На 16 минут раньше

5:59. Полицейские в штатском ждали перед дверью квартиры 22 на плохо освещенном третьем этаже какой-то развалюхи в предместье. По закону задержание разрешается с шести часов утра. Минутой раньше — и несоблюдение правил может завалить все расследование. На всякий случай члены бригады по борьбе с оборотом наркотиков приготовили винтовку и электрошокеры. На лестничной площадке установили опоры штурмового гидравлического тарана, способного разнести дверь на куски. С каждой секундой тревожное возбуждение нарастало. Стояла гнетущая тишина, которую нарушали только вызванные нетерпеливыми движениями случайные шорохи.

Они проверяли боеприпасы. Поплотнее затягивали лямки пуленепробиваемых жилетов. Мысленно освежали в памяти план проникновения и распечатанный накануне чертеж этого социального жилья. Коридор, гостиная, слева спальня, справа кухня. Ванная комната в глубине квартиры. Четыре окна. По словам консьержки, собаки нет.

5:59. Последние недели довели фликов до изнеможения. Гнусный отморозок Сохан мешал кокс с героином, что подсаживало клиентов с первой же дозы. Руки Сохана были обагрены кровью многочисленных конкурентов. Этого вооруженного до зубов дилера непременно следовало завалить. Для общей пользы. Убрать отбросы, как это делают мусорщики.

5:59. Через минуту начнутся грохот и крики. Извержение жестокости и адреналина. Сохан так просто не дастся, это понимали все.

5:59. Глаз тайфуна. Невероятное спокойствие.

Капитан Ноэми Шастен заняла позицию на первой линии. Как всегда. Командир группы — это не пустой звук.

5:59 и 58 секунд. Она сжала пистолет в потных ладонях.

6:00. На гидравлический таран подали давление в десять бар. Дверное полотно робко хрустнуло и тут же разлетелось на куски. Перед ними был коридор, черный, как бездна или дурной сон. Проникнув в квартиру, Ноэми нащупала выключатель и нажала на него пальцем. Лампочка загорелась и сразу лопнула. Какое-то мгновение, прежде чем помещение вновь погрузилось в темноту, нить накала еще светилась.

Ноэми бросилась в сторону спальни. Закрепленный на стволе ее оружия фонарик выхватил из мрака очертания квартиры. Коридор узкий: двоим рядом не пройти. Возбужденная присутствием выстроившейся цепочкой у нее за спиной команды, уверенная в своей непобедимости, поскольку у нее на плече лежала рука Адриэля, которому она доверяла, да попросту ее мужчины уже два года, — она двинулась вперед.

Удар ногой в дверь спальни. И одновременно яркая вспышка. Теперь Ноэми уже ничего не видела, даже стоящего в кровати на коленях совершенно голого наркоторговца, который выстрелил ей в лицо из охотничьего ружья.

Обжигающая волна, едкий запах пороха. В глазах, в носу, во рту — даже в глубине горла.

Ноэми отбросило назад. Она ударилась о стену спальни; как сломанная тряпичная кукла, рухнула на пол, ничего не чувствуя. А потом закричала от боли. Она прикоснулась к лицу. Одно развороченное мясо. Липкая жижа. Рассудок нашел спасение в полной отключке. Ладонь, словно тиски, сжалась на рукояти пистолета. То, что произошло потом, она уже не осознавала. Дважды выстрелил Адриэль. Попадание в левое плечо. Попадание в правое плечо. А затем задержание Сохана. Перекрикивая шум, новобранец, только что пополнивший их команду, почти рыдал в рацию: «Офицер ранен! Офицер ранен!» И этот истошный крик выдавал его испуг. Он только что осознал, что флики умирают не только в кино.

А Адриэль, теперь стоящий на коленях рядом с командиром, осторожно приподнимал ее, чтобы взять на руки:

— Ноэми! Ноэми, твою ж мать! Не уходи, останься со мной!

В бесконечных коридорах военного госпиталя Перси каталка стукнулась о двойные двери, распахнув их, словно порыв урагана. Старшая медсестра на бегу торопливо докладывала дежурному врачу:

— Это полицейский.

— Самоубийство? — привычный ко всему, спросил доктор.

— Нет. Утренняя полицейская операция. Огнестрельное ранение. В челюсть, в глаз, в нос и волосистую часть головы.

Она только раз бросила взгляд на лицо Ноэми и старалась больше в ту сторону не смотреть. В спешке и постоянно сменяющихся картинах коридоров, в неоновом свете и крови, доктор и сам не понял, что увидел. А потому довольствовался описанием медсестры.

— Собирайте людей! Мне нужен анестезиолог, офтальмолог, травматолог, челюстно-лицевой хирург, две бригады медсестер и свободный оперблок.

Бригада Ноэми по борьбе с оборотом наркотиков в полном составе столпилась в зале ожидания, никто не отважился указать им на то, что здесь не курят.

Адриэль сидел, прижав ладони к лицу и низко опустив голову, которую поднимал при малейшем скрипе двери. Новобранец Жонатан, прикуривая сигареты одну от другой, разговаривал по телефону с женой и старался, чтобы его речь выжившего звучала успокаивающе. «Я в порядке». «Позови детей». «Я в порядке». «Я в порядке». Хлоя тихонько плакала, утирая слезы рукавом розового свитера с принтом «U.P.D. Unicorn Police Department».

Медленно тянулось утро. Потом день. И солнце склонилось к закату.

Приходили другие полицейские из разных отделов. Коллеги, друзья, свои, сотрудники других управлений. В зале ожидания набиралось от четырех до тридцати посетителей, и все были на нервах.

Хирургам госпиталя Перси, специализирующегося на лицевых травмах солдат, а заодно и фликов, раненных при исполнении задания, пришлось работать вахтенным методом, сменяя друг друга. Ведь операция по спасению продолжалась семь часов тридцать минут.

Послеоперационный консилиум. Военный госпиталь Перси

— В 6:37, по «скорой», — ответил хирург на вопрос главного врача госпиталя.

— Дальше.

Хирург продолжил, вводя в курс сегодняшнего беспокойного утра интернов, сидящих в обширном застекленном помещении вокруг стола, который занимал почти все пространство. Он перешел к подробностям:

— Огнестрельное ранение в лицо. Вливание физраствора и болеутоляющей сыворотки. В пути интубация силами бригады «скорой». Жизненные функции удалось стабилизировать, когда ее поместили в противошоковую палату. Затем мы отследили объем поражения при помощи компьютерной томографии. Иммуногистохимическое исследование не делали, при наличии дроби это было бы безумием.

— А где у нее дробь?

— Да практически везде. В языке, в подбородке, в челюсти, во лбу и правой щеке, которая почти целиком разворочена выстрелом. Щеку мы пришили: хорошо поработали, но у больной навсегда останется полукруглый рубец диаметром двадцать сантиметров.

— Давненько у нас не бывало таких захватывающих междисциплинарных операций, — подытожил главврач. — Перейдем к подробностям. Череп?

При помощи пульта хирург включил прикрепленный к стене экран и продолжил отчет, иллюстрируя его рентгеновскими снимками и сканами компьютерной томографии.

— Череп не поврежден, но справа частично обгорела кожа волосистой части головы, и я понятия не имею, будут ли там расти волосы и как. В любом случае перед операцией мы все побрили, так что скоро узнаем.

— Ухо и слуховой проход?

— Серьезно раздражена барабанная перепонка. Возможна временная гипоакузия[2], но не обязательно.

— А что с глазом?

— Субконъюнктивальное[3] кровотечение, прекращенное. На несколько недель обеспечена гематома в периорбитальной области[4]. Просто наполненный кровью страшный глаз, однако ничего тревожащего по части зрения.

— Нос?

— Сломан. Прооперирован.

— Челюсть?

— Перелом восходящей ветви правой стороны нижней челюсти. Нам пришлось привинтить три стальные пластины. Заговорит она не скоро. В течение восьми или десяти дней питание через зонд, затем три недели протертая пища и желированная вода.

— Похоже, она была на волоске…

— Да, на пять сантиметров левее, и ей бы снесло все лицо. Но и теперь зрелище будет не из приятных. Кроме шестидесяти швов, которые мы наложили, чтобы прикрепить щеку на место, свой след оставит каждая дробинка. Но как бы то ни было, с хирургической точки зрения работа отличная.

Теперь взгляды всех присутствующих обратились к психиатру.

— Это отвлечет вас от ваших солдат, Мельхиор, — пошутил главврач.

— Не совсем, — холодно парировал специалист. — Раненная в ходе операции. Боевой полицейский. Она ничем не отличается от моих солдат. Если никто не возражает, мне бы хотелось курировать этого пациента.

Мельхиор четыре дня назад вернулся из командировки в долину иракского Евфрата, где сопровождал французские отряды группы «Ваграм»[5], и приступил к работе в военном госпитале Перси, где, пытаясь адаптироваться, изнывал от скуки у себя в кабинете. Случай Ноэми Шастен пробудил его от спячки. Возвышаясь над собравшимися на целую голову, увенчанную зачесанной назад седой шевелюрой, и с высоты своего шестого десятка он заговорил с присущей ему уверенностью:

— Я готов заняться ею незамедлительно, параллельно с послеоперационным уходом и реабилитацией. Чем раньше я начну разговаривать с ней, тем успешнее удастся определить психические нарушения. В данном случае в одном человеке у меня несколько пациентов. Флик, который рискует никогда не вернуться на службу. Женщина, которую пугает мысль о том, что она перестала быть привлекательной. Взрослый человек, которому предстоит обнаружить лицо незнакомки и жить с ним. И девочка, которая наверняка умирает от страха. Прежде чем пытаться заняться восстановлением, ее придется подготовить. Но только не лгать ей. Когда я смогу ее увидеть?

— После компьютерной томографии глазного дна, необходимой для того, чтобы исключить присутствие остаточного инородного тела, и восстановления челюстно-лицевой зоны, если вы хотите, чтобы она отвечала вам, — заверил его хирург.

— Мне не нужно, чтобы она говорила со мной. У меня и так есть что ей сказать, — закончил разговор Мельхиор, захлопнув блокнот.

Когда она открыла глаза, яркий свет неоновой лампы под потолком обжег ей сетчатку, точно выстрел. В мозгу образовалась связь с последним событием, и Сохан снова выстрелил в нее. Тело молодой женщины выгнулось, сердце бешено заколотилось, а кардиограмма словно взбесилась, спровоцировав смятение приборов, и те тревожными сигналами вызвали стремительное вторжение медсестер.

С их появлением все полицейские поднялись со своих мест.

Когда свет в палате погас, Ноэми успокоилась, снова закрыла глаза и погрузилась в медикаментозный сон, которому способствовали остатки анестезии.

— Вы не можете сейчас повидать ее, — сказала Адриэлю медсестра. — У нее все в порядке, но ей нужно время.

В следующий раз Ноэми пробудилась среди ночи. В темноте было спокойнее. Она пощупала одеяло: немного шершавое. Прикоснулась пальцами к простыне: помягче. В приоткрытое окно заметила черноту неба, затем разглядела расплывчатые из-за залившей глаз крови контуры палаты. Она подняла правую руку, увидела большой палец в лубке и вспомнила санитаров «скорой помощи» и как испуганно они кричали, пока везли ее в госпиталь. Она приложила здоровую руку к лицу и не ощутила своей кожи. Всю правую сторону покрывали бинты и компрессы. И все же Ноэми наконец улыбнулась, ведь в какой-то миг ей показалось, что она уже никогда не откроет глаза. Она почувствовала себя живой, вправду живой, к тому же под воздействием поступающего из капельницы морфина боль на мгновение отступила.

Рядом в зале ожидания, привалившись к плечу Жонатана и закинув назад голову, дремала побежденная усталостью Хлоя. Бодрствовал только Адриэль, встревоженный, любящий. Медсестра сделала ему знак:

— Она проснулась. Я должна предупредить врачей, но у вас есть минутка.

Он часами снова и снова твердил слова, которые скажет ей, чтобы успокоить, чтобы показать, что он здесь, рядом и любит ее. Наконец он вошел, присел в кресло возле кровати, положил голову на живот Ноэми и залился слезами. Чтобы успокоить его, сказать, что она все еще здесь, рядом, что тоже любит его, она нежно погладила его по волосам.

Дверь открылась, Хлоя и Жонатан остались стоять на пороге. В конце концов, того, что они видели оттуда, им было вполне достаточно.

Он вошел в палату, будто в собственную гостиную.

— Здравствуйте, солдат. Меня зовут Мельхиор. Врачи вас подлатали? Вы знаете, кто я?

Ноэми быстро рассмотрела собеседника во всех деталях и утвердительно кивнула. Док положил на ее постель планшет с белым экраном.

— Занятное упражнение: поскольку вы пока не можете мне отвечать, мы переиначим практику психиатрии. Сегодня говорить буду главным образом я. Вот увидите, я чудовищно болтлив. Так, во всяком случае, утверждала моя жена.

Он уселся возле Ноэми и раскрыл свой блокнот.

— У вас есть семья?

Ноэми схватила планшет и напечатала: «Мать. Лондон».

— Ее нет в вашем страховом полисе среди лиц, которых надлежит предупредить в случае несчастья. Впрочем, там никого нет.

«10 лет», — написала Ноэми.

Психиатр наклонился, чтобы прочесть, пока она печатает:

— Десять лет… как вы не виделись?

Ноэми утвердительно моргнула.

— А тот симпатичный парень, что болтается по коридорам, точно привидение… У него есть имя?

«Адриэль», — написала она.

— Итак, вы не одиноки. Это хорошо. И даже очень важно. Буду с вами честен, ваше лицо сильно изуродовано. Насколько сильно, мы узнаем через сутки, когда медсестры снимут повязки. А пока я бы хотел, чтобы вы сделали небольшое подготовительное упражнение. Нечто вроде проекции. Я буду называть поврежденные участки, а вы должны представить, как они сегодня выглядят.

Ноэми подняла глаза. Один бледно-зеленый, как молодой листок, другой — еще черный от кровоизлияния. Мельхиор заговорил спокойным тоном:

— Вас обрили, но это вы могли почувствовать на ощупь. Ваша правая щека почти полностью вырвана и снова пришита. Ваш сломанный нос теперь восстановлен. Он еще немного опухший, с несколькими кровоподтеками, но восстановлен. Хирурги извлекли из разных мест вашего лица пятнадцать дробин. Каждая из них оставит на нем свой след, от подбородка до лба, в виде звездочки, которая с годами постепенно уменьшится.

Ноэми замолотила по клавиатуре: «Когда я выйду?»

Мельхиора это позабавило.

— Вы отважный солдат, я в вас не ошибся, — заметил он, откладывая блокнот. — Вдобавок ко всему у вас вывихнут большой палец и сломана челюсть. Это что касается вашего физического состояния. Но с точки зрения психики это совсем другая история. Не обманывайтесь, починить вашу оболочку — не столь уж сложная задача. А вот вероятность устранить невидимые повреждения, разумеется, более проблематична, то есть непредсказуема. Полагаю, вы сможете расстаться с нами через месяц. Но после этого нам предстоит еще немало сеансов. Мы с вами станем друзьями, вы и я, или даже родственниками.

Военный госпиталь Перси. Четвертое утро

Медсестра дала Мельхиору время, чтобы успокоить пациентку. Последние семьдесят два часа Ноэми провела в ожидании этого момента, который теперь пыталась хоть немного отсрочить.

— Вы готовы? — спросил Мельхиор.

Ноэми отрицательно покачала головой.

— Хорошо. Тогда оставим как есть. Кто знает? Может, этим летом бинты на лице войдут в моду.

Периорбитальная гематома слегка рассосалась, а чернота вокруг зрачка уступила место карминово-красному, по правде говоря не более привлекательному. И все же в минутной тревоге пациентки Мельхиор уловил некоторое нетерпение.

— Отложим до завтра?

Ноэми осторожно взяла его за руку — как младший ребенок, цепляющийся за старшего. Мельхиор согласился на контакт, не слишком частый в психиатрии, и едва заметным пожатием заверил ее, что никуда не денется.

Бесконечно бережными движениями медсестра принялась разматывать бинты, постепенно обнажая бритый череп. Затем она последовательно сняла широкую повязку, закрывающую щеку, другую — предохраняющую сломанную челюсть, и, наконец, освободила лоб. Оставался только гипс в форме буквы «Т» на спинке носа.

По мере того как на вновь открывающихся участках кожи Ноэми ощущала холодок утреннего воздуха, ее дыхание учащалось. Она подняла руку к лицу, но не осмелилась прикоснуться. Прежде чем потрогать, ей хотелось увидеть, но, прежде чем посмотреть самой, она перевела взгляд на Мельхиора. Ад всегда таится во взгляде другого. Он словно суд. Взгляд, который изучает нас, мешает нам решиться, сдерживает, утомляет и печалит, заставляет нас любить или ненавидеть себя.

Ноэми присела на постели, осторожно спустила босые ноги на чистый линолеум и встала. Метр, отделяющий ее от стены, на которой висело зеркало, казалось, все растягивался по мере того, как она к нему подходила. Оказавшись наконец перед зеркалом, она ничего не узнала. Никого. Этот чудовищно оплывший кровавый глаз — как часто она видела такие у избитых женщин, — нависающий над гипсом, какой обычно облепляет носы поверженных боксеров; эта челюсть, распухшая из-за трех пластин и двенадцати шурупов, которыми они к ней привинчены; серповидный шрам на щеке, как будто выгрызенной бешеным псом, и мириады отметин, усыпавших всю правую сторону лица, отчего оно стало похоже на звуковой валик для старинных шарманок. Все это было бы невыносимо, если бы речь шла об отражении Ноэми. Но это была не она.

Она моргнула. Один раз.

Незнакомка по ту сторону зеркала тоже моргнула.

Ноэми приготовилась увидеть свое лицо, пусть даже изуродованное, но это уже не было ее лицом. Она не отождествила себя с анатомической моделью, уставившейся на нее из зеркала.

«Это я смотрю на себя мертвую».

Затаив дыхание, она застыла. Она не верила. В конце концов пальцы Ноэми легли на огромный рубец. Перехваченная хирургическими нитями опухшая дуга, которая брала начало от уха, пересекала скулу, подбиралась к носу и едва касалась губ, чтобы пройти вдоль линии челюсти до соединения с шеей.

Ноэми инстинктивно повернула голову, словно бы для того, чтобы в зеркале виднелся лишь незатронутый профиль. На ее прошлом блеснула слеза. Потом она предъявила зеркалу правый профиль. Женщина, которой она была прежде, исчезла, уступив место незнакомому и безобразному монстру.

Стены внезапно расступились, бездна раскрылась и поглотила ее. Мельхиор успел подхватить Ноэми, прежде чем она лишилась чувств.

Ноэми снова оказалась в постели, она специально натянула простыню на лицо, чтобы скрыть то, что ей не хотелось ни принимать, ни показывать — даже доктору, например Мельхиору. Она хранила молчание. Подавленная, растерянная, неспособная взглянуть в лицо реальности.

— Ваш рубец имеет форму полумесяца. Пройдет несколько лет, и он превратится в едва заметную бороздку.

Простыня поползла вверх.

— Известно ли вам, что в созвездии Козерога насчитывается пятнадцать особенно ярких звезд? Столько же, сколько на вашем лице.

Ноэми схватила планшет и яростно отбарабанила: «СТОП!!!!»

А потом дала волю гневу, которого ничто уже не могло сдержать.

«Картинки, чтобы меня утешить! Шрам как полумесяц. Рубцы как звездочки. Мне не пять лет. Это бесполезно. Я не верю вашим россказням. Убирайтесь вон вместе с вашим созвездием Козерога».

Мельхиор печально улыбнулся. Почувствовав неловкость, Ноэми напечатала: «Простите».

— Не извиняйтесь. Вы вправе оскорбить даже целую планету. Лучше скажите мне, что я могу для вас сделать.

«Я хочу домой. Хочу спрятаться. Увидеть своего кота. Отпустите меня. Умоляю вас».

— Уже скоро, Ноэми, очень скоро. Не будем спешить. И напоминаю, что сегодня днем у вас гость. Никаких обязательств, ритм задаете вы. Вы принимаете все решения. Адриэль прекрасно может и подождать.

Ноэми вздрогнула. Адриэль! И речи быть не может! Только не в таком виде. Только не с этой искромсанной физиономией.

— Знаю, вас это пугает, но свидание с близкими будет столь же благотворным, как любой сеанс, который мы с вами проведем. Адриэль может быть сильным за двоих, если у вас сейчас не хватает сил для одной себя. Не смотритесь в зеркало, увидьте себя его глазами.

«А если он не выдержит»?

— Тогда вы это поймете. Главное — знать, на кого рассчитывать. В случае необходимости мы найдем другую поддержку. Но прошу вас, не стоит заранее недооценивать его.

Прежде чем выйти из палаты, Мельхиор дал медсестрам распоряжение связаться с ним, как только появится визитер. Если возлюбленный придет, надо будет заранее его подготовить. Его тоже.

Пересменка охраны совпала с поступлением тяжелого пациента, что позволило Адриэлю пройти по госпитальному коридору, не повстречав ни одной живой души, и тихонько постучать в дверь палаты Ноэми. Никто не успел сказать ему и слова о том, что ему предстояло увидеть.

Еще в конторе он дал понять Хлое и Жонатану, что хочет повидать ее первым и наедине.

Он осторожно приоткрыл дверь и взглянул на задремавшую Ноэми. С порога ему был виден только левый профиль подруги, но, когда дурной сон заставил ее повернуться в постели, сердце Адриэля мучительно сжалось. В этот момент она вдруг открыла глаза и поспешно, как могла, спрятала лицо. Оттого что ее увидели против ее воли, у Ноэми возникло ощущение, будто она подверглась изнасилованию. Как показать Адриэлю лицо, которое ей больше не принадлежит, лицо, которого она никогда не примет? Изумление Адриэля и то, как он едва заметно отшатнулся, отпечатались в памяти Ноэми, хотя это было лишь мгновение.

Она так и лежала, прикрыв лицо, словно стараясь спрятать шокирующую наготу, когда ее мужчина приблизился и устроился возле нее. Ладонь Адриэля коснулась ее руки и мягким, ласковым движением он попросил Ноэми показать раны.

«Не стоит недооценивать его», — сказал Мельхиор.

Превозмог ли Адриэль себя? Сделал ли над собой усилие, пусть даже небольшое? Он этого ничем не выдал. На сей раз лицо его было совершенно непроницаемо, он внимательно, один за другим рассмотрел рубцы. Ноэми охватил стыд, словно она сама нанесла себе все эти шрамы. Каждое мгновение под его пристальным взором было для нее невыносимо. Вот бы время остановилось и пролетели десять лет, чтобы ее рубцы рассосались и от этого несчастного случая сохранились одни воспоминания, как после прошедшей войны остаются на стенах освобожденных городов следы пуль. Ей захотелось, чтобы окно палаты широко распахнулось и мощный порыв ветра унес Адриэля в другие края.

Но окно оставалось закрытым, а время текло еще медленнее, чем обычно. Утыканная шурупами челюсть едва позволяла ей что-то нелепо бормотать, и она не осмелилась прибавить к отталкивающему виду тела неудобоваримую кашу из неразличимых слов. Вдобавок Адриэль онемел, как и она, так что Ноэми все бы отдала, лишь бы умереть на месте.

Потом улыбка. Улыбка, заставившая ее сдаться при первой же встрече. И слова: «Ты пока отдохни, а я вернусь после службы». А самое главное — нежный, как кожа новорожденного младенца, поцелуй, коснувшийся ее губ.

«Не стоит недооценивать его, — сказал Мельхиор. — Он может быть сильным за двоих, если у вас сейчас не хватает сил для одной себя».

В больничном коридоре силуэт Адриэля четко вырисовывался в рассветном солнце. На полпути к лифтам он внезапно остановился. Привалился спиной к стене, перевел дыхание и сразу сбросил маску приличия, давившую на него, как свинцовые доспехи. Заливаясь слезами, он молотил кулаками по стене, все сильнее и сильнее, не ощущая боли и не замечая, как при каждом ударе у него на руках лопается кожа.

Это лицо. Простите. Это лицо… Он не справится.

Военный госпиталь Перси. Двадцать восьмое утро

На протяжении последних четырех недель Хлоя и Жонатан много раз проходили по этим коридорам. Нагруженные журналами, припрятанными сигаретами, а однажды вечером, с заговорщицкого согласия медсестер, даже с бутылочкой рома-аранже[6], который произвел ожидаемый эффект. Двум старым товарищам всегда удавалось найти правдоподобный предлог, чтобы объяснить смущающее всех отсутствие Адриэля. Трудное расследование. Операция по внедрению в каком-нибудь городке. Смена осведомителя. Однако Ноэми уже давно поняла. Наверное, после поцелуя в губы. Того самого, что она приняла за выражение любви, хотя он был всего-навсего прощальным.

Гипс с носа исчез, большой палец обрел былую подвижность, и после долгих сеансов реабилитации ей теперь удавалось правильно артикулировать: так, чтобы звук ее голоса не вызывал у нее самой желания смеяться, рыдать или же навсегда умолкнуть. Оставалось только минное поле этого лица. Невыносимого.

За двадцать восемь дней волосы отросли на добрый сантиметр, и Ноэми сменила стрижку скинхеда на прическу проходящего химиотерапию больного. Теперь стало совершенно очевидно, что в ответ на выстрел, повредивший кожу волосистой части головы, организм запутался в генетической информации и начал творить незнамо что. Весь правый висок покрылся седыми волосами. Некоторые назвали бы это шиком — одинокая серебристая прядь в рыжей шевелюре.

Ноэми сложила сумку, забрала парочку вещей из душевой, спокойно уселась на кровать и принялась ждать, болтая ногами, как нетерпеливый ребенок. С целью избежать возможности отразиться в зеркале, каждое ее движение в этой палате было рассчитано до миллиметра. Она могла бы попросту снять зеркало, развернуть к стене или разбить, но оно как бы предвещало будущие взгляды — взгляды людей, с которыми она столкнется, едва выйдет наружу. На улице можно опустить голову, отвернуть лицо или слегка прикрыть его, но она не вправе ни требовать от прохожих, чтобы они шли, глядя в небеса, ни выколоть всем глаза. Жаль. Так что придется привыкать.

Войдя к ней в палату и заметив, что она совершенно готова, Мельхиор ощутил, как у него сжалось сердце. Хотя «готова» — слишком сильно сказано. Ноэми понятия не имела, с чем ей предстоит столкнуться, и ему казалось, что он собирается бросить девочку-аутистку у ворот школы. Хотя по-настоящему готовой Ноэми не будет уже никогда, и сегодняшний день ничем не отличается от любого другого.

— Возвращаю вам планшет, — вместо приветствия сказала она. — Он мне больше не нужен, я посмотрела все фильмы, которые в нем есть. Среди них много французских черно-белых. Надо бы мне сводить вас в кино, после семидесятых годов прошлого века случилась куча всего интересного.

Мельхиор привык к этому автоматическому проговариванию. Шутки, пошлости, банальности — как если бы пациент не сосредоточился. По правде говоря, примитивный способ защиты — то ли лепет, то ли попытка скрыть глубокую травму.

Как бы Ноэми ни хотелось казаться уверенной, ей это абсолютно не удавалось. И Мельхиор решил еще раз напомнить пациентке о том, как ей следует воспринимать грядущие изменения поведения.

— Прислушивайтесь к себе и пытайтесь анализировать реакции. Если они отличаются от тех, что вы испытывали прежде, возможно, причина в несчастном случае.

— Например?

— Вы и сами поймете. Я предпочитаю ждать появления проблем, а не притягивать их. Порой достаточно лишь упомянуть о неком беспокойстве, чтобы создать его. Наш мозг прекрасно знает, как сделать нас больными.

— А вот я полицейский и сюрпризов не люблю. Так что давайте поточнее и ничего не упускайте.

— Как вам будет угодно, Ноэми, — сдался доктор.

Он потер виски, выиграв время на то, чтобы сообразить, с чего начать, — настолько многочисленны были побочные эффекты.

— Будьте готовы к некоторой агрессивности. Иногда по пустячным поводам. И наоборот, к поразительной пассивности относительно важных событий. В этом же ряду следует перечислить состояние тревожности, раздражительность, беспомощность при фрустрации, но и отказ от малейшего удовольствия.

— Короче, я превратилась в настоящий подарочек. Похоже, недолго мне ходить в девках.

— Вот-вот, и это тоже. Защита в виде вымученных шуток, — подхватил Мельхиор. — Демонстративные средства обороны. Ваш характер изменится вплоть до структуры. Не признав собственное лицо, вы рискуете удивиться своим реакциям, словно вы стали другой. Однако все это — всего лишь новая вы, причем преобладает та личность, которой вы были всегда.

— У меня такое впечатление, будто моя жизнь началась в этом госпитале. Теперь я даже не помню о той, кем была до того, как приобрела эту физиономию из сырого мяса.

Жестокость образа заставила его поморщиться. Неприятие себя следовало бы ставить во главу списка посттравматических реакций, но это был не тот случай.

— Кстати, относительно ваших воспоминаний и вашей памяти… Вы пережили мучительное испытание смертью, и ваш мозг отреагировал, как хороший солдат: он прикрыл вас, взял под защиту, постарался стереть токсичную информацию. Но то, что он старается скрыть, слишком сильно. Это как пытаться удержать дикого зверя в картонной клетке. В тот или иной момент непременно случатся потери, выгорания… Интрузивные мысли[7], внезапные импульсы, спровоцированные самым обыкновенным звуком или запахом. Во время выстрела или после него произошла мнемоническая гиперкаптация.

— Сейчас я вам про это расскажу, — усмехнулась Ноэми.

— Простите. Проще говоря, мы все в точности помним о том, что делали во время взрывов одиннадцатого сентября. Наша память каптировала, то есть ухватила этот момент и навсегда заключила его в себе. Но помимо этого, она каптировала и сведения-паразиты. Помещение, в котором мы находились, окружающих, как они были одеты, цвет неба или запах готовившейся пищи. Именно эти воспоминания-паразиты всплывают на поверхность и открывают путь травмирующим воспоминаниям.

— Угу, короче, от меня больше ничего не зависит, верно?

— По правде говоря, мало что. Во всяком случае, поначалу. Если же продолжить обсуждать тему памяти, существуют риски гипермнезии: например, способность помнить какой-то день в мельчайших подробностях, но также и прямо противоположный случай: ошибки кодирования кратковременной памяти, из-за чего вы напрочь позабудете, что произошло за последние пять минут или пять часов.

— Я в любом случае не предполагала в ближайшие дни включаться в социальную жизнь. Мне доставит огромное удовольствие провести их в собственной постели.

— Однако ночью будет не проще, — поспешил уточнить Мельхиор. — У вас могут случаться навязчивые кошмарные сны, острые переживания произошедшего, ранние пробуждения или бессонница. Если особенно повезет, все это может даже происходить в течение одной ночи! — пошутил эскулап, чтобы разрядить обстановку. — Конечно, я прописал вам несколько седативных средств, которые следует начать принимать сразу по выписке из госпиталя. Но помните, лекарства — всего лишь костыль, не вздумайте к нему привыкнуть, а это может случиться очень быстро.

— И вы что, всю эту тарабарщину вписали в заключение? — встревожилась Ноэми.

— А вы уже подумываете о возвращении на службу?

— Я всегда была только фликом. И не смогу научиться ничему другому. К тому же быть полицейским — это многое заменяет в жизни.

Мельхиор в недоумении вздернул бровь: он не привык терять нить беседы. Ноэми уточнила свою мысль:

— Так вот, сила — это сила. Все видят только это. Он — сила. Но сила в форме — это флик. Так что в нем видят только функцию. Вы помните полицейского, который принимал вашу последнюю жалобу? Не мучайтесь, вы его забыли. Вы видели только то, что он представляет.

— И вы полагаете, что, укрывшись за своим бронежилетом, вы заставите позабыть, кто вы?

— Совершенно верно. Спрятавшись за функцией, званием, властью, силой, оружием, я уже больше не женщина, и тем более не покалеченная. Я просто-напросто флик. Именно потому меня так сильно беспокоит ваше заключение.

Два дня назад в тишине своей парижской квартиры при голубоватом свете монитора компьютера психиатр начал писать имя пациентки. «Ноэми Шастен». Затем он выпил арманьяка, выкурил сигаретку и повторил эту процедуру еще пару раз, прежде чем бросить работу над почти девственной страницей.

— В моем заключении будет говориться только о необходимом тридцатидневном отпуске после болезни, — сымпровизировал он. — Я опасаюсь, что, лишив вас работы, причиню вашему организму гораздо больше ущерба, чем что бы то ни было иное. В остальном — решайте со своим руководством. В любом случае я настоятельно рекомендую вам один сеанс психотерапии в неделю.

— С вами?

— Хотите меня обидеть? Разумеется, со мной.

Похоже, Ноэми решительно успокоилась, и доктор ощутил даже некоторую гордость.

— Так что, значит, все? Вы закончили? Я чувствую себя Красной Шапочкой, которую мамочка инструктирует, прежде чем отправить через лес. Вы ведь хотите, чтобы я осталась еще на несколько дней, верно? Уж не влюбились ли вы, Мельхиор?

— Я бы не рискнул еще дольше разлучать вас с котом. Кстати, вы мне так и не сказали, как его зовут…

— Понятия не имею, — откровенно ответила она.

Ноэми сидела в холле госпиталя — клетке Фарадея[8], все еще защищающей ее от превратностей внешнего мира; рядом находился Мельхиор. На рюкзаке сохранилась самоклеящаяся этикетка с фамилией, именем и адресом — воспоминание о последнем путешествии с Адриэлем. Бали, Индонезия, синий нитяной браслет, который она привезла оттуда как сувенир, а несколько дней назад сняла с запястья.

Опечаленная этим милым воспоминанием, отныне отравленным поведением бывшего спутника, она дернула клейкую бумажку, и та порвалась, оставив на рюкзаке лишь крошечный клочок с уцелевшим обрывком имени: «Но».

Ноэми умерла в том предместье от выстрела в упор, и сегодня через широкую застекленную стену госпитального холла на толпу живых смотрела Но.

— Если улица и метро пугают вас, я заказал такси, — успокоил ее Мельхиор.

Она колебалась. Уйти. Обнять его.

— Даже не знаю, как вас благодарить за все, что вы для меня сделали, док.

— Мы только начали наше общее дело, солдат.

Перед ее глазами пронесся Париж. Шумный и многолюдный. В этом городе, все улицы которого Ноэми знала наизусть, она почувствовала себя чужой. Оробевшей и растерявшейся, как на выходе из аэропорта в незнакомой столице, в новой стране.

Шофер остановил машину у скромного пятиэтажного дома в спокойном квартале. Во время поездки он ни разу не взглянул на пассажирку в зеркало заднего вида.

Ноэми оценила его безучастность.

У входа в подъезд она поздоровалась со своим черным котом, от рождения раз и навсегда замершим под домофоном, там, где два года назад какой-то уличный художник нарисовал его при помощи аэрозольного баллончика. Ни один из жильцов не пожаловался, и никто не решился замазать изображение слоем белой краски.

Котик без клочьев шерсти на диване, без вонючего кошачьего туалета и корыстного мяуканья. Идеальный кот. Ее кот.

Когда дверь квартиры захлопнулась у нее за спиной, она обнаружила студию точно в том же виде, в каком оставила ее двадцать восемь утр назад, если не считать тех мгновений, что потребовались ей, чтобы вспомнить свое жилище. Какие-то шмотки, лениво брошенные как попало, наваленная в мойку грязная посуда и чахлый, полудохлый фикус. Квартира одиночки, впрочем она собиралась съехать отсюда как раз перед несчастным случаем, чтобы поселиться вместе с Адриэлем. Теперь же от него оставалась только забытая на неприбранной постели футболка.

Она размышляла, сложить ли ее или выбросить, когда в дверь позвонили. Даже не открывая, Ноэми узнала свою соседку. Мадам Мерсье. Та никогда не заявляла о себе одним звонком, но всегда долго держала на кнопке узловатый палец, будто так и заснула. Старая сова.

— И где же вы были все это время? — прошамкала восьмидесятилетняя старуха.

— Я получила целый заряд из охотничьего ружья прямо в лицо. И месяц провела в ремонтной мастерской.

Почти слепая и очевидно глухая соседка приложила ладонь к уху:

— Как-как? Что вы говорите?

— Я сказала, что была в отпуске. В ОТПУСКЕ! — почти крикнула Ноэми, прежде чем захлопнуть дверь прямо перед ее носом.

Вновь оказавшись в одиночестве, она горько посетовала на то, что мир состоит не только из равнодушных таксистов и старых, подслеповатых и тугоухих соседок.

Она принялась было за генеральную уборку квартирки, но вдруг неожиданно совершила крутой поворот из гостиной в ванную, где в засаде ее поджидало высокое зеркало в полный рост. Она нос к носу столкнулась с собой.

Рубцы и раны. Шрамы и чертовы созвездия Козерога. Желание привести в порядок и вымыть жилище внезапно показалось ей смехотворным.

Она откупорила пиво и проглотила анксиолитик — сделала все в точности так, как ей не велел поступать Мельхиор. Через пятнадцать минут она примет еще одну таблетку, чтобы уж окончательно отупеть и, рухнув на диван и уткнувшись носом в одеяло, с достоинством встретить первый вечер своей новой говенной жизни.

Кабинет руководителя Центральной службы судебной полиции[9]

Глава судебной полиции вызвал к себе комиссара, отвечающего за четыре бригады по борьбе с оборотом наркотиков (одной из них прежде руководила Ноэми Шастен, а теперь Адриэль), на верхний этаж Штаба на улице Бастион, 36[10]. Рядом с комиссаром сидел приглашенный на совещание психиатр службы оперативной психологической поддержки. Впервые получивший доступ в столь высокие сферы, он с интересом разглядывал кабинет директора и окружающую его террасу из металла и неструганых досок, кое-где засаженную какими-то выносливыми растениями. Вся эта конструкция нависала над самой непривлекательной частью Парижа: бетон и башни, серость и тяжелый дым из выпускных коллекторов всего в нескольких метрах от кольцевой дороги.

— Шастен хочет вновь взять на себя руководство своей группой, — с заметным недовольством объявил руководитель бригады по борьбе с оборотом наркотиков.

— Уже тридцать дней, как она вышла из госпиталя? — удивился директор.

— Нет. Двадцать семь. Но двадцать семь или сорок два — это ничего не меняет, на нее же смотреть невозможно!

— Меня беспокоит не это. Псу, получившему пинок под зад, нужно время, чтобы снова дать себя погладить. Флик, участвовавший в операции, которая выходит из-под контроля и плохо для него заканчивается, начинает сомневаться в силе оружия и своей бригады. Однако вы совершенно правы относительно внешности, потому что ее лицо видит не она, а мы. Это станет вечным напоминанием об опасности нашей профессии и о том, что наша бригада не смогла защитить своего офицера. Ее раны будут внушать страх и чувство вины, что не есть хорошо. Даже совсем нехорошо.

— Я рад, что мы одного мнения. Итак, если все согласны, мы подыщем для нее спокойную группу в финансовой полиции или в административном отделе, но в бригаду по борьбе с оборотом наркотиков она не вернется.

— А криминальная полиция? — предложил комиссар. — Все-таки она служила там шесть лет.

— Тут дело не в послужном списке. В криминалке вам скажут то же самое. Никто не согласится взять, ее надо перевести.

Психиатр отвлекся от созерцания террасы, чтобы наконец включиться в разговор.

— И как же вы предполагаете действовать? Вы же, как и я, прочли заключение доктора Мельхиора, который ее курировал?

— Послушайте, — вышел из себя глава судебной полиции, — это ведь вы состоите на должности полицейского психиатра, а не Мельхиор, верно? Ваши заключения будут иметь больше веса, чем его.

— Тем не менее он светило восстановительной психиатрии пациентов с изувеченными лицами. Лично я не стану ему противоречить. На кого я тогда буду похож? Если он скажет, что она готова, я ни словом не возражу.

Установившееся в кабинете молчание выразило ощущение полной катастрофы.

— У вас нет никаких тайных рычагов?

— Никаких. Разве что она промажет в стрелковом тире. Однако речь идет о капитане Шастен. Очень сомневаюсь, что она положит хоть одну пулю мимо цели.

— Это если не учитывать двадцать пять кило чистого кокаина, обнаруженного у наркоторговца Сохана Бизьена. Если разбодяжить и продавать по граммам, это около девяти миллионов евро. Вы отдаете себе отчет в том, что мы говорим о настоящей героине Национальной полиции Франции?

Глава судебной полиции понурился и сдался.

— Дождемся окончания назначенных тридцати дней, она пройдет медицинский осмотр для восстановления в должности, и отправим ее в стрелковый тир. А там посмотрим.

Когда в шесть часов вечера Ноэми позвонил комиссар, она постаралась изо всех сил сдержаться, чтобы голос не выдал ее волнения.

— Знайте, что, хотя ваше официальное возвращение состоится через три дня, вы вполне можете не торопиться, — сделал последнюю попытку начальник.

— Нет. Уверяю вас, я готова.

Ноэми, с мальчишеской стрижкой, в окружении груды промасленных упаковок от готовой еды, которую ей весь месяц регулярно доставляли на дом, сидела на диване скрестив ноги, в комнате с задернутыми занавесками. Пепельница была переполнена, вокруг валялись пустые бутылки. Так, под приглушенное бормотание телевизора, чередуя три пропахшие сном и сигаретным дымом футболки, она провела взаперти четыре недели и теперь напоминала пребывающего в глубочайшей депрессии грязного отшельника.

— Ага, я определенно готова.

Спустя три дня

«Вот тебе и день выхода на службу», — подумала она, утирая рот над унитазом: ее только что вырвало из-за сильного стресса.

Оказавшись в ванной, она наивно поверила в магические силы макияжа: так некоторые девчушки тщетно замазывают свои мордашки слоями тонирующего крема, чтобы скрыть следы прыщей.

Наложение толстых пластов пудры и крема на серповидный шрам и следы пуль скорее напоминало заштукатуривание фасада старого дома, чем эстетическую процедуру, поэтому она смыла краску мылом и водой.

На прямые брюки и обтягивающий темно-синий свитер надела черное полупальто, прихватила рюкзак, надвинула на лоб кепку и ринулась на улицу, как прыгают с парашютом.

Невероятная удача: столица оказалась совершенно пустынна. От ее улицы до проспекта, от проспекта к метро — ни одной живой души. Два миллиона парижан словно улетучились, были похищены, исчезли. Так, во всяком случае, она подумала по пути, передвигаясь с низко опущенной головой, уткнувшись взглядом в асфальт, надеясь таким образом сделаться невидимкой.

Ноэми автоматически позволила своей памяти вести ее переходами метрополитена, столкнулась с несколькими безликими силуэтами, нечаянно задела какого-то торопливого и мерзкого клерка в костюме и при галстуке, вошла в вагон, проехала пять остановок, перешла на другую линию на станции «Миромениль», вошла в вагон, выбралась на свежий воздух, прошагала определенное расстояние, ввела код замка, взглянула на своего кота, поднялась на четыре этажа и оказалась перед дверью своей квартиры.

Справившись с легким приступом паники, она вспомнила предостережения Мельхиора. Рассеянность, путаница и ошибки кодирования памяти. Это нормально, солгала она себе. Со временем все придет в норму. И Ноэми вновь пустилась в тот же путь, стараясь быть внимательнее.

Однако перед управлением судебной полиции опущенная голова уже не годилась. Таиться означало только одно: она не готова. Сегодня следовало быть уверенной в себе, как никогда, только вот вопрос: как этого добиться с потными ладонями, ватными ногами и кое-как подштопанной физиономией, которую придется выставлять напоказ.

Она поприветствовала дежурную, и та, после того как Ноэми прошла мимо и достигла двойного ряда лифтов, еще несколько секунд просидела с раскрытым ртом. Ноэми поднялась на пятый этаж, с каждым метром дыхание все учащалось. Согласно чертову закону, гласящему, что неприятность никогда не приходит одна, когда двери лифта открылись, перед ними должен был бы стоять Адриэль, но этого не произошло. Так что она зашагала по коридору, ведущему к ее кабинету.

Жестокие убийства, сцены кровавых преступлений, не стоит забывать также вскрытие трупов всех возрастов и во всех видах: эта обыденность делает полицейских не слишком впечатлительными. И все же она замечала, что все, с кем она встречалась в коридоре, все, кто обращался к ней с теплым приветствием и поздравлял с благополучным возвращением, слегка вздрагивали. На крошечную долю секунды. Но для Ноэми, чутко подстерегавшей каждую реакцию, мгновенно замечавшей ее, этого было достаточно. Какой-то пустяк, вообще ничего, что словами могло бы быть выражено так: «Ну да, меня предупреждали, но все же…»

Она толкнула дверь, на которой красовалась табличка с ее именем.

Бригада по борьбе с оборотом наркотиков — группа Шастен.

А там, нисколько не сдерживаясь, ей на шею бросилась Хлоя. Она надела — возможно, чтобы избавиться от тягостного воспоминания, — тот же розовый свитер с принтом «U.P.D. Unicorn Police Department», что был на ней в день трагедии и одиноко провисел два месяца в глубине платяного шкафа. Даже встреча сестер не могла бы выглядеть так трогательно.

— Как я счастлива! Ну как же я счастлива! — непрестанно твердила Хлоя, подкрепляя восклицания звонкими поцелуями. — Я каждый день по тебе скучала.

Жонатан просто пожал ей руку, однако частые визиты в госпиталь и радость, которую он испытывал, снова видя командира в строю и в исправном состоянии, мгновенно превратили это официальное приветствие в сердечное объятие. И столь же искренний ответ.

Пришел черед Адриэля. Он посмотрел на нее ускользающим, заискивающим взглядом, как-то снизу вверх, будто собака, распотрошившая содержимое помойного ведра на всю квартиру. И хотя Ноэми старалась повернуться ко всем левым профилем, тут она ощутила необходимость продемонстрировать ему худшее, что могла показать, и даже получила определенное удовольствие.

«На-ка. Получи по полной. Вот то, на что ты не хочешь смотреть. То, что ты не можешь выдержать. То, во что я теперь превратилась».

Сейчас, стоя перед мужчиной, который покинул ее, ничего не сказав, просто потому, что она перестала быть Ноэми и сделалась Но, она должна была решить, кем теперь будет: жертвой или воительницей.

Ноэми смирилась бы, если бы он не выдержал. Никого нельзя заставить любить урода. Но все-таки она заслуживала его искреннего признания, а не беспощадного забвения на долгие шестьдесят дней в то самое время, когда она сильнее всего в нем нуждалась.

Она взглянула на пуленепробиваемые жилеты своих коллег и уже покоящееся в их кобурах оружие:

— Вы собрались уходить?

— Да, — чересчур поспешно подтвердил Адриэль. — Наблюдение в предместье вместе с группой судебной полиции Девяносто третьего департамента[11]. Но тебя ждут в стрелковом тире. Это обязательная процедура. Руководство группой ты примешь только завтра. Приказ комиссара.

Он уже собрался выйти из кабинета, но стоявшая прямо возле двери Ноэми не сдвинулась ни на сантиметр:

— А ты что? Разве ты мне не скажешь, что скучал по мне?

— Ну да, конечно! Конечно скучал, — запинаясь, промямлил Адриэль. — Разумеется, все по тебе скучали.

— Разумеется.

В лифте, доставившем группу на парковку, Адриэль оставался угрюмым и замкнутым.

— Козел ты, — бросила ему Хлоя.

Молчание. Скрежет кабелей.

— Согласен, — добавил Жонатан.

Оставшись в кабинете одна, отважная Но, которая только что с преувеличенной бравадой встретилась с тем, кого, наверное, еще любила, заплакала и долго не могла унять судорожные всхлипы, от которых сердце буквально выскакивало из груди.

Штаб судебной полиции. Стрелковый стенд

— О’кей, — заявил инструктор. — Занимай стрелковую позицию. Оружие на предохранителе. Вставляй магазин на пятнадцать гильз и вставай на отметку пять метров для стрельбы с близкого расстояния пятью боевыми патронами.

Десятью минутами раньше она открыла чемоданчик, в котором хранился ее «зиг-зауэр» специальной полицейской модели, и посмотрела на него, словно это был готовый ужалить гигантский скорпион из черного металла. Она ощутила легкую дрожь в руке, сосредоточилась и разыграла остаток сцены, почти не дыша.

— Стрелок готов?

Замерев, подняв оружие перед собой и целясь в бумажную мишень, Ноэми не ответила.

— Ноэми?

Оружие, в точности как та, что держала его, молчало. Затем ее вновь охватила дрожь, еще более сильная, лишающая боеспособности. Инструктор незамедлительно, пока пистолет не выпал у нее из рук, завершил сеанс:

— О’кей, Ноэми. Не двигайся, сейчас я заберу у тебя оружие.

Он с осторожностью сапера положил ладонь на ее руку:

— Разожми пальцы. Вот так. Спокойно.

Освободившись, Ноэми смогла наконец набрать в легкие воздух. Инструктор без единого слова отщелкнул обойму и поставил оружие на предохранитель, вынув доведенный в ствол патрон. Отработанные до автоматизма движения позволили ему обдумать ситуацию.

— Мне известно, что такое безоружный флик, — признался он. — Это не что иное, как кастрат. Я тоже был таким — после депрессии. Но моя работа — это также твоя безопасность и безопасность твоей команды.

— Но ты меня провалишь? — забеспокоилась Ноэми.

— Если я это сделаю, придется упомянуть о твоей дрожи, и тебе запретят профессиональную деятельность, а взамен ты получишь серию бесед с полицейским психиатром. В тебя стреляли, и тебе просто нужно время, чтобы опять освоиться с оружием. А вовсе не доктор, который ни черта не смыслит в нашем деле.

Вопросительно подняв бровь, Ноэми ждала его предложения.

— Мы с тобой заключим сделку. Ты придешь завтра, потом послезавтра и будешь приходить столько раз, сколько понадобится, чтобы твой «зиг» прочно держался у тебя в пятерне. А пока я зачту сегодняшний сеанс, но пообещай мне оставаться в конторе. Никаких вылазок на местность, пока хотя бы пять раз не попадешь в мишень так же точно, как тот парень, что отделал твою физиономию.

Обращаясь с ней без всякого стеснения и деликатности, инструктор не мог даже вообразить, какую помощь он оказал Ноэми. Он говорил без малейшего уважения или снисхождения, как с любым другим. А она и была любой другой. В общем, нормально.

Возвращаясь с задания в 93-м департаменте, Адриэль сделал крюк и завернул в тир. И как бы между прочим поинтересовался результатами командира своей бригады. Инструктор, убежденный в том, что каждый член бригады должен поддерживать другого, не увидел в этом подвоха и в подробностях рассказал, что произошло.

— Мы договорились. Она тебе расскажет. Тебе невероятно повезло, что ты с ней работаешь.

— Ага, — подтвердил Адриэль. — Невероятно повезло.

Ноэми почти час провела перед зеркалом в ванной комнате, повернувшись вправо, чтобы видеть только тот профиль, который могла терпеть. Она тешила себя иллюзией возвращения в прошлое. Какая разница, она была такая хорошенькая, так что…

Мечтательное настроение Ноэми прервал звонок, на кухонном столе завибрировал телефон. Трубка сообщила, что ее ждет глава судебной полиции.

Через час быть на службе.

И все, больше никакой информации.

По пути Мельхиор послал ей привет, лаконичное сообщение: «Здравия желаю, солдат. Завтра утром у нас первый сеанс, помните?» Она ответила ему в лифте, который поднимал ее на последний этаж Штаба, и зашла к секретарю, прежде чем постучать в дверь шефа.

— Здесь вам очень рады, — сказал тот, жестом предлагая ей присесть.

Его замечание носило очевидно риторический характер, и Ноэми ждала продолжения. Неочевидного.

— Так уж вышло, моя работа заключается не в том, чтобы любить сотрудников, а в том, чтобы заставлять их работать, — продолжал он. — А вы явно еще не полностью оправились от болезни. Результат вашего испытания в тире был, похоже, более чем удручающим. Я бы даже сказал, вызывающим опасения.

Произнося эти слова, он барабанил пальцами по лежащему на середине стола документу, привлекая к нему взгляд Ноэми. И то, что она увидела, привело ее в полное уныние.

Шеф еще ни разу не взглянул ей в глаза, и она размышляла, как долго ему удастся не встретиться с ней взглядом.

— Я думаю, вам необходим отдых. В сельской местности.

Со дня ее возвращения шеф опасался, как бы она не снизила до ноля боевой дух команды, не стала напоминанием о личной уязвимости каждого, не выкачала из них смелость и отвагу, как вампир — кровь. Так что этот рапорт, обнаруженный на рабочем столе сегодня утром, оказался подарком небес.

— В сельской местности? — невольно повысив голос, повторила Ноэми. — Вы можете на время лишить меня оружия, но уж никак не уволить.

Осознав, что ступает по минному полю, патрон изменил тон:

— Кто говорит вам о подобных мерах? Поймите, я обсуждаю с вами обычный отпуск для выздоровления. Выздоровления с пользой для дела. Вы слыхали о Деказвиле?

Ей захотелось засунуть этот Деказвиль ему в задницу, где бы ни находилась эта сраная деревня.

— Я посовещался со специалистом по кадрам: там, на месте, нам нужен надежный сотрудник. Для командировки на месяц.

— И что мне за этот месяц предстоит сделать? — удивилась Ноэми.

— Мы закрываем тамошний комиссариат. Вы не будете проводить расследования, как можно меньше будете патрулировать, не станете подвергать опасности ни себя, ни тем более ваших коллег. Съездите туда, посмотрите, как они работают, разберитесь в криминальной обстановке и доложите нам, следует закрывать их службу или нет. В Министерстве внутренних дел грядут значительные бюджетные сокращения, а поскольку на месте имеется жандармерия, то начальство желало бы, чтобы она взяла все на себя. Короче, то ли это самая спокойная из всех французских деревень, то ли там собрались самые некомпетентные полицейские. Ваше дело — составить свое мнение и сообщить его нам.

— А потом?

— Потом? Вернетесь в контору, окрепнув после болезни, взбодрившись, и будете готовы снова принять руководство своей группой.

Собственная ложь не слишком смутила его. Он был убежден, что в течение месяца удастся устроить все таким образом, чтобы перевести ее на службу в какой-нибудь административный отдел, с глаз долой.

— А если я откажусь?

— С чего бы вдруг вам отказываться? Я предлагаю вам решение проблемы, которая могла бы повлечь за собой другие. Вы, конечно, вправе обратиться в профсоюз, сделаться досадной песчинкой, мешающей слаженной работе всего Штаба, начать продолжительную борьбу, чтобы оспорить мое решение. Все это, по самым скромным подсчетам, займет целый год и создаст вам определенное количество врагов. А те, что останутся с вами, будут вас избегать, чтобы не нажить себе неприятностей, так сказать, воздушно-капельным путем, за компанию. Итак, год конфликтов? Или месяц хлорофилла и кислорода? Что выбираете?

В бешенстве Ноэми вскочила со стула, схватила со стола рапорт с подписью, которую она узнала бы из тысячи, — с подписью Адриэля, и шваркнула дверью кабинета главы судебной полиции так, как никто еще прежде не делал.

По мере того как Ноэми приближалась к своему кабинету, ее бешенство росло, а когда она, готовая взорваться, открыла дверь, ее не смутило даже присутствие коллег из другой группы. Один из них представился, дружески протянув руку:

— Привет. Капитан Ронан Скалья, служба судебной полиции, Девяносто третий департамент. Мы сотрудничаем с твоим заместителем по делу…

Ноэми бесцеремонно перебила его:

— Потом. Департаментские, вон отсюда. Собрание группы.

Флики из Сен-Сен-Дени были наслышаны о том, какой нагоняй от нее можно схлопотать, а также о том, что это делается без посторонних глаз. Они покинули помещение, не дожидаясь, чтобы их попросили дважды.

Оставшись наедине со своей группой, Ноэми швырнула рапорт в лицо Адриэлю. Хлоя и Жонатан опустили глаза и стиснули зубы — они, очевидно, были в курсе и явно против принятого решения.

— Почему? — выкрикнула Ноэми. — Потому что ты не способен бросить калеку? Станешь меньше себе нравиться, так, да? Или у тебя просто яиц нет?

— Это временно, — начал было Адриэль.

— Временно, твою мать, сукин ты сын! Знаешь, как это будет? Как только я вернусь, меня запихнут в шкаф с бумагами. Ты просто даришь им время, чтобы они успели построить какой-нибудь покрепче, чтобы я из него не вылезла. Черт, с каким удовольствием я размозжила бы тебе башку!

Адриэль в этом не сомневался, он был уверен, что она вполне могла бы и одолеть его — в таком-то бешенстве.

Уже второй раз за день Ноэми с размаху хлопнула дверью, оставив за ней отныне расколовшуюся команду. Смущенный Адриэль попытался по возможности завладеть вниманием группы.

— Ладно, зовите департаментских. Не будем возвращаться к тому, что произошло.

— Не волнуйся, начальник, — с притворным уважением ответила Хлоя. — Мы не намерены иметь ничего общего с твоей подлостью. Сукин сын.

Ночь стала чередой кратких провалов в сон и панических пробуждений. Стоило Ноэми погрузиться в дрему, ее вновь и вновь посещало одно и то же сновидение.

Длинный, идущий вниз тоннель, совсем темный — чернее, чем китайская тушь, почти доводящий до головокружения. Она не способна повернуть назад, ощущает сильные руки, которые толкают ее вперед, во мрак. Она неуверенно делает шаг за шагом в невидимое. Затем где-то вдали обнадеживающее мяуканье — это ее оживший нарисованный кот.

Его лапы ни на что не опираются. Кот парит. Его глаза цвета желтого янтаря зажигаются, пронзают тьму ярким сиянием, мощным, словно два прожектора, указывают ей путь, на который она не отваживается шагнуть. Ей хочется отступить, но кот рычит, прыгает и вцепляется ей в лицо.

Утром, прежде чем позвонить Мельхиору, Ноэми надела широкие белые льняные штаны и растянутую футболку. Пока лежащий на кровати ноутбук искал связь, она прикрыла простыней скрещенные ноги и прихватила чашку горячего кофе. На экране возник психиатр.

Ноэми описала возвращение на службу, не упустив ни одного огорчения из случившихся за день. А поскольку док желал ей только добра, она не слишком преувеличивала их значение.

— Мне понятно ваше разочарование, однако я не могу расценивать это как дурную новость. Ваши коллеги знают Ноэми, а не какую-то Но, как вы теперь сами себя называете. Возможно, вам будет проще встречаться с людьми, с которыми вы пока не знакомы? Будь я адвокатом дьявола, я бы сказал, что одно ваше присутствие гораздо сильнее, чем шрамы, заставляет их снова переживать то мучительное событие, ту встречу со смертью, тот незабываемый арест — эти воспоминания напрямую связаны с вами. Возможно, временное расставание пошло бы им на пользу. И вам тоже.

Осознав, что ее рубцы отныне принадлежат всем, Ноэми помрачнела. Док успокоил ее:

— После того несчастного случая между вами установилась некая недосказанность, тайна, будто в вашем доме появился чужак. Когда вы признаете факт, что этот другой есть всего лишь часть вас, вы сможете снова стать единым целым. Но на это потребуется время, сейчас вы пребываете в полном физическом расстройстве.

Тогда она рассказала ему о коте с горящими, как маяки, глазами.

— Интересно. Изучение сновидений — это дверь в ваше бессознательное. Персонажи, которых вы создаете в снах, зачастую представляют лишь вариант вас самой. Этот кот, пытающийся указать выход из тоннеля, есть не что иное, как вы сами, стремящаяся вырваться на свободу.

Фрейд говорит о сновидениях как об осуществлении мечтаний. По правде говоря, я думаю, что вы уже согласились на эту работу. В самой глубине вашего «я» идет война. Это принято называть дефьюзинг[12]. По-французски мы определяем этот процесс как «reconnexion», восстановление соединения. Покой сельской жизни представляется мне более подходящим для ведения этой борьбы, чем бешеный ритм города. Вдобавок командировка не таит никаких опасностей, так что, признаюсь, для меня это убедительный фактор.

— Они ни на секунду не могут вообразить себе офицера, которого им предстоит принять. Я оскорбляю почти всех, разве что не вцепляюсь им в горло. Я не пощадила никого: начиная с моего шефа и вплоть до Адриэля.

Мельхиор живо представил свою протеже — гранату с выдернутой чекой — в кабинете шефа судебной полиции и развеселился.

— Если ребенку постоянно твердить, что он совершает одни глупости, он будет нарочно их множить. Повторяйте ему, что он идиот, и ребенок им станет. А все потому, что мы не любим разочаровывать. Именно те люди, на которых вы злитесь, комиссар и Адриэль, отталкивая вас, возвращают вам ваш изувеченный образ. Они не принимают вашу внешность, тогда вы вбиваете гвоздь еще глубже, становясь грубой и жестокой. Вы воплощаете в слова это отторжение, укрепляете их в том, что они думают. Вы стараетесь быть столь же отталкивающей, как ваше лицо. Чтобы не разочаровать их.

Мельхиор изменил угол наклона монитора, чтобы поиграть с освещенностью.

— Будьте добры, перестаньте прятаться. Я вижу только половину вашего лица.

В смятении, будто обнажаясь, Ноэми повернулась к камере анфас. Доктор внимательно рассмотрел ее.

— Скажу честно: в том, что я вижу, нет ничего отвратительного, но вы не готовы услышать и понять это.

На губах Ноэми появилась и мгновенно угасла легкая улыбка…

— Что же касается ваших ночей, если хотите, чтобы они были спокойнее, могу прописать вам локсапин[13], но он может угнетать ваши сновидения. А для нас было бы более продуктивным иметь возможность услышать то, что они нам расскажут. Запасемся терпением и подведем итог, когда вы окажетесь в… Простите, так куда вас отправляют?

— В Деказвиль, это Аверон[14].

— Аверон? Ах, ну да. Вот как.

Хлоя закрыла багажник, нагруженный двумя чемоданами Ноэми, и прислонилась спиной к машине. Пятью этажами выше, в доме напротив, Но готовилась покинуть свою квартиру. Через месяц я вернусь, пыталась она себя утешить. Изменюсь ли я? Станет ли мне вправду лучше?

На зеркале Ноэми губной помадой вывела вопрос: «Ну что? Ты себя любишь?» Ответ на эту записку она даст через тридцать дней. Она было сунула тюбик помады в косметичку, потом подумала, стоит ли брать, и оставила на бортике раковины. Два поворота ключа, а затем еще один разворот — невозможный: она добрый десяток раз позвонила в соседскую дверь, прежде чем старая сова наконец услышала:

— Здравствуйте, мадам Мерсье, я просто хочу предупредить, что некоторое время мы не увидимся. Я записала для вас свой телефон, оставляю ключи от почтового ящика и конверты с марками. Было бы очень мило с вашей стороны, если бы вы могли пересылать мне почту. Я пришлю вам адрес, когда узнаю.

— С удовольствием, малышка Жюли, — заверила Ноэми старушка.

Решительно, Ноэми не много оставляла после себя. Есть вероятность, что ее переписка окажется в Норвегии, однако следовало рискнуть, потому что никого больше в доме она не знала.

Вокзал Вивье-Деказвиль, Аверон

Кроме Ноэми, с поезда сошли еще только двое. После семи часов пути она покинула наконец «кукушку» — медленный местный состав, который сделал тысячу крюков, чтобы проехать деревни с неслыханными названиями, которых она, разумеется, никогда не вспомнит. Надо сказать, что, для того чтобы запомнить Ларок-Буйяк, Буас-Паншо и Лакапель-Мариваль, следовало иметь хорошую память или попасть там в аварию.

Никаких кварталов высотных зданий, только леса и поля с изредка попадающимися сельскохозяйственными постройками. Никаких широких проспектов, лишь извилистые улочки, которые порой превращались в грунтовые дорожки и выводили к уединенным домикам. Скирды соломы, трактора и лошади: Париж решительно исчез. Впрочем, станция Вивье-Деказвиль не обладала буколическим обликом предыдущих остановок.

Ноэми осталась у вокзала одна, на залитом солнцем паркинге. Прямо напротив был пустынный ресторан, изобретательно названный «Вокзал». Позади него — покрытые приземистой растительностью облезлые холмы, которые больше ста лет загрязнялись выбросами тяжелых металлов при производстве цинка; у подножия холмов на сотни метров тянулись серые железные склады. Невдалеке, на площади в добрую тысячу квадратных метров, — заброшенный завод: лабиринт ржавых металлических труб и переплетение старых ленточных конвейеров, замерших в шестидесятые годы прошлого века.

За спиной раздался довольно-таки приветливый голос:

— Капитан, не стоит это разглядывать.

И когда Ноэми повернулась, встречавший ее молодой местный лейтенант увидел лицо своего нового командира.

— Ровно это собиралась сказать вам и я, — ответила она.

Утверждать, что он не отпрянул, как другие, к чему Ноэми уже привыкла, было бы неправдой. Однако он мгновенно сориентировался:

— Я хотел сказать, что здесь есть по-настоящему красивые места, надо только немного знать наш регион. Достаточно просто покинуть вокзал. Он даже на меня тоску наводит. — А затем протянул ей руку: — Лейтенант Ромен Валант. Мое почтение.

— Капитан Ноэми Шастен.

Ему было от силы лет тридцать пять, всклокоченные светлые волосы и милое мальчишеское улыбающееся лицо, как будто хорошее настроение для него было привычным.

— У меня есть дядя, так у него прямо под носом взорвался рудничный газ на шахте в Обене. Ему тогда исполнилось двадцать. По правде сказать, вы ему в подметки не годитесь.

— Тогда насмотритесь раз и навсегда, это удовлетворит ваше любопытство, и мы сможем двинуться дальше.

Она тотчас поняла, что была чересчур резка, и рассердилась на себя за столь холодную отповедь при первом знакомстве. Однако, похоже, этого было явно недостаточно, чтобы поколебать обычную жизнерадостность лейтенанта Валанта. Он ответил с обескураживающим чистосердечием:

— Ладно, раз уж вы сами предлагаете, с удовольствием.

Тут Ноэми стало немного не по себе рядом с этим незнакомцем, который со своей чертовой, будто приклеенной к губам улыбкой внимательно изучал рубец за рубцом и как будто не видел ничего страшного.

— Ага, точно, мой дядька был совсем другое дело.

А затем сменил тему, как перелистывают страницу иллюстрированного журнала.

— Я отвезу вас к вам домой. Ну то есть если вам там понравится, то дом станет вашим. Кстати, можно и другой найти, в ином месте. Это в девяти километрах отсюда, в деревне Авалон. Но я говорю: вам там будет хорошо. Авалон красивый. Подождите, я возьму ваш багаж.

В своем семейном минивэне лейтенант Валант устроил чемоданы Ноэми сзади, рядом с детским креслом. Хотя он старался скрыть возбуждение, но походил на кипящий чайник. Одним вопросом Ноэми дала ему возможность сбросить давление:

— Вы введете меня в курс дел? Перед приездом я ничего не успела узнать.

А большего и не потребовалось.

— А знаете, у вас теперь все будет по-другому. Комиссариат Деказвиля отвечает за пять окружающих его коммун. Обен, Крансак, Фирми, Вивье и Авалон — это где вы будете жить. Общая площадь примерно равна Парижу, но жителей меньше пятнадцати тысяч, тогда как в столице вас больше двух миллионов. Так что представляете, какой простор! Всего сто лиц, помещенных в камеры предварительного заключения за год, тогда как в самой маленькой коммуне Девяносто третьего департамента — более полутора тысяч. Это чтобы вы поняли, есть ли у нас время. И всего сорок восемь полицейских, чтобы следить за всем этим. Это чтобы вы поняли, что нас не так много. Последнее убийство произошло пять лет назад. Ага, у вас теперь все будет по-другому.

Сам того не подозревая, Валант подтвердил все опасения министерства о реальной полезности работы комиссариата. А трогательное простодушие, с которым он вывалил перед Ноэми большую часть того, что она прибыла обнаружить, доказало, в свою очередь, что здесь никто и понятия не имеет о цели ее командировки. Внезапно она безрадостно осознала, что в ближайшие недели ей предстоит лгать всем окружающим. Не стоило бы связываться.

— А сколько тут офицеров? — спросила Ноэми.

— Комиссара у нас нет, службой командует майор. Выходит, он, я и вы: трое. Но офицер с таким послужным списком, как у вас: шесть лет в тридцать шестом, в уголовном розыске, и восемь в бригаде по борьбе с оборотом наркотиков — такого у нас не бывало… Должен признаться, для нас большая честь видеть вас в нашем комиссариате. Мы-то считали себя чуть ли не на скамье подсудимых, а тут нам присылают дополнительный контингент, да еще не абы какой. Это реально добрый знак, который всех успокоит.

— Похоже, вы обо мне все знаете. — Ноэми все труднее было увиливать от прямого разговора.

— Так точно. Я и про ваше лицо знал, эта история наделала шуму среди своих. Но как я вам уже говорил…

— Да-да, ваш дядюшка, шахта, все такое, — прервала она его.

Валант расхохотался — он постоянно смеялся чему-то своему. Ноэми предпочла бы, чтобы он оказался отвратительным…

В шесть часов утра после двух больших кружек кофе Ноэми обошла дом и направилась в гараж. По правде говоря, речь шла, скорее, о простом, незапертом деревянном сарайчике, по балкам которого вился совершенно затянувший его плющ. Войдя, она смахнула огромную паутину, занавесившую выключатель. Пыльная лампочка выдала лишь слабое свечение, в котором смутно вырисовывался силуэт машины, покрытой чехлом. Стянув его, она обнаружила кроссовер «лендровер» с шинами в дорожной грязи, но явно в хорошем состоянии. Тачка для лесоруба, сломать невозможно, припарковать в городе — тоже.

Ключи действительно лежали на приборной доске, двигатель завелся, будто только ее и ждал. Она проверила дворники, затем фары, которые тут же залили хибарку светом. Через ветровое стекло она заметила на стеллаже картонную коробку с наваленными в нее игрушками и прицепленной к ней серебристой звездой шерифа.

Ноэми вышла из машины, чтобы рассмотреть поближе. Несколько пластмассовых солдатиков, старые гоночные машинки и под всем этим, в самом низу, деревянная рамка с черно-белой фотографией. Сидящий на спиленном стволе мужчина лет сорока, с охотничьим ружьем на перевязи, а рядом с ним улыбающийся во весь рот мальчонка — уперев кулаки в бока, с приколотой к рубашке звездой шерифа, он буквально светился от гордости, что стоит рядом с тем, кто, похоже, приходился ему отцом. Ошибиться невозможно: несмотря на детскость черт, с фотографии улыбался Ромен. Ноэми снова убрала все в коробку и поставила на место, испытывая легкое чувство неловкости оттого, что покопалась в личной жизни своего нового заместителя.

Деказвиль, Обен, Крансак, Фирми и Вивье. Ноэми потратила меньше получаса, чтобы объехать все и вернуться в Авалон, последнюю из шести коммун. Она решила прокатиться вокруг озера, величины которого не смогла оценить со своих мостков.

Берега тянулись между двумя долинами, а затем терялись в лесу. Дорога быстро пошла в гору, оставляя озеро под головокружительным уклоном все дальше и дальше внизу. За неожиданным крутым поворотом Ноэми увидела обсаженный деревьями участок земли. Прямо перед ней возвышалась внушительная бетонная стена, берущая свое начало сто тринадцатью метрами ниже.

Авалонская плотина.

Она пересекала озеро по всей ширине — так бестактно прерывают разговор на полуслове. По одну сторону низвергались в пропасть миллионы кубических метров воды, а по другую дремала спокойная река. «Сантинель»[18], — прочла Ноэми в GPS.

Тут она поняла, что Авалонское озеро — это творение человеческих рук, гигантская фабрика по производству электричества. Ноэми выбралась из автомобиля и подошла поближе к гидроэлектростанции. Вцепившись ладонями в холодный металл и свесившись над пустотой, она осторожно перегнулась через парапет. Растущие далеко внизу высоченные ели отсюда казались комнатными растениями. Почувствовав головокружение, она преодолела его усилием воли, но тут внезапный телефонный звонок заставил ее вздрогнуть и отпрянуть от пропасти.

— Мадам Мерсье, у вас все в порядке?

В шестистах километрах отсюда ее старая, почти слепая соседка совершенно неведомым образом справилась с телефонным аппаратом и набрала ее номер.

— Деточка, я потеряла ключ от вашего почтового ящика.

— И очень кстати, у меня нет никакого желания получать новости из Парижа.

— Значит, ничего не рассказывать о вашем мсье?

Адриэль. У него есть дубликат ключей от квартиры. Вот черт.

— Непременно расскажите, — нахмурилась Ноэми.

— Это было сразу после вашего отъезда. Я следила за ним до самой вашей двери. Выглядел он сильно раздосадованным.

— Он что-то вынес из квартиры?

— Нет. Я думаю, он пришел повидать вас. Разве можно вот так оставлять мальчиков. Когда их так оставляют, они могут наделать глупостей. Впрочем, он все равно очень приятный.

Ноэми не отличалась жестокостью, но ей бы очень хотелось в ту минуту оказаться там, лицом к лицу с Адриэлем, чтобы посмотреть, сколько пригоршней азиатских шершней она могла бы затолкать ему в глотку.

— Да, он очень приятный парень. Но если он снова появится, заберите у него ключи и положите их вместе с ключом от почтового ящика.

— Я его потеряла.

— Вот и отлично.

Ночь была населена зверьем.

Прежде всего, ее кот. Огромный — его голова занимала все пространство входа в комиссариат, каждый глаз смотрел в отдельное окно, хвост торчал из развороченной крыши и разгонял первые облака, когтистые лапы прочно стояли в коридорах, а от его мурлыканья дрожали и позвякивали стекла.

Затем пробуждение, в полном смятении чувств. Опять то же душераздирающее завывание, острое, как осколки стекла. Нечеловеческое — в этом Ноэми была уверена. Она в льняных пижамных штанах стояла перед широким окном, изо всех сил напрягая слух и пытаясь взглядом пронзить тьму, но, как и накануне, крик послышался всего один раз… если он вообще был реальным.

Ночь пропала, нечего было даже пытаться уснуть снова. Нанизанные одна за другой, как четки, минуты украденного сна не составляли даже трех полных часов. Придется этим удовольствоваться.

Она дождалась восхода солнца, поставила кружку с кофе перед монитором компьютера и, когда наконец появился Мельхиор, кратко изложила ему события двух последних суток.

Разумеется, сильнее всего его заинтересовало сновидение:

— Мне представляется, что вы их несколько потеснили. Образ вас самой, занимающей все пространство комиссариата и даже проломившей потолок, очень показателен. Кого же вы там нахлобучили? Своих подчиненных или начальство?

— Если честно, то практически всех. Я резкая, агрессивная и достаточно упрямая.

— Вы и прежде такой были?

— Вероятно, да, но не настолько. Мне смертельно скучно. Это не деревня, а просто настоящая дыра с почтовым индексом. Не припомню, чтобы я хоть раз улыбнулась с тех пор, как прибыла сюда.

— Очень жаль, улыбка освещает ваше лицо.

— Я его хорошо прячу.

Док не скрыл огорчения.

— Как же вы ошибаетесь… А вы задумывались о функции лица? Поняли, что оно есть отражение наших чувств? На нем можно прочесть печаль, радость, опасения, вопросы, боль — и наслаждение. Словом, оно выражает двадцать и одно чувство, двадцать и одно сообщение, которое вы посылаете другому человеку.

— И даже больше, если учесть ту микромимику, которую любой хороший флик отслеживает во время допроса, — добавила Ноэми.

— Вы превосходно владеете темой, отлично. Так что продолжим. Слепой от рождения не способен использовать этот способ мимического общения. Просто потому, что у него нет опыта визуального взаимодействия. Для самого человека выражение его лица не имеет значения, это всего лишь информация, которой он делится с теми, кто стремится его понять. Лицо представляет один из редких участков нашего тела, который мы не можем увидеть без зеркала. Зато это первое, на что обычно смотрят. Оно целиком для другого человека. Это также единственный участок, который задействует все пять чувств. Он полностью открыт миру. А вы хотели бы скрывать его?

— Предположим, тут дело в страхе — как у начинающей актрисы, которая не выучила текст.

Мельхиор искренне рассмеялся:

— Занятная метафора. Выходит, вы что, собираетесь дождаться, когда снова станете хорошенькой, чтобы показаться? Разве вы полагаете, что принятие себя зависит от красоты? Вы знакомы со статистикой самоубийств в мире модельного бизнеса? Она поразительна. Некоторые манекенщицы несравненно хороши, но несчастны, в то время как другие вполне заурядны и при этом совершенно счастливы. Хотя мы все должны были бы считать себя великолепными. Мы все должны были бы любить себя, не ожидая, когда нас полюбят другие. Вам ведь наверняка известно, что мы очень скудно используем возможности нашего мозга?

— Самое большее — приблизительно на десять процентов.

— Точно. Однако особенно огорчительный факт заключается в том, что мы — это «мы» всего лишь на тридцать процентов. Кто-то на десять, другие на сорок… но полностью — никогда. Мы носим в себе свои раны, тайны, комплексы — и все это не позволяет нам быть цельными, быть совершенными. На Земле почти восемь миллиардов человек, и Господь, если вы в него верите, каждому дал свое лицо, особенное, как код ДНК. Стоит по достоинству оценить его усилия, он сделал большую работу, но вывод таков, что ваше лицо среди восьми миллиардов других — это именно ваше лицо, и вам его не изменить. А теперь вы будете двигаться вперед либо останетесь топтаться на месте.

Ошеломленная, Ноэми выпрямилась на старом кожаном диване:

— Нельзя ли вас попросить во время следующих сеансов быть не таким резким?

— Если вы одарите меня улыбкой, договоримся.

— Посмотрим.

И Ноэми прервала связь.

Миновала первая неделя, неторопливая, как дрейфующий континент. Различные правонарушения вроде порчи личного имущества, украденной зерноуборочной машины, разумеется найденной спустя час после преступления ввиду размера добычи. Успешная работа Буске, бывшего сотрудника бригады по борьбе с оборотом наркотиков, который нашел целое поле конопли, но, к сожалению, не поймал его владельца; пара-тройка пьянчужек, оставленных в камере до протрезвления, и тяжкий груз глубокой тоски, что с каждым днем все сильнее наваливалась на капитана. Ноэми не покидало ощущение, что она работает вхолостую. И когда из коридора до нее донеслось слово «исчезновение», она выскочила из кабинета, как чертик из коробки. Она буквально на лету поймала Ромена Валанта, когда тот записывал первые сведения со слов дежурного патруля, и обрушила на него поток нетерпеливых вопросов:

— Кто жертва? Сколько времени прошло после исчезновения? Вы предполагаете облаву? У вас для этого есть обученные собаки?

Под этим напором он уже почти жаждал трагедии, чтобы суметь удовлетворить полицейские аппетиты своего офицера. Сгодилось бы все, что угодно: серийный убийца из детектива, эко-террористы, даже метеорит на деревенской площади.

— Мне очень жаль, капитан, но это всего лишь мадам Сольнье. Девяноста лет от роду. Она сбегает раз в неделю — ничего необычного. Мы незамедлительно обнаружим беглянку в одном из ее излюбленных местечек. В бывшем кинотеатре или в деказвильской медиатеке, на берегу Авалонского озера или на Вольфовой горке в Фирми.

— А какая связь между всеми этими местами?

— Пока не определили… Думаем. Прежде чем пускать в ход тяжелую артиллерию, предлагаю начать с этих мест. Хотя, вообще-то, решать вам.

Плечи Ноэми опустились так скорбно, как у ребенка, которого лишили праздника.

— Нет, вы правы, — сдалась она. — Поступим, как вы предлагаете. Распределяйте силы.

Ромен Валант выщелкнул заряженную обойму и убрал оружие в сейф, находящийся у него в шкафу. Имея в доме дочурку-исследовательницу, он ни в коем случае не хотел рисковать. Он никак не мог забыть леденящее душу происшествие, случившееся недавно совсем неподалеку. Рождество. Семья. Мальчонка. Ружье. У него перед глазами так и стояла картина: в гостиной наряженная елка, иллюминация, соперничающая с мигалками пожарных, пытающихся реанимировать ребенка. Впустую… А назавтра останутся все эти красиво упакованные подарки, которые никто никогда не развернет.

Владельцы оружия в три раза чаще рискуют кого-то убить или быть убитыми. Он запер сейф и набрал код безопасности.

Ромен прошел через гостиную, взъерошил волосы дочурки, сидящей перед камином и упершейся подошвами туфелек в решетку. Она была погружена в чтение такого толстого приключенческого романа, что с трудом удерживала книгу в руках.

Амината вышла из кухни с горячим блюдом и поставила его на стол. Разное меню каждый вечер, при этом даже не надо готовить — преимущество работы официанткой в ресторане «Форт» в соседней коммуне Обен. Ромен поймал ее руку и поцеловал. Его белая кожа на черной коже жены десять лет назад дала жизнь Лили, ребенку цвета карамели с глазами цвета лаванды. Впрочем, их браку удалось внести раздор между Роменом и его отцом, поскольку тот не жаловал смешения цветов, и даже появление Лили абсолютно ничего не изменило. С тех пор нога Пьера Валанта никогда не ступала в их дом, а сам он демонстративно шумно вздыхал, когда Ромен заводил речь о своем семействе. Таким образом, мужчины старались пересекаться как можно реже, и слова «отец» и «сын» практически исчезли из их речи. Пьер относился к сыну как к флику, а Ромен видел в отце только мэра Авалона. Все остальное упокоилось в области воспоминаний.

В прошлом остались совместные выезды на охоту. Приколотая к картонной коробке звезда шерифа. А фамильный дом возле озера слишком сильно скорбел по усопшей мадам Валант, от которой осталась лишь фотокарточка в рамке — совершенно одинаковая у каждого из мужчин.

— Ну и что потом? Она смягчилась? — спросила Амината.

— Я бы сказал, скорей, смирилась.

— И что, она осваивается в деревне?

— Как бы не так! — усмехнулся он. — Ей все еще кажется, что она в городе. Запирает на два оборота дом на озере, закрывает дверцы машины, если отходит хоть на пару метров, и ради мельчайшего расследования готова отправиться в крестовый поход. У меня впечатление, будто я работаю с миной замедленного действия. Я знаю, что она вот-вот взорвется, только мне неизвестно, когда именно. Но вот странно, это-то как раз меня не беспокоит.

Привлеченная распространившимся по гостиной дивным ароматом, Лили оставила свои приключения и устроилась за столом. Алиго — картофельное пюре, запеченное с расплавленным сыром «том» и приправленное чесноком, было подано с куском толстой и сочной колбасы. Снаружи по черепичной крыше скребли ветки, словно им тоже хотелось разделить трапезу с хозяевами дома.

— Мне кажется, у нее случаются провалы в памяти, — продолжал Ромен. — Забывчивость. У нее не все запечатлевается. Иногда я ощущаю, что она теряет над собой контроль. Мне даже кажется, что ее раздражительность сильнее ее самой.

— Значит, ты должен стать ее костылем. Подпоркой. Не позволяй больше никому прознать про ее слабости. Защищай ее. Ведь именно это делает помощник, верно?

— Да, именно это делает помощник. Что тут скажешь, я исполняю роль заплатки.

— Наверное, она ужасно страдает, — огорчилась Амината.

— Не думаю. Во всяком случае, она этого не показывает.

— Идиот, она страдает в душе.

Увидев, каким дурацким стало лицо ее папы, Лили громко расхохоталась, а потом, справившись со своей горкой пюре, как само собой разумеющееся, предложила:

— Пригласи ее в гости. Она ведь там одна-одинешенька.

— Я подумаю, — заверил несколько смущенный Ромен.

— Она красавица? — поинтересовалась малышка.

— Ты знаешь, какая она. Я тебе рассказывал.

— Ну и что? Когда я свалилась с велосипеда и ободрала щеку, ты все равно говорил, что я красавица.

— Ладно, согласен, — уступил папа. — Она такая красавица, как будто раз десять свалилась с велосипеда.

— Так ты ее пригласишь, да?

— Ешь, или я тебя съем!

— Как Людоед из Мальбуша? Который кушает детей, даже не жуя их?

— Он самый, мадемуазель.

Ноэми допивала чай на опушке каштановой рощи, удобно устроившись на наклонном стволе изогнутого дерева, поросшего мхом. Надев шерстяной свитер, она старалась мыслить позитивно, как советовал доктор Мельхиор, пыталась забыть о внешности или скрытых причинах своей миссии, отвлечься от раздумий о том, что вскоре ей предстоит совершить злое дело, закрыв здешний комиссариат. Позади нее в наступающую темноту светили окна дома.

Вдруг ей послышалось, будто кто-то ворошит листву деревьев, раздвигает ветки, чтобы пройти. Она прочно уперлась ступнями в землю и слегка согнула ноги в коленях, уже готовая бежать от волка, медведя, Жеводанского зверя[19] или любого другого фантазма истинной парижанки. Но это оказался всего лишь что-то вынюхивающий беспородный пес. Черный пес с белым брюхом, в роду которого много поколений подряд смешивались и перемешивались разные породы. Он направлялся вдоль озера в ее сторону, но все время держался на расстоянии, оставаясь на краю леса. Ноэми расслабилась и снова устроилась на поваленном стволе.

— Ну, привет тебе. Так это ты так шумишь по ночам?

Пес стал подходить все ближе, сантиметр за сантиметром. Теперь она смогла получше рассмотреть его. Язык нелепо свешивался набок из-за явно вывихнутой челюсти, а левый глаз непрестанно слезился. Поскольку одна из лап была повреждена, передвигался он враскачку и притом прихрамывал.

— Похоже, ты драчун, да?

Она слышала его хриплое дыхание и теперь уже почти могла прикоснуться к нему.

— Во всяком случае, ты в паршивом состоянии. Мы можем стать друзьями.

Наконец Ноэми положила ладонь на собачий бок и легонько погладила его. Мысленно она уже проводила ревизию в своих шкафах в поисках куска чего-нибудь, чем можно угостить вечернего визитера, когда вдали вдруг прозвучал громкий свист. Пес повел ушами, все его тело мгновенно напряглось, и он рванул на зов с такой скоростью, какую только могла позволить ему ненадежная лапа; очень скоро лес поглотил его.

— Рада была познакомиться.

Ноэми была знакома с хозяином дома только через его сына, и хотя Ромен никогда не говорил об отце ничего плохого, его молчание и горестный взгляд свидетельствовали о многом. Так что, когда Пьер Валант сам нанес ей визит в дом на озере, она была удивлена его приветливостью.

В длинном темно-зеленом пальто он почти сливался с окружающей природой, словно бы не желая нарушать ее, и Ноэми тотчас заметила, что у Ромена отцовские глаза.

— Возможно, первые десять дней показались вам чересчур длинными, — начал он, — однако это время, нужное, чтобы привыкнуть и войти в ритм. И, кроме того, вы, возможно, даже не заметите, но пройдет целый месяц, потом год — и вы уже не сможете вообразить себя живущей где-то в другом месте. Вы даже задумаетесь, как могли так долго оставаться в Париже, в квартире размером с кроличью клетку.

Поскольку была затронута тема жилья, Ноэми очень быстро перешла к серьезным вещам: логистическим вопросам, слишком долго остававшимся в подвешенном состоянии.

— Что касается платы за жилье… — начала она.

Старший Валант мгновенно уладил проблему:

— Скажем, в качестве платы за жилье я прошу вас поддерживать дом в нормальном состоянии. Согласны?

— Я бы с удовольствием, но, к сожалению, нельзя ничего дарить полицейскому, очень скоро это становится двусмысленностью. Граница между великодушием и субординацией — дело тонкое. Если однажды мне придется арестовать вас, я буду испытывать определенную неловкость и сомнения.

Он поморщился, однако очень тонко уловил холодный юмор и манеру поведения капитана полиции. Глыба льда, которую невозможно заставить улыбнуться. И тогда они сговорились о цене, столь смехотворной, что это больше напоминало подарок. Но аренда студии в городе всяко дороже аренды дома в любой деревне, убедил ее Валант. После чего она получила право прослушать сотни раз затверженную речь искренне заинтересованного и гордящегося своей деревней «господина мэра».

— Авалонская плотина дала нам множество рабочих мест, но это было двадцать пять лет назад. С тех пор наши коммуны снова погрузились в летаргический сон. И только благодаря проекту «Mecanic Vallée»[20] мы опять можем дышать! Заинтере-совались даже китайцы. Не говоря уже об англичанах, которые полюбили наш регион и скупают дома, как в игре «Монополия». На главной улице уже работают два новых торговых предприятия. Мир открывает нас, — взволнованно распетушился он, — а мы готовы принять его. Пока к нам приходят с правильной стороны шарика, если вы меня понимаете.

Эта последняя фраза мгновенно лишила Пьера Валанта всего его обаяния, и Ноэми вежливо свернула беседу, сославшись на назначенную в комиссариате встречу с майором Розом.

Однако спустя двадцать дней Ноэми пришлось согласиться, что Пьер Валант был прав хотя бы в одном: прошел месяц, а она этого и не заметила, убаюканная умиротворяющей природой и повседневностью без иерархических ловушек. Скука уступила место вялым, размеренным будням, и, несмотря на преступность, которая делала все возможное, чтобы существовать, комиссариат Деказвиля неспешно приближался к своему ненадежному будущему.

Впрочем, Ноэми изо всех сил старалась ни к чему не привязываться, несмотря на множество приглашений Валанта, любезность Милка и усилия бедняги Буске — тот день за днем пытался загладить страшную оплошность, допущенную при первой встрече. Даже майор Роз уже не знал, что бы такое еще придумать, чтобы Ноэми чувствовала себя как дома.

Но вердикт был очевиден, а его следствие — цена ее возвращения в Париж.

Обнаруживший тело рыбак, давясь и всхлипывая, поглощал свой завтрак, укрывшись от посторонних взглядов за ближайшим деревом. Следственная группа на песчаном берегу поджидала только Шастен. Вокруг красной бочки высотой около восьмидесяти сантиметров и объемом приблизительно двести литров была протянута сигнальная лента ограждения. Поблизости лежала широкая крышка. Хотя действие происходило на открытом воздухе, от исходившего из бочки чудовищного тошнотворного запаха всех буквально выворачивало наизнанку. Буске протянул Ноэми пару латексных перчаток; прежде чем заглянуть в бочку, та предусмотрительно сделала глубокий вдох.

Внутри находились кости, органический материал в вязком и жидком состоянии, череп с лишенной зубов челюстью и несколько спутанных темных волос. Скелет и зловонная жижа.

— Место обнаружения?

— Примерно вон там, — ткнул пальцем Милк. — В воде, метрах в пятидесяти от берега.

— Слишком неточно, — раздраженно бросила Шастен.

— Увы, Фабр прицепил ее к своей лодке, чтобы вытянуть на сушу, не зная, что он тащит. А потом откупорил.

— Кто это, Фабр?

— Рыбак, который заливается вон там, за елками, — уточнил Ромен.

Отставив всякую деликатность, Ноэми потребовала, чтобы тот подошел.

— Вот у тебя девчонка, да? Ребенка какого возраста туда можно впихнуть?

— Я бы сказал, лет восьми-десяти… Даже двенадцати, если постараться.

— И никакого текущего заявления о пропавшем без вести, — добавил Милк.

Ошеломленная Ноэми опустилась перед бочкой на колени.

— Судя по состоянию тела, тут нет шансов установить хоть что-нибудь. Ни тканей, ни мышц, ни зубов — остаются лишь ошметки волос. Ребенок умер много лет назад. Задолго до того, как ты стал фликом.

Ноэми поднялась с колен, с громким щелчком стянула перчатки и продолжила протокольные мероприятия.

— Ни к чему не прикасаться. Вызываем сантранспорт, плотно завинчиваем крышку и предупреждаем их, чтобы прихватили ремни. Глупо будет, если все это разольется у них в фургоне. Следует отделить содержимое от содержащего сразу, как они доберутся до Института судебно-медицинской экспертизы в…

— Монпелье, — подсказал Валант.

— Ну да, Монпелье. А я сейчас составлю рапорт прокурору…

— Родеза[21].

— Будет чертовски обидно, если мне не удастся сбагрить это дело судебной полиции… Родеза? Монпелье?

— Нет, Тулузы.

— Вот и хорошо. Это несложно запомнить.

В голосе лейтенанта Валанта прозвучала нотка разочарования:

— А я думал, вы захотите оставить это дело себе…

Разочарования, связанного не только с уголовным делом, от которого она уже стремится избавиться, но и с тем сложившимся в воображении Ромена образом заслуженного, опытного капитана полиции, жаждущего интересного расследования, которое помогло бы ему отвлечься.

— Выходит, вы меня плохо поняли, — бросила она.

А случайная задержка — это всего лишь чертова случайная задержка.

Она свалит отсюда, что бы ни случилось, хоть сегодня.

В кабинете следственной группы Ноэми провела видеоконференцию с прокуратурой. Поскольку Деказвиль находится на расстоянии почти сорока километров от суда большой инстанции Родеза, это оказалось лучшим способом связаться с прокурором.

Она вкратце изложила ситуацию: бочка, тело, давность фактов, отсутствие необходимых технических средств; и попыталась дать понять прокурору, что единственным верным решением будет передача дела под юрисдикцию судебной полиции Тулузы.

— Тулузы? Это невозможно, — ответил прокурор. — Я уже отправил им подкрепление из Монпелье, они просто задыхаются. Сведение счетов, изнасилования и гигантский незаконный оборот наркотиков — розовый город[22] блекнет. К тому же нельзя сказать, чтобы ваши люди были чересчур загружены. Кто бы мог мечтать, что звезды так удачно сойдутся? У вас всего одно расследование и в вашем распоряжении целая служба. Сотрудник судебной полиции ничуть не лучше флика из комиссариата, и вам это известно.

— Вероятно, это убийство или сокрытие несчастного случая. И не дело комиссариата заниматься такими вещами, — сделала еще одну попытку Шастен.

— Слава о ваших парижских достижениях докатилась и до нас, капитан. И могу заверить вас в своем личном восхищении и уважении. Используйте багаж знаний, полученных за пятнадцать лет в судебной полиции, этого должно хватить, чтобы успешно провести первые следственные действия. А я подумаю, чем смогу помочь, если процедура усложнится. Вы согласны с таким решением?

— Вы задаете мне вопрос?

— Я предлагаю вам договоренность.

Первое, что увидела Ноэми, открыв глаза, была кривая собачья морда с мокрым носом. Пес устроился на кровати у нее в ногах. Она крепко растерла себе щеки и разобралась в случившемся: так после пьяной ночи обнаруживают в постели незнакомого любовника.

— Случалось, я просыпалась с кем и похуже, — заверила она пса.

В последний момент ей удалось увернуться от мокрого языка и ласково оттолкнуть собаку.

Обнаружение трупа ребенка вызвало настоящее потрясение в регионе, и когда они прибыли в комиссариат, Пьер Валант уже беседовал там с майором Розом.

— Вот черт, мэр… — присвистнул Ромен на парковке.

— У него в коммуне происходят неожиданности, неудивительно, что ваш отец приехал справиться.

— Угу. Оставляю его вам. А себе чуть-чуть.

Ноэми присоединилась к начальству, не успев даже поздороваться. Не дав ей отдышаться, мэр засыпал ее вопросами:

— Известно, кто этот ребенок?

— Нет еще.

— Это убийство?

— Вероятно.

— В разгар переговоров с китайцами об инвестициях в «Mecanic Vallée» это катастрофа.

— Вы правы. Я отругаю семью, как только мы их идентифицируем.

— Приберегите свой сарказм для тех, кого это касается. Вам неведомо, какие усилия я вкладываю в Авалон. Вы же знаете этих китайцев, они такие суеверные. Недобрый знак — и вот уже сворачиваются, как ежи. Но этого следовало ожидать, о чем я говорил в муниципальном совете! Принимаем у себя всех без разбору, поэтому нечто подобное должно было случиться. С начала года у нас интегрировалось двадцать шесть сирийских семей, и когда я говорю «интегрировалось», я понимаю, что это значит. Наверняка это их дикие нравы. Вы намерены вести расследование в данном направлении?

— Не думаю, нет, — смягчилась Ноэми, вспомнив сцену из черно-белого фильма Джеймса Уэйла «Франкенштейн»[24], когда разъяренные сельчане преследуют творение ученого. — Мне бы хотелось прежде всего узнать, когда он умер, кто он, а уж потом приступать к карательным операциям. Но обещаю, что при малейшем подозрении я приберегу для вас вилы и факел.

Никто никогда не разговаривал с мэром подобным тоном, и Ромен наслаждался, наблюдая за отцом, остолбеневшим на пороге комиссариата с разинутым ртом, словно заурядный гражданин, которого обуяло чрезмерное любопытство. Принеся извинения Пьеру Валанту, майор Роз бросился за Ноэми и обнаружил всю бригаду на рабочем совещании в кабинете следователей. Тут он сделал попытку немного остудить пыл присутствующих:

— Ладно, я не скажу, что он целиком прав относительно сирийцев. Зато Сен-Шарль уже пишет передовицу об этом деле, и беспокойство мэра очень скоро затронет и деревни. Убийство ребенка — такого в наших краях еще не бывало.

Ноэми достаточно было склониться к Милку, чтобы он восполнил лакуны в ее знаниях.

— Сен-Шарль, его зовут Юго. Это журналист газеты наших шести коммун «Ла Депеш», — шепотом сообщил он. — И мне неловко возражать вам, майор, — добавил он, — но у нас было убийство ребенка, в двухтысячном году, во Флавене. Один тип из ревности убил семью своей бывшей. Там был ребеночек пяти недель от роду. Так он его живьем сжег.

— Об этом я и говорю, — ответил Роз. — Девятнадцать лет назад и в сорока километрах от нас. Нет, в этом нет смысла!

Буске выложил на стол тощую папку и подпихнул ее поближе к Шастен.

— Как было приказано, мы вернулись на пять лет назад. Два упоминания об исчезновении детей. Одна случайная смерть в амбаре, другой ребенок спустя неделю был найден целым и невредимым. Побег.

— А я говорю, что это призраки старой деревни, — уперся Милк.

— Ну вот, ты снова хочешь выставить нас идиотами, — отчитал его Буске.

— А что такого? У них же в Париже есть призрак Оперы.

— Да, но призраки — это те, что летают, накрывшись с головой простынями, и кричат: «Бу», а не болтаются по волнам в пластмассовых бочках.

Из их перепалки Ноэми запомнила лишь один четкий пункт:

— А что вы называете старой деревней?

— Авалон не всегда находился на этом месте, — заговорил Роз. — Двадцать пять лет назад, в девяносто четвертом году, чертеж гидроэлектростанции еще не был разработан в деталях. Предстояло перекрыть речку Сантинель и создать искусственное озеро, затопив долину. Ту самую, где располагался старый Авалон. Поэтому такая же деревня была построена в нескольких километрах оттуда; население было перемещено, и мы оставили наши постепенно уходящие под воду дома. А потом зажили, как прежде, сохранив старое название Авалон. Морально это было не тяжелее, чем переезд.

Ноэми с трудом удалось скрыть изумление:

— То есть вы хотите сказать, что прямо напротив моего дома существует подводный город?

— Ну да, то, что от него осталось. Вместе с легендами о нем. Стоит случиться необъяснимому пустяку, как мы вытаскиваем на поверхность призраков своих предков. Но ведь в нашем расследовании это мало что меняет, правда?

— Труп ребенка, которого никто до сих пор не ищет, и деревня, замершая во времени четверть века назад. Или труп был брошен в воду недавно, или же больше двадцати пяти лет назад. Так что вы не правы, это меняет все наше расследование.

И Ноэми решительно отправила Буске в архив:

— Подберите мне все дела пропавших без вести за последние тридцать лет. Пока зона поисков сохраняется в пределах наших шести коммун, позже, если будет надо, расширим ее.

— А сирийский след? — ввернул Милк.

— Приложите его к делу о фантомах, они подружатся.

Шастен вышла из кабинета, чтобы сделать доклад дежурному судье, но вскоре ее нагнал заместитель:

— А знаете, мальчишка не так уж не прав.

— Насчет сирийцев?

— Нет, насчет призраков. Если зайти так далеко, как вы просите, вы разбудите того, кто был темой разговоров доброй части моего детства.

— Я вас слушаю.

— Превращение одного Авалона в другой не было безоблачным. Во время перемещения пропало трое детей.

— Почему вы не сказали об этом раньше?

— Прошло двадцать пять лет. Я не залезал так глубоко в свою память. Вы сами много происшествий помните из того, что случилось двадцать пять лет назад? В любом случае надо потихоньку разыграть эту карту, пока мы ни в чем не уверены.

— То, что вы рассказали, не выйдет за пределы комиссариата, если это вас беспокоит.

— Этого недостаточно. Мать Милка работает в магазине комиксов Деказвиля, она и распространяет все сплетни и пересуды. Если с утра что-то происходит, Милк в подробностях рассказывает ей в полдень за столом, и в два часа дня в курсе уже все. Поймите, что родные этих детей все еще живут в деревне. Представьте, какое землетрясение случится, если они прознают, что дело снова открыто. Особенно если станет известно, что оно поспешно переквалифицировано в похищение. Ни в коем случае нельзя подавать рапорт.

— Что за бардак! — взъярилась Ноэми. — Вы расскажете мне наконец всю эту историю, а, вашу мать?

Ромен уже попривык, так что его не смущали резкие выражения Шастен.

— Его звали Фортен. Он был сезонным рабочим и однажды утром почему-то сбежал, в самый разгар сбора урожая. Последнего перед затоплением. В тот же день внезапно пропали трое ребятишек. Разумеется, возможно, это и совпадение, но Фортен был хорошо знаком нашему брату-полицейскому. Бывший налетчик, освободившийся из заключения.

— Вооруженное нападение — и похищение людей. Это совсем другая песня.

— Людям на это плевать. Вам хотелось знать, какого призрака вы разбудите, я просто назвал его имя. Фортен.

— И никаких известий ни о детях, ни о Фортене?

— Никаких.

— О’кей. Не будем ничем пренебрегать. Останавливаемся на периоде в тридцать лет, и вы тащите мне это дело из архива. Незаметно передаете мне, а я вечерком спокойно его изучу.

— А приходите за ним сегодня вечером ко мне. Жена очень хотела бы с вами познакомиться. К тому же я приглашаю вас уже в третий раз.

— Она встревожена? Вы сказали ей, что моя внешность не опасна?

— Прошу вас, выпьем по стаканчику и разойдемся. Между коллегами ведь так принято? Зато потом она займется другими делами, а главное, прекратит расспрашивать об «этой загадочной мадам капитан Шастен из Парижа».

— Она так и говорит?

— Да. Не делая пауз между словами, как будто это ваше имя.

— Ну, если я могу спасти ваш брак… — сдалась Ноэми.

Она уже представляла, как позволит мадам Валант внимательно рассмотреть себя в лупу, чтобы умерить ее предполагаемую ревность, когда в кармане завибрировал телефон. Судмедэксперту было о чем сообщить.

— Несмотря на его опыт, — заявил он, — вы все же заставили побледнеть моего ассистента. Когда мы извлекли кости и пряди волос, ковыряться в этом органическом месиве стало сущим адом.

— И что вы там обнаружили, в этом аду?

— Только металлические предметы выдержали атаку желудочного сока и времени. Так что мы обнаружили…

Он зашелестел бумагами.

— …двадцать металлических колечек, наверняка обрамлявших дырочки для шнурков в обуви. Пряжку от ремня. Что-то вроде сплава, напоминающего зубную пломбу, и монетку в десять сантимов.

— Короче, ничего интересного.

— А что, если я скажу, что благодаря одному из предметов могу дать достаточно точную датировку?

Приняв вызов, Шастен замялась. Но ненадолго.

— Твою мать, десять су! Это ведь франки, верно?

— Браво! А я уж боялся разочароваться в вас. Да, это франки. А переход на евро произошел в две тысячи втором.

— Выходит, если ребенок не был нумизматом, он погиб не позже две тысячи первого года, то есть более восемнадцати лет назад. Это существенно сократит временной разброс поисков. Что-то еще?

— Отчет о пробах, взятых с бочки. Они содержали пропиленгликоль. Обычно его легко обнаружить у нас в организме: это пищевая добавка для молочных коров и овец.

Обычной веревкой Ноэми привязала пса к столбу опоясывающей дом Валантов крытой галереи, которая защищала деревянную террасу шириной в несколько метров. Гирлянда разноцветных фонариков, висящая на опорах галереи, как в кабачках на берегах Марны, дружески подмигивала в знак приветствия. Ноэми присела перед Пикассо на корточки.

— Сидеть на месте. Не гавкать. Не убегать, — приказала она, при каждой команде грозя пальцем и трепля его по холке.

Именно в таком положении строгой школьной учительницы застал ее открывший дверь Ромен.

— Если хотите, можете позвать его в дом.

— Нет, спасибо. Собаки не должны жить в доме.

— А если дождь?

— Отвалите, Валант. У меня никогда не было живности, так что я учусь на ходу.

— Кстати, у меня десятилетняя дочка, так что все эти выражения оставим за порогом, согласны?

— Буду изо всех сил стараться.

Придется продержаться всего полчасика, успокоила она себя.

Но едва Ноэми перешагнула порог, пьянящий аромат с любовью приготовленной еды буквально завлек ее в ловушку. Ловушка.

— Да, простите. Я, честное слово, хотел пропустить по стаканчику, а она превратила все это в ужин. Только сами скажите ей, что не останетесь.

Ноэми не успела даже рта раскрыть, как к дверям примчалась Амината, прижимая ладони к губам, словно встретила подругу детства.

— Загадочная мадам капитан Ноэми Шастен из Парижа! Как я рада тебя видеть, — сразу обратилась она к гостье на «ты».

Шастен попыталась расположить ее во вселенной. Сомали? Эфиопия? Гораздо проще оказалось найти место хозяйки на эстетической шкале. Амината обладала простой, совершенной и волнующей красотой; это была принцесса, ради которой можно умереть от любви или от ревности. И с кожей столь глубокого черного цвета, что Ноэми стал понятнее антагонизм между Роменом и отцом, не скрывавшим расистских взглядов. Появление этой африканки в сердце его сына наверняка стало для Пьера оскорблением и угрозой генетическому достоянию Валантов. Кстати, само достояние, безупречный результат союза пары, уже высунуло кончик носа из-за коленей матери.

— Познакомься, это Лили, и должна тебе сказать, она стала просто невыносимой, когда узнала, что встретится с тобой.

Наутро по пути в комиссариат Ноэми получила эсэмэс от Ромена и попросила телефон прочесть текст вслух. Потрескивающий металлом голосовой помощник позволил ей не отрывать взгляда от дороги: «Войди через заднюю служебную дверь, потом объясню».

Часы еще не пробили полдень, а в шести коммунах уже говорили только об Алексе Дорене. Следовало действовать как можно скорее, то есть сосредоточиться на самом главном. Прежде всего, надо было узнать абсолютно все о старом деле. Шастен один за другим запихала все тома следствия в служебный ксерокс, который то и дело грозил то зажевать бумагу, то вот-вот взорваться, и сделала по четыре копии каждого документа. Роз, Буске, Милк и Валант должны были знать дело так же хорошо, как содержимое своих карманов.

Она отправила запрос в речную полицию Парижа, спустя сорок минут пришел положительный ответ. Уверенный голос лейтенанта Массе по телефону пообещал, что его группа будет на месте через двадцать четыре часа. На всякий случай он попросил произнести по буквам название «Авалон», которое слышал впервые в жизни.

Затем Ноэми забралась в свой «лендровер», чтобы спокойно еще раз все проверить. Камин, собака, кофе и полная сосредоточенность.

Едва дверца открылась, Пикассо выскочил из автомобиля. Он сделал шаг, потянул носом, на миг замер и, прижав хвост и уши, поспешно спрятался под машиной и съежился там, как будто хотел вообще исчезнуть.

Перед застекленной стеной, с грозным видом засунув руки в карманы, их поджидал Видаль, бывший легионер, а ныне сосед Ноэми. Она подумала о своем оружии, спрятанном в платяном шкафу под свитерами в спальне. Откинув полу пальто, она приложила ладонь к бедру, как если бы в кармане был пистолет. В ответ в знак мирных намерений Видаль показал ей раскрытые ладони:

— Вы собираетесь возвращать мою собаку?

Главное, чтобы не задрожал голос. Возможно, короткие фразы позволят сбить его с толку:

— Этого не предвидится.

— Тогда я возьму другую.

— Чтобы тоже бить ее? Что у вас за проклятая проблема?

— Я был воспитан как легионер. Я воспитал жену как легионера. Какого черта мне изменять своим правилам ради шавки?

— Понятия не имею. Да мне и плевать. А теперь убирайтесь отсюда, пока я не всадила вам пулю в задницу.

Видаль посмотрел на эту изувеченную женщину, такую отважную и вместе с тем перепуганную. Со времен военной службы он умел сразу отличить солдата, даже если тот был совершенно раздавлен. И он пошел на попятную.

— Я еще вернусь, — на всякий случай припугнул Видаль. — Я не нападаю на безоружных.

Тогда Ноэми убрала ладонь с бедра и провожала его взглядом, пока тот спокойно углублялся в лес. Сердце ее бешено колотилось.

— Пикассо, ко мне! — скомандовала она.

Ноэми расшила и разделила все тома расследования, чтобы иметь под рукой сотню основных протоколов и относящихся к ним фотоснимков; теперь бумаги были разложены на полу в удобном ей порядке, который, скорее, напоминал беспорядок.

В течение долгих часов она читала, делала пометы и записи, иногда просто просматривала листы этого следственного дела двадцатипятилетней давности, невольно расставляя красные флажки в нужных местах.

Хотя глаза уже слипались от усталости, Ноэми не пропустила сеанса связи с Мельхиором. Она ввела его в курс своего личного состояния, а поскольку оно всегда самыми сложными нитями было сплетено с работой, в беседе сразу всплыло дело о пропавших в Авалоне. Вместе с сомнениями и страхами Ноэми.

— И все-таки удивительно, что вы настолько не в себе, — заметил психиатр.

— Полегче, док, у меня был очень тяжелый день, — предупредила она.

— Допустим, и все же. Вам не кажется, что вы участвуете в игре, затеянной именно ради вас? Невредимая половина лица — для чарующей деревни, вторая половина, искалеченная, — для затопленной деревни, пробуждающей чудовищные воспоминания. Все наоборот, как на фотонегативе, как на диапозитивах того времени. Это расследование все больше и больше становится похожим на вас. Осмелюсь даже сказать, что оно стало спасительным для вас в настолько разных сферах, что странно этого не замечать.

— Не стоит меня недооценивать, док. Я ровно это и вижу, и, похоже, именно это меня пугает. Что эта деревня, что я — у нас одинаковые шрамы.

— И что вы теперь собираетесь делать? Опять бежать? Спрятаться? Или снова стать тем исключительным полицейским, каким были всегда?

— Льстец… Я уверена, вы говорите так всем полицейским, которым снесло половину физиономии и которые затаились где-то во французской глубинке со старым черно-белым расследованием. В любом случае слишком поздно, я редко даю задний ход, особенно теперь, когда уже по уши увязла.

— Молодец, — завершил сеанс Мельхиор.

Кофеварка наполнена, круассаны на столе, а часы в кабинете показывают 8:30. После звонка Мельхиору Ноэми под удивленным взглядом Пикассо, который даже начал ее копировать, свернулась калачиком. И тогда она решила завершить ночь на рабочем месте. Когда рассвет потихоньку начал будить деревню, плоды ее бессонницы уже красовались на четырех стенах кабинета, сплошь покрытых копиями допросов, опознаний и фотоснимков из архивного дела.

Когда бригада наконец была в сборе и все, как в музее, осмотрели собственный кабинет, украшенный результатами давнего расследования, Ноэми объявила о полном пересмотре дела. Трое ее подчиненных смирно уселись за стол, не решаясь прикоснуться к выпечке.

— Двадцать пять лет назад, — начала она, — Авалон исчез под водой из-за строительства гидроэлектростанции. Появилась надежда на рабочие места для каждого на стройке, была создана программа переселения и строительства такой же деревни. Все руководство работами, от постройки до эксплуатации объекта, взяла на себя компания «Global Water Energy». И вот во время этой кутерьмы пропало трое детей. Сирил Кастеран, Эльза Сольнье и недавно нами обнаруженный Алекс Дорен. В их похищении был ошибочно обвинен некий Фортен, сезонный рабочий, занятый в аграрном хозяйстве мсье Пьера Валанта, нашего дражайшего мэра.

— Он владел одной третью угодий тогдашнего Авалона, так что имел один шанс из трех нанять этого работника, — встал на защиту отца Ромен. — Это где угодно могло случиться.

— Никто не собирается заковать его в наручники, — успокоила заместителя Шастен. — Мы всего лишь воскрешаем в памяти факты. Итак, продолжим. Именно в день тройного исчезновения пропадает и Фортен, а Валант обнаруживает, что у него украден один из пикапов. Зарегистрированный «форд-транзит»…

Ноэми пошарила по стене взглядом в поисках остальных сведений, но безуспешно, поскольку пазл еще не уложился полностью в ее памяти…

— Плевать, что зарегистрированный, ведь через несколько дней полностью обуглившийся пикап был обнаружен во дворе заброшенного зернохранилища в трехстах километрах отсюда. Я опускаю облавы, вертолетное патрулирование региона, использование собак-ищеек, четыре с лишним сотни допросов и тысячи донесений самодеятельных детективов, которые якобы видели детей: кто в Париже, кто в Реюньоне, кто в киношке. В конце концов, благодаря славному прошлому налетчика, Фортена стали считать признанным виновным, а пропажу детей переквалифицировали в похищение.

— Факт обнаружения одного из трех тел не доказывает того, что Фортен не похитил двоих остальных, — заметил Буске. — Всем хотелось бы, чтобы дети оказались похищены, но они могли быть убиты здесь, все трое. И все тем же Фортеном.

— Верно. И мы ничего об этом не узнаем, пока не увидим своими глазами. Вот почему, вместо того чтобы спускать озеро, мы вызвали из Парижа бригаду речной полиции.

— Ну, это вы круто.

— Поверьте мне, если бы мальчик был найден рядом с горой, я бы попросила, чтобы ее просверлили, как головку сыра грюйер.

Затем она обратилась к мальчишке-полицейскому, который следил за всем происходящим, точно зритель перед экраном телика:

— Милк, расскажешь мне об этих трех семьях?

— Конечно, — загорелся молодой человек, — я уже вчера расспросил маму.

— Оставь ты в покое маму, — грубо осадил его Буске, — тут дело серьезное. Если хочешь, пусть она пройдет конкурс в полицию, но прекрати впутывать ее в наше расследование.

Молодой флик покраснел, Буске дружески взъерошил ему волосы. Так обстановка разрядилась, чашки наполнились кофе, а от круассанов остались одни крошки. С набитым ртом Милк продолжил:

— Кастераны. Как вы знаете, отец семейства, Андре, был смотрителем старого авалонского кладбища, а его жена Жюльетта — сиделкой. Теперь оба на пенсии, хотя некоторые до сих пор не хотят менять сиделку и время от времени вызывают мадам Кастеран. Жюльетта Кастеран никогда не переставала верить в возвращение Сирила. Ей говорили, что его похитили, а она всегда отвечала: он просто сбежал из дому. Она записалась в Ассоциацию родителей детей, ставших жертвами[31], и регулярно звонит туда. Во всяком случае, она никогда не теряла надежды, потому что убеждена, что ее сын где-то далеко, что он жив.

— Однажды я заходил к ним в связи с ограблением, — добавил Ромен. — У них там обоев почти не видать, все стены увешаны фотографиями Сирила. Их надежда еще горше, чем скорбь, которая заполняет собой все, не оставляя места ни для чего другого.

— Самые нудные — это как раз родители, что еще надеются, — вздохнула Ноэми, — не хочу никого обидеть. Бесконечные телефонные звонки в Ассоциацию, разговоры с собеседниками, которые даже не притворяются, что верят им. Мне кажется, работать с ними сложнее всего.

Милк перелистал несколько страниц своего забавного блокнота, обложку которого украшал герб Гарри Поттера.

— Семья Сольнье. Представлять вам мадам Сольнье я не стану — вы однажды спасли старушку во время очередного восхождения на Вольфову горку. Муж и жена Сольнье не могли иметь детей и в восемьдесят седьмом году взяли приемного ребенка. Органы опеки доверили им трехлетнюю Эльзу, вскоре судья дал согласие на удочерение. Через несколько лет супруг ненароком упал с лестницы и скончался, оставив мадам Сольнье вдовой. И та целиком посвятила себя воспитанию Эльзы. После того, что у нас считают похищением, она быстро превратилась в эту старушку в домашнем халате, которую постоянно приходится искать то там то сям. Ее сознание замерло в девяносто четвертом году, с тех пор она не замечает ничего нового. Если Жюльетта Кастеран думает, что ее мальчик живет новой жизнью где-то в другом месте, то Сольнье, наоборот, убеждена, что Эльза никогда и не покидала деревню.

Этот с виду беспечный мальчишка явно обладал полезной полицейской жилкой и продуктивной склонностью к обобщениям.

— Ну и наконец, клан Доренов. Второй крупный землевладелец Авалона. Теперь не осталось никого, кроме отца, Сержа, и младшего сына, Брюно. Мать, Жанна Дорен, покончила с собой после исчезновения Алекса.

— Каким способом?

— Повесилась в сарае, среди коров и лошадей. С тех пор Дорены никогда больше не говорили про Алекса. И про нее. Они замкнулись и сожгли мосты, перестав общаться с большей частью обитателей деревни.

— Хорошо. Поблагодари мамочку, — поддразнила его Ноэми.

Совещание прервал Роз, с заинтригованным видом просунув голову в дверь:

— Там на нашем паркинге пытается найти себе местечко какая-то лодка.

В мэрии Авалона неистовствовал Пьер Валант. Он так скомкал дневную газету, что пришлось купить новую. Его негодование легко объяснял заголовок передовицы. И разумеется, подписана она была местным корреспондентом Юго Сен-Шарлем.

— Все в порядке, господин мэр? — рискнул оторвать шефа от чтения его помощник.

— Вы что, издеваетесь надо мной? Нет, все не в порядке! Происшествию, случившемуся в восьмидесятые годы прошлого века, посвящены три статьи и репортаж. В наше время, с его социальными сетями и непрерывными каналами информации, это превратилось в национальную забаву. СМИ растреплют это дело до последней нитки, будут склонять его в тысячах статеек, пока что-то худшее не отвлечет их от нас.

Газета была отправлена в мусорную корзину, но мэр промахнулся.

— Позовите ко мне майора Роза. Мне бы хотелось раньше газетчиков узнавать, что происходит в моих коммунах. Если я, конечно, не слишком многого требую.

Ноэми отправилась на паркинг и прошла вдоль новехонького белого внедорожника «форд-рейнджер» с надписью «Национальная полиция — Речная бригада». К нему был прикреплен автомобильный прицеп с черной пятиметровой надувной лодкой, с которой кто-то как раз стащил защитный чехол, и обнажилось имя, которым этот «зодиак» был крещен. На черном пластике серебряными заглавными буквами было выведено: «Арес».

С подножки автомобиля спрыгнул незнакомый мужчина. Коренастый, с задубевшей под солнцем кожей и руками человека, который ходит по ярмаркам с медведем. Когда они здоровались, ладонь Ноэми буквально потонула в его лапище.

— Капитан Массе?

— Нет, я его помощник. Капрал Лансон.

Тут Ноэми взглянула на того, кто теперь взобрался на надувную лодку и проверял какое-то снаряжение, даже название которого было ей неведомо.

— Тоже нет, — перехватил ее взгляд Лансон. — Это специалист по гидролокации. Отвечает за сонар. Кстати, вы так и зовите его: Сонар. Так будет проще. А вообще-то, он лейтенант Радивоевич, да вы с этой его фамилией только язык сломаете.

Взобравшись наверх, Сонар поднял ладонь в знак приветствия, которое потом превратилось в оскорбительно выставленный в адрес Лансона средний палец.

— А Массе? — поинтересовалась Ноэми.

— Он уже на озере. Принюхивается. Обвыкается. Это такая же полицейская операция, как любая другая. Следует познакомиться с местностью, прежде чем действовать. Кстати, вы забронировали нам гостиницу?

— Да, в нескольких километрах отсюда. Отель «Парк» в Крансаке. Ваши ключи у администратора. Я здесь всего месяц, с регионом пока не знакома, но вам там наверняка будет хорошо.

Сонар с ловкостью кузнечика, которого он напоминал долговязыми конечностями, одним прыжком оказался рядом с ними. Кузнечик в круглых профессорских очочках.

— Говорят, под водой есть деревня? — нетерпеливо поинтересовался он.

— Так точно. Для вас это будет премьера?

— Это станет премьерой для многого, — заверил он. — Нам потребуется карта старой деревни, чтобы облегчить поиски. А также размер, форма и материал бочки, в которой был обнаружен мальчик.

— Мы пока в начале расследования, — уточнила Шастен, — и ничто не дает нам уверенности в том, что двое других детей тоже на дне озера или хотя бы в аналогичных емкостях.

— А было бы лучше, — продолжал Сонар. — Потому что, если ваши ребятишки двадцать пять лет лежали в воде без защиты, мы ничего не сможем выудить. Даже если они в состоянии скелетов, пористость костей помешает волнам отразиться, и мой гидролокатор их не засечет.

Закончив расчехлять агрегат, он достал с кормы судна два ярко-желтых чемоданчика. Один — узкий, как футляр для винтовки, а другой — широкий и высокий, как ящик для боеприпасов.

— Во второй половине дня я передам в гостиницу все данные, которые могут вам пригодиться. Вы будете готовы начать погружаться завтра с утра? — спросила Ноэми.

— Да. Если гидролокатор что-нибудь обнаружит. Затем, в зависимости от степени опасности, у нас будет выбор между двумя водолазами: человеком и роботом. Человек — это капитан Массе, он же принимает решение.

Дедок в лодке согласился ненадолго расстаться со своими крючками и удочками и выплыть на середину озера по просьбе этого молодого человека с неприятным парижским выговором. На парне был гидрокостюм с утеплением и нашивкой «полиция», который должен предохранять даже от температур морских глубин, потому что на глубине сорок метров могло быть всего плюс четыре градуса. Между ногами он зажимал эластичный рюкзак, раздутый, как автомобильная покрышка, с виду тяжелый и набитый до отказа. Он смотрел в темную воду, будто читал книгу, каждое волнообразное движение или рябь что-то значили.

— Здесь будет отлично, — решил незнакомец.

— Не больно-то мудрёно, — в свою очередь порешил дедок.

Пассажир проверил нож, укрепленный на лодыжке, надел водолазную маску, затем рюкзак: сперва на одно плечо, потом на другое, проверил лямки и без предупреждения опрокинулся спиной из лодки. Самое суровое — это вход в воду, в новую стихию, переход из воздуха в жидкость. Все остальное — всего лишь танец. Замедленные плотностью движения, невесомость полета в воде. Ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не весить — чем не мечта об абсолютной свободе! Тяжесть рюкзака потянула его ко дну. Он выпрямил ноги, скрестил руки на груди и потихоньку отдался плавному движению, головой вперед, ни в коем случае не стремясь увеличить скорость. Если максимально сосредоточиться, он мог даже слышать отдающийся во всем теле звук биения своего сердца. Гипнотизирующий ритм собственного пульса сопровождал его до того мига, когда он ощутил под пальцами смешанную с песком землю. Он взглянул на глубиномер на запястье и запомнил показания. Затем открыл рюкзак и по одному достал оттуда шесть больших камней.

Воды озера вокруг лодки были неподвижны. Затем на поверхности лопнули несколько пузырьков, возвестивших о подводной активности. Массе всплыл после долгой задержки дыхания, и дедок наконец выдохнул.

— Я опасался, как бы деревенские призраки вас не утащили, — приветствовал он водолаза, протянув ему руку.

— Я здесь как раз ради них.

И Массе уже знал, где их искать. Ровно на глубине тридцать шесть метров. Он-то надеялся, что поменьше. С такими глубинами все усложняется.

Прибыв в гостиницу «Парк», капитан Юго Массе обнаружил Лансона и Сонара на залитой солнцем террасе ресторана. На столике была разложена карта старой деревни, а по углам стояли три запотевшие пивные бутылки, чтобы карту не унесло ветерком. В загоне прямо напротив них, поднимая облака красной сухой пыли, брыкались молодые лошадки.

— Тридцать шесть метров, — сообщил Массе.

— С задержкой дыхания можно совершить прямое всплытие, но с баллонами это невозможно. Придется соблюдать режим декомпрессии, чтобы избежать серьезных инцидентов.

— Они и не предполагаются, — пошел ва-банк Юго.

— Они никогда не предполагаются.

Массе откупорил пиво и чокнулся с товарищами.

— За Амандину, — с ноткой грусти произнес он.

— За Амандину, — повторили двое других.

Они молча помолились. Хотя, может, это просто был момент сосредоточенности. А затем принялись за работу.

— Вся деревня с наших ласт глаз не сводит, — продолжал Лансон. — Шастен, капитан следственной бригады, просит, если можно, начать с семи утра, чтобы избежать наплыва публики.

— Вполне разумно. Сонар, ты в курсе, что ищешь?

— Ага, — кивнул тот, вынимая из папки фотографию, сделанную после обнаружения тела. — Бочку вроде этой. Или две.

Массе не торопясь рассматривал объект.

— Отлично. А вообще, как она тебе? — в конце концов лукаво поинтересовался он.

— Шастен?

Сонар и Лансон странно переглянулись.

— Это как посмотреть.

— Что значит, как посмотреть? Я задал простой вопрос: хорошенькая или нет.

— Вот то-то и оно, что непростой, — смущенно возразил Сонар. — Как посмотреть. Лучше не скажешь.

На сей раз Милк был ни при чем. Похоже, все жители деревни провели ночь под открытым небом на берегу озера, чтобы не пропустить ни малейшей подробности работы речной полиции. И если бы только они! Вскарабкавшись с фотоаппаратом на плече на камень, торчавший на опушке леса, Юго Сен-Шарль деловито описывал на диктофон каждое движение полицейских. Стоящая за ним камера местного канала «Франс-3» тоже освещала событие.

Лансон дал задний ход, и колеса прицепа вошли в озеро. Лодка была отвязана и поставлена на воду в ту минуту, когда на место прибыли Ноэми и Ромен. Увидев многочисленную публику, Шастен испытала неприятное ощущение, будто опоздала на собственный праздник. Ромен Валант припарковал машину и встретился взглядом с отцом, занимавшим самое удобное место и пребывающим в тихом бешенстве от такой активности в своей обычно спокойной коммуне.

Хотя Сонар засек, что она появилась, он не бросился навстречу Шастен, а только кивнул ей в сторону офицера, единственного из команды, с кем она еще не была знакома. Массе уже стоял в воде и смотрел на озеро, будто с почтением бросал ему вызов. Когда он наконец оглянулся, Ноэми сразу поняла, что продолжение расследования обещает быть невероятно сложным. Она машинально повернула голову на треть вправо. Массе заметил ее и уверенной походкой двинулся навстречу. Метр за метром, Ноэми все отворачивалась и отворачивалась, и когда он оказался рядом, она его будто не видела.

— Привет. Я Юго Массе, — представился он. — Мы с вами говорили по телефону.

Мгновенное волнение, которое она испытала, насторожило ее. Не желание и, уж разумеется, не влияние момента. Массе был невероятно хорош собой, от этого ей стало больно, как никогда, и Ноэми устыдилась своей внешности. Она ощутила недовольство собой, смущение, неуверенность в себе — и вместе с тем словно бы ожог и восторг. Но главное — стыд.

— Капитан Шастен, — ответила она с теплотой, какой мог бы обладать голос из GPS.

Если капитан Массе сразу и не понял ситуации, то все же он обладал достаточной чувствительностью и догадался, что его взгляд, задержавшийся на лице молодой женщины, должен был обжечь ее и что эта странно ведущая себя особа желает только одного: чтобы он поскорее исчез с глаз долой. Еще не вполне решившись, сомневаясь, стоит ли уйти или все же обсудить, как положено, предстоящий ход операции, он остался на несколько секунд. Тогда Ноэми предпочла упростить дело и послать подальше бесполезные ужимки принцессы. Она резко повернулась и посмотрела прямо в глаза Юго.

— Ну как? Ты приступаешь или тебе нужен спасательный круг? — без смущения обратилась она к нему на «ты». — Тебе надо отыскать двоих ребятишек, и, по последним сведениям, они не на суше.

— Приступаю, приступаю, — ответил он, смутившись от такого напора. — Но мы бы предпочли, чтобы ты находилась на судне. Если с нами будет офицер, который сориентирует нас и еще что-то расскажет о деле, это даст нам возможность выиграть время.

— Разумеется, — согласилась Ноэми. — Это верно.

Она обратилась к Ромену:

— Валант, в лодку! Спасибо. — Ноэми переключилась на другую мишень и развернулась, чтобы уйти. — А я останусь в машине.

Озадаченные парни молча погрузились в «зодиак», Массе устроился на надувном сиденье рядом с Валантом.

— Приношу свои извинения, — вздохнул Ромен. — Не знаю, что на нее нашло. Она частенько бывает не в себе, но не до такой степени. Приношу свои извинения за нее.

— Ничего страшного, мне кажется, я кое-что угадал. Твой капитан, она ведь из Парижа, верно? Бывший сотрудник отдела по борьбе с наркотой?

— Так точно, — подтвердил заместитель.

— Тогда я знаю, кто она такая. И никогда за нее не извиняйся.

Лодка медленно отчалила, потом Лансон прибавил скорость, и двигатель меньше чем за двадцать секунд буквально отстрелил их на пятьдесят метров от берега.

— Судя по единственному свидетельству, бочка обнаружена примерно в этом месте, — уточнил Валант.

Приняв его слова к сведению, Лансон скинул за борт якорь, и судно прекратило движение.

— Мы установили контакт с руководством служб эксплуатации плотины, — продолжил Массе, — они уверяют, что сбросов воды для регулировки уровня не было несколько недель. Значит, никакого течения. Если бочка была обнаружена здесь, она не могла продвинуться далеко от первоначального местонахождения. Уточним, где мы сейчас?

Сонар достал из герметичного футляра видеомонитор, активировал сенсорный экран и нажатием пальца открыл интерфейс программного обеспечения.

— Я скачал карту старой деревни. Остается только активировать ее, и я буду с точностью до метра знать, где мы находимся, а главное — над чем проплываем.

Программа произвела подсчеты и выдала результат: «44 градуса 31 минута 44 целых и 1 сотая секунды северной широты и 2 градуса 14 минут 54 целых и 9 сотых секунды восточной долготы».

— Судя по карте, мы находимся точно над улицей Алари. Между домами 2, 4 и 6 по четной стороне и 1, 3 и 5 — по нечетной. Из-за масштаба кадастра у меня вызывает сомнение строение под номером 6, оно кажется в три раза крупнее остальных. Возможно, это что-то другое. Карта пишет: «Авалонский О. Д.», вам это о чем-нибудь говорит?

Чтобы сохранить равновесие в раскачивающейся лодке, Валант ухватился за идущие вдоль надувных бортов тросы и подобрался поближе к монитору:

— «О. Д.» — это начальные буквы названия «общинный дом». Это что-то вроде центра деревенской жизни и одновременно складское помещение. Такие есть в каждой коммуне. Если этот дом похож на тот, что существует в моей деревне, в Обене, то там несколько комнат для приема посетителей мэрии, зал собраний, а также столы и навесы для благотворительных ярмарок и гуляний, склад, где хранились краски для подновления общественного имущества, моторное масло, различный инвентарь. Не все владеют обширными земельными угодьями, но у каждого есть хотя бы огород, а иногда и ферма с животными. Когда совершались оптовые закупки зерна или семян, бочки тоже складировались здесь для общего пользования.

— А мог в них содержаться пропиленгликоль? — поинтересовался Массе.

— Вы внимательно ознакомились с протоколом, — оценил его осведомленность Ромен. — Да, потому что пропиленгликоль представляет собой пищевую добавку для коров и овец.

Массе повернулся к Сонару и кивнул ему в знак того, что можно приступать к операции. Тот открыл узкий ярко-желтый чемоданчик, в котором оказался гидролокатор такого же цвета. Он имел форму снаряда длиной примерно метр. С одного конца он был закруглен, что облегчало гидродинамику, с другого оканчивался тремя стабилизирующими элементами в виде крылышек. На корпусе сонара красовалось его название, выведенное крупными черными буквами: «ЦЕНТУРИОН».

— Ваша лодка «Арес», которая носит имя бога войны, и гидролокатор «Центурион» имеют отношение скорее к мужеству и энергии, нежели к окружающей среде, — заметил Ромен.

— Ну да, а ты бы чего хотел? Не станем же мы называть их «Попкорн» или «Вкусняшка»![32] Они ведь не пони, — усмехнулся Лансон.

Видеомонитор подключили к закрепленному на металлическом тросе гидролокатору, погрузили в воду, и он опустился на глубину шесть метров, чтобы картографировать подводный Авалон.

Судно бригады речной полиции. Набережная Сены. Париж[35]

На палубе судна майор Бержерон нервно вертела в руках снежный шар с Эйфелевой башней, с трудом сдерживая яростное желание швырнуть круглую стекляшку о стену. Висящий у нее за спиной огромный плакат фильма «Титаник» отлично символизировал кораблекрушение, о котором ей только что объявили по телефону.

— Вы в курсе увеличения счета?

— Могу только предполагать, майор, — признался Массе. — Однако повторяю вам, у меня есть возможность достать его без особого риска. Он ровно в двух метрах от входа.

— Погружение «под потолок»? Вы это мне предлагаете? Я действительно испытываю сильное желание утопить вас, Юго, но это всего лишь желание. На мой взгляд, вы обладаете все же большей ценностью, чем робот. Дописывайте ваши отчеты, позагорайте денек в Авероне и возвращайтесь на базу.

Комиссариат Деказвиля

Юго постучал в дверь кабинета, где нашел Ноэми, поглощенную своим настенным пэчворком из фотографий, газетных вырезок и выдержек из протоколов.

Операция бригады речной полиции хоть и не увенчалась полным успехом, тем не менее позволила подтвердить гипотезу, поверить в которую здесь боялись. Судя по всему, дети никогда не покидали деревню, а Фортен просто очень кстати подвернулся на роль виновника драмы, разыгравшейся в самом сердце Авалона.

— Я тебе помешал? — спросил Массе.

— Учитывая вашу сегодняшнюю потерю, полагаю, что могу уделить тебе пять минут.

— Я был бы менее категоричен относительно наших потерь. Мне кажется, решение есть.

— А вот твои коллеги, по-моему, склоняются к обратному.

— Мои коллеги — это не я; и я, между прочим, единственный ныряльщик. Да и в любом случае я получил согласие на то, чтобы погрузиться и достать ТПА.

Ноэми уселась за стол, а Юго примостился на краешке — ей показалось, слишком близко. Оттуда, где он сейчас находился, ни один шрам не мог укрыться от его взгляда.

— Я что-то не въезжаю, — продолжала Ноэми. — Ты собираешься рисковать жизнью ради какого-то робота? Ради жертвы — я бы поняла, в крайнем случае, но в подобной ситуации это полнейший идиотизм.

— Мне плевать на робота. Я не ради него погружаюсь.

Черты Ноэми немного смягчились, и она перестала обороняться.

— Тогда ради чего ты погружаешься, капитан Массе?

— С каких это пор флик не доводит расследование до конца? У нас три семейства, жизнь которых замерла, когда нашли тело, и ты намерена им объявить, что мы прекращаем дело, потому что это рискованно? Я должен пойти в этот подвал, я должен узнать, там ли находятся двое детишек, и попытаться вытащить их оттуда, если возможно. Я погружаюсь ради них. И чтобы произвести впечатление на тебя, если получится.

Ноэми пришлось опустить глаза, чтобы не покраснеть, как глупая девчонка.

— Ты что, получил зеленый свет и на это тоже?

Юго не мог ответить ей, не солгав. И сменил тему:

— Почему ты осела здесь?

— Меня скрывают.

— После того парижского дела тебя, наоборот, должны были бы продвигать.

— Ты обо мне не беспокойся. Закончу это расследование и вернусь в тридцать шестой.

— Твоя команда знает?

— Нет. Так же как твоя не в курсе, что ты без разрешения собираешься вернуться в дом, что бы ты там ни говорил. Каждому из нас известна тайна другого — это лучший способ не причинить себе зла.

Ноэми взглянула на разбросанные перед ней на столе подводные снимки, сделанные «Попкорном». Провалившаяся крыша и послужившая входом крошечная щель скоро займут свое место на увешанной снимками стене кабинета.

— Ты действительно уверен в этом погружении?

— Когда ты в шесть утра тараном выбиваешь дверь, ты ведь не знаешь, что тебя ждет, верно? Тогда с какой стати ты считаешь, что имеешь право быть храбрее меня?

— Храбрость — это достоинство. А безрассудство — слабость.

— Тебе остается только наблюдать завтра с лодки, — вызывающе бросил он.

Полночь. В Авалоне и в других краях

Светя себе под одеялом карманным фонариком, Лили перелистывала страницы «Бесконечной истории»[36]. Она читала роман уже дважды, но все равно из-за него завтра утром личико у нее снова будет помятое.

Рядом в спальне уснула в объятиях Ромена Амината. Словно заразная болезнь, к ее мужу привязалась бессонница Ноэми. Он вспоминал тот день, когда встречал нового офицера на перроне: тогда ничто не предвещало бури, которую принесла с собой эта парижанка, словно привезла в своих чемоданах.

В гостинице «Парк» Сонар уже упаковал багаж, его вызвали в Париж. Какая-то девчушка прыгнула с моста Искусств и не выплыла на поверхность. Он должен ее найти. Спасение «Попкорна» было тщательно разработано, и утром напарники совершат последнее погружение без Сонара.

«Арес» был вновь поставлен на воду, и бортовой GPS привел их к середине озера, туда, где под водой находился общинный дом. Юго Массе и Лансон не перекинулись ни словом, каждый сосредоточенно занимался своим делом.

Ромен увеличил число полицейских, дежуривших на берегу. Они пытались сдержать натиск толпы, ставшей вдвое многолюднее после известия о втором трупе. Одни утоляли мрачное любопытство — так ищут в Интернете патологически мерзкие видео, другие собрались, чтобы поддержать Андре Кастерана, жена которого не пришла, уверенная в том, что ее сын не может быть мертв. Ромен следил, как удаляется лодка с Ноэми на борту.

Натянув утепленный гидрокостюм, Массе кончиками пальцев провел по поверхности воды. Он словно гладил ее, разговаривал с ней, приручал. Шастен наблюдала за ним, таким сосредоточенным, что казалось, будто все остальное вокруг исчезло. Лансон бросил якорь и, проходя мимо напарника, положил ладонь ему на плечо. Их дружба не нуждалась в напыщенных словах.

Лансон проверил вентиль баллона, а Юго два раза вдохнул и выдохнул через регулятор, чтобы убедиться, что воздух проходит хорошо. Потом проверил пояс с семикилограммовым утяжелением, уселся на борт спиной к озеру, прежде чем надеть маску, подмигнул Ноэми, и опрокинулся в воду.

Едва он исчез, Шастен охватила чудовищная тревога. Закрепленная на груди Юго камера «GoPro»[37] передавала на видеомонитор первые картинки, так что Ноэми увидела тьму, в которую он погружался. Она мгновенно оказалась возле Лансона.

— Он пойдет туда, — задыхаясь, заверила она. — Он не остановится на спасении робота. Он войдет в подвал.

Лансон неотрывно следил за картинками на мониторе.

— Разумеется, войдет, — спокойно ответил он. — Вы что, думаете, он способен солгать мне? Я так давно его знаю, что мог бы заранее расписать его жизнь день за днем. К тому же он взял нить Ариадны и надувной буй. Тут бы и дурак догадался.

— Это должно меня успокоить?

— Нить Ариадны — это чтобы найти обратную дорогу. А надувной буй — мягкая нейлоновая сумка, которую наполняют из баллонов, как воздушный шар, что позволяет поднимать на поверхность тяжелые грузы.

— Например, бочку?

— Я практически уверен, что именно так. Но прежде необходимо, чтобы он достал ее из дома.

Ноэми посмотрела на водную гладь, снова ставшую спокойной после погружения Юго.

— А он на это способен?

— Разумеется, способен.

— Но ты беспокоишься?

— В разумных пределах.

Ноэми отбросила всякие формальности и теперь обращалась к прокурору как к провинившемуся ребенку.

— Я чуть не потеряла человека! — выкрикнула она. — И все это для того, чтобы не вызывать пересудов? Отлично придумано! Да у вас тут бунт начнется.

— Капитан Шастен…

— А что я скажу семьям? Что мы обнаружили второго ребенка, но он останется с рыбками, потому что вы не решаетесь спустить это чертово озеро?

— Капитан Шастен…

— А что выложит пресса? Что мы не можем туда добраться, потому что это слишком трудно? Слишком рискованно и затратно?

— Капитан Шастен…

— Я вас слушаю. Что «капитан Шастен»?.. Да, черт возьми, в конце концов!

— Я только хотел сказать, что даю вам зеленый свет. Спуск воды в озере начнется завтра утром. Префект и многие другие люди, занимающие гораздо более высокие посты, чем я, ясно дали мне понять, что необходимо способствовать вашему расследованию и предоставить вам полную свободу действий.

— О, простите, — мгновенно успокоилась Ноэми. — Могли бы так сразу и сказать, — добавила она явно в отместку.

Понимая, через что ей пришлось пройти, прокурор оставил едкое замечание без ответа.

— Озеро Анси осушили за шесть недель, а Сарранс — за четыре. Я навел справки. Авалонское озеро в два раза меньше. Полагаю, дней через десять вы увидите первые крыши домов. Сколько времени упущено для вашего расследования…

— Я вижу положение дел по-другому. Этого будет достаточно. Если доказательства находятся под водой, то необходимые мне сведения всегда хранятся в памяти. Теперь мой черед погружаться.

— Да, кстати, как себя чувствует ваш водолаз?

— Головокружения и страшная усталость. Он в гостинице, у себя в номере: дышит чистым кислородом под присмотром напарника. Поспит часов двенадцать, все должно быть хорошо.

— Отлично; признаюсь, мне полегчало. Вам что-нибудь нужно? Оборудование? Дополнительные кадры? На данной стадии я могу, если хотите, привлечь в качестве подкрепления бригаду судебной полиции.

— Нет! Никакой судебной полиции! Это мое дело.

Прокурор оценил изменение поведения Ноэми и не мог отказать себе в удовольствии сообщить ей об этом:

— Интересно, что произошло за эти три дня, капитан?

— Я снова стала полицейским.

— Рад слышать.

Шастен припарковала «лендровер» перед гостиницей «Парк» и открыла заднюю дверь, чтобы выпустить Пикассо, которого не решилась лишить прогулки. Пес выскочил из машины и тут же обнаружил дорожку к загону с лошадьми. Решив проблему присмотра за собакой, Ноэми направилась ко входу в здание.

Узнав у хорошенькой девчушки на стойке портье, какие номера занимают сотрудники речной полиции, она поднялась на этаж и тихонько постучала в дверь Юго. Не получив ответа, открыла сама — из профессиональной добросовестности. Исключительно чтобы убедиться, что все в порядке, поклялась она себе. Но обнаружила только разобранную постель и баллон с чистым кислородом возле прикроватного столика; она уже собиралась покинуть номер, когда дверь ванной комнаты широко распахнулась.

В обернутом вокруг бедер полотенце, изумленный не меньше, чем она, в клубах пара появился Юго. Они переглянулись — сперва смущенно, потом постепенно освоились с ситуацией.

— Пожалуйста, надень футболку.

— Прости, я думал, это малышка с ресепшен, — пощекотал ей нервы Юго.

— Как ты себя чувствуешь?

— Живым. — Он натянул тонкий черный свитер прямо на голое тело. — Даже чертовски живым.

— Мне это знакомо. Впрочем, длилось это недолго.

Ноэми инстинктивно отвернула лицо, чтобы он видел только левый профиль. Снова она прикидывалась простушкой. Так бы и надавала себе по морде!

— Я бы хотел помочь тебе гораздо больше, честное слово, — прошептал он, усаживаясь на широкую кровать.

— Да у тебя две жизни! Прокурор отдал распоряжение спустить озеро, и это благодаря тебе.

— Значит, моя миссия окончена. Еще двенадцать часов иммобилизации, сутки, чтобы завершить отчеты о погружении, и тебе останется только приказать мне отбыть, — произнес он, склонившись к ней.

Он мог остаться на дне. Он чуть не утонул. Ему неслыханно повезло. И теперь при каждом вздохе он словно бросал вызов судьбе, той участи, которой тогда избежал, задержав дыхание. Живой. Выживший. Жадный до всех секунд, которые еще предстоят. Свободный от страхов и помех. Ему больше нечего было терять. Он схватил Ноэми за запястье и притянул к себе, достаточно медленно, чтобы она успела высвободиться из объятия, если бы захотела.

— У тебя посттравматический шок, — сказала она, но не стала сопротивляться. — Сейчас ты натворишь дел, а потом будешь на себя сердиться.

Ноэми встала коленом на кровать, приложила ладонь к груди водолаза и ощутила, как бьется его сердце. Казалось, она еще сомневается, но Юго уже не слышал предостережений, притянул ее ближе и прикоснулся к ее губам. Первый поцелуй, едва ощутимый, как робкое прикосновение. Второй более долгий, настойчивый. Броня Ноэми разлетелась на куски, и, вздрогнув, она расслабилась, изогнулась, подалась вперед. Следующий поцелуй не имел бы конца, если бы Юго инстинктивно не коснулся ладонью ее искалеченного лица. Бешеный разряд стыда и отвращения к самой себе заставил Ноэми вскочить.

— Прости, мне очень жаль, — взмолился он.

Ноэми рвалась на части между желанием и чувством гадливости к себе.

— Только ты одна считаешь…

— Замолчи, замолчи, прошу тебя, — прервала она его. — Я прекрасно знаю, кто я. Я прекрасно знаю, что ты видишь. И ты не можешь хотеть это.

Испытывая смущение за себя и страдая, что ранил ее, Юго молча смотрел, как она уходит, и, едва дверь за ней захлопнулась, навзничь рухнул на кровать. Он не мог помочь Ноэми на том пути, который ей предстояло пройти.

Серж Дорен достал серый костюм, последний раз видевший свет три года назад на свадьбе дальнего родственника, к которому, впрочем, был безразличен. Сегодня церемония будет совершенно иной. То, что осталось от тела Алекса, было вручено ему в шкатулке черного дерева. Он подумал, что она, пожалуй, займет совсем мало места в гробу, и так не слишком большом… Затем он отправился на помощь Брюно в ванную комнату, где тот не мог справиться с узлом галстука. Сын ощутил дыхание отца, когда тот попытался ему помочь.

— Поговоришь с ним? — спросил Брюно.

— Не сегодня.

— Но ты хотя бы знаешь, что он тебе соврал?

— Я в этом не уверен.

— Не обязательно быть уверенным, чтобы поговорить с ним. Это у тебя руки в крови, а не у него.

— Не неси ерунду! — крикнул Серж. — В любом случае я по его глазам пойму, говорит ли он правду.

Наконец он поправил Брюно воротничок и выровнял по центру узел галстука.

— Ну вот ты и при галстуке, сынок.

Милк припарковал автомобиль с надписью «Национальная полиция» прямо перед стеклянной стеной дома Ноэми. Прежде чем волчком завертеться вокруг него, Пикассо для порядка рыкнул. Ноэми свистом подозвала его, чтобы освободить флика от назойливого спутника.

— Доброе утро, капитан! Ромен уже на месте. Я вот подумал, вам будет легче, если вы приедете не одна. Там толпа незнакомых людей.

— Очень мило, спасибо. Скажи, у тебя все в порядке?

В ответ Милк грустно улыбнулся:

— Я только довезу вас, капитан. Мне не до похорон: всем непременно захочется туда поехать, так что придется вернуться в комиссариат, останусь там дежурить.

Потом он окинул ее взглядом: черный костюм, прямые брюки и приталенный пиджак.

— Вы что, предусмотрели подходящий наряд? — удивился он.

— Я не люблю яркие тона, если ты заметил.

— Чтобы вас не слишком рассматривали? — простодушно догадался он.

— Именно. Чтобы меня не слишком рассматривали.

Авалонское кладбище притаилось между двумя холмами, словно старалось скрыться от всех, кроме тех, кто приходит сюда молиться. Ряды могил можно было разглядеть лишь из окон поезда, когда он влетал на нависающий над кладбищем железнодорожный мост. Ромен поджидал возле широкой кованой ограды, тоже одетый соответственно случаю. Подле него находилась его жена Амината, обворожительная и строгая в темно-синем платье. Лили отпустила ее руку, бросилась к Ноэми, обняла за талию и приникла головой к ее животу.

— Я знаю, в такой день нельзя радоваться, — доверительным тоном сказала девочка. — А вот я так рада тебя видеть!

Затем она обернулась к Милку и уверенно сообщила:

— Все хорошо, я о ней позабочусь.

Они вдвоем с девочкой молча двинулись по гравийной дорожке. Ноэми склонилась к ее уху:

— Там уже много народу?

— Ну да, увидишь. Там все.

— Как это?

Пройдя в ограду, Шастен встретилась со всей деревней. Здесь было больше шестисот человек: сосредоточенные лица, взоры обращены на пустую яму. Сперва к ней обернулся кто-то один, затем второй, потом десятки других людей, пока наконец весь Авалон не уставился на нее. Некоторые впервые видели этого знаменитого парижского флика со штопанным, словно после аварии, лицом и без смущения изучали его, как будто оценивали стоимость пострадавшего автомобиля. А она-то хотела остаться незамеченной…

Впрочем, Ноэми недолго привлекала внимание присутствующих. Неожиданно толпа расступилась в центре, давая проход двум мужчинам, — а больше-то и не требовалось, чтобы удержать маленький сосновый гроб с золочеными ручками.

Тут она осознала, что большая часть деревни долгие годы жила в полной неопределенности. Старики, словно оцепеневшие во время той жуткой истории, непременно пожелали быть здесь вместе с близкими, чтобы перевернуть страницу мучительной драмы.

Серж Дорен, казалось, пребывал где-то в другом месте. Его взгляд не останавливался на могильщиках, не скользил по лицам людей. Мельхиор наверняка сказал бы что-нибудь о травматической диссоциации.

Младший Дорен, Брюно, стискивал челюсти и кулаки, будто спустя двадцать пять лет еще можно было загладить несправедливость. Его старший брат исчез, когда Брюно было восемь, и он рос и взрослел с этой трагедией, которая заполнила собой все, отняла внимание родителей и в конце концов толкнула мать на самоубийство. Он помнил тот день, когда открыл дверь сарая и рухнул на колени в солому перед висящим на балке телом. Иногда, по ночам, он, случалось, ненавидел брата. Тогда Брюно был ребенком, теперь ему стукнуло тридцать три.

Дорен-отец не был человеком общительным, скорее, наоборот. Угрюмый, словно вытесанный из цельного куска, он даже не подумал о том, чтобы после прощания устроить поминки, да и в любом случае не хотел никого видеть. Бросив горсть земли на гроб Алекса, он покинул кладбище, Брюно тенью последовал за ним.

Серж приостановился возле Ноэми и ее команды, но слова застряли у него в горле. Однако через несколько метров, проходя мимо мэра, он шепнул тому на ухо:

— Пьер, так ты меня обманул?

В растерянности Валант не нашелся что ответить.

— Мой мальчик, — продолжал Серж, — в озере. Ничего не понимаю. Ему ведь там нечего делать, правда?

— Пожалуйста, поговорим об этом позже, — громко ответил мэр.

Кровь прилила к щекам Брюно, он встрял в разговор:

— Позже? Почему же позже? Если тебе есть что сказать, говори сейчас! Твои избиратели услышат, да? Тебя это смущает, господин мэр?

— Замолчи, сын! — оборвал его Серж. — Замолчи.

Брюно готов был снова закусить удила, но взгляд отца, следивший за новым капитаном полиции, которая направлялась к ним, мгновенно заставил его умолкнуть.

Ноэми просто кивнула мужчинам, и все трое сдержанно ответили. Расстояние помешало понять суть их бурной беседы, однако жесты и поведение выдавали настроения клана Доренов и Пьера Валанта. Враждебность. Новые сведения для Шастен. Кое-что для памяти, если та соизволит сохранить.

Каждый получил свое задание. Милк был послан в расположенный в конце торговой улицы Деказвиля офис газеты «Ла Депеш». Буске, надев наушники и включив музыку, принялся шарить по Интернету в поисках иголки в электронном стоге сена. Ромен в подвале шерстил папки с делами того времени, а результаты работы команды постепенно стекались к Ноэми.

К вечеру Милк вернулся в бригаду, нагруженный ксерокопиями газетных вырезок, и все, что он приволок, немедленно нашло место на стене рядом с другими материалами.

— Проблем с Сен-Шарлем не было? — поинтересовалась Шастен.

— Нет, он даже провел со мной весь рабочий день, чтобы получилось более продуктивно.

— Это в его интересах, — признала Ноэми. — Если мы разберемся в этом деле, он получит собственную сенсацию. Сейчас он является частью нашей экосистемы.

Она закрыла почти пустую последнюю коробочку с кнопками и полюбовалась на стену кабинета с коллажем разнородных материалов. Происшествия, информация из первых рук, статьи, фотографии, опознания, допросы и жалобы за пятилетний период, предваряющий тройное исчезновение. Если все это действительно произошло в Авалоне, косвенные доказательства находятся во временном интервале, расположенном между днем совершения преступлений и предшествовавшими ему неделями или годами. Так что, вполне возможно, у них перед глазами.

Центр композиции представляли фотопортреты троих детей — исходная точка расследования, напоминающего постоянно расширяющуюся вселенную. Вокруг них теснились самые разнообразные, подобранные там и сям куски, причем некоторым, правильно связанным, предстояло создать зубчатую передачу, ведущую к разгадке. Это и вправду было делом отлаженности часового механизма, сочетания логики и удачи в неизвестных дозах.

Разумеется, на видном месте находилась первая газетная публикация об исчезновении Алекса, Сирила и Эльзы. Шок среди деревенских жителей. Первые предположения, первые подозрения. Майор Роз, в то время молодой лейтенант, обеспечивал связь с журналистами и заверял тех, что все живые силы подразделения пущены в ход, чтобы отыскать следы детей.

— Лейтенант Роз? — с удивлением повторила Ноэми. — Выходит, он всю жизнь служит здесь, в одном и том же комиссариате. Поразительно.

— Я бы тоже так хотел, — оправдался Милк. — Не все стремятся в большие города и переполненные вагоны метро.

Ноэми совершенно некстати вспомнились запахи, грязь и теснота парижского транспорта. Париж казался таким далеким.

Она вновь сосредоточилась на деле и допросах родственников, как близких, так и дальних. Родителям Кастерана, Дорена и Сольнье пришлось отвечать на сюрреалистические вопросы о детях. «Вам известно, есть ли у них враги?», «Имеют ли они дурные наклонности?», «Поддерживают ли дурные знакомства?», «Угрожали ли им в последние дни смертью или насилием?». Ноэми могла только представить, в каком состоянии растерянности и непонимания пребывали перед судебной машиной измученные родители.

— Действительно, а что нам известно об этих детях? — спрашивала она себя.

Что можно сказать про десятилетнего ребенка? Они были дети, просто дети. Однако все три допрошенные семьи единодушно сходились в одном: Алекс, Сирил и Эльза составляли неразлучную троицу. Сирил и Алекс были лучшими друзьями. Алекс и Эльза были влюблены друг в друга, но поскольку в таком возрасте любовь — это держаться за ручки, их роман не нарушал равновесия маленькой компании.

С протоколами допросов соседствовала статья о выигранной компанией «Global Water Energy» сделке на строительство гидроэлектростанции и затопление долины. Сюжетом другого репортажа стала демонстрация экологических активистов. Приехав в деревню, они тщетно пытались устроить здесь защитную зону, чтобы противостоять «Global» и защитить животных, существованию которых угрожала близость гигантской стройки. На фотографиях того времени экологов можно было видеть в одинаковых футболках с изображением рыжей цапли — этот вымирающий вид превратился в эмблему борьбы.

Сделав шаг в сторону, Шастен встретилась с другой гранью расследования, она была посвящена основному подозреваемому. С фотографии смотрел мужчина с густыми бровями под низко нависающим широким лбом. Если бы в те времена кинопродюсер объявил кастинг на роль мерзавца для детектива, Фортен отхватил бы эту роль, даже не успев раскрыть рта. Квадратный подбородок и крайне недружелюбный взгляд делали его идеальным претендентом. Фортена называли «монстром», потом «похитителем людей», «людоедом» и даже «педофилом», впрочем без всяких доказательств, только для увеличения газетных тиражей, не задумываясь о том, каково было родителям услышать последнее слово.

Был там и снимок пикапа, украденного у Пьера Валанта и обнаруженного полностью сгоревшим; тогда все сошлись во мнении, что Фортен скрылся именно на этой машине.

В верхней части стены, от фотографии к фотографии, от статьи к статье, можно было проследить различные этапы возрождения Авалона. Полное затопление долины и в то же время неподалеку, в нескольких километрах отсюда, строительство практически идентичной деревни. Там же на стене была помещена крошечная заметка о лагере отдыха для авалонских детей. Она называлась «Каникулы, чтобы забыть».

Забыть троих пропавших детей? Или забыть о том, что их деревню вот-вот затопят? — спросила себя Ноэми.

— Ты только вообрази, что они пережили, — заговорил Ромен. — Ты видишь, как твоя жизнь и воспоминания с каждым днем исчезают под водой, а в это время в соседней долине для тебя строят нечто похожее на твой дом, хотя это вовсе и не твой дом. Как декорации для съемок фильма: ненастоящие и нереальные. Или новелла из «Четвертого измерения»[38].

— Но ведь ты же там был, ты что, не помнишь? — удивился Милк.

— Нет, не особенно. Мне было всего десять. Помню только прогулки с отцом в тех местах, где потом разлилось Авалонское озеро. И еще большой лагерь. «Каникулы, чтобы забыть», как написано в статье. Компания «Global» подарила всем детям две недели отдыха в горах, якобы чтобы облегчить нам переходный период. Мысль, вообще-то, хорошая, однако никто в компании не догадывался, во что превратятся эти недели. Дети пропали, а с нашим отъездом в деревне остались одни взрослые. Как будто всем родителям суждено было испытать одно страдание. Тем не менее, когда мы вернулись, переселение уже произошло. Воды всё смыли, а у меня появилась новая спальня, побольше, чем прежняя. И дом побольше. «Global» расщедрился, выиграли все.

Усталая до изнеможения, Ноэми осыпалась во всех смыслах этого слова. Ключи упали рядом со столом, пальто пролетело мимо дивана. Она вскипятила воду и готовилась уже выбрать между ромашкой и солодкой, когда неожиданно осознала, что ей недостает потявкивания и радостной встречи.

За кухонным окном она увидела, что солнце, уже готовое потонуть в озере, касается его поверхности; а на краю мостков — к сожалению, слишком хорошо знакомый силуэт мужчины, рассевшегося как у себя дома, наслаждающегося видом и поглаживающего ее собаку. Она узнала его даже со спины.

Почти не владея собой, Ноэми выскочила в такой ярости, что Пикассо поджал хвост и пулей влетел в дом через приоткрытую дверь. Когда пес промелькнул мимо нее, она мрачно глянула на него:

— Скажи еще только, что ты можешь хоть на что-то сгодиться.

Она пересекла стриженую лужайку и едва удержалась, чтобы не спихнуть незваного гостя прямо в воду.

— Какого черта тебе здесь надо, Адриэль? Как ты меня нашел?

— Спросил.

— Я почти никого здесь не знаю.

— Зато тебя знают все. Тоже мне: найти парижского флика в Авалоне. У меня случались расследования и посложнее.

— Браво, ты в этом деле ас. Но спрашиваю еще раз: какого черта тебе здесь надо?

— Очень миленькое местечко эта твоя лагуна, — уклонился от ответа Адриэль.

Озеро мельчало довольно быстро, над водой уже виднелся крест, увенчивавший колокольню старой церкви. Внезапно появившийся среди вод простой каменный крест.

— Это не лагуна, а озеро. Впрочем, теперь уже и не озеро, а кладбище.

— Да, я видел по телику, и тебя тоже видел. У нас в тридцать шестом все следят за твоим делом, хотя вслух об этом не говорят.

— Послушай, признаюсь, было страшно мило повидаться, но теперь тебе пора отсюда валить, пока я не сделала тебе больно.

Он ничего не ответил и с осторожностью укротителя подошел к ней, не слишком уверенный в правильности такого решения.

— Я приехал, чтобы извиниться, понимаешь? Я страшно накосячил. Поступил как полное ничтожество.

— Мне плевать на угрызения твоей совести, Адриэль. Ты даже представить себе не можешь, как я тебя сейчас ненавижу. Так что скажи, где ты припрятал тачку, и я тебя туда провожу.

— Я приехал на поезде. И до завтрашнего утра другого нет.

Ноэми почувствовала, как ловушка захлопнулась. Невозможно попросить никого из членов команды приютить ее бывшего без объяснений. А гостиница «Парк» вообще не вариант, потому что там находится Юго. Ноэми сотни раз была готова сбежать из Авалона, как какая-нибудь воровка, так что наизусть знала расписание поездов до Парижа.

— Завтра в шесть пятьдесят шесть отходит поезд до вокзала Аустерлиц. Дом большой, и у меня есть диван, одну ночь вполне можно потерпеть.

— Я не боюсь бессонной ночи, в последнее время у меня было много таких.

— Сложность ситуации касается только меня, кретин. Подъем в пять тридцать, после чего ты исчезаешь из моей жизни. А угрызения твоей совести мне не нужны.

Адриэль сокрушенно сунул руки в карманы:

— У тебя хотя бы найдется что-нибудь пожевать или отбой в двадцать один ноль-ноль?

3:3 °Cельскохозяйственное предприятие Пьера Валанта

Разделить под конец жизни свое стойло с теленком, от которого с рождения отказалась мать, согласилась старая кобыла. Тепло лежащего на соломе животного вполне заменяло материнскую любовь, так что теленок прекратил наконец по ночам выплакивать свою боль и непонимание. Вокруг спокойно спали глубоким сном лошади и коровы, а два густошерстых и страдающих бессонницей барана пользовались отсутствием чужого внимания, чтобы потереться боками.

Металлический звук.

Кобыла встрепенулась. Остальные тоже насторожили уши, когда, распавшись надвое, замок сарая упал на землю.

Мягко ступая и неся в вытянутой руке две полные канистры, вошел какой-то человек и одну за другой отвинтил крышки. Когда он стал опорожнять их на соломенные подстилки и деревянные дощатые стены, в помещении распространился запах бензина, от испарений которого картинка странно исказилась.

Оказавшись опять снаружи, чужак пропитал бензином сухую сосновую шишку и подпалил от зажигалки. Этот самодельный снаряд он бросил в сарай. Подпрыгивая, шишка закатилась в глубину, при каждом контакте с полом провоцируя возгорание. Вскоре отдельные участки огня соединились в могучее пламя.

Температура быстро повысилась, и дым плотным белым облаком, которое росло на глазах, растекся по потолку, опасно опускаясь к полу и приближаясь к перепуганным животным.

Встревоженная кобыла поднялась на своих старых ногах и разбудила теленка, ткнув его мордой. Напуганные разгоревшимся огнем лошади из соседних стойл лягали двери своих узилищ. Свободные от пут бараны со всех ног бросились к выходу, но их шерсть в одно мгновение загорелась, они рванули назад и, заживо поджариваясь, метались, пока не рухнули замертво. Запах паленой шерсти и горестное блеяние растревожили остальных животных. Они застучали копытами, во тьме раздались крики.

Кобыла лягнула дверь со всей силой, какую только позволил ее возраст, и ей удалось расколоть древесину, а потом сбить задвижку. Перепуганный теленок свернулся калачиком в углу и отказывался выйти из стойла. Однако кобыла не воспользовалась последними секундами, чтобы убежать. Она ни разу не жеребилась, и этот детеныш, когда его подложили ей под бок, сразу стал ее ребенком. Она развернулась, обошла его сзади и толкнула. Хвост у нее загорелся, она встала на дыбы и опрокинулась на спину. Грива ее тоже занялась, и, когда она увидела, что теленок исчез в дыму, она прекратила биться, закрыла глаза и вздохнула в последний раз.

Коровы вообще не поняли, что происходит, и остались обжариваться и обугливаться, бессмысленно толкаясь боками.

Другие стойла не выдержали, но гораздо позже, и тогда, в кромешной ночной тьме, из сарая выбежали охваченные пламенем лошади и устремились в поля, подобно пересекающим небо молниям.

Ослепленные болью и пожирающим их огнем, жеребцы бешено мчались куда глаза глядят и ржали. Один из них неожиданно появился во дворе фермы обеспокоенного сильным шумом и уже выскочившего из дому с ружьем в руке Пьера Валанта. Конь едва не сшиб фермера и закончил бег, врезавшись в стену дома. Дезориентированный, он на мгновение рухнул на колени, затем в отчаянии поднялся на ноги прямо перед Валантом, весь охваченный пламенем, встал на дыбы и опрокинулся навзничь.

Есть в пожаре необратимая грань, когда ничего уже нельзя сделать — только смотреть, как он пожирает свою добычу. Стоя в носках на влажной земле напротив сарая, Пьер Валант дал костру догореть.

А потом пошел мимо дымящихся лошадиных туш, и, когда было надо, выстрелы клали конец их агонии. Затем, волоча ружье дулом вниз и оставляя за собой в горячей золе борозду, он направился к дому, чтобы позвонить пожарным.

Когда он вернулся во двор, ветровое стекло его пикапа вдребезги разлетелось. Валант замер, но вокруг него была только ночь.

Потом пришел черед окон, одного за другим. Некоторые покрывались паутиной трещин, другие вдребезги разлетались под градом пуль.

Однако Валант не шелохнулся, словно был уверен, что его не осмелятся пристрелить прямо здесь, перед его собственным домом.

Наконец выстрелы прекратились.

Ромен много раз пытался дозвониться Шастен на мобильник, но тщетно. Следуя за пучком света карманного фонарика, он обошел дом капитана и удивился, заметив, что в пять утра у Ноэми уже горит свет.

Ноэми появилась на крыльце в льняных пижамных брюках и облегающей футболке, совершенно проснувшаяся.

— Слишком рано для хорошей новости, — вместо приветствия бросила она.

— Самое время, потому что ничего хорошего нет. Но это тебя не слишком касается, как, впрочем, и расследования. Хозяйственные строения моего отца подожгли. Он потерял много голов скота.

— Черт. Сочувствую. Ты знаешь, как это случилось?

— Пожарные почти повсюду обнаружили следы углеводорода. Вдобавок кто-то обстрелял дом.

— Вот так новость… А как отец?

— Не беспокойся. Чтобы его напугать, надо гораздо больше.

Шастен на мгновение задумалась…

— Что бы ты ни говорил, это может касаться расследования, — сказала она. — Поскольку у нас нет никаких улик, все странное, что творится в округе в радиусе десяти километров, надо считать связанным с нашим делом.

За спиной Ромена на фоне рассветного неба появился еще один силуэт.

— Именно это я говорил твоему заместителю по пути, — подтвердил ее слова Юго.

Мгновенное удивление. Смущение. Теперь, в зависимости от развития событий и сдержанности Адриэля, все могло выйти из-под контроля.

— Привет, капитан, — улыбнулся Юго. — А мы-то рассчитывали тебя разбудить.

— Привет, водолаз. А с чего это ты рыщешь вокруг моего дома? — наигранно развязным тоном проговорила она.

— Из гостиницы были видны языки пламени, а потом и дым. Флик остается фликом, так что я решил сходить глянуть и на месте повстречался с твоим заместителем.

Он сделал шаг вперед, будто приглашение войти было совершенно очевидным, однако Ноэми не шелохнулась.

— Предложишь кофе или нам так и торчать на улице с собакой?

Именно этот момент выбрал Адриэль, чтобы выйти из душа с полотенцем, обернутым вокруг бедер, и глупой улыбкой на губах.

— Буду готов через десять минут, — бросил он, ни к кому не обращаясь, и тут заметил на пороге стеклянной двери полицейских. Без всякого смущения он подошел к ним, одной рукой придерживая полотенце, а другую протянув для приветствия.

— Здравствуйте, господа. Адриэль. Бывший коллега. Бывший бойфренд.

Мужчины поздоровались. Ромен не знал, куда деться, а вид Юго не предвещал ничего хорошего.

— Я делаю себе кофе, может, сделать для всех? — разворачиваясь, чтобы вернуться в дом, непринужденно и уверенно сказал Адриэль, будто всегда здесь жил.

Юго сквозь зубы процедил: «Жду в машине» — и растворился в еще робком утреннем свете. Ромен уже заметил, что Ноэми рядом с Массе всегда испытывает смятение, а тот проявляет к ней явный интерес, недаром всю дорогу к дому только о ней и говорил. Так что Ромен предпочел отвести глаза. Она же в растерянности схватилась за голову с желанием надавать себе пощечин.

— Что за идиотка, ну что за идиотка, вот ведь чистая идиотка! — бичевала она себя.

— Ага, капитан, ты здорово облажалась, — подтвердил Валант. — Да еще с этим бывшим из тридцать шестого дома, про которого ты мне говорила.

Через мгновение Ноэми взяла себя в руки и для начала решила избавиться от того, что ее больше всего раздражало:

— Искренне сочувствую твоему отцу, но не мог бы ты отвезти этого козла на вокзал? Пожалуйста!

— На шесть пятьдесят шесть? Я этим займусь. А ты беги давай!

— Подожди!

На неровной дороге Ноэми заляпала брюки влажной землей. Она ускорила шаг с зажатыми в руке ключами от «лендровера».

— Да подожди ты, ну пожалуйста! Позволь проводить тебя до гостиницы.

Юго неохотно остановился:

— Даю тебе время на одну задержку дыхания.

— Я накосячила, страшно накосячила…

Она произнесла то же слово, что накануне Адриэль! И не смогла закончить фразу. Ноэми умолкла, пытаясь найти объяснение полному отсутствию правдоподобного объяснения. Всплеск ненависти к Адриэлю. Потаенная месть. Идиотский вызов. По-прежнему жгучая обида. Подчинить его, а потом бросить. Она не могла придумать ничего, что могло бы действительно приглушить боль, которая читалась в разочарованной улыбке Юго. И тогда заговорил он:

— Ты скрываешь свои рубцы. Но для меня ты не хуже и не лучше, чем прежде. Я знал тебя только такой, и меня это не смущает. Они хотя бы честны, эти твои рубцы. Они не прячутся, не лгут. Они говорят о тебе. Но, вероятно, ты все обдумала? Наверное, встретившись с бывшим, ты допустила, что можно все стереть, начать жизнь с той точки, где все прервалось, с момента, когда ты себе нравилась? В таком случае мне в ней нет места. Да это и не важно, мы едва знакомы. Ничего еще не началось, никто не будет страдать.

«Это не то, что ты думаешь!»

«Я все могу объяснить».

«Он для меня ничего не значит».

Хотя все это было правдой, Ноэми мысленно произнесла и отвергла каждое из затертых оправданий, хотя отговорок и быть-то не может. Овладевшая ею немота знаменовала конец разговора. Юго протянул руку к ее ладони. Ноэми понадеялась, что так он дает понять, что прощает, но он просто забрал ключи от внедорожника.

— Оставлю машину на парковке гостиницы, а ты попросишь кого-нибудь из своих парней забрать. Можешь распорядиться жизнью, как сочтешь нужным. Ты знаешь, где я живу. Набережная Сены. Речная бригада.

Ноэми находилась с Пьером Валантом в кабинете наедине: таково было ее требование. И речи быть не могло, чтобы Ромен присутствовал при допросе отца и тем более принимал в нем участие, — конфликт интересов обязывает, даже если обоюдная неприязнь мужчин обеспечивала полную объективность. Официальный костюм господина мэра остался в мэрии Авалона, и сегодня утром перед Шастен предстал просто усталый фермер с седыми взъерошенными волосами, в одежде, покрытой черной сажей, воняющей бензином и горелой древесиной.

— Говорят, будто сельское расследование не имеет ничего общего с городским. Майор Роз мне сразу так и сказал, когда я сюда прибыла. Еще говорят, будто здесь все знают секреты соседей, чужое прошлое и помнят старые ссоры, а все наши научные методы гроша ломаного не стоят рядом с осведомленностью местных. Ну так что, мсье Валант? Кто нынче ночью запалил ваш коровник и стрелял в вас?

— Если мое ружье по-прежнему находится на своей стойке, значит я понятия не имею.

— Почему? Вы из тех, кто привык разбираться с обидчиками самостоятельно?

— Это такой оборот. Просто такое выражение, — спохватился он. — Я бы непременно известил сына.

Ноэми придвинула в себе клавиатуру компьютера:

— Ну, так я пишу, что вы не знаете? Слишком коротко для показаний.

— Сожалею. Вам осталось только сказать, что мы все здесь молчуны, люди земли, а не люди пера. Пополните свой длинный список банальных фраз о деревне.

Учитывая стиль беседы, Ноэми оставила компьютер и отошла к окну, встав спиной к Валанту. Возможно, это объяснялось и тем, что ей трудно было смотреть ему в лицо. Обнаруживая в повадках и жестах мэра определенные черты, полученные по наследству его сыном, она испытывала смутную тревогу.

— У вас есть завистники? — продолжала она.

— Я поддерживаю китайский проект «Mecanic Vallée».

— И как это связано?

— Люди боятся перемен. Тревожатся, что их лишат земли. Одни опасаются, что экономические перемены приведут к упадку сельского хозяйства. Другие попросту не хотят нашествия узкоглазых. Все это создает напряжение, порождает враждебность. К тому же я крупнейший землевладелец во всех шести коммунах. Вопрос не в том, чтобы узнать, кто мне завидует, а скорее в том, чтобы понять, кто не завидует.

— В этом есть смысл. Если вам не удается поладить даже с сыном, могу себе представить, что и с остальными тоже.

— Капитан, я не советую вам заходить на эту территорию.

— Сожалею, но вы же знаете парижан: мы бесцеремонны.

В этом матче банальностей мяч оказался на середине поля.

— Такое случилось впервые? — продолжала она.

— Пожар? Да. И заметьте: стрельба тоже.

— Не собираетесь ли вы в ближайшее время продать или приобрести имущество, есть ли у вас какой-то частный проект, коммерческий спор?

— Мне хватает работы, чтобы добавлять лишнюю. Я живу, как все крестьяне: стараюсь не околеть, вовремя платить работникам и приноровиться к Европе.

Доставленный от гостиницы «Парк» «лендровер» занял место на парковке комиссариата, из него вышел Милк. В знак приветствия он помахал снизу стоящей возле окна Ноэми, та в ответ улыбнулась ему. Наконец она развернулась:

— В городе, бывает, люди поджигают старые тачки и объявляют, что это уголовный случай, — есть такой способ получить страховку.

Валант распрямился на стуле, его честь была задета.

— Мое хозяйство — не старая тачка. Это трудно, не спорю, но я пока еще держусь на плаву. А если бы я дошел до таких крайностей, то спалил бы хлев без животных. Почти все они родились у меня на глазах, у каждого есть имя. Вы ничего не знаете о той связи, что нас соединяет.

Ноэми вспомнила про Пикассо. Ей почему-то не верилось в причастность Пьера Валанта к поджогу. Хотя в любую секунду она могла изменить свое мнение.

— А что ваше расследование? — спросил Валант.

— Должна сказать, продвигается довольно медленно.

— Я спрашиваю вас не как землевладелец, а как мэр, который ждет внятного ответа о расследовании трагедии, произошедшей в его коммуне. Следует ли мне напомнить вам, что по своей должности я являюсь старшим офицером судебной полиции Авалона?

Благодаря одной фразе роли переменились, и теперь Ноэми пришлось самой отвечать на вопросы.

— В бочке был обнаружен Алекс Дорен. Речная бригада нашла вторую бочку, в том же месте. Там тело Эльзы Сольнье или Сирила Кастерана. Но нет третьей бочки. Нет и третьего ребенка.

— Возможно, он где-то в другом месте?

— Я именно так и думаю, но это нерационально. Подвал общинного дома настолько просторен, что мог бы вместить в себя целое кладбище. К чему похищать троих детей и — предположим — убивать двоих, а не троих или прикончить троих, но спрятать их в разных местах? Если основываться только на предположениях, то мы имеем троих пропавших детей, двое погибли, таким образом, есть большая вероятность, что третий тоже мертв.

— Опираться на предположения разумно, но они никогда не станут решающими в расследовании, — заметил Валант.

— Они направляют меня именно к тому, что может привести к цели.

— Короче, вы топчетесь на месте.

Ощутив укол гордости, Шастен распахнула дверь кабинета:

— Я слишком задержала вас, господин мэр. Капрал Буске оформит вашу жалобу для получения страховки.

Усевшись на каменную кладбищенскую ограду, Ноэми наконец закурила, дав возможность мадам Кастеран предаться скорби на могиле Алекса Дорена. Потом, засунув окурок в кустик лаванды, она подошла к Жюльетте.

— Наверное, у меня не получится сказать тактично, так что придется откровенно, — предупредила она.

— Я прекрасно знаю, о чем вы думаете, — прервала ее Кастеран. — Мадам Сольнье сумасшедшая, Дорены приветливы, как раненые медведи, а тут еще эта старуха Кастеран, которая отказывается верить в смерть своего сына.

— Я все же выразилась бы помягче, но смысл именно таков.

Жюльетта в последний раз поправила букет ромашек и выпрямилась.

— А чего вы ждали? Мы тут все частично лишились рассудка. Утрата ребенка, а главное, неизвестность, она заставляет предполагать худшее. Говорят, будто у одной матери, когда умер ее ребенок, случился разрыв сердца, хотя их разделял целый континент. А вот я ничего не почувствовала.

— И все? То есть, я хочу сказать, вам этого достаточно?

— Мне достаточно этого, чтобы надеяться. Я никогда не переставала верить. Каждую неделю звоню в нашу родительскую Ассоциацию, чтобы быть в курсе, каждый день молюсь. Я даже наняла частного детектива почти на четыре года, но только потеряла большие деньги. Я не сумасшедшая, я доверчивая. Рождения и похороны. Жизнь умещается между колыбелью и гробом. Одна могила за другой. Но моему Сирилу еще не пора.

Слушая Жюльетту Кастеран, Ноэми испытала ту же дурноту, что и несколько дней назад, когда покидала кладбище, и подсознание заставило ее мысленно воткнуть красный флажок. Что-то не складывалось, и ей вспомнились слова Мельхиора про обостренную память, которая могла стать следствием произошедшего с ней несчастья. Гипермнезия — вот что ей сейчас требовалось. Вспомнить цвет, запах, текстуру ткани, шум или мелодию — ту простую деталь, которая по ассоциации встревожила ее. И Ноэми была убеждена: это имело отношение к расследованию.

Она посмотрела, как вдалеке переходит от могилы к могиле и поливает растения кладбищенский смотритель. Одна могила за другой, как сказала Кастеран. Одна за другой, снова и снова. Чертова память.

И тут разум Ноэми выдал очевидное. Прямо у нее перед глазами. У ее ног. Эта стела с датой смерти в 1987 году. И эти аллеи, протянувшиеся на сотни метров. Все было слишком уж большим для такой маленькой деревни. Она оставила Жюльетту и бросилась к смотрителю, который подхватил лейку и отступил назад, словно она собиралась отругать его.

— Шастен. Полиция, — представилась она, показывая удостоверение с триколором.

— Э-э-э, ага, я знаю, — забеспокоился молодой человек в зеленой спецовке и сапогах того же цвета.

— Сколько здесь точно могил?

— Точно? Не знаю. С тыщу?..

— То есть тысяча человек, так?

— А, да нет. Если вы посмотрите на надгробные памятники, то увидите, что в большинстве здесь фамильные захоронения. В одной могиле может быть от двух до шести тел.

— То есть минимум две тысячи человек, умерших за двадцать пять лет.

Ноэми схватила мобильник и заговорила прямо с ним.

«Показатель смертности Авалон две тысячи восемнадцать», — отчетливо продиктовала она.

«За две тысячи восемнадцатый год в деревне Авалон насчитывается тридцать одна смерть», — металлическим голосом ответил ей телефон.

— Что дает нам за двадцатипятилетний период, если взять две тысячи восемнадцатый за среднее, максимум семьсот семьдесят пять смертей, — вслух размышляла Ноэми. — А никак не две тысячи. Если только в Авалоне не случились эпидемия, война или землетрясение, о которых мне не сказали, то это кладбище в три раза больше, чем надо.

Смотритель стал озираться вокруг и неожиданно осознал, что возраст кладбища никак не увязывается с его размерами.

— Ну да, — вяло согласился он.

Ноэми проверила даты, выбитые на мраморе или местном камне. Некоторые недавние, в районе 2000-х, что прекрасно соответствовало. Другие производили странное впечатление, демонстрируя годы, каких кладбище и знать-то не должно было: 1980, 1970, 1960.

Авалон был затоплен в 1994 году, так что им здесь нечего было делать. Она оставила смотрителя наедине с его лейкой и присоединилась к Жюльетте на гравийной дорожке, ведущей к выходу.

— Подождите, мадам Кастеран, я вас провожу.

— Вы очень любезны, но я живу всего в полукилометре отсюда.

— Ну так что, я все равно вас провожу. Ваш муж дома?

Пожилая дама взглянула на часы, болтающиеся на ее тощем запястье:

— Десять часов? Да. Но стоит поспешить. Меньше чем через час он окажется в баре. Тогда понять его будет сложнее.

В доме Кастеранов все было так, как описал Ромен Валант. На стенах не осталось ни одного пустого места: их сплошь покрывали фотографии Сирила всех возрастов. Ну то есть до десяти лет.

Жюльетта куда-то исчезла, и Ноэми оказалась наедине с Андре, ее мужем. Трясущиеся руки, изуродованное циррозом печени лицо в красных прожилках, испещренные коричневыми пятнышками, как горелая пластмасса, одутловатые щеки и нос. Он налил себе и гостье кофе: половину в чашки, половину на клеенчатую скатерть.

— Ну и что вы сказали моей жене?

— Ничего особенного. В основном говорила она.

— Не стоит морочить ей голову, ладно? Ее мальчик скоро вернется, вот все, что она может сказать. Жюльетта оставляет меня в покое на то время, которое тратит на свои надежды. А больше мне ничего не надо. Она зануда, но с кем мне еще жить. Не хотелось бы, чтобы тело под водой оказалось нашим мальчиком. Она этого не вынесет.

Ноэми смотрела, как он приправляет кофе эквивалентной дозой арманьяка.

— Но вы, мсье Кастеран, вы ведь точно знаете, что такая вероятность есть?

— Ага. Если это он, я приму меры.

— Вы полагаете, она никогда об этом не узнает?

— Она не смотрит телевизор, не читает газеты, не слушает радио — разве что музыку. Зато вот уже двадцать пять лет рассказывает людям о Сириле. Никто с ней не спорит, так что и теперь не станут. Всем известно, какая она хрупкая. Если это он, я повторяю: если это он, мы его тайно похороним. Все пройдет гладко.

Кивнув, Шастен дала согласие на каплю алкоголя в свой кофе. Дрожащая рука Андре Кастерана очень неудачно превратила каплю в реку.

— Кстати, в связи с захоронением я хотела бы задать вам несколько вопросов о кладбище. Вы ведь были его смотрителем в старом Авалоне? Но сегодня, после двадцати пяти лет использования, не слишком ли оно большое? И что это за могилы до тысяча девятьсот восьмидесятого года? Если это не ошибка в датировках, мне никак не удается понять, как они могут находиться здесь…

— Двадцать пять лет? Откуда вы взяли эту цифру? — удивился он. — У кладбища нет возраста. Оно всегда одно и то же. Это единственное, что не решились затопить. Его, гроб за гробом, перенесли в новый Авалон. Даже если кому-то не слишком нравится, когда тревожат мертвых, им еще меньше нравится идея оставить их под водой.

— А вы помните точную дату?

— Если уж мне удалось утопить в алкоголе память о сыне, то насчет переноса кладбища, скажу честно, я вообще ничего не помню.

— Может, есть архив? — не сдавалась Ноэми.

— Ну, наверняка… Правда, для этого придется вернуться туда, откуда вы пришли. Мне очень жаль, что вы зря потратили время.

— Не стоит. Возвращение назад — это основа расследования.

Ноэми пробралась между рядами металлических стеллажей, прогибающихся под тяжестью папок. Администрация кладбища располагалась в домишке из светлого камня с поросшей мхом плоской крышей; его единственное окно выходило на заднюю сторону внушительного семейного захоронения, чья стела заслоняла весь свет. Несмотря на худобу, Милку приходилось прижиматься к стене, чтобы не задеть капитана, когда они сталкивались в проходах.

— Что мы ищем? — спросил он.

— Точную дату переноса. Дети пропали двадцать первого ноября девяносто четвертого года. У нас имеется два тела из трех, тогда как все трое представляют собой часть одного дела.

— То есть мы ищем вторую табличку?

— Точно.

— А почему здесь?

Ноэми вернула на место пыльную папку и впервые вслух сформулировала гипотезу, основанную исключительно на полицейском чутье.

— Это простая проверка. Даже если мне не удается понять, почему они были спрятаны в двух разных местах, я могу только констатировать очевидное. А потому я задаюсь вопросом: где можно скрыть тело без риска, что оно рано или поздно будет обнаружено?

— На кладбище?

— Да, Милк. Там, где никто никогда не осмелится шарить.

Наконец Ноэми добралась до папки, дата на корешке которой охватывала два года: 1993/1994. Она принялась перелистывать пожелтевшие страницы и быстро наткнулась на копию государственного контракта, предусматривающего операцию по перемещению с 1 по 30 ноября 1994 года. По первой могиле с устаревшей датой Ноэми, возможно, обнаружила заслуживающий доверия след. Она показала документ мальчишке-полицейскому.

— Именно в те тридцать дней, когда это кладбище обустраивалось и могилы переносились на другой участок, кто-то должен был искать место, чтобы спрятать тело. Тем более что я не обнаружила никакого следа договора о надзоре.

— Понимаете, здесь у нас не Пер-Лашез. Здесь не найдешь готов[43], ночующих между гробницами, и уж тем более сатанистов, которых следует прогонять.

— Я говорю о надзоре во время перемещения в девяносто четвертом году. Кладбища были разворочены, как рождественские шоколадки. Тысяча земляных нор на первоначальном месте, другая тысяча поджидает заселения на новом месте. Одним больше, одним меньше — никакого контроля, никто ничего не увидит.

— Вы думаете, он может быть где-то здесь?

— Понятия не имею, но именно так я действовала, когда служила в уголовной полиции. Абсолютно все ветви дерева гипотез должны быть придирчиво рассмотрены, вплоть до самых пожухлых листьев.

Из уважения Милк не признался, что слышит эту фразу уже во второй раз.

— Как вы видите порядок операций, капитан?

— Мы поделим аллеи на четверых и точно сосчитаем количество могил и число их обитателей. Если окажется на одного больше, мы будем знать, где копать.

Новость быстро облетела деревню, хотя ни пресса, ни сплетни для этого не понадобились. Даже Пьер Валант, мэр Авалона, издали следил за развитием событий в окружении сотни зевак. Четверо полицейских скрупулезно вели учет обитателей отведенной каждому из четверых зоны, а закончив, объявили конечный результат.

И этот результат потребовал, чтобы все было начато с начала.

Они поменялись местами, чтобы пересчитать заново, и час спустя каждый из них повторил те же цифры, которые при сложении дали 2327 тел. Всего 2327 тел на 2326 записей. Где-то там, среди всех этих могил, находилась захватчица. Лишняя могила. Один неучтенный покойник.

На закате тихонько начал сеять мелкий дождик.

— Теперь предстоит сравнить каждую могилу со списком архивных актов о смерти.

— Через полчаса мы уже ничего не сможем разглядеть, — заметил Ромен.

— Значит, жду вас завтра на рассвете. Публика мне не нужна.

Вопреки острейшему желанию Андре Кастеран не юркнул немедленно в бар. Он вытерпел дрожь и чудовищные спазмы, которые выворачивали ему желудок, не прислушался к голосу крови, умолявшей хотя бы о нескольких каплях алкоголя. Издали, хотя и не особенно скрываясь, он внимательно проследил за операцией парижского флика, и теперь стресс и глубоко запрятанные дурные воспоминания заставляли его страдать гораздо сильнее, чем потребность в выпивке.

Он вытащил свой мобильник — старую модель с кнопками и терпеливо выслушал несколько гудков, чтобы дождаться ответа собеседника.

— Она на кладбище, — сообщил он, не назвавшись.

— С какой целью?

— Она считает, — встревоженным голосом ответил Андре.

— Даже если она найдет могилу, ума не приложу, как ей удастся добраться до нас.

— Ты готов поспорить?

Видимо, ответом на его вопрос было тяжелое молчание.

— Иди домой, Андре, я тебе перезвоню.

Вечером, в самом начале девятого, Ноэми получила мейл из баллистической службы. Пуля, обнаруженная в подголовнике автомобиля Валанта, была годной к использованию, но, к сожалению, не зарегистрированной в картотеках. Восьмимиллиметровый боеприпас, не слишком распространенный, но и не раритет. Нынче вечером тайна Валанта снова осталась нераскрытой.

Усаживаясь в «лендровер», Ноэми задумалась о безмятежном пути, ведущем в Авалон, о камине, о мостках, заходящих в воду, как неоконченный набросок дорожки, о своей собаке. Атмосфера «дома» — ее она ощущала впервые.

Она выехала с парковки, а следом за ней, соблюдая дистанцию, чтобы не быть замеченным, двинулся старый пикап с погашенными фарами. Ноэми миновала Деказвиль, проехала под мостом Обена и поднялась на холм, доходивший до вершины плотины. Внизу, под пологом наступающей темноты, разгорался огнями Авалон. Уровень воды в озере становился все ниже, то тут, то там появлялись крыши самых высоких домов. Еще всего несколько дней, и можно будет пройти по улицам старой деревни.

Дома она заварит себе чай в большой кружке. Позвонит Мельхиору. И если хватит смелости, снова попытается оправдаться перед Юго. Она думала обо всем этом, когда в зеркале заднего вида полыхнул яркий свет. Потом она почувствовала страшный удар в задний бампер «лендровера». Ее отбросило на несколько сантиметров вниз по склону, и, прежде чем выровнять автомобиль резким поворотом руля, она задела крепкий дуб. Но другая машина, с дымящимися покрышками и ревущим двигателем, буквально приклеилась к ее бамперу и столкнула внедорожник в овраг. Когда «лендровер» Ноэми, покинув трассу, на мгновение оказался в воздухе с крутящимися в пустоте колесами, она точно вспомнила высоту плотины.

113 метров.

Значит, 113 метров падения.

Автомобиль, совершив серию двойных переворотов, в сверкающем облаке битого стекла тяжело рухнул в пропасть. Пока он подскакивал, задевая в падении выступы почвы и густую растительность, фары на мгновение обнаруживали цвет скал и деревьев, которые он с корнем вырывал на ходу. Ремень безопасности так придавил Ноэми, что она почти задохнулась, пока тонна металла без усилий вспахивала горный склон. В салоне летали в невесомости различные предметы. И внезапно повалились, когда машина ударилась о песчаный берег реки Сантинель.

В темноте оранжевая мигалка техпомощи охватывала лучами стоявшие вдоль дороги деревья. Натянутый до предела металлический трос исчез в пропасти и сантиметр за сантиметром вытаскивал тяжелый пустой каркас с разбитыми стеклами.

Валант и Буске осторожно смотрели вниз на головокружительный склон, который даже их мощные фонари не могли осветить до самого конца.

— Вот что я нашел, — объявил Милк, показывая пакет для вещдоков. — Сколы белой краски, по всей дороге.

— Белый, как все пикапы, — заметил Буске. — И как «лендровер» капитана. К сожалению, это бесполезно.

Дежурный врач отделения неотложной помощи больницы Деказвиля подошел к специалисту, сосредоточенно изучающему подвешенную на световом табло рентгенограмму новой пациентки.

— Черт, да что же это такое? Боксер? Каскадер?

— Нет. Это флик. Женщина-полицейский. Не знаю, как назвать.

Дежурный врач снял со светового табло рентгенограмму и пошел по коридору, продолжая внимательно рассматривать ее и иногда приподнимая к свету неоновых ламп. Он постучал в дверь палаты:

— Мадемуазель Ноэми Шастен?

Падение ее автомобиля последовательно тормозилось деревьями, и только им она была обязана жизнью. Она очнулась, вцепившаяся в ремень безопасности, окруженная мутным облаком бензина, уткнувшись лицом в землю сквозь разбитое стекло, с заполненным черт-те чем ртом.

Теперь багровая ссадина шла у нее через всю щеку. Разумеется, через левую, словно судьба стремилась симметрично выстраивать свои подлянки.

— Судя по вашим анализам и рентгенограмме, — заявил доктор, — я полагаю, что для вас этот день ничем не отличается от любого другого.

— Когда я выйду?

— Черт знает что, — огорчился он. — Сегодня вы переночуете здесь, потом мы проведем обычное сканирование, и вы будете вольны бросаться в следующую пропасть.

— Не стоит ругать меня, это был не несчастный случай.

Врач прикреплял ее довольно увесистую историю болезни к изголовью кровати, но замер от удивления.

— Не несчастный случай? — повторил он. — Вы хотите сказать, что… Но тогда необходимо предупредить…

Тут он осознал, что разговаривает как раз с полицией.

— Ага, — прервала его Ноэми. — Я всем этим и займусь.

Левую часть лица пронзила боль, и она провела пальцами по новым ранам.

— Скажите только, очень ли глубокие порезы. Мне бы не хотелось, чтобы они обезобразили мое лицо, — усмехнулась она.

— Бетадин и зарубцовывающая мазь — и все заживет за неделю. Я выпишу вам рецепт. Зато ремень безопасности оставил вам зловещий синяк, который начинается от плеча и идет до самого бедра. Со временем он пройдет. А пока, знаете, уже час ночи, и я бы хотел, чтобы вы поспали.

— Мне понадобится помощь.

— Это в моих силах.

Проснувшись, Ноэми увидела возле постели маленькую девочку в костюмчике — будто ангел-хранитель сторожил ее сон.

— Как дела, Но? — спросила Лили.

Ноэми села и протерла глаза:

— Не беспокойся, бывало и похуже.

Потом она посмотрела на напарников:

— Так что, даже никаких шуток, вообще ничего? Вы меня разочаровываете, парни.

— Просто мы уже все сказали в машине, пока ехали, — заверил ее Милк. — Но это только чтобы разрядить атмосферу, на самом деле мы совсем не смеялись.

Ромен подошел к кровати:

— Ты видела что-нибудь? Или кого-нибудь?

— К сожалению, нет. Но посыл ясен. Мы рыщем вокруг кладбища, а час спустя меня насильно приглашают принять участие в самодеятельном краш-тесте. Причина и следствие. Так что я думаю, что мы недалеки от верного решения. Этой ночью вы установили наблюдение за кладбищем?

— Да, конечно, — заверил ее Валант. — Внутреннее и наружное. Все спокойно.

— Значит, возвращаемся туда, находим эту чертову могилу и заглядываем внутрь.

— Следи за речью, — предостерег Ромен.

— Ты сказала «чертову», — развеселилась Лили.

— Невозможно, я никогда не употребляю это слово. — Ноэми скорчила оскорбленную мину. — Но ты ведь должна быть в школе? Ты что, прогуливаешь? Тебе известно, что ты нарушаешь закон?

— Я хотела видеть тебя, — сказала Лили, дергая тоненькую золотую цепочку на шейке, чтобы найти прикрепленный к ней медальон. — И я за тебя молилась.

Ноэми ухватила медальон двумя пальцами, чтобы лучше рассмотреть:

— Дева Мария?

— Да. Это от моей бабушки из Африки. Я получила его на первое причастие. Он мне нравится больше, чем браслетики.

Цепочка или браслет.

Шастен снова ощутила все то же беспокойство, уже привычное:

— У нас есть ответ из фотоархива насчет браслета?

— Э-э-э, да, — удивился Милк. — Я вам еще вчера сказал, но вас, похоже, это не заинтересовало.

И тут же получил от Ромена удар локтем.

— Хотя я, наверное, забыл, — спохватился он. — Они ответили точно. Снимок сделан под правильным углом, но качество изображения не позволяет разобрать выгравированное на пластинке имя.

— Значит, он пропал в промежуток между фотографированием в сарае и составлением списка личных вещей. Родным было известно о том, что все предметы и одежда, находившиеся при покойной, будут возвращены в течение сорока восьми часов, если не представят интереса для расследования.

— Иначе они ни за что не позволили бы уйти с дорогими их сердцу вещами, — подтвердил Буске.

— Тогда к чему стараться забрать браслет прямо у жертвы? И почему только его? Разве что потому, что именно он может заинтересовать правосудие. Возможно, даже особенно заинтересовать. И как Серж Дорен мог не заметить, когда ему вернули украшения жены, что одного недостает? Что-то здесь не сходится. Или даже чересчур сходится.

— Ты слишком поспешно исключаешь наших коллег. Мы все знавали одного полицейского, который был нечист на руку.

— А вот ты представляешь себя снимающим украшения с трупа? Минус в карму. Ладно, допустим, ты человек, испорченный до мозга костей: ты что, возьмешь наименее ценную вещь? Почти все драгоценности золотые, а пропало серебряное? Нет, с этим браслетом связано что-то очень важное, поэтому его украли с тела мадам Дорен сразу же, чтобы он не попал в лапы к фликам. А поскольку в тот день, помимо полицейских, там были только Серж и Брюно Дорены, подозреваемых остается не много.

— Боюсь, нам не удастся толком пообщаться, — встревожился Ромен. — Дознавательные меры в отношении родственников детей будут сильно буксовать…

— А мне плевать.

— Да знаю я.

— Если считать кладбище, у нас теперь есть две зацепки, — отметил Буске.

— Кладбище — это зацепка. Браслет — всего лишь зона тени.

— Так с чего начнем?

— Прекрасно можно заниматься и тем и другим. Ромен, прошу тебя доложить майору Розу. Все усложняется, мы не можем оставлять начальство в стороне.

Лили потянулась к Ноэми, чтобы поцеловать ее, и шепнула на ушко, как это делают дети, желая поделиться секретом, то есть так, что это услышали все:

— Там в зале ожидания твой возлюбленный.

При мысли об Адриэле лицо Ноэми исказилось, Ромен мгновенно сообразил, о ком речь.

— Нет, не он. Другой, — успокоил он ее. — Должно быть, он в штаб-квартире узнал о несчастном случае с тобой. Так что, едва прибыв в Париж, сделал разворот на сто восемьдесят градусов. Думаю, это хороший знак, согласна?

Тревога Ноэми сменилась угрызениями совести. По крайней мере, на Адриэля она могла бы наорать, разозлиться; могла бы быть мерзкой, укрыться под броней ненависти… Но с Юго… с ним она будет совершенно обнажена, без щита. Самой собой.

— Ждем тебя в комиссариате, Но.

— Зачем ты вернулся? — В ее голосе прозвучала признательность, которая никак не вязалась с вопросом.

Юго присел на кровать сантиметрах в двадцати от нее:

— Потому что стоит мне на несколько часов отлучиться, как ты творишь глупости со своим телом.

— Ничего не случилось. Ничего особенного, клянусь тебе.

— Тогда не будем больше об этом говорить.

— Так просто?

— У меня тысяча гораздо более сложных вариантов, но я выбрал этот. Больше всего сейчас меня беспокоит твое расследование. Судя по тому, что произошло, ты кого-то сильно разъярила.

— Вот и я так думаю.

— Предполагаю, вместо того чтобы притормозить, ты прибавишь обороты?

— В этом мы здорово похожи, верно? — Ноэми придвинулась к нему поближе. — Ты останешься?

— У меня полно часов переработки, за них я могу взять отгулы. Вдобавок надо же кому-то за тобой присматривать.

Ноэми придвинулась еще чуть-чуть:

— А ты меня поцелуешь?

Юго посмотрел ей прямо в глаза и обвел взглядом все рубцы:

— Мне бы хотелось, но куда?

— Негодяй, — улыбнулась она.

Со вчерашнего дня дождь в Авалоне не прекращался. Между аллеями кладбища на козлах установили стол и воткнули в землю большой пластиковый зонт, чтобы предохранить архивные документы от воды. Милк склонился над списками и, по мере того как Буске и Валант громко выкрикивали выбитые на памятниках фамилии, откладывал копии свидетельств о смерти.

— Клэр Фаван?

— Угу, — подтвердил Милк. — Фаван, Клэр, есть такая.

— Жак Соссе?

— Соссе, Жак, есть.

Буске придумал было втыкать прутики и привязывать к ним красную ленточку, чтобы отметить проверенные могилы, но потребовались бы тысячи прутиков и красных ленточек, так что идея была отклонена. Зато у них в запасе было множество роликов пластиковой ленты, которой ограничивают места происшествий и преступлений. Таким образом, каждая прошедшая проверку могила получала красно-желтую ленточку с надписью «Национальная полиция».

Надгробные камни, стелы и земля постепенно темнели под дождем.

Через два с лишним часа над найденной могилой был растянут брезентовый тент. На стеле виднелось выгравированное и наверняка вымышленное имя: «Полина Дестрель, 1972–1994».

Собравшуюся вокруг кладбища толпу сдерживал кордон полицейских, все с нашивками комиссариата Деказвиля.

— Вы пробили ее по картотеке? — спросила Ноэми.

— Неизвестна.

Она обратилась к своему специалисту по генеалогии:

— Милк, фамилия Дестрель тебе что-нибудь говорит?

— Нет. Во всяком случае, что касается наших шести коммун.

— По такому случаю разрешаю тебе разок позвонить маме, чтобы уточнить.

Милк зарделся, и Ноэми догадалась, что информация исходит непосредственно от матери мальчишки-полицейского. С помощью кладбищенской лебедки могильный камень Полины Дестрель был поднят, первые осторожные удары заступов обрушились на напитавшуюся водой землю. Криминалисты в белых комбинезонах поджидали глухого звука лопаты о дерево гроба, чтобы включиться в операцию. Но их надежды были обмануты. Раздался треск, как будто от сломанной ветки. Один из специалистов привстал на колено, погрузил руку в рыхлую землю и вытащил поврежденную временем и частично изъеденную насекомыми кость. Похоже, левую бедренную. Надо было определить ее размер.

С крайней предосторожностью находку очистили от земли. Уже наступал вечер, теперь картину криминальной археологии освещал прожектор.

— Это скелет взрослого человека, — уверенно определил полицейский из криминалистической службы. — Не совсем то, что вы ищете.

— Да, не совсем, — согласилась Ноэми, растерянная, как никогда.

Дождь зарядил вдвое сильнее. Крупные капли отскакивали от гравия, внизу сгустился туман, доходящий до колен.

Когда останки были освобождены от налипшей земли, Ноэми опустилась на колени перед пазлом из костей и с помощью шариковой ручки откатила в сторону череп с широким отверстием на затылке. Выстрел? Удар тупым предметом? И имеет ли это тело отношение к детям? Ноэми уже проклинала расследование, которое, похоже, никогда не закончится.

— Милк, когда криминалисты завершат работу, отправь скелет к судмедэксперту. Честно вам скажу, этот дерьмовый день возвращает нас в исходную точку. Увидимся завтра, когда выспимся.

— Писатели говорят, что текст должен отлежаться, — постарался выслужиться Милк.

— Вот именно.

Ночью на Авалон и округу обрушились полчища дурных снов. Давние воспоминания ожили и полезли отовсюду, словно оборотни и чудовища из шкафов и из-под кроватей.

Серж Дорен резко проснулся; кулаки сжаты, живот стиснут чьей-то невидимой рукой.

«Секу». Он вспомнил его имя.

Стоило ему снова уснуть, как кошмарный сон продолжился, словно был поставлен на паузу. Дорен вернулся на двадцать пять лет назад и оказался на строительстве плотины, среди ночи, с ружьем в руке, а перед ним стоял на коленях чернокожий парень, босой, дрожащий от холода в простой футболке.

— Моя есть Секу, — в страхе твердил тот.

Дорен взвел курок и прицелился в мокрый от пота черный затылок.

— Моя есть Секу, — все повторял незнакомец, как будто существовало некое недоразумение, которое можно было рассеять простым произнесением его имени.

— Стреляй, — раздалось за спиной Дорена.

Он отступил на шаг, закрыл глаза и выстрелил.

Тело африканца подалось вперед и ничком рухнуло на землю. Кровь текла и тут же исчезала, впитанная землей.

Дорен опять проснулся, с пересохшим ртом и сильно бьющимся сердцем.

В ванной он пустил холодную воду и освежил лицо.

Затем, незаметно пройдя мимо спальни сына, включил свет на лестнице, спустился в подвал, толкнул старую трухлявую дверь и нащупал позади пустых стеклянных бутылок шаткую этажерку. Достал оттуда пыльную красную коробку и ощутил, как сжалось горло. Словно в гнездышке разноцветных насекомых, он пошарил в золотых и серебряных украшениях и выудил браслет-цепочку с крупными звеньями и выгравированным именем Алекса. Он пропустил его между пальцами и разрыдался.

Андре Кастеран вертелся в постели; он истекал потом, вместе с удушливым запашком танинов выделяя все красное вино, которое влил в себя в течение дня. Сознание его осаждали образы, которые он пытался отогнать.

Кладбище. Его кладбище. И голоса.

— Надо его похоронить, — говорил один.

— Этот негр — убийца, — говорил другой. — Он получил по заслугам.

Во сне Кастеран копал яму руками, пока они не начали кровить. Тело бросили в яму даже без гроба и забросали землей.

— Ты делаешь то, что надо, Андре, ты делаешь то, что надо.

Ромену Валанту послышался какой-то шум в доме. Вроде влажного чавканья, как когда ешь сочный плод. Он поднялся с кровати и пошел в тумане, потихоньку расползающемся по старому паркету. Подойдя к закрытой двери дочкиной спальни, он заметил на полу идущий из комнаты лучик света. Чавканье становилось все громче и громче, прерываемое звуками высасывания. С оружием в руке он бесшумно приоткрыл дверь. Спальню Лили освещала только луна, но он ясно различил, что там происходит. Людоед из Мальбуша, вонючий и грязный, с покрытыми звериной шкурой плечами, стоял на коленях на детской кроватке и сжимал в мощных руках тело его дочери. Широко раскрытые, как у змеи, челюсти монстра целиком заглотили голову Лили и принялись за тело. Ромен стрелял, пока у него не кончились патроны и Амината не разбудила его:

— Тебе снится кошмар.

Ему пришлось добрый час просидеть на ротанговом стуле возле кроватки дочери, глядя, как сладко она спит, пока он не успокоился и не улегся снова в постель.

Ноэми уснула рядом с Юго, а ночью на постель вспрыгнул ее кот. Он осторожно залез ей на ноги, затем стал переминаться по животу, как будто делал массаж или размягчал его. Затем он ненадолго свернулся клубком, а потом стал подниматься все выше и выше. Добравшись до лица, кот шершавым языком лизнул ее щеки, после чего, широко разинув пасть, откусил ей нос. Никакой боли. Ни капли крови. Ее плоть не состояла ни из кожи, ни из мышц — а лишь из бисквитного пирожного «женуаз», легкого и воздушного, слои которого проявлялись при каждом укусе. Кот поглощал Ноэми, пока не вгрызся в ее голову из бисквита и с довольным урчанием не устроился в ней.

Поэтому, проснувшись, она решила связаться с Мельхиором, с которым давно не общалась, и запустила видеозвонок через компьютер.

— Черт-те что, — развеселился психиатр, выслушав отчет о ночи.

— Я так себе и сказала.

— И что же, вы расшифровали послание?

— Не совсем. У вас есть какие-то соображения?

— Пирожное — это десерт, его подают в конце трапезы. Быть может, вы близки к завершению расследования?

— И правда, я ведь давным-давно вам не звонила… Так что постараюсь подобрать точные слова, чтобы быть краткой. Я нахожусь в самом его начале.

— Однако кот представляется мне вполне сытым, он удобно устроился в вашем бисквитном мозгу. Возможно, у вас есть именно то, что нужно, но вы об этом не догадываетесь.

— В уголовной полиции меня научили другому. Улика ведет к доказательству, а оно устанавливает бандита и сажает его в тюрьму. У меня же нет ничего подобного.

— Разумеется, нет, ведь вы отстаете на двадцать пять лет. Улики, доказательства — все это уже давно пропало. Вы расправитесь с этим делом с помощью ума, логики и дедуктивных способностей.

— Финал с фейерверком в духе Агаты Кристи?

— Как вы думаете, что делали ваши предшественники до появления научных экспертиз и исследований?

— Напомню вам, тогда люди оканчивали жизнь в тюрьме по простому оговору.

— Во все времена встречались плохие полицейские, вы не из их числа. На этот счет я совершенно спокоен.

Юго прошел через гостиную, чтобы приготовить кофе, и на всякий случай украдкой бросил взгляд на экран.

— Скажите, пожалуйста, — удивился Мельхиор, — я увидел у вас за спиной какой-то силуэт! Вызвать полицию или вы расскажете?

Ноэми зарделась, как влюбленная школьница:

— Это Юго, водолаз из речной полиции.

— А вы знаете, что я счастлив узнать об этом Юго?

— Спасибо. У меня и собака есть!

— Превосходная новость! По правде говоря, ничего лучшего с вами и произойти не могло, я имею в виду Юго, а не собаку. Это так явно говорит о ваших успехах, что мне придется счесть вас выздоровевшей.

— Я запрещаю вам оставлять меня! — возмутилась Ноэми.

— Однако когда-нибудь придется.

— Может, вы немножко ревнуете?

— А вот этого вы никогда не узнаете. Но обещаю: пока я вас не бросаю. Расскажите-ка лучше о вашей команде.

— Точно, вы нашли правильное слово. Мы стали командой, этим все сказано.

— А что в деревне? Вам пришлось оживить события, о которых никому не хотелось вспоминать. Как воспринимают вашу работу?

— Увы, в этой связи вы очень пригодились бы в нашей группе. Мне приходится вступать в переговоры с довольно сложными жертвами. Множество глубоких рубцов, с моими даже не сравнить. У меня есть алкоголик в последней стадии, женщина, которая убедила себя, что ее сын еще жив, и землевладелец с содранной кожей, который, скорее всего, водит меня за нос. И еще одна сумасшедшая старуха, затормозившаяся четверть века назад, она постоянно бродит по всей деревне и теряется, но с ней я еще толком не поговорила.

Мельхиор одарил ее широкой улыбкой, которая сильно смахивала на насмешку.

— Вы говорите, что у вас есть старая дама, для которой девяносто четвертый год прошлого века был вчера; при этом главнейшую проблему в расследовании представляет давность фактов, а вы с ней до сих пор не встретились?

Онемевшая от смущения и желания провалиться сквозь землю, Ноэми не знала, куда деться от стыда.

— Да, спасибо, я, пожалуй, выгляжу полной идиоткой.

— Капитан Шастен, — мгновенно посерьезнев, сказал Мельхиор, — три месяца назад вам стреляли в голову, вам перфорировали челюсть, чтобы вживить в нее металлические болты, из вашего черепа извлекли ружейную дробь, а сегодня вы стоите во главе группы, вас уважают и вы руководите самым крутым расследованием в своей карьере. Да еще с собакой. И с неким Юго. Вы на высоте, Ноэми, поверьте, вы на высоте.

И, как в американских фильмах, Мельхиор исчез, не дождавшись ответа.

Во время восхождения на горку Ноэми в подробностях рассказала Юго о расследовании, словно он был новым членом команды. Вместе с тем она постепенно сопоставляла в уме разрозненные факты.

— Ты не станешь считать меня слабаком, если я попрошу сделать привал? Подниматься — не по мне, я предпочитаю глубины.

— А вот Сольнье в девяносто делает это запросто.

— И куда она забирается? — спросил Юго, окидывая взглядом огромный холм.

— На вершину.

— Ну, ясное дело…

Задыхаясь и страдая от попранной гордости, Юго пропустил Ноэми вперед и продолжил подъем; за ними поспевал неутомимый Пикассо.

Ветер пригибал к земле дикие травы, камни выступали на поверхность куполами коричневого сухого мха. Иногда то тут, то там внезапно появлялись узкие и острые, как ножи, листья ужовника, похожие на торчащие из земли когти.

Достигнув высшей точки горки, они увидели несколько долин, а за ними — расстилающийся, насколько хватало глаз, потрясающий пейзажный парк Ваисса[44] — самый обширный акациевый лес в Европе. Сейчас, в мае, он был покрыт ковром белых цветов.

— Никак не могу понять, что она делает здесь, вдали от дома, в таком труднодоступном месте, — отметила Ноэми.

Зачарованный буйным великолепием природы, Юго не посмотрел, куда ставит ногу, и поскользнулся на голом валуне, вызвав крошечный обвал мелких камешков, что скатились по склону и исчезли в щели между скалами. Спустя долю секунды Ноэми и Юго услышали, как те горохом застучали по стенкам. Значит, там находится почти невидимая пропасть, в которую мадам Сольнье рисковала свалиться, когда Ноэми встретила ее здесь впервые. Теперь они обнаружили точное месторасположение расселины. Ноэми подошла к краю и глянула вниз. Пикассо тоже приблизился и зарычал.

— Тут не меньше трех метров, — прикинула она. — И все заросло чертовым дроком.

— Давай я пойду первым, — с неловкой любезностью предложил Юго.

— Хочешь меня обидеть?

Ноэми включила маленький фонарик, зажала его в зубах и, цепляясь за кусты, шаг за шагом начала осторожно спускаться.

— Ну как? Видишь что-нибудь?

Оказавшись перед колючей завесой, она опустилась на колени, сняла свитер, обмотала им руку и, не обращая внимания на вцепляющиеся в шерсть колючки, стала раздвигать ветки. Направив луч фонарика прямо перед собой, за зарослями дрока она обнаружила старый деревянный крест, стоящий у скалы.

На нем острием ножа было коряво нацарапано «Алекс. 1984–1994».

— Что за черт. Еще одна могила? — огорчилась Ноэми.

Она достала мобильник и, прежде чем подняться, сделала фотографию.

— Думаю, я догадываюсь, зачем Сольнье приходит сюда, — сообщила Ноэми, отдавая Юго совершенно разодранный свитер.

— Взгляни на свои ладони, можно подумать, ты сражалась с котом!

— В этой истории и правда есть кот, только если я о нем расскажу, ты решишь, что я сумасшедшая.

Ноэми вздрогнула от порыва холодного ветра, и Юго потер ей спину, чтобы согреть.

— Как пожилая дама может спуститься в эту пропасть, не переломав себе все кости? — спросил он.

— Пожилая дама — не знаю, но если ты скинешь ей двадцать пять годков — вполне возможно. И я не думаю, что сюда ходила Сольнье. Посмотри.

Ноэми вывела на экран изображение креста и продолжила размышлять вслух:

— На кресте имя Алекса. Поэтому совершенно логично, что его поставили Жанна или Серж Дорен. Но здесь снова что-то не то с датами.

— Да, тысяча девятьсот восемьдесят четвертый — тысяча девятьсот девяносто четвертый — это десять лет, возраст мальчика.

— Точно. Но попытайся влезть в их шкуру. Мальчишка пропал двадцать первого ноября девяносто четвертого года, тогда думали, что это простое похищение. Однако кто-то установил крест именно здесь, будто был уверен, что Алекс мертв. Понимаешь, что тут не клеится?

— Срок?

— Именно, срок. Этот крест был поставлен между двадцать первым ноября и тридцать первым декабря. Еще день, и на нем был бы помечен тысяча девятьсот девяносто пятый год, а не девяносто четвертый. Значит, тому, кто вырезал на дереве эти даты, хватило меньше сорока дней, чтобы убедиться, что Алекс мертв. Слишком мало, чтобы потерять надежду.

— Если я правильно понимаю ход твоих мыслей, значит кто-то из Доренов знал, что ждать уже нечего? Ты хочешь копать здесь?

— Нет смысла. Алекса уже нашли в Авалонском озере. К тому же ты видел, какая здесь почва? Скала. Никто не сможет без бурильного инструмента расковырять ее.

— Хоть это и странно, твоя находка все же не будет доказательством обвинения.

— Доказательства… Похоже, мне придется смириться с тем, что я больше не найду ни одного. Я только хочу восстановить реальную последовательность событий. Это новая зона тени, а учитывая историю с браслетом, уже вторая, которая витает над Доренами.

— Ты хочешь поговорить с ними?

— Нет, теперь я уже имею о них представление. Они скажут, что ничего не знают, что забыли, или спишут все на отчаяние матери. Как ты говоришь, у меня против них никаких доказательств. Зато есть кое-кто, кто гораздо охотнее согласится поговорить со мной.

Ноэми смахнула с экрана телефона фотографию и набрала номер Ромена:

— Давай встретимся у Сольнье? Я бы хотела напомнить ей о прошлом.

— А ты что, ничего не забываешь? — кольнул ее Валант.

— О да, многое. Можно сказать, это мой фирменный знак.

— У нас меньше чем через час экспертиза скелета по видеоконференции.

— Успеем. Так ты придешь?

— Мне надо отправить кучу протоколов и описей изъятий для Института судебно-медицинской экспертизы.

— В таком случае пошли Милка.

— Если не хочешь напугать Сольнье, советую пойти с кем-то, кого она знает. С фликом, которого она помнит ребенком.

— Майор Роз?

Ноэми припарковала машину перед трехэтажным домом из красного песчаника. Роз меланхолично разглядывал заросший диким виноградом ветхий фасад и покрытые налетом плесени оконные рамы.

— Человеческий мозг способен хранить в памяти столько же, сколько вмещает двести тринадцать тысяч DVD, — рассуждала Шастен. — Посмотрим, что удержала в памяти Сольнье.

Похоже, эта информация не поразила майора Роза.

— Все в порядке, шеф?

— Вы впервые назвали меня так, — заметил тот.

— Мне кажется, вас одолевают сомнения…

— Это просто тяжелые воспоминания.

Ноэми заглушила двигатель и развернулась, чтобы посмотреть ему прямо в лицо.

— Это ведь вы сообщили семьям о похищениях?

— Не всем. Но ей — я.

— Хотите, чтобы я пошла одна?

— Я тоже не из слабаков.

Пришлось позвонить много раз, прежде чем в доме послышались какие-то звуки. Сквозь матовое стекло они различили медленно приближающийся силуэт, и дверь наконец открылась.

— Да это мой малыш Артюр из полиции! — радостно воскликнула Сольнье.

— Здравствуйте, Маргарита, — ответил Роз нежным голосом и тоном того молодого человека, которого она знала и наверняка видела в нем и сейчас.

— Что случилось? Эльза натворила глупостей?

— Ни о чем не беспокойтесь. Вы прекрасно знаете, Эльза никогда не делает глупостей. Я просто пришел познакомить вас с Ноэми. Она тоже из полиции. У нее к вам несколько вопросов.

— Не откажусь поболтать в компании. Входите, входите, а я пока приготовлю кофе, — сказала она, прежде чем скрыться за занавеской из деревянных бусин, какую Шастен видела только у двоюродной прабабушки.

В комиссариате она взбежала по лестнице, перескакивая через две ступеньки, обогнала майора Роза и ворвалась в кабинет следственной группы с раскрасневшимися щеками. Валант, Буске и Милк сидели перед компьютером.

— Я все пропустила? — встревожилась она.

— Капитан, мы вас ждали, — ответил голос с экрана.

Уже соответственно одетый судмедэксперт дружески помахал ей рукой в перчатке. Позади него виднелся стол из блестящей нержавеющей стали, а на нем — скелет неизвестного.

— Здравствуйте, доктор. Простите за опоздание.

— Здравствуйте, Шастен. Надеюсь, вы не станете снова спрашивать у меня дату смерти?

— Нет необходимости. Он умер между первым и тридцатым ноября тысяча девятьсот девяносто четвертого года, в период, когда переместили кладбище. Но это единственное, что у нас есть.

— Тогда давайте я вам немного помогу, — сказал судмедэксперт, и в его голосе послышалась нотка гордости. — Ваш труп — это мужчина. Судя по ширине переносицы, носового прохода и костям скул — африканец.

— Простите, но я в регионе недавно, — прервала его Ноэми и обратилась к своим парням: — Я не знаю истории иммиграции в ваших краях. Черный здесь в девяностые годы — это обычное явление?

— Обычное — нет, но случалось, — подтвердил Роз.

Ноэми не заметила, как он вошел.

— Металлургия, общественные работы, строительство, — продолжал майор. — Они никогда не представляли значительную часть иммигрантов, но действительно были здесь. Особенно в девяносто первом.

— Почему именно в этом году?

— Тогда компания «Global Water Energy» как раз начала строительство гидроэлектростанции. Кого, как вы думаете, они заставили бы вкалывать за жалкую зарплату, не заботясь ни о соблюдении трудового кодекса, ни о создании профсоюза?

— Таких бедолаг, как он, — ответила Ноэми, указав на скелет.

Судмедэксперт снял камеру со штатива и направил ее на останки:

— Как бы то ни было, дорогие мои полицейские, умер он не от несчастного случая на работе, это наверняка.

Все еще ближе придвинулись к экрану, где теперь транслировалось изображение с камеры.

— Полагаю, первое, что вы увидели, это отверстие на затылке, — продолжал доктор.

— Его сложно не заметить. Пуля? — предположила Ноэми. — Он был застрелен?

— Я думаю, да. Самоубийство не совершают выстрелом в затылок. Но если вы проследите траекторию, то заметите, что снаряд встретил на пути немало препятствий и нанес столько же повреждений.

Он достал из кармана халата лазерную указку и повел ее по изображению, следуя за движением камеры:

— Точка входа расположена в затылочной кости. Затем пуля проходит височную кость у основания черепа, потом верхнюю челюсть и застревает в нижней.

— Застревает? — повторила Ноэми.

— Да, капитан. Именно так я и сказал.

Он приблизил камеру к красной точке лазера и на экране блеснул круглый металлический предмет.

— Вы только взгляните, — наслаждался эксперт произведенным эффектом. — Она ждет нас здесь двадцать пять лет. Это почти трогательно.

Ноэми резко выпрямилась:

— О’кей, док, достаньте нам ее, не поцарапав, — для специалистов по баллистике это важно. Мы вышлем к вам транспорт, чтобы забрать пулю. Великолепная работа.

— Это я должен благодарить вас, капитан. С самого своего появления в наших краях вы оживляете мои будни.

Патологоанатом вернул камеру на место и обратился к Ноэми напрямую, так что его лицо крупным планом появилось на экране:

— У вас есть какая-нибудь зацепка, касающаяся третьего ребенка?

— Отвечу вам прямо: именно его мы ожидали обнаружить в могиле.

— Значит, вы разочарованы?

— Все будет зависеть от того, что нам скажет пуля.

— Я ею немедленно займусь, — завершил сеанс видеосвязи судмедэксперт.

Подобно надевшим сапоги фликам, мини-экскаватор Агентства по осушению, восстановлению и инспектированию озер тоже переобулся в пластиковые гусеницы, предназначенные для пересеченной местности. Он без устали разбирал груду камней, которые долгие годы были общинным домом Авалона.

Вокруг осушенного озера пришлось соорудить зону безопасности из металлических заграждений фирмы «Вобан», которые мэрия использовала в базарные дни. По другую сторону барьеров в операции принимало участие почти все население деревни, компанию которому составляли журналисты с микрофонами в вытянутых руках и камерами на плечах. Спустя четверть века Авалон вновь обретал свою печальную славу.

Ноэми столкнулась с Сен-Шарлем, кивнувшим ей в знак приветствия. Он ни словом не обмолвился ни про аварию, ни про обнаружение скелета. Их скрепленное рукопожатием соглашение было соблюдено, как он и обещал.

Какой-то оператор, едва не свалив с ног Буске, пытающегося натянуть резиновые сапоги, пробился сквозь толпу к сидящей в машине с блокнотом в руке журналистке.

— Ты что, поймал хорошего клиента? — спросила молодая женщина.

— Устанешь отбиваться, — ответил оператор. — Тут у каждого есть своя теория или хотя бы история, которую он готов рассказать. Но мне кажется, я нашел кое-что получше.

Корреспондентка отложила блокнот на пассажирское сиденье, вышла из машины и посмотрела в ту сторону, куда он указывал, — на ответственного за расследование капитана полиции.

— Видишь ее, да? А видишь шрам на щеке? Это флик из Парижа, капитан из отдела по борьбе с оборотом наркоты…

— Ух ты черт! Я ее хочу, — взбодрилась девица. — Сейчас забацаем классную передачку!

Они попытались незаметно перелезть через заграждения, но путь им преградил Буске, не упустивший ничего из их разговора.

— Попробуйте только приблизиться к моему офицеру, я разобью вашу камеру и заставлю вас сожрать ее.

— Вы не имеете права, — возмутился оператор.

— Я скажу, что она упала. И ты тоже, жирный козел; я скажу, что ты упал вместе со своей бандурой. — Буске схватил его за шиворот и заставил отступить на два шага. — Вы же видите, здесь заграждение, вот и стойте с правильной стороны.

После долгого рабочего дня, который больше напоминал археологические раскопки, чем полицейское расследование, Ноэми вернулась домой в грязи и тине с ног до головы. Продолжительный душ без труда смыл с нее землю старого Авалона, которая смешалась с горячей водой, струящейся по ее плечам, вдоль спины и стройных ног, и ушла в сточное отверстие, которое поглотило коричневую жижу. Рядом с Юго она позабыла даже об усталости.

Через два часа они были в Тулузе. Там Ноэми сменила Юго за рулем, и еще через два они уже ехали вдоль Национального парка Пиренеев, приближаясь к французско-испанской границе. Им понадобился лишний час, они несколько раз сбились с пути, но все-таки прибыли в Бьельсу — приграничный городок, вторую Андорру, рай беспошлинного алкоголя, духов и курева. Он примостился на берегах Рио-Синка[47], у подножия массива Монте-Пердидо[48].

Найти церковь оказалось несложно: колокольня высотой пятнадцать метров с тремя вытянутыми в длину нефами. Однако, припарковавшись, они столкнулись с более деликатной задачей: Казанова.

Что это? Отель? Ресторан? Чья-то фамилия? Не помогли ни смартфоны, ни GPS. Следствие велось воистину по старинке.

— Прикинемся туристами и спросим, — предложил Юго.

— Иди ты. Я, со своей физиономией, лучше останусь в машине.

— Еще только не хватало, чтобы мы с тобой спорили.

— Знаю. Но пожалуйста, не доставай меня, — нежно ответила она.

Метрах в двадцати от церкви, на террасе кафе «Los Valles», Юго переходил от столика к столику, но не встретил никого, кроме туристов в бейсболках, с фотоаппаратами и рюкзаками.

— Casanova aqui?[49] — повторял он на ломаном испанском.

Отрицательные ответы на французском, итальянском и немецком едва не заставили его потерять надежду, когда какая-то добрая душа пришла ему на помощь:

— Бускандо Казанова?

— Si, — ответил Юго.

— Tu vas a deceptionar[50].

Солнце неистово билось в тенты террасы кафе «Los Valles». Эльза, Ноэми и Юго устроились за столиком в тени.

— Как вы узнали, что мы приехали в Бьельсу? — спросила Шастен.

— Я официантка в баре, где мы сейчас сидим. А священник здешней церкви для меня гораздо больше чем просто друг. Я дала ему копию передовицы из газеты «Ла Депеш», там вас отчетливо видно на фотографии. Я узнала о вашем приезде задолго до того, как вы вышли из машины. Надо сказать, что…

— Что меня легко узнать? — договорила за нее Ноэми.

— Простите, но это так.

Затем молодая женщина посмотрела на Юго, который с самого начала разговора не проронил ни слова.

— А он что, тоже флик? — спросила она, указывая на него.

— Нет, я, скорей, бойфренд.

— Но и полицейский тоже, он из речной бригады Парижа, — предпочла уточнить Ноэми. — Это он обнаружил Сирила на дне озера.

Похоже, молодая женщина немного успокоилась.

— В любом случае я буду говорить только с прокурором, — предупредила она.

— Тогда к чему надо было выходить на меня?

— Потому что, если бы я обратилась к нему напрямую, он отправил бы меня в полицию. Так что лучше самой. К тому же я сообщила не полиции, а вам. Я выбрала вас.

— Почему?

— У меня, как у всех, есть иностранные каналы телевидения и Интернет. Вот уже месяц я смотрю, как вы в одиночку бьетесь, чтобы найти Алекса и Сирила. И у вас есть то преимущество, что вы не из Авалона. Я не доверяю жителям этой деревни. Если бы вы прочли все, что они в свое время говорили о моем отце! Нам пришлось бежать, сменить имя, начать все с начала и жить в страхе быть узнанными.

— Вам было десять лет. Как вы можете все это помнить?

— Я провела здесь большую часть отрочества, буквально запертая в нашей квартире. Скучающие дети, сами того не осознавая, шарят повсюду, и я обнаружила газетные статьи, которые сохранил мой отец. Так что ему пришлось мне рассказать. Мне было пятнадцать, когда я обо всем узнала: о похищении Алекса и Сирила, в котором его ошибочно обвиняли и за которое по другую сторону границы считали монстром. Тогда я поняла, почему мы прятались во время французских каникул, почему никогда не покидали этой деревни с ее пятью сотнями жителей. То есть почему были заперты снаружи.

Официант принес кофе, пиво и водку со льдом и приветствовал Эльзу, дружески положив ей на плечо руку.

— Когда мы бежали из Авалона, нам пришлось сперва заехать в Париж, — продолжала девушка. — У моего отца там был друг из его прежней жизни, он сумел сделать нам фальшивые документы. В тот день я стала Эльзой Шапиро. По прибытии сюда отец нашел помощь у человека, который не судит других: это священник местной церкви. Я вам уже сказала, что мы с ним больше чем друзья. Он стал моим крестным и следил за моим взрослением. Отец нанялся разнорабочим, и ему больше не пришлось отвечать ни на какие расспросы. Священник судил о нем лишь по его поступкам и никогда не интересовался прошлым; а когда отец умер, чтобы избежать административных хлопот, которые могли бы поставить меня под угрозу, согласился, чтобы он покоился здесь, среди других притворщиков, вместе с Казановой и Дон Жуаном. С составляющими гордость этой деревни тезками знаменитостей. Ради моей безопасности мы решили не хоронить его под настоящим именем, а сошлись на фамилии Шапиро. Священник договорился со смотрителем кладбища, чтобы тот заказал стелу и могильную плиту без свидетельства о смерти. Ямой больше, ямой меньше — никто и внимания не обратил.

Как на авалонском кладбище, подумала Ноэми. Слова «стелы» и «могилы» замелькали в ее сознании. Не пытаясь ни с чем увязать их, она снова обрушила на Эльзу шквал вопросов.

— Как он умер? — спросила Ноэми.

— Врач сказал, рак. Только вот лечиться отец не мог — чересчур дорого. И чересчур опасно, конечно, из-за фальшивых документов. Но я-то знаю, что отец умер из-за лежащих на нем обвинений, от которых так и не сумел защититься. Вы действительно хотите знать, что произошло в тот вечер в Авалоне? Его поймали в ловушку.

— Кто?

Ноэми расхаживала взад-вперед возле кафе, разговаривая по телефону с майором Розом.

— Эльза хочет говорить только с прокурором, — сообщила она ему.

— Это можно понять. Но вы? Как вы-то на нее вышли? Я думал, вы в Париже, на сеансе у психотерапевта, и вдруг нахожу вас в Испании.

— Это долгая история. Сожалею, что мне пришлось обмануть вас. — Внезапно Шастен диаметрально сменила стратегию: — Но теперь вы можете сообщить всем.

— Вы имеете в виду свою команду?

— Нет, всех. Мэра, Сен-Шарля и даже, если хотите, мать Милка. Мы вернемся сегодня ближе к ночи. Вы предупредите прокурора?

Ноэми поселила Эльзу во второй спальне дома на озере, которая, судя по небольшому размеру, наверняка прежде была детской Ромена Валанта.

— Знаешь, завтра будет очень странный день.

— Я так давно этого жду! Вернуться сюда и благодаря вашему расследованию наконец рассказать правду…

Ноэми бросила на кровать чистые простыни и толстое одеяло.

— Знаешь, ты могла бы рассказать мне все сейчас.

— Я не доверяю полиции, хотя мне очень хочется думать, что вы говорите искренне. Просто вы всего лишь звено, и если даже лично вы — звено честное, то остальная часть цепи прогнила. Разговаривая с прокурором, я могу не опасаться испорченного телефона. Ничего из того, что я скажу, не будет изменено, искажено, урезано или скрыто.

После двадцати пяти лет игры в прятки девушка стала непримиримой противницей полиции, и даже Шастен могла понять ее:

— Ну, устраивайся. Ванная рядом. Мы откроем бутылочку вина и будем ждать тебя в гостиной. Придешь?

— Провести вечер с полицейскими! В доме полицейского! Два месяца назад я не поставила бы на такой вариант, — усмехнулась Эльза.

— Двенадцать часов назад я не поставила бы на тебя, — возразила Ноэми.

Она уже собиралась выйти из комнаты, когда молодая беглянка задала ей последний вопрос:

— А как мадам Сольнье?

— В ее воображении ты никогда не уходила, — заверила ее Шастен. — Она по-прежнему считает, что вы живете вместе.

— Мне хотелось бы повидать ее.

— Если ты полагаешь, что для нее это хорошо… Решишь завтра. Но всему свое время.

Ноэми осторожно прикрыла за собой дверь и, прежде чем вернуться к Юго, зашла в свою спальню. Не включая свет, она направилась к шкафу, где находился ее кофр, и открыла его. Потом провела пальцами по холодному металлу пистолета и прошептала ему, как старому, слишком давно покинутому другу:

— Прекрасный вечер, чтобы воссоединиться, как ты думаешь?

Вскоре после двух часов ночи дежурный врач отделения неотложной помощи больницы Деказвиля просматривал истории болезни вновь поступивших и в одном из троих узнал знакомую пациентку:

— Ноэми Шастен? Да она что, издевается надо мной?

Он стремительно промчался по ведущему к палатам длинному коридору, постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа.

— Судя по тому, что я вижу, деревня подходит не всем. Вы ведь не любите жизнь, верно? Машины у вас больше нет, так вы совершаете коллективное самоубийство угарным газом?

Пооткрывав все окна и двери, пожарные спустились в подвал и обнаружили множественные повреждения котла. Достаточно серьезные, чтобы большая часть ядовитых продуктов сгорания, бесцветных, не имеющих запаха, устремилась в дом.

— И это опять не авария, док!

— Ну, как скажете… Но мне все труднее верить вам.

Он перелистал страницы истории болезни и составил по ним список симптомов отравления.

— Тошнота? Головокружение? Галлюцинации?

— Можете отметить все три, — подтвердил Юго.

— Кому принадлежит идея с чистым кислородом?

— Мне.

— Отлично сработано. Он ускорил отделение монооксида углерода от гемоглобина. Вы как-то связаны с медициной?

— Нет, просто полицейский водолаз. Так что немного разбираюсь в отравлении крови.

— Хорошая реакция. Но ведь вас в этой истории было трое?

— Мадемуазель Сольнье в соседней палате, — уточнила Ноэми.

Авалон. Ферма Пьера Валанта. 4 часа утра

Мчась со скоростью больше ста километров в час по извилистым сельским дорогам, Буске попытался понять ускользающий от него смысл происходящего:

— Какого черта вы снова делаете в больнице, капитан?

— Потом объясню, если ты и правда хочешь.

Почти оскорбленный, Буске все же согласился не задавать лишних вопросов.

— Ты сердишься или просто сосредоточен? — спросила Ноэми.

— Знаете, сердиться на вас довольно сложно. Вы посылаете водолазов на дно озера, потом велите осушить его, потом вам удается обнаружить на авалонском кладбище новый труп, а в конце еще и устраиваете фейерверк: находите в Испании Эльзу. Я смиряюсь, потому что в жизни не видал такого флика, как вы, и потому что думаю, вы знаете, что делаете.

— Надеюсь, — ответила она, наполовину убежденная.

— А я пока довольствуюсь этим.

Прибыв в комиссариат Деказвиля, Шастен передала своего пленника Розу. Задержание мэра всколыхнет деревню сильнее, чем землетрясение, и майор не испытывал никакого удовольствия, сопровождая эдила в камеру предварительного заключения.

Утомленная бессонной ночью, Ноэми осталась на крыльце и закурила. И тут же увидела внезапно появившийся автомобиль с логотипом полиции и Буске за рулем, а когда он резко затормозил практически при помощи ручника, поняла, что к сильно перегруженному списку проблем прибавилась еще одна.

Первым из машины выскочил Милк и бросился к ней:

— Что за подстава, капитан, мы перерыли весь дом, Кастерана нет, а его жена говорит, что в это время он наверняка еще отсыпается после попойки.

— Как поступим? — спросил подошедший к ним Буске. — Запускаем поиск, привлекаем дежурные бригады?

Ноэми спокойно затянулась сигаретой:

— Все в курсе возвращения Эльзы. И он, разумеется, тоже. Он все свое время проводит в барах, а информация туда уже прилетела. И он подозревает, что их карточный домик вот-вот развалится.

— О’кей, ну и?.. — попытался понять Милк.

— Который час? — спросила Ноэми; она так устала, что у нее не хватало сил поискать свой мобильник.

— Восемь утра.

— Тогда дуйте в больницу, чтобы забрать Эльзу и доставить ее к прокурору. По пути, если вас не затруднит, закиньте моего друга в дом у озера. И скажите ему, что я буду там через час.

— А Кастеран? — напомнил Милк.

— Я о нем помню. Он подозревает, что настал его последний день, а ему надо еще кое-что сделать. Я этим займусь.

Ноэми толкнула тяжелые кованые ворота авалонского кладбища и пошла по центральной аллее. В десяти метрах от нее Андре Кастеран, свесив руки вдоль тела и сгорбившись, наблюдал, как двое рабочих опускают в могилу маленький гроб с телом его сына Сирила. Как бывший смотритель этого места, он, не пожелав дать хоть какие-то объяснения, попросил оказать ему эту услугу немедленно, без публики и кюре.

Шастен присела на каменную ограду и, засунув руки в карманы пальто, стала ждать окончания церемонии.

Поспешное погребение завершилось, и, обернувшись, Кастеран заметил полицейского. Тогда Ноэми позволила себе пойти ему навстречу. Полицейский и правонарушитель обменялись приветствиями, как старые знакомые:

— Добрый день, капитан.

— Добрый день, Андре.

Они стояли рядом, глядя на могилу.

— Вы мне обещали насчет моей жены.

— Не обманывайтесь. Это дело будет очень громким. Она так или иначе узнает о смерти сына.

— И меня не будет рядом, чтобы поддержать ее.

— Да. Сожалею, но иначе не получится.

Кастеран пожал руку молодому смотрителю кладбища и, прежде чем поблагодарить могильщиков и попрощаться, сунул купюру в карман одного из них. Спустя мгновение он и Ноэми остались наконец наедине.

— Я прекрасно осознаю, что являюсь сообщником в деле африканца, хотя почти не участвовал в нем. И я также был в курсе вашей аварии. Я возражал. Пытался предупредить вас. Но когда они приняли решение, я уступил. Я не лучше их.

— Я не таю на вас зла, Андре.

— А должны бы.

— Я вижу в вас только отца, потерявшего своего ребенка. И все.

Ноэми сунула руку в карман, ощутила металлический холодок наручников и передумала.

— Скажете, когда будете готовы?

— Еще минуту, если позволите.

— Сколько угодно.

Что до обещаний, то Ноэми давала их только Андре Кастерану. После четырехчасового допроса у прокурора Эльзу сопроводили в Авалон, и на крыльце дома мадам Сольнье она присоединилась к Шастен и майору Розу.

— Вообще-то, я представляла себе встречу в более узком кругу, — огорченно произнесла Эльза, с ног до головы разглядывая незнакомого полицейского.

— Тебе теперь тридцать пять лет, — заметила Ноэми. — А мадам Сольнье знает только десятилетнюю Эльзу. Сама я дважды встречалась с ней, но сейчас совсем не уверена, что она помнит, кто я такая. А вот майор Роз никогда не покидал регион, и для нее он, так же как она, остановился во времени. Так что он здесь для ее спокойствия.

Прозвенел звонок, и дом ожил. Прошло не меньше двух минут между звуком колокольчика и моментом, когда мадам Сольнье открыла дверь. Как будто она по пути немного заблудилась.

— Малыш Артюр!

— Здравствуйте, Маргарита. Помните капитана Шастен?

— Да-да, — с некоторым сомнением, подтверждавшим обратное, закивала она.

— А вот еще одна молодая женщина, которую я хотел бы с вами познакомить.

Он отступил в сторонку, чтобы больше не загораживать Эльзу. Призрак и Сольнье наконец оказались лицом к лицу. На губах Маргариты появилась смущенная улыбка растерянных стариков. Она сложила ладони на уровне груди и переплела пальцы, будто хотела сделать гнездышко. Ее взгляд затуманился, веки набухли слезами, хотя она толком не знала почему. Потом каким-то тоненьким голоском хозяйка предложила им войти.

Юго и Сен-Шарль находились в зале заседаний газеты «Ла Депеш», перед большим столом, заваленным запрошенными выпусками.

— Что мы ищем? — спросил Юго у только что примчавшейся Ноэми.

— Статью про большой лагерь, сразу после пропажи детей. То есть после двадцать первого ноября.

— Почему она вас интересует? — спросил журналист, не отрываясь от поисков.

— Мне просто хочется кое в чем убедиться.

— Вы знаете, что задолжали мне историю? — напомнил он ей.

— Мы обменялись рукопожатиями, — заверила его Ноэми.

Юго не слушал их, сосредоточенно перелистывая старые газеты, и вдруг его рука замерла.

— «Большой лагерь. Каникулы, чтобы забыть, — громко прочел он. — Компания „Global“ дарит всем детям Авалона две недели отдыха в горах. Деревня пустеет без своей молодежи».

— Вот оно! — воскликнула Шастен. — Каким числом датирована статья?

— Пятое декабря тысяча девятьсот девяносто четвертого года. Не знаю, что ты там ищешь, но больше тут нет ничего особенного, даже фотографии.

— Знаю. Эта статья висит на стене у меня в кабинете. Мы здесь именно для того, чтобы обнаружить то, чего недостает.

Потом она повернулась к Сен-Шарлю. Тот прекрасно понимал, что развязка расследования принимает неожиданный оборот и что у него билет в первый ряд.

— Вы постоянно фотографируете, — сказала Шастен. — Надеюсь, ваш предшественник делал то же самое. А главное, что вы храните снимки.

— Разумеется, — заверил ее журналист. — Наша газета — это память наших деревень. Мы все сдаем в архив. Не повторите дату?

Юго припарковал свой «форд» в двадцати метрах от дома Ромена Валанта таким образом, чтобы спрятаться за поворотом. Ноэми схватила зажатую между колен полицейскую рацию:

— Буске, ответьте Шастен.

— Буске слушает, я вас слышу четко и ясно, капитан.

— Он выходил из дому?

— Нет. Все спокойно.

— Жена и дочь с ним?

— Капитан, сегодня воскресенье. Девочка немножко поиграла на улице, потом вернулась в дом. Насчет матери никакой уверенности.

— О’кей. Я пойду одна, но обещаю, что геройствовать не стану. Как только я окажусь возле двери, приближайтесь, но незаметно. Принято?

— Мы вас не оставим, капитан.

— Роз, ответьте Шастен, — произнесла она в рацию, сменив собеседника.

— Роз слушает.

— Только после моего сигнала, ясно?

— Ясно.