…Мы познакомились с дедушкой слишком поздно и знали друг друга слишком мало. Но история нашего знакомства – мистическая.

Мне было шесть лет. Мы играли в лянгу – подбрасывали ногой кусок свинца. У кого выше взлетит, тот и победил. Настала моя очередь, я поудобнее приладил свинец на ботинок, примерился – и замер.

По улице шел человек. Пожилой мужчина в сером пиджаке, в сапогах. И я вдруг бросился к нему:

– Дедушка! Ты вернулся!

Мужчина обнял меня, дал шоколадку.

Он был моим дедушкой. Он никогда не видел меня. Я никогда не видел его. Но каким-то образом мы узнали друг друга.

Мои родители познакомились в небольшом райцентре Шурчи в Кашкадарьинской области Узбекистана. После войны отец демобилизовался в звании капитана, устроился работать в местный райвоенкомат… А мама моя была из Саратовской области. В зажиточном селе Кленовые Вершины жила большая крестьянская семья. Про таких говорят: крепкое хозяйство. Но в 30-е годы говорили иначе – кулаки. У главы семьи было кожаное пальто – почти роскошь по тем временам. И местный председатель комитета бедноты на это пальто положил глаз. Дальше все было просто: семью раскулачили, сослали в Среднюю Азию… Жаль, не знаю, досталось ли пальто тому председателю комбеда. Впрочем, какая сейчас разница?

Повезло, что не отправили в лагеря. Так мои дед, бабушка и их многочисленные дети оказались в Узбекистане. Кстати, несколько лет назад вместе с Алексеем Пивоваровым я ездил в Кленовые Вершины. Алексей снимал передачу о раскулаченных крестьянах, я показывал ему наше родовое село… Ничего, кроме красивого названия, не осталось от Кленовых Вершин после раскулачивания. Когда-то крупное, богатое село исчезло полностью. Только кладбище сохранилось – такая ирония судьбы.

Историю нашего рода сейчас изучает мой троюродный брат Владимир Сагалаев: он скрупулезно выстраивает фамильное древо. Начал чуть ли не с XIII века и довел хронологию до наших дней. Никто не остался забытым: ни раскулаченные, ни погибшие во время Великой Отечественной войны, ни наши современники.

Моей маме было 12 лет, когда семья не по своей воле уехала в Узбекистан. Впрочем, жаловаться на судьбу не приходилось: семья обосновалась в Самарканде, мама моя после окончания школы поступила в медицинский институт, окончила его – и по распределению ее отправили в тот самый райцентр Шурчи, где она и встретила папу.

Познакомились они, уже не будучи «пылкой молодежью»: маме исполнилось 28 лет, папе – 35. Мама потом рассказывала: до папы у нее был любимый парень, но во время войны пропал без вести. Но рассказывала она это вскользь – папе такие разговоры не нравились. Вообще, с яркостью чувств у них все было в порядке. Однажды в военкомате папа и его коллега (кажется, его звали Евгений Серпин) чистили пистолеты. И вдруг папа выстрелил в Евгения. Рана, к счастью, была неглубокая, Евгений выжил. Официальная версия звучала так, как и положено официальной: то ли неосторожное обращение с оружием, то ли неисправность. Но неофициально называли другую – папа приревновал Евгения к маме.

Давала ли мама повод? Не знаю. Но то, что я перенял от родителей умение нырять в самые глубины эмоций, – однозначно.

Жили родители в Шурчи недолго. Жизнь в кашкадарьинской глубинке вообще не баловала. А уж мамина профессия и вовсе не оставляла ей шансов на спокойную жизнь. Мама ходила на вызовы к больным. Причем «ходила» зачастую оборачивалось десятками, а то и сотнями километров. Она ездила по полуразбитым дорогам на таком же полуразбитом грузовике. Летала на «кукурузнике». В свой первый полет мама, совершенно не ожидавшая той «турбулентности», что АН-2 щедро дарит каждому пассажиру, кричала: «Остановите самолет, я сойду!»

А однажды ночью за ней увязались волки. Она шла по тропинке в соседнее село – и увидела светящиеся огоньки глаз. Убежала.

Словом, при первой возможности мои мама и папа переехали в Самарканд – к маминым родителям. Там, в этом вечном городе, я и родился.

А вот деда своего увидел, только когда мне было шесть лет. Тюрьма все-таки его настигла: он работал бухгалтером, его обвинили в растрате (совсем не знаю деталей этого дела) и посадили.

Как мы узнали с ним друг друга в нашем самаркандском дворе? Голос крови? Мистика? Случайность?

– Да тут все понятно: вот микрофон, вот наушники, вот текст, – приятель Эдик Соколовский положил передо мной лист с распечаткой официальных новостей. – Разберешься!

Мы сидели в звукооператорской областного радио Самарканда. Мне было 19 лет. Эдик предложил мне работать диктором.

– Ты пойми, у тебя голос! – объяснял Эдик. – Как раз такой, какой нужен для радио: бархатный баритон. Давай попробуем записать несколько новостей. Получится – я буду рад, а то замучился уже все сам.

Эдик на радио не был разве что директором: ему приходилось выполнять обязанности и звукооператора, и режиссера, и журналиста.

– Да я и не отказываюсь. – Улыбнувшись ему, я начитал по бумажке традиционный новостной официоз.

– Отлично! – вынес вердикт Эдик, прослушав запись. – Берем!

Когда я рассказываю о том, что с 19 лет начал работать диктором, все почему-то начинают думать, что я с детства мечтал о радио и телевидении и прикладывал все усилия, чтобы осуществить мечту.

Вообще не мечтал. Сказать по правде, я не мог мечтать о телевидении просто потому, что во времена моего детства и юности в Самарканде его практически не было. Несмотря на то что родиной советского телевидения считается именно Ташкент (в этом городе 26 июля 1929 года группа ученых продемонстрировала на экспериментальной телевизионной установке движущийся по улице трамвай, и именно этот день принято считать датой рождения ТВ), телецентр в столице Узбекистана построили только в 1956 году. До Самарканда сигнал дошел еще позднее.

Поначалу передачи показывали по паре часов в день, причем трансляция была низкого качества. Но главное – у нас просто не было телевизоров. Помню, кто-то из соседей накопил денег и купил первый телевизионный приемник – КВН-49. Это был маленький телевизор весом 29 кг с экранчиком едва ли больше современного смартфона. Прямо перед экраном устанавливали линзу. Наполняли ее дистиллированной водой или глицерином – и изображение увеличивалось.

Смотреть диковинку сбежались все дети. Я прибежал одним из последних – и поразился, как много в прихожей детской обуви. Наши тапочки и сандалии стояли ровными рядами, и, казалось, ряды эти тянулись до противоположной стены квартиры.

Память начисто стерла первую передачу, которую мы смотрели. А вот бескрайние ряды детских сандалий помню до сих пор.

Словом, телевидением я не болел. Все время, пока жил в Самарканде, телевизор воспринимался как дорогая игрушка, и не более того.

А вот самаркандское радио – оно действительно было для нас источником информации. Радиоточки стояли в каждом доме, звук зачастую не выключали – слушали всё: новости, литературные постановки, музыку, спортивные репортажи.

Но и стать радиожурналистом я никогда не мечтал. Однако судьба в лице Эдика Соколовского распорядилась так, что уже через пару месяцев мой голос знал весь Самарканд. Новости приходили к нам с телетайпной ленты УзТА – Узбекского телеграфного агентства. Мы отрывали их, мчались в студию, читали. Практически все передачи шли в прямом эфире – записывать звук на магнитофон считалось непозволительной роскошью. В записи мы давали разве что литературно-драматические передачи.

Поднаторев в чтении новостей, я перешел и на радиопостановки (пригодился опыт игры в драмтеатре). Помню, как мы изображали пение птиц, а шум моря имитировали тряпкой, которую полоскали в ведре с водой. Корреспондентом тоже довелось поработать: с большим катушечным магнитофоном с бобинами я отправлялся «на выезд» – брать интервью у интересных людей.

Родители мною гордились, девчонки влюблялись – не в меня, а в мой голос. Фразу «Говорит Самарканд, слушайте последние известия» знали все. На радио даже приходили письма с признаниями в любви.

А вот вузовские преподаватели относились ко мне так, словно я в свои 19 лет был не звездой радиоэфира, а обычным студентом. Очень правильно они относились. И дело было даже не в их педагогическом таланте (хотя и это, несомненно, играло свою роль). Дело было в том, что они сами являлись звездами.

Деканом нашего факультета был известный ученый Василий Ларцев. Литературу преподавал профессор Благонравов – он писал диссертацию по стихам Андрея Вознесенского (и читал его стихи нам – прямо на лекциях). Более того – он встречался с Вознесенским, тот дарил ему свои книги. Благонравов потом рассказывал: в одном из стихотворений вместо предполагавшегося по логике и рифме слова «дох…я» стояло целомудренное многоточие. И Андрей Андреевич своей рукой на месте точек вписал то, чем стихотворение и должно было заканчиваться.

Языковедение, языкознание, русскую и зарубежную литературу читали братья Магазанники. Большую часть своей жизни они проработали в ленинградском вузе, но затем на волне антисемитизма были отправлены в Самарканд. И у нас, узбекских студентов, вдруг появилась ленинградская школа языкознания: как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Однажды в Самарканд приехал писатель. Мы его считали великим, а кроме того, он был диссидентом – это понятие только появлялось тогда, говорили об этом шепотом.

Тайная встреча с ним проходила в набитой до отказа однокомнатной квартире-«хрущевке». И вот когда вечер был в разгаре, а все уже в хорошем подпитии, писатель захотел в туалет, но там обосновалась целующаяся парочка. И тогда он, не раздумывая, вышел на балкон и отлил с высоты пятого этажа.

– Вот она, свобода, – восхищенно сказал кто-то.

Но писатель действительно был неплохой…

Есть литературное клише, которое всегда используют, когда пишут о провинциалах, оказавшихся в столице. Что-то вроде «Москва оглушила шумом машин», или «Москва поразила величественностью», или даже «Москва испугала эскалаторами в метро». В общем, Москва непременно должна оказать на провинциала такое воздействие, что сила его перекроет собой все мысли, чувства и эмоции, что были у него до того, как он пересек границу паспортного контроля в аэропорту.

Меня Москва не оглушила, не поразила и не напугала, хотя до первого визита в ЦК ВЛКСМ я был в ней всего пару раз. И дело вообще не в Москве. Дело в повороте, который сделала судьба в лице Николая Ковалева. Я чувствовал: нахожусь на поворотной точке своей жизни. И здесь уже не до машин, метро и архитектуры.

– Ну, Эдуард Михайлович, добро пожаловать. Обживайтесь – и за дружную работу, – завсектором печати Александр Александрович Полещук протянул мне руку.

Здание ЦК ВЛКСМ находилось в Большом Комсомольском переулке, сейчас он называется Большой Златоустинский. Отделов в нем была масса: спортивный, образования, производства… Пожалуй, не нашлось бы ни одной сферы народного хозяйства, под которую в ЦК не создали бы своего отдела или, на худой конец, сектора. В каждом секторе трудились люди, каждый комсомолец был чрезвычайно занят работой.

Я попал в сектор печати. Коренных москвичей в нем было лишь двое из пятнадцати человек. Саша Полещук (это поначалу мы были на «вы», а потом все переходили на «ты») приехал из Свердловска, Володя Середин – с Украины, Анатолий Кузнецов – из Алма-Аты, я из Ташкента… Комсомол твердо следовал принципу – набирать кадры в свой аппарат с периферии, и это был весьма грамотный подход. Никто из нас не приехал в Москву «теоретиком»: все мы до этого работали в газетах, журналах, на телевидении, все отлично знали, «чем живет народ»… Все мы и были этим народом.

Да, аппаратная работа в ВЛКСМ здорово меняла характеры некоторых людей (а может, вытаскивала истинную суть?), но принцип подбора кадров в ЦК был превосходным.

Потом уже Саша Полещук рассказал мне, как в аппарате проверяли мою кандидатуру.

– Видишь перфокарту? – он протянул мне светло-коричневую картонку с проколотыми в ней дырками.

Казалось, дырки располагались совершенно хаотично, но на самом деле в них был идеальный порядок.

– Вижу, – я покрутил картонку в руках.

– У нас таких – больше сотни. Это все кандидаты в ЦК. – Саша забрал карту. – В каждой из них дырки по графам: год рождения, семейное положение, партийность, профессия… там много критериев. Кладем все перфокарты одну на другую, берем спицу, – Саша порылся в ящике стола и действительно достал тонкую вязальную спицу, – и протыкаем перфокарты по первому признаку: семейное положение. Нам нужны ребята серьезные, а значит, женатые и желательно – уже с детьми.

– У меня двое, – рефлекторно ответил я.

– Вот, – Саша кивнул. – И при этом тебе всего 26 лет. Значит, серьезный благонадежный парень. Смотрим дальше – партийность. Отсеиваем всех, кто не член КПСС. Потом – возраст. Убираем слишком молодых и «возрастных». Профессия… В общем, – Саша рассмеялся, – когда мы прогнали перфокарты по всем признакам, выяснилось, что никого, кроме тебя, и нет.

Так я стал инструктором ЦК ВЛКСМ.

Нужно бы вспомнить, какие вопросы задавал мне Мамедов и что я отвечал. Но не могу. Та наша первая встреча осталась в голове как туман. Я казался себе воробьем, чирикающим что-то орлу. И, как ни странно, орел меня слушал.

После встречи Мамедов позвонил Тяжельникову, первому секретарю ЦК ВЛКСМ. Здесь я должен объяснить некоторые «правила кадрового приличия», которые царили тогда в наших организациях.

Крепостное право в России отменили в 1861 году, но отголоски его сохранялись еще очень долго. В любом случае, в ВЛКСМ была негласная норма: для того чтобы шагнуть на новую ступень карьерной лестницы (а то и вовсе – сменить «лестницу»), нужно было на своей нынешней ступени отработать минимум пять лет. Объяснялось это просто: в первые год работы государство скорее вкладывало в молодого сотрудника аппарата, чем получало что-то от него. Приехавшему в Москву специалисту давали квартиру, вводили его в курс дела, обучали тонкостям, которым уж точно не учат в вузе.

Словом, уходить из ЦК ВЛКСМ раньше чем через пять лет работы считалось неприлично. Да и глупо, если уж быть честным.

Был и еще один момент кадровой этики. Если руководитель одной организации хотел взять к себе на работу сотрудника другой организации, он должен был позвонить нынешнему начальнику этого человека. Так сказать, уведомить о намерениях.

Словом, легендарный Мамедов сам позвонил Тяжельникову. Двухсерийный диалог этот достоин того, чтобы быть приведенным в книге практически дословно – благо мне его пересказывали в лицах.

– Евгений Михайлович, – Мамедов говорил в трубку и одновременно читал передовицу газеты. – Мы тут посоветовались и решили взять вашего Сагалаева на место заместителя главного редактора молодежной редакции.

Реакция у Тяжельникова была идеальной. Ничем не выдав своего изумления, он нарочито равнодушно переспросил:

– Сагалаева? Хм, не помню у нас такого. Энвер Назимович, давайте я уточню, о ком вы говорите, и перезвоню вам, чтобы разговаривать предметно.

Положил трубку и тут же нажал кнопку селектора:

– Сагалаева ко мне! Срочно!

Когда я вошел в кабинет, Евгений Михайлович представлял собой не человека, но – разъяренного тигра.

– Это что такое?! – кричал он. – Ты куда собрался?! Ты еще пороху не нюхал, а туда же?! Ты поработай свои пять лет, а потом!

Сел на стул.

Выдохнул.

Взглянул на меня.

– Откажись.

Я удержал его взгляд и сказал спокойно:

– Не откажусь.

– Что?! – Тяжельников взорвался новой порцией гнева. – Да мы тебя сгноим! Квартиру отнимем! Обратно – в свой Узбекистан! Первым самолетом! Чтоб духу твоего здесь не было! Да как ты смеешь!

– Я не откажусь. Делайте что хотите, – я говорил тихо и ровно. Так, словно все мои эмоции остались за дверью кабинета. А здесь, перед лицом бывшего начальника, осталась только каменная уверенность: я буду работать на телевидении.

Да, я понимал: Тяжельников – уже бывший мой начальник. И он это понимал тоже.

Он не мог отказать Мамедову. Он не мог отобрать у меня квартиру, хотя… кто знает? В любом случае – не отобрал.

Я повернулся и вышел из кабинета.

И в это время Тяжельникову второй раз позвонил Мамедов.

– Ну что, Евгений Михайлович? – Мамедов был доброжелательно-холоден. – Вы уже выяснили насчет Сагалаева?

– Да, Энвер Назимович. – Тяжельников постарался придать голосу озабоченную интонацию. – Но вы знаете, он ведь еще совсем неопытный…

И вот здесь Мамедов сделал шикарный ход. Собственно, не зря его считали легендой. Его мозг умел работать так, как не работал ничей другой. И выдавать решения, которые никому другому не пришли бы в голову.

– Как, Евгений Михайлович? – Мамедов почти искренне удивился. – Разве в вашем аппарате есть неопытные люди? Как такое возможно?

Тяжельников проиграл. Он понял это сразу – еще в тот момент, когда Мамедов только произносил свою фразу. Да, первый секретарь ЦК ВЛКСМ попытался отыграться, объясняя:

– Нет, что вы, что вы! Но он же все-таки молодой!

Но и этим аргументом лишь дал Мамедову дополнительный козырь:

– А что, разве в ВЛКСМ зажимают молодежь? Не дают ей расти?

Здесь уже Тяжельников не нашелся, что ответить. И я, попрощавшись со своими комсомольскими приятелями, отправился на новую, телевизионную дорогу жизни. Знал ли я, что она станет моей главной дорогой? Нет. Просто видел, что не могу пропустить такой поворот судьбы.

Молодежная редакция на сто процентов оправдывала свое название. Мы были молодыми не по возрасту даже – по духу. Нам хотелось смеяться, шутить, мы были смелыми и бесшабашными. Вспоминаю старые выпуски программ, мысленно пересматриваю их глазами современного зрителя и буквально слышу его недоуменный вопрос: «А где смелость?»

Все зависит от точки отсчета. То, что в 70-е годы было смелостью, сегодня считается делом рядовым. И наоборот.

«Молодежка» выходила в прямой эфир. Однажды в передаче, предшественнице КВН, она называлась «Вечер Веселых Вопросов», известный композитор и любитель розыгрышей Никита Богословский предложил зрителям прийти в Дом культуры МГУ, где проходили съемки, в шубах, валенках и со сковородками в руках. Дело было летом. И вся Москва ринулась в этом странном обличье к месту прямого эфира. Был жуткий скандал, «Вечер Веселых Вопросов» закрыли. Но редакция не успокоилась и продолжала рискованные эксперименты. На месте ВВВ возник КВН, ставший на многие годы (с драматическими перерывами) самой популярной передачей телевидения. Первые ее авторы Муратов, Аксельрод и Яковлев вскоре покинули проект. А настоящий облик КВН приобрел благодаря Белле Сергеевой, выдающемуся режиссеру, и ее коллегам, которые много лет успешно его развивали.

А однажды в редакцию обратились сотрудники Министерства рыбной промышленности, посетовали: все склады затарены консервами с морской капустой. Никто не хочет ее покупать, а она же полезная, ее же важно есть по сколько-то там граммов в день! На самом деле министерство, конечно, пеклось не о здоровье потенциальных покупателей, а о выполнении плана, но с морской капустой действительно надо было что-то делать.

И Анатолий Лысенко, который тогда вел рекламно-развлекательную программу «Аукцион», произнес «по всем телевизорам страны»:

– Кстати, обратите внимание: сейчас практически в каждом магазине страны продаются консервы – морская капуста. Она очень полезна для здоровья, но, помимо прочего, вы можете и испытать удачу: в пять банок новой партии морской капусты производители положили по жемчужине. Может быть, именно вам повезет?

Передача еще не успела закончиться, а люди уже кинулись в магазины – скупать морскую капусту чемоданами.

Скажете, это был нечестный прием? Что ж, тогда именно так представляли рекламу. И, кстати, реклама Лысенко достигла цели: капусту смели подчистую.

Если называть вещи своими именами, молодежная редакция делала блокбастеры. Передачи «А ну-ка, девушки!» и «А ну-ка, парни!» собирали огромные аудитории. КВН любили все – от мала до велика. «Что? Где? Когда?» – тема отдельного разговора, об этой передаче и о Владимире Ворошилове я расскажу в следующей главе.

Телевизионщики не покупали авторские права на передачи у западных компаний. Сами делали программы, которые и сегодня, возроди их в новом качестве, попали бы в топ.

А тогда… Помню, как приезжали со всей страны девушки на съемки своих «А ну-ка…». Как они готовились, как репетировали, как сотрудники редакции расставляли камеры и свет. Камер тогда было поменьше, но тогда, как и сейчас, все зависело от режиссера и его команды. Многокамерной съемки не было – снимала последовательно одна камера, вторая, третья. Не успел вовремя переключиться с одной камеры на другую, не поймал эмоцию на лице – все, заново не переснимешь. Ты потерял кадр, который мог бы притянуть к себе внимание миллионов.

Телевидение кипело, бурлило, рождалось на глазах… первый год моей работы в молодежной редакции, который начинался так тяжело, завершался в ощущении бесконечного счастья и полета.

Все-таки телевидение – это энергия. Она решает в жизни все. Есть у тебя энергия – все будет. А у меня энергия была – та самая, что я впитывал в течение всего своего детства в Самарканде, когда рефлекторно переходил на солнечную сторону улицы.

Передачу «Спринт для всех» сегодня мало кто вспомнит. А между тем в 70-е годы она была очень популярна. Фактически Ворошилов делал реалити-шоу на основе спортивных соревнований. Он подбирал крепких, атлетичных парней – и в прямом эфире эти ребята скакали на лошадях, переплывали реку, бежали, преодолевая препятствия, – словом, устраивали гладиаторские бои в советской стране.

Нерв бою придавал тот факт, что на каждой передаче в качестве одного из участников выбирали парня из публики – прямо перед соревнованиями. Зрители, конечно, болели за «своего». От экранов было не оторваться.

Камера, мотор, поехали…

– Можно я? – Из числа зрителей вышел молодой симпатичный парень. Ничем не примечательный – обычного роста, обычного телосложения, с дружелюбной улыбкой.

– Да, молодой человек, вставайте! Как вас зовут?

Имя парня я уже не вспомню. А вот фамилия была – Рабинович.

Ну, еврей и еврей. Все равно же не выиграет. А так – что ж, даже интересно.

К евреям в СССР отношение было сложное. Ни в одном законе, ни в одной газете никто бы никогда не написал, что евреи не равны другим национальностям. Но все знали: евреи, конечно, могут участвовать в соревнованиях. Но победить должен русский. В худшем случае – украинец или белорус. В порядке исключения – представитель титульной нации любой братской республики. Но не еврей. Еврей – никогда.

Первое испытание, спринт, Рабинович выиграл с блеском. Второе – плавание – наравне с еще одним участником. Третье…

– Сагалаев! – трубка спецсвязи орала голосом Лапина, председателя Госкомитета по радио и телевещанию. – Что у вас происходит?! У вас что, еврей победит в программе?!

Ворошилов сидел рядом со мной.

Сжал кулаки.

– Это честно, – повторял он. – Это честно.

– Он победит? – Я смотрел на экран: в последнем соревновании еврей Рабинович скакал на лошади, стремительно отрываясь от других всадников – молодых, крепких русских ребят.

– Это честно, – как заговор твердил Ворошилов.

– Не допускать! – орала трубка голосом Лапина.

Лошадь упала.

Под Рабиновичем упала лошадь.

Победил русский парень. А лошадь получила новую кличку – Антисемит.

Идея этой программы родилась у Александра Маслякова и Андрея Меньшикова. Масляков придумал ее название. Участвовали в создании программы Анатолий Малкин, молодой режиссер Алексей Гиганов, редактор Иван Кононов, ведущими с площадок были Владислав Флярковский, Оксана Найчук и другие яркие журналисты. Авторы сказали: «Что, если в прямом эфире обсуждать какую-то важную для всех тему – но не только в студии, а еще и на улицах, в подъездах, в заводских цехах…»

Технически это было довольно сложно: мы собирали людей в студии и одновременно – в нескольких «ключевых точках», которые доперестроечному телевидению никакими точками не казались вовсе. Ну, например, подъезд. Как можно снимать людей в подъезде?

А мы выезжали туда передвижной студией и снимали.

Собственно, и в основной студии публика собиралась разношерстная: на прямой эфир приходили деятели науки, культуры, министры, их заместители… и подростки. У нас была лестница – и на эту лестницу мы сажали ребят и девчонок 14–18 лет.

Сажали не статистами: как правило, первое слово давали именно им. Делали это специально. Во-первых, хотелось услышать их собственное мнение, не искаженное обсуждениями взрослых и статусных дядь и теть. А во-вторых, подростковый максимализм и стремление делить мир на черное и белое делали то, что не мог сделать иной профессиональный ведущий. Резкие, безапелляционные высказывания подростков заводили взрослых: те распалялись, кипели эмоциями, и прямой эфир получался таким, что «12 этаж» смотрела не отрываясь вся страна: от Камчатки до Калининграда, от пионеров до пенсионеров.

Первым ведущим «12 этажа» был Александр Масляков. И передача у него получилась хорошая: веселая, динамичная, яркая. Я смотрел эфир… и не мог отделаться от странного чувства. Сначала даже не мог понять, что меня «царапает». А потом сформулировал: формат этой передачи позволяет делать программу «про жизнь». С развлекательными передачами на нашем телевидении дело обстояло хорошо. А вот передачи «про жизнь» в стране, которая менялась со скоростью вдоха, не хватало.

После эфира подошел к Маслякову и сказал ему:

– Саша, только, пожалуйста, не обижайся. Я вдруг понял, что чувствую эту передачу. Мне нужно вести ее самому.

Масляков, надо отдать ему должное, и правда не обиделся: во-первых, у него и помимо «12 этажа» было немало проектов, а во-вторых… может быть, ему самому стало интересно увидеть, каким окажется прямой эфир в исполнении Сагалаева?

До этого момента я никогда не появлялся на экранах телевизоров. Меня не узнавали на улицах и у меня не брали автографов. Более того – последний раз в прямой эфир я выходил 19-летним диктором на самаркандском радио. И вдруг – эфир. Камеры. И невозможность исправить ошибку, если она случится.

Перед первым эфиром я волновался… Потом уже понял: волноваться буду перед каждым. Если человек не волнуется, ему нельзя в эфир. Когда выходишь на камеры, возникает невероятное ощущение – будто душа твоя летит по проводам на Останкинскую башню, оттуда – на спутниковую тарелку – и дальше, по всей стране. И я попадаю в каждый дом и нахожусь вместе с каждым человеком, кто сейчас смотрит телевизор, хотя остаюсь в студии.

Они очень разные – люди, которые меня смотрят. Но я их всех люблю. Каждого. Со всеми его слабостями, сомнениями, болью… люблю и понимаю – потому что я сам такой же. И я разговариваю с каждым. Не со всеми в целом, а с каждым по отдельности.

Я никогда не говорил в пустоту. Только – с человеком.

Мы с Владимиром Ворошиловым обсуждали этот феномен (трудно было найти на ТВ большего любителя прямых эфиров, чем он), и он тоже говорил, что чувствует «поле прямого эфира». Причем мне казалось, чувствует сильнее меня. Намного сильнее.

В телепрограмме, которую печатали в газетах, она именовалась просто «молодежной развлекательной программой» – и все. Споры вокруг названия не утихали. Я сразу предложил назвать программу «Взгляд», мне сразу все сказали: «Нет, это неоригинально» – в результате первый выпуск «Взгляда» оказался без названия.

Впрочем, программе это сыграло только на руку: ведущие предложили телезрителям самим придумать название передачи… а зритель у нас отзывчивый.

Ответы полетели со всех концов страны.

– Итак, какие названия мы имеем, – произнес Анатолий Лысенко, который принес на летучку список вариантов и заодно – пачку писем. Он посмотрел на бумагу, потом еще раз – на нас.

– То есть никаких названий мы не имеем, – озвучил я его мысль.

Собственно, удивляться не приходилось. Зритель у нас отзывчивый, но непрофессиональный: варианты названий, которые присылали благодарные поклонники, могли бы пригодиться для чего угодно – от заголовка в стенгазете до заголовка научной монографии.

Однако с нашей передачей они не монтировались никак.

– Все, хватит играть в демократию, – сказал я, положив ладонь на стол. – Программа будет называться «Взгляд».

И, к удивлению, все согласились – видимо, за то время, что она была безымянной, все нет-нет да и примеряли к ней это название. И с каждой новой примеркой убеждались: а ведь подходит! Вполне подходит!

Судьба «Взгляда» оказалась удачной – программу сразу полюбили. Каждый вечер пятницы весь советский народ в едином порыве… да, звучит забавно, но так было – главным событием недели в стране становился выпуск «Взгляда».

Однажды кто-то из МВД мне сказал:

– Эдуард Михайлович, мы это, конечно, не озвучиваем, но во время выпуска программы «Взгляд» в стране заметно снижается преступность.

Не берусь утверждать, но, кажется, «Взгляд» даже попал в Книгу рекордов Гиннесса – как программа, которую одновременно смотрели более 180 миллионов зрителей.

Я называл ведущих «битлами перестройки» и «четырьмя мушкетерами». И если «битлов перестройки» подхватили и растиражировали, то восприятие ребят как мушкетеров осталось со мной. Я мысленно на каждого из них примерял роль из Дюма. Листьев, например, был д’Артаньян. А вот Анатолий Лысенко называл Дмитрия Захарова Гурвинеком. Дима не обижался – думаю, у них с парнями тоже были заготовлены прозвища и для Лысенко, и для меня.

Рабочий день в качестве главного редактора программы «Время» начался с того, что мне принесли план съемок. Первым пунктом значилось: «Проводы Лигачева Никоновым в Воронеж».

Один член Политбюро провожал другого члена Политбюро в Воронеж. Не на войну в Афганистан, не на программное выступление в ООН – в Воронеж! В обычную рабочую поездку – заводы дымят, поля колосятся…

Протокол требовал, чтобы этот сюжет стоял в верстке выпуска первым. Потом шел второй, третий – и так до четырнадцатого сюжета. Потом – жирная черта и под ней – пятнадцатый и шестнадцатый сюжеты.

Все, что ниже черты, было резервным: в основном выпуске «Времени» не покажут, но на всякий случай надо их записать – вдруг что-то сорвется.

Так вот, шестнадцатым номером значился сюжет о премьере в Большом театре. Я вычеркнул первый номер – и вставил вместо него шестнадцатый.

Отнес план верстки редакторам.

– Эдуард Михайлович, а Лигачев? – Они смотрели на план удивленно, еще не понимая серьезности моих намерений.

– А зачем его показывать? – я произнес это нарочито спокойно. – Вы же видите: здесь нет никакого события. Ничего не произошло – ни хорошего, ни плохого. Обычные проводы в обычную рабочую поездку по стране. Что показывать?

У меня за плечами была «школа» Ворошилова. Я вспомнил, как точно он объяснял, чем событие отличается от не-события. Хотел добавить: «Вот если бы в Воронеже случилась забастовка – это было бы событие», – но решил не усугублять. На редакторах и так не было лица.

– Эдуард Михайлович… А вы с кем-то это согласовали? – наконец произнес кто-то из выпускающей группы.

– А зачем согласовывать? Мы что, каждый сюжет носим на визу в Политбюро?

Сегодня наш диалог может показаться странным. Но тогда в каждом из нас сидел дикий страх перед… чем? Перед тем, чтобы не показать по телевизору, как Лигачев с Никоновым трижды взасос целуются у трапа самолета? Что это за смертельный поцелуй?

– Так нас же всех уволят! – почти простонал редактор.

– Не уволят. Вообще ничего не будет. – Я похлопал его по плечу.

Ничего и не было.

После выпуска мне позвонил Мамедов:

– А что, не показали проводы? Там, кажется, Лигачев должен был быть?

– Нет, – ответил я. – Не показали. А зачем? Мы в середине выпуска сказали, что Егор Кузьмич отправился в рабочую поездку в Воронеж, и все.

– Действительно, – согласился Мамедов. – Зачем?

И все.

Даже в сюжете, где Лигачев осматривал поля в Воронеже, было бы больше жизни, чем в этом поцелуе у трапа. Но даже сюжет, где Лигачев трет колосок и журит или подбадривает председателя колхоза, не был бы событием.

А школа Ворошилова мне действительно очень пригодилась – именно в программе «Время». Я мгновенно определял, какой сюжет может быть новостью номер один, новостью номер два – и так далее.

Я понимал, что нужно показывать реальную жизнь – забастовки, простои на заводах, митинги. То, чем действительно жила страна в конце 80-х.

Не помню, в каком регионе это случилось: жители областного центра вышли на митинг против первого секретаря партии. Требование у них было простое: снять с должности.

– Он взяточник! – кричали люди прямо в камеру. – Он всю область разворовал!

Далее шли обвинения чуть менее значимые: ведет аморальный образ жизни, оторвался от народа – и тому подобное.

В программе «Время» мы сделали о митинге большой сюжет. Как ни странно, никто «сверху» не позвонил и не постучал нам кулаком по столу. Напротив: после сюжета первого секретаря сняли с должности. И поставили на нее… правильно, второго секретаря.

А вскоре в соседней области случился такой же стихийный митинг. И мы тоже сделали о нем сюжет – и тоже показали в программе «Время». И там тоже сняли первого секретаря и поставили второго.

Дальше история превратилась в фарс. Быстро поняв технологию и смекнув, что дорога к вожделенной должности практически открыта, вторые секретари обкомов начали массово подбивать жителей своих регионов на митинги. Собственно, и подбивать-то особо никого не требовалось: последние два года выбили у людей из-под ног мировоззренческую почву, опустошили полки магазинов, уверили в свободе слова… В дико меняющемся мире многим хотелось кричать просто так, без повода. А тут и повод нашелся.

Так по стране незаметно прокатилась «революция» вторых секретарей – и мы оказались невольно к ней причастными.

– У тебя завтра важный день! – хороший знакомый похлопал меня по плечу.

– Да, надеюсь, все сложится удачно, – улыбнулся я в ответ на его улыбку.

– Ну, я-то уж точно тебя поддержу на коллегии, – он кивнул, словно подпись на резолюции поставил.

Мой друг был начальником главного управления внешних связей. Я понимал, что человек на такой должности не может быть не связан с «конторой». И он понимал, что я это понимаю. Впрочем, это не мешало нам дружить – ни мне, ни ему. Мы тепло общались, вместе проводили время и поддерживали друг друга.

В этот раз поддержка друга мне требовалась как никогда. На следующий день была назначена коллегия, на которой мне предстояло представить свою концепцию общественного телевидения. Если ее одобрят, я возглавлю общественный совет и займусь тем, о чем мечтал: созданием свободного ТВ. Если нет… Что ж, главным редактором программы «Время» я все равно не хочу оставаться.

В конце концов, друг обещал меня поддержать – это уже половина успеха.

В приемной Горбачева я сидел уже второй час. Меня вызывали к генсеку на точное время, я приехал…

– У него в кабинете Александр Николаевич Яковлев, подождите, пожалуйста, – попросил секретарь.

Я ждал. Полчаса. Час. Полтора часа…

– Может быть, я пойду? – Я поднялся со стула. – Видимо, там долгий разговор, у меня тоже дела. Я приеду в другой раз.

– Нет-нет, Эдуард Михайлович, – секретарь замахал руками. – Подождите, пожалуйста.

Дверь кабинета открылась спустя два часа.

– Эдуард… – Горбачев сидел за своим столом – осунувшийся и смертельно усталый. Глаза его бегали. – Мы тут посовещались… – Он взглянул на Яковлева, словно ища его одобрения. – Мы посовещались и решили предложить тебе должность генерального директора «Останкино».

Хорошо, что я тогда сидел. Председатель Союза журналистов СССР и фактически – безработный.

– Конечно, я согласен, Михаил Сергеевич, – произнес максимально спокойно.

– Но ты будешь не один… – Горбачев снова посмотрел на Яковлева. – Вместе с тобой будет работать Егор Яковлев – его мы назначим председателем «Останкино».

И я снова согласился.

Это было странное решение: поставить во главу телекомпании двух человек, причем – даже незнакомых друг с другом. Егор Яковлев тогда возглавлял «Московские новости», газета была одной из самых смелых и популярных в стране… Каждый из нас знал друг о друге, но лично мы не общались.

Но почему именно меня и Яковлева? Почему не кого-то одного?

Потом уже мне рассказали: Горбачев настаивал на моей кандидатуре. Александр Николаевич Яковлев (Егор Яковлев был его однофамильцем, никаких родственных связей между ними не прослеживалось) горячился:

– Михаил, ты не можешь сейчас назначить никого без согласования с Ельциным, понимаешь? У тебя уже нет власти, власть – у Ельцина. Если ты поставишь Сагалаева, Ельцин его тут же снимет. Просто в пику тебе, ты понимаешь это? Поэтому сейчас мы должны продумать другой вариант – тот, при котором Борис согласится с твоей кандидатурой.

Так появился Егор Яковлев – главный редактор газеты, которая внесла немалый вклад в пиар Бориса Николаевича.

Горбачев тогда впервые услышал от Яковлева, что он больше не хозяин в стране. Что хозяев как минимум – двое. И он проглотил это.

Столы перевернуты, бумаги разбросаны, люди испуганы. Кто-то вжимался в стену, кто-то крестился. По коридорам дома приемов метался Березовский – лицо и руки его были в бессчетных царапинах, белки глаз – красными, одежда – разорванной.

Он был в бешенстве:

– Это Лужков! Это он! – Казалось, Березовский живет силой своей ярости.

Его пытались утешать две его жены – бывшая и «действующая», но утешать можно того, кто испуган или подавлен. Кто растерян – даже и того можно.

Березовский же не выглядел ни растерянным, ни испуганным, ни подавленным. Казалось, он даже не замечал, что руки его травмированы, а в белках глаз – осколки стекла (они действительно были! Я сам потом договаривался со Святославом Федоровым, чтобы врачи его клиники сделали Березовскому операцию).

Бомба сработала в старом «Опеле», припаркованном возле здания ЛогоВАЗа. Машина взорвалась ровно в тот момент, когда с ней поравнялся «шестисотый» бронированный «Мерседес» Березовского. Водитель погиб, Борис получил ранения средней степени тяжести.

Березовский то и дело накручивал диск телефона – звонил всем, вплоть до генпрокурора – и требовал, чтобы Лужкова наказали: в первые моменты после взрыва Борис Абрамович был уверен, что бомба – дело рук московского градоначальника.

Потом выяснилось: взрывное устройство – «подарок» Сильвестра, был в России такой авторитет в начале 90-х годов.

Через некоторое время Сильвестр погиб – в его машине сработала бомба. Точь-в-точь как у Березовского, только у Сильвестра – со смертельным исходом. Борис Абрамович обид не прощал.

Впрочем, про Березовского я еще буду рассказывать.

Мы, конечно, были с ним знакомы и раньше. Но знакомство это было скорее шапочным, чем близким. Но однажды – у меня уже был ТВ-6, но еще не было достаточно денег на его развитие, – Березовский вдруг пригласил меня на ужин.

Мы приехали в какой-то ресторан в подвальном помещении. Никакой нарочитой роскоши: все спокойно и практически безлико. Заказали еду – но даже приблизительно не вспомню, что мы тогда ели и ужинали ли вообще. Меня захватила беседа с Березовским.

Он, конечно, человек совершенно неординарный. Оценивать его в категориях добра и зла – все равно что температуру воздуха измерять в метрах – невозможно. Он предлагал мне деньги и сотрудничество. Причем денег предлагал очень много, а сотрудничество – с минимальными для меня рисками.

И мы подписали договор. 37, 5 % акций ТВ-6 оставалось у меня. Ровно столько же уходило Борису Березовскому. Ни один из нас не имел права голосовать против другого – об этом мы тоже написали в договоре. Фактически мы оставались держателями контрольного пакета акций ТВ-6.

За свои акции Березовский обязался вложить в ТВ-6 30 миллионов долларов.

Если за годы работы мы получили от него хотя бы 5 миллионов – это уже было бы хорошо. Как только я чувствовал, что над нами сгущаются финансовые тучи, ехал к Березовскому в ЛогоВАЗ и спрашивал:

– Боря, где деньги?

– Деньги были, деньги будут, денег нет, – отвечал он своей коронной фразой, через день-два давал 100 или 300 тысяч рублей, и я на время успокаивался.

А потом все начиналось по новому кругу.

Он учил меня:

– Никогда не работай своими деньгами! Никогда! Работай только чужими!

И сам всегда действовал по этой схеме: брал у кого-то в долг, чтобы отдать другому, потом брал еще, чтобы вложить в оборот, потом возвращал (если возвращал) долг и брал еще…

В эфирную сетку он не вмешивался, и сюжеты для передач мы с ним, конечно, не согласовывали. Впрочем, его отношение к телевидению хорошо показал один факт.

Однажды он позвонил мне ближе к вечеру и сказал, даже не поздоровавшись:

– Кис ми квик…

– Что-что, Боря? – Я был уверен, что ослышался.

– Кис ми квик! – В его голосе почувствовалось раздражение. – Есть такая песня – Kiss Me Quick. Поставь ее в эфир.

– Ну-у-у… хорошо, – удивился я. – Надо подумать, в какую передачу она лучше подойдет.

– Без разницы, в какую! Поставь ее прямо сейчас. Какая передача сейчас идет – в такую и поставь!

И я ведь действительно попросил Ваню Демидова – мы нашли эту песню, раздвинули программу, поставили песню. Иногда наглость просьб (каких «просьб»? Требований!) Березовского была настолько запредельной, что буквально гипнотизировала – и заставляла их выполнять.

Потом уже мы встретились с ним лично. Я бросился к нему за разъяснениями:

– Борь, ты что вообще творишь?!

– Понимаешь, – он слегка смутился, – у меня там была телка – я хотел ей показать, что кое-что значу на телевидении. Ну она и сказала: «Докажи! Kiss Me Quick» мне поставь!

Я хохотал минут пять. Ничем другим, кроме смеха, отреагировать на такое было невозможно.

Если бы вмешательство Березовского в политику канала ограничивалось только внезапно понадобившимися песнями, думаю, он существовал бы до сих пор. И у этой книги был бы другой финал. Но произошло то, что произошло. Впрочем, об этом – в следующих главах.

Это был один из безликих кремлевских кабинетов. Место во главе стола пустовало, мы сидели за вытянутым «языком» стола переговоров, как равные. Якобы – как равные. Заместитель председателя Правительства РФ Олег Сосковец, начальник службы безопасности президента Александр Коржаков и я.

– Эдуард Михайлович, я передаю вам просьбу Бориса Николаевича. – Коржаков смотрел мне прямо в глаза. – Борис Николаевич просит вас занять пост председателя ВГТРК.

– Председателя ВГТРК? – Мне даже показалось, что я не расслышал. – А что с Олегом Максимовичем Попцовым? Почему он не будет работать?

У Попцова на ВГТРК все складывалось отлично: канал прирастал аудиторией и региональными эфирами – и к середине 90-х сложно было сказать, какая кнопка вещания на самом деле первая по силе воздействия на зрителей – первая или вторая.

– Не беспокойтесь, с Попцовым все уже решено. – Сосковец подался вперед. – Это его личное желание – уйти с ВГТРК. Ему уже предложена должность посла в хорошую страну, его все устраивает.

– Что ж… – Я понял, что в такой ситуации не должен ни отказаться, ни согласиться, но должен укрепить свои позиции. – Что ж, если это желание Бориса Николаевича, то пусть он сам мне об этом и скажет.

– Хорошо, – и Сосковец, и Коржаков неожиданно быстро это приняли.

14 февраля Ельцин едет в Екатеринбург и приглашает меня в состав своей делегации. Его рейтинг – 6 %. В своем родном городе он официально объявляет, что принял решение идти на выборы президента.

А после, спустившись со сцены, подходит ко мне.

– Эдуард Михайлович, – говорит медленно, с трудом. – Я прошу вас возглавить ВГТРК.

И ему я тоже задаю вопрос про Попцова.

И он мне тоже говорит, что с Попцовым все будет в порядке. 15 февраля выходит приказ о моем назначении на должность председателя ВГТРК.

Почему я тогда согласился? До сих пор не могу ответить себе. Борис Березовский тогда говорил: «Ты совершаешь ошибку». Но, видимо, я не мог ее не совершить. Наверное, в тот момент я еще не наигрался в политику. Хоть и говорил, что на ТВ-6 ее не будет, хоть и избегал ее старательно во всех проявлениях (исключение мы сделали лишь один раз – когда транслировали штурм Белого дома в 1993 году, – тогда я не мог поступить иначе), но политический журналист во мне все еще жил.

И была еще та самая магия масштаба. Пусть ТВ-6 транслировался по всей стране. Но у ВГТРК зона покрытия была несравнимо больше. И это на меня действовало магнетически. Человек, который много раз выходил в прямой эфир перед сотнями миллионов зрителей, уже не может избавиться от этой «потребности в масштабе».

Утром 16 февраля я приехал на ВГТРК. Первым, кого встретил, был Олег Попцов – хмурый и неразговорчивый.

– Олег, что случилось? – Я подумал, у него какие-то нелады, не связанные с работой.

– Что случилось?! – Попцов сверкнул глазами. – Ты меня подсидел – вот что случилось!

По спине пробежал холодок.

– Подожди… – Я все еще пытался вернуть себе ощущение реальности. – Но ты же уезжаешь послом… Куда ты едешь? Во Францию?

– Да никуда я не еду! – Попцов буквально выбросил реплику. – Никуда! Я! Не еду!

– Как?

– А вот так, – и он, прочитав на моем лице бесконечное изумление, добавил: – Тебя обманули. И меня обманули. Нас всех обманули.

Я повернулся и пошел в кабинет. В приемной поймал на себе пару злых и несколько обиженных взглядов. Коллектив ВГТРК смотрел на меня как на оккупанта, который пришел и выставил за дверь их любимого Олега Максимыча.

Достал бумагу, ручку. И написал заявление с просьбой уволить меня с поста председателя ВГТРК по собственному желанию. Отдал в канцелярию – и уехал домой.

Заявление потом напечатали в газетах.

Вечером мне позвонил Попцов.

– Эдуард, знаешь… Ты возвращайся. – В его голосе почти не чувствовались эмоции. – Я сейчас в неловком положении. Понимаешь же, что председателем ВГТРК мне уже не быть. Откажешься ты или согласишься – меня на это место уже не вернут. Но тебе я хотя бы могу доверить канал. А вдруг вместо тебя назначат непонятно кого?

– Ты прав, – я подбирал слова. – Но у меня к тебе просьба – не мог бы ты успокоить коллектив? Сказать им ровно то, что сейчас сказал мне? Чтобы мы сразу могли нормально работать.

– Конечно, скажу.

Короткий разговор. Каждый из нас чувствовал себя скверно.

Мы знали друг о друге с 80-х годов – телевизионный мир притягивал к себе людей нестандартных, а Федоров был не просто нестандартным. Он был уникальным.

Но настоящее наше знакомство случилось в начале 90-х: я тогда вел передачу на ТВ-6, приглашая в эфир знаменитостей. Среди них были и Святослав Николаевич Федоров, и его жена Ирэн Ефимовна.

После записи программы мы остались пообщаться в неформальной обстановке… и я понял, что просто так отпустить этого человека из своей жизни не могу. Перед началом передачи я попросил его положить ключи от моей квартиры в свой карман, чтобы они не брякали во время эфира, – и как бы случайно забыл их.

Федоров позвонил через пару часов:

– Эдик, ты забыл в моем кармане свои ключи!

– Ох, как же так? – изобразил я удивление. – Святослав Николаевич, куда за ними подъехать?

– Ты сможешь приехать ко мне в Протасово?

Смогу ли я? Конечно, да!

Я приехал, мы продолжили общение – и так, слово за слово, у нас завязалась дружба, которой я дорожил как одним из самых важных достижений в жизни. Он был старше меня на 19 лет, но наша разница в возрасте не ощущалась совершенно. Федоров был человеком вне возраста – и вне времени.

Мы говорили с ним обо всем: о жизни, о предательствах, о политике. К советскому строю Федоров был беспощаден: его отца репрессировали в 1938 году и освободили только в 1953-м. Впрочем, надо признать, что наличие отца – «врага народа» не помешало Святославу Федорову поступить в летное училище. Правда, авиатором стать не удалось – через год после поступления совершенно нелепым образом он попал под трамвай. Травма оказалась настолько серьезной, что молодому курсанту ампутировали ступню. А без ноги – какие полеты?

Федоров забрал документы и поступил в медицинский вуз. Не знаю, можно ли так говорить, но повернись судьба по-другому, не случись той травмы – сколько людей не смогли бы избавиться от слепоты? Для скольких тысяч (или миллионов?) человек глаукома и катаракта стали бы диагнозом, не подлежащим «обжалованию»?

Федоров изобрел искусственный хрусталик и искусственную роговицу. Его операции на глазах дарили людям свет в буквальном и переносном смыслах слова. А вот судьба самого Федорова была отнюдь не безоблачной.

Он работал в Архангельске, когда неожиданным образом обнаружил: его жена… нет, не изменяет ему. Она «стучит» на него в органы.

– Я тогда сложил свои вещи в чемодан, – рассказывал он потом, – сел в машину – и поехал в Москву. И всю дорогу от Архангельска до Москвы орал: «Свобода, бл…! Свобода!»

Уже в Москве он познакомился с Ирэн Ефимовной. И в Москве началась его настоящая жизнь.

Он не был просто выдающимся хирургом. Я встречал многих людей – поистине талантливых. Но у меня не возникало желания специально забыть в их карманах свои ключи, чтобы таким образом найти повод для дальнейшего общения.

Федоров был сверхчеловеком, если можно так сказать. Его талант проявлялся не только в медицине – во всем, чем он занимался. И при этом я не встречал более цельной и сильной личности, чем Святослав Николаевич.

Он напоминал мне волка: не вожака стаи, а волка, который сам себе стая. Однажды (мы тогда были в Протасове) его укусила собака. Не уличная, а его любимый пес Рексушка, которого Федоров обожал. Не помню, что именно случилось, но Рекс вонзился зубами в ногу хозяина, и только окрик Федорова заставил собаку разжать челюсти.

Из раны потекла кровь. Женщины засуетились, кто-то бросился за перекисью водорода, чтобы промыть рану. Федоров молча прошел в дом, через минуту вышел оттуда с пистолетом. Подошел к Рексу и выстрелил ему в ухо.

Рекс умер, даже не поняв этого.

Все оцепенели.

– Святослав Николаевич, почему? – прошептал кто-то.

Мы не понимали: бесконечно добрый, терпеливый, чуткий Федоров – и вдруг убивает собственную любимую собаку лишь за то, что та его куснула? Ну наказал бы, ну ужина лишил…

– Он бы уже не остановился. – Федоров положил пистолет на стол. – Собака, которая укусила человека один раз, будет кусать еще. Отдать его в добрые руки? Я не могу – он же покусает новых хозяев. Посадить его в вольере на цепь? Тоже не могу – это уже не жизнь. Я сам, случись мне выбирать между пулей и тюрьмой, выбрал бы пулю.

Он был добрый. И его поступок стал проявлением его доброты. Федоров сделал для собаки так, как Рексу было лучше. А все бремя тоски и рефлексии взвалил на себя.

Про Рекса мы с ним больше не говорили. А вот про лошадей – да. Лошади были таким же сильным его увлечением, как медицина и авиация. Еще на заре нашей дружбы я увязался на конную прогулку вместе с Федоровым.

Мне казалось – ну что там сложного? Вот лошадь, вот седло… Разберусь. Я никогда не сидел до этого на лошади: в Самарканде их не было вовсе, в кишлаках – только ослики. Поэтому мое знакомство с конным спортом было лишь теоретическим.

– Ну, садись. – Федоров подвел мне одну из своих лошадок, объяснил, как давать «газ-тормоз», как поворачивать.

Мы поскакали. Сначала по деревенской дороге, потом – в лес. Уже понимал: ситуацией владеет скорее лошадь, чем я. Но пока у нас с ней совпадали цели, решил ее не останавливать. И вдруг в лесу лошадь понесла. Не знаю, что ее напугало, но она взвилась – и поскакала галопом в одну ей ведомую сторону. Я пытался как-то ее остановить, но – тщетно. Мы мчались с бешеной скоростью, и вдруг впереди я увидел огромную корягу.

«Вот и все, – успел подумать. – Сейчас лошадь об нее споткнется, мы упадем…» Но я все-таки вжался в круп лошади, практически распластался по ней – и лошадка корягу перескочила.

Остановилась сразу после этого прыжка. Я осторожно спешился.

Внутри все дрожало – кажется, и у лошади тоже. Но я был безмерно горд собой.

Сам же Федоров к лошадям относился практически так же, как к людям. Он очень любил гостей – на его дни рождения непременно приезжал Фазиль Искандер, часто наведывались в Протасово Алла Пугачева, Юрий Лужков, Евгений Примаков.

Причем он не делил гостей на «вип» и «не-вип». Для него все были друзьями, и сам он среди друзей был равным. Однажды наши посиделки за столом затянулись дольше обычного, и Федоров, глядя на часы, сказал Примакову:

– Женя, мне пора на лошадок, я пошел.

Встал из-за стола и отправился в конюшни (они были совсем рядом с большим «гостевым» залом).

– Конечно, Слава, иди, – откликнулся Примаков.

Ему в голову не пришло обидеться: лошадки Федорова – это святое, их «пропускать» нельзя.

Светлана Сорокина, звезда ВГТРК, ведущая «Вестей», «Родина-мать», как ее называли зрители, зашла в мой кабинет сразу после эфира.

– Свет, ну что ты делаешь? – Я даже не уточнял, что именно: Света опять лепила в эфир всю правду-матку и размахивала шашкой в сторону федеральных чиновников. – У меня сегодня волосы шевелились от ужаса, ну ты что! Ты понимаешь, что я тебя обязан за такое уволить, а я не хочу этого?

Светлана посмотрела на меня в упор.

– Ну увольняйте.

– Давай посмотрим дальше. Я тебя уволю – допустим, я умею принимать непопулярные решения. Тебя больше не возьмет ни одна телекомпания (ну а как тебя возьмешь, мы все под одним начальником ходим). Неделю народ будет возмущаться. Может быть, даже устроит в защиту тебя какой-нибудь митинг. Может, серию митингов. – Света попыталась сдержать улыбку. – Но уже через неделю успокоится. А еще через три недели – забудет. Вообще забудет, понимаешь? Я ведь видел такое не раз.

Она повернулась, вышла из кабинета.

Я был прав. И мне было очень неприятно от того, что я был прав.

Не помню, кому пришла в голову эта идея – создать выездную редакцию. Похожие редакции были у нас на радиостанции «Юность»: мы собирали артистов и возили их по сибирским нефтяным вышкам. Зрители принимали на ура, артисты были довольны сменой обстановки – кстати, тогда вместе с нами колесила по Сибири и совсем еще юная Алла Пугачева.

Кажется, в этот раз идею подал Иван Демидов – мы решили устроить выездную редакцию ТВ-6 в Сургуте. Собрали весь цвет творческой интеллигенции – с нами были Олег Табаков, Владимир Машков и снова, кстати, Алла Пугачева – и поехали. Алла вспоминала наши поездки с радиостанцией «Юность».

– Никаких сцен и уж тем более Дворцов культуры не было. Мы выступали на палубах геологоразведочных пароходиков. Да и сами зрители тоже забирались на эти пароходики. Мешались в кучу все – зрители, артисты, собаки… Но мы так дружно жили! – она рассказывала об этом, стоя на сцене в Сургуте. И в конце даже не выдержала, махнула рукой: – Извините, сейчас расплачусь…

Сургут и в 90-е годы был вовсе не купающимся в деньгах городом, каким мы его привыкли себе представлять. Сургутяне жили достаточно скромно, позволить себе слетать в Москву, чтобы «погулять» по театрам и концертам, могли немногие. Поэтому все шесть дней безостановочного фестиваля все залы и площадки были полны.

Однажды я, рассказывая об этом, произнес:

– Думаю, Сургут до сих пор помнит наш десант ТВ-6.

Сказал – и сам себя одернул. В конце концов, в Сургуте и после нашего десанта происходило много культурных и фестивальных событий. Почему я так уверен, что нас помнят? Не надеясь на успех, забил в интернет-поисковик «6 дней ТВ-6 в Сургуте» – и на несколько часов погрузился в воспоминания. Да, нас помнили. Причем фестиваль был, что называется, в оперативной памяти: публикациях, датированных 2015-м, 2017-м, 2019-м годом, фестиваль упоминался как пример значимого городского события. Но в тексте даже не поясняли, в чем его суть – было понятно: сургутяне и так все знают про фестиваль, о нем не нужно никому рассказывать.

Конечно, нам повезло с принимающей стороной. Олег Урушев, который возглавлял тогда сургутское ТВ, буквально положил все силы на то, чтобы фестиваль состоялся. Потом вспоминал: телекомпания взяла кредит, чтобы купить достойное оборудование, сотрудники возвращались домой, только чтобы немного поспать, – и снова ехали работать.

Как я уже говорил, мы по-прежнему дружим с Олегом.

Темный, словно высушенный на солнце балиец сливал в стакан кровь змеи. Совсем недавно она была жива… Она и сейчас продолжала жить, только уже как лекарство для повышения иммунитета.

Змеиная кровь на Бали считается едва ли не самым популярным средством профилактики всевозможных заболеваний.

– Попробуешь? – предложила дочь.

– Да, – я кивнул, хотя не был до конца уверен, что мне стоит это дегустировать. Но – вдруг это единственный мой шанс испытать на себе эффективность балийского лекарства? В конце концов, что я теряю?

Балиец наполнил стакан кровью второй змеи. Посолил, поперчил, добавил специфических приправ, протянул мне.

Я взял стакан. Стараясь не нюхать и не останавливаться, выпил стакан целиком. Поставил на стол. Первое ощущение не имело никакого отношения к здоровью: «Я сделал это!» А потом я понял, что чувствую себя так, словно мне двадцать лет. Тело требовало физической активности, мозг работал как часы. Все-таки это был не обман: змеиная кровь действительно дает мощный толчок, заряд бодрости.

Дочка смотрела на меня с восхищением.

Но все-таки не змеиная кровь стала для нас главным переживанием.

Балийская музыка – странная, ни на что не похожая, древняя. Балиец ударял в гонг – и звук воспринимался только одним ухом. Снова ударял – и звук шел в другое ухо, оставляя первое совершенно «свободным».

Я не мог понять природу такого формирования звуков, много раз прислушивался – действительно, какие-то звуки шли только в одно ухо, какие-то – только в другое. Мистика.

Через какое-то время он прислал письмо – просил еще денег. Я помню это письмо почти дословно:

В четырех километрах от Оптиной пустыни есть село Нижние Прыски. Не помню, кто предложил нам заехать в церковь, но, согласившись на это, я сам не ожидал, какой подарок себе делаю. Эту фразу каждый из нас слышал много раз: Бог есть любовь. Но только познакомившись с отцом Леонтием, я почувствовал, насколько она верна.

При отце Леонтии появилась фраза «Чтобы сбросить груз тоски, приезжайте к нам в Прыски». Может быть, именно он и был ее автором – не удивлюсь, если так. Он буквально источал любовь, причем ко всем – людям, животным, насекомым… Все свои деньги раздавал тем, кому они, по мнению батюшки, нужнее, не выходил из дома без шоколадок (ими тоже угощал всех подряд), во время поста покупал колбасу – и кормил ею бездомных кошек и собак.

В его церковь периодически приходили мусульмане – молиться вместе с батюшкой (они уважительно называли его «русский мулла»). Его любви хватало на всех.

Я уже знал об этом, когда шел к нему на встречу. Знал и о том, что к отцу Леонтию специально приезжали и епископ Калужский, и Патриарх…

Он поздоровался, заулыбался – и вдруг заговорил со мной на чистейшем узбекском языке. Откуда? Как? Я что, стал свидетелем чуда и святость отца Леонтия настолько сильна, что он может говорить на любом человеческом языке?

– Я вырос в Ферганской области, – он улыбнулся моему недоумению. – Дедушка приехал в Среднюю Азию из России, там я и родился. И школу закончил в нашем кишлаке, только потом уехал, поступил в духовную семинарию.

С богом он связал себя сразу – с тех пор, как начал себя сознавать.

– У меня же мамочка православная, – объяснял мне. – А мамочка меня же не обманет!

Кажется, он не произносил слов без уменьшительно-ласкательных суффиксов. У него все и всё было – деточки, конфеточки, шоколадочки… В Нижние Прыски он приехал в 60-е годы, когда церковь здесь была почти полностью разрушена. Восстанавливал ее сам и одновременно восстанавливал и историю Оптиной пустыни – находил могилы старцев, связывался с теми, кто еще застал их живыми, расспрашивал о важных мелочах…

Как и любому делу, за которое брался, он отдавался целиком. Но сильнее всего он отдавал себя людям.

Мы сдружились с ним, а мой сын Миша считал себя его духовным сыном. Он приезжал к нам в гости в Протасово, привозил святой земли – и это он отметил то место, где должна была быть построена клиника, которую возглавил мой сын.

Освящал клинику уже отец Илий – лично прошел все три этажа, не пропустил ни одного кабинета. С тех пор прошло больше десяти лет – клиника «Рехаб Фемили» успешно работает.

Хочется увидеть массу других мест, в которых я еще не бывал. Успею ли? Позволит ли коронавирус открыть нам границы?

Трудно смириться с тем, что мне уже 74 года. Когда я отмечал свое 36-летие, почувствовал вдруг, что внутреннее ощущение возраста остановилось. И несмотря на календарные 36 лет, внутри мне по-прежнему 35.

Я так и остался 35-летним. И мне странно, что я уже не могу взбежать по лестнице на 12-й этаж – только спокойно взойти.

Мысли о смерти? Да, они возникают, но пока звучат для меня довольно абстрактно. Впрочем, мой любимый писатель Кастанеда говорил, что Дон Хуан учил его: у настоящего воина смерть всегда находится слева, на расстоянии вытянутой руки.

Что ж, пусть будет там. В любом случае – весь обзор она мне не загораживает.

Я писал эту книгу больше года. Надеюсь, что она кому-то понравится, кому-то – нет. Да, я надеюсь, что реакции будут разными – это означало бы, что книга действительно вызывает эмоции. Но больше всего мне хотелось бы, чтобы книга была полезна молодому современному читателю.

Всю свою жизнь я работал с молодежью, ориентировался на нее. И хотя современное поколение для меня во многом – загадка, я стараюсь ее разгадать, общаясь с внуками и внучками. Я сверяю по ним свои мысли и чувства. И очень дорожу тем, что мы с внуком Мишей тесно общаемся и понимаем друг друга как никто.

Надеюсь, мой рассказ поможет кому-то принять правильное решение, сделать верный шаг. В моей судьбе было много ошибок – сейчас я это понимаю. Но время не имеет обратного хода, жизнь не переиграешь. Поэтому – пусть так. Что было – то было. Я благодарен судьбе за то, что мне выпала именно такая жизнь.

Папа и мама

С мамой

С отцом

С сыном Михаилом

С Роланом Быковым и Фазилем Искандером на съемках программы «12 этаж»

Эфир программы «12 этаж»

С Владиславом Листьевым и Дмитрием Захаровым, программа «Взгляд»

Молодежная редакция Центрального телевидения

С Михаилом Горбачевым

С Эдуардом Шеварднадзе у Белого дома в Москве во время путча ГКЧП, 19 августа 1991 года

С Борисом Ельциным

Юбилей ТВ-6

Юбилей «Взгляда»

Фестиваль Национальной ассоциации телерадиовещателей

Индия

Мой сын Михаил с женой Аней и дочками Анечкой и Юлечкой

Моя дочь Юлия с сыновьями Михаилом и Тихоном

Людмила Сагалаева

«…у меня замечательная жена. Я никогда не говорил об этом вслух, но сегодня должен сказать – очень многим в жизни я обязан ей».