Слово прибыло в Скрипторий в старом конверте. Прежний адрес зачеркнули и на его месте написали: «Оксфорд, Саннисайд, доктору Мюррею».

Работа папы заключалась в том, чтобы вскрывать письма, а моя — сидеть у него на коленях, словно королева на троне, и вынимать слова из бумажных колыбелей. Папа говорил мне, в какую стопку положить листочек со словом. Иногда он накрывал мою ладонь своей, водил пальцем по буквам и нашептывал мне их на ухо. Папа произносил слово, я повторяла, а потом он объяснял, что оно означает.

То слово было написано на клочке коричневой бумаги, небрежно оторванной так, чтобы подогнать ее под желаемый доктору Мюррею размер. Я приготовилась выучить новое слово, но почему-то папина ладонь не накрыла мою. Я повернулась, чтобы поторопить его, но выражение папиного лица остановило меня. Мы сидели так близко, но он, казалось, был совсем далеко.

Я снова посмотрела на слово, пытаясь понять, в чем дело. Без папиной помощи я обвела пальцем каждую букву.

— Что это значит? — спросила я.

— Лилия, — ответил папа.

— Как мама?

— Да, как мама.

— То есть мама будет в Словаре?

— Да, в каком-то смысле.

— Мы все будем в Словаре?

— Нет.

— Почему? — Я чувствовала, как опускаюсь и поднимаюсь в такт папиному дыханию.

— Чтобы попасть в Словарь, слово должно что-то значить.

— Мама была как цветок? — спросила я, опять взглянув на слово.

Папа кивнул.

— Как самый прекрасный из них.

Он взял слово и прочитал предложение, написанное под ним. Затем перевернул бумажку, чтобы посмотреть, нет ли продолжения.

— Этого недостаточно, — заявил он и снова прочитал написанное.

Его глаза бегали по строчкам, выискивая недостающий смысл. Затем он отложил листочек в самую маленькую стопку.

Папа отодвинул стул от стола, и я слезла с его колен. Сейчас он передаст мне листочки. Я обожала раскладывать их по ячейкам. Это было еще одно задание, которое поручал мне папа. Он взял со стола наименьшую из стопок, и я попробовала угадать, в какую ячейку нужно положить маму. «Ни далеко, ни близко, ни высоко, ни низко», — промурлыкала я себе под нос. Но вместо того чтобы отдать мне слова, папа шагнул к каминной решетке и бросил их в огонь.

Всего было три листочка. Когда папа разжал руку, поток горячего воздуха разнес их по разным углам топки. Листочек с «лилией» начал скручиваться.

Я слышала свой собственный вопль, когда бежала к камину. Как папа зовет меня, я тоже слышала. Листочек корчился в пламени. Я потянулась к огню, чтобы спасти его, но коричневая бумага обуглилась, а буквы превратились в тени. Я надеялась удержать бумажку, как прошлогодний дубовый листик, поблекший и хрупкий, но стоило моим пальцам дотронуться до слова, как оно рассыпалось.

Я бы так и стояла вечно у камина, но папа с силой оттолкнул меня. Он выбежал со мной из Скриптория и засунул мою руку в снег. Его лицо побледнело, а я сказала, что мне ничуть не больно. Когда я разжала руку, на обожженной коже остались обугленные остатки слова.

Некоторые слова важнее, чем другие. Я знала об этом с детства, потому что выросла в Скриптории, однако мне потребовалось много времени, чтобы понять почему.

Скрипторий. Слово звучит так, будто означает грандиозное здание, где легчайшие шаги эхом разносятся между мраморным полом и позолоченным куполом. Однако это был всего лишь сарай в саду одного из домов в Оксфорде.

Вместо лопат и граблей в нем хранились слова. Каждое слово английского языка записывалось на листок размером с открытку. Их присылали со всего мира, и они хранились пачками в сотнях ячеек на стенах сарая. Доктор Мюррей был единственным, кто называл его Скрипторием. Вероятно, он считал унизительным хранить английский язык в садовом сарае. Все остальные, кто в нем работал, называли его Скриппи. Все, кроме меня. Мне нравилось, как слово Скрипторий танцевало во рту и нежно касалось моих губ. Произносить его я научилась не сразу, но, когда у меня получилось, ничего другого мне было не нужно.

Однажды папа помог мне найти в ячейках слово «скрипторий». Всего было пять листочков с примерами того, как его раньше использовали. Каждому определению было чуть более ста лет, и ни в одном из них не упоминался сарай в саду дома в Оксфорде. Листочки утверждали, что скрипторий — это мастерская для переписывания рукописей в монастыре.

Впрочем, я понимала, почему доктор Мюррей выбрал это название. Он и его помощники напоминали монахов, а я в свои пять лет легко воображала, что Словарь — их Священное Писание. Когда доктор Мюррей сказал, что понадобится вся жизнь, чтобы собрать все слова, я не поняла, о чьей жизни он говорил. Его волосы уже были седыми, как пепел, а они только наполовину разобрали вторую букву алфавита — В.

Папа и доктор Мюррей вместе работали учителями в Шотландии еще задолго до появления Скриптория. Так как они были друзьями, а я была лишена материнской заботы и папу считали самым надежным лексикографом, все закрывали глаза на мое присутствие во время работы.

Скрипторий казался волшебным — в его стенах хранилось все, что было, есть и будет. Книги лежали везде, где только можно. Старые словари, истории и сказки древних времен заполняли полки, отделявшие друг от друга столы или создававшие укромный уголок для стула. Ячейки закрывали стены от пола до потолка. Они были забиты листками. Папа как-то сказал, что если я прочитаю каждый из них, то пойму смысл всего на свете.

В самом центре стоял сортировочный стол. На одном конце стола сидел папа, слева и справа от него работали трое помощников. К другому концу стола было приставлено бюро доктора Мюррея, так что он мог видеть все слова и людей, которые помогали ему с ними разобраться.

Мы всегда приходили раньше других лексикографов, поэтому и папа, и слова ненадолго оказывались в моем распоряжении. Я сидела у него на коленях, и мы вместе разбирали листочки. Когда мне встречалось незнакомое слово, папа читал определение к нему и помогал понять его значение. Если я задавала дополнительные вопросы, он старался найти книгу, из которой была взята цитата, и зачитывал мне целые главы. Это было похоже на поиски сокровищ, и иногда мне удавалось найти настоящее золото.

— «Этот мальчик был большой бездельник и озорник», — прочитал папа цитату, которую он только что вытащил из конверта.

— Я тоже бездельник и озорник? — спросила я.

— Иногда, — ответил папа, пощекотав меня.

Мне стало интересно, кто этот мальчик, и папа показал, что было написано сверху на листочке.

— «Волшебная лампа Аладдина», — прочитал он.

Когда пришли другие работники, я скользнула под сортировочный стол.

— Сиди тихо как мышка и не мешай, — велел папа.

Прятаться под столом было совсем не сложно.

Вечером я сидела у папы на коленях возле растопленного камина, и мы читали «Волшебную лампу Аладдина». Папа сказал, что эта сказка очень старая. Она была про мальчика из Китая. Я спросила, есть ли еще похожие сказки, и папа ответил, что их целая тысяча. Я никогда раньше не слышала подобных историй, не была в таких местах и не знала этих людей. Я оглядела Скрипторий и представила его лампой джинна. Он тоже был неприметным снаружи и полным чудес внутри. Некоторые вещи нам кажутся другими, не такими, какие они есть на самом деле.

На следующий день я стала просить папу прочитать мне еще одну сказку, забыв, что нужно сидеть тихо, как мышь.

— Бездельницу могут выгнать отсюда, — предупредил папа, и я представила, что меня отправили в пещеру Аладдина. Остаток дня я просидела под сортировочным столом, где меня в конце концов и нашло маленькое сокровище.

Это был листочек со словом, который слетел с края стола. Пока он медленно приземлялся, я решила спасти его и самой отнести доктору Мюррею.

Я наблюдала за ним. Листочек долго кружился, подхваченный невидимым потоком воздуха, и я ждала, когда же он упадет на пыльный пол, но этого не случилось. Он парил, как птица, и, почти приземлившись, перекувыркнулся в воздухе, словно по велению джинна. Каково же было мое удивление, когда он упал мне прямо на колени.

Листочек лежал в складках моего платья, как звезда, упавшая с неба. Я не осмеливалась к нему прикоснуться. Трогать листочки со словами мне разрешалось только в присутствии папы. Я хотела позвать его, но не смогла вымолвить ни слова. Так и сидела с листком на коленях, сгорая от желания прикоснуться к нему. Что это за слово? Кто уронил его? Никто за ним так и не наклонился.

Наконец я взяла листок, стараясь не помять его серебристые крылышки, и поднесла к глазам. В полумраке моего укрытия читать было сложно, и я переползла туда, где в просвете между двумя стульями сверкали пылинки.

Я поднесла листочек к свету. Черные чернила на белой бумаге. Восемь букв. Первая — B, похожая на бабочку. Остальные буквы я проговорила, как учил папа: O — круглая, как апельсин, N — от слова night, D — от слова dog, M — это доктор Мюррей, A — от слова apple, I — от слова ink, D — снова dog. Буквы я произносила шепотом. Первая часть сложилась легко: bond. Вторая часть не сразу получилась, но потом я вспомнила, как A и I читаются вместе. Maid.

Это слово — bondmaid[1]. Под ним, как клубок ниток, переплетались другие слова. Я не смогла понять, были ли они цитатой, присланной по почте, или их написал кто-то из помощников доктора Мюррея. Папа говорил, что они часами сидят в Скриптории для того, чтобы разобрать каждое новое слово и внести его в Словарь. Эта работа была важной еще и потому, что давала мне возможность обучаться, питаться три раза в день и становиться прекрасной молодой леди. Все эти слова, сказал он, были для меня.

— Вы каждое слово внесете в Словарь? — спросила я однажды.

— Нет, некоторые пропустим, — ответил папа.

— Почему?

Он задумался.

— Они просто недостаточно значимые.

Я нахмурилась.

— Слишком мало людей написало о них доктору Мюррею, — пояснил папа.

— А что случается с пропущенными словами?

— Они возвращаются в ячейки. И если информации о них недостаточно, мы потом выбрасываем листочки.

— Но ведь слова могут забыться, если не попадут в Словарь.

Папа склонил голову набок и посмотрел на меня так, будто я сказала что-то важное.

— Да, могут.

Так я выяснила, как выбрасывают слова, поэтому аккуратно сложила bondmaid и спрятала в карман платья.

Секунду спустя под стол заглянул папа.

— Ну, беги, Эсме! Лиззи ждет тебя.

Я посмотрела сквозь все ножки — стульев, столов, людей — и увидела юную служанку Мюррея. Она стояла в проеме двери. Длинное платье было туго повязано на поясе, но сверху и снизу все равно оставалось слишком много ткани. Лиззи жаловалась мне, что ей еще расти и расти, пока платье станет впору. Когда я смотрела на нее снизу вверх из-под стола, мне казалось, что она одета в маскарадный костюм. Я проползла между всеми ножками и бросилась к ней.

— В следующий раз заходи и ищи меня. Так веселее! — предложила я ей.

— Там мне не место, — она взяла меня за руку и повела к большому ясеню.

— А где твое место?

Она нахмурилась и пожала плечами.

— Наверное, в комнате наверху. На кухне, когда я помогаю миссис Баллард, а когда не надо помогать, то и там мне не место. В церкви Святой Марии Магдалины по воскресеньям.

— И это все?

— Еще в саду, когда я за тобой присматриваю, чтобы мы не путались под ногами у миссис Би. И все чаще и чаще на Крытом рынке, потому что у нее болят колени.

— Ты всегда жила в Саннисайде? — спросила я.

— Нет, не всегда, — Лиззи взглянула на меня, и я заметила, что ее улыбка исчезла.

— А где ты была?

— С матушкой и со всеми нашими малявками.

— Кто такие малявки?

— Дети.

— Как я?

— Как ты, Эссимей.

— Они умерли?

— Только матушка умерла, а малышей забрали. Не знаю куда. Они были слишком маленькие для прислуживания.

— Что такое прислуживание?

— Ты перестанешь задавать свои вопросы? — Лиззи подхватила меня под мышки и стала кружить до тех пор, пока у нас обеих не закружилась голова и мы не упали на траву.

— А где мое место? — спросила я, переведя дух.

— Я думаю, в Скриппи, с твоим отцом. В саду, в моей комнате и на табурете в кухне.

— А дома?

— И дома, конечно. Хотя, мне кажется, ты проводишь больше времени здесь, чем там.

— Но у меня нет воскресного места, как у тебя, — сказала я.

— И у тебя есть, — Лиззи снова нахмурилась. — В церкви Святого Варнавы.

— Мы туда редко ходим. Папа всегда приносит с собой какую-нибудь книжку. Поставит ее перед псалмами и читает, вместо того чтобы петь. — Я рассмеялась, вспомнив, как папа беззвучно открывает и закрывает рот, подражая прихожанам.

— Ничего смешного, Эссимей! — Лиззи нащупала крестик, который носила под одеждой. Я испугалась, что она подумает о папе плохо.

— Это потому, что Лили умерла, — объяснила я.

Хмурое лицо Лиззи стало грустным, и это мне тоже не понравилось.

— Он говорит, что я сама должна принять решение, верить ли мне в Господа и Небеса, поэтому мы и ходим в церковь, — Лиззи расслабилась, и я решила вернуться к более легкой теме. — Мое самое любимое место в Саннисайде — это Скрипторий. Потом — твоя комната. Потом — кухня, особенно когда миссис Баллард печет пятнистые лепешки.

— Ты такая смешная, Эссимей. Это фруктовые лепешки, а пятнышки — это изюм.

Папа говорил, что Лиззи — еще сама ребенок. Я тоже это заметила, когда он с ней разговаривал. Лиззи стояла так тихо, как могла, сцепив руки, чтобы они у нее не ерзали, и со всем соглашалась, молча кивая головой. Похоже, она побаивалась его, как и я доктора Мюррея, но, как только папа уходил, Лиззи косилась на меня и подмигивала.

Мы лежали на траве, и мир все еще кружился перед глазами. Внезапно Лиззи протянула руку и вытащила из-за моего уха цветок. Как волшебница.

— У меня есть секрет, — заявила я.

— Какой, моя капустка?

— Здесь не скажу. Он может улететь.

Мы на цыпочках пробрались через кухню к узкой лестнице, ведущей в комнату Лиззи. Миссис Баллард нагнулась над мучным мешком в кладовой, и я видела только ее большой зад, прикрытый складками темно-синей юбки. Если бы она нас заметила, то наверняка придумала бы для Лиззи какое-нибудь поручение, и моему секрету пришлось бы подождать. Я приложила палец к губам, но еле сдержалась, чтобы не захихикать. Лиззи схватила меня костлявыми руками и потащила вверх по лестнице.

В комнате было холодно. Лиззи стянула покрывало с кровати и постелила его на голый пол, как коврик. Мне стало интересно, были ли в соседней комнате дети Мюрреев. За стеной находилась детская, и мы иногда слышали плач маленького Джоуэтта, но обычно он плакал недолго, потому что миссис Мюррей или кто-то из старших детей сразу же приходили к нему. Прислонившись к стене, я услышала, как малыш просыпается — оттуда доносилось тихое гуление, еще не превратившееся в слова. Я представила, как он открывает глаза и понимает, что рядом никого нет. Джоуэтт сначала захныкал, а потом стал реветь. В этот раз к нему пришла Хильда. Когда плач затих, я узнала ее по звонкому голосу. Хильде было тринадцать, как и Лиззи. Ее младшие сестры, Элси и Росфрит, вечно ходили за ней по пятам. Усаживаясь на покрывало вместе с Лиззи, я представила, как девочки за стеной делают то же самое. Интересно, в какую игру они бы сыграли?

Мы сидели напротив друг друга, скрестив ноги и соприкасаясь коленями. Я подняла руки, чтобы сыграть в ладошки, но Лиззи, увидев мои обожженные розовые пальцы, замерла.

— Они уже не болят, — сказала я.

— Точно?

Я кивнула, и мы стали играть в ладошки, однако Лиззи щадила мои поврежденные пальчики, и звучных хлопков не получалось.

— Итак, что там у тебя за секрет, Эссимей? — спросила она.

Чуть не забыла! Я вытащила из кармана листочек, который упал мне утром на колени.

— И что это? — Лиззи взяла бумажку и повертела ее в руках.

— Это слово, но я смогла прочитать только здесь, — я указала на bondmaid. — Прочитаешь мне остальное?

Лиззи провела пальцем по словам так же, как я, потом вернула мне листок.

— Где ты нашла его? — спросила она.

— Он сам меня нашел, — ответила я, но, когда поняла, что этого недостаточно, тут же добавила: — Его кто-то из сотрудников выбросил.

— Так прямо взял и выбросил?

— Да, — ответила я, почти не отводя взгляд. — Некоторые слова не имеют смысла, и они их выбрасывают.

— Ну и что ты будешь делать со своим секретом? — поинтересовалась Лиззи.

Об этом я еще не думала. Мне просто хотелось показать ей листочек. Я понимала, что нельзя просить папу сохранить его, но и в кармане платья он не мог оставаться вечно.

— Можешь сберечь его для меня? — спросила я.

— Да, если хочешь. Но что в нем такого особенного?

Особенным было то, что слово попало именно ко мне. Конечно, это мелочь, но не совсем. Слово было таким маленьким и хрупким, и оно могло не значить ничего важного, но мне нужно было спасти его от камина. Я не знала, как объяснить это Лиззи, да та и не настаивала. Вместо этого она встала на четвереньки и достала из-под кровати маленький деревянный сундук.

Я увидела, как Лиззи провела пальцем по тонкому слою пыли на поцарапанной крышке. Она не спешила его открывать.

— Что внутри? — спросила я.

— Ничего. Все, с чем я приехала, теперь висит в том шкафу.

— Может быть, он пригодится тебе для путешествий?

— Не пригодится, — ответила она и открыла защелку.

Я положила свой секрет на дно сундука и снова села на корточки. Листочек выглядел маленьким и одиноким. Я переложила его сначала в одну сторону, потом в другую. Наконец взяла его в руки.

Лиззи погладила меня по волосам:

— Тебе нужно найти другие сокровища, чтобы ему не было так одиноко.

Я встала, подняла листочек над сундуком как можно выше и разжала пальцы. Покачиваясь из стороны в сторону, он медленно опускался, пока не приземлился в одном из углов сундука.

— Вот здесь он хочет быть, — сказала я и наклонилась, чтобы разгладить бумажку. Только она не разглаживалась. Под обивкой дна был бугорок. Край ткани был уже отклеен, поэтому я отодвинула его немного.

— Сундук не пустой, Лиззи! — воскликнула я, когда показалась головка булавки.

Лиззи наклонилась ко мне, чтобы понять, о чем я говорю.

— Это булавка для шляпы, — сказала она, поднимая ее. На головке булавки были нанизаны три разноцветные бусины. Лиззи задумчиво покрутила находку между пальцами. Было видно, что она что-то вспомнила. Лиззи прижала булавку к груди, поцеловала меня в лоб и бережно положила ее на прикроватный столик рядом с маленькой фотографией своей матери.

Дорога домой в Иерихон обычно занимала больше времени, чем следовало, потому что я была маленькой, а папа любил неспешно прогуливаться, покуривая трубку. Мне нравился запах его табака.

Мы пересекли широкую Банбери-роуд и двинулись вниз по улице Сент-Маргарет мимо высоких домов с красивыми садами и деревьями, затенявшими тротуар. Потом мы петляли по узким улочкам, где дома прижимались друг к другу, как листочки в своих ячейках. Когда мы свернули на улицу Обсерватории, папа постучал трубкой о забор, сунул ее в карман и посадил меня себе на плечи.

— Скоро ты станешь слишком большой для моих плеч, — проговорил он.

— Я уже больше не буду малявкой, когда вырасту?

— Тебя так Лиззи называет?

— И так, и капусткой, и Эссимей.

— Малявка — мне понятно, Эссимей — тоже, но почему она тебя зовет капусткой?

Капустка всегда сопровождалась объятиями или теплой улыбкой, и мне это слово почему-то казалось вполне уместным.

Наш дом находился посредине улицы Обсерватории, сразу же за углом улицы Аделаиды. Когда мы дошли до входной двери, я посчитала вслух: «Раз, два, три — у этого дома замри!»

У нас был старый дверной молоток из меди в форме руки. Лили нашла его в ларьке с безделушками на Крытом рынке. Папа сказал, что молоток был потускневшим и поцарапанным, а между пальцами забился речной песок, но он почистил его и прикрепил к двери в день их свадьбы. И вот сейчас он достал из кармана ключ, я наклонилась вперед, накрыла руку Лили своей и постучала четыре раза.

— Никого нет дома, — сказала я.

— Сейчас будут.

Папа распахнул дверь, и я пригнулась, когда он переступал порог.

Он опустил меня на пол, поставил сумку на комод и подобрал с пола письма. Я прошла за ним по коридору на кухню и села за стол ждать, пока он приготовит ужин. Трижды в неделю к нам приходила горничная, чтобы убираться, готовить и стирать нашу одежду, но в тот день ее не было.

— Я стану прислугой, когда вырасту?

Папа встряхнул сковороду, чтобы перевернуть сосиски, и посмотрел на меня.

— Нет, не станешь.

— Почему?

Он снова встряхнул сосиски.

— Трудно объяснить.

Но я ждала ответа. Папа тяжело вздохнул, и складки между его бровями стали еще глубже.

— Лиззи повезло, что она стала служанкой, а для тебя это было бы неудачей.

— Не понимаю.

— Я так и думал.

Папа слил воду с гороха, размял картофель и выложил все на тарелки с сосисками. Сев за стол, он сказал:

— Для разных людей, Эсси, прислуживание имеет разное значение, в зависимости от их положения в обществе.

— Все эти значения попадут в Словарь?

Складки между бровями разгладились.

— Заглянем завтра в ячейки, хорошо?

— А Лили смогла бы объяснить значение прислуживания? — спросила я.

— Твоя мама объяснила бы тебе все на свете, — ответил папа. — Но без нее мы должны полагаться на Скриппи.

На следующее утро, прежде чем разобрать почту, папа приподнял меня, чтобы я заглянула в ячейку со словом прислуживание.

— Давай посмотрим, что мы там сможем найти.

Я с трудом дотянулась до ячейки. В ней лежала целая пачка листочков. Слово прислуживание было написано на самом верхнем из них, а чуть ниже него: разные значения. Мы сели за сортировочный стол, и папа разрешил мне развязать шнурок, которым были скреплены листочки с определениями. Они были разделены на четыре маленькие стопки, у каждой из которых был свой заглавный листочек со значением слова, предложенным кем-то из самых опытных помощников доктора Мюррея.

— Эдит собирала их, — сказал папа, раскладывая листочки на столе.

— Тетя Дитте?

— Она самая.

— Значит, она лекси… лексиграфа, как ты?

— Лексикограф. Нет, но она весьма образованная дама. Нам повезло, что работа над Словарем стала ее хобби. Она постоянно присылает доктору Мюррею новое слово или его определение.

Каждую неделю тетя Дитте присылала письма и нам. Папа зачитывал их вслух, потому что они касались в основном меня.

— Я тоже ее хобби?

— Ты — ее крестница, а это куда важнее, чем хобби.

На самом деле тетю Дитте звали Эдит, но, когда я была совсем маленькой, я с трудом выговаривала ее имя. Тетя сказала, что я могу называть ее, как мне нравится. В Дании ее бы звали Дитте. «Дитте, сладостей хотите?» — придумала я рифму и больше никогда не звала ее Эдит.

— Теперь давай посмотрим, какие определения Дитте дала слову прислуживание, — сказал папа.

Многие цитаты описывали работу Лиззи, но ни одна из них не объясняла, почему прислуживание для нас имеет разное значение. В последней стопке не было заглавного листочка.

— Это дубликаты, — объяснил папа, помогая мне читать слова.

— Что с ними будет? — спросила я. Но ответить он не успел, потому что дверь Скриптория открылась и вошел один из помощников доктора Мюррея, на ходу завязывая галстук, как будто только что его накинул на шею. Он завязал его криво, а потом еще и под жилет забыл спрятать.

Мистер Митчелл посмотрел через мое плечо на листочки, разложенные на столе. Темная прядь волос упала ему на глаза. Он откинул ее назад, но масла для волос было слишком мало, чтобы удержать ее на месте.

— Прислуживание, — прочитал он.

— Лиззи прислуживает, — сказала я.

— Да, это так.

— Но папа говорит, что для меня будет неудачей стать служанкой.

Мистер Митчелл посмотрел на папу. Тот пожал плечами и улыбнулся.

— Когда ты вырастешь, Эсме, я думаю, ты сможешь делать все, что захочешь, — ответил мистер Митчелл.

— Хочу стать лексикографом.

— Ну что же, это хорошее начало, — сказал мистер Митчелл, указывая на листочки.

В Скрипторий вошли мистер Мейлинг и мистер Балк, обсуждая слово, о котором они спорили накануне. Потом пришел доктор Мюррей в черной широкой мантии. Я переводила взгляд с одного мужчины на другого и старалась определить их возраст по цвету и длине бород. У папы и мистера Митчелла они были короткими и темными, а у доктора Мюррея седеющая борода доходила до верхней пуговицы жилета. Длина бород мистера Мейлинга и мистера Балка была средней. Раз они все уже пришли, мне пора исчезнуть. Я залезла под стол и стала ждать падающие листочки. Очень хотелось, чтобы меня нашло еще одно слово. Но этого не случилось. Впрочем, когда папа отправил меня к Лиззи, мои карманы не были пустыми.

— Еще один секрет, — сказала я, показав Лиззи маленький листочек.

— Можно ли мне разрешать тебе выносить секреты из Скриппи?

— Папа сказал, что это дубликат. Там есть еще один такой же листок.

— Что тут написано?

— Что ты должна прислуживать, а я — вышивать, пока какой-нибудь джентльмен не захочет на мне жениться.

— Правда? Тут так написано?

— Наверное.

— Тогда мне нужно научить тебя вышивать.

— Спасибо, Лиззи, не надо, — ответила я. — Мистер Митчелл сказал, что я смогу стать лексикографом.

В последующие дни я, как обычно, помогала папе разбирать почту, а затем залезала под стол и ждала падающих слов. Но когда они падали, их сразу же подбирал кто-то из помощников. Через несколько дней я забыла, что нужно поджидать слова, а через пару месяцев забыла и о сундуке под кроватью Лиззи.

— Туфли? — спросил папа.

— Блестят, — ответила я.

— Чулки?

— Подтянуты.

— Платье?

— Чуть-чуть короткое.

— И узкое?

— Нет, в самый раз.

— Уф! — сказал папа, вытирая лоб.

Он посмотрел на мои волосы.

— Откуда их столько взялось? — пробормотал он, приглаживая мою шевелюру своими большими неуклюжими руками. Рыжие кудри скользили у него между пальцев, и он пытался их поймать, но у него все равно ничего не получалось: только зацепит одну прядь, другая выскочит. Я стала хихикать, и папа развел руками.

Из-за моих волос мы опаздывали, но папа сказал, что сейчас так модно. Когда я спросила, что значит «модно», он объяснил, что это важно для одних и совершенно не волнует других и что это относится ко всему — от шляп и обоев до опозданий на праздники.

— Нам нравится быть модными? — спросила я.

— Нет, не очень.

— Тогда нам лучше поспешить, — я взяла его за руку, и мы помчались по улице. Немного запыхавшись, мы прибежали в Саннисайд уже через десять минут.

Парадные ворота были украшены буквами А и B разных форм и цветов. На прошлой неделе я часами раскрашивала свои буквы и теперь была рада видеть их среди тех, которые разукрасили дети доктора Мюррея.

— Мистер Митчелл пришел. А он модный? — спросила я.

— Ничуть, — папа протянул ему руку, когда тот приблизился.

— Сегодня большой праздник, — сказал он папе.

— Да, долгожданный.

Мистер Митчелл опустился на колени, и мы оказались с ним лицом к лицу. Сегодня он нанес достаточно масла для волос, чтобы они правильно лежали.

— С днем рождения, Эсме!

— Спасибо, мистер Митчелл.

— Сколько тебе исполнилось?

— Шесть лет. Я знаю, что этот праздник не для меня — он в честь букв А и В, — но папа сказал, что мне можно съесть два куска торта.

— Все верно, — он достал маленький сверток из кармана и протянул его мне. — Что за праздник без подарков? Это тебе, юная леди! Возможно, ты будешь раскрашивать ими букву С перед своим следующим днем рождения.

В свертке была маленькая коробочка цветных карандашей, и я улыбнулась мистеру Митчеллу. Когда он вставал, я посмотрела на его ноги. Один носок у него был черный, а другой — зеленый.

Под ясенем накрыли длинный стол, и выглядел он так, как я себе и представляла: белая скатерть, тарелки с едой и стеклянная чаша с пуншем. С ветвей ясеня свисали цветные ленты, и людей было больше, чем я смогла сосчитать. «Никто не захотел быть модным», — подумала я.

Недалеко от стола младшие сыновья доктора Мюррея играли в салки, а девочки прыгали через веревку. Если бы я подошла, меня бы тоже пригласили играть — они всегда так делали, — но веревку я держала неуклюже, а во время прыжков все время сбивалась с ритма. Они бы меня подбодрили, и я бы попробовала еще раз. Но разве приятно прыгать через веревку, если ее постоянно кто-то задевает? Я смотрела, как Хильда и Этельвин крутили ее в такт считалочке. Росфрит и Элси держались за руки и прыгали все быстрее и быстрее, подстраиваясь под нарастающую скорость сестер. Росфрит было четыре года, а Элси была всего лишь на несколько месяцев старше меня. Их белокурые косы летали вверх-вниз, словно крылья. За все время, что я наблюдала за девочками, они ни разу не сбились с ритма. Я дотронулась до своих волос и поняла, что заплетенная папой коса распустилась.

— Подожди здесь, — велел папа.

Обходя толпу, он пошел в сторону кухни и через минуту вернулся вместе с Лиззи.

— С днем рождения, Эссимей! — сказала она, беря меня за руку.

— Куда мы идем?

— За твоим подарком.

Вслед за Лиззи я поднялась по узкой лестнице, ведущей из кухни наверх. Когда мы вошли в ее комнату, она усадила меня на кровать и полезла в карман.

— Закрой глаза, моя капустка, и вытяни перед собой руки, — попросила она.

Я закрыла глаза и почувствовала улыбку на своем лице. Что-то легкое скользнуло на мои ладони. Ленты. Я заставила себя продолжать улыбаться: у меня дома рядом с кроватью стояла коробка, доверху набитая лентами.

— Можешь открыть глаза.

Две ленты. Не такие блестящие и гладкие, как та, которой папа перевязал мне волосы сегодня утром, но на их концах были вышиты колокольчики — такие же, как на моем платье.

— Они не такие скользкие, как другие, поэтому ты их не потеряешь, — сказала Лиззи и провела пальцем по моим волосам. — И я думаю, они будут отлично смотреться на французских косичках.

Через несколько минут мы с Лиззи уже были в саду.

— А вот и королева бала, — сказал папа. — Как раз вовремя.

Доктор Мюррей стоял в тени ясеня. Перед ним на маленьком столике лежала огромная книга. Он постучал вилкой по краю своего бокала, и все притихли.

— Когда доктор Джонсон начал работать над своим Словарем, он решил не оставлять ни одного слова без внимания. — Доктор Мюррей сделал паузу, чтобы убедиться, что его слушают. — Его решимость вскоре ослабла, когда он понял, что одно исследование ведет к другому, что одна книга ссылается на другую и что искать — не значит найти, а найти — не значит узнать истину.

Я потянула папу за рукав.

— Кто такой доктор Джонсон?

— Редактор прошлого Словаря, — ответил он шепотом.

— Если Словарь уже существует, зачем вы делаете новый?

— В старом Словаре были неточности.

— А у вас хороший Словарь получится?

Папа приложил палец к губам и снова стал слушать доктора Мюррея.

— Мне повезло больше, чем доктору Джонсону, благодаря доброй воле и совместной работе ученых и специалистов. Большинство из них — очень занятые люди, но они настолько увлечены нашим делом, что готовы жертвовать драгоценным временем на редакторскую деятельность и делиться своими знаниями для совершенствования нашей работы.

Доктор Мюррей принялся благодарить всех, кто помог собрать слова на буквы А и В. Список оказался таким длинным, что мои ноги устали стоять. Я села на траву и стала срывать стебельки. Я сдирала с них кожицу до нежно-зеленого слоя и высасывала сок. Только когда я услышала имя тети Дитте, я подняла глаза. Потом прозвучали имена всех, кто работал в Скриптории, в том числе и имя папы.

Когда доктор Мюррей закончил свою речь и стал принимать поздравления, папа подошел к столику и взял Словарь. Он подозвал меня и усадил спиной к шершавому стволу ясеня, а тяжелую книгу положил мне на колени.

— В нем слова моего дня рождения?

— Они самые, — папа открыл книгу и стал переворачивать страницы, пока не дошел до первого слова.

А.

Он перелистнул еще несколько страниц.

Aard-vark[2].

Потом еще несколько страниц.

«Мои слова, — думала я, — все в кожаном переплете и на позолоченных страницах». Казалось, что под их тяжестью я уже никогда не сдвинусь с места.

Папа вернул книгу на столик, и на нее сразу же налетела толпа. Я даже испугалась за слова.

— Осторожнее! — крикнула я.

Но меня никто не услышал.

— А вот и Дитте, — сказал папа.

Я бросилась к ней навстречу, как только она прошла через ворота.

— Ты на торт опоздала, — сказала я.

— Значит, я пришла как раз вовремя, — она наклонилась и поцеловала меня в макушку. — Единственная выпечка, которую я ем, — это кекс «Мадера»[3]. Железное правило, которое помогает мне держать себя подтянутой.

Тетя Дитте была такой же полной, как миссис Баллард, только еще ниже ростом.

— Что значит подтянутой?

— Недостижимо идеальной. Но тебе вряд ли придется об этом беспокоиться, — сказала она и добавила: — Подтянуть — это немного уменьшить.

В действительности Дитте не была мне тетей. Моя настоящая тетя жила в Шотландии. Детей у нее было так много, что совсем не оставалось времени меня баловать. Так говорил папа. У Дитте детей не было, и она жила в Бате с сестрой Бет. День и ночь она собирала цитаты для доктора Мюррея и писала свою «Историю Англии», но все-таки находила время, чтобы посылать мне письма и привозить подарки.

— Доктор Мюррей сказал, что вы с Бет плодливо поработали, — с важностью заявила я.

— Плодотворно, — поправила меня Дитте.

— Это значит хорошо?

— Это значит, что мы собрали много слов и определений для его Словаря. Уверена, он хвалил нас.

— Но вы собрали не так много, как мистер Томас Остин. Он намного плодливее вас.

— Плодотворнее. Да, так и есть. Не представляю, откуда у него столько времени. А теперь давай попробуем пунш. — Дитте взяла меня за необожженную руку и повела к праздничному столу.

Следуя за ней сквозь толпу, я потерялась в лесу коричневых и клетчатых брюк и пестрых юбок. Все хотели поговорить с ней, и каждый раз, когда мы останавливались, я развлекала себя тем, что старалась угадать, кому принадлежат брюки.

— Точно ли его нужно вносить? — спросил какой-то мужчина. — Слово такое неприятное, что, мне кажется, его лучше не предлагать к использованию.

Дитте крепче сжала мою ладонь. Я не распознала мужчину по брюкам и подняла голову в надежде узнать его лицо, но смогла увидеть только бороду.

— Сэр, мы не судьи английского языка. Наша работа заключается в хронике, а не в судействе.

Когда мы наконец добрались до стола под ясенем, Дитте налила два стакана пунша и положила на маленькую тарелку бутерброды.

— Хочешь верь, хочешь нет, Эсме, но я проделала такой путь не для того, чтобы говорить о словах. Давай найдем спокойное место, где можно посидеть, и ты расскажешь, как вы с папой поживаете.

Я повела Дитте в Скрипторий. Когда она закрыла за собой дверь, шум праздника стал тише. Так я впервые оказалась в Скриптории без папы, или доктора Мюррея, или кого-то из помощников. Мы стояли на пороге, и мне хотелось показать Дитте все ячейки, наполненные словами и определениями, все старые словари и брошюры, все гранки, куда слова впервые записывались, пока их не набиралось на целый том. Я долго не могла научиться правильно произносить все эти названия, и сейчас мне хотелось, чтобы Дитте их услышала.

Я указала на один из двух лотков на маленьком столике у двери.

— Сюда складывают все письма, которые пишут доктор Мюррей, папа и все остальные. Иногда в конце дня мне разрешают опускать их в уличный почтовый ящик, — сказала я. — Письма, которые присылаешь ты, попадают в этот лоток. Если в них есть листочки, мы вынимаем их первыми, и папа разрешает мне разложить их по ячейкам.

Дитте порылась в сумочке и достала маленький конверт, так хорошо мне знакомый. И хотя она стояла рядом, от ее аккуратного с наклоном почерка в моей груди появился легкий трепет.

— Решила сэкономить на марке, — пояснила она, протягивая мне конверт.

Я не знала, что с ним делать без папиных указаний.

— Листочки внутри есть? — спросила я.

— Листочков нет. Там просто мое мнение относительно включения в Словарь одного старинного слова, которое так смутило джентльменов из Филологического общества.

— Что это за слово? — спросила я.

Дитте задумалась, закусив губу.

— Боюсь, оно неприличное. Твой папа не обрадуется, если я тебя с ним познакомлю.

— Ты просишь доктора Мюррея не включать его?

— Напротив, милая. Я настоятельно прошу доктора его внести.

Я положила конверт сверху на стопку писем на столе у доктора Мюррея и продолжила свою экскурсию.

— Это ячейки, в которых хранятся листочки, — я обвела рукой ближайшую к себе стену, потом точно так же показала другие стены Скриптория. — Папа сказал, что будут тысячи и тысячи листочков, поэтому для них нужны сотни ячеек. Их сделали на заказ, и доктор Мюррей определил размер листочков, чтобы они помещались в ячейки.

Дитте вытащила пачку листочков, и мое сердце кольнуло.

— Мне нельзя их трогать без папы, — сказала я.

— Ну, если мы будем аккуратны, никто об этом не узнает, — Дитте подмигнула мне, и мое сердце забилось еще быстрее. Она перебирала листочки, пока ей не попался один необычный, по размеру больше, чем другие. — Смотри, слово написано на обратной стороне письма. Видишь? Бумага такого же цвета, как твои колокольчики.

— Что написано в письме?

Дитте прочитала что смогла.

— Здесь только отрывок, но, по-моему, это любовное письмо.

— Зачем кому-то разрезать любовное письмо?

— Смею предположить, что чувства были невзаимными.

Дитте положила листочки обратно в ячейку, и все выглядело так, как будто их никто оттуда и не вытаскивал.

— A здесь слова моего дня рождения, — сказала я, шагнув к самым старым ячейкам, в которых хранились слова на букву А.

Дитте изогнула бровь.

— Над этими словами папа работал до того, как я родилась. Обычно я выбираю какое-нибудь слово в свой день рождения, и он помогает мне его понять, — пояснила я, и Дитте кивнула. — А это сортировочный стол. Папа сидит здесь, мистер Балк — там, а мистер Мейлинг — рядом с ним. Bonan matenon, — произнесла я и посмотрела на Дитте.

— Прости, что?

— Bonan matenon — так здоровается мистер Мейлинг на языке сперанто.

— Эсперанто[4].

— Да, точно! Мистер Уоррелл сидит здесь, а мистер Митчелл — здесь, но ему нравится перемещаться вокруг стола. Представляешь, у него всегда разные носки.

— Откуда ты знаешь?

Я захихикала.

— Знаю, потому что мое место здесь, — я встала на четвереньки и заползла под стол.

— Неужели?

Я хотела пригласить ее к себе, но передумала.

— Чтобы уместиться здесь, нужно быть подтянутой, — сказала я.

Дитте засмеялась и протянула руку, чтобы помочь мне вылезти из-под стола.

— Давай сядем на стул твоего отца.

Каждый год Дитте дарила мне два подарка: книгу и историю. Книги всегда были взрослые, с интересными словами, которые дети обычно не используют. Когда я научилась читать, Дитте заставляла меня делать это вслух. И я читала до тех пор, пока мне не попадалось незнакомое слово. И только тогда она начинала рассказывать историю.

Я открыла книгу.

— «Происхождение пород», — медленно прочитала Дитте, проводя пальцем по словам.

— О чем она? — я полистала страницы в поисках картинок.

— О животных.

— Я люблю животных, — сказала я, затем открыла вступление и начала читать: «Путешествуя на борту корабля Его Величества «Бигль»…» — я посмотрела на Дитте. — Это про собаку?

— Нет! — засмеялась она. — «Бигль» — это название корабля.

Я продолжила:

— «…в качестве…» — я запнулась и показала на следующее слово.

— Натуралиста, — подсказала Дитте, произнеся это слово медленно и четко. — Это человек, который изучает природу: растения и животных.

— Натуралиста, — повторила я и закрыла книгу. — Ты расскажешь мне сейчас историю?

— О чем бы рассказать тебе? — Дитте сделала задумчивый вид, но на ее лице была улыбка.

— Ты знаешь о чем.

Дитте откинулась на спинку стула, и я уютно расположилась у нее на коленях, положив голову ей на плечо.

— Ты подросла за год, — сказала тетя.

— Но я все еще умещаюсь здесь.

Я прижалась к Дитте, и она обняла меня.

— Когда я впервые увидела Лили, она готовила суп из водяного кресса и огурцов.

Я закрыла глаза и представила, как мама помешивает суп в кастрюле. В своем воображении я пыталась одеть ее в обычную одежду, но она отказывалась снимать фату, в которой была на фотографии в спальне папы. Я любила этот снимок, потому что на нем папа смотрел на маму, а мама смотрела прямо на меня. «Фата попадет в суп», — подумала я и улыбнулась.

— Готовила Лили под руководством своей тети — мисс Фёрнли, — продолжила Дитте, — очень высокой и деловой женщины, которая была не только секретарем нашего теннисного клуба, где произошла эта история, но и директрисой маленького частного колледжа для девушек. Лили там училась, а огуречный суп, судя по всему, входил в учебную программу.

— Что такое программа? — спросила я.

— Это список предметов, которые изучают в школе.

— А у меня есть программа в школе Святого Варнавы?

— Ты совсем недавно начала учиться, поэтому в твоей программе есть только чтение и письмо. Тебе добавят другие предметы, когда ты станешь старше.

— Какие предметы добавят?

— Надеюсь, что-то менее обыденное, чем суп из водяного кресса и огурцов. Можно дальше рассказывать?

— Да, пожалуйста.

— Мисс Фёрнли настояла, чтобы Лили приготовила обед для всего нашего клуба. Суп получился ужасным. Все так считали, а кто-то даже сказал об этом вслух. Наверное, Лили услышала эти слова, потому что ушла на кухню и стала вытирать совершенно чистые столы.

— Бедная Лили! — воскликнула я.

— Возможно, ты будешь думать по-другому, когда дослушаешь эту историю до конца. Если бы не тот ужасный суп, ты бы никогда не родилась.

Конец истории я знала и затаила дыхание, слушая дальше.

— К моему удивлению, твой отец каким-то образом доел свою порцию. Он отнес тарелку на кухню и попросил у Лили добавку.

— Папа и добавку съел?

— Да, съел. Во время еды он задавал Лили вопросы один за другим, и за пятнадцать минут она превратилась из стеснительной и неуклюжей девушки в уверенную в себе молодую женщину.

— О чем папа ее спрашивал?

— Чего не знаю, того не знаю, но, когда он доел суп, казалось, что они знают друг друга всю жизнь.

— Ты догадалась, что они поженятся?

— Ну, я помню, что подумала: как хорошо, что Гарри умеет варить яйца, потому что Лили терпеть не могла проводить время на кухне. В общем, да, я подумала, что они поженятся.

— Потом родилась я, и Лили умерла.

— Да.

— Но, когда мы о ней говорим, она оживает.

— Никогда не забывай об этом, Эсме. Словами можно воскрешать.

Новое слово. Я вопросительно взглянула.

— Это значит возвращать из мертвых, — пояснила Дитте.

— Но Лили к нам никогда не вернется по-настоящему.

— Нет, не вернется.

Я затихла, пытаясь вспомнить продолжение истории.

— Потом ты пообещала папе, что станешь моей любимой тетушкой.

— Да, правильно.

— И что ты будешь всегда на моей стороне, даже когда со мной будет трудно?

— Я такое говорила?

Я повернулась, чтобы увидеть ее лицо. Дитте улыбалась.

— Это то, что Лили хотела бы услышать от меня. И я говорила совершенно искренне.

— Конец истории, — сказала я.

Однажды утром во время завтрака папа сказал:

— Слова на букву С, возможно, вызовут волнение ввиду фиктивной величины всевозможных вариантов.

Мне понадобилось меньше минуты, чтобы разгадать загадку.

— Фиктивной начинается на Ф, а не на В, — сказала я.

Папа не успел еще кашу проглотить — так быстро я ответила.

— Я думал, тебя слово всевозможных смутит.

— Оно тоже на В начинается и означает различных.

— Ответ принимается. Теперь скажи, какое определение тебе нравится больше всего, — папа протянул страницу черновика через кухонный стол.

Прошло три года после праздничного пикника в честь букв А и B, но они все еще работали над гранками для буквы C. Текст на странице уже напечатали, но некоторые строчки были зачеркнуты, а поля исписаны примечаниями папы. Если ему не хватало места, он приклеивал клочок бумаги к краю страницы и писал на нем.

— Мне нравится новый вариант, — сказала я, указывая на клочок бумаги.

— Что там написано?

— «Абы знать правду, пошли за юницей и услышишь ответ из ее уст».

— Почему он тебе нравится?

— Слова какие-то необычные, звучат забавно.

— Это просто старинные слова, — папа взял черновик и перечитал то, что он написал. — Видишь ли, слова со временем меняются: их вид, звучание, иногда даже их значение. У слов своя история, — он провел пальцем по предложению. — Если заменить их другими, то предложение будет звучать по-современному.

— Кто такая «юница»?

— Девушка.

— И я юница?

Папа взглянул на меня и слегка вскинул брови.

— Мне скоро десять исполнится, — напомнила я ему.

— Десять, говоришь? Ну, тогда нет вопросов. Оглянуться не успеешь — и ты уже юница.

— Cлова и дальше будут меняться?

Ложка остановилась на полпути к его рту.

— Возможно, но я думаю, если значение слова будет записано в Словарь, оно станет постоянным.

— Получается, вы с доктором Мюрреем можете дать словам любое значение, какое захотите, и нам всем нужно будет использовать их такими вечно?

— Конечно нет. Наша задача — прийти к согласованию. Мы обращаемся к литературным источникам, чтобы понять, как слово используется, потом придумываем ему определение, которое будет общим для всех значений. Это называется научным подходом.

— Что означает то слово?

— Согласование? Оно означает, что все согласны.

— Вы всех спрашиваете?

— Нет, умница моя, но вряд ли найдется книга, с которой бы мы не сверились.

— А книги кто пишет?

— Разные люди. Ну, хватит вопросов! Ешь кашу, не то в школу опоздаешь.

Прозвенел звонок на обед, и я увидела Лиззи. Она смущенно стояла на своем обычном месте за школьными воротами. Мне хотелось броситься к ней, но я сдержалась.

— Не показывай им свои слезы, — сказала она, взяв меня за руку.

— Я не плакала.

— Ты плакала, и я знаю почему. Я видела, как они тебя дразнили.

Я пожала плечами и почувствовала, как слезы снова наворачиваются на глаза, поэтому я стала смотреть себе под ноги.

— Почему они тебя дразнили?

Я подняла обожженные пальцы. Лиззи стиснула их и поцеловала, а потом так звучно чмокнула меня в ладошку, что я не смогла удержаться от смеха.

— У половины из них отцы с такими же пальцами, — сказала она.

Я удивленно посмотрела на нее.

— Святая правда! У тех, кто работает на литейном заводе, ожоги, словно клеймо, трубят на весь Иерихон[5] об их ремесле. А их малявки — негодяи, если дразнят тебя.

— Но я от них отличаюсь.

— Мы все друг от друга отличаемся, — ответила Лиззи, но она не поняла, о чем я хотела сказать.

— Я как слово alphabetary[6], — пояснила я.

— Никогда такого не слышала.

— Это одно из слов моих дней рождений. Папа говорит, что оно устарело и никто его больше не использует.

— Ты и в классе так разговариваешь? — засмеялась Лиззи.

Я снова пожала плечами.

— У них другие семьи, Эссимей. Они не привыкли говорить о словах, книгах и истории, как ты и твой отец. Некоторые люди чувствуют себя лучше, когда унижают других. Вот вырастешь, и все изменится. Обещаю!

Мы шли молча, и чем ближе подходили к Скрипторию, тем легче мне становилось.

Перекусив бутербродами на кухне вместе с Лиззи и миссис Баллард, я прошла через сад в Скрипторий. Работники доктора Мюррея, занятые либо обедом, либо словами, один за другим подняли головы, чтобы посмотреть, кто пришел. Я тихонько села рядом с папой. Он освободил немного места, и я достала из ранца тетрадь, чтобы выполнить домашнее задание по письму. Когда я закончила, я соскользнула со стула под сортировочный стол.

Листочки не падали, и я разглядывала туфли работников. Каждая пара идеально подходила своему владельцу, и каждая из них имела свои особенности. Туфли мистера Уоррела из тонкой дубленой кожи стояли неподвижно и косолапо, в то время как разношенные туфли мистера Митчелла, напротив, были развернуты носками наружу и без устали притопывали каблуками. Из них выглядывали носки разного цвета. Проворные туфли мистера Мейлинга всегда появлялись в тех местах, где я их совсем не ожидала увидеть. Обувь мистера Балка спряталась под стулом, а туфли мистера Свитмена выстукивали ритм мелодии, которую, как мне казалось, он напевал про себя. Когда я выглядывала из-под стола, на его лице обычно сияла улыбка. Папины туфли нравились мне больше всех, и я всегда рассматривала их последними. В тот день одна туфля лежала на другой, но обе подошвы были повернуты ко мне. Я потрогала крохотную дырочку, которая совсем недавно начала пропускать воду. Туфля качнулась, будто отгоняя муху. Я снова коснулась подошвы, и она застыла в ожидании. Я чуть пошевелила пальцем, и туфля свалилась на бок, сразу превратившись в безжизненное старье. Нога, освободившаяся из нее, принялась щекотать мне руку. У нее это получалось так неуклюже, что я с трудом смогла удержать смех. Я ущипнула большой палец на папиной ноге и отползла в более светлое для чтения место.

Все вздрогнули, когда в дверь Скриптория три раза постучали. Папина нога сразу же нырнула в туфлю.

Из своего укрытия я видела, как папа открыл дверь невысокому мужчине с большими светлыми усами и почти лысой головой.

— Крейн, — представился он, когда папа впустил его внутрь. — Меня ожидают.

Его одежда была ему велика. Наверное, он, как и Лиззи, еще надеялся до нее дорасти. Это был новый помощник доктора Мюррея.

Некоторые работники приходили только на несколько месяцев, но иногда они оставались навсегда, как мистер Свитмен. Он приехал в прошлом году, и из всех мужчин, сидевших за столом, был единственным, кто не носил бороду. Так что я могла видеть его улыбку, а улыбался он часто. Когда папа представлял мистера Крейна остальным мужчинам, он ни разу не улыбнулся.

— А эту маленькую озорницу зовут Эсме, — сказал папа, помогая мне подняться.

Я протянула руку, но мистер Крейн ее не пожал.

— Что она там делала? — спросил он.

— Наверное то, что все дети обычно делают под столом, — ответил мистер Свитмен, и мы улыбнулись друг другу.

Папа наклонился ко мне:

— Эсме, передай доктору Мюррею, что прибыл новый помощник.

Я побежала через сад на кухню, и миссис Баллард провела меня в столовую.

Доктор Мюррей сидел во главе большого стола, а миссис Мюррей — напротив него. Между ними хватило бы места всем одиннадцати детям, но, как сказала Лиззи, трое из них уже вылетели из гнезда. Остальные сидели по обе стороны стола: самые старшие — ближе к доктору Мюррею, самые младшие — на высоких стульях рядом с их матерью. Я молча ждала, пока они прочтут благодарственную молитву. Тогда Элси и Росфрит помахали мне, и я сделала то же самое в ответ. Папино поручение уже казалось мне не таким важным.

— Новый помощник? — спросил доктор Мюррей, когда увидел, как я топчусь у порога.

Я кивнула, и доктор поднялся. Остальные принялись за еду.

В Скриптории папа что-то объяснял мистеру Крейну. Тот обернулся, когда услышал, что мы вошли.

— Доктор Мюррей, сэр, для меня большая честь присоединиться к вашей команде, — мистер Крейн протянул руку и слегка поклонился.

Доктор Мюррей покашлял — хотя это было больше похоже на мычание — и пожал ему руку.

— Эта работа не всем подходит, — произнес он. — Она требует определенного усердия. Вы усердный, мистер Крейн?

— Разумеется, сэр.

Доктор Мюррей кивнул и вернулся в дом, чтобы закончить обед.

Папа продолжил показывать Скрипторий. Всякий раз, когда он объяснял мистеру Крейну, как разбирать листочки, тот кивал и говорил: «Ничего сложного».

— Листочки присылают добровольцы со всего мира, — сказала я, когда папа показывал ему ячейки.

Мистер Крейн хмуро взглянул на меня, но ничего не ответил, и я отступила от него подальше.

Мистер Свитмен положил мне руку на плечо и сказал:

— Однажды мне попался листок из Австралии. Это почти так же далеко от Англии, как другой конец света.

Когда доктор Мюррей вернулся после обеда, чтобы дать мистеру Крейну задание, я не стала их слушать.

— Он здесь ненадолго или навсегда? — шепотом спросила я папу.

— На какое-то время, — ответил он. — Возможно, и навсегда.

Я залезла под стол, и через несколько минут к хорошо известным мне туфлям присоединилась незнакомая пара.

Туфли мистера Крейна были старые, как у папы, но их не чистили уже целую вечность. Я наблюдала, как они старались устроиться поудобнее. Сначала правая туфля легла на левую, затем левая — на правую. В конце концов они обвили передние ножки стула, как будто пытались спрятаться от меня.

Незадолго до того как Лиззи должна была отвести меня обратно в школу, рядом со стулом мистера Крейна упала целая стопка листочков. Папа в шутку заметил, что листочки на букву С стали «слишком тяжелыми для наших возможностей». Он усмехнулся, как делал всегда, когда был доволен своим остроумием.

Мистеру Крейну было не смешно.

— Их плохо скрепили, — сказал он и, наклонившись под стол, постарался захватить как можно больше листочков одним движением. Он зажал их в кулаке так, что они помялись. Я охнула, а мистер Крейн ударился головой о нижнюю часть стола.

— Мистер Крейн, все в порядке? — спросил мистер Мейлинг.

— Девочка слишком большая, чтобы сидеть под столом.

— Она скоро вернется в школу, — заверил его мистер Свитмен.

Когда мое дыхание успокоилось, а Скрипторий снова погрузился в свое обычное шуршание, я ощупала пол. Рядом с начищенными туфлями мистера Уоррелла лежали два листочка. Как будто они знали, что там безопасно и на них никто случайно не наступит. Я подняла их и тут же вспомнила о сундуке под кроватью Лиззи. Я так и не смогла заставить себя вернуть листочки мистеру Крейну.

Увидев Лиззи в проеме двери, я придвинулась к стулу папы.

— Уже пора? — спросил он, хотя мне казалось, что за часами он следил.

Я положила тетрадь в ранец и вышла в сад вместе с Лиззи.

— Можно я кое-что положу в твой сундук, перед тем как пойти в школу?

Я давно не приносила новых секретов, но Лиззи сразу же поняла, о чем идет речь.

— Я все ждала, когда же ты найдешь новые сокровища.

В сундук попадали не только листочки со словами.

В своем шкафу папа хранил два деревянных ящика. Я нашла их, когда мы играли в прятки. Я пыталась залезть подальше в шкаф, в самую темноту, и угол одного из них больно кольнул меня в спину. Я открыла ящик.

Из-за папиных пиджаков и старых, пахнущих сыростью платьев Лили в шкафу было слишком темно, чтобы разглядеть его содержимое, но моя рука нащупала края конвертов. На лестнице послышался топот, и папа запел: «Фи-фай-фо-фам»[7]. Я захлопнула крышку ящика и придвинулась к центру шкафа. Хлынул свет, и я прыгнула папе на руки.

Поздним вечером, когда я уже должна была видеть сны, мне не спалось. Папа все еще вычитывал внизу гранки, поэтому я выскользнула из кровати и на цыпочках прошла по коридору в его спальню.

— Сезам, откройся! — прошептала я и открыла дверцы шкафа.

Я достала оба ящика и уселась с ними под окном спальни. Сумрачный вечерний свет все еще позволял хорошенько рассмотреть их. На первый взгляд ящики казались одинаковыми — светлая древесина, медные уголки, — но один из них был гладким, а другой — шершавым на ощупь. Я придвинула к себе полированный ящик и погладила блестящее дерево. Сотня конвертов, толстых и тонких, сложенных друг с другом в хронологическом порядке. Его белые письма прижимались к ее синим. В основном они чередовались, но встречались два или три белых конверта подряд, как будто папе нужно было так много о чем-то рассказать, что для Лили уже не имело значения. Если прочитать все письма от первого до последнего, они бы рассказали историю их романа, но я знала, что у нее печальный конец. Я закрыла крышку, не тронув ни одного письма.

Другой ящик был тоже наполнен письмами, но не от Лили, а от других людей. Они были связаны пачками, и самая толстая связка была от Дитте. Я вытащила самое последнее письмо и прочитала. В основном оно касалось Словаря: о словах на букву С, которые, казалось, никогда не закончатся, и о том, что Редколлегия просила доктора Мюррея работать быстрее, потому что Словарь обходился слишком дорого. В конце было написано немного обо мне:

Летом в Скриптории всегда было тихо. «Жизнь — это не только слова», — сказал однажды папа, когда я спросила, куда все разъехались, но мне показалось, что он пошутил. Иногда мы ездили в Шотландию к моей тете, но всегда приезжали обратно в Саннисайд раньше остальных. Мне нравилось сидеть под столом и дожидаться возвращения каждой пары туфель. Когда в Скрипторий заходил доктор Мюррей, он спрашивал у папы, не забыл ли он меня дома, и папа всегда притворялся, что забыл. Тогда доктор Мюррей заглядывал под стол и подмигивал мне.

В конце того лета, когда мне исполнилось одиннадцать, ноги мистера Митчелла под столом не появились, а доктор Мюррей стал молчаливым. Мне хотелось увидеть, как нога в зеленом носке ляжет поверх ноги в голубом носке, но место мистера Митчелла пустовало. Другие ноги приуныли. Туфли мистера Свитмена по-прежнему притоптывали, но уже не так ритмично.

— Когда вернется мистер Митчелл? — спросила я папу, но тот долго не отвечал.

— Он упал во время подъема на вершину горы и уже никогда не вернется.

Я вспомнила о его разноцветных носках и карандашах, которые он мне подарил. Я рисовала ими до тех пор, пока от них ничего не осталось, и закончились они уже давно. В моем мире под столом теперь было меньше уюта.

В начале следующего года оказалось, что и сортировочный стол тоже стал маленьким. Как-то раз после обеда я выползала из-под него и больно ударилась головой.

— Ты только посмотри на свое платье! — воскликнула Лиззи, забирая меня на вечерний чай. Моя одежда была в пятнах и пыли. Лиззи отряхивала ее как могла. — Негоже леди ползать по Скрипторию, Эссимей. Я не понимаю, почему твой отец тебе это позволяет!

— Потому что я не леди, — ответила я.

— Но и не кошка.

Вернувшись в Скрипторий, я обошла его вокруг, провела обожженными пальцами по полкам и книгам, и на их кончиках собрались комочки пыли. «Я совсем не прочь быть кошкой», — подумала я.

Мистер Свитмен подмигнул мне, когда я проходила мимо, а мистер Мейлинг спросил:

— Kiel vi fartas[8], Эсме?

— Все хорошо, спасибо, мистер Мейлинг.

Он посмотрел на меня, вскинув брови.

— А как это сказать на эсперанто?

Я задумалась.

— Mi fartas bone, dankon.

Мистер Мейлинг кивнул и улыбнулся:

— Bona.

Мистер Крейн тяжело вздохнул, намекая всем, что я неисправима.

Я собиралась залезть под стол, но передумала. Это было взрослое решение, но мне стало досадно, что не я сама приняла его. Найдя проем между двумя книжными шкафами, я протиснулась в него, встревожив пыль, паутину и два заброшенных листочка.

Они валялись под шкафом справа от меня. Я подняла сначала один, потом второй. Слова на букву C — значит, недавно потерялись. Я спрятала их и посмотрела в сторону сортировочного стола. Ближе всех ко мне сидел мистер Крейн, и под его стулом лежало еще одно слово. Неужели ему все безразлично?

— Эта девочка — воровка.

Я услышала, как мистер Крейн сказал так доктору Мюррею. Тот повернулся в мою сторону, и у меня все похолодело внутри. Мне казалось, что я превращаюсь в камень. Мистер Мюррей вернулся к своему бюро, взял гранки и подошел с ними к папе.

Доктор Мюррей сделал вид, что говорит о словах, но они даже не смотрели на страницы. Когда доктор Мюррей отошел, папа посмотрел через сортировочный стол на проем между книжными шкафами. Встретившись со мной взглядом, он рукой указал на дверь Скриптория.

Когда мы стояли под ясенем, он протянул свою руку ладонью вверх, и я молча смотрела на нее. Он произнес мое имя громче, чем обычно, и заставил вывернуть карманы.

Слово было грубым и неинтересным, но мне нравилась цитата для него. Когда я положила слово папе на ладонь, он смотрел на него так, как будто видел впервые и не знал, что с ним делать. Я видела, как его губы беззвучно повторили слово и предложение под ним.

Я думала, что это мой мочевой пузырь не выдержал, но когда откинула одеяло, то увидела красные пятна на сорочке и простыне. Я закричала. Пальцы были липкими от крови, а спина и низ живота ныли от боли.

Папа влетел в мою комнату, испуганно огляделся вокруг и подошел к кровати. Как только он увидел белье, тревога на его лице сменилась облегчением, но потом он смутился.

Папа присел рядом со мной, и матрас прогнулся под его весом. Он накрыл меня одеялом и погладил по щеке. Я уже поняла, что случилось, и мне тоже стало неловко. Избегая его взгляда, я натянула одеяло повыше.

— Извини, — сказала я.

— Ну что за глупости!

Мы сидели в тишине, и я знала, как сильно папе не хватает сейчас Лили.

— Лиззи уже… — начал он.

Я кивнула.

— У тебя все есть, что нужно?

Я снова кивнула.

— Могу я как-то…

Я покачала головой.

Папа поцеловал меня в щеку и поднялся.

— Сегодня на завтрак будут французские тосты, — сказал он и прикрыл за собой дверь так осторожно, как будто я была инвалидом или спящим младенцем. Но мне уже было тринадцать.

Я сначала подождала, пока он спустится по лестнице, потом откинула одеяло и села на край кровати. Кровь потекла еще сильнее. В тумбочке рядом с кроватью лежала коробка, которую Лиззи специально приготовила для меня. В ней хранились пояса и мягкие салфетки, сшитые из тряпочек. Я собрала подол сорочки и зажала его между бедрами. Папа гремел на кухне, намекая, что путь свободен. С коробкой в руке и скомканной ночной сорочкой между ног я прошла по коридору в ванную комнату.

Папа решил, что вместо школы я проведу день с Лиззи, и я с облегчением вздохнула.

Мы вышли из дома и отправились знакомой дорогой в Саннисайд. Словно ничего не случилось, папа назвал мне слово, над которым работал, и попросил угадать, что оно значит. Думать я ни о чем не могла, и впервые в жизни мне было все равно. Улицы тянулись бесконечно, и все прохожие смотрели на меня, словно знали обо всем. Я шла с таким видом, как будто одежда была мне тесна.

Я почувствовала влажность между ног, а потом след капли на бедре. Когда мы вышли на Банбери-роуд, кровь затекла мне в чулок. Я остановилась и прижала ладонь к кровавому пятну.

— Папа, — всхлипнула я.

Он шел на пару шагов впереди меня, но тут же обернулся. Его взгляд скользнул по моему телу, потом по сторонам, как будто он ждал помощи от прохожих. Он взял меня за руку, и мы бегом помчались в Саннисайд.

— Ох, детка! — воскликнула миссис Баллард и повела меня на кухню. Она кивнула папе, чтобы тот шел по своим делам. Он поцеловал меня в лоб и через сад направился в Скрипторий. Когда пришла Лиззи, она сразу же кинулась нагревать воду.

Наверху она раздела меня и обтерла губкой. Вода в тазу порозовела от моего унижения. Лиззи снова показала, как закрепить пояс на талии и уложить в него салфетки.

— Ты положила слишком мало тряпочек.

Лиззи одела меня в свою сорочку и уложила в постель.

— Боль должна быть такой сильной? — спросила я.

— Наверное, да, — ответила Лиззи. — Хотя я не знаю почему.

Я застонала, и она недовольно взглянула на меня.

— Со временем боль должна уменьшиться. Первый раз — всегда самый тяжелый.

— Должна?

— Некоторым не везет, но могут помочь всякие чаи. Я спрошу у миссис Баллард, есть ли у нее тысячелистник.

— Это долго длится? — спросила я.

Лиззи складывала мои вещи в таз, а я думала о том, что теперь они все окрасятся в красный цвет и станут похожи на рабочую одежду.

— Примерно неделю, — ответила Лиззи.

— Неделю? Мне нужно лежать в постели неделю?

— Нет, только один день. Он самый тяжелый, поэтому так больно. Потом кровь уменьшится и остановится, но салфетками придется пользоваться всю неделю.

Раньше Лиззи рассказывала, что кровотечение будет идти каждый месяц, а теперь говорила, что это будет длиться неделю каждый месяц и что один день в месяц я должна оставаться в постели.

— Не помню, Лиззи, чтобы ты в кровати лежала, — сказала я.

Она засмеялась.

— Мне нужно в самом деле быть при смерти, чтобы весь день проваляться в кровати.

— Но как ты останавливаешь кровь, если она течет по ногам?

— Есть разные способы, но говорить девочке о них не положено.

— Но я хочу знать, — упрямилась я.

Лиззи продолжала стирать вещи в тазу. Она не показывала ни капли брезгливости от того, что моя кровь была на ее коже.

— Если бы ты была прислугой, тебе следовало бы знать, но ты не прислуга. Ты юная леди, и никто не станет возражать, если раз в месяц ты целый день проваляешься в кровати, — с этими словами Лиззи подхватила таз и спустилась по лестнице.

Я закрыла глаза и лежала неподвижно, как доска. Время тянулось медленно, и, наверное, я уснула, потому что мне приснился сон.

Мы с папой пришли в Скрипторий, и мои чулки были испачканы кровью. За сортировочным столом сидели все знакомые мне лексикографы. Даже мистер Митчелл — его разноцветные носки виднелись из-под стула. Никто не поднял головы. Я обернулась к папе, но его уже не было рядом со мной. Он сидел на своем обычном месте за столом, склонившись над словами, как и остальные. Голову никто не поднял. Когда я попыталась подойти к нему, то не смогла. Когда я попыталась уйти, у меня не получилось. Когда я закричала, никто не услышал меня.

— Эссимей, пора домой. Ты весь день проспала, — Лиззи держала в руках мою одежду. — Вещи теплые, они над плитой висели. Пойдем, помогу одеться.

Она снова показала мне, как пользоваться поясом и салфетками, потом сняла с меня сорочку через голову и вместо нее надела теплую одежду. Лиззи опустилась на пол, обула мне ботинки и завязала шнурки.

В ту неделю грязного белья у меня было больше, чем за три последних месяца, и папе пришлось доплатить приходящей горничной, чтобы она все перестирала. В школу я не ходила и целыми днями сидела у Лиззи в комнате. Я не ложилась в постель, но и дальше кухни уходить не осмеливалась. Скрипторий был под запретом. Никто мне об этом не говорил, но я боялась, что тело меня предаст.

— Для чего это? — спросила я Лиззи на пятый день.

Миссис Баллард поручила мне помешивать коричневый соус, пока она обсуждала с миссис Мюррей меню на следующую неделю. Лиззи сидела за кухонным столом и штопала ворох одежды для Мюрреев. Кровотечение почти прошло.

— Что для чего? — спросила она.

— Кровотечение. Почему идет кровь?

Лиззи растерялась.

— Это как-то с детьми связано.

— Как?

Она пожала плечами, не поднимая глаз.

— Точно не знаю, Эссимей, но это так.

Как она могла не знать? Как так можно — с человеком происходит что-то ужасное каждый месяц, а он не знает почему?

— У миссис Баллард есть кровотечение?

— Уже нет.

— Когда оно прекращается?

— Когда ты становишься старой, чтобы рожать малышей.

— Разве у миссис Баллард есть малыши?

Я ни разу не слышала, чтобы она говорила о детях, но, может быть, они были уже взрослыми.

— Миссис Баллард не замужем, Эссимей. У нее нет детей.

— Она замужем! — возразила я.

Лиззи выглянула в окно кухни, чтобы посмотреть, не возвращается ли миссис Баллард, затем наклонилась ко мне поближе.

— Она называет себя «миссис», чтобы звучало солиднее. Почти все старые девы так делают, особенно если у них есть возможность командовать другими.

Я так растерялась, что не смогла больше задать ни одного вопроса.

— Они пришли раньше, чем я ожидал, — сказал папа, покраснев.

«Они» правильно назывались месячными, а само кровотечение — менструацией. Взяв сахарницу, папа щедро посыпал сахаром кашу, хотя она уже была сладкой.

Впервые в жизни новые для меня слова смущали папу, и я не решилась его расспрашивать. Во время завтрака за столом царила тишина, а «месячные» и «менструация» бессмысленно повисли в воздухе.

Две недели я не заходила в Скрипторий и решила вернуться в него в самое тихое время — в конце рабочего дня. Доктор Мюррей отправился в Издательство к мистеру Харту, и почти все работники уже разошлись по домам.

За длинным столом сидели только папа и мистер Свитмен. Они готовили списки слов на букву F, другими словами — проверяли работу остальных сотрудников, чтобы она отвечала всем требованиям доктора Мюррея. Папа и мистер Свитмен лучше всех знали условные обозначения слов.

— Входи, Эсме! — сказал мистер Свитмен, когда я заглянула в дверь Скриптория. — Злой серый волк уже ушел домой.

Слова на M жили в стеллаже, который был скрыт от глаз сидящих за столом сотрудников. Нужные мне слова хранились в одной ячейке. Они уже были отобраны для чернового варианта. Этой работой занималась в основном тетя Дитте, и мне было интересно, узнаю ли я ее почерк на заглавных листочках.

Там было так много слов, описывающих кровотечение! Слово menstrue означало то же самое, что и месячные, а именно — «грязная кровь». Но разве кровь бывает чистой? Ведь от нее всегда остаются пятна.

К слову menstruate[14] были прикреплены четыре листочка с разными цитатами. На верхнем листке были написаны два определения: «быть в периоде менструации» и «загрязнять менструальной кровью». В разговоре со мной папа упоминал первое значение, но не второе.

Menstruosity означало «наличие менструального цикла».

Слово менструальный звучало ужасающе — впрочем, так я себя и чувствовала.

Лиззи называла месячные сurse[15]. Слово менструация она прежде не слышала и засмеялась, когда я его произнесла.

— Наверное, это медицинское словечко, — сказала она. — У врачей собственный язык, который обычным людям трудно понять.

Я взяла том со всеми словами на букву С и поискала curse.

«Злая судьба».

Ничего не сказано о кровотечении, но смысл мне был понятен. Страницы книги веером пролетели под моим большим пальцем. Тысяча триста страниц — почти столько же, сколько в томах на буквы A и B, вместе взятых. Однажды папа сказал, что словам на букву С нет конца и края. Я обвела Скрипторий взглядом и попыталась представить, сколько всего слов хранилось в ячейках, и в книгах, и в головах у доктора Мюррея и его помощников. И ни одно из них не могло объяснить, что со мной происходит. Ни одно из них.

— Разве ей можно здесь находиться? — голос мистера Крейна прервал мои мысли.

Я захлопнула книгу и повернулась к папе. Он смотрел на мистера Крейна.

— Я думал, вы уже ушли домой, — папин голос был дружелюбнее, чем его взгляд.

— Детям здесь не место.

Вообще-то, мне все сказали, что я уже не ребенок.

— Она нам не мешает, — сказал мистер Свитмен.

— Она наносит вред рабочему материалу.

Мое сердце заколотилось, и я не смогла сдержаться.

— Доктор Мюррей разрешил мне пользоваться Словарем в любое время, когда мне нужно, — воскликнула я и тут же об этом пожалела, потому что увидела недовольный взгляд папы. Мистер Крейн ни ответом, ни взглядом меня не удостоил.

— Так вы к нам присоединитесь, Крейн? — спросил мистер Свитмен. — Втроем мы сможем до ужина управиться.

— Я вернулся, только чтобы пальто забрать, — ответил тот. Он попрощался с мистером Свитменом и папой и вышел из Скриптория.

Я положила том со словами на букву С обратно на полку и сказала папе, что подожду его на кухне.

— Ты можешь остаться здесь, — ответил папа.

Мне этого уже не хотелось, и следующие несколько месяцев я проводила больше времени на кухне, чем в Скриптории.

Папа молча прочитал письмо Дитте, положил его обратно в конверт и спрятал в карман брюк, вместо того чтобы оставить на тумбочке, где письма от тети обычно лежали по нескольку дней.

— Она к нам в гости собирается? — спросила я.

— Она ничего об этом не сообщила, — ответил папа, развернув газету.

— Она написала что-нибудь обо мне?

Папа опустил газету, чтобы лучше меня видеть.

— Спросила, нравится ли тебе в школе.

— Скукота, — пожала я плечами. — Но мне можно помогать другим, когда я выполню свои задания. Это мне нравится.

Папа сделал глубокий вдох, и мне показалось, что он хотел что-то сказать, однако промолчал. Только задержал на мне взгляд чуть дольше обычного и заметил, что пора идти спать.

Пару дней спустя после того, как папа поцеловал меня на ночь и спустился на первый этаж работать над гранками, я на цыпочках прокралась через коридор к нему в комнату. Открыв шкаф, я вытащила шероховатую на ощупь коробку и достала из нее письмо Дитте.

Сад Саннисайда казался меньше, чем зимой. Деревья покрылись зеленой листвой, а небо синей рекой текло от дома к живым изгородям. Были слышны грохот телег и стук копыт лошадей, тянувших трамвай по Банбери-роуд.

Я долго стояла под ясенем. Домой я приехала несколько недель назад, но лишь сейчас поняла, чего мне не хватало. Оксфорд согрел меня, как одеяло, и мне впервые за несколько месяцев дышалось легко.

С той минуты, как я приехала домой, мне больше всего хотелось попасть в Скрипторий, но, как только я приближалась к нему, в животе поднималась волна тошноты. Мне там не место. Я там мешала. Вот почему меня отправили так далеко, хотя Дитте и пыталась соблазнить приключениями и новыми возможностями. Я врала папе, что стала слишком взрослой для Скриптория, хотя мне было трудно притворяться.

Сегодня, за неделю до моего возвращения в Колдшилс, Скрипторий пустовал. Мистер Крейн уже давно не работал. Его уволили из-за многочисленных ошибок. Папа едва выдержал мой взгляд, когда рассказывал об этом. Он и доктор Мюррей отправились в Издательство, а другие сотрудники обедали на берегу реки. Неужели Скрипторий закрыт? Его никогда не запирали, но все могло измениться. В Колдшилсе закрывали все, чтобы мы не могли попасть внутрь. Я толкнула дверь Скриптория и услышала знакомый скрип петель.

Стоя на пороге, я заглянула внутрь. Сортировочный стол был завален книгами, листочками и гранками. Папин пиджак висел на спинке стула, а квадратная академическая шапочка доктора Мюррея лежала на полке за его письменным столом. Ячейки казались забитыми до отказа, но я знала, что в них все равно найдется место для новых листочков. Скрипторий не изменился, но чувство тошноты не уходило. Это я изменилась.

Я уже развернулась, чтобы уйти, но тут же заметила у двери стопку нераспечатанных писем. Почерк Дитте. Большой конверт, какой она обычно использует для деловой переписки. Не думая ни о чем, я схватила его и убежала.

На кухонной плите тушились яблоки, а миссис Баллард нигде не было видно. Я подержала конверт Дитте над паром от яблок, пока воск от печати не расплавился, и, перепрыгивая через две ступеньки, взлетела по лестнице в комнату Лиззи.

В конверте лежало четыре страницы гранок для слов hurly-burly и hurry-scurry[19]. К краям каждой страницы Дитте прикрепила примеры. На первом листе был приколот «рыжеволосый суматошный профессор из Шотландии». Интересно, понравится ли такой пример доктору Мюррею? Я стала читать правки Дитте в черновике, чтобы понять, как они могут улучшить цитату. По щекам потекли слезы. Мне захотелось увидеть ее и поговорить с ней. Она обещала приехать ко мне на Пасху, чтобы забрать меня к себе и отметить вместе мое пятнадцатилетие, но так и не приехала ни разу. Ведь это Дитте убедила папу отправить меня в Шотландию и сделала все, чтобы я сама захотела уехать.

Я вытерла слезы.

Лиззи вошла в комнату, испугав меня. Она увидела черновики Дитте, разложенные на полу.

— Эсме, что ты делаешь?

— Ничего, — ответила я.

— Эссимей, конечно, я не умею читать, но я прекрасно знаю, где должны находиться эти бумаги. Уж точно не в этой комнате, — сказала она.

Я ничего не ответила, и Лиззи опустилась напротив меня. Она поправилась, и ей было уже неудобно сидеть на полу.

— Эти бумажки отличаются от твоих обычных листочков, — сказала она, поднимая страницы.

— Это гранки, — пояснила я. — Так будут выглядеть слова в cловаре.

— Так ты заходила в Скриппи?

Пожав плечами, я забрала у нее черновики Дитте.

— Я не смогла. Я просто заглянула внутрь.

— Эссимей, нельзя больше брать слова из Скриппи. Ты это знаешь.

Я смотрела на клочок бумаги с почерком Дитте. Он был прикреплен к последней странице черновика.

— Лиззи, я не хочу возвращаться в школу.

— Тебе повезло, что у тебя вообще есть возможность учиться.

— Если бы ты училась в этой школе, ты бы поняла, как там ужасно.

— Мне кажется, что так думают все дети, которым давали столько же свободы, как тебе, — стала успокаивать меня Лиззи. — Здесь тебя некому учить, а ты слишком умна, чтобы бросать учебу. Потерпи немного, и потом ты сможешь делать все, что пожелаешь. Ты можешь стать учительницей, или писать книги по истории, как твоя мисс Томпсон, или работать над Словарем, как Хильда Мюррей. Ты слышала, что она теперь работает в Скриппи?

Нет, не слышала. Отъезд в Колдшилс отдалил меня от тех вещей, о которых я прежде мечтала. Когда Лиззи попыталась заглянуть мне в глаза, я отвела их в сторону. Она достала из-под кровати швейную коробку и шагнула к двери.

— Тебе нужно пообедать, — сказала она. — И нужно вернуть эти бумаги в Скриппи.

Она тихо закрыла за собой дверь.

Я открепила записку Дитте от черновика. В ней было написано еще одно значение слова hurry, которое по смыслу было ближе к преследованию, чем к торопливости. И это значение подтверждалось всего лишь одним примером. Я прочитала его вслух и осталась довольна. Под кроватью я нащупала кожаную ручку сундука и потянула ее на себя, ощущая всю тяжесть его содержимого. Лиззи хранила мои секреты даже во время моего отсутствия. Мне страшно было представить, что бы с ней случилось, если бы кто-нибудь нашел здесь этот сундук.

Эта мысль заставила меня задуматься о том, чтобы вернуть hurry на место, но потом я решила, что смогу отомстить Дитте, забрав это слово себе. Я открыла сундук и вдохнула запах слов. Листочек я положила поверх других и опустила крышку.

Злость на Дитте сразу прошла, и мне в голову пришла новая мысль. Я напишу ей письмо.

Все гранки я вложила обратно в конверт и запечатала его. Когда я уходила из Саннисайда домой, я бросила письмо в почтовый ящик у ворот.

Я сидела на краю кровати и смотрела на свой школьный ранец. Я до последнего была уверена, что он поедет вместе со мной в Бат к Дитте и ее сестре. С любовью, твоя Дитте. Перечитав письмо тети, я швырнула его на пол и растоптала.

Во время ужина мы с папой молчали. Вряд ли Дитте удосужилась обсудить с ним мою просьбу.

— Эсси, завтра тебе рано вставать, — сказал он, унося тарелки на кухню.

Я пожелала ему доброй ночи и пошла наверх.

Комната папы почти утонула во мраке, но, раздвинув шторы, я впустила последние отблески уходящего дня.

— Сезам, откройся! — шепнула я дверцам шкафа, вспоминая о прошлом.

Просунув руку между платьев Лили, я достала полированный ящик. Судя по запаху, его недавно натирали воском. Я подняла крышку и провела обожженными пальцами по письмам, как по струнам арфы. Мне хотелось, чтобы Лили заговорила, чтобы подсказала слова, которые помогут убедить папу оставить меня дома. Но она молчала.

Струны были расстроены. Письма в конце ряда звучали не в лад: белые и синие конверты сменились дешевыми светло-коричневыми из Колдшилса. Я взяла самый последний и придвинулась к окну прочитать то, что написала сама.

В памяти сохранилось каждое слово. Разве могло быть иначе? Я переписывала их снова и снова. В письма попали не те слова, которые я выбрала. Мои слова были разорваны. «Ты только расстроишь отца», — сказала мисс Маккиннон и надиктовала что-то более подходящее. «Заново! — говорила она, разрывая на кусочки только что исписанные страницы. — И аккуратнее, не то он будет думать, что ты не стараешься и ничему не учишься». Все девочки очень веселые… Восхитительная прогулка… Возможно, я стану учительницей… Я получила самый высокий балл за контрольную по истории. Мои отметки были единственной правдой в этих письмах. «Заново! — скомандовала мисс Маккиннон. — И не сутулься!» Другие девочки ушли спать, а я сидела в холодном классе, пока часы не пробили полночь. «Тебя избаловали, мисс Николл. И твой отец знает об этом, как никто другой. Жалобы на легкие неудобства лишний раз доказывают мою правоту». Мисс Маккиннон разложила передо мной три последние попытки и велела выбрать ту, где был самый красивый почерк. Точно не последнее письмо — в нем слов не разобрать. Обожженные пальцы не разгибались, как будто я до сих пор держала в них ручку. Любое движение вызывало невыносимую боль. Вот это, мисс Маккиннон. «Да, милая, я тоже так думаю. А сейчас в кровать!»

И вот это письмо здесь. Бережно хранится, как письма Лили. Ложные слова, дающие ложное утешение человеку, который вынужден быть и отцом и матерью одновременно. Возможно, я и в самом деле обуза.

В ящике хранилось по одному письму за каждую неделю моего отсутствия. Я вытащила страницы из всех конвертов. Ни в одном из них не было ничего моего. Как же папа поверил им? Когда я положила конверты обратно в ящик, они были пустыми, но без слов письма стали более значимыми.

Мне не спалось. Обида на Дитте, школу и даже на папу в темноте только набирала силу. В конце концов я устала с ней бороться.

Из папиной комнаты доносился храп. Раньше он меня всегда успокаивал, если я просыпалась среди ночи. Сейчас мне тоже было спокойно, потому что папин храп означал, что он не должен проснуться. Я встала и оделась, затем взяла с прикроватного столика свечу и спички и спрятала их в карман. Я вышла из комнаты, спустилась по лестнице и шагнула в темноту ночи.

В небе сияли звезды и почти круглая луна. Ночной мрак размывал контуры домов и деревьев. Когда я пришла в Саннисайд, в доме Мюрреев было темно и тихо, и мне казалось, что я слышу сопение всей семьи.

Я толкнула ворота. Дом вытянулся к небу, будто насторожился, но свет в окнах не появился. Оставив ворота приоткрытыми, я кралась к Скрипторию, стараясь держаться ближе к забору, где тьма от деревьев надежно скрывала меня.

В лунном свете он разочаровал меня, потому что выглядел обычным сараем. Подойдя поближе, я разглядела всю его ветхость: ржавчину на водостоке, облезлую краску на окнах и комок бумаги, которым заткнули щель в деревянной раме, чтобы не было сквозняков.

Дверь без труда открылась, и я задержалась на пороге, пока мои глаза не привыкли к темноте. Лунный свет проникал сквозь грязные окна и отбрасывал на пол тени. Я услышала запах слов еще до того, как увидела их, и на меня нахлынули воспоминания. Когда-то Скрипторий казался мне волшебной лампой джинна.

Я вытащила из кармана письмо Дитте. Оно все еще оставалось смятым, поэтому я села за сортировочный стол и постаралась его расправить. Зажигая свечу, я почувствовала себя настоящей бунтаркой. Сквозняк трепал язычок пламени, но не гасил его. Я капнула немного воска на стол и вставила в него свечу.

Нужное мне слово было уже опубликовано в Словаре, но я знала, где хранились его листочки. Я провела пальцем по ряду ячеек A — Ant. Слова моего дня рождения. «Если бы Словарь был человеком, — сказал однажды папа, — то A — Ant были бы его первыми шагами».

Я вытащила из ячейки небольшую стопку листочков и открепила от них заглавный листик.

Бросать.

Самому раннему примеру было около шестисот лет, а слова в нем — трудные и искаженные. Чем больше я читала, тем понятнее становились примеры. В самом низу стопки я нашла листочек, цитата которого мне понравилась больше всего. Она была написана чуть раньше моего рождения и принадлежала мисс Брэддон[20].

«Я чувствовала себя брошенной и одинокой в этом мире».

Я прикрепила листок к письму Дитте и снова перечитала цитату. Одинокой в этом мире.

У слова одинокий была отдельная ячейка, и пачки листочков лежали друг на друге. Я взяла самую верхнюю и развязала шнурок. Все листочки делились на группы по смыслу, а на заглавных листках были написаны различные определения слова. Я знала, что если возьму с книжной полки тома A и B, то найду в них все эти значения и цитаты к ним.

То определение, которое я выбрала, написал папа. Я разобрала его мелкий почерк: совсем один, без сопровождения, уединенный.

Мне стало интересно, обсуждал ли папа с Лили все варианты слова одиночество. Лили никогда не отправила бы меня учиться в Шотландию.

Я забрала листок с определением слова одинокий, а остальную пачку положила обратно в ячейку. Вернувшись к столу, я прикрепила определение папы к письму Дитте.

Тишину прорезал протяжный звук. Так скрипели петли ворот.

Я оглядела Скрипторий, надеясь найти место, где можно спрятаться. Меня накрыла паника. Я не могла позволить забрать у меня эти слова. Они объясняли мои чувства. Просунув руку под юбку, я спрятала письмо с листочками под резинку панталон. Потом я взяла свечу со стола.

Дверь открылась, и в Скрипторий проник лунный свет.

— Эсме!

Папа. Я почувствовала и гнев, и облегчение одновременно.

— Эсме, опусти свечу!

Свеча искривилась. Воск капал на черновики, разложенные на столе, и склеивал их страницы. Я взглянула на ситуацию папиными глазами. И увидела то, что увидел он. Я представила то, что представил себе он. Неужели я способна на такое?

— Папа, я бы никогда…

— Эсме, отдай мне свечу!

— Ты не понимаешь, я просто…

Папа задул свечу и рухнул на стул. К потолку потянулась дрожащая струйка дыма.

Я вывернула карманы и показала, что они пустые. Думала, что папа захочет проверить мои носки и рукава, поэтому смотрела на него так, словно мне нечего было скрывать. Он лишь тяжело вздохнул и поднялся, чтобы выйти из Скриптория. Я пошла следом. Когда он шепотом велел мне осторожно закрыть дверь, я выполнила его просьбу.

Утренняя заря только начинала окрашивать сад. В доме было темно, только в самом верхнем окне над кухней мигал огонек. Если бы Лиззи выглянула в окно, она бы меня увидела. Я почти физически почувствовала тяжесть сундука, когда представила, как вытаскиваю его из-под кровати.

Но Лиззи и ее сундук были так же далеки от меня, как Шотландия. До отъезда я их не увижу — это и есть мое наказание.

Папа приехал ко мне в Колдшилс во время пасхальных каникул. Он получил письмо от сестры, моей настоящей тети. Она беспокоилась за меня. Всегда ли я была такой замкнутой? Она-то помнила меня другой — веселой и любознательной. Тетя сожалела, что не навестила меня раньше — не получалось! — но она заметила у меня синяки на обеих кистях. «От хоккея», — объяснила ей я. «Чушь!» — написала тетя папе.

Он рассказал мне все это в поезде, когда мы возвращались в Оксфорд. Мы ели шоколад, и я призналась, что никогда не играла в хоккей. Я посмотрела через его плечо на свое отражение в темном окне вагона. Я выглядела старше своих лет.

Папа держал мои ладони и осторожно растирал мне костяшки пальцев. На левой руке синяк стал бледно-желтым и едва просматривался, а на правой кисти остался красный рубец. Сморщенная от ожогов кожа всегда заживала дольше. Папа целовал мне руки и прижимал их к своей мокрой щеке. Он же не отправит меня обратно? Я боялась спрашивать. «Твоя мама знала бы, как поступить», — ответит он и напишет письмо Дитте.

Я высвободила ладони из его рук и легла на сиденье. Меня не волновало, что мой рост был как у взрослого. Я чувствовала себя ребенком, причем очень уставшим. Подтянув колени к груди, я обхватила их руками. Папа накрыл меня своим пальто. Терпкий и сладкий запах табака. Я зажмурилась и вдохнула его. Как же я по нему соскучилась! Я подтянула пальто к лицу и уткнулась носом в колючую шерсть. К сладким нотам присоединился еле уловимый запах сырости. Так пахнет старая бумага. Мне приснилось, что я сидела под сортировочным столом, а когда проснулась, мы были уже в Оксфорде.

На следующий день папа не стал будить меня, и я спустилась вниз далеко за полдень. Я хотела провести время до ужина в теплой гостиной, но, открыв дверь, увидела Дитте. Они с папой сидели у камина и, как только я вошла, прервали разговор. Папа стал набивать трубку, а Дитте подошла ко мне. Без всяких колебаний она обняла меня, пытаясь уместить мое долговязое тело в свои пышные формы. Она думала, что все еще имеет на это право. Я не ответила на объятия, и Дитте отпустила меня.

— Я записала тебя в Оксфордскую среднюю школу для девочек, — сообщила она.

Мне хотелось кричать, плакать и ругаться на нее, но я молча смотрела на папу.

— Надо было отправить тебя туда с самого начала, — с грустью в голосе сказала Дитте.

Я вернулась к себе в комнату и спустилась вниз лишь тогда, когда услышала, что она ушла.

Она писала мне каждую неделю. Я не притрагивалась к ее конвертам, они так и лежали на комоде у входной двери, а когда накапливалось три или четыре письма, папа их уносил. Спустя некоторое время Дитте стала вкладывать послания для меня в письма к папе. Он оставлял их на комоде в разложенном виде, и страницы с почерком тети умоляли меня прочитать их. Я смотрела на письма, пробегала глазами несколько строчек, а потом безжалостно сминала страницы, чтобы выбросить их в мусорную корзину или огонь.

Оксфордская средняя школа для девочек находилась на Банбери-роуд. От нее рукой было подать до Скриптория, но ни я, ни папа не решились сказать об этом вслух. Там я встретила нескольких девочек, с которыми училась вместе в школе Святого Варнавы, но я отставала по многим предметам. В конце учебного года директриса вызвала папу в свой кабинет и сообщила ему, что я провалила экзамены. Я сидела на стуле у закрытой двери и слышала, как она сказала папе: «Не вижу смысла продолжать здесь учебу».

— Что же нам с тобой делать? — спросил папа на обратном пути в Иерихон.

Я пожала плечами. Все, что мне хотелось, — это спать.

Дома папу ждало письмо от Дитте. Он вскрыл конверт и начал читать. Я видела, как покраснело его лицо и сжались челюсти. Он ушел в гостиную и закрыл за собой дверь. Стоя в коридоре, я ждала плохих новостей. Когда папа вышел, он держал в руке страницы, которые Дитте написала мне. Другой ладонью он погладил мою руку от плеча до кисти, пока наши пальцы не сжались вместе.

— Ты сможешь когда-нибудь простить меня? — спросил папа, положив письмо на комод. — Я думаю, тебе нужно это прочитать.

Он ушел на кухню наполнить чайник, а я взяла письмо с комода.

Днем я помогала миссис Баллард на кухне, а в Скрипторий приходила только ближе к вечеру, когда почти все расходились. Я топталась на пороге, как когда-то Лиззи, и наблюдала, как Хильда суетится около ячеек. Она клала и вынимала листочки, писала письма, правила гранки. Доктор Мюррей все это время сидел у себя за письменным столом, словно мудрая сова. Иногда он предлагал мне войти, иногда — нет.

— Это не потому, что ты ему не нравишься, — шепнул мне однажды мистер Свитмен, — а потому, что он такой сосредоточенный. Когда доктор Мюррей ломает голову над новым словом, он может бороду себе спалить и ничего не заметить.

Как-то днем я подошла к сортировочному столу, где сидел папа, и спросила:

— Можно мне помогать тебе?

Папа перечеркнул что-то в черновике, над которым работал, и оставил рядом пометку. Потом он поднял голову.

— Но ты ведь помогаешь миссис Баллард.

— Я не хочу быть поварихой, я хочу быть редактором.

Папа удивился моим словами не меньше, чем я сама.

— Ну, может быть, не редактором, а помощником, как Хильда.

— Миссис Баллард не делает из тебя повариху, она просто показывает, как надо готовить. Тебе это пригодится, когда ты выйдешь замуж.

— Но я не собираюсь выходить замуж.

— Ну, не прямо сейчас.

— Если я выйду замуж, то не смогу быть помощником.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что мне придется целыми днями сидеть с малышами и готовить еду.

Папа не знал, что ответить, и посмотрел на мистера Свитмена, надеясь на поддержку.

— Если ты не собираешься выходить замуж, то почему бы не стать редактором? — спросил мистер Свитмен.

— Потому что я девочка, — ответила я, возмутившись его насмешкам.

— Это имеет какое-то значение?

Я покраснела и ничего не ответила. Мистер Свитмен наклонил голову и поднял брови, как будто спрашивая: «Ну?»

— Совершенно верно, Фред, — отозвался папа, а потом взглянул на меня, чтобы убедиться в серьезности моих слов. — Мне на самом деле нужна помощь, Эсси. Уверен, и мистеру Свитмену тоже.

Тот кивнул в знак согласия.

Они не солгали мне, и я каждый день с нетерпением ждала, когда закончится обеденное время, чтобы пойти в Скрипторий. Чаще всего мне поручали вежливо отвечать на письма с поздравлениями доктора Мюррея в честь выпуска новой брошюры. Когда спина начинала болеть или правая рука нуждалась в отдыхе, я разносила книги и рукописи. В Скриптории было полно старых словарей и книг, но помощникам требовались научные труды из библиотек ученых и колледжей, чтобы исследовать происхождение слов. В хорошую погоду выполнять это поручение было совсем не трудно. Большинство библиотек располагалось рядом с центром Оксфорда. Я ехала по Паркс-роуд до Брод-стрит, а там слезала с велосипеда и шла пешком среди шумной толпы от книжного магазина «Блэквелл» до Музея Эшмола. Я любила эту часть Оксфорда больше всего. Здесь горожане и студенты одинаково чувствовали себя хозяевами и свысока смотрели на приезжих, которые пытались хоть одним глазком взглянуть на сады Тринити-колледжа или попасть в Шелдонский театр. А кто я сама — горожанка или студентка? Размышляя об этом, я чувствовала, что не принадлежу ни тем, ни другим.

— Чудесное утро для велосипедной прогулки! — сказал однажды доктор Мюррей. Мы встретились у ворот Саннисайда, когда я вывозила из них свой велосипед. — Куда отправляешься?

— В колледжи, сэр. Мне нужно вернуть книги.

— Какие книги?

— Когда помощники заканчивают работать с книгами, я отвожу их туда, где мы их брали, — объяснила я.

— Неужели? — переспросил доктор Мюррей и как-то странно закряхтел. Когда он ушел, я занервничала.

На следующее утро доктор Мюррей подозвал меня к себе.

— Эсме, я хочу взять тебя с собой в Бодлианскую библиотеку.

Я посмотрела на папу. Тот улыбнулся и кивнул. Доктор Мюррей закутался в свою черную мантию и вывел меня из Скриптория.

Мы вместе ехали по Банбери-роуд, и, следуя по моему обычному пути, доктор Мюррей свернул на Паркс-роуд.

— Здесь приятнее ехать, — сказал он. — Деревьев больше.

Его мантия раздулась от ветра, а длинная седая борода перекинулась через плечо. Я не знала, зачем мы едем в Бодлианскую библиотеку, и стеснялась спросить. Когда мы свернули на Брод-стрит, доктор Мюррей слез с велосипеда. Горожане, студенты, приезжие — все уступали ему дорогу, когда он шел к Шелдонскому театру. Когда мы проходили по внутреннему двору, мне показалось, что даже бюсты императоров, стоящие по периметру, кивают головой в знак приветствия главного редактора. Я шла следом, словно его ученица, пока мы не остановились у входа в библиотеку.

— По правилам, Эсме, ты не можешь стать читателем библиотеки. Ты не студентка и не научный сотрудник, но я хочу убедить мистера Николсона, что работа над Словарем будет продвигаться намного быстрее, если тебе разрешат приходить сюда и проверять цитаты по нашему поручению.

— Можно ли просто брать отсюда книги?

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Даже королеве не позволено брать книги из Бодлианской библиотеки. Ну, пойдем.

Убедить мистера Николсона удалось не сразу. Я сидела на скамье, наблюдая за проходящими мимо студентами, и слышала, как голос доктора Мюррея становился все громче и громче.

— Нет, она не студентка, я не отрицаю, — сказал он.

Мистер Николсон взглянул на меня и еще раз попытался тихо возразить доктору Мюррею, но тот заговорил еще громче.

— Ни ее пол, ни ее возраст не повод отказывать ей в допуске. Пока она занимается гуманитарными науками — а она ими занимается, уверяю вас! — Эсме имеет право быть читателем библиотеки.

Доктор Мюррей подозвал меня, и мистер Николсон протянул мне читательскую карточку.

— Прочитайте вслух, — попросил он.

Я посмотрела на карточку, потом — на юношей в их коротких мантиях и на пожилых мужчин в длинных. Я не могла вымолвить ни слова.

— Громче, пожалуйста.

Мимо прошла девушка — студентка в короткой мантии. Она замедлила шаг, улыбнулась и кивком головы подбодрила меня. Я расправила плечи, посмотрела мистеру Николсону в глаза и прочла:

«Я обязуюсь не выносить из Библиотеки, не осквернять, не портить пометками или иным способом книги, документы и прочее имущество, принадлежащее или переданное на хранение Библиотеке; обязуюсь не приносить и не разводить в Библиотеке огонь; обязуюсь не курить в Библиотеке и выполнять все существующие правила».

Через пару дней на стопке книг, ожидающих возвращения в библиотеки колледжей и ученых, лежала записка.

Я много работала, и год незаметно пролетел. Обычно дни проходили по одному и тому же сценарию, но слова окрашивали их в разные цвета. Почта, листочки, ответы на письма. Во второй половине дня я по-прежнему развозила книги и проверяла цитаты в Бодлианской библиотеке. Я не знала ни скуки, ни уныния. Даже смерть королевы Виктории не нарушила моего душевного равновесия. Я носила траур, как и все остальные, но чувствовала себя такой же счастливой, как в те времена, когда сидела под сортировочным столом.

Когда пришла весна, мистер Брэдли переселился в старое здание Музея Эшмола, и к нему присоединился третий редактор, мистер Крейги, с двумя помощниками. Доктор Мюррей был недоволен приходом нового редактора и заставлял свою команду работать быстрее. Как будто он хотел показать, что в третьем редакторе нет необходимости, хотя все знали, что выход Словаря задерживался уже на десять лет.

Летом 1901 года мистер Балк наконец стал называть меня мисс Николл.

— Сегодня в Скриппи будет жарко, — сказала Лиззи, когда я просунула свою голову в кухню, чтобы поздороваться.

— Ты приготовишь для нас лимонад? — спросила я.

— Я уже сбегала на рынок, — она кивнула в сторону чаши с ярко-желтыми лимонами.

Я послала ей воздушный поцелуй и отправилась в Скрипторий, на ходу просматривая почту.

Прежде чем вскрывать письма, я любила угадывать их содержимое. В то утро я, как обычно, шла по саду и перебирала конверты. Некоторые письма были адресованы «редактору». В других, совсем тонких, наверняка лежали только листочки со словами — значит, для меня. Несколько писем пришло на имя «Доктора Джеймса Мюррея», в основном от обычных добровольцев, судя по незнакомым мне обратным адресам и почеркам. Еще были пара писем от Филологического общества и один узнаваемый конверт от Редколлегии. Скорее всего, в нем было предупреждение о сокращении бюджета. И если доктору Мюррею предлагают уменьшить объем Словаря, чтобы работа над ним поскорее закончилась, то мы все пострадаем от его плохого настроения. Я положила письмо в самый низ пачки, чтобы день доктора Мюррея начался с любезностей от незнакомых корреспондентов.

Пара писем предназначалась помощникам, а самое последнее — мне.

Спустя два года после моего первого жалованья доктор Мюррей попросил меня научить Росфрит сортировать листочки и проверять цитаты, а также показать другие тонкости работы помощника редактора. Через полчаса после начала обучения стало ясно, что необходимости в нем нет. Как все ее сестры и братья, Росфрит разбирала листочки с детства. Под сортировочным столом она, конечно, не пряталась, но в Скриптории чувствовала себя как дома.

— Нет нужды в моей помощи, — сказала я, и Росфрит улыбнулась.

Она была похожа на Элси, только выглядела немного стройнее и выше и волосы были чуть светлее. Ей достались такие же тонкие черты лица с опущенными уголками глаз. Они бы придавали ей грустный вид, если бы она не улыбалась так часто. Я оставила Росфрит у стола, который ей предстояло делить с Элси, — он стоял слева от рабочего бюро их отца — и вернулась на свое место. Листочки со словами на букву L были сложены аккуратными стопками на краю стола. Я села на стул и представила, каково мне было бы работать вместе с девушкой, похожей на меня.

Обычно я разбирала листочки неторопливо. Если встречалось знакомое слово, я сравнивала свое понимание с присланным примером. Новые для меня слова я запоминала, а потом обсуждала их с папой по дороге домой. Если он не знал его значение, я объясняла, и мы придумывали для него более сложные предложения.

Слово вялый вызвало у меня зевоту. К нему прилагались тринадцать примеров с похожими значениями, поэтому неудивительно, что мои мысли стали блуждать за пределами Скриптория. Я размышляла о том, что Дитте сказала о необходимости для слов подтверждения в виде письменных источников. У слова вялый их было полно. Самая ранняя цитата была взята из книги, написанной в 1440 году. Не было никаких сомнений в том, что слово попадет в Словарь, однако оно казалось не таким интересным, как то, которое я слышала от Лиззи. Она никогда не говорила, что чувствовала себя вялой, а вот измотанной — каждый раз.

Я скрепила все примеры со словом вялый вместе — от самого раннего до современного. Один листочек был заполнен не до конца: само слово написали в верхнем левом углу, а рядом с цитатой не указали ни даты, ни названия источника, ни автора. Его бы сразу отправили в мусорную корзину, тем не менее, когда я прятала его в карман, мое сердце выскакивало из груди.

Когда я пришла на кухню, миссис Баллард уже сидела за столом, а Лиззи готовила бутерброды с ветчиной им на ужин. Три чайные чашки уже стояли наготове.

— Лиззи, что значит слово измотанный?

Миссис Баллард усмехнулась.

— Этот вопрос можешь задать любому из прислуги, Эсме. У всех нас найдется ответ.

Лиззи налила себе чай и села за стол.

— Это значит, что ты устал.

— Почему бы тогда просто не сказать усталый?

Лиззи задумалась.

— Это не просто усталость от недосыпа, это усталость от тяжелой физической работы. Я встаю до рассвета, чтобы натопить большой дом и приготовить еду для всей семьи, прежде чем они откроют глаза, и я не ложусь спать, пока они не уснут. Уже с середины дня я чувствую себя ни на что не годной и измотанной, как загнанная лошадь.

Я вытащила из кармана листочек и взглянула на слово вялый. Оно действительно отличалось от слова измотанный. В нем была лень. Я взглянула на Лиззи и поняла, почему это слово ей не подходит.

— У вас есть карандаш, миссис Би?

Миссис Баллард нахмурилась.

— Мне не нравится видеть этот клочок бумаги у тебя в руках, Эсме.

Я показала ей листочек.

— Он заполнен не до конца, видите? Его испортили, а я хочу дать ему право на существование.

Миссис Баллард кивнула.

— Лиззи, милая, принеси, пожалуйста, карандаш для Эсме. Он в кладовке рядом со списком продуктов.

Я зачеркнула слово вялый и перевернула листок. Обратная сторона была чистой, но я застыла в нерешительности. Я никогда прежде не заполняла сама листочки, хотя много лет жила среди них — читала их, запоминала и спасала. Я обращалась к ним за объяснениями. Но когда значения слов меня разочаровывали, я и представить не могла, что могу их дополнить.

На глазах у Лиззи и миссис Баллард я написала:

Я радовалась финансовой свободе, которую давало мне жалованье, и познакомилась со многими торговцами на Крытом рынке. По субботам я по-прежнему сопровождала Лиззи, но уже с собственной корзиной и небольшой суммой денег от папы на хозяйственные товары. После покупки всех продуктов мы заходили в магазин тканей. Шаг за шагом я меняла в нашем доме все, что было изношено или плохо работало. Мне нравилось тратить деньги на обустройство быта, хотя папа редко замечал обновления. Напоследок мы всегда заглядывали в галантерейную лавку, и я с огромной радостью покупала для Лиззи новые нитки.

В те дни, когда Лиззи не могла ко мне присоединиться, я заходила к другим торговцам, от которых можно было услышать новые слова. Они говорили на диалектах севера или юго-запада Англии. Некоторые из них были цыганами или странствующими ирландцами, поэтому они то появлялись, то снова исчезали. В основном это были женщины, молодые и пожилые. Лишь немногие из них могли прочитать слова, которые я записывала, но они охотно ими делились. За несколько лет я собрала больше сотни слов, и лишь их малая часть уже хранилась в ячейках. Когда у меня появлялось желание раздобыть что-нибудь этакое, я заглядывала к Мейбл.

Незнакомая дама перебирала товар Мейбл так же рассеянно, как обычно делала я. Они о чем-то беседовали, и я, не желая мешать им, стояла среди ведер с цветами в лавке миссис Стайлз.

Цветы у миссис Стайлз я покупала каждую неделю, но моя многолетняя дружба с Мейбл не осталась незамеченной. Цветочница вела себя со мной неприветливо, поэтому задерживаться в ее лавке мне было особенно неловко.

— Ты уже выбрала, что хотела? — миссис Стайлз вышла из-за прилавка, чтобы поправить цветы, которые в этом совершенно не нуждались.

Я услышала, как Мейбл презрительно фыркнула в ответ на слова своей собеседницы. Женщина отвернула голову, чтобы уклониться от вони изо рта старухи, и я увидела легкий румянец на ее бледном лице. Я не понимала, почему она не уходит, ведь ей было противно находиться рядом с Мейбл. Я даже сочувствовала ей, но потом у меня появилось неприятное ощущение, как будто я наблюдаю за собой. Наверное, точно так же на меня смотрели другие люди, в частности миссис Стайлз.

Цветочница ждала ответа, поэтому я шагнула к ведру с гвоздиками. Их бледный цвет отталкивал меня, зато с того места, где они стояли, я могла лучше рассмотреть гостью Мейбл. Я сделала вид, будто рассматриваю цветы, и спиной почувствовала недовольство миссис Стайлз. Она так усердно теребила сирень, что с нее облетали лепестки.

— Мейбл, это тебе! — сказала я несколько минут спустя, протягивая старухе букетик сирени. Незнакомка с облегчением вдохнула аромат цветов. Я не посмела обернуться на миссис Стайлз, а вот Мейбл смутить чем-то было невозможно. Она взяла букет и внимательно осмотрела коричневую оберточную бумагу с простой белой ленточкой.

— Все дело в цветах! — слишком громко сказала она и с преувеличенным восторгом поднесла букет к носу.

— Как они пахнут? — спросила молодая женщина.

— Не знаю. Я сто лет ничего не нюхала, — Мейбл протянула ей цветы, и она уткнулась в них лицом, вдыхая аромат.

Женщина закрыла глаза, и я смогла лучше разглядеть ее. Она была высокой, хотя и ниже меня, но ее фигура имела такие же изгибы, как у девушки из рекламы мыла «Пирс». Высокий кружевной воротник подчеркивал светлую безупречную кожу. Она не носила шляпку, и медового цвета широкая коса спадала на спину.

Незнакомка положила букет между покрытым ракушками колоколом, который вряд ли когда-то зазвонит, и вырезанным из дерева ангелом.

Я взяла его в руки.

— Никогда раньше не видела здесь этого ангелочка.

— Сегодня утром вырезала, — сказала Мейбл.

— Это какая-то знакомая девочка? — спросила я.

— Это я, когда зубы еще не выпали, — засмеялась Мейбл.

Женщина уходить не собиралась. Видимо, я прервала важный разговор, который им не терпелось закончить. Вытащив из кармана кошелек, я отсчитала монеты.

— Я так и думала, что она тебе понравится, — сказала Мейбл.

Старуха дала мне фигурку ангела и взяла у меня деньги.

— Меня зовут Тильда, — представилась женщина, протягивая руку.

Я стояла в нерешительности.

— Она не любит рукопожатий, — сказала Мейбл. — Боится, что ты испугаешься.

Тильда посмотрела на мою руку.

— Меня мало что может напугать, — сказала она и крепко пожала мне руку.

— Меня зовут Эсме, — ответила я. — Вы подруга Мейбл?

— Нет, мы только что познакомились.

— Родственные души, — сказала Мейбл.

— Она называет меня dollymop, — шепнула мне на ухо Тильда.

Я не поняла этого слова.

— Ой, только посмотрите на нее! Никогда не слышала о dollymop, — Мейбл даже не потрудилась понизить голос. Миссис Стайлз с негодованием загремела ведрами и заворчала. — Давай, девонька, доставай свои листочки.

Тильда удивленно посмотрела на меня.

— Она собирает слова, — пояснила Мейбл.

— Какие слова?

— Женские. Всякие пошлости.

Я молчала, не в силах что-либо объяснить, и чувствовала себя как в тот день, когда папа заставил меня вывернуть карманы.

Но Тильда не пришла в ужас, а, напротив, заинтересовалась.

— Правда? — спросила она, рассматривая мой жакет свободного кроя и ромашки, которые Лиззи вышила по краям рукавов. — Пошлости собираешь?

— Нет. Вернее, не только их. Это Мейбл — знаток непристойностей.

Я вытащила из кармана листочки и карандаш.

— Так ты dollymop? — спросила я, не понимая, насколько это слово может быть оскорбительным, но мне хотелось попробовать произнести его вслух.

— Я актриса, хотя для некоторых это то же самое, — Тильда улыбнулась Мейбл. — Наша подруга рассказала мне, что попала в свою профессию после топтания на сцене.

Я начала понимать, что к чему, и написала слово dollymop в верхнем левом углу листочка, вырезанного из выброшенного черновика. Такие листочки начинали мне все больше нравиться, хотя удовольствие, с которым я вычеркивала приличные слова и на другой стороне записывала слова Мейбл, всегда сопровождалось чувством стыда.

— А можешь сказать предложение с этим словом? — попросила я.

Тильда посмотрела на листочек, потом на меня.

— У тебя все серьезно, да? — спросила она.

Мои щеки залились краской. Я посмотрела на листок глазами Тильды. Как же глупо я сейчас выглядела!

— Ну, скажи ей предложение, — сказала Мейбл.

Тильда заглянула мне в глаза.

— Только с одним условием, — произнесла она с довольной улыбкой. — Сегодня в Новом театре мы ставим «Кукольный дом»[34]. Приходи на дневной спектакль, а потом присоединишься к нам на чай.

— Она придет, не волнуйся, а сейчас скажи ей предложение.

Тильда набрала в грудь воздуха и расправила плечи. Глядя мне через плечо, она произнесла предложение с говором простолюдина, которого я от нее не ожидала.

— Монетка для dollymop согреет твои колени.

— Вот что значит личный опыт, — захохотала Мейбл.

— Тебя не спрашивали, Мейбл, — сказала я и записала предложение в середине листочка. — Это то же самое, что проститутки?

— Скорее всего, любительницы. У них больше страсти и меньше опыта, — ответила Тильда.

Она смотрела, как я записываю определение.

— Да, так и есть.

— Какая у тебя фамилия?

Мой карандаш замер над листочком.

— Тейлор.

Мейбл постучала строгальным ножом по ящику, чтобы привлечь наше внимание.

— Мне тоже зачитайте.

Я оглянулась на снующих вокруг посетителей рынка.

Тильда протянула руку за листочком.

— Обещаю читать не слишком громко.

Я дала ей листок.

Премьера «Много шума из ничего» состоялась в Новом театре девятого июня. В тот вечер Билл должен был помогать актерам с перьями, чулками и париками. Работы было предостаточно, и я сидела с ним за кулисами и смотрела на спектакль со стороны.

— Тебя никогда не тянуло на сцену? — спросила я, глядя, как Тильда превращается в Беатриc.

— Я не смог бы играть даже под страхом смерти, — ответил Билл. — Поэтому я отличный костюмер.

— Серьезно?

— И плотник, и маляр, и вообще мастер на все руки. — Билл коснулся моей ладони. — А тебя когда-нибудь тянуло на сцену?

Я покачала головой. Билл играл с моими пальцами, и я не убирала руку.

— Чувствуешь прикосновения? — спросил он, поглаживая рубцы на коже.

— Да, но не сильно, как будто ты прикасаешься ко мне через перчатку.

Что за нелепое объяснение! Его прикосновение было как шепот в ухо, когда дыхание растекается по всему телу и бросает в дрожь.

— Тебе больно?

— Нет, нисколько.

— Как это произошло?

В детстве подобный вопрос вызывал у меня спазмы в груди из-за эмоций, я ничего не могла объяснить, но сейчас рука Билла лежала на моей, и мне нравилась ее теплота.

— Из-за листочка… — начала я.

— Со словом?

— Оно показалось мне важным.

Билл внимательно слушал.

Время в Скриптории то бежало, то замедлялось, в зависимости от моего настроения. После знакомства с Тильдой и Биллом я стала замечать, что посматриваю на часы гораздо чаще.

Уже несколько недель пьеса «Много шума из ничего» собирала полный зал. Я уже побывала на трех субботних дневных спектаклях и один раз ходила с папой на вечернее представление. Сегодня стрелки часов, казалось, застряли на половине четвертого, и я все еще сидела за своим столом.

Доктор Мюррей вернулся с совещания с Редколлегией и, получив там нагоняй, вот уже полчаса устраивал головомойку своим помощникам.

— Три года возимся с буквой М и теперь застряли на mesnalty! — орал он.

Я попыталась вспомнить, что значит mesnalty: какой-то юридический термин, в чем мы с папой были не сильны. Но корень слова — mesne, и он напоминал mense, что означало щедрый, добрый, тактичный. Я знала, что папа потратил больше времени, чем обычно, на проверку цитат к этому слову и на составление определения, но доктор Мюррей в итоге почти все перечеркнул. Я посмотрела на папу и по его виду поняла, что ему не жаль ни одной потраченной минуты на это дивное слово.

Когда головомойка закончилась, Скрипторий надолго погрузился в тишину. Часы показывали четыре. Доктор Мюррей сидел за своим столом и усердно вычитывал гранки. Помощники в полном молчании склонили головы над работой. Никто не решался уйти домой.

Когда пробило пять, все дружно повернули головы в сторону доктора Мюррея, но тот не двинулся с места, и работа продолжилась. В половине шестого головы снова синхронно повернулись, как во время занятий по хореографии. У меня нечаянно вырвался смешок, и папа строго посмотрел на меня. «Сиди тише мыши», — говорил его взгляд. Доктор Мюррей все еще работал, держа наготове карандаш, чтобы вычеркивать и исправлять.

В шесть часов вечера он вложил гранки в конверт и поднялся. Подойдя к двери Скриптория, он оставил конверт в лотке, из которого утром его заберут и отправят в Издательство. Доктор Мюррей оглянулся на сортировочный стол, где головы семерых помощников по-прежнему были склонены над работой и только их карандаши застыли в надежде на скорейшее освобождение.

— Вам разве не нужно идти домой? — спросил доктор Мюррей.

Все расслабились. Шторм закончился.

— Ну что, Эсси, есть у тебя какое-нибудь интересное слово для меня? — спросил папа, закрывая дверь Скриптория.

— Не сегодня. Я иду с Лиззи в театр, помнишь?

— Опять?

— Лиззи там еще не была.

Он посмотрел на меня.

— Опять «Много шума из ничего»?

— Надеюсь, Лиззи понравится.

— Она бывала когда-нибудь в театре?

— Говорит, что нет.

— Ты не думаешь, что для нее их язык…

— Пап, ну что ты такое говоришь? — я поцеловала его в лоб и отправилась на кухню, чувствуя, как в душе просыпается трепет сомнений.

Лиззи из года в год перекраивала свое единственное приличное платье. Оно никогда не было модным, но я всегда думала, что изумрудно-зеленый цвет делает ее глаза ярче. Когда мы шли по улице Магдалины, мне показалось, что в этом платье лицо Лиззи стало еще бледнее. Возле церкви она перекрестилась.

— Ой, Лиззи, ты испачкалась, — я дотронулась до жирного пятна у нее над поясом.

— Миссис Би просила помочь ей перелить топленый жир, — сказала Лиззи. — Она уже не такая проворная, как раньше, и расплескала его, когда снимала с печи.

— А вытереть его ты не могла?

— Лучше замачивать, но у меня не было времени. Я подумала, что пятно будет заметно только мне и тебе и никто больше не обратит на него внимание.

Было слишком поздно менять планы — Тильда и Билл ждали в «Старом Томе». Я попыталась посмотреть на Лиззи их глазами. Ей было тридцать два года, чуть постарше Тильды, но на ее лице уже виднелись морщины, а каштановые волосы, чуть разбавленные проседью, свисали тонкими прядями. Ее фигура не имела ничего общего с соблазнительными формами красотки из рекламы мыла «Пирс» и все больше становилась похожей на фигуру миссис Баллард. Раньше я этого не замечала.

— Разве нам не нужно свернуть на Джордж-стрит? — спросила Лиззи, когда я направилась в сторону улицы Корнмаркет.

— Я бы хотела познакомить тебя со своими новыми друзьями. Мы договорились выпить чего-нибудь в «Старом Томе» до начала спектакля.

— Что такое «Старый Том»?

— Это паб на Сент-Олдейтс.

Мы держались за руки, и я почувствовала, как напряглась ее ладонь.

Когда мы вошли в «Старый Том», Билл широко улыбнулся, а Тильда помахала нам рукой. Лиззи замешкалась у входа в паб, как на пороге Скриптория.

— Лиззи, сюда приходят без приглашения, — сказала я.

Она вошла вслед за мной. Я чувствовала себя взрослой, ведущей ребенка.

— Это, должно быть, та самая знаменитая Лиззи! — Билл поклонился и пожал ей руку, безвольно висевшую вдоль ее тела.

Лиззи пропищала что-то в ответ, резко отдернула руку и стала растирать ее, как будто по ней ударили. Билл сделал вид, что ничего не заметил, и повернулся к сестре.

— Тильда, к бару сегодня не подступиться. Тебе нужно пустить в ход свое обаяние, иначе мы останемся без выпивки, — сказал он и взглянул на Лиззи. — Смотри, Лиззи, Тильда как Моисей.

— Эсме, мне не нужна выпивка, — шепнула Лиззи мне на ухо.

— Билл, для Лиззи только лимонад, — сказала я.

Тильда кивала и улыбалась, пробиваясь к бару сквозь плотную толпу мужчин.

— Один лимонад, а остальное — как обычно, — крикнул Билл сестре.

Тильда подняла руку, показывая, что услышала. Когда я повернулась к Лиззи, она смотрела на меня так, будто видела впервые и пыталась понять, что я за человек.

— Я сказала им, что в семь часов должна быть в гримерке, — сказала Тильда несколько минут спустя, умело удерживая в руках четыре напитка. — Один предложил помочь переодеть меня, а трое других обещали прийти сегодня на спектакль. Мне нужно платить комиссионные от продажи билетов.

Лиззи взяла протянутый ей стакан. Ее взгляд был устремлен на глубокое декольте и пышную грудь Тильды. Я смотрела то на одну, то на другую, стараясь увидеть их глазами друг друга. Старая дева и потаскуха.

— За тебя, Лиззи! — сказала Тильда, поднимая бокал с виски. — Я знакома и с Эсме, и с Мейбл, поэтому, кажется, уже знаю и тебя. — Тильда запрокинула голову и выпила бокал до дна. — Мне пора уходить. Мы встретимся после спектакля?

— Да, конечно, — ответила я, но Лиззи заерзала у меня за спиной, и я добавила: — Наверное…

— Убеждать их придется тебе, Билл. Ты в этом мастер.

Тильда двинулась сквозь толпу к выходу. Мужчины и женщины смотрели ей вслед по-разному.

Утром в понедельник Лиззи налила чай из большого чайника на плите и передала чашку папе.

— Тебе понравился спектакль, Лиззи? — спросил он.

Она налила вторую чашку чая, не поднимая головы.

— Я не все поняла, но мне нравилось смотреть на них, мистер Николл. Я благодарна Эсме, что она взяла меня с собой.

— Ты познакомилась с новыми друзьями Эсме? Мисс Тейлор заворожила меня своей игрой, но мне, пожалуй, лучше прислушаться к твоему мнению.

Следующую чашку Лиззи налила мне и добавила в нее сахар, как я любила.

— Я не могу сказать, что раньше встречала таких людей, как они, мистер Николл. В них есть раскованность, к которой я не привыкла, но они были вежливы со мной и добры к Эсме.

— То есть ты их одобряешь?

— Не мое это дело — одобрять или нет.

— А в театр ты еще пойдешь?

— Я думаю, что театр мог бы мне больше понравиться, но я не уверена, что мне там место. На следующее утро я чувствовала себя ужасно уставшей, а мне нужно было топить печь и готовить завтрак.

— Как ты думаешь, я бы одобрил твоих друзей? — спросил папа чуть позже, когда мы шли через сад к Скрипторию.

Я не была уверена, что мне вообще нужно было его одобрение.

— Они бы тебе понравились. Осмелюсь предположить, что в случае спора ты бы разделил мнение Тильды.

Я замолчала, вспомнив Тильду в «Старом Томе» после спектакля с сигарой в одной руке и с виски в другой, когда она изображала Артура Бальфура. Она меняла голос, округляла гласные и высмеивала его прошлогоднюю отставку с поста премьер-министра, веселя всех подряд — и либералов, и консерваторов.

— Впрочем, не уверена, что понравились бы, — добавила я.

Папа открыл дверь Скриптория. Вместо того чтобы войти, он повернулся и заглянул мне в глаза. Я знала этот взгляд и ждала, когда он призовет на помощь великую мудрость Лили. «Она бы знала, что делать», — сказал бы он, а сам бы даже не попытался что-то поощрить или запретить, по крайней мере до тех пор, пока не получит письмо от Дитте со словами, которые смог бы повторить. Однако на этот раз папа не стал увиливать.

— Мне кажется, чем больше я записываю определения для слов, тем меньше я знаю. Каждый день я пытаюсь понять, как давно умершие люди придумывали слова, чтобы их смысл был ясным не только для нашего времени, но и для будущих поколений, — папа взял мою руку и стал гладить шрамы так, словно в них навсегда отпечатался образ Лили. — Словарь — это учебник истории, Эсме. В первую очередь он научил меня тому, что наше настоящее восприятие вещей в будущем обязательно изменится. Как оно изменится? Что ж, я могу только надеяться и предполагать, но я знаю точно, что твое будущее будет отличаться от того, на которое могла рассчитывать твоя мама в твоем возрасте. Если твоим новым друзьям есть чему научить тебя, стоит прислушаться. Однако доверяй своему здравомыслию, Эсси, которое подскажет тебе, какие идеи и опыт следует перенимать, а какие — нет. Я всегда помогу тебе советом, если ты спросишь меня, но ты взрослая женщина. Хотя многие не согласятся со мной, я считаю, что ты вправе принимать собственные решения, не оглядываясь на мое одобрение.

Папа поднес мои пальцы к губам, поцеловал их, а затем прижал к щеке. Он прощался со мной, отпуская от себя.

Мы переступили порог, и Скрипторий встретил нас запахом понедельника. Я прошла к своему столу. Меня ждала стопка листочков, которые нужно было разложить по ячейкам, несколько писем, требующих несложных ответов, и страница черновика с запиской от доктора Мюррея: убедись, что цитаты расположены в правильном хронологическом порядке. День обещал быть несложным.

Скрипторий начал заполняться. Мужчины склонились над словами. Противоречия в определениях заставляли их хмуриться и вступать в бесконечные споры. Только моего мнения никто не спрашивал, и я самостоятельно раскладывала цитаты: сначала пятнадцатый век, потом — шестнадцатый.

Перед обедом папа сообщил, что мое определение для слова mess[37] будет опубликовано в следующей брошюре, но с небольшими правками. Я подняла крышку стола и сделала еще одну царапинку. Удовольствия, которое я испытывала раньше, уже не было. Я воспринимала свои победы как должное. Я посмотрела на доктора Мюррея. Он сидел с прямой спиной, склонив голову над горой бумаг: черновики или письма — мне трудно было разобрать. Лицо было спокойным, а карандаш плавно скользил по бумаге. Самое время подойти с просьбой. Я встала из-за стола и с большей уверенностью, чем я чувствовала на самом деле, двинулась к нему.

— Доктор Мюррей, сэр?

Я положила ему на стол письма, для которых подготовила ответы.

— Уверен, письма в полном порядке. Пожалуйста, подготовь их к отправке, Эсме, — сказал он, не отрывая взгляд от работы.

— Я хотела спросить…

— О чем? — доктор Мюррей по-прежнему был погружен в работу.

— Я хотела спросить, могу ли я делать что-то еще.

— Письма, которые принесли после обеда, снова содержат много вопросов о сроках выхода нового тома. Мне бы хотелось, чтобы их больше не задавали, но я рад, что тебе нравится отвечать на них. Элси терпеть не может рутинную работу.

— Я имела в виду, что хотела бы больше работать со словами. Проводить исследования, например. Конечно, я и дальше буду заниматься корреспонденцией, но я бы хотела вносить более значимый вклад.

Карандаш замер, и я услышала, как доктор Мюррей ухмыльнулся. Он посмотрел на меня поверх очков, как на племянницу, которую не видел целую вечность. Раздвинув бумаги на столе, он нашел то, что искал, и молча перечитал.

— Это от мисс Томпсон, твоей крестной. Я просил ее найти разные значения слова карандаш. Наверное, мне следовало обратиться к тебе, — он протянул мне письмо. — Доведи работу до конца. Подбери подходящие цитаты и дай определение слову.

Элси Мюррей обходила Скрипторий с конвертами в руках. Я наблюдала, как она раздавала их помощникам. Толщина конвертов зависела от опыта работы, образования и пола. Папин конверт был толстый, а мой — почти пустой, как и конверты Элси и Росфрит. Элси задержалась у стола сестры и, поговорив с ней, заколола выбившуюся из пучка прядь волос. Убедившись, что она хорошо держится, Элси двинулась в мою сторону.

— Спасибо, Элси, — сказала я, когда получила свое жалованье.

Она улыбнулась и положила мне на стол конверт побольше.

— В последнее время у тебя какой-то унылый вид, Эсме.

— Нет, все в порядке.

— Ты говоришь это из вежливости. Я сама разбирала листочки и на письма отвечала, поэтому знаю, как это утомительно, — Элси вытащила из большого конверта страницу черновика и положила ее передо мной. — Отец считает, что ты можешь попробовать свои силы в редактировании.

Такая новость не вылечила мою тоску, но я все равно была рада.

— Спасибо большое, Элси.

Она кивнула с довольным видом, и я стала ждать ее обычных вопросов.

— Сегодня вечером премьера нового спектакля в Новом театре, — сказала она.

— Да.

— Ты пойдешь?

Шесть лет подряд я получала конверты с жалованьем каждую пятницу. И каждый раз Элси спрашивала у меня, на что я собираюсь его потратить. Раньше я покупала что-то для дома, но с тех пор, как я познакомилась с Тильдой, мой ответ оставался почти всегда неизменным: я пойду в театр. «Чем тебе так понравился «Много шума из ничего»?» — спросила однажды Элси. Я вспомнила Билла, его бедро, прижатое к моему, и наши глаза, устремленные на Тильду.

— Я не думаю, что пойду сегодня в театр, — ответила я.

Элси задержала на мне свой взгляд, в ее темных глазах мелькнуло сочувствие.

— Еще успеешь. Я читала, что спектакль имел большой успех в Лондоне, поэтому они рассчитывают на долгий сезон.

Только я не могла представить себе других актеров или другую пьесу, и мысль о том, что я буду сидеть в партере с кем-то, кроме Била, довела меня до слез.

— Мне надо идти, — сказала Элси и коснулась рукой моего плеча.

Когда она ушла, я взглянула на черновик, который она мне оставила. Это была первая страница новой брошюры, к краю которой был прикреплен листочек с дополнительным примером к слову misbode.

Я также увидела нацарапанное доктором Мюрреем задание: отредактировать страницу с учетом дополнений. Я вспомнила, как доставала из конверта это слово много лет назад: женский почерк и строчка из поэмы Чосера. Мы с папой упражнялись с ним целую неделю. Новая цитата привела меня в смятение: Her misboding sorrow for his absence has almost made her frantic[44].

Я скучала по ним. Так же, как если бы они написали пьесу, сделали постановку и дали бы мне роль второстепенного персонажа, совсем неприметного, на фоне которого главные актеры могли проявить себя в лучшем свете. Теперь, когда они собрались и уехали, я чувствовала себя так, как будто забыла свои строчки.

Но разве разлука с Биллом довела меня до безумия?

Он дал мне то, чего мне хотелось с тех пор, как он впервые взял меня за руку. Это не была любовь, ничего похожего на нее. Он дал мне знания. Билл взял слова, которые я писала на листочках, и превратил их в части моего тела. Он познакомил меня с ощущениями, которые не могли описать даже самые красивые предложения. Когда я была на вершине блаженства, я слышала, как сливается наше дыхание, я чувствовала, как изгибается моя спина и вытягивается шея, обнажая пульсирующие вены. Да, я не устояла, но не перед Биллом. Он, как алхимик, превратил пошлости Мейбл и опыт Тильды в нечто прекрасное. Я была ему благодарна, но я его не любила.

Больше всего я скучала по Тильде. Печаль мою вызывало ее отсутствие. Она была полна идей, которые мне хотелось понять, и она говорила то, что я сама боялась произнести вслух. Ее больше волновало то, что имело для нее значение, и меньше всего она беспокоилась о том, что было для нее неважно. Рядом с ней я чувствовала, что способна на подвиги, а без нее боялась, что никогда не совершу ничего подобного.

— Снова нездоровится, Эсси? — спросила Лиззи, когда я пришла на кухню за стаканом воды. — Ты выглядишь немного бледной.

Миссис Баллард поливала бренди рождественский пудинг, который она приготовила еще несколько месяцев назад. Она посмотрела на меня прищуренным взглядом и нахмурила брови. Лиззи налила мне воды из кувшина, а потом принесла из кладовки печенье.

— Печенье из магазина, миссис Би! — воскликнула я. — Никогда бы не подумала, что оно может храниться у вас в кладовой.

Она заморгала глазами, и лицо ее смягчилось.

— Доктор Мюррей просит меня покупать «Маквитис». Говорит, оно напоминает ему о Шотландии.

Лиззи протянула мне печенье.

— Съешь, и твой желудок успокоится, — сказала она.

Есть мне совсем не хотелось, но Лиззи настаивала. Я села за кухонный стол и стала откусывать печенье, пока миссис Баллард и Лиззи суетились вокруг меня. Впрочем, дел у них было не очень-то и много. Когда Лиззи начала вытирать плиту в третий раз, я спросила у них, в чем дело.

— Нет, нет, детка, все хорошо, — сразу ответила миссис Баллард, и брови ее нахмурились.

— Эсме, — Лиззи наконец отложила свою тряпку, — ты не хочешь подняться в мою комнату?

Я посмотрела на миссис Баллард, и она кивком головы велела следовать мне за Лиззи. Что-то было не так, и у меня мелькнула мысль, что я действительно больна. Я сделала глубокий вдох, потом выдох и пошла за Лиззи к ней в комнату.

Мы сели на кровать. Она смотрела на свои ладони, пытаясь поудобнее пристроить их на коленях. Я взяла их в свои руки. Должно быть, у нее плохие новости. Она заболела, или, возможно, мои разговоры о свободе выбора заставили ее задуматься о смене работы. Прежде чем Лиззи успела что-то сказать, мои глаза наполнились слезами.

— Ты знаешь, какой у тебя срок? — спросила Лиззи.

Я уставилась на нее, стараясь понять смысл ее слов.

Лиззи попробовала снова.

— Как давно ты… — она посмотрела сначала на мой живот, а потом мне в глаза, — находишься в ожидании?

До меня наконец дошло. Я отдернула свои руки и встала с кровати.

— Не смеши меня, Лиззи! — сказала я. — Это невозможно.

— Эссимей, ты дурачина, — Лиззи тоже встала и взяла меня за руки. — Ты что, не знала?

Я покачала головой.

— А как ты узнала?

— Матушка все время была в ожидании. И я стала разбираться в этом еще до того, как приехала сюда. Тошнота должна скоро пройти, — ответила Лиззи.

Я смотрела на нее, как на безумную.

— Лиззи, мне нельзя рожать ребенка.

Ожидание. Ожидающий. В ожидании.

Это значить ждать. Ждать приглашения, человека, события. В ячейках не нашлось ни одной цитаты про ребенка. По подсчетам Лиззи я была «в ожидании» недель десять, но сама я ничего не замечала.

На следующее утро я не стала завтракать с папой и осталась в постели, сославшись на головную боль. Папа тоже заметил, что я слишком бледная. Как только он ушел в Скрипторий, я пришла в его комнату и посмотрелась в зеркало Лили.

Да, я выглядела бледной, но я не увидела никаких изменений через ночную сорочку. Я развязала ленту на шее, и сорочка скользнула на пол. Вспомнилось, как Билл провел пальцем от моей головы до стоп, называя каждую часть тела. Мой взгляд повторил его путь, и по коже побежали мурашки, как и тогда, когда мы были вместе. Я посмотрела на свой живот. Его округлость можно было объяснить обильной едой, вздутием или тяжестью перед месячными. Но ведь ничего подобного не было, и мое тело, которое я только начала узнавать, снова стало для меня загадкой.

Я надела сорочку и туго завязала ленту. Вернувшись в кровать, я натянула одеяло до шеи и пролежала так несколько часов. Я почти не двигалась, не желая чувствовать то, что происходит внутри меня.

Я была в ожидании, но не ребенка. Я ждала решения проблемы.

Той ночью я плохо спала. Утром я чувствовала себя еще хуже от недосыпания, но настояла на том, чтобы пойти в Скрипторий. Спрятав в стол пачку «Маквитис», я грызла печенье, когда разбирала утреннюю почту и сортировала листочки. Я старалась отредактировать определения слов, предложенных корреспондентами, но ничего лучшего мне в голову не приходило.

Я посмотрела на сортировочный стол. Папа сидел на своем обычном месте, мистер Мейлинг и мистер Свитмен тоже. Мистер Йокни сидел там, где раньше было рабочее место мистера Митчелла, и мне захотелось узнать, какие у него туфли и одного ли цвета его носки. Интересно, пустят ли под сортировочный стол другого ребенка? Или новые помощники будут жаловаться, обвинять и наказывать? Папа кашлянул, достал носовой платок и высморкался. Он слегка простыл, но сейчас я увидела, что он постарел, поседел и стал полнее. Хватит ли ему сил быть мамой и папой, бабушкой и дедушкой? Вправе ли я просить его об этом?

В обед я пошла на кухню к миссис Баллард и Лиззи и еле вынесла их беспокойство.

— Ты должна рассказать отцу, Эссимей, а Билла нужно заставить поступить правильно, — настаивала Лиззи.

— Я ничего не скажу Биллу, — сказала я.

Лиззи с ужасом смотрела на меня.

— Напиши хотя бы мисс Томпсон. Она поможет тебе рассказать отцу и придумает, что делать, — предложила миссис Баллард.

— Успею, еще есть время, — сказала я, сама не понимая, было ли оно на самом деле.

Лиззи и миссис Баллард переглянулись, но ничего не сказали. На кухне стало невыносимо тихо. Когда Лиззи спросила, пойду ли я с ней в субботу на Крытый рынок, я сказала, что пойду.

На рынке было людно, чему я была рада. Я держалась рядом с Лиззи, которая переходила от одного лотка к другому и проверяла фрукты на свежесть. Перекидывание шуточками было привычным и обнадеживающим — никто не спрашивал меня о самочувствии и не говорил, что я бледная.

Наконец мы направились к Мейбл. Я не видела ее несколько недель. Она выглядела еще более высушенной и сгорбленной. Когда мы подошли ближе, я увидела, что она была занята строганием. Движения ее рук завораживали, и их ловкость противоречила жалкой внешности.

Мейбл настолько увлеклась работой, что даже не заметила, как мы подошли, пока Лиззи не положила апельсин на ящик перед ней. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она отложила нож, схватила апельсин и спрятала его в складках тряпья.

— Когда закончу, тебе понравится, — сказала Мейбл, посмотрев на меня.

— Что это? — спросила Лиззи.

Мейбл повернулась к Лиззи и протянула ей фигурку.

— Это бард Талиесин. Или, может быть, волшебник Мерлин. Думаю, мисс Собирательница Слов захочет купить его для своего папеньки, — она снова повернулась ко мне, ожидая похвалы за остроумие. Я едва улыбнулась.

— Да, наверное, это кто-то из них, — сказала Лиззи.

— Один и тот же, — Мейбл оглядела меня с ног до головы и прищурилась. — Только имена разные.

Лиззи протянула ей фигурку, и Мейбл взяла ее, не сводя с меня глаз. Мне стало неловко.

— По тебе видать, — шепнула она. — По твоим глазам. Если снимешь пальто, то и там будет видно.

Крики торговцев, грохот телег, завлекание покупателей — все звуки рынка куда-то сразу исчезли. Страх разоблачения заставил меня оглядеться по сторонам и застегнуть пуговицы пальто.

Мейбл улыбнулась и села на место. Она была очень довольна собой, а меня всю трясло.

До сих пор меня беспокоило лишь то, что сказать папе. Мне было неважно, что подумают люди и к каким последствиям может привести их знание о моей беременности. Я почувствовала себя маленьким зверьком, загнанным в ловушку.

— И про свадьбу не слыхать, — сказала Мейбл.

— Мейбл, довольно, — прошептала Лиззи.

Их слова отрезвили меня, и я снова услышала рыночный шум. На мгновение я почувствовала облегчение, потому что поняла, что никто ничего не заметил. Но моя радость длилась недолго. Мне пришлось опереться на ящик, чтобы не упасть.

— Не волнуйся, девонька, — сказала Мейбл. — Пара недель у тебя еще есть. Люди редко замечают то, чего не ожидают увидеть.

Вместо меня заговорила Лиззи. В ее голосе была слышна та же тревога, которую испытывала я.

— Но если ты заметила, то…

— В целом свете не найдется никого с моим — как бы это сказать — опытом.

— У тебя есть дети? — спросила я, едва слыша собственный голос.

Мейбл засмеялась, обнажая почерневшие десны.

— Я что — дура?

Потом она понизила голос и добавила:

— Есть способы от них избавиться.

Лиззи стала кашлять и перебирать безделушки на прилавке, спрашивая у меня, какая мне больше нравится. Ее голос звучал слишком звонко.

Мейбл посмотрела мне в глаза и спросила так громко, чтобы услышала цветочница:

— Что тебе приглянулось, девонька?

Я подыграла ей: взяла незаконченную фигуру Талиесина и покрутила ее в руках.

— Этот у меня самый лучший, но я его еще не доделала, — сказала она, забирая фигурку. — После обеда закончу. Если хочешь, приходи.

— Эсме, нам пора. — Лиззи взяла меня за руку.

— Я спрячу его, чтобы никто не купил, — сказала Мейбл, когда мы повернулись, чтобы уйти.

Я кивнула ей, она кивнула в ответ, и мы ушли с рынка, так и не купив все нужные продукты.

— Чаю со мной выпьешь? — спросила Лиззи, когда мы вернулись в Саннисайд.

По субботам старшие помощники работали до полудня, и я часто сидела с Лиззи на кухне, пока ждала папу.

— Не сегодня, Лиззи. Я хотела развесить новые украшения в доме, чтобы сделать папе приятно.

Дома я поднялась к папе в комнату и снова подошла к зеркалу Лили. Мейбл заметила не мой живот, она разглядела мою беременность в моем лице. Я уставилась в отражение, пытаясь понять, что она увидела в нем, но оно было таким же, как всегда.

Как такое возможно? Лицо менялось из года в год, но даже это было незаметно. Я на секунду отвернулась от зеркала и снова глянула в свое отражение, стараясь увидеть себя глазами других людей. Из зеркала на меня смотрела женщина, чуть старше, чем я думала, с испуганными карими глазами. Ничего, что указывало бы мне на ее беременность, я не заметила.

Спустившись на первый этаж, я написала папе записку о том, что ушла покупать новое платье и вернусь домой к трем с пирожными к чаю.

Я поехала обратно на Крытый рынок и от езды на велосипеде запыхалась сильнее, чем обычно. Знакомый мальчик подбежал ко мне и предложил поставить мой велосипед у стены ближайшего дома. Он обещал, что присмотрит за ним. Его мать кивнула мне из своего киоска, и я кивнула ей в ответ. Она что-то заметила у меня на лице и поэтому отправила сына помочь? Я обвела рынок взглядом. Его шум только усилил неразбериху в моей голове.

Пока я шла между киосками и лотками, я чувствовала, что притягиваю к себе все взгляды. Мне нужно вести себя естественно. Перемещаясь от одного прилавка к другому, я вспоминала Тильду, как она вместе с коллегами репетировала за кулисами. Репетиции никогда не были такими убедительными, как сами выступления. Мне стало интересно, смогла ли я убедить хоть кого-нибудь.

Я подошла к месту Мейбл с полной корзиной и протянула ей яблоко.

— Тебе нужно есть больше фруктов, Мейбл, — сказала я. — Они помогут избавиться от простуды.

В ответ Мейбл улыбнулась настолько широко, чтобы я смогла увидеть отсутствие зубов.

— Я не ела яблок с тех пор, как была такой же молодкой, как ты, — сказала она.

Я убрала яблоко обратно в корзину и достала спелую грушу. Она взяла ее и сильно сдавила пальцами. Если она ее тоже отвергнет, я принесу домой грушу с вмятиной.

Но груша ей понравилась.

— Вот это я понимаю — угощение! — сказала она, впиваясь в грушу деснами и заливая соком подбородок.

Она вытерла его тыльной стороной руки в драных перчатках, и обнаженный участок кожи очистился от многодневной грязи.

— Мейбл… — начала я, но слова не шли.

Ее потрескавшиеся губы смягчились от сока. Я почувствовала, что мне душно, и тошнота противной волной подступила к горлу. Мне пришлось снова опереться на край ящика.

— Лиззи не понравится, что ты задумала, — сказала она, понизив голос.

С этой правдой я боролась несколько дней. Лиззи отказывалась слушать, когда я говорила, что не хочу рожать. Чем откровеннее я говорила, тем чаще она хваталась за крестик на груди. Как и ее вера, крестик всегда был с ней — скромный, неприметный и сокровенный. Но за последнюю неделю она цеплялась за него так, как будто он был единственным спасением от ада.

Он осуждал меня, этот крестик, и я ненавидела его. Я представляла, как он выворачивает наизнанку мои слова и нашептывает их Лиззи в искаженном виде. Мое противостояние ему было похоже на перетягивание каната с Лиззи посередине. Проигрывать я не собиралась.

— Думаю, миссис Смит еще оказывает свои услуги, — зашептала Мейбл, показывая мне свой товар. — Когда я к ней обращалась, она была еще в подмастерьях, но сейчас, готова поспорить, эта старая ведьма точно знает толк в своем деле.

Дрожь началась у меня в руках и растеклась по всему телу.

— Дыши ровно, девонька, — сказала Мейбл, не сводя с меня глаз.

Я вцепилась в край ящика, стараясь не глотать воздух ртом, но дрожь не унималась.

— У тебя есть листок с карандашом? — спросила Мейбл.

— Что?

— Доставай из кармана.

Я ее не понимала. Какой-то бред.

— Доставай, — повторила Мейбл чуть громче, наклонившись ко мне. — Я назову тебе слово, и ты запишешь его, чтобы не забыть.

Я полезла в карман за листочком и карандашом. К тому времени дрожь в руках стала утихать.

— Услуги, — сказала Мейбл, продолжая сверлить меня взглядом.

Я написала слово услуги в верхнем левом углу листочка, а чуть ниже: «Миссис Смит, возможно, еще оказывает свои услуги».

— Тебе полегче стало? — спросила Мейбл.

Я кивнула.

— Обычное разрушает страх, — сказала Мейбл. — Когда тебе страшно, нужно думать как обычно и делать, как обычно делала. Слышишь, да? Страх отступит, хотя бы на время.

Я снова кивнула и посмотрела на листочек. Слово услуги было вполне обычным словом.

— Где живет твоя миссис Смит? — спросила я.

Мейбл назвала адрес, и я записала его внизу листочка.

Перед моим уходом она достала что-то из складок рваных тряпок, согревавших ее вместо одежды.

— Это тебе, — она протянула мне медальон из светлого дерева, на котором был вырезан трилистник. — Спасибо за грушу.

Я обернула медальон листочком и спрятала его в карман.

У нее был обыкновенный дом, ничем не отличающийся от домов, стоявших слева и справа. На двери все еще висел рождественский венок. Я проверила адрес и оглядела улицу. Она была пуста. Я постучала в дверь.

Женщину, которая открыла мне дверь, можно было бы назвать старухой, если бы не ее прямая спина, добротная одежда и почти такой же высокий рост, как у меня. Я подумала, что ошиблась адресом, и начала извиняться, но она перебила меня.

— Рада тебя видеть, моя дорогая, — громко сказала она. — Как поживает твоя матушка?

Я в изумлении уставилась на нее, но она продолжала улыбаться и взяла меня за руку, чтобы втащить в дом.

— Нужно создать видимость, — сказала она, закрыв дверь. — Соседи слишком любопытные.

Она посмотрела мне в глаза и затем, как Мейбл, изучила меня взглядом с головы до ног.

— Думаю, ты не хочешь, чтобы они узнали, зачем ты пришла.

Я не знала, что ответить, а миссис Смит, похоже, и не ждала никаких слов. Она взяла мое пальто и повесила на вешалку у двери, затем пошла в глубь узкого коридора, и я последовала за ней. Она привела меня в маленькую гостиную, где на стенах висели книжные полки и в камине горел огонь. Я увидела место, где она сидела до моего прихода: бархатный темно-синий диван с большими мягкими подушками. Ее любимая половина дивана сразу бросалась в глаза — сиденье в той части было продавлено, а бархат изношен. Когда миссис Смит подкидывала дрова в камин, я подошла поближе к книге. «Запутанный клубок» баронессы Орци. Я покупала эту книгу несколько лет назад в книжном магазине «Блэквелл». На мгновение забыв, зачем я сюда пришла, я почувствовала неловкость за то, что помешала чтению.

— Я люблю читать, — сказала она, заметив мой интерес к книге. — А ты любишь?

Я кивнула, но во рту было слишком сухо, чтобы ответить. Миссис Смит подошла к буфету и налила мне стакан воды.

— Сделай глоток, только залпом не пей.

Я послушно сделала так, как она велела.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь я могу спросить, кто меня тебе порекомендовал?

— Мейбл О'Шонесси, — прошептала я.

— Ты можешь говорить громче, — сказала она. — Тебя здесь никто не услышит.

— Мейбл О'Шонесси, — повторила я.

Миссис Смит не сразу вспомнила имя Мейбл. Описание внешности тоже не помогло, но, когда я рассказала все, что знаю о ее прошлом, и упомянула ирландский выговор, миссис Смит закивала головой.

— Мейбл была у меня постоянной клиенткой, — без тени улыбки сказала она. — Лоток на Крытом рынке, говоришь?

Я кивнула в ответ, глядя себе под ноги. На полу лежал ковер с богатым рисунком.

— Я думала, она доиграется, — сказала миссис Смит.

— Доиграется? — удивилась я.

— Ты здесь явно по другой причине.

— Что, простите?

— В мою дверь стучатся женщины двух типов. Те, кто ходит по рукам слишком часто, и те, кто слишком редко, — она оглядела меня с головы до ног, рассматривая мою одежду. — Ты относишься к последним.

— А что значит доиграться? — спросила я, и моя рука полезла в карман, чтобы проверить, есть ли в нем листочек и карандаш.

— Играться означает предаваться разврату, — сказала она так, как будто речь шла всего лишь об игре в вист. — Тут тоже есть игроки, только кости меченые, а карты крапленые. Проигравшие попадают в тюрьму, на кладбище или сюда.

Миссис Смит положила мне руку на живот, и я вздрогнула. Когда она стала тыкать его пальцами, я попыталась отстраниться.

— Стой спокойно, — велела миссис Смит и прижала одну руку к моей пояснице, чтобы лучше прощупать живот другой. — Профессия миссис Уоррен — так это еще называют, в честь пьесы Бернарда Шоу. Любишь театр? Меня приглашали на премьеру этой пьесы. В мою дверь стучатся не только шлюхи. Актрисы тоже.

Она перестала толкать меня и отступила на шаг назад.

— Я не…

— Я вижу, что ты не шлюха и не актриса, — сказала она.

Потом мы стояли молча. Миссис Смит что-то обдумывала и взвешивала. Наконец она вздохнула.

— Там есть шевеления, — сказала она.

— Что это значит? — спросила я.

— Шевеление в животе — это первые признаки движения плода. Это значит, что ребенок решил остаться.

Я молча смотрела на нее.

— Это значит, ты пришла ко мне слишком поздно.

«Слава богу!» — подумала я.

Когда я завезла велосипед через ворота, Саннисайд встретил меня тишиной. День клонился к вечеру, в Скриптории было темно. Все уже ушли домой. Через окно кухни я увидела Лиззи. Она бегала между плитой и кухней, готовя ужин для Мюрреев. Когда я была маленькая, она однажды сказала мне, что не любит готовить.

— А что ты любишь? — спросила я тогда.

— Шить и присматривать за тобой, Эссимей.

Мне было холодно. Я прислонила велосипед к ясеню и пошла в сторону кухни.

Я остановилась на пороге, дверь захлопнулась у меня за спиной. Жар плиты согрел мне лицо, но озноб не проходил.

Лиззи посмотрела на меня и потянулась рукой к груди. Ей хотелось спросить меня о чем-то, но она не решалась.

Дрожь в теле усилилась, но Лиззи была рядом. Она обняла меня своими полными руками и подвела к стулу. Потом она дала мне чашку с горячим чаем и велела выпить.

— Я не смогла это сделать, — сказала я, глядя ей в лицо. Лиззи прижала меня к животу и погладила по голове.

Она заговорила медленно, осторожно подбирая слова, как будто я была бездомной кошкой, которая может сбежать до того, как ей окажут помощь.

— Билл показался мне хорошим парнем. Ты могла бы рассказать ему.

После этих слов она обняла меня еще крепче, и я не сбежала. Я уже думала об этом. В глубине души я не сомневалась, что Билл поступил бы правильно, если бы узнал, и Тильда бы настояла на этом. Я заговорила так же медленно и осторожно, как Лиззи.

— Я не люблю его. И я не хочу выходить замуж.

Лиззи вздрогнула, и я почувствовала, как она набирает полную грудь воздуха. Она придвинула свой стул к моему и села напротив меня.

— Каждая женщина хочет выйти замуж, Эссимей.

— Если это так, то почему Дитте не вышла замуж или ее сестра? Почему не выходят замуж Элси, и Росфрит, и Элеонор Брэдли? И ты почему не замужем?

— Не у каждой женщины есть шанс. А некоторые… ну, некоторые воспитаны на слишком большом количестве книг и разных убеждений и не могут согласиться на замужество.

— Я думаю, что тоже не смогу согласиться.

— Ты потом привыкнешь.

— Но я не хочу привыкать.

— Чего же ты хочешь?

— Чтобы все осталось как есть. Хочу и дальше заниматься словами и их значениями. Хочу совершенствоваться в работе и получать больше ответственности. Хочу сама зарабатывать деньги. Я только начала понимать, кто я и для чего живу. Роль жены и матери мне не подходит.

Я проговорила все это залпом и разрыдалась. Когда слезы закончились, я знала, что нужно делать. Я попросила Лиззи принести ручку и бумагу. Я решила написать Дитте.

Две недели спустя я стояла с папой на платформе в ожидании поезда, который должен был увезти меня в Бат. Я вспоминала каждую нашу беседу с тех пор, как Дитте вышла из нашей гостиной и подала мне знак войти и поговорить с папой. Мы так мало сказали друг другу. Жесты и вздохи прерывали наш разговор. Когда не хватало слов, папа касался моего лица или держал мои обожженные пальцы. Я знала, как отчаянно он желает, чтобы Лили была жива, ведь с ней было бы все иначе. Я знала, что он во всем винил себя, а не меня. Но он не сказал мне об этом ни слова, и на его поддержку я могла отвечать только прикосновениями.

Когда пришел поезд, папа занес мой чемодан в вагон второго класса и посадил меня на сиденье у двери. Он мог бы что-то сказать мне тогда, но рядом со мной уже сидели трое других пассажиров. Папа поцеловал меня в лоб и вышел в коридор. Он не спешил уходить и улыбнулся мне, а я поняла, что вернусь домой совсем не такой, как сейчас. Вопреки тому, что утверждала Дитте, мой жизненный путь, каким бы он ни был, уже изменился. Я встала и обняла папу. Он не выпускал меня из объятий, пока мы не услышали свисток.

Бет должна была встретить меня в Бате, но, когда я сошла на платформу, ее нигде не было видно. Я осталась ждать там, где носильщик поставил мой чемодан.

Какая-то женщина помахала мне. Она была выше, стройнее и моднее одета, чем Дитте, только форма носа была такой же. Бет подошла ко мне, и я улыбнулась.

— Непростительно, что мы встретились с тобой только сейчас, — воскликнула она и обняла меня так крепко, что я еле удержалась на ногах.

— Конечно, я все о тебе знаю, — сказала Бет, когда мы сели в повозку.

Я покраснела и уставилась себе на колени.

— Нет, не только об этом, — сказала она так, как будто это было чем-то банальным. — Ты любимая тема для разговоров у Эдит, и я никогда не устаю слушать про тебя. — Бет наклонилась ко мне поближе: — Прости уж нас, Эсме. Мы две старые девы без собачки, и нам нужно иногда о чем-то посудачить.

Дитте и Бет жили между вокзалом и Королевским парком Виктории, так что ехать пришлось недалеко. Экипаж остановился около трехэтажного дома. Бет обратила внимание, что я смотрю на окна чердака.

— Мы получили его в наследство, — сказала она, — поэтому нам не нужно было выходить замуж. Он, конечно, слишком большой, но мы любим принимать гостей, и каждое утро к нам приходит убираться одна женщина. Миссис Трэвис просит закрывать комнаты на верхнем этаже, чтобы лишний раз не вытирать там пыль. Она терпеть не может вытирать пыль, вот мы и согласились.

«Так много комнат, — подумала я. — Я бы сама вытирала пыль, если бы они пригласили меня, когда мне было четырнадцать лет».

Бет была моложе Дитте и ее полной противоположностью почти во всем, однако ни ссор, ни напряжения между ними не было. Мне всегда казалось, что Дитте похожа на ствол большого дерева, надежно прикрепившегося корнями к тому, что, по ее мнению, было истиной. Проведя в Бате несколько дней, я поймала себя на мысли, что Бет напоминает мне балдахин. Умом и телом она откликалась на любые внешние воздействия. В свои пятьдесят лет она сияла, и я была очарована ею.

Мне дали неделю на то, «чтобы обжиться», как сказала Бет, а потом она начала приглашать гостей на чай. «Мы не можем все время говорить только о тебе», — пошутила она.

В тот день, когда должны были прийти первые гости, сестры позвали меня вниз, чтобы я помогла им накрыть на стол.

— Миссис Трэвис — самая обычная домработница, — сказала Дитте, перекладывая кекс из охлаждающего пакета на тарелку, — но ее «Мадера» — несравненная.

— Наверное, я лучше посижу у себя в комнате, — сказала я.

— Глупости какие, — ответила Бет, входя на кухню. — Все пройдет замечательно. Мы расскажем о том, что Эдит решила пересмотреть свою «Историю Англии», и тогда все сразу поймут, почему она взяла тебя помощницей. — Бет наклонилась ко мне и заговорщицки шепнула: — Ты же сама знаешь, что у тебя есть заслуженная репутация.

Моя рука скользнула по животу, все еще незаметному, и я покраснела.

— Не дразни ее, Бет, — сказала Дитте.

— Но это же так легко, — с улыбкой ответила она. — У тебя репутация прирожденного ученого, Эсме. Доктор Мюррей говорит, что ты не хуже любого выпускника Оксфорда. Больше всего он любит рассказывать о том, как ты целыми днями сидела под сортировочным столом. Он утверждает, что благодаря его снисходительности у тебя появилась особая любовь к словам.

Ужас сменился благодарностью, но краска смущения на лице осталась.

— Ему, конечно же, не понравилось бы, что я тебе об этом рассказываю, — продолжала Бет. — По его мнению, похвала притупляет разум.

В дверь постучали.

— Как всегда, ко времени, — сказала Бет сестре и повернулась ко мне. — Главное, не держи руку у живота, тогда никто ничего не заметит.

Три джентльмена. Все трое — ученые. Они жили в Сомерсете в свободное от преподавания время. Профессор Лейтон Чисхолм был историком Уэльского университета и ровесником сестер. Он держался в их компании так уверенно, что сам угостил себя кексом и без приглашения сел на самый удобный стул. Мистер Филип Брукс тоже считался другом, но он был слишком молод, чтобы позволить себе такую непринужденность. Ему пришлось пригнуться, чтобы не удариться о дверной проем, а когда Бет целовала его в щеку, она шутливо привстала на носочки. Мистер Брукс преподавал геологию в Университетском колледже Бристоля, так же как и мистер Шоу-Смит — самый молодой из троих. Мистер Шоу-Смит был незнаком с сестрами и пришел по настоянию мистера Брукса. Его юное лицо было подвижным, но борода еще не намечалась.

— Вы быстро к нам привыкнете, мистер Шоу-Смит, — сказала Бет, когда он был ей представлен. Мне стало интересно, кого она имеет в виду — нас троих или всех женщин в целом.

Когда мужчины сели, мы с Дитте устроились по краям дивана. Бет налила чай и кивнула мне, чтобы я подала «Мадеру». После того как все получили угощение и похвалили кекс, я откинулась на спинку дивана и стала ждать, когда Бет задаст мужчинам какой-нибудь провокационный вопрос, в котором уже будет ключ к разгадке. Я ожидала джентльменских анекдотов с оттенком высокомерия, интеллектуальных разногласий и бестолковых споров. Я думала, что меня иногда будут из вежливости просить высказать свое мнение, и заранее сожалела о мужской сдержанности в выражениях из-за того, что трое из присутствующих носили юбки.

Однако все пошло не так. Эти джентльмены пришли послушать, проверить свои знания и принимать возражения не друг от друга, а от сестер. Взгляды мужчин были устремлены на Бет. Они следили за тем, как она поворачивалась, чтобы включить лампу, наблюдали за ее руками, когда она проверяла уровень воды в чайнике и подливала им еще чай. Когда она говорила, они подавались вперед, просили ее уточнить, по очереди рассуждали над ее мыслями, дополняя их своими. Они спорили с ней и просили разъяснить свою позицию. Бет сначала улыбалась, прежде чем разбить в пух и прах нелогичные рассуждения собеседников. Если они соглашались с ней, а такое происходило часто, то совсем не из вежливости. Моему удивлению не было предела.

Дитте говорила мало, но иногда она наклонялась к профессору Чисхолму и негромко беседовала с ним, пока молодые люди спорили с Бет. Когда у Дитте спрашивали ее мнение, разговоры прекращались. В вопросах истории она, несомненно, считалась авторитетом, и к ее словам относились с тем уважением, которое я встречала только по отношению к доктору Мюррею.

— Это как раз та тема, по которой Эдит собирается провести исследование при переписывании своей «Истории», — сказала Бет. — Поэтому мы пригласили к себе Эсме на какое-то время. Она будет научным помощником Эдит.

— Разве это не твоя работа, Бет? — спросил профессор Чисхолм.

— Да, конечно, но, как вы знаете, я сейчас сама занимаюсь писательством, — ответила Бет с дерзкой улыбкой.

— И над чем вы работаете, мисс Томпсон? — спросил мистер Шоу-Смит.

Бет повернулась к нему всем телом и, прежде чем ответить, выдержала паузу.

— В общем, — сказала она, — это будет нечто скандальное. Я пишу роман, самый худший на свете, но каким-то чудом его собираются опубликовать.

Я заметила улыбку на лице Дитте, когда она потянулась за кусочком «Мадеры».

— Как он называется? — спросил мистер Шоу-Смит.

— «Жена драгуна», — сказала Бет с гордостью. — Действие происходит в семнадцатом веке, и моя задача на ближайшие месяцы — поддать в сюжет немного жару.

— Поддать жару?

— Да, мистер Шоу-Смит. Словами не передать, как я при этом веселюсь.

Молодой человек наконец понял, что к чему, и уткнулся в свою чашку. Я полезла в карман за карандашом и листочком.

— Жесты, конечно, играют важную роль, — продолжала Бет. — Он может протянуть ей руку, она может ее взять, но физическое возбуждение — естественная функция организма. Согласны, мистер Шоу-Смит?

Он потерял дар речи.

— Конечно, вы согласны, — сказала Бет. — Если хотите поддать немного жару в романе, то кожа должна пылать, а пульс подпрыгивать — как у персонажей, так и у читателей, на мой взгляд.

— Вы считаете, что страсть нужно выставлять напоказ? — спросил мистер Брукс.

— Да, непременно, — ответила Бет. — Еще чаю кому-нибудь?

Извинившись, я встала, чтобы выйти из гостиной. Мужчины тоже встали. Казалось, миcтер Шоу-Смит был благодарен за прерывание беседы. Мне хотелось записать слова Бет, пока они не стерлись из памяти.

Когда я вернулась назад, я увидела новую гостью.

— Эсме, это миссис Брукс.

Миссис Брукс поднялась, чтобы поздороваться со мной. Она едва доставала мне до плеча.

— Не смейте называть меня миссис Брукс, — пошутила она, протягивая руку. — Я откликаюсь только на имя Сара. Я жена и водитель Филипа.

Ее ладонь была твердой, а рукопожатие — сильным. Я поняла, что ее характер совсем не соответствует маленькому росту.

— Это правда, — сказал мистер Брукс. — Моя жена научилась водить, а я — нет. Можете смеяться — большинство друзей так и делают, — но нас такое распределение ролей вполне устраивает, — он посмотрел на Сару. — Я с трудом помещаюсь за руль. Правда, дорогая?

— Ты везде с трудом помещаешься, Филип, — засмеялась Сара. — Кстати, мой рост тоже не подходит для автомобиля, но я его так люблю!

К тому времени, когда Сара сказала, что пора домой, был выпит еще один чайник, а на блюде не осталось ни крошки кекса.

— Я должна развезти этих джентльменов по домам до наступления темноты, — проговорила она.

Мы все поднялись. Но когда каждый мужчина прощался с Бет, она вновь вовлекала его в непринужденный разговор. Через десять минут Саре пришлось хлопать в ладоши, как школьной учительнице, чтобы мужчины наконец двинулись за ней к двери.

Сестры обожали приглашать гостей на послеобеденный чай, и за следующий месяц у меня появилось больше знакомых, чем за все годы работы в Скриптории. Мистер Шоу-Смит больше не приходил, но профессор Чисхолм был частым гостем.

— Он волшебным образом появляется на нашем пороге каждый раз, когда миссис Трэвис печет свою «Мадеру», — шепотом сказала мне однажды Бет. — Действительно чудеса.

Однажды с профессором Чисхолмом пришел Филип Брукс, а в другой раз Филип и Сара пришли одни. Внешне миссис Брукс была довольна проста, и она часто говорила все напрямую. Я подозревала, что она не так умна, как сестры, но у нее был талант говорить правду в лицо. Сара напоминала мне Тильду.

Когда мой живот уже невозможно было скрыть, вместо послеобеденного чая я стала выбираться на прогулки. Сначала я ходила в парк Виктории и к термам, а когда шел дождь, я спасалась от него в аббатстве и слушала, как репетируют мальчики из церковного хора. Но Дитте быстро положила этому конец.

— У тебя есть способность к историческим исследованиям, Эсме, — сказала она однажды за ужином. — Вместо того чтобы бесцельно бродить по парку, лучше посети архивы ратуши.

— Эдит, не забудь про кольцо, — сказала Бет, подкладывая себе на тарелку еще один кусок говядины и поливая его соусом.

Дитте сняла золотое кольцо, которое она носила на мизинце, и отдала его мне. Я знала, для чего оно мне нужно, поэтому надела его на безымянный палец. Оно было мне по размеру.

— Я никогда не могла носить его на этом пальце, — сказала Дитте.

— Ты никогда и не хотела, — ответила Бет. — Но оно подходит Эсме.

В следующий раз, когда сестры принимали гостей, я уехала в Лондон, чтобы изучить архивы Британского музея и провести несколько дней с папой. Потом я отправилась в Кембридж и остановилась там у подруги Бет, которая ни разу не спросила меня о моем муже.

Я серьезно относилась к исследованиям, и мои профессиональные навыки росли вместе с моим животом. Дитте дала мне полную свободу. Она дала мне свою фамилию и прокладывала мне путь с помощью рекомендательных писем, в которых писала, что я ее племянница. Дитте старалась нигде не упоминать о моей связи со Скрипторием. Куда бы я ни отправилась, для меня легко открывались двери архивов и читальных залов, а нужные мне документы были уже подготовлены и ждали, пока я их внимательно изучу.

Поначалу я думала, что веду себя неубедительно. Я смущалась и слишком часто извинялась, а когда меня тепло принимали, я рассыпалась в благодарностях. В читальном зале Старых школ в Кембридже смотритель несколько раз перечитал письмо Дитте, и у меня заныло сердце, что меня выгонят до того, как я смогу вдохнуть пьянящий аромат старинного камня, кожи и дерева. Когда он заметил обручальное кольцо на моей руке, мой живот перестал привлекать его внимание. Мне разрешили войти, но я замерла на пороге.

— Мадам, с вами все хорошо? — спросил смотритель.

— Лучше не бывает, — ответила я.

Уверенными шагами я направилась к столу в конце зала. Деревянный пол сообщил склоненным головам увлеченных читателей о моем присутствии — архитекторы этого огромного помещения не учли стук каблуков женской обуви. На любопытные взгляды ученых джентльменов я ответила выпрямленной спиной и короткими кивками. Когда я наконец села за стол, я почувствовала усталость от напряжения.

Я не предполагала, что есть места, которые в истории и красоте могут соперничать с Оксфордом, но каждый раз, когда я куда-то отправлялась, я размышляла о том, как мало я знаю. Мне всегда хватало Оксфорда и Скриптория. Наши поездки к родственникам в Шотландию всегда казались мне слишком долгими, а то время, когда я жила там одна, словно навсегда отбило у меня охоту куда-либо снова уезжать. К своему удивлению, я стала получать удовольствие от моего нового приключения, хотя не думать о его причине становилось все труднее.

Сестры были не просто вовлечены в мое положение, но, казалось, они даже наслаждались им. За завтраком они спрашивали меня о моем сне, аппетите и о том, не желаю ли я съесть чего-нибудь странного. Таких желаний у меня не было, и Бет испытывала особое разочарование по этому поводу. Мой вес и режим дня записывались в блокнотик, и однажды Бет спросила меня с неприсущей для нее застенчивостью, могу ли я позволить ей увидеть мое тело обнаженным.

— Хочу нарисовать тебя, — сказала она.

Я уже привыкла стоять голой перед зеркалом и смотреть на свои изгибы от груди до низа живота. Мне хотелось навсегда запомнить себя такой, поэтому я согласилась.

Пока Бет рисовала, я стояла у окна своей спальни и смотрела на сад, утопающий в буйстве красок и густой зелени. Цветущая яблоня усыпала землю лепестками, и в своей небрежности она выглядела прекрасной. Солнечный свет падал на мой живот, и его тепло напоминало мне о наготе, но я не испытывала ни стыда, ни смущения. Бет сидела на кровати, и я слышала, как ее карандаш царапал бумагу.

Когда она попросила меня положить одну руку на живот, а другую под него, я так и сделала. Моя кожа на животе была теплой, и я прижала к ней свою ладонь. Потом был толчок. Я ответила на него. Вопреки всему на свете, я погладила того, кто рос во мне, и прошептала слова приветствия.

Я не заметила, как Бет отложила альбом. Она накинула мне на плечи халат и подошла к двери, чтобы позвать Дитте.

— Красиво, — сказала Дитте, посмотрев на рисунок, но на меня она едва взглянула. Она ушла так же тихо, как и вошла, но я видела, что ее рука вытирала слезы.

— Сара Брукс придет сегодня на чай, — сказала Дитте, когда мы обедали. Обычно о визите гостей она предупреждала меня за день.

— Я пойду на прогулку в парк Виктории. Сегодня прекрасный день.

Дитте взглянула на сестру, потом на меня.

— Вообще-то мы хотели, чтобы ты осталась.

Я посмотрела на свой живот, теперь уже большой и заметный, потом — вопросительно на Дитте.

— Они хорошие люди, — сказала она.

Сначала я не поняла. Я ни с кем не общалась, кроме сестер. Только в апреле папа приезжал на мой двадцать пятый день рождения. Теперь был почти июнь, и я стала огромной.

Бет поднялась из-за стола и налила себе кофе.

— Они не могут сами родить ребенка, Эсме, — сказала она. — Но они будут хорошими родителями для твоего.

Ее слова дошли до меня, когда Дитте потянулась через стол и взяла меня за руку. Я не оттолкнула ее, но и не смогла ответить на ее нежное рукопожатие. Я задыхалась и не могла говорить из-за пустоты, которая образовалась в моей груди. И виной тому была не одышка. Я прекрасно понимала, что чувствую, но передать это словами не могла.

Я видела, как Бет повернулась от плиты с кофейником в руках. Ее лицо искажала нелепая улыбка, которую она старалась удержать. Что же она такого увидела, отчего изменилось ее лицо и задрожали руки? Кофе пролился на пол, но она даже не шевельнулась, чтобы вытереть его. Бет смотрела на сестру. Я никогда раньше не видела ее такой растерянной.

Я не могла решить, что надеть, хотя выбор у меня был невелик. Когда я последний раз видела Сару, я считала, что мой живот хорошо спрятан. Теперь я задумалась о том, знала ли она все это время. Такие мысли вызвали во мне досаду и раздражение. Я надела платье, которое подчеркивало грудь и слишком плотно обтягивало талию, затем встала перед зеркалом. В отражении было что-то неприличное и прекрасное одновременно. Я провела обожженными пальцами по изгибу груди, по округлости живота. Ребенок зашевелился, и ткань платья пошла волнами.

Я переоделась в блузку и юбку, которые взяла у Дитте, а сверху накинула домашний халат.

Когда я вошла в гостиную, Сара поднялась. Сестры хотели, чтобы послеобеденное время прошло как можно спокойнее, поэтому оставались на своих местах и произносили вежливые фразы, которые звучали натянуто и слишком беспечно. «А вот и ты». «Не желаешь ли чаю, Эсме?» «Мы только что говорили, какая чудесная сегодня погода». «Кусочек "Мадеры", Сара?»

Не обращая на них внимания, Сара подошла ко мне и взяла меня за руки.

— Эсме, если ты не хочешь, чтобы это произошло, я тебя пойму. Тебе будет сложнее, чем кому-либо еще. Подумай хорошо. Ты должна быть уверена в своем решении.

Что я чувствовала? Сожаление, горе, потерю. Еще надежду и облегчение. Были и другие эмоции, которым я не могла придумать название, но я чувствовала их горечь всем нутром. Вместо слов я ответила Саре потоком слез.

Она обняла меня своими сильными руками и позволила рыдать у нее на плече. Она была крепкой и бесстрашной.

Когда Бет наконец налила чай в чашки, мы все шмыгали носами.

Мы пили чай и ели кекс, а я смотрела, как крошка застряла у Сары в уголке рта. Я заметила, как внимательно она слушает все, что говорит Бет. Она не перебивала ее, но не всегда соглашалась с ее мнением. Я прислушалась к звукам ее голоса и вспомнила, как звонко она смеется. Может быть, она еще и петь умеет.

Раньше я старалась не думать о том, что случится, когда беременность закончится. Я не задавала вопросов, а сестры говорили намеками. Они уже давно все спланировали?

Скорее всего, да.

А по-другому нельзя?

Наверное, нельзя.

Я ждала девочку. Я просто знала это. И я уже начала ее любить.

— Эсме, — окликнула меня Бет.

Женщины ждали от меня ответа на вопрос, который я прослушала.

— Эсме, можно мне снова приехать в гости? — спросила Сара.

Я посмотрела на Дитте. Когда закончу редактировать ее книгу, я вернусь в Оксфорд и продолжу работать в Скриптории. Так сказала Дитте, и я согласилась.

Вне всяких сомнений, существовало слово, которое могло бы описать, что я тогда чувствовала, но, проработав столько лет в Скриптории, я не могла вспомнить ни одного.

Я ответила Саре кивком головы.

Стояла теплая погода, а я стала неповоротливой. Дитте была довольна исследованиями, которые я провела, и настаивала, чтобы я целыми днями лежала на кушетке и вносила правки в ее рукопись. По вторникам на чай приезжала Сара, а я тихо сидела и наблюдала за ней. Каждый раз я находила в ней новые достоинства, но чаепития давались мне нелегко, поэтому отношение к Саре осталось двойственным. Так много нужно было сказать друг другу, но суета с чаем и кексом «Мадера» серьезно мешала.

Однажды во вторник я вплыла в гостиную и застала Сару в шляпе и водительских перчатках.

— Я думала пригласить тебя на прогулку, — сказала она.

Почувствовав неожиданное облегчение, я сделала глубокий вдох, словно уже выбралась на свежий воздух.

— Мы поедем вдвоем, — уточнила Сара и посмотрела на сестер, а те дружно закивали в ответ.

Было непривычно, когда Сара открыла дверь «даймлера» и помогла мне устроиться на пассажирском кресле. Я редко ездила в личных автомобилях и никогда — с женщиной за рулем. У Сары были маленькие ноги и маленькие руки, и ей приходилось двигаться всем телом, чтобы вести машину. Она наклонялась вперед, чтобы переключить передачу, и назад, чтобы нажать на педаль. Со стороны все выглядело так, как будто ее руками и ногами управлял кукловод. Я закашляла, чтобы не засмеяться.

— Тебе плохо? — спросила она.

— Нет, совсем нет, — ответила я.

Сара никогда не настаивала на разговоре и вела себя довольно неумело в светских беседах; однажды она ответила на замечание о погоде рассуждением о связи между атмосферным давлением и дождем, поэтому наша поездка прошла в тишине, за исключением скрежета коробки передач и мимолетных бранных восклицаний в адрес других водителей.

Когда мы добрались до базы отдыха, в моем кармане лежали три листочка, заполненные примерами для damn-dunderhead[45]. Мой почерк на них выглядел так, как будто я писала во время приступа паралича.

— Сегодня «Сомерсет» играет с «Ланкаширом», — сказала Сара, помогая мне выйти из машины и вытягивая шею, чтобы рассмотреть счет. — «Ланкашир» прогоняет 181-ю пробежку, так что Филипу еще трудиться и трудиться. Ты любишь крикет, Эсме?

— Не знаю. Я ни одну игру не досмотрела до конца.

— Ты слишком воспитанная, чтобы признаться, что матчи длятся бесконечно и наблюдать, как растет трава, намного интереснее. Нет, не отрицай, я вижу это по твоему лицу, — Сара взяла меня под руку, легко подстроившись под мой рост, и мы стали ходить по периметру овала. — Ближе к вечеру ты удивишься, что когда-то так думала о крикете.

Мистер Брукс уже был на поле, и я подумала, что Сара неслучайно выбрала время приезда. С тех пор как намерения Бруксов стали ясны, Филип не приходил на чай к сестрам вместе с женой. Я думала, он считал, что лучше оставить это дело на женщин. И только когда я увидела, как он подавал свой первый мяч, я поняла, что они опасаются, что «это дело» еще не улажено. Они хотели произвести на меня впечатление, и вскоре мне предстояло принять или отклонить их предложение. Филип отдал свою шляпу судье, и его лысина засверкала на солнце. Он был настолько же высок, насколько Сара была маленькой, и бежал по полю на своих длинных тонких ногах, вырывая мяч из мельницы рук.

— Это Филип придумал, — сказала Сара после его второй попытки подачи мяча.

— Что придумал?

— Привезти тебя на матч. Ох, мяч не долетел! Они собираются все время кидать его на край поля?

Зрители, сидящие с другой стороны овального поля, зааплодировали.

— Наши вряд ли выиграют. По-моему, Филип не может сосредоточиться. Бедняга, он так хотел тебе понравиться.

— Мне?

— Да, я же сказала, это была его идея. Ему и на чай хотелось приезжать, но я не пускала. Его присутствие было бы некстати, согласна?

Я опустила глаза.

— Думаю, он надеялся показать тебе, что может стать прекрасным отцом, продемонстрировав свои спортивные достижения.

Вообще-то, мне нравилась ее прямота, но сейчас она меня ошарашила.

— Ну все, Филип закончил. Пятнадцати пробежек не хватило. Теперь он, наверное, рад, что объявили перерыв.

Я увидела, как игроки уходили с поля в помещение клуба. Когда Филип посмотрел в нашу сторону, Сара помахала ему рукой. Он не присоединился к своим товарищам по команде, а направился к нам. Сутулая походка, длинные шаги по зеленой траве.

— Пожалуйста, скажи, что вы только что приехали, — сказал он, когда подошел поближе. Его лицо было красным, то ли от смущения, то ли от солнца.

— Боюсь, я тебя разочарую, милый. Мы приехали, когда Шарп вышел отбивать подачу, — Сара встала на носочки, чтобы поцеловать мужа, и я не могла отделаться от мысли, что его сутулость появилась благодаря браку.

Филип посмотрел на счетное табло.

— Ну все, я так понимаю, теперь я буду считаться выбывшим, — сказал он и повернулся ко мне. Его ореховые глаза сияли. — Эсме, я очень рад тебя видеть.

Я не знала, что ответить, поэтому кивнула с натянутой улыбкой. Когда он протянул мне свою длинную руку, я подала ему свою. Он взглянул на мою обожженную ладонь, но не вздрогнул. Я ожидала, что его рукопожатие будет слабым из-за страха раздавить то, что выглядело таким хрупким, однако его хватка оказалась достаточно крепкой, чтобы моя ладонь не выскользнула раньше, чем было принято. По словам папы, рукопожатие может многое рассказать о характере человека.

Был вторник, и миссис Трэвис взяла выходной. Сара должна была прийти на чай, и сестры собирали на кухне поднос. Когда я вошла, Дитте выкладывала на блюдо кусочки кекса, а Бет заваривала чай. Только я хотела предложить свою помощь, как почувствовала, что по ноге стекает струйка. Не успела я сообразить, что это, как из меня хлынул поток. Я ахнула, и сестры повернулись.

— Мне кажется, воды отошли, — сказала я.

Дитте держала в руке кусок кекса, а Бет — чайник. Несколько секунд они не двигались, а потом переполошились, как испуганные цыплята, забегали туда-сюда, перебивая друг друга. Они спорили о том, можно ли мне есть или нельзя, пойдет ли мне на пользу чай из листьев малины или лучше не пить его, нужно ли мне прилечь или лучше принять ванну.

— Я точно помню, что доктор запретил принимать ванну, — сказала Бет.

— А я помню, как Ада Мюррей говорила, что ванна была для нее облегчением, а она родила сотню малышей, — говорила Дитте, из голоса которой исчезли обычные спокойствие и уверенность.

Мне не хотелось ни есть, ни пить, ни принимать ванну, но никто не спрашивал мое мнение.

— Я думаю, мне надо переодеться во что-то сухое, — перебила их я, потому что все еще стояла в луже, вызвавшей такой переполох.

— Боль началась? — спросила Бет.

— Нет, я чувствую себя так же, как и десять минут назад, только одежда мокрая. — Я думала, мои слова их успокоят, но сестры смотрели на меня в полном недоумении. Когда в дверь постучали, они обе бросились открывать ее, оставив меня одну на кухне.

— Где она? — послышался голос Сары.

Все трое пришли на кухню. Сара вбежала первой, с широкой улыбкой на веснушчатом лице.

— Все совершенно нормально, — сказала она, заглядывая мне в глаза до тех пор, пока не убедилась, что я ее понимаю. Потом она повернулась к сестрам и повторила более строгим голосом: — Совершенно нормально.

Заметив кекс на кухонном столе и пар, поднимающийся из чайника, она воскликнула:

— Ах, превосходно! Чай будет как раз кстати. Мы с Эсме присоединимся к вам через десять минут.

Она взяла меня за руку и повела вверх по лестнице.

У меня в комнате Сара опустилась передо мной на колени и сняла с меня туфли. Она молча влезла под мою юбку и отстегнула чулки. Я чувствовала, как ее пальцы скатывают их вниз и по коже ног бегут мурашки. Сара не спрашивала, можно ли мне помочь, она просто помогала.

— Это правда нормально? — спросила я.

— У тебя воды отошли, Эсме. И они прозрачные. Это совершенно нормально.

— Но доктор Сканлан говорил, что после этого сразу появится боль, а я ничего не чувствую.

Она подняла голову, ее рука рассеянно поглаживала мою лодыжку.

— Боль появится, — сказала она. — Через пять минут или пять часов. И когда это произойдет, тебе будет больно, как в аду.

Я знала, что так и будет, но надеялась, что бывают исключения. Я почувствовала, что бледнею. Сара подмигнула мне.

— Советую ругаться. Это облегчит боль в самые тяжелые моменты, но ты должна ругаться от души. Никаких бормотаний или проклятий про себя. Нужно кричать. Роды — единственное время, когда тебе сойдет это с рук.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

Сара поднялась.

— Где у тебя ночные сорочки?

Я показала на комод.

— В нижнем ящике.

— Я рожала два раза, — ответила она, доставая ночную сорочку, — и, к сожалению, в обоих случаях воды были непрозрачными.

Сара помогла мне через голову снять платье и нижнюю юбку. Снова опустившись на колени, она вытерла мне ноги. Затем она сняла с меня панталоны, осмотрела каждый дюйм влажной ткани и поднесла их к носу.

Я поморщилась.

— Пахнет как надо, — с улыбкой сказала она. — Я еще помогала моей сестре при рождении пятерых младенцев. Ее штаны пахли так же, и все малыши родились с громкими криками.

Сара бросила мои панталоны в кучу грязного белья. Больше снимать было нечего. Я осталась совсем голой.

— Ты останешься? — спросила я.

— Останусь, если хочешь.

— Женщины обычно ругаются при родах?

Сара надела мне через голову ночную сорочку. Она скользнула по коже, как ветерок. Сара помогла мне найти вырезы для рук.

— Если знают правильные слова, то не могут их сдержать.

— Я знаю много плохих слов. Меня научила им одна старая женщина на рынке в Оксфорде.

— Ну, одно дело слышать их на рынке и совсем другое — говорить самой, — Сара сняла мой пеньюар с двери и накинула на меня. — Некоторые слова значат больше, чем буквы на бумаге, согласна? — Сара старалась завязать пояс у меня на животе. — У них есть форма и строение. Они, как пули, наполнены энергией. Если их правильно использовать, они могут помочь.

— Например, когда тебя кто-то подрезает, когда ты спешишь на крикет? — спросила я.

Она засмеялась.

— О боже! Филип называет это авторечью. Надеюсь, ты не обиделась.

— Немного удивилась, но, думаю, после этого ты начала мне по-настоящему нравиться.

Слова были лишними. Сара поднялась на носочки и поцеловала меня в щеку. Я слегка наклонилась ей навстречу.

Словам не было конца. Не было конца их значениям и способам использования. История происхождения некоторых слов уходила корнями в такое далекое прошлое, что наше современное понимание их было не более чем отголоском и искажением. Раньше я думала, что все наоборот, что старинные слова были неуклюжими набросками того, чем они станут в будущем, а современные слова, которые мы используем в наше время, являются истинными и совершенными. Потом я поняла: все, что следует после первоначального произнесения, — это искажение.

Я уже забыла точную форму Ее ушей и неповторимую голубизну Ее глаз. Их цвет изменился за то время, когда я нянчила Ее, и, возможно, сейчас они стали еще темнее. Каждую ночь во сне я слышала Ее плач, просыпалась и понимала, что никогда не услышу ни одного слова, которое Она произнесет своим мелодичным голоском. Когда я брала Ее на руки, Она казалась совершенством. Истинным совершенством. Ее кожа, Ее запах, причмокивания во время кормления были тоже настоящими — такими, какие и должны быть. Она была для меня понятна.

С каждым рассветом я воскрешала в памяти Ее образ. Сначала прозрачные ноготки на крошечных пальцах, затем я продвигалась дальше к пухлым ручкам и ножкам, потом — к кремовой коже лица и, наконец, к чуть заметным золотым ресничкам. Мне все труднее было вспоминать мелкие детали, и я поняла, что за дни, месяцы и годы Ее образ исчезнет из моей памяти.

Lie-child. Так назвала Ее акушерка. В Словаре этого слова не было. Я посмотрела в ячейках: к заглавному листочку были прикреплены еще пять. В них я нашла определение: ребенок, рожденный вне брака; бастард. На заглавном листочке сделали пометку: «То же самое, что дитя любви, — не включать в Словарь».

Но так ли это? Разве я любила Билла? Разве я скучала по нему?

Нет, я просто переспала с ним.

Но я любила Ее. Я скучала по Ней.

К Ней не подходило ни одно из тех слов, которые я нашла, и в конце концов я перестала искать.

Я работала. Сидя за столом в Скриптории, я заполняла пространство своего разума другими словами.

Мы с Лиззи сошли с поезда, поставили чемоданы на перрон и подняли воротники, защищаясь от ноябрьского холода. В Шропшире мы оставили бабье лето, а Оксфорд встретил нас зимой. Пока мы ждали повозку, чтобы доехать до Саннисайда, я вспомнила, что за каменными домами течет река Чаруэлл.

В Саннисайде листья деревьев все еще алели на фоне серых стен Скриптория и кухни. Стоя под ними, мы с Лиззи попрощались. Нам было тяжело расставаться, как будто мы разъезжались в разные стороны, хотя на самом деле мы вернулись в привычное для нас место. Что-то изменилось. Лиззи стала другой, или, возможно, теперь я смотрела на нее по-другому, как на женщину, у которой, помимо заботы обо мне, была личная жизнь. Когда мы уезжали из Оксфорда, я, как и всегда, была ее подопечной. Теперь мы обнимались, как подруги, и обоюдно поддерживали друг друга. В Шропшире мы обе нашли то, что давно искали, однако, обнимая ее, я боялась, что ее обретенная уверенность в себе окажется слишком хрупкой перед той жизнью, которая ждала ее в Оксфорде. Лиззи тоже беспокоилась за меня, и она высказала свои опасения в укромной тишине наших объятий.

— Дело не только в прощении, Эссимей. Мы не всегда можем выбирать то, что нам хочется, но мы можем взять все хорошее из того, что у нас остается. Постарайся не думать лишнего.

Лиззи заглянула мне в лицо, но я не могла дать ей никаких обещаний, только крепче обняла ее в ответ.

Миссис Баллард, опираясь на палку, придерживала для Лиззи дверь кухни. Я повернулась к Скрипторию. Пришло время снова окунуться в будни.

При каждом моем возвращении домой Скрипторий словно уменьшался. Я была рада этому, когда вернулась от Дитте: он окутал меня стенами из слов, и я чувствовала себя защищенной. В этот раз все было по-другому. Я стояла на пороге с чемоданом в руках и гадала, сумею ли я в него поместиться.

У доктора Мюррея появилось три новых помощника. Двое сидели за сортировочным столом, а для третьего поставили рабочий стол рядом с моим. Папа увидел меня на пороге, и его лицо расплылось в улыбке. Он так быстро вскочил, что опрокинул стул. Папа попытался схватить его, но бумаги, с которыми он работал, разлетелись в разные стороны. Я опустила чемодан и нагнулась за листочками, упавшими под сортировочный стол. Когда я протянула их ему, он прижал мою руку к губам и заглянул мне в лицо, как только что делала Лиззи.

Я грустно улыбнулась. Папа казался довольным. Нам нужно было сказать друг другу так много, но на нас смотрело слишком много людей. Работа за сортировочным столом приостановилась, и я почувствовала себя глупо, что приехала сразу в Скрипторий, а не домой. Я знала, что папа будет на работе, и не хотела оставаться в доме одна.

Он взял меня за руку и развернул лицом к новым помощникам.

— Мистер Кушинг, мистер Поуп, это моя дочь Эсме.

Мужчины поднялись. Один был высоким блондином, другой — маленьким брюнетом. Оба протянули руки и тут же отдернули их, уступая друг другу право первым приветствовать меня. Моя рука неловко повисла в воздухе. Если бы они не церемонились друг с другом, я бы подумала, что они не хотят дотрагиваться до моей обожженной кожи, но они смеялись и шутили. Потом они стали уговаривать друг друга пожать мне руку первым, и комедия продолжилась.

— Просто поклонитесь юной леди и постарайтесь не разбить себе лбы, — сказал мистер Свитмен, сидевший на другом конце сортировочного стола. — Видишь, Эсме, как нам было плохо без тебя. Пришлось нанять клоунов.

Мистер Кушинг — тот, что повыше, — поклонился, и у мистера Поупа появилась возможность протянуть мне руку.

— Ну, так не честно, — сказала мистер Кушинг.

— Я просто воспользовался положением, дружище. Удача любит смелых.

Перебивая друг друга, они сказали, что рады встретиться со мной, потому что так много слышали о моей работе над Словарем. Папа рассказал им о моих исследованиях для мисс Томпсон, что привело их в восторг, так как в школе они учили историю Англии по ее книге. Они надеялись, что я полностью выздоровела в Шропшире. Я покраснела от мысли, что была предметом разговоров, где правда смешивалась с ложью.

— Доктор Мюррей будет рад видеть вас, мисс Николл, — сказал мистер Кушинг. — Только вчера он мимоходом заметил, что мы занимаем в два раза больше места, а пользы приносим в два раза меньше, чем девушка, которая работает за столом в той части Скриптория. Полагаю, он имел в виду вас, и я очень рад нашему знакомству, — он снова поклонился.

— Мы не обиделись, — тут же добавил мистер Поуп. — Мы же здесь ненадолго, только на семестр. Нас прислали сюда в награду за успехи в изучении филологии. Кажется, за последний месяц я узнал здесь больше, чем за год в Баллиол-колледже. Я тоже снимаю перед вами шляпу, мисс Николл.

Из глубины Скриптория донесся тяжелый вздох.

— Мистер Поуп, вы нарушаете порядок, — с улыбкой заметил папа.

— Да, пожалуй, — согласился мистер Поуп. Они с мистером Кушингом кивнули мне и вернулись на свои места.

Папа взял меня за локоть и повел в глубь Скриптория.

— Мистер Данкворт, позвольте представить вам мою дочь Эсме.

Мистер Данкворт закончил правку, которой занимался, встал и коротко кивнул.

— Здравствуйте, мисс Николл.

Я кивнула в ответ, и мистер Данкворт сел на место. Он уткнулся в страницы прежде, чем мы развернулись и ушли.

— Он не временный работник, — шепнул мне папа, когда нас никто не мог услышать.

На следующий день в Скриптории стало тесно. Доктор Мюррей сидел за своим высоким столом, а Элси и Росфрит сновали между полками, как они часто делали в присутствии отца. Они обе обняли меня, удивив и обрадовав теплотой приветствия.

— Эсме, надеюсь, ты уже хорошо себя чувствуешь, — полушепотом сказала Элси.

Интересно, какую историю ей рассказали? Мы не успели продолжить разговор, потому что доктор Мюррей прервал нас.

— Прекрасно, — сказал он, увидев меня, стоящую рядом с Элси и Росфрит. В одной руке он держал лист бумаги, а в другой — пачку листочков. — Мистер Кушинг не смог разобраться с этимологией слова prophesy[46]. Он запутался, — мистер Кушинг посмотрел на меня и кивком подтвердил слова доктора. — Возможно, ты сможешь посмотреть его работу и внести необходимые исправления? Все должно быть готово к верстке через неделю, — доктор Мюррей протянул мне бумаги, а потом, как бы невзначай, добавил: — Хорошая прогулка делает мир добрее, не правда ли?

— Да, сэр, — ответила я.

Он посмотрел на меня так, будто оценивал искренность моего ответа, затем вернулся на свое место.

Я прошла вокруг сортировочного стола, сказала «доброе утро» мистеру Свитмену и bon matenon мистеру Мейлингу. Проходя мимо папы, я слегка дотронулась до его плеча. Он похлопал меня по ладони и посмотрел в дальнюю часть Скриптория. Я поняла, что он хотел подбодрить меня. Я с трудом могла разглядеть свое укромное рабочее место за громадной фигурой мистера Данкворта, чей рабочий стол стоял под прямым углом к моему.

Подойдя поближе, я увидела, что мой стол завален книгами и бумагами, в то время как месяц назад я не оставляла на нем ничего. Я вспомнила про листочки с женскими словечками, которые лежали внутри стола и ждали возможности присоединиться к другим листочкам, хранящимся в сундуке Лиззи. Мне стало тревожно.

Мистер Данкворт должен был услышать, как я подошла, но он даже не повернулся. Я немного постояла рядом и внимательно его рассмотрела. Он был крупный, но не толстый, и все на нем сидело с иголочки. Темные короткие волосы были разделены пробором прямо посередине. Он не носил ни усов, ни бороды, а ногти выглядели такими ухоженными, как у женщины. Он, должно быть, сам решил сидеть спиной ко всем.

— Доброе утро, мистер Данкворт, — сказала я.

Он взглянул на меня.

— Доброе утро, мисс Николл.

— Пожалуйста, зовите меня Эсме.

Они кивнул и вернулся к своей работе.

— Мистер Данкворт, могу ли я пройти к своему столу? — спросила я, но он не ответил. — Мистер Данкворт, я…

— Да, мисс Николл, я вас слышал. Позвольте, я закончу свою запись.

— Да, конечно.

Я молча стояла и ждала. Как же легко меня поставили на место.

Мистер Данкворт продолжал склоняться над гранками. Я могла видеть идеально прямые линии, которые перечеркивали ненужную страницу, и исправления на полях, написанные аккуратным почерком. Он опирался локтем левой руки о стол, а пальцами потирал висок, словно вытягивая слова из головы. Своей позой он напомнил мне меня, и мое первое, совсем нелестное впечатление о нем изменилось к лучшему.

Прошла минута. Потом еще одна.

— Мистер Данкворт?

Его рука упала на стол, а голова дернулась. Я увидела, как его плечи поднимаются от глубокого вздоха, и представила, как он закатывает к небу глаза. Он отодвинул стул назад и встал в проем между нашими столами. Ему там было тесно.

— Давайте я помогу вам, — сказала я, взяв со своего стола книгу.

Мистер Данкворт забрал книгу из моих рук.

— Не нужно. Все в порядке. Я сам справлюсь.

Он освобождал мой стол от своих вещей, а я перебирала ткань юбки и боялась, что он поднимет крышку моего стола. На мгновение мне вспомнилась школа, когда я вместе с другими девочками стояла в строю в ожидании досмотра наших парт, чулков и панталонов. Я никогда не понимала, почему все это было так важно. Мистер Данкворт снова сел на стул, и его скрип вернул меня обратно в Скрипторий. Он все убрал, и мое рабочее место было чистым, но вдоль переднего и бокового края его стола выросли стены из книг. Настоящая ширма.

Я села за стол и разложила листочки с prophesy. Распределив их по датам, я просмотрела записи мистера Кушинга.

Прошла неделя, но Скрипторий казался старым другом, которого мне пришлось заново узнавать. Мистер Поуп и мистер Кушинг поднимались с мест всякий раз, когда Элси, Росфрит или я заходили внутрь. Они соревновались друг с другом в предложении помочь или сказать самые прекрасные комплименты. Их болтливость раздражала почти всех, кроме папы, который поощрял их знаки внимания ко мне улыбками и кивками. Доктор Мюррей вел себя не так снисходительно.

— Джентльмены, чем больше слов вы тратите на комплименты девушкам, тем меньше определений успеваете записать. Ваше постоянное использование английского языка на самом деле оказывает ему медвежью услугу.

Они сразу же возвращались к работе.

С мистером Данквортом все было иначе. Единственные слова, которыми мы обменивались, были связаны с тем, что мне нужно было проходить мимо его стола, чтобы сесть за свой. «Простите, мистер Данкворт». «Извините, мистер Данкворт». «Мистер Данкворт, может быть, вы будете ставить ваш портфель к себе под стол и мне не надо будет через него перешагивать?»

— Он хорошо работает, — сказал папа однажды вечером, когда я готовила ужин.

Горничная приходила теперь четыре раза в неделю, а в остальные дни мы готовили сами. «Книга о ведении домашнего хозяйства» Изабеллы Битон покрылась пятнами, но особых успехов я не достигла.

— У него глаз наметан на непоследовательность и тавтологию, и он редко делает ошибки.

— Но он странный, согласись, — я поставила на стол фаршированную треску. Она выглядела как болото внутри берегов из картофельного пюре.

— Мы все немного странные, Эсме, хотя у лексикографов странность, наверное, больше заметна.

— По-моему, я ему не нравлюсь, — я положила рыбу с картошкой нам на тарелки.

— По-моему, ему все люди не нравятся. Он их не понимает. Тут ничего личного, не расстраивайся, — папа сделал глоток воды и откашлялся. — А мистер Поуп и мистер Кушинг, как они тебе?

— Очень приятные. И забавные.

Треску я пережарила и пересолила, но папа как будто не замечал.

— Да, славные молодые люди. Кто из них тебе нравится больше? Говорят, они оба из хороших семей, — папа снова глотнул воды. — Мне интересно, Эсси. Ты… Я имею в виду, могла бы ты рассматривать…

Я отложила в сторону вилку и нож и посмотрела на папу. На его висках собрались капельки пота. Он ослабил галстук.

— Папа, что ты пытаешься сказать?

Он вытер лоб платком.

— Лили бы все устроила.

— Что устроила?

— Твое будущее, твое благополучие. Брак и тому подобное.

— Брак и тому подобное?

— Мне никогда не приходило в голову, что я должен такое устраивать. Обычно Дитте занималась… но, похоже, ей это тоже не приходило в голову.

— Устраивать?

— Ну, не устраивать. Способствовать. — Папа посмотрел вниз на тарелку, потом снова на меня. — Я подвел тебя, Эсси. Я не обращал внимания, вернее, не совсем понимал, на что мне обращать внимание, а теперь…

— А теперь что?

Он замялся.

— А теперь тебе двадцать пять.

Я уставилась на него, и он отвел взгляд. Мы продолжили ужинать молча.

— Папа, какая семья считается хорошей?

Я увидела, что он был рад сменить тему.

— Ну, я полагаю, что для одних имеет значение репутация, для других — деньги. Третьим важны хорошие образование и работа.

— А что это значит для тебя?

Папа вытер рот салфеткой и положил приборы на пустую тарелку.

— Ну?

Он обошел стол и сел рядом со мной.

— Любовь, Эсси. В хорошей семье есть любовь.

Я кивнула.

— Слава богу, потому что у меня нет ни образования, ни денег, а моя репутация построена на секретах и лжи.

Я с раздражением двинула тарелку. Рыба была несъедобная.

— Девочка моя любимая! Я знаю, я подвел тебя, но я не представляю, как теперь можно все исправить.

— Ты все еще любишь меня, после всего что случилось?

— Конечно люблю.

— Значит, ты меня не подвел.

Я взяла его руку и погладила веснушчатую кожу. Она была сухой, но ладонь и подушечки пальцев — гладкими, как шелк. Меня всегда это удивляло.

— Я понаделала ошибок, папа, но я также сделала свой выбор. Вариант замужества я не рассматривала.

— А оно было возможным?

— Думаю, да, но мне этого не хотелось.

— Эсси, незамужним женщинам приходится нелегко.

— Дитте, кажется, справляется. Элеонор Брэдли выглядит счастливой. Насколько мне известно, Росфрит и Элси тоже не помолвлены.

Папа смотрел на меня, пытаясь понять, о чем я говорю. Он редактировал свою версию моего будущего, вычеркивая свадьбу, зятя, внуков. В его глазах была печаль, а я думала о Ней.

— Ох, папа, — слезы текли по нашим щекам, но никто из нас их не вытирал. — Я должна думать, что приняла правильное решение. Пожалуйста, пожалуйста, продолжай меня любить. Это самое лучшее, что ты можешь сделать.

Папа кивнул.

— И обещай мне.

— Все, что угодно.

— Не пытайся ничего устроить. Ты великолепный лексикограф, но не сваха.

— Обещаю, — улыбнулся папа.

На время в Скриптории стало неуютно. Несмотря на то что я возражала против попыток произвести на меня впечатление и папа тоже перестал их поощрять, мистер Поуп и мистер Кушинг не спешили понимать происходящее. «Они во всем не очень сообразительные», — сказал папа с виноватой улыбкой.

Однако главным источником моего неудобства был мистер Данкворт. До его появления мой рабочий стол был прекрасным местом для уединения и обзора всего Скриптория. Во время работы меня никто не отвлекал, а когда я делала перерыв, мне стоило чуть наклониться вправо, чтобы открылся вид на сортировочный стол и бюро доктора Мюррея. Если я вытягивала шею, я могла видеть, кто входит и выходит в дверь. Теперь, когда я смотрела направо, весь обзор мне закрывали огромные сутулые плечи и идеальный пробор волос мистера Данкворта. Я чувствовала себя в темнице.

Потом он начал придираться к моей работе.

Я оказалась самым неопытным помощником, даже Росфрит лучше работала, потому что у нее было законченное школьное образование. Никто не обращал на это внимание так, как мистер Данкворт. У него был особый способ общения с каждым сотрудником в Скриптории, в зависимости от того, какое, по его мнению, они занимали место в иерархии. Он стелился перед доктором Мюрреем, обращался по имени к папе и мистеру Свитмену, а мистера Кушинга и мистера Поупа не замечал вообще из-за того, что они были на временной работе. К Элси и Росфрит у него было странное отношение. Я не уверена, что он их отличал друг от друга. Он к ним не присматривался и избегал, как гололеда на дороге, никогда не исправлял их ошибки и не задавал вопросы. Скорее всего, фамилия девушек спасала их от его осуждения и презрения. Все это досталось мне.

— Здесь неправильно, — сказал мистер Данкворт однажды, когда я вернулась с перерыва на обед. Он стоял у моего стола и держал в своей большой руке маленький клочок бумаги. Я сразу узнала его: это был вариант значения слова, который я приколола к черновику.

— Простите, что?

— Предложение было неточным, и я его переделал.

Я проскользнула мимо него и села за свой стол. В самом деле, к черновику был приколот новый листочек с аккуратным почерком мистера Данкворта. Смысл предложения был правильным, и я пыталась понять, чем оно отличалось от моего.

— Мистер Данкворт, могу я взглянуть на свой вариант?

Он ничего не ответил, и, когда я обернулась, было уже поздно: он стоял у камина и смотрел, как догорает мой листочек.

Рождественская атмосфера все еще присутствовала и снаружи и внутри домов. По дороге в Саннисайд папа показывал мне праздничные украшения, которые видел в окнах домов на улице Сент-Маргарет. В детстве мы с ним играли в такую игру: высматривали в чужих домах самую большую или самую красивую елку и пытались угадать, какие подарки под ней лежат и каким детям они достанутся. Сейчас играть не хотелось. Я не считала Рождество одной из своих потерь, но стало ясно, что я отказалась от него, когда отказалась от Нее. Папа старался вывести меня из задумчивого состояния, в котором я нашла успокоение, а я пыталась понять, чего еще я лишилась.

В Скриптории никого не было, когда мы пришли. Папа сказал, что до среды он будет принадлежать только нам, пока не вернутся мистер Свитмен, мистер Поуп и мистер Кушинг. Семья Мюрреев уехала в Шотландию до Нового года, а остальные помощники прибудут к концу недели.

— А мистер Данкворт? — спросила я.

— Вернется в первый понедельник января, — ответил папа. — Целую неделю ты сможешь работать спокойно, без его подглядываний тебе через плечо.

Я с облегчением вздохнула, и папа улыбнулся.

— Не все подарки лежат запакованными под елкой.

Следующие несколько дней напомнили мне славные дни из прошлого. Каждое утро мы забирали почту, которую я просматривала и разносила по рабочим местам помощников. Если в конвертах попадались листочки, я занималась ими до обеда.

Когда вернулся мистер Свитмен, он несколько минут расхаживал по Скрипторию и рассматривал все столы.

— Может показаться, что Кушинг и Поуп только что вышли на обед, но мне достоверно известно, что по обоюдному согласию они больше не вернутся, — сказал он наконец. — Мюррей посчитал, что вреда от них больше, чем пользы, и посоветовал продолжить карьеру в банковской сфере. Поуп поблагодарил за совет, и они пожали друг другу руки.

Их места за сортировочным столом были завалены бумагой и книгами.

— Тогда я наведу здесь порядок, — сказала я, открыв пару книг, чтобы посмотреть, кто их владельцы.

— Прекрасная мысль, — сказал мистер Свитмен. — И когда здесь будет чисто, мистер Данкворт сможет переселиться на одно из этих мест.

Я взглянула на него.

— Думаете, он захочет?

— Мюррей всегда хотел посадить Данкворта вместе со всеми, но Кушинг и Поуп нуждались в присмотре, так что места ему не досталось. Я не сомневаюсь, что твой прежний мир восстановится до того, как у нас всех войдет в привычку писать 1908 вместо 1907.

Мой мир не смог восстановиться. Мистер Данкворт заявил, что выработал определенный порядок работы, который будет нарушен, если он переселится за сортировочный стол. «Ну конечно, — думала я, — оттуда будет трудно заглядывать в мои правки».

Мистер Свитмен постоянно предлагал мистеру Данкворту поменять рабочее место, но тот неизменно отвечал, что привык к старому, благодарил и кивал головой.

По мере того как дни стали приближаться к весне, мое настроение улучшилось. Я с нетерпением ждала поручений за пределами Скриптория, и у меня уже был намечен треугольный маршрут между Саннисайдом, Издательством и Бодлианской библиотекой.

Я перекладывала книги из корзины у двери в багажник велосипеда, когда доктор Мюррей подошел ко мне.

— Здесь исправленные гранки для мистера Харта и листочки со словом romanity[47].

Он протянул мне три страницы с редакторскими правками и небольшую стопку листочков, пронумерованных и перевязанных лентой. Когда я складывала все в сумку, одно примечание привлекло мое внимание. С ним придется подождать. Я вывезла велосипед на Банбери-роуд и направилась в сторону улицы Малая Кларендон.

Она находилась совсем рядом с Издательством и всегда была многолюдной. Поставив велосипед под окнами кафе, я заняла столик внутри и, пока ждала официанта, чтобы заказать чай, достала гранки из сумки. Всего было семь страниц: три от папы, три от мистера Данкворта и одна от Дитте. Ее страница помялась от путешествия в конверте, но, как и другие, она была заполнена пометками и исправлениями, записанными ее знакомым почерком. Доктор Мюррей тоже сделал свои замечания — решающее слово всегда оставалось за ним.

Исправление, которое я искала, принадлежало папе. Он записал свои замечания на отдельном листочке и прикрепил его к краю гранки. Каждое его слово было перечеркнуто прямыми линиями и переписано рукой мистера Данкворта. Интересно, когда он это сделал? Папа знал об этом? Я открепила листочек от гранки.

Проверив карманы юбки, я нашла в них, к своему счастью, чистые листочки и карандаш. Их, как и юбку, я уже давно не использовала. Я взяла листок и в точности переписала замечания папы, а потом приколола его к гранкам. Внимательно просмотрев все папины записи, я насчитала в них четыре исправления, которые сделал мистер Данкворт.

Я начала переписывать все папины правки, и с каждым новым определением все больше чувствовала уверенность в том, что делаю правильно, но на последнем слове моя рука застыла. Mother[48]. В гранках уже было написано определение «женщина-родитель», но мистер Данкворт добавил еще одно — «женщина, родившая ребенка». Я оставила его.

Лиззи, месившая тесто за кухонным столом, подняла голову.

— У тебя сейчас самое обеспокоенное лицо, которое я когда-либо видела, — сказала она. — По глазам вижу: что-то случилось.

— Сегодня утром я допустила три ошибки, — ответила я. — Он меня выводит из себя.

Я рухнула на стул.

— Дай угадаю. Мистер Свитмен? Мистер Мейлинг? Или это тот, о ком ты все время говоришь, мистер Данкворт?

Лиззи слушала мои жалобы уже целый год с тех пор, как мы вернулись из Шропшира. Я бежала к ней на кухню при первой же возможности. Лиззи не смущало мое присутствие, и она продолжала работать, но если приходило письмо от миссис Ллойд, то она заваривала свежий чай и ставила тарелку с испеченными с утра бисквитами, пока я читала ей вслух. Она старалась воссоздать атмосферу тех дней в Шропшире, а я — не мешать ее общению с подругой. Я читала медленно, без остановок и замечаний, а когда письмо заканчивалось, я брала из кухонного ящика лист бумаги и ручку и ждала, пока Лиззи сочинит свой ответ. «Моя дорогая Наташа» — так всегда начинались ее письма.

Сегодня не было письма, поэтому не было и бисквитов. Я взяла с тарелки бутерброд.

— Он следит за мной, — сказала я, откусывая кусочек.

Лиззи округлила глаза и подняла брови.

— Не в этом смысле. Совсем не в этом. Ему трудно со мной поздороваться, зато он часами может выговаривать мне о грамматических или стилистических ошибках. Сегодня утром он сказал, что я слишком вольно определила значение слова психотический. По его мнению, женщины склонны преувеличивать, поэтому не должны работать там, где требуется точность.

— Ты действительно позволила себе вольности? — поддразнила меня Лиззи.

— Мне бы даже в голову такое не пришло, — ответила я с улыбкой.

Лиззи продолжала месить тесто.

— Когда я вчера вернулась с обеда, он оставил у меня на столе «Правила Харта» и прикрепил записку к моей редактуре с номерами страниц, на которые я должна обратить внимание, чтобы улучшить свои исправления.

— «Правила Харта» так важны?

— Они в основном нужны наборщикам и корректорам в Издательстве, но пособие помогает всем, кто работает над Словарем, использовать одинаковое написание слов.

— Получается, есть разные способы написания слов?

— Я знаю, что это похоже на белиберду, но они есть, и малейшая неточность может привести к самому большому спору.

Лиззи улыбнулась.

— А что по поводу белиберды говорят «Правила»?

— Ничего. Это разговорное слово.

— Но ты записывала его на листочек. Я до сих пор помню. Прямо здесь, за этим столом.

— Потому что это чудесное слово.

— Ну так что, помогли тебе его «Правила»?

— Нет. Просто теперь я сомневаюсь в себе на каждом шагу. То, что я знала наверняка, теперь сбивает меня с толку. Я работаю медленнее и делаю больше ошибок, чем когда-либо.

Лиззи положила тесто в форму и посыпала его мукой. Она обращалась с ним уверенно, как и со всем остальным на кухне. После своего падения миссис Баллард приходила готовить только воскресное жаркое и составляла список продуктов на неделю. Всю остальную работу на кухне делала Лиззи, хотя готовить приходилось уже не так много: почти все дети Мюрреев выросли и разъехались. С уборкой в доме помогали приходящие уборщицы.

— Ты пойдешь со мной на рынок в субботу? — спросила Лиззи. — Старая Мейбл спрашивала про тебя.

Мейбл. Я не видела ее с тех пор, как… Мысли ускользали от меня. С тех пор как что? С тех пор как я обратилась к ней за помощью? С тех пор как я уехала к Дитте? С тех пор как появилась Она? Так происходило каждый раз, когда я вспоминала последнюю встречу с Мейбл, которая стала поворотным моментом в моей жизни. Воспоминания о том дне неизбежно вызывали воспоминания о Ней. Мне бы хотелось узнать, как Сара и Филип отпраздновали Ее первый день рождения, какой подарок приготовили для Нее на Рождество. Я представляла себе Ее первые шаги и мечтала услышать Ее первые слова.

— У нее есть слово для тебя, — сказала Лиззи, и я испуганно подняла голову. Я не сразу поняла, про кого она говорит. — Она сказала, что давно хранит его для тебя. Я не стала спрашивать, но, мне кажется, Мейбл недолго осталось.

Я встала пораньше и оделась с совершенно ненужной тщательностью. Я волновалась из-за встречи с Мейбл и корила себя, что не навестила ее раньше. Когда принесли утреннюю почту, я обрадовалась возможности отвлечься. В конверте лежала одна из редких открыток от Тильды. На ней было изображено здание Парламента в Вестминстере.

Когда мистер Данкворт пересел за сортировочный стол, у меня было чувство, что мне наконец-то расслабили слишком тугой корсет. Это произошло благодаря Элси.

— Знаешь, Эсме, — сказала она однажды утром, когда я предположила, что, возможно, у меня недостаточно опыта для особо трудных слов, — каждый, кто работает над Словарем, оставит в нем свой особый след, и неважно, насколько сильно отец или мистер Данкворт желают сделать Словарь однородным. Постарайся воспринимать замечания мистера Данкворта как предложение, а не как единственно верный вариант.

Неделю спустя я услышала, как она жаловалась, что к некоторым полкам слишком трудно добраться из-за того, что стол мистера Данкворта стоит слишком близко к ним. В тот же день доктор Мюррей поговорил с ним, а на следующий утро, когда я пришла в Скрипторий, мистер Данкворт сидел за сортировочным столом напротив мистера Свитмена. Между ними выросла перегородка из книг.

— Доброе утро, мистер Свитмен. Доброе утро, мистер Данкворт, — сказала я.

Первый ответил улыбкой, второй — кивком головы. Мистер Данкворт по-прежнему избегал смотреть мне в глаза. Его стол уже убрали, а мой снова выглянул из-за книжной полки.

Я села и подняла крышку стола. Обои, наклеенные внутри, уже закручивались по краям, но розы оставались такими же золотистыми, как и раньше. Я провела пальцами по розам и попыталась вспомнить, сколько лет уже работаю за этим столом. Девять или десять? Столько всего произошло, а я все еще сидела на том же месте.

— Ой, знакомые обои, — сказала Элси. — Помню, как наклеивала их. Давным-давно.

Мы обе притихли, как будто Элси тоже только что осознала, что жизнь проходит мимо нее. Я никогда не интересовалась, как она и Росфрит проводят время за пределами Скриптория. Они больше не носили свои прекрасные косы и стали помощницами своего отца. Я всегда им завидовала, но сейчас я задумалась о том, мечтали ли они о такой жизни или просто смирились с тем, что вышло.

— Как проходит твоя учеба, Элси? — спросила я.

— Она закончилась. Я сдала экзамены еще в июне прошлого года, — ее лицо светилось от гордости.

— Поздравляю! — сказала я, вспомнив, что в прошлом июне Ей исполнился один год. — Я даже не знала.

— Без присуждения ученой степени, конечно. Без звания. Но уверена, что, если бы носила брюки, получила бы и то и другое.

— Но ты можешь получить степень в другом месте, разве нет?

— Да, могу, но я никуда не тороплюсь. Я никуда не собираюсь уезжать, — она взглянула на гранки в своей руке, словно пытаясь вспомнить, что это, потом протянула их мне. — Отец передал. Для быстрой корректуры. Завтра утром он хочет отправить их в Издательство.

Я взяла страницы.

— Конечно, — сказала я и посмотрела на то место, где раньше стоял стол мистера Данкворта. — И спасибо тебе.

— Мелочи.

— Это как посмотреть.

Она кивнула и пошла мимо сортировочного стола к бюро доктора Мюррея, где ее ждала целая стопка писем, требующих ответа.

Крышка моего стола все еще оставалась открытой. Под ней лежало все, что мне было нужно для работы: бумага для письма, листочки, ручки, карандаши. Под «Правилами Харта» хранились вещи, которые не имели отношения к работе: письмо Дитте, открытки Тильды, листочки, вырезанные из красивой бумаги, и книга Элси. Когда я взяла ее в руки, из нее выпало три листочка. Как только я увидела на них имя Мейбл, на глаза навернулись слезы. Вот она — та самая печаль. И я улыбнулась ей.

На каждом листочке было написано одно и то же слово, но с разными значениями. Я вспомнила свой ступор, когда впервые услышала их, восторг Мейбл и биение сердца, когда я их записывала. Мейбл сказала, что слово cunt было старо как мир, но я не нашла его в Словаре.

Ячейки на букву С были уже опечатаны, но дополнительные слова для возможного переиздания томов хранились на полках рядом с моим столом. Доктор Мюррей стал собирать их сразу же после публикации брошюры A — Ant. «Он уже предполагал, что английский язык будет развиваться быстрее, чем работа над Словарем, — сказал мне папа. — Когда Словарь будет полностью опубликован, мы вернемся к тому на букву А и заполним пробелы».

Все ячейки были забиты листочками до отказа, но в них царил такой порядок, что мне не составило труда отыскать толстую стопку с цитатами, датируемыми 1325 годом. Слово Мейбл было действительно старым. Если бы к нему применили правило доктора Мюррея, оно бы точно было включено в толстый том, стоящий на полке за его спиной.

Я посмотрела на заглавный листочек. Рукой доктора Мюррея было написано: «Непристойная лексика. Исключить». Ниже кто-то записал обмен замечаниями, возможно из писем корреспондентов. Судя по почерку, это сделала Элси, но я не была уверена:

Из года в год время оставляло на Скриптории свои следы. Все выше росли книжные стопки, появились новые ячейки, и стеллажи создавали укромный уголок для старого стула, который Росфрит принесла из дома. Мистер Мейлинг любил уединяться там для изучения иностранных текстов. Бороды помощников седели, а у доктора Мюррея она стала еще длиннее.

Скрипторий никогда не был шумным местом, но в нем жила мелодия звуков, которые создавали успокаивающий гул. Я привыкла к скрипу перьев, шелесту бумаги и разочарованным возгласам, по которым можно определить человека, как по отпечаткам пальцев. Если доктор Мюррей был встревожен каким-то словом, он кряхтел, вставал со стула и подходил к двери, чтобы вдохнуть глоток свежего воздуха. Мистер Данкворт начинал постукивать своим карандашом в такт своим мыслям. Папа вообще затихал. Он снимал очки и тер переносицу, потом подпирал подбородок рукой и поднимал к потолку глаза, как делал это иногда за ужином, когда наш разговор ставил его в тупик.

У Элси и Росфрит был свой набор звуков. Мне нравилось слышать, как края их юбок скользят по полу и подметают случайно упавшие листочки. «Какая неожиданная удача», — думала я и внимательно следила, где они остановятся, чтобы потом забрать листочки, если меня кто-нибудь не опередит. Девочки Мюррея — я иногда их так про себя называла, хотя нам всем уже перевалило за тридцать — освежали воздух лавандой и розой, и я вдыхала его с наслаждением, чтобы избавиться от запаха небрежной гигиены мужчин.

Время от времени в Скриптории наступала тишина, и он полностью становился моим. Такое случалось обычно перед выходом новой брошюры, когда все редакторы и старшие помощники собирались в старом здании Музея Эшмола, чтобы разрешить последние разногласия, а Элси и Росфрит не упускали возможность куда-нибудь отлучиться.

Заполучив Скрипторий в свое распоряжение, я обычно ходила между столами и книжными полками в поисках затерянных листочков, однако в то утро все пошло не так. Свой утренний перерыв на чай я провела в комнате Лиззи, разбирая листочки. У меня появились новые женские слова, над которыми мне хотелось поработать.

Я подняла крышку стола и взяла коробку из-под обуви, которую использовала как ячейку для собственных слов. Она была заполнена наполовину маленькими стопками листочков, скрепленных вместе. В каждой из них были записаны слова, их значения и цитаты от разных женщин. Я разложила новые слова у себя на столе. Для некоторых я уже написала определения, а для других мне еще нужно было оформить заглавные листочки. Эту часть работы я любила больше всего: рассмотреть все значения слова, выбрать из них то, которое станет главным, и придумать определение. Я никогда не оставалась одна, разбирая свои листочки. Меня сопровождали голоса женщин, которые называли мне эти слова. К Мейбл я прислушивалась дольше всех, чтобы убедиться, что правильно поняла ее, и, когда у меня получалось, в моем воображении всплывала ее беззубая улыбка.

Подушка для иголок, которую мне подарила Лиззи, теперь жила у меня в столе. Я вытащила из нее булавку, чтобы скрепить листочки для слова git[52]. Тильда была первой, от кого я услышала это слово, но Мейбл использовала его всякий раз, когда говорила о мужчинах, которые ей не нравились. Даже Лиззи произносила его время от времени. Значит, оно было оскорбительным, но не вульгарным. Мейбл никогда не называла так миссис Стайлз, следовательно, оно относилось только к мужчинам. Я сколола булавкой уголки листочков и стала придумывать определение.

— Что это?

Булавка уколола мой палец, заставив меня охнуть. Я подняла голову. Мистер Данкворт стоял рядом и смотрел на кучу листочков, застилавших мой стол. Ничем не прикрытые и беззащитные слова, которыми я не должна была заниматься в рабочее время.

— Ничего особенного, — ответила я, сгребая их в кучу и улыбаясь ему. Я понимала, насколько глупо сейчас выглядела: взрослая женщина, прижавшаяся к школьной парте.

Мистер Данкворт наклонился поближе, чтобы рассмотреть слова. Я попыталась отодвинуть свой стул назад, но у меня не получилось. Он продолжал пялиться на мои листочки.

— Если ничего особенного, почему вы ими занимаетесь? — спросил он, склоняясь надо мной так низко, что мне пришлось отстраниться от него.

Он взял одну стопку листочков.

Внезапно всплыло воспоминание, которое, как мне казалось, давно было стерто временем и добротой: я была меньше, стол — похожий на этот, а ощущение, что я не могу контролировать ситуацию, — таким же сильным. Я пыталась внушить себе, что моя жизнь отличается от жизни большинства женщин, которых я знала, но в такие минуты я чувствовала себя такой же бессильной что-либо изменить, как и они.

И тут я разозлилась.

— Для вас лично они не имеют никакого значения, — сказала я. — И тем не менее они важны.

Я с силой толкнула стул, и мистеру Данкворту пришлось отойти в сторону.

Я стояла рядом с ним так близко, как будто мы собирались поцеловаться. Его лоб был изрезан морщинами, которые возникают от постоянной сосредоточенности. По обе стороны от ровного пробора черных волос торчали жесткие белые волоски. Они выглядели неопрятно, и я была удивлена, почему он их не выдернул. Он отшатнулся назад. Я протянула руку за листочками, но мистер Данкворт их не отдал.

Он повернулся к сортировочному столу, унося с собой мои слова, и разложил их, как колоду карт, двигая и перебирая в руках. «Manhandling»[53], — подумала я и решила записать это слово на листочек, как только он уймется.

Мистер Данкворт выбрал пару листочков и стал читать, стараясь понять, в чем их ценность. В нем сразу проснулся филолог: морщины на лбу смягчились, а губы расслабились. Мне вспомнились те редкие случаи, когда мне казалось, что у нас с ним много общего. Чем дольше он изучал мои слова, тем больше я сомневалась, не слишком ли бурно я на него накинулась.

Мои плечи опустились, и напряжение в скулах исчезло. Как же долго мне хотелось с кем-нибудь поговорить о женских словах, об их месте в Словаре, о недостатках методики отбора, из-за которой происходит упущение подобных слов. На мгновение я увидела в лице мистера Данкворта единомышленника.

Внезапно он собрал листочки в одну кучу, нарушив их порядок.

— Вы были правы, и вы были не правы, мисс Николл, — сказал он. — Ваши слова не имеют для меня никакого значения, но и важности в них тоже нет.

Я потеряла дар речи. Когда он отдал мне пачку листочков, меня так трясло, что я выронила их из рук.

Мистер Данкворт посмотрел на листочки на пыльном полу, но даже не сделал попытку помочь мне собрать их. Вместо этого он вернулся к сортировочному столу, просмотрел собственные бумаги, нашел то, за чем вернулся, и вышел из Скриптория.

Дрожь из рук перешла в каждую часть моего тела. Я опустилась на колени, чтобы собрать листочки, но у меня не получалось сложить их вместе. Я не могла сосредоточиться, и все казалось мне бессмысленным. Когда я услышала, что дверь Скриптория снова открылась, я зажмурилась от страха унижения — от того, что мистер Данкворт увидит меня на коленях.

Кто-то наклонился рядом со мной и стал собирать с пола листочки. Длинные красивые пальцы, но большой палец левой руки неправильной формы. Это был Гарет. Картинка из прошлого снова повторилась: он поднимал листочки один за другим и, отряхивая их от пыли, передавал мне.

— Ты сможешь позже разобраться с ними, — сказал он, — а пока лучше подними их и себя с этого холодного пола.

— Сама виновата, — услышала я свой голос.

Гарет ничего не ответил, он просто молча собирал листочки. Прошло несколько лет с тех пор, как я украла у него литеры, и, несмотря на его дружелюбие, я оттолкнула все мысли о нем, кроме вежливого знакомства.

— Это мое хобби, и они не должны были здесь находиться, — сказала я.

Гарет на секунду замер, но ничего не сказал. Потом он поднял последний листочек и прочитал вслух: pillock[54]. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Вокруг глаз появились лучики морщинок.

— Там есть пример его использования, — сказала я, наклоняясь поближе, чтобы показать цитату на листочке.

— Вроде все правильно, — сказал он, прочитав предложение. — А кто такая Тильда Тейлор?

— Женщина, от которой я услышала это слово.

— То есть этих слов нет в Словаре?

Я насторожилась.

— Нет. Ни одного из них.

— Но некоторые довольно распространенные, — сказал он, просматривая листочки.

— Да, среди тех, кто их использует. Но распространенность не является обязательным условием для Словаря.

— Кто их использует?

Теперь я была готова к сражению, на которое не решалась несколько минут назад.

— Бедняки. Люди, которые работают на Крытом рынке. Женщины. Вот почему они нигде не записаны и их не включают в Словарь. Хотя у некоторых есть письменные источники, но их упускают, потому что они не используются в приличном обществе, — я чувствовала себя уставшей, но сдаваться не собиралась. Мои руки все еще дрожали, но я готова была продолжать и заглянула ему в глаза. — Они важны, понимаешь?

— Тогда сохрани их, — сказал Гарет.

Он подал мне руку и помог подняться с пола.

Я спрятала листочки в стол и повернулась к нему.

— Почему ты вообще здесь оказался? — спросила я.

Гарет вытащил из сумки гранки последней брошюры.

— Здесь от Sleep до Sniggle, — сказал он, не выпуская их из рук. — Если не будет много правок, мы сможем начать печатать еще до Рождества.

Он улыбнулся, положил гранки на стол доктора Мюррея, попрощался со мной кивком головы и вышел из Скриптория. Я думала, что он вернется и еще раз улыбнется мне, но я ошиблась. Если бы он вернулся, я бы сказала ему, что правок, скорее всего, будет много.

Все вернулись в Скрипторий после обеда, и я ожидала, что мистер Данкворт нажалуется на меня. Я была слишком взрослой, чтобы меня просто выгнать, но, сидя в тишине, я успела придумать себе десятки других наказаний. Все они начинались с унизительного выворачивания карманов и заканчивались моим изгнанием из Скриптория навсегда.

Мистер Данкворт не сказал доктору Мюррею ни слова. Я несколько дней следила за ним затаив дыхание, когда у него появлялся повод поговорить с редактором, но они ни разу не взглянули в мою сторону. Я поняла, что для него действительно не имели значения ни мои листочки, ни то, что я тратила на них свое рабочее время.

Я отвечала на письма с вопросами о правописании, которые стали приходить к нам слишком часто после выхода брошюры от Ribaldric до Romanite. «Почему новый Словарь предпочитает писать rime вместо rhyme[55]? — спрашивал отправитель. — Последний вариант мне кажется более привычным и правильным. Или я должен считать себя неграмотным?» Отвечать на подобные вопросы — неблагодарное занятие, потому что разумного ответа на них не было. Знакомый звук велосипеда Гарета стал уважительной причиной, чтобы оставить письмо незаконченным. Я отложила ручку и посмотрела на дверь.

Гарет приезжал в Скрипторий уже третий раз с тех пор, как пару недель назад он помог собрать мне листочки с пола.

— Хороший молодой человек, — сказал папа, услышав, как Гарет поздоровался со мной.

— Хороший, как мистер Поуп и мистер Кушинг? — спросила я.

— Не понимаю, о чем ты, — ответил папа. — Он мастер своего дела. Один из немногих, кому мистер Харт полностью доверяет заботу об оформлении текста, — папа посмотрел на меня и многозначительно приподнял бровь. — Но обычно такие разговоры ведутся в Издательстве.

Когда дверь открылась, в Скрипторий ворвался бледный дневной свет. Все подняли головы. Папа кивнул Гарету и посмотрел на меня. Доктор Мюррей поднялся со своего места.

Я сидела слишком далеко и не могла слышать, о чем они разговаривали, но Гарет показывал гранки доктору Мюррею и что-то объяснял ему. Я видела, что доктор Мюррей соглашался с ним: задавал вопросы, внимательно слушал, кивал, потом пригласил его пройти к своему столу и вместе посмотреть еще несколько страниц. Мистер Данкворт всем своим видом показывал безразличие к их разговору.

Гарет подождал, пока доктор Мюррей напишет записку мистеру Харту, затем положил ее в сумку, и они вместе вышли в сад. Я видела, как они стояли за дверью. Доктор Мюррей потянулся, как он обычно делал, если все утро склонялся над гранками. Их поведение изменилось, стало менее официальным. Папа говорил мне, что мистер Харт заболел от переутомления, и по лицам Гарета и доктора Мюррея было заметно, что они оба тревожатся за него.

Доктор Мюррей вернулся в Скрипторий один, и мое внутреннее напряжение, о котором я даже не подозревала, исчезло. Он оставил дверь открытой, и между столами стал прогуливаться холодный декабрьский ветерок. Обычно я не разделяла мнение доктора Мюррея, что свежий воздух способствует остроте ума, но мне было так жарко, что голова работала с трудом, поэтому прохлада меня подбодрила. Я вернулась к письму, в котором мне нужно было оправдать написание слова rime.

— Это тебе, — услышала я голос Гарета.

Я не сразу смогла поднять голову. Все тепло, которое было в моем теле, хлынуло к лицу.

— Новое слово для твоей коллекции. Одно из тех, что использовала моя мама. Она всегда меня так называла, но я не смог найти его в копиях гранок, которые мы храним в Издательстве.

Он говорил быстро, но я разобрала каждое слово. Я все еще боялась поднять глаза, потому что не была уверена, что смогу хоть что-то сказать в ответ. Вместо этого я уткнулась в листочек, который Гарет положил передо мной. Должно быть, он взял его из стопки чистых бланков, которые хранились на полке у входной двери. Слово оказалось совсем обыкновенным, но его значение удивило меня.

По пути в Бодлианскую библиотеку я увидела толпу, собравшуюся у памятника Святым мученикам. Я могла объехать ее, как обычно свернув на Паркс-роуд, но вместо этого проехала до конца Банбери-роуд.

Объявления были развешены по всему Оксфорду. Листовки валялись на улице, и газеты кричали заголовками статей в поддержку или против. Суфражистские организации Оксфорда собрались на мирное шествие от церкви Святого Климента до памятника Святым мученикам. До начала оставалось еще несколько часов, но уже ощущалось волнение ожидания и подготовки.

В библиотеке было меньше людей, чем обычно, и я не спеша обследовала полки в отделе искусств. Книги, которые доктор Мюррей попросил меня проверить, были старыми, в них было трудно разобрать цитаты, и я могла легко сделать ошибку. Я сидела на скамье, отполированной поколениями ученых, и гадала, сколько среди них было женщин.

Домой я поехала той же дорогой. Участницы шествия уже собрались, а толпа зевак увеличилась. Женщин было раза в три больше, чем мужчин, но меня поразило, какие разные мужчины здесь присутствовали. Мужчины в галстуках и без. Мужчины под ручку с женщинами. Мужчины, стоявшие поодиночке. Мужчины в шапках и в рубашках без воротников, собравшиеся вместе. Они сложили руки на груди и широко расставили ноги.

Я прислонила велосипед к ограде небольшого кладбища у церкви Святой Марии Магдалины и встала у края толпы.

Когда я прочитала о планируемом шествии, я стала надеяться, что Тильда приедет в Оксфорд для участия в нем. Я написала ей письмо и вложила в него записку: «Буду ждать у церкви со стороны памятника Святым мученикам».

В ответ она прислала открытку.

Я так и не успела попрощаться с папой. Когда его забирали из дома в госпиталь, у него была парализована половина лица и пропала речь. Я поцеловала его и пообещала принести пижаму и книгу, которая лежала на тумбочке рядом с кроватью. Его глаза наполнились отчаянием, когда я с ним разговаривала.

Я сменила постельное белье на его кровати и поставила на тумбочку букет желтых роз, которые были в моей комнате. Взяла его книгу «Обретение мудрости». «Это австралийский роман, — сказал как-то папа, — об одной умной молодой женщине. Даже не верится, что эту книгу написал мужчина. Думаю, она тебе тоже понравится». Папа хотел рассказать мне о книге побольше, но я не смогла его слушать. Австралийский роман… Я извинилась и вышла из-за стола.

Когда я приехала в Редклиффский госпиталь, мне сказали, что папы больше нет.

«Папы нет», — подумала я. Такого просто не может быть.

Гарет втащил матрас по узкой лестнице в комнату Лиззи, и я спала там до самых похорон. Лиззи собрала мне все необходимое, чтобы избавить меня от встречи с пустотой в доме. Я не могла отделаться от мысли, что она обходит все комнаты и проверяет, все ли в порядке. Я представляла, как она заходит через парадную дверь, подбирает с пола почту и останавливается в раздумьях о том, что с ней делать. Мне казалось, она захочет защитить меня от тех писем и оставит их на маленьком столике в коридоре.

Мне не хотелось следовать за ней дальше, но я знала, что она заглянет сначала в гостиную, потом в столовую, в которой мы никогда не обедали. На кухне она перемоет всю грязную посуду, убедится, что окна плотно закрыты, и проверит замок на каждой двери. Потом она положит руку на перила лестницы, посмотрит наверх, глубоко вздохнет и начнет подниматься. Год от года Лиззи все больше полнела, и такие простые действия уже вошли у нее в привычку. Я наблюдала их тысячу раз, когда мы вместе поднимались к ней в комнату.

Я больше не хотела ни о чем думать, но свои мысли у меня получалось контролировать не лучше, чем погоду. Представив, как она ищет у меня в шкафу черное платье, я начала плакать. Мне вспомнились розы на папиной тумбочке. Лиззи увидит, что они завяли. Она унесет вазу на первый этаж и подумает о том, успел ли мой папа полюбоваться букетом до того, как его увезли в больницу.

Я хотела, чтобы цветы остались. Не сухие, а слегка увядшие. И чтобы они стояли там целую вечность.

Скрипторий встревоженно загудел. Я чувствовала это, как звери чувствуют падение атмосферного давления перед грозой. Ожидание войны обострило все наши ощущения. У молодых людей, живущих в Оксфорде, появилось больше энергии — шаги стали длиннее, а голоса громче. Или так только казалось. Студенты всегда любили покричать на все голоса, чтобы привлечь внимание красотки или напугать прохожего, но раньше их интересовали разные темы. Теперь все — и студенты, и горожане — говорили только о войне. Создавалось впечатление, что большинство из них ждут с нетерпением ее начала.

Два новых помощника доктора Мюррея тратили перерывы на разговоры о том, как бы встретиться с кайзером лицом к лицу и победить в войне до ее начала. Они были молоды, бледны, худы и носили очки. Если им и доводилось где-то драться, то только бумажными самолетиками из-за библиотечных книг и споров о грамматике. При виде доктора Мюррея у них дрожали голоса и колени, поэтому я сомневалась, что они смогут убедить кайзера покинуть Бельгию. Помощники постарше вели более сдержанные беседы. Их лица мрачнели, чего почти никогда не случалось во время споров из-за слов. Мистер Роулингс, потерявший брата в Англо-бурской войне, объяснял молодым коллегам, что в убийствах нет никакой славы. Юноши вежливо кивали, не замечая, как дрожит его голос. Мистер Роулингс еще не успевал отойти подальше, как они снова начинали спорить о том, как поступить на военную службу и как долго готовят новобранцев перед тем, как отправить их на фронт. От таких разговоров мистер Роулингс сутулился еще сильнее.

«Эта война замедлит работу над Словарем, — сказал мистер Мейлинг доктору Мюррею. — Вместо карандаша они хотят держать оружие».

С тех пор я каждое утро просыпалась умирая от страха.

Никто не смог уснуть в ночь на третье августа, даже те, кто залез в постель и попытался это сделать. Наши молодые помощники уехали в Лондон и куролесили в баре «Пэлл-Мэлл» в ожидании новости о том, что Германия вывела свои войска из Бельгии. Этого не случилось. Когда Биг-Бен пробил первый час нового дня, они спели «Боже, храни короля».

На следующий день помощники вернулись в Скрипторий, переполненные храбростью, которая была им совершенно не к лицу. Они вместе подошли к доктору Мюррею и сообщили ему, что записались в добровольцы. «Вы оба близоруки и ни на что не годны, — сказал доктор Мюррей. — Вы принесли бы своей стране больше пользы, если бы остались в тылу».

Было невозможно на чем-то сосредоточиться, и я поехала в Издательство. Никогда не видела его таким тихим. В наборном цехе рабочие стояли только за половиной станков.

— Только двое? — спросил Гарет, когда я рассказала ему о случившемся в Скриптории. — Шестьдесят три человека отправились маршем из Издательства сегодня утром. Большинство из них записались добровольцами в Территориальные силы, но не все. Их было бы шестьдесят пять, если бы мистер Харт не вытащил за шиворот двоих несовершеннолетних. Обещал их выпороть после того, как это сделают их матери.

Мистер Мейлинг был прав: война замедлила работу над Словарем. Через несколько месяцев в Скриптории остались только старики и женщины. Мистер Роулингс был не старым, но уволился из-за нервного перенапряжения. За сортировочным столом снова появилось свободное место, но занимать его было некому.

Команды мистера Брэдли и мистера Крейги в старом здании Музея Эшмола тоже заметно поредели, а у мистера Харта в Издательстве осталась лишь половина наборщиков и печатников.

Никогда в жизни я не работала так много.

— Тебе это нравится, — сказал Гарет, когда стоял у моего стола и ждал, пока я допишу определение.

У меня появилось больше обязанностей, и я не могла отрицать, что была этому рада. Гарет достал из сумки конверт.

— Гранок нет? — спросила я.

— Только записка для доктора Мюррея.

— Ты теперь посыльным работаешь?

— Мои обязанности расширились. Вся молодежь подалась в добровольцы.

— Хорошо, что ты не молодежь, — сказала я.

— Пришлось сражаться за это задание. Наборщиков и печатников теперь не хватает, поэтому мистер Харт просил начальников цеха заменить отсутствующих. Он бы с удовольствием приковал меня цепями к станку, но мне хотелось увидеть тебя.

— Похоже, мистер Харт серьезно встревожен.

Гарет посмотрел на меня так, как будто я слишком преуменьшила.

— Если он не будет держать ухо востро, все остальные тоже уйдут на фронт.

— Не говори так, — сказала я.

Он выразил словами страх, с которым я просыпалась каждое утро.

Жара и пьянящее возбуждение августа сменились осенней сыростью. У доктора Мюррея появился кашель, и миссис Мюррей не пускала его в Скрипторий. «Там как в погребе», — сказала она и почти не преувеличила, хотя в камине всегда пылал огонь.

«Ерунда», — ответил доктор Мюррей, но, видимо, супруги пошли друг другу на уступки, потому что он стал приходить в Скрипторий в десять утра и работал до двух дня. Когда она отлучалась из дома и не могла заметить его отсутствия, он засиживался на работе до пяти вечера. Его прерывистое дыхание заставляло нас работать еще усерднее. Он мало говорил о войне, только ворчал, что она стала помехой для Словаря. Несмотря на наши усилия, работа замедлилась, и новые брошюры печатались с опозданием. Дата выхода последнего тома отодвинулась на годы. Думаю, я была не единственной, кто сомневался в том, что доктор Мюррей доживет до того дня.

Дитте и другим заслуживающим доверия корреспондентам тоже увеличили нагрузку. Отредактированные гранки и новый материал нам теперь ежедневно присылали со всей Британии. Доктор Мюррей даже стал отправлять гранки на редактуру тем помощникам, кто воевал во Франции. «Они будут рады отвлечься», — сказал он.

Когда я открывала первый конверт, присланный через Ла-Манш, я с трудом могла дышать. Глядя на грязные пятна, я представляла, какой путь проделало письмо и через чьи руки прошло. Живы ли все эти люди? Почерк показался незнакомым, но я узнала имя отправителя. Я попыталась вспомнить его лицо, но память нарисовала образ невысокого бледного паренька, сгорбившегося за столом в отделе Словаря в старом здании Музея Эшмола. Элеонор Брэдли называла его способным, но слишком необщительным. Его редактура была основательной, и мне не пришлось много исправлять. Доктор Мюррей был прав. Должно быть, он был рад отвлечься от войны.

Неделю спустя мы встретились с Гаретом, чтобы пообедать в одном из пабов в Иерихоне.

— Жаль, что мистер Харт не может отправлять копии для печати во Франции, — сказала я.

Гарет молчал, и я заполняла тишину своей историей.

— Было бы здорово, если бы на фронт притащили гигантские прессы, а солдатам раздали литеры вместо пуль.

Гарет смотрел на пирог, протыкая тесто вилкой. Потом он поднял глаза и нахмурился.

— Не стоит шутить над этим, Эс.

Я почувствовала, что краснею, а потом увидела, что в его глазах застыли слезы. Я потянулась через стол и взяла его за руку.

— Что случилось? — спросила я.

Гарет долго молчал и продолжал смотреть мне в глаза.

— Это какая-то нелепость, — наконец сказал он.

— Рассказывай.

— Я набирал литеры для слова «скорбь», — он сделал вдох и поднял глаза к потолку.

Я отпустила его руку, чтобы он вытер лицо.

— Кто? — спросила я.

— Ученики. И двух лет в Издательстве не проработали, — Гарет на секунду замолчал. — Вместе пришли, вместе ушли. Были закадычными друзьями.

Он отодвинул тарелку с пирогом, поставил локти на стол и подпер лицо ладонями. Буравя скатерть взглядом, он продолжил рассказ.

— Мать Джеда пришла в наборный цех и спросила мистера Харта. Джеду не было и семнадцати. Его мать сказала мистеру Харту, что ее сын больше не вернется в Издательство. Она словно умом повредилась, Эсси. Обезумела от горя. Джед был ее единственным ребенком, и она без конца повторяла, что на следующей неделе ему исполнится семнадцать. Снова и снова об этом говорила, будто надеялась вернуть, ведь на фронте несовершеннолетнему вообще не место, — Гарет глубоко вздохнул, и я заморгала, чтобы сдержать слезы. — Кто-то разыскал мистера Харта, и он увел несчастную к себе в кабинет. Мы слышали ее рыдания через весь коридор.

Я отодвинула свою тарелку. Гарет выпил полстакана пива.

— Я не смог вернуться к тому слову, — сказал он. — От одного вида литер меня тошнило. Война идет только два месяца, а по слухам она растянется на годы. Сколько еще таких Джедов мы потеряем?

У меня не было ответа.

— Для меня вдруг все утратило смысл, — сказал он.

— Нам нужно продолжать делать то, что мы делаем, Гарет. Неважно что. Иначе будем просто жить в ожидании.

— Было бы приятно знать, что я занимаюсь полезным делом. Набранное слово «скорбь» скорби не уменьшает. Мать Джеда будет чувствовать то, что чувствовала, независимо от того, что написано в Словаре.

— Но, может быть, он поможет другим людям понять то, что чувствует она, — сказала я, хотя сама не была уверена, что это возможно.

В некоторых случаях Словарь давал лишь примерное представление. Слово скорбь, как я уже знала, было одним из таких случаев.

Почти каждую неделю к Ревизору приходила очередная несчастная мать, чтобы сказать, что ее сын больше не вернется. Редакторам в Скриптории и в старом здании Музея Эшмола было легче, хотя страшное бремя легло и на них. Благодаря связям и образованию лексикографы становились офицерами, но даже их знания не помогали пробиться им в командование. Работники Издательства были попроще, поэтому, как сказал Гарет, и превращались в пушечное мясо. Он больше не сообщал мне о каждом погибшем коллеге.

Дверь в кабинете мистера Харта была приоткрытой. Я постучала и открыла ее пошире.

— Войдите, — сказал он, не отрываясь от бумаг.

Я подошла к его столу.

— Последняя правка, мистер Харт, — сказала я, откашлявшись. — От Speech до Spring.

Мистер Харт поднял голову. Складки между бровями углубились, когда он взял гранки и записку от доктора Мюррея. Прочитав ее, он стиснул зубы. Доктор Мюррей хотел внести еще правки — то ли в третий, то ли в четвертый раз. Неужели печатные формы были уже отлиты? Спрашивать я не решилась.

— Его болезнь не сделала его менее педантичным, — проворчал мистер Харт.

Поднявшись, он подошел к двери. Он не просил меня ждать в кабинете, поэтому я пошла за ним.

В наборном цеху было тихо, были слышны лишь позвякивания литер, которые укладывались в металлические рамки. Я осталась ждать у двери, а мистер Харт подошел к ближайшему станку. За ним стоял молодой наборщик — уже не ученик, но все равно слишком юный для фронта. Мистер Харт присмотрелся к работе наборщика, и тот занервничал. С довольным видом мистер Харт похлопал юношу по плечу и двинулся к следующему станку. Все понятно — правкам доктора Мюррея придется подождать.

Застыв у входа, я оглядывала цех. Гарет стоял за своим старым станком. Несмотря на должность начальника цеха, ему приходилось по несколько часов в день набирать шрифты. Я смотрела на него как на незнакомца. В его глазах было больше сосредоточенности, чем я когда-либо видела, а в движениях чувствовалась уверенность. Я подумала о том, что под чужим взглядом люди теряют свою естественность. Желание обрадовать или удивить, подавить или убедить делает движения контролируемыми, а лицо превращает в маску.

Я всегда считала Гарета худощавым, но сегодня, наблюдая, как он работает, удивилась его элегантности и силе. Рукава его рубашки были закатаны по локоть, и я заметила, как напряглись его мускулы на предплечьях. Плавность движений делала его похожим на художника или композитора, и вместо набора шрифта он словно наносил мазки на холст или записывал ноты.

Мне стало стыдно за то, что я так мало знаю о его работе. Раньше она казалась мне механической, монотонной. Я думала, что редакторы выбирают слова, корреспонденты записывают их значения, а задача Гарета — набирать буквы. То, что я увидела сейчас, было совсем непохоже на монотонность. Он изучил листочек, потом выбрал литеры, снова перечитал листочек и вытащил карандаш из-за уха, чтобы сделать пометки. Редактировал его? С уверенностью решив головоломку, он заменил литеры.

Только когда он спит, я могу увидеть его расслабленным. Я с удивлением поняла, что хочу увидеть, как он спит.

Гарет выпрямился и размял шею, покрутив головой из стороны в сторону. Его движения привлекли внимание мистера Харта. Проверив печатную форму другого наборщика и посоветовав ему что-то изменить, он направился к Гарету. Как только Гарет заметил приближение шефа, его лицо и плечи еле заметно напряглись — под чужим взглядом он потерял свою естественность. Я тоже направилась к Гарету. Увидев меня, он широко улыбнулся и снова стал таким, каким я его знала.

— Эсме! — воскликнул он, согревая своей радостью каждую часть моего тела.

Только сейчас мистер Харт обнаружил, что я тоже находилась в цехе.

— Ах да, конечно! — спохватился он.

Повисло неловкое молчание. Мы оба думали, что помешали друг другу переговорить с Гаретом.

— Простите, — сказала я. — Может быть, мне подождать в коридоре?

— Ничего подобного, мисс Николл! — сказал мистер Харт.

— Правка от сэра Джеймса, мистер Харт? — спросил Гарет, возвращая нас к рабочим делам.

— Да, — мистер Харт подошел к станку Гарета. — Все как ты ожидал. Теперь у меня появилось искушение полностью полагаться на тебя и позволить тебе вносить правки на свое усмотрение. Это сэкономит нам чертовски много времени.

Гарет сдержал усмешку.

Мистер Харт подошел к станку Гарета.

Когда они закончили обсуждать правки, Гарет попросил разрешения уйти на перерыв пораньше.

— Да, да, конечно. Возьми лишних пятнадцать минут, — сказал мистер Харт.

— Ты его взволновала, — сказал Гарет. — Подожди, я сейчас закончу строчку.

Гарет набрал из лотков крошечные литеры. Его рука двигалась быстро, и рамка вскоре заполнилась. Он перевернул ее на форму и потер большой палец.

— Как ты думаешь, мистер Харт говорил серьезно, что позволит тебе вносить изменения на твое усмотрение?

Гарет засмеялся.

— О боже! Нет, конечно.

— Но тебе бы этого хотелось?

— Почему ты спрашиваешь?

— Раньше я не задумывалась об этом, но, увидев тебя сегодня за работой, я поняла, что ты всю жизнь работаешь со словами, придавая им форму. Мне кажется, у тебя уже есть собственное мнение о том, как сделать так, чтобы они легче воспринимались для чтения.

— Эс, в круг моих обязанностей не входит иметь свое мнение.

Гарет не смотрел на меня, но я заметила у него на лице едва уловимую улыбку.

— Мне вряд ли понравился бы человек, у которого нет собственного мнения, — сказала я.

На этот раз Гарет не стал скрывать свою улыбку.

— В таком случае позволь заметить, что я лучшего мнения о материалах, которые приходят из Скриптория, чем о тех, что поступают к нам из Музея Эшмола, — сказал он, снимая фартук. — Давай зайдем в печатный цех.

В печатном цеху работа шла на полную мощность. Огромные листы бумаги падали, как крылья гигантской птицы, или быстро слетали с крутящихся барабанов — старый и новый способы печати, как объяснил Гарет. У каждой печатной машины был свой ритм, приятный уху или глазу, и я с наслаждением смотрела, как вырастают горы напечатанных страниц.

Гарет подошел к старому станку. Я почувствовала движение воздуха, когда машина выпустила гигантское крыло белого листа.

— Гарольд, я принес деталь, которую ты просил, — Гарет вынул из кармана маленькое колесико и протянул пожилому печатнику. — Если ты не сможешь сам прикрутить, я забегу после обеда и помогу тебе.

Гарольд взял деталь, и я заметила легкую дрожь в его руках.

— Эсме, познакомься, это Гарольд Фейрведер. Он опытный печатник. Сейчас на пенсии, но недавно вернулся на работу.

— Помогаю чем могу, — сказал Гарольд.

— А это мисс Эсме Николл, — продолжал Гарет. — Эсме работает с доктором Мюрреем над Словарем.

Гарольд улыбнулся.

— Что бы английский язык делал без нас?

Я посмотрела на страницы, вылетающие из станка.

— Так вы печатаете Словарь?

— Вот он, родимый, — он кивнул в стороны напечатанных листов.

Я подняла один лист за краешек, держа его кончиками пальцев. Я старалась не дотрагиваться до слов на случай, если типографская краска еще не высохла. Мне не хотелось размазать какое-нибудь слово и тем самым удалить его из словарного запаса того, кто купит брошюру с этой испорченной страницей.

— У старых станков есть характер, — сказал Гарольд. — Гарет знает это, как никто другой.

— Это так? — спросила я Гарета.

— Сначала я работал в типографии, — ответил он. — Мне было четырнадцать, когда я стал учеником Гарольда.

— Когда этот станок начинает капризничать, Гарет — единственный, кто может его уговорить вести себя прилично. Так было и до того, как мы потеряли половину механиков, — сказал Гарольд. — Не знаю, как я буду без него справляться.

— Не понимаю, почему вы вдруг можете остаться без него? — спросила я.

— Просто предположил, мисс, — стал оправдываться Гарольд.

— Приходи к нам почаще, — сказал Гарет, когда мы шли по Уолтон-стрит. — Харт обычно сокращает наш перерыв минут на пятнадцать, а не прибавляет.

— Доктор Мюррей такой же. Издательство и Скрипторий для них как поле боя. Им больше и заняться нечем, — сказала я и тут же об этом пожалела.

— Харт всегда был очень строгим, — ответил Гарет, — но если он перегнет палку, то из-за своих непомерных требований потеряет больше людей, чем из-за войны

Мы пришли в самое сердце Иерихона. В обеденный перерыв там было людно, и Гарет здоровался с каждым вторым. Все местные семьи так или иначе были связаны с Издательством.

— Тебя он тоже может потерять? — спросила я.

— Харт требователен и придирчив, не дает спуску ни себе, ни другим, но за столько лет мы с ним смогли сработаться. За столько лет я прикипел к нему и думаю, что это взаимно.

Я сама в этом убеждалась много раз. Непринужденность Гарета в сочетании с уверенностью в себе растопили сердца доктора Мюррея и мистера Харта.

Мы свернули на улицу Малая Кларендон и направились к кафе.

— Так он может тебя потерять или нет? — снова спросила я.

Гарет толкнул дверь, и колокольчик зазвенел. Я остановилась на пороге в ожидании ответа.

— Ты же слышала, что сказал Гарольд. Он просто предположил.

Гарет провел меня к столику и отодвинул стул, чтобы я на него села.

— Я видела, как он на тебя посмотрел при этом, — сказала я, пока Гарет отодвигал свой стул. — Как будто он извинялся перед тобой за то, что проболтался.

— Гарольд знает, что я смущаюсь, когда меня хвалят.

Гарет не решился посмотреть мне в глаза. Он крутил головой в поисках официантки, а потом стал изучать меню.

— Что ты желаешь? — спросил он, не поднимая головы.

Перегнувшись через стол, я взяла его за руку.

— Я желаю правду, Гарет. Какие у тебя планы?

Он взглянул на меня.

— Эсси…

Но продолжения не последовало.

— Ты меня пугаешь.

Гарет что-то достал из кармана брюк и положил на стол руку, зажатую в кулак. Его лицо покраснело, и он стиснул зубы.

— Что это?

Гарет разжал кулак, показав мне смятое белое перо[56].

— Убери его.

— Его привязали к двери черного хода у нас в Издательстве.

— У вас сотни работников. Оно может быть адресовано кому угодно.

— Знаю и не думаю, что оно предназначено мне, но поневоле задумаешься.

Подошла официантка, и Гарет сделал заказ.

— Ты слишком старый, — сказала я.

— Тридцать шесть — это не старый. Ради бога, это лучше, чем двадцать шесть или шестнадцать! Те мальчишки и пожить не успели.

Я едва дышала, пока официантка ставила на стол чайник с чашками. Как только она ушла, я сказала:

— Ты говоришь так, как будто хочешь на войну.

— На войну хотят только молодые и глупые, Эсси. Нет, я на войну не хочу.

— Но ты думаешь об этом.

— Об этом невозможно не думать.

— Лучше обо мне подумай.

В своем голосе я услышала детское отчаяние и мольбу. Я не просила его ни о чем подобном раньше и гасила любые проявления эмоций, которые могли привести к чему-то большему, чем к дружбе.

— Ох, Эсси. Я никогда не прекращаю думать о тебе.

Официантка принесла бутерброды, и наш с Гаретом разговор оборвался. Ни он, ни я не решились начать его заново, и минут пятнадцать мы ели молча.

После обеда мы прогуливались вдоль ручья Касл-Милл. Берега были усыпаны подснежниками, показывая зиме ее бессилие.

— У меня есть для тебя слово, — сказал Гарет. — Оно уже записано в Словаре, но не с таким значением. Решил дополнить твою коллекцию.

Гарет вытащил из кармана листочек, белоснежный квадратик, скорее всего вырезанный из того огромного листа бумаги, который используют в типографии. Он прочитал про себя написанное, и я на мгновение подумала, что он передумает и оставит листочек себе.

Мы увидели скамейку и решили присесть.

— Я однажды набирал шрифт для этого слова, но давно, — Гарет все еще держал листочек в руках. — У него много значений, но то, как его произнесла та женщина, заставило меня думать, что в Словаре есть упущение.

— Что за женщина? — спросила я, заранее зная ответ.

— Одна мать.

— Какое это слово?

— Потеря, — ответил Гарет.

Это слово не сходило со страниц газет. С начала войны мы получили по почте столько цитат для слова потеря, что листочков набралось уже, наверное, на целый том. «Таймс оф Лондон» публиковала списки раненых и убитых, а после битвы при Ипре ими были заполнены все страницы. Среди погибших было много оксфордцев, работников Издательства. Парни из Иерихона, которых Гарет знал с детства. Потеря оказалась удобным словом и ужасным в своем размахе.

— Можно взглянуть?

Гарет еще раз посмотрел на листочек и протянул его мне.

Подготовка офицерского состава завершилась четвертого мая. Мы поженились на следующий день — в среду пятого числа. Доктор Мюррей подарил каждому, кто работал в Скриптории, два дополнительных оплачиваемых часа, чтобы они нас поздравили.

Ночью накануне свадьбы я спала в комнате Лиззи, а утром она одела меня в простое кремовое платье с двойной юбкой и высоким кружевным воротником. На манжетах и по краю подола она вышила листочки и кое-где пришила стеклянные бусинки, чтобы «когда светило солнце, они были похожи на утреннюю росу».

Доктору Мюррею нездоровилось, но он предложил поехать со мной в церковь Святого Варнавы в повозке. В последний момент я отказалась. Солнце действительно светило, и я знала, что Гарет пойдет в церковь пешком с мистером Хартом и мистером Свитменом. Я не видела его три месяца, пока шла подготовка офицерского состава, и мне хотелось столкнуться с ним, когда наши дороги пересекутся на Канал-стрит.

Миссис Мюррей успела сделать три снимка со мной под ясенем: один — c доктором Мюрреем, второй — с Дитте, а третий — c Элис и Росфрит. Она уже убирала фотокамеру, когда я попросила ее сделать еще один снимок.

Лиззи стояла на пороге кухни, скромно одетая в новое платье. Я махнула ей рукой, но она покачала головой.

— Лиззи, — позвала я ее. — Ты должна. Это день моей свадьбы.

Она подошла, смущенно склонив голову от устремленных на нее взглядов. Когда она встала рядом со мной, я заметила булавку ее матери, ярко сверкающую на фоне тускло-зеленой фетровой шляпы.

— Повернись немного в эту сторону, — сказала я.

Мне хотелось, чтобы камера запечатлела ее украшение, и я подарила бы ей фотографию.

Гарет был одет в офицерскую форму. Он выглядел выше, чем раньше, и я пыталась понять, мне это только казалось или он выпрямился после освобождения от работы за наборным станком. Он был красив, и я была красива — так, как никогда раньше. Так мы подумали друг о друге, когда приблизились к церкви с разных сторон улицы.

Пройдя внутрь, мы встали перед викарием. Мистер Харт стоял слева от Гарета, а Дитте — справа от меня. Четыре ряда скамей были заняты работниками Издательства и Скриптория. В центре первого ряда сидели доктор и миссис Мюррей, мистер Свитмен, Бет и Лиззи. На свадьбу мы пригласили больше гостей, но близкие друзья Гарета воевали во Франции, а Тильда записалась в Отряд добровольной помощи, и ее матрона в соборе Святого Варфоломея в Лондоне не разрешила ей приехать.

Я не запомнила ни слов викария, ни его лица. Наверное, я слишком долго рассматривала букет, который для меня собрала Лиззи, поэтому в памяти остался лишь стойкий аромат белых нежных ландышей. Когда Дитте попыталась забрать его, чтобы Гарет надел мне кольцо, я отказалась выпускать его из рук.

Мы вышли из церкви и попали под дождь из риса, который подкидывали над нашими головами женщины из переплетной мастерской. Потом я увидела хор наборщиков и печатников в белых фартуках. Мы с Гаретом держались за руки и с восхищением слушали, как они пели «При свете серебристой луны».

Росфрит сфотографировала нас. Я вдруг с ужасом представила этот снимок на каминной полке: Гарета, навечно оставшегося молодым, и себя — старой, закутанной в шаль и одиноко сидящей у огня.

Мы всей толпой шли по улицам Иерихона. Когда мы дошли до Уолтон-стрит, переплетчицы и хористы вернулись в Издательство, работники мистера Брэдли и мистера Крейги свернули к старому зданию Музея Эшмола. Остальные пошли с нами в Саннисайд, где под ясенем нас ждал стол с тортом и бутербродами. Это напомнило мне все наши чаепития и пикники, которые мы устраивали в честь завершения работы над очередной буквой или выхода нового тома Словаря. Когда миссис Мюррей повела доктора Мюррея в дом, мы поняли, что подаренные помощникам два часа закончились. Мистер Брэдли и Элеонор вернулись в Музей Эшмола, а мистер Харт отправился в Издательство. Дитте и Бет отвели миссис Баллард на кухню, а Элси и Росфрит вызвались помочь Лиззи все убрать. Мистер Свитмен самым последним вернулся к работе в Скрипторий. Он пожал руку Гарету и взял мою, чтобы поцеловать ее.

— Каким гордым и счастливым был бы твой отец, — сказал он. Я с благодарностью смотрела ему в глаза, зная, что память о папе живет не только в моем сердце.

Мы стояли на крыльце папиного дома. Моего дома. Стояли, как будто ждали, когда нас впустят. Возникла небольшая путаница в том, кто должен первым открыть дом.

— Теперь это наш дом, Гарет, — сказала я.

Он улыбнулся.

— Может быть, и так, но у меня нет ключа.

— Ах да, конечно! — я наклонилась и достала ключ из-под цветочного горшка. — Вот он.

— Не думаю, что тебе нужно так легко отдавать его мне. Дом — это не приданое.

Прежде чем я успела ответить, он поднял меня на руки.

— А теперь, — сказал Гарет, — открывай дверь, и мы перешагнем через порог вместе. И делай это побыстрее, Эс. Если ты не против.

Каждая комната была украшена вазами с ландышами и сверкала чистотой. Горящий камин спасал дом от вечерней прохлады, а на кухонной плите медленно тушился наш ужин.

— Тебе повезло, что у тебя есть Лиззи, — сказал он, опуская меня на пол.

— И мне повезло, что у меня есть ты.

Без лишних разговоров я взяла Гарета за руку и повела наверх.

Я открыла дверь в папину комнату. На кровати лежало новое покрывало, которое сшила Лиззи и украсила его изящной стежкой. Я ни разу не спала здесь и была рада, что кровать родителей станет нашим брачным ложем.

Мы не стеснялись своих тел, но берегли то, о чем знали, и то, о чем не ведали. Я ужаснулась непрошенным воспоминаниям о Билле, о том, как он проводил пальцем от пробора моих волос по лицу и вдоль тела. «Нос, — шептал он мне на ухо, — губы, шея, грудь, живот…»

Я вздрогнула, и Гарет чуть отодвинулся. Я взяла его руку и поцеловала ладонь. Потом провела его пальцем по длине всего моего тела.

— Холм Венеры, — сказала я, когда мы достигли мягкого клубка волос.

Гарет был зачислен во 2-й батальон Оксфордширской и Бакингемширской легкой пехоты, но на военной базе в Каули его ждали только через месяц. Доктору Мюррею было трудно обходиться без меня, но он согласился сократить мое рабочее время. После обеда я уходила из Скриптория в Издательство, где Гарет учил юных, старых и слабовидящих обращаться с оружием. Издательство готовило отряды местной обороны.

В тот день я снова наблюдала за Гаретом. Он показывал молодому парню, который на вид был не старше пятнадцати, как держать винтовку. Его левую руку он положил на ствол, правую — на рукоятку, следя за тем, чтобы на спусковом крючке находился только кончик указательного пальца. Гарет был сосредоточен так же, как при наборе строк в рамку. Он отступил на шаг, чтобы оценить позу юноши. Услышав замечание, парень сдвинул винтовку с плеча ближе к груди.

Когда юноша сделал вид, что стреляет, как будто играя в ковбоя, Гарет опустил ствол винтовки и что-то сказал ему. Я не слышала слов, но выражение лица мальчика напомнило мне слова Лиззи, которые она мне сказала, когда узнала, что Гарет должен стать офицером. «Армии нужны взрослые мужчины, чтобы наставлять мальцов». Она была права. Гарет умел вести за собой, и к нему прислушивались. Я убедилась в этом, когда видела, как он обучал молодых коллег в типографских цехах. Меня мучил вопрос, будет ли он пользоваться авторитетом во Франции, но ответа на него я не нашла.

Мы гуляли по берегу Касл-Милл. Гарет был одет в военную форму, и, хотя он жаловался, что она выглядела слишком новой, все, кто проходил мимо, приветствовали его кивком головы, улыбкой или крепким рукопожатием. Лишь один человек отвел взгляд в сторону — молодой мужчина, чья гражданская одежда слишком сильно бросалась в глаза.

Я смирилась с тем, что Гарет записался в добровольцы, но не могла перестать думать о том, что он идет навстречу смерти. Эта мысль лишила меня сна. По ночам я смотрела, как он спит, и украдкой прикасалась к нему. Я хотела знать его мнение обо всем на свете и утомляла его вопросами о добре и зле и о том, были ли англичане действительно хорошими, а немцы плохими. Я пыталась узнать его получше, чтобы у меня осталось больше воспоминаний о нем, если он погибнет.

Гарет был отозван из отпуска после битвы при Фестубере. В список погибших, опубликованный в «Таймс оф Лондон», попали четыреста бойцов Оксфордширской и Бакингемширской легкой пехоты. Мы были женаты меньше месяца.

— Эс, меня же не отправляют во Францию.

— Потом отправят.

— Возможно, но там сотня новобранцев, которые нуждаются в обучении, прежде чем их куда-то отправят. Так что я надолго задержусь в Каули. Я буду достаточно близко от Оксфорда, чтобы сесть на один из тех новых автобусов и где-нибудь вместе пообедать, а в свои отпускные я буду приезжать домой.

— Да, но я привыкла к твоему картофельному пюре и думаю, что я уже разучилась мыть посуду, — сказала я, стараясь казаться беззаботной, но я провела в одиночестве слишком много вечеров за последние несколько лет, поэтому знала, как мне будет тоскливо. — Чем мне себя занять без тебя?

— Больницам нужны волонтеры, — ответил Гарет, радуясь, что нашел прекрасное решение. — Не все раненые из здешних мест. К некоторым никогда не приходят посетители.

Я кивнула, хотя не считала это решение прекрасным.

Гарет уехал в Каули, оставив дома немножко себя. В шкафу висела его наглаженная штатская одежда. На раковине в ванной лежала расческа, в зубцах которой застряли несколько его волос — черных и жестких седых. Рядом с кроватью остался раскрытый томик стихов Руперта Брука с переломленным пополам корешком. Я взяла книгу в руки, чтобы посмотреть, какую поэму Гарет читал. «Мертвые». Я положила книгу обратно.

Моим убежищем от одиночества был Скрипторий. Как долго еще ждать, думала я, того времени, когда в листочках появятся цитаты об этой войне?

Дитте прислала мне книгу «Обратная сторона фронта», написанную Филлис Кэмпбелл. Я положила ее в стол и прочитала, когда все разошлись по домам. Ее война так отличалась от той, что описывали в газетах.

Папа всегда говорил, что именно контекст определяет значение.

Филлис писала, что в Бельгии немецкие солдаты рубят штыками младенцев, насилуют женщин и отрезают им груди.

Я думала о всех тех немецких ученых, с которыми доктор Мюррей консультировался по поводу германской этимологии в английском языке. Они молчали с самого начала войны. Или их заставили молчать? Могли ли эти учтивые языковеды совершать подобные зверства? И если немец мог, почему бы не смог француз или англичанин?

Филлис Кэмпбелл и другие похожие на нее женщины выхаживали бельгиек — тех, кто сумел выжить. Они приезжали в кузовах грузовиков с обернутыми вокруг окровавленных грудей тряпками и мертвыми младенцами на коленях.

Мои руки дрожали, когда я переписывала цитаты на листочки, заглавным словом для которых была война. Они добавляли что-то мерзкое к тем дополнительным словам, которые ждали переиздания Словаря. Когда я закончила, у меня не было сил. Я встала и отыскала нужную ячейку, вытащила из нее все листочки и просмотрела их. Цитаты, которые я только что переписала, добавили бы к значению слова война что-то новое — то, что вызывает страх и ужас. Но я не смогла добавить их. Вернув старые листочки назад в ячейку, я взяла свои и подошла к камину. Я выкинула все цитаты из книги Филлис Кэмпбелл в огонь и наблюдала, как они становятся призраками.

Я вспомнила слово лилия. Тогда, в детстве, я думала, что, если спасу листочек из огня, я спасу память о своей матери. Я не имела права уничтожать то, что война значила для Филлис Кэмпбелл и для тех бельгийских женщин. Люди должны знать не только о воинской славе и подвигах мужчин, но и о том, что происходило с женщинами. Я вернулась к столу, открыла книгу и дрожащей рукой снова заполнила листочки цитатами.

Если война меняла характер людей, она, несомненно, изменит и характер слов. Но так много английских слов было уже напечатано. Мы приближались к концу.

«Я думаю, что война найдет свою дорогу в последние тома, — сказал мистер Свитмен, когда мы с ним это обсуждали. — Об этом позаботятся поэты. Они умеют добавить к значениям новые оттенки».

В июле доктор Мюррей уже почти не появлялся в Скриптории. Росфрит сказала, что он никак не оправится от простуды, а я не могла припомнить, когда его простуда брала верх над Словарем. Он всегда расправлялся с ней тем же грубым неприятием, каким отмахивался от неугодной критики. Но работа продолжалась, и помощники бегали к нему домой, таская бумаги туда и обратно. Когда брошюра Trink — Turndown была готова к печати, мы отпраздновали это нашим традиционным послеобеденным чаем за сортировочным столом. Доктор Мюррей тоже присутствовал, бледный и худой, как никогда прежде.

Праздник получился тихим. Говорили о словах, а не о войне, и доктор Мюррей предложил пересмотреть сроки завершения тома с буквой Т. Они по-прежнему казались слишком оптимистичными, но возразить никто не осмелился.

Когда мы ели торт, Росфрит наклонилась ко мне.

— В следующем выпуске «Периодикал» опубликует целый разворот, посвященный Словарю. Они хотят сделать фотографии с тремя главными редакторами и их помощниками.

— Как здорово! — воскликнула я.

Росфрит посмотрела на отца и на кусочек торта, к которому он даже не притронулся.

— Да, здорово, но они пришлют фотографа только в конце июля, и я боюсь… — она не смогла закончить фразу. — Ты не могла бы сделать снимок на мамин фотоаппарат? На всякий случай.

Словарь без доктора Мюррея. Я отогнала эту мысль.

— С удовольствием, — сказала я.

Росфрит положила ладонь на мое колено и грустно улыбнулась.

— Это значит, что тебя не будет на этом снимке.

— Зато я обязательно буду, когда приедет настоящий фотограф, — сказала я.

— Да, конечно. Мне неприятна мысль, что тебя не будет на развороте в «Периодикал». Сколько себя помню, ты всегда принимала участие в работе над Словарем.

Росфрит принесла из дома фотоаппарат. Я уже им пользовалась пару раз, когда снимала семью Мюрреев в саду, но Росфрит еще раз объяснила его устройство. Когда Лиззи убрала с сортировочного стола чайный сервиз, Элси посадила всех там, где они должны были сидеть, по ее мнению.

Нас осталось всего семеро. Доктору Мюррею помогли сесть на стул перед одной из книжных полок, а Росфрит и Элси сели по обе стороны от него. Мистер Мейлинг, мистер Свитмен и мистер Йокни встали за ними.

Я навела объектив на доктора Мюррея. То же самое лицо человека, который заглядывал ко мне под сортировочный стол и подмигивал. То же самое лицо того, кто хмурился во время чтения писем от Редколлегии или просмотра копий от других редакторов. Лицо того, кто с удовольствием переходил в разговоре с папой на шотландский диалект и улыбался, когда Гарет привозил распечатанные гранки. Он сидел в центре всего, что имело отношение к Словарю: книги, брошюры, набитые листочками ячейки, его дочери и помощники. Как могло быть иначе?

— Кое-чего не хватает, — сказала я и подошла к книжным полкам позади стола доктора Мюррея.

Там стояло восемь томов Словаря, а на свободном месте, предназначенном для следующих четырех или пяти изданий, лежала академическая шапочка доктора Мюррея, которую он носил, когда я была еще маленькой. Я взяла ее и отряхнула от пыли. Однажды я надевала ее, когда мы с папой остались в Скриптории одни. Он посадил меня на стул доктора Мюррея и с серьезным видом спросил, одобряю ли я его правки для слова кошка. «Они верные», — ответила я, и папа засмеялся.

— Я думаю, вам нужно надеть ее, доктор Мюррей.

Он поблагодарил меня, но я еле расслышала его голос.

Росфрит помогла отцу надеть шапочку, и я снова взяла фотоаппарат.

— Готовы? — спросила я.

Они все посмотрели на меня, сделав серьезные лица. «Пусть так всегда и будет», — подумала я. Я смахнула ресницами слезы и сделала снимок.

Я собиралась на похороны, пока Гарет складывал свои вещи в сумку. Он достал шинель из шкафа, хотя стояли теплые дни и до зимы было еще далеко.

Он подошел ко мне и поцеловал в лоб, потом вытер большими пальцами мои соленые от слез веки. Взяв мои руки, он по очереди застегнул на них манжеты блузки.

Я надела шляпку, подколола кудри и застыла перед зеркалом. Гарет прошел у меня за спиной в коридор. Когда он вернулся, у него в руках были зубная щетка и расческа. Я видела, как он положил их в сумку, и мне захотелось их незаметно вынуть оттуда и вернуть обратно на раковину в ванной комнате.

Все вещи были собраны.

Мы стояли у кровати, на которой в общей сложности спали вместе не больше месяца. Наши губы встретились, и я вспомнила наш первый поцелуй — вкус сладкого чая. В этот раз на наших губах остался вкус океана. Мы целовались нежно и долго, стараясь наполнить друг друга воспоминаниями, которые будут поддерживать нас в разлуке.

Я посмотрела на наше отражение. Пока не раздастся свисток, мы будем выглядеть как любая другая пара. Только я не собиралась ехать на вокзал. Мое сердце не выдержало бы.

Гарет уедет после похорон. Он завязал свой мешок и закинул его на плечо. Я положила в сумочку чистый носовой платок и вслед за Гаретом вышла в коридор, но в последний момент вернулась, чтобы проверить, ничего ли мы не забыли. Сборник Руперта Брука все еще лежал на тумбочке. Я схватила его и спрятала в сумочку, потом быстро спустилась по лестнице.

Во время похорон мы стояли с Гаретом позади толпы скорбящих — не меньше двухсот человек, хотя о его смерти старались не распространяться. Я плакала больше, чем позволяли приличия: больше миссис Мюррей, больше Росфрит и Элси, больше всех остальных детей и внуков, вместе взятых. Когда последние слова были сказаны и родственники вышли вперед, чтобы проститься с доктором Мюрреем, я развернулась, чтобы уйти.

Гарет сжал мою руку, и я умоляла его так тихо, как могла, чтобы он отпустил меня.

— Возвращайся назад вместе с Лиззи, когда все закончится, — сказала я. — Я буду ждать вас в Саннисайде.

Дом Мюрреев встретил меня пугающей тишиной. От него остались только каменные стены, а душа и сердце переместились на кладбище. Впервые в жизни Скрипторий казался мне развалиной — старый железный сарай, недостойный своего предназначения.

Я открыла дверь кухни. Запах хлеба, испеченного утром, потяжелел от дневной жары и заставил меня отшатнуться обратно.

Взлетев по лестнице на второй этаж, я вытащила сундук из-под кровати Лиззи. Его тяжесть была соразмерна его возрасту. Подарок Гарета был в упаковке, и сверху лежала горстка новых листочков. «Ими только и остается, что подтереться, — подумала я. — Никому не нужны, кроме меня».

Я потянула за ленту, и бумага снова соскользнула вниз. «Женские слова и их значения». Такой же прилив радости, только на этот раз с осадком грусти. И страха. Я повнимательнее рассмотрела подарок, перелистав каждую страницу. Я хотела найти то, что может заменить его расческу, его шинель и сборник стихов. Только это были напрасные надежды. Уже ничего не могло изменить будущее. За последними словами начинались белые пустые страницы.

А потом на внутренней стороне задней обложки я прочитала:

В нашем доме свет горел только в коридоре, но мне его хватало. Я села на нижнюю ступеньку лестницы, не снимая пальто, и снова перечитала письмо Гарета. Затем я просмотрела все слова, которые он вычеркнул из писем солдат и переписал для меня. Прошло несколько часов, и меня охватил холод. Я посмотрела на дату письма: оно было отправлено пять дней назад.

Я дошла до Саннисайда, пробралась на кухню и поднялась наверх. Лиззи храпела. Я постаралась открыть дверь как можно тише, взяла покрывало и устроила себе гнездышко на полу.

Утром я проснулась от тихого шуршания Лиззи. Увидев, что я открыла глаза, она отругала меня за то, что не разбудила ее ночью. Я рассказала ей о письме Гарета, и она помогла мне улечься в постель, еще хранившую тепло ее тела.

— Пойду убирать Скриппи, а ты спи, — сказала она, укрывая меня одеялом.

Только мне не спалось. Когда она ушла, я перегнулась через край кровати и достала сундук. «Женские слова и их значения»: он сказал, что есть на каждой странице. Я взяла словарь в руки, вдохнула аромат кожи и открыла первую страницу. Целый год он работал над ним.

Когда мы закончили уборку в Скриптории, я обрадовалась, что мне нужно было еще идти в больницу. Может быть, Гарет будет доставлен туда. Чего он лишится? Руки? Ноги? Разума, как Берти?

— Добрый вечер, мадам, — сказал Ангус. — Весперманжо уже приносили. Мы с Берти славно поболтали о картошке. Я предположил, что ее разбавили акво, и он согласился.

— У меня все хорошо, спасибо, Ангус.

— Не обижайтесь. Я не спросил, как у вас дела, хотя и мог бы. У вас все хорошо?

— Да, я просто устала.

— А у нас в палате новенький. Язык у него слишком длинный. Извел всех сестер. Никакого уважения к другим. Я слышал, что его прозвали Однорукий Снайпер — во Франции он убивал винтовкой, а здесь — языком. Говорят, он в Редклиффе уже давно. В другой палате, наверное, довел всех до белого каления, поэтому его к нам перевели.

С «новеньким» я была уже знакома. Когда он увидел, что я смотрю на него, он сморщил губы в поцелуй. Я отвернулась от него к Берти.

— Вы до сих пор слова собираете? — спросил Однорукий Снайпер. — Этот трус ничего вам не скажет. Заткнулся при первой атаке.

— Не обращайте на него внимания, мадам.

— Отличный совет, Ангус.

Но бойкот не помог.

— Я знаю словцо, которое взорвет тебя.

Некоторые люди очень добрые, а другие — нет. И неважно, какую форму они носят. Не было сомнений в том, какое слово он собирался произнести. Оно было точным и метким. Он повторял его снова и снова, даже тогда, когда оно уже достигло своей цели.

— БОМБА. БОМБА. БОМБА. БОМБА. БОМБА.

Берти прижался к матрасу, а затем резко вскочил с него, сбив меня с ног. Его крик отскакивал от стен, поэтому я слышала его со всех сторон.

Встав на четвереньки, я оглядела палату. Потерявшись в пространстве, я на миг подумала, что это настоящая воздушная атака, а не подлость мерзавца.

В палате почти ничего не изменилось с тех пор, как я в нее вошла, но взгляды раненых были устремлены на нас. Мой стул лежал опрокинутым, а кровать Берти стояла криво. Он скорчился под ней, прижав колени к груди и зажав уши руками. Его трясло так, как будто он голым лежал в сугробе. Бедняга намочил себе штаны.

Ангус лежал на полу, как будто его спихнули с кровати. Вместо стоп на ногах были повязки. «Траншейные стопы», — говорил он сам. Помогая себе руками, он полз к Берти.

— Амико, — протяжно, нараспев позвал он, словно ребенок, играющий в прятки, — Амико, амико.

Крик превратился в ужасный стон, и Берти стал раскачиваться взад и вперед.

Я подползла к нему на коленях и обняла его трясущееся тело. Он был маленьким и худым — совсем еще ребенок.

— Секура, — сказала я ему на ухо.

Я вспомнила, как Лиззи сажала меня на колени и прогоняла прочь все мои тревоги своим спокойным, равномерным голосом.

— Секура, — сказала я, раскачиваясь вместе с Берти. — Секура.

Ангус обнял нас обоих, и я почувствовала, как он останавливает наше раскачивание. Стоны Берти сменились мычанием, а я напевала ему на ухо. Он перестал раскачиваться, прижался к моей груди и заплакал.

Сестра Морли посадила меня за свой стол и принесла мне кружку чая.

— У нас много таких парней, как Берти, — сказала она. — Не с таким же военным неврозом — я думаю, это особый случай, — а тех, которые не разговаривают, хотя, по мнению доктора, у них сохранилась функция речи.

— Как им помогают?

— Многих отправляют в военный госпиталь в Нетли, недалеко от Саутгемптона, — ответила сестра. — Они пробуют разные способы лечения. Доктор Остлер считает, что к вашей эсперанто-терапии стоит присмотреться, и он написал об этом своим коллегам. Он наслышан о вашей работе над Словарем и думает, что ваш опыт может пригодиться при разработке программы лингвистической терапии. Он надеется, что вы сможете поехать туда и поговорить с персоналом о том, как вы общались с Берти.

— Но Берти не сказал ни слова, — сказала я. — Нет никаких признаков того, что мои действия пошли ему на пользу.

— Это был первый раз, когда его удалось успокоить словами вместо хлороформа. Это прорыв, миссис Оуэн.

Ночью мне приснилось, что я во Франции. На голове Гарета был тюрбан, а Берти мог говорить. Ангус раскачивался со мной, повторяя: «Секура, секура». Я посмотрела на свои стопы — и увидела окровавленные обрубки.

Когда я пришла на следующее утро в Скрипторий, Лиззи была уже там. Она протирала ячейки влажной тряпкой, и я услышала запах уксуса.

— Проспала? — спросила она.

— Кошмары снились.

Лиззи кивнула.

— Сегодня утром увезут ячейки. Если сложишь в коробку все, что лежит у тебя на столе, ее тоже заберут.

Мой стол. Все находилось на своих местах, даже лежали листочки и копии гранок. Мой закуток был похож на комнату в музее. Я взяла коробку и стала наполнять ее.

Мой экземпляр словаря Сэмюэла Джонсона отправился туда первым, потом — папины книги, которые он называл «библиотекой Скриппи». Я взяла в руки потрепанный том «Тысячи и одной ночи» и открыла сказку про Аладдина. На меня нахлынули воспоминания, и я закрыла книгу.

Я убрала все на столе и открыла его крышку. Там лежал роман, который я так и не смогла дочитать до конца. Из него выпал листочек — скучное слово, скорее всего дубликат. Я положила его обратно в книгу, а ее — в коробку. Карандаши и ручка. Блокнот. «Правила Харта» с запиской мистера Данкворта. Все отправилось следом.

Я взяла обувную коробку с листочками. Моими листочками. Листочки, которые Гарет получал от Лиззи или тайком забирал из Скриптория. Я положила их тоже в большую коробку, закрепив друг с другом ее створки.

— Я думаю, мы закончили, Лиззи, — сказала я.

— Почти.

Она обмакнула тряпку в ведро и отжала лишнюю воду. Затем встала на колени и вытерла нижний ряд ячеек.

— Теперь все, — сказала Лиззи, сев на корточки.

Я помогла ей подняться.

Пожилой мужчина и юноша пришли, когда Лиззи выливала воду из ведра под ясень.

— Все готово, — сказала я.

Мужчина показал на полку с ячейками у двери, и мальчик наклонился, чтобы подхватить ее с одного конца. У обоих было одинаковое телосложение и светлые волосы. Хотелось надеяться, что война закончится до того, как юноша станет совершеннолетним. Они отнесли полки к небольшому грузовику, стоявшему на подъездной дорожке.

Лиззи вернулась со щеткой и совком.

— Только подумаешь, что уже все сделано!

Она стала подметать пыль, десятилетиями скапливавшуюся под ячейками.

Полка за полкой мужчина и его мальчик убирали все, где когда-то хранились листочки.

— Последняя, — сказал мужчина. — Ту коробку тоже забирать? Ее отвезти в Старый Эшмол?

Теперь мне надо идти в Старый Эшмол? Раньше я не думала об этом, но сейчас такой вопрос возник.

— Пока оставьте ее здесь, — попросила я.

Мужчина, держа полку за один конец, выходил из Скриптория задом, вертя головой, чтобы не споткнуться обо что-нибудь. Я вышла вслед за ними и смотрела, как они грузят последние ячейки в машину. Они закрыли кузов, влезли в кабину и выехали за ворота в сторону Банбери-роуд.

— Теперь точно все, — сказала я Лиззи, вернувшись в Скрипторий.

— Не совсем.

Стоя на коленях, она держала в одной руке совок, а в другой — пачку листочков.

— Они грязные, — предупредила она, передавая их мне.

Листочки были скреплены друг с другом ржавой булавкой и паутиной. Я вынесла их на улицу и отряхнула, затем вернулась за сортировочный стол. Семь листочков были исписаны разным почерком, на них стояли разные даты, а цитаты были взяты из разных книг.

— Прочитай их вслух, — попросила Лиззи. — Проверим, знаю ли я эти слова.

— Ты знаешь их, — сказала я.

— Читай.

— Bonde mayde, — Лиззи сразу перестала подметать. — Bound maiden, bondmaiden, bond servant, bond service, bond-maide, bondmaid.

Их цитаты казались вполне безобидными, но на трех листочках папа привел возможные определения: рабыня; невольница; служанка, обязанная прислуживать до самой смерти.

Слово рабыня было обведено.

Я вспомнила, как заглавный листочек нашел меня под сортировочным столом.

Лиззи подсела ко мне.

— Из-за чего расстроилась?

— Из-за этих слов.

Лиззи поменяла листочки местами, словно пытаясь сложить головоломку.

— Оставишь их себе или отдашь мистеру Брэдли?

Слово bondmaid само нашло меня, уже во второй раз, и мне не хотелось, чтобы оно появилось в Словаре. Это вульгарное слово. Более оскорбительное для меня, чем некоторые слова Мейбл. Имела бы я право отклонить его, если бы была редактором?

— Оно означает рабыня, Лиззи. Тебя это никогда не смущало?

Лиззи задумалась.

— Я не рабыня, Эссимей, но сама себя я считаю невольницей.

Ее рука потянулась к крестику, и я знала, что она подбирает слова, чтобы сказать что-то важное. Когда она наконец убрала руку от распятия, она улыбалась.

— Ты всегда говорила, что слово может менять свое значение в зависимости от того, кто его использует. Так что bondmaid может означать нечто большее, чем говорят эти листочки. Я была твоей bondmaid с тех пор, как ты была маленькой, Эссимей, и я радуюсь этому каждый день.

Когда мы закрыли дверь Скриптория, на улице уже темнело, и мы вместе пошли на улицу Обсерватории. Мы поужинали хлебом с маслом у меня на кухне, и, когда мои глаза стали уже закрываться, я попросила Лиззи остаться со мной ночевать.

— Тебе будет удобно на моей старой кровати. Но можно мне спать вместе с тобой?

Когда мы поднялись наверх, Лиззи забралась под одеяло и обняла меня. Я рассказала ей о Берти, о его страхе и о своем.

— Мне кажется, я теперь могу представить, каково им там, — прошептала я в темноте.

Я ничего не сказала про Гарета. Мы не говорили о его письме. О битве при Лоосе ходили слухи по всему Оксфорду.

Я проснулась одна, но под грохот, доносившийся с кухни. На плите стояла каша, и, когда Лиззи увидела меня, она положила ее в миску, добавила сливки, мед и щепотку корицы. Я поняла, что она уже успела сходить на рынок.

Мы ели молча. Когда наши тарелки опустели, Лиззи сделала тосты и заварила чай. В отличие от меня, она свободно чувствовала себя на кухне. Мне вспомнились наши каникулы в Шропшире.

— Рада, что ты улыбаешься, — сказала она.

— Рада, что ты здесь.

Скрипнула калитка.

— Утренняя почта, — сказала я. — Он сегодня рано.

Я ждала шорох писем, проталкиваемых через щель в парадной двери, но его не было. Лиззи вышла в коридор посмотреть, есть ли кто-нибудь снаружи. Я пошла за ней.

— Что он делает? — спросила я.

— Он держит…

Лиззи зажала рот рукой и стала качать головой. Послышался еле слышный стук в дверь. Она сделала шаг вперед.

— Стоп! — вырвался мой хрип. — Это для меня.

Но я не смогла двинуться с места.

В дверь снова постучали. Слезы лились по щекам Лиззи, когда она обернулась ко мне. Она протянула мне руку, и я взяла ее.

Мужчина был старым, слишком старым для войны, поэтому ему поручили разносить печаль. Я держала в руках телеграмму и смотрела, как он уходит обратно по улице Обсерватории, ссутулившись под тяжестью сумки.

Лиззи осталась со мной. Она накормила и искупала меня, потом держала за руку, когда мы шли вниз по улице и вокруг квартала до церкви Святого Варнавы. Она молилась, а я не смогла.

Через две недели я захотела вернуться в Редклиффский госпиталь. Ангуса отправили в реабилитационный центр поближе к дому, а Берти перевезли в госпиталь в Нетли. Там были еще три парня, которые потеряли речь от пережитого на фронте. Я сидела с ними, пока сестра не отправила меня домой.

Через месяц после телеграммы пришла посылка. Лиззи принесла ее в гостиную.

— Здесь записка, — сказала она, вынимая ее из-под веревки, которой был перевязан коричневый сверток.

Мужчина за кафедрой откашливается, но толка мало: аудитория гудит как улей. Он перекладывает бумаги, смотрит на часы, потом поверх очков для чтения — на собравшихся академиков. И снова откашливается, на сей раз чуть громче, прямо в микрофон.

Шум затихает, опоздавшие рассаживаются на свои места. Мужчина за кафедрой начинает говорить чуть дрожащим голосом:

— Добро пожаловать на десятое ежегодное собрание Австралийского лексикографического общества! — Выступающий делает паузу, которая получается длинноватой. — Наа манни! — произносит он немного увереннее и оглядывает зал. — Так каурна приветствуют группу людей, и я рад, что сегодня здесь целая группа.

По залу прокатывается ропот удивления.

— Для гостей нашего города и, возможно, кого-то из коренных его жителей поясню: каурна — это аборигены, считавшие Австралию своей задолго до постройки этого здания, задолго до того, как на этой земле впервые прозвучал английский. Мы на их земле, но не говорим на их языке. Слова на языке каурна я произношу недаром. В тридцатых и сороковых годах девятнадцатого века их употребляли Муллавиррабурка, Кадлитпинна и Итямайитпинна, старейшины каурна, более известные белым поселенцам как Король Джон, Капитан Джек и Король Родни. Они общались с двумя немцами, изучавшими туземные языки. Немцы записали услышанное, снабдив переводом, чтобы раскрыть сущность фраз другим. Они выполняли работу лингвистов и лексикографов, хотя не считали себя ими. Они были миссионерами, но, совершенно очевидно, любили лингвистику, старались записывать и разбирать устную речь, не только чтобы отразить современный узус языка, но и чтобы сохранить слова и понять их этимологию. Если бы не труд немецких миссионеров, мы ничего не узнали бы о языке каурна, о том, что имело для них значение и что имеет значение сейчас. Сегодня мало кто из каурна говорит на родном языке. Но слова записаны, их значения зафиксированы, следовательно, и каурна, и, осмелюсь предположить, белые вроде меня имеют возможность освоить язык. — Голос выступающего звенит от волнения, лоб блестит в ярком свете софитов. Он делает паузу, чтобы отдышаться. — Тысяча девятьсот восемьдесят девятый год очень важен для английского языка, хотя, боюсь, это известно лишь присутствующим сейчас в зале.

Раздаются смешки, и выступающий поднимает голову, явно довольный собой.

— В этом году вышло второе издание «Оксфордского словаря английского языка» и исполнился шестьдесят один год со дня выхода последнего тома первого издания. Второе издание включает весь объем первого, дополнения и еще пять тысяч слов. Работа по документированию языков проделана коллективом лексикографов, представители которого находятся в этом зале. Благодарим за ваш титанический труд! — Выступающий аплодирует, присутствующие его поддерживают, кое-кто со свистом и восторженными возгласами. — Прошу всех успокоиться! Мы ведь солидные, серьезные лексикографы.

Снова раздается смех, и мужчина за кафедрой, уже совершенно раскованный, его пережидает.

— Великий Джеймс Мюррей однажды сказал: «Я не литератор. Я ученый, интересующийся разделом антропологии, посвященным истории человеческой речи». Слова определяют нас, раскрывают нашу сущность, порой помогают управлять и разобщать. Но что случается, когда слова, используемые в устной речи, не записаны? Как это отражается на употребляющем такие слова? Одному лексикографу удалось уловить, как составлялись нормативные словари английского языка и в том числе «Оксфордский словарь английского языка» доктора Мюррея. Давайте поблагодарим Меган Брукс, заслуженного профессора Аделаидского университета, председателя Австралазийского филологического общества, обладателя Медали ордена Австралии за заслуги в области языкознания. Без лишних церемоний приглашаю профессора Брукс подняться на сцену. Она выступит со вступительной речью и прочтет лекцию под названием «Словарь потерянных слов».

Под бурные аплодисменты на сцену поднимается высокая осанистая женщина. Приближаясь к кафедре, она убирает за ухо выбившуюся блекло-рыжую прядь. Морщинистое лицо озаряет улыбка. Она пожимает руку выступившему, тот кланяется и отступает в глубь сцены.

Из кармана жакета Меган Брукс достает белый конверт, а из него бережно извлекает хрупкий, пожелтевший от времени листок. Других материалов для выступления нет; Меган кладет листок на кафедру и аккуратно разглаживает его затянутой в перчатку рукой.

Она смотрит на собравшихся. В этом зале она выступала уже тысячу раз, но этот станет последним. Чтобы понять то, что она сейчас скажет, ушла целая жизнь, и Меган понимает важность момента.

Взгляд Меган скользит по сидящим в среднем ряду, но ни на ком не задерживается. Большинство присутствующих — мужчины, хотя есть среди них и женщины. За плечами у каждой — солидная научная карьера. В зале поднимается ропот, но Меган не обращает на него внимания. Ряд за рядом она разглядывает своих слушателей. Они начинают переглядываться и шептаться, только Меган продолжает осмотр.

На втором ряду от сцены ее взгляд задерживается. Там сидит девушка, на вид студентка бакалавриата. Она только начинает путешествие в мир слов и буквально светится от любопытства. Меган Брукс удовлетворенно улыбается — вот он, повод начать лекцию — и поднимает свой листок.

— Bondmaid, — произносит она. — Долгое время это прекрасное, тревожное слово принадлежало моей матери.

1857 Комитет незарегистрированных слов Лондонского филологического общества призывает создать новый словарь взамен «Словаря английского языка» Сэмюэла Джонсона, изданного в 1755 году.

1879 Главным редактором назначается Джеймс Мюррей.

1881 Выходит «История Англии» (иллюстрированный курс для школьников) Эдит Томпсон, впоследствии многократно переизданная и адаптированная для США и Канады.

1884 Выходит брошюра со словами от А до Ant, первая из 125.

1885 Джеймс и Ада Мюррей переезжают из Лондона в Оксфорд. На территории их сада строится большой сарай из рифленого железа. Усадьбу Мюрреев называют Саннисайдом, сарай — Скрипторием.

1885 У ворот Саннисайда появляется уличный почтовый ящик из-за большого потока корреспонденции, проходящей через Скрипторий.

1887 Генри Брэдли назначается вторым редактором.

1888 Выходит том со словами на буквы А — В, первый из двенадцати томов, изначально озаглавленных как «Новый словарь английского языка. Составлен по сравнительно-историческому принципу».

1901 Уильям Крейги назначается третьим редактором.

1901 Брэдли и Крейги перебираются в отдел Словаря, расположенный в старом здании Музея Эшмола.

1901 Корреспондент указывает на отсутствие слова bondmaid в первом томе Словаря.

1914 Чарльз Оньонз назначается четвертым редактором.

1915 Смерть сэра Джеймса Мюррея.

1915 Персонал и содержимое Скриптория перемещают в старое здание Музея Эшмола.

1928 Выходит двенадцатый том Словаря со словами на буквы V — Z.

1928 В лондонском Голдсмитс-холле 150 мужчин собираются на торжественный ужин по случаю завершения работы над «Оксфордским словарем английского языка», через семьдесят один год после ее начала. Председательствует премьер-министр Стэнли Болдуин. Женщины в торжестве не участвуют, хотя троим (Эдит Томпсон в их числе) позволено с балкона наблюдать, как празднуют мужчины.

1929 Эдит Томпсон умирает в возрасте 81 года.

1989 Выходит второе издание «Оксфордского словаря английского языка».

1894 Парламент Южной Австралии принимает поправку к Конституции (Акт об избирательном праве для совершеннолетних). Согласно этому Акту, совершеннолетним женщинам (включая аборигенок) предоставляется право избирать и быть избранными в парламент. Этот Акт стал первым подобным в мире.

1897 Лидером Национального союза женских избирательных обществ становится Миллисент Фосетт.

1901 Смерть королевы Виктории. Королем становится Эдуард VII.

1902 Только что образованный парламент Австралии принимает Акт о правах участия в выборах, разрешающий женщинам участвовать в федеральных выборах и баллотироваться в федеральный парламент. Разрешение не распространялось на «представительниц коренных народов» Австралии, Африки, Азии и Океании.

1903 Создается Женский социально-политический союз (ЖСПС) под председательством Эммелин Панкхёрст.

1905 ЖСПС начинает антиправительственные выступления, включающие акты гражданского неповиновения, уничтожение имущества, поджоги, подкладывание взрывчатки.

1906 Воинствующих суфражисток начинают называть суфражетками.

1907 Выходит книга Элизабет Перронет Томпсон «Жена драгуна».

1908 Жительница Аделаиды Мюриэл Маттерс приковывает себя к решетке Женской галереи Палаты общин в рамках акции протеста, организованной Женской лигой свободы, мирной суфражистской организацией.

1909 Марион Уоллес Данлоп первой из заключенных в тюрьму суфражисток устраивает голодовку. Ее примеру последуют многие.

1909 Шарлотта Марш, Лора Эйнзуэрт, Мэри Ли (урожденная Браун) принудительно накормлены в бирмингемской тюрьме Уинсон-Грин.

1913 (8 января) «Битва суфражисток». Мирное шествие представительниц суфражистских организаций Оксфорда разгоняется толпой антисуфражистов.

1913 (3 июня) Оксфордская лодочная станция сгорает дотла. Неподалеку замечают четверых женщин: трое скрываются с места поджога на ялике, одна убегает по дороге. Суфражистки осуждают поджог и собирают деньги в пользу служащих лодочной станции, которых инцидент лишил работы.

1914 Великобритания объявляет войну Германии.

1914 Шестьдесят три работника «Оксфорд Юниверсити Пресс» отправляются на фронт.

1914 Первая битва при Ипре.

1915 Битва при Фестубере.

1915 Битва при Лоосе.

1918 Окончание Первой мировой войны.

1918 Коалиционное правительство Великобритании принимает Акт о народном представительстве, согласно которому право голоса предоставляется всем мужчинам старше 21 года и женщинам старше 30 лет, соответствующим минимальному имущественному цензу.

1928 Консервативное правительство Великобритании принимает Акт о народном представительстве, согласно которому избирательное право предоставляется всем женщинам старше 21 года на одинаковых условиях с мужчинами.