывая, что является полноправной участницей этого необычного ночного сборища. Чаще всего Дружбан поглядывал на Анюту и всякий раз, когда он это делал, его хвост дружелюбно двигался из стороны в сторону. Не очень активно, но достаточно для того, чтобы всем было понятно: собака относится к Анюте хорошо.

Вот странно, подумал Егор, тот же Тихон, мой кот, наоборот, Анюту так до конца и не принял. То есть, нельзя сказать, что он её невзлюбил, но и не полюбил — это точно. Эдакое насторожённое и в то же время отстранённое отношение. Ты, мол, сама по себе, а я тоже сам по себе. Но приглядывать за тобой я всё равно буду, потому, как не доверяю. А Дружбан, вон, сразу, как только они вошли, подошёл, обнюхал и завилял хвостом. Понравилась.

Анюта действительно производила впечатление. То ли она учла прошлые ошибки, то ли приобрела мастерство, то ли и то, и другое вместе, но выглядела она просто сногосшибающе.

Молодая женщина совершенно соблазнительных форм, словно облитая тонким и живым слоем светло-коричневого (кофе с молоком) металла с густой и короткой гривой золотистых волос и золотыми же глазами, которые в отличие от прежних, оранжевых, были гораздо больше похожими на настоящие человеческие… Недаром Надя, Володина жена, сама обладающая замечательной фигурой и не последними по длине и красоте ногами в этом городе, как только гости появились на пороге, первым делом принесла Анюте халат. Нет, Анюта не выглядела обнажённой и, тем более, голой, но шёл от неё эдакий терпкий сексуальный ветерок, который любой мужчина, а уж тем более женщина, улавливают и определяют сразу и однозначно.

— Значит, шансов на то, что всё образуется, никаких? — второй раз за последние пятнадцать минут спросил Володька. — Извини, что опять спрашиваю, но больно уж вопрос серьёзный. Может, что-то ты упустила. Или забыла. Или не подумала о каком-нибудь возможном варианте. Нам ведь нужно совершенно точно знать, сама понимаешь.

— «Гасители звёзд» всегда доводят дело до конца, — сказала Анюта. — И нам неизвестны случаи, когда бы они отступали. Понимаете, это не разумные существа и с ними нельзя договориться. Их также нельзя напугать, как, скажем, любое живое существо. Мы даже не уверены в том, существа ли это. В общепринятом смысле данного слова. Просто они гасят звезды. Пьют энергию до тех пор, пока практически всю не выпьют. Потом уходят. А солнце умирает.

— Бактерию или микроб тоже нельзя напугать, — задумчиво и совершенно неожиданно заметила Надя. — Или, допустим, вирус.

— Действительно! — оживился Егор, — вдохновлённый этой красивой мыслью. — Может, это такие вредные вирусы космоса?

— Может быть, — очень по человечески пожала плечами Анюта. — Такая гипотеза у нас, кстати, существует.

— Погоди, погоди, — разволновался Егор. — Как-то ты очень уж равнодушно об этом говоришь. Ведь любой вирус или, там, бактерию можно уничтожить, верно? Лекарствами или… это… другими бактериями…

— Условиями содержания, — подсказал сын Володи Гена, который заканчивал одиннадцатый класс и был весьма начитанным мальчиком. — Некоторые бактерии, например, очень не любят высокой температуры.

— Есть очень живучие бактерии, — вздохнула Надя, которая когда-то в прошлом была учительницей биологии. — А тем более вирусы. Они выживают даже в условиях космического вакуума.

— Эй, погодите, — вмешалась Зоя. — О чём мы говорим? Вирусы, бактерии… Да какая разница, кто или что это? Главное — в другом. Мы можем их как-то уничтожить или нет?

Все присутствующие разом посмотрели на Анюту, ожидая от неё ответа.

— Если такой способ и существует, — помолчав, призналась она, — то мне он неизвестен. Мы никогда не задавались целью уничтожить «гасителей звёзд» и никогда не изучали их с этой точки зрения.

— А зря, — заметил Володька. — Потому что теперь они уничтожат нас.

— Не волнуйтесь, — спокойно сказала Анюта, — вас я спасу.

— То есть? — приподнял брови Четвертаков.

— У меня есть три варианта на выбор. Первый: совершенно дикая планета, на которой нет разумной жизни. Второй: покинутая планета с богатыми развалинами прежней цивилизации. И третий: планета, заселённая гуманоидами, которые почти полностью идентичны вам, людям. Я могу доставить вас на любую из трёх.

— Нас, это кого? — не отставал Володька.

Вот оно, подумал Егор, вот оно то, о чём мы говорили вчера с Зоей. Точнее, говорила она, а я отмахнулся. Сейчас все и выяснится…

— Всех, здесь присутствующих, — объяснила Анюта.

— И все? Больше никого?

— Шесть человек — это мой максимум, — грустно сказала Анюта. — А если ещё учесть собаку и кота Тихона, то это совсем под завязку. Я знаю свои возможности. Видите ли, здесь играет роль и расстояние, и количество живых, которых можно перебросить в пространстве вместе с собой. Расстояния, к сожалению, очень большие во всех трёх случаях. Для того, чтобы суметь вернуться, за следующей партией, мне потребуется много времени на восстановление. Слишком много времени, чтобы кто-нибудь смог дождаться. После того, как солнце погаснет, Земля погибнет очень быстро. Просто замёрзнет воздух.

— Погоди, — сказал Егор. — А как же раскалённое ядро планеты? Разве его энергии не хватит, чтобы хоть некоторое время поддерживать тепло?

— Между процессами, происходящими на Солнце и на Земле, — терпеливо разъяснила Анюта, — существует прямая связь. В том числе и между процессами в ядрах. В солнечном и планетарном. Как только погаснет солнечное ядро, погаснет и ядро планетарное. Вы недаром называете Солнечную систему именно «системой». Как аукнется, так и откликнется. Солнце — это в некотором роде живой организм. Ваша планета — тоже. Аукнулось на Солнце — откликнулось на Земле. Да и не только на Земле, на всех остальных планетах тоже. После гибели Солнца, система обречена.

— Я одного не понимаю! — возмущено воскликнула Зоя. — Почему вы, практически всесильная галактическая раса разумных, до сих пор не нашли метода борьбы с этими самыми «гасителями звёзд»? Это же самое настоящее зло в чистом виде!

— Кто тебе сказал, что они — зло? — искренне удивилась Анюта.

— Ну, как же… — растерялась Зоя. — Гаснут звёзды, гибнет жизнь. Разумная жизнь!

— Категории добра и зла, — сказала Анюта, — можно отнести только к одушевлённым предметам. Например, землетрясение. Разве оно может быть добрым или злым?

— Хорошо, — не сдавалась Зоя. — Землетрясение, разумеется, не может быть ни злым, ни добрым, потому что оно является стихийным бедствием. Но это не значит, что со стихийным бедствием не нужно бороться.

— Вот и боритесь, — снова пожала плечами Анюта, видимо, ей пришёлся по душе этот человеческий жест. — Кто вам мешает?

— Анюта, — сказал Егор, — это жестоко.

— Может быть и жестоко, — согласилась Анюта. — Зато честно.

Наступило молчание. Было слышно только, как мирно посапывает семилетняя Сашенька, уснувшая прямо в кресле.

Володька взял бутылку и разлил по рюмкам оставшийся коньяк.

— Светает, — тихо сказала Надя. — Сынок, переложи Сашу в постель.

Гена поднялся, осторожно взял сестру на руки и понёс в другую комнату.

— Выпьем, — предложил Володька. — В нашем положении самое время выпить. Потому что другого выхода из этого самого положения я не вижу.

— Я без родителей и тёти никуда не полечу, — твёрдо сказала Зоя.

— А я без мамы, — вздохнул Егор.

— А я без сестры, — добавила Надя.

— Вот именно, — кивнул головой Володька. — У меня тоже есть и мама, и папа.

— Где-то я читал, — сказал Гена, который успел уложить сестру и вернуться, — что на Земле каждый знаком с каждым максимум через шесть человек. То есть, например, между мной и президентом США цепочка всего из шести людей. Получается, что практически все знают всех.

— Шесть миллиардов… — пробормотал Володька и залпом опростал рюмку.

— Егор, — сказала Анюта, — ты меня проводишь?

— Куда? — не понял Егор.

— Я ухожу. Помочь я вам не могу, а оставаться и наблюдать вашу медленную смерть у меня нет никакого желания. Да и дел неотложных накопилось порядочно.

— Ты что же, прямо сейчас собралась? — растерянно спросил Егор?

— Да. Не вижу смысла тянуть. — Анюта поднялась со стула. — Извините, что не зову всех меня проводить, но Егор был первым, с кем я познакомилась, и я хочу, чтобы он был последним, с кем я попрощаюсь. Не обижайтесь. Я… я буду помнить о вас. Прощайте.

И она стремительно вышла из комнаты.

— Не смеем задерживать, — крикнула вслед Зоя.

— Брось, Зоя, — поморщился Володька, — не надо.

— Она права, — вздохнула Надя. — Мы сами отказались.

— Что же ты сидишь? — насмешливо осведомилась Зоя у остолбеневшего Егора. — Беги, провожай свою… подругу.

— И пойду, — очнулся Егор. — Она ничего плохого нам не сделала. Только хорошее. И было бы свинством не проводить хорошего человека, тем более, когда он об этом просит.

— Да иди, конечно, — устало улыбнулась Зоя. — Не обращай на меня внимания. Это всё нервы.

— Я быстро, — зачем-то пообещал Егор, — неуклюже поцеловал Зою в щёку и быстро вышел вслед за Анютой.

На улице действительно светало, но это был тусклый и какой-то очень неохотный рассвет. И холодный.

Егор поёжился и огляделся в поисках Анюты. Потом до него дошло, и он перебежал дорогу и сел в машину на водительское место. Здесь было гораздо теплее.

— Сегодня будет большая паника, — сказала Анюта с соседнего сиденья и посмотрела на Егора долгим взглядом золотых, почти человеческих глаз.

— Да, — сказал Егор. — Вероятно. Денёк сегодня будет трудным.

— Хочешь, — предложила Анюта, — улетим вдвоём? Извини, что я такое тебе предлагаю, но и не предложить не могу.

— Спасибо, — криво усмехнулся Егор. — Ты же знаешь, что я не соглашусь.

— Мне было хорошо с тобой, — просто сказала Анюта.

— Мне тоже, — кивнул Егор. — Это было самое большое приключение в моей жизни. Во всех смыслах, — добавил он, подумав.

— Ты не хочешь меня на прощанье поцеловать?

— А… а ты хочешь?

— Хочу.

— И я хочу.

Губы у Анюты были свежие и прохладные.

— Все, — сказала Анюта отстраняясь, — а то Зоя приревнует. И будет права.

— Какая теперь разница, — сказал Егор. — Все равно помирать.

— Всем когда-нибудь помирать, — сказала Анюта. — Знаешь, мне понадобится твоя машина. Тебе она всё равно ни к чему, а мне без неё трудно перемещаться в пространстве.

— Забирай, — пожал плечами Егор.

— Прощай, — сказала Анюта. — Не поминай лихом.

Дверца машины с Егоровой стороны открылась.

— Прощай… и спасибо. За все.

Он неловко выбрался из машины и захлопнул дверцу.

Улица наполнялась красноватым тусклым светом — это вставало умирающее солнце. Егор посмотрел на балкон Четвертакова и увидел, что там никого нет — ему давали попрощаться с Анютой без помех. Рядом что-то негромко хлопнуло. Он резко обернулся…

Анюта исчезла.

А на том месте, где она только что стояла, прямо на грязном и пыльном асфальте расположилась небрежная груда золотых монет царской чеканки. Тех самых, которые остались после расчётов с нью-йоркской русской мафией.

Некоторое время Егор просто тупо пялился на эту совершенно неуместную здесь кучу драгоценного металла, потом неуверенно поскрёб небритый подбородок, повернулся в сторону дома и громко свистнул.

На балкон тут же вышел Володька.

— Что, — спросил он, оглядывая пустую улицу, — уже?

— Иди сюда, — сказал ему Егор. — И захвати какую-нибудь сумку. Покрепче.

Вдвоём они втащили тяжеленную брезентовую сумку на второй этаж и занесли её в квартиру.

— Что это? — с одинаковым любопытством спросили женщины.

— Золотые десятки, — объяснил Егор. — Царской чеканки. Анюта наштамповала их ещё в Нью-Йорке и вот… оставила. Как подарок, наверное.

— Или как намёк, — добавил умный Володька.

— Намёк на что? — не поняла Зоя.

— Намёк, что золото ещё может нам пригодиться, — неуверенно догадалась Надя. — Да?

— Я хочу на это надеяться, — тихо сказал Егор. — И боюсь.

В соседней комнате что-то пискнуло коротким электронным писком.

— Не понял… — округлил красивые материнские глаза Гена. — Компьютер включился. Сам.

Неровным полукругом они стояли напротив светящегося монитора и каждый читал про себя, бегущие сами собой по экрану, слова письма. Прощального письма Анюты.

Помолчали.

— М-да… — прокомментировал ситуацию мудрый Четвертаков. — Загадка женской души, однако.

— Как прикажете это понимать? — вскинула красивые брови Зоя. — Это я насчёт дочери.

— У меня дочь уже есть, — улыбнулась Надя. — Я так понимаю, что речь идёт о твоей будущей дочери.

— О нашей, — твёрдо поправил Егор.

— Ну, извини, — снова улыбнулась Надя.

— Погодите, девушки, — сказал Володька. — Пусть меня поправят, но правильно ли я понял, что Анюта попытается нас спасти?

— Лично я понял именно так, — объявил его сын Гена.

— И я, — подтвердил Егор.

— И мы, — сказали Надя и Зоя вместе.

— Тогда, — чуть подумав, сказал Володька, — я предлагаю взять ещё бутылку коньяка и пойти на крышу.

— Зачем? — не понял Егор.

— Чтобы встретить солнце, — ответила Зоя. — Да, Володя?

— Именно, — кивнул Четвертаков. — Или это последний восход старого Солнца, или это первый восход Солнца нового. В смысле обновлённого. Или как бы это сказать… спасённого, в общем. Ну, вы поняли. В любом случае я не намерен пропустить это зрелище. Я уже не говорю о том, что это наш долг.

— Почему долг? — снова не понял Егор.

На него посмотрели с сочувствием. Все, кроме Гены, который на самом деле тоже не понял, но промолчал.

— Она ведь с нами попрощалась, — как маленькому, объяснила Егору Надя. — И она собирается спасти нас ценой собственной жизни. Не знаю, как, но собирается.

— О, Господи, — сказал Егор. — Ты уверена?

— Если даже это и так, — поспешил ответить за жену мудрый Володька, — то мы всё равно ничего не можем сделать в данной ситуации.

— А что бы ты сделал, если бы смог? — осведомилась Зоя. — Постарался бы отговорить?

— Н-не знаю, — растерялся Четвертаков— старший. — Может, постарался бы найти какой-нибудь иной выход…

— Иной выход нам уже предлагали, — напомнила Зоя. — Мы отказались им воспользоваться. И тем самым, как ни жестоко это звучит, толкнули Анюту к принятию именно того решения, которое она только что приняла. Пошли на крышу. Думаю, что очень скоро всё станет ясно.

И они пошли на крышу.

На двускатной, крытой крашеным железом крыше, Володька Четвертаков давно уже оборудовал нечто вроде личной обзорной площадки, с которой открывался замечательный вид на Дон и левобережные степные просторы. Зимой, особенно при противном северо-восточном ветре, находиться здесь было слишком холодно. Летом — жарко. А вот весной и осенью — в самый раз. Стоишь себе, облокотившись на перила. В правой руке у тебя — открытая бутылочка свежего пива, в левой — сигаретка, прямо перед тобой — неоглядная родная донская даль, рядом хороший старый друг… Что ещё надо для полного счастья? Пожалуй, что и ничего.

Когда они впятером забрались через чердак на смотровую площадку, ярко-алый широкий диск солнца только-только вполз из-за горизонта на небосвод. Чем дольше они стояли, и чем выше поднималось солнце, тем яснее становилось, что с вечным животворящим светилом что-то сильно не так. Собственно, они прекрасно знали, что именно с ним не так, но только теперь окончательно поверили в реальность происходящего. Солнце гасло, и на него, не мигая, уже можно было смотреть гораздо дольше одной и даже двух секунд.

— А зрителей-то прибавляется, — негромко заметил Володька и показал рукой с зажатой в ней полной бутылкой коньяка на соседнюю крышу трёхэтажного дома, на которой за мощным кирпичным парапетом тоже стояли и молча смотрели на солнце люди. Десятка полтора. — Не одни мы такие любопытные.

— Это не любопытство, — сказала его жена Надя. — Это прощание. Скоро весь город будет на улицах. Просто ещё слишком рано, и многие спят и не знают.

Шамот — глина с наполнителем (прим. автора).

Извините, с кем вы разговариваете? (пер. с укр. автора).

Смотрите-ка, хлопцы! Защитник нашёлся, наконец-то! (перевод автора).

Ребята, да он с ума сошёл! Прячься! (перевод с укр. автора).