Victoria Selman

Blood for Blood

Мальчик ликом был подобен ангелу. Золотой ореол кудрей. Губы как у Боттичелли. И огромные невинные глаза. Картину портили лишь следы на шее. Темные пятна, оттенявшие белизну крыльев. Один только дьявол знал, что с ним было — и чего не было.

Это случилось в четверг, в самый разгар осени, в 17.27. Погода в тот день стояла ненастная, и я впервые за несколько недель выбралась из дома.

— К посадочной платформе номер один прибывает пригородный электропоезд, следующий до станции «Кингс-Кросс Сент-Панкрас». Просим в целях безопасности не заступать за желтую линию.

Я на всякий случай отошла подальше. Слишком уж манил к себе край платформы.

Люди толкались на перроне. Не успел поезд замедлить ход, как они гурьбой ринулись к дверям. В час пик сложно оставаться приличным человеком. Нам всем есть куда спешить.

Двери с шипением разошлись. Толпа хлынула внутрь.

Вагон набился до отказа, но я успела заприметить свободное местечко в заднем ряду, возле окна, и плюхнулась на сиденье прежде, чем меня опередили.

В груди было тесно, воздуха не хватало. Пришлось глубоко вдохнуть, следя за дыханием. Не помогло.

Зиба, не распускай сопли. Возьми себя в руки! Вечер и без того предстоит непростой.

— Осторожно, двери закрываются. Поезд следует до станции «Кингс-Кросс Сент-Панкрас».

В вагоне изрядно воняло — то ли горелым мусором, то ли гнилыми фруктами. Скривив нос, я огляделась, чтобы сориентироваться на месте и унять тревогу. Мой прежний психотерапевт называл это стратегией выживания.

Из прохода между рядами на меня глядел мужчина. С короткой стрижкой, рукава рубашки отутюжены до бритвенно-острых складок. Галстук завязан туго, под самое горло. Мужчина явно был взволнован и даже взвинчен, судя по тому, как он дергал лицевыми мышцами и часто моргал.

Через несколько рядов сидел парень, весь в кистозных прыщах, с впалыми щеками и гнилыми зубами. Он нервно теребил руки и ковырял ногтями ранки на коже. Все симптомы — и физические, и поведенческие — указывали на метамфетаминовую зависимость. Перехватив мой взгляд, парень отвернулся.

Наркотики — не мой профиль, но я кое-чего набралась у Дункана, когда тот перешел в отдел нравов, или, как его сейчас называют, «эскадэ-девять». Наркоманы почти все как один судимые. И психологический портрет у них будто под копирку: паранойя, тяга к насилию, бессонница, галлюцинации… Хотя, если не слишком увлекаться наркотой, на первое время можно сохранить подобие здравого рассудка.

Напротив сидела дама лет шестидесяти с маленьким золотым крестиком на шее и браслетом из четок на запястье. Она читала последний выпуск «Метро», покусывая ноготь и качая вверх-вниз ногой. Нервничает, значит. Или, возможно, не рада новостям в газете. Я мельком взглянула на заголовки с обратной стороны листа.

Потом, сама не зная почему, присмотрелась к женщине внимательнее.

Распятие. Четки. Значит, католичка, свято верует в искупление и адские муки. Блузка застегнута под самое горло. Сумочка маленькая, без брендового клейма, с жесткими ручками и замком-кнопкой. Такие вещи выбирают люди, безразличные к статусу и не любящие выделяться в толпе. Одежда бежевых тонов — нейтральный цвет, выдающий стремление к одиночеству и изоляции. Я опустила взгляд на свой пиджак. Он был точно такого же цвета.

Итак, женщина норовит закрыться от окружающего мира. Видимо, когда-то ее предал близкий человек. С тех пор она предпочитает одиночество. А может, никогда не любила компанию.

Мы остановились на стрелке. Я привалилась боком к стене вагона и прижалась щекой к окну. За левым глазом свербело — начиналась мигрень. Стекло было холодным и немного унимало боль.

Снаружи все выглядело таким же серым, как и хмурое небо. Высокие стены, сплошь исписанные вульгарными граффити. Тоннели и стальные опоры мостов. Железнодорожные строения и паутина проводов. Все покрывал толстый слой сажи.

По соседнему пути загрохотал товарный поезд. Красно-желтый локомотив тащил десятка три гофрированных металлических контейнеров, разукрашенных надписями. Венчали вереницу восемь серебристых цистерн с логотипом «Шелл» на боку.

— Приносим извинения за задержку. Поезд отправляется.

Зевнув, я достала свой экземпляр «Метро», купленный на станции, и принялась листать газету.

Целых пять полос оказались посвящены годовщине со дня убийства Сэмюеля Кэтлина. Весь первый разворот занимали его школьные фотография, которые четверть века назад не сходили с газетных страниц.

На одном из снимков Сэмюель держал рюкзак, облепленный наклейками с динозаврами, и махал родителям бейсболкой. Фотографию сделали на автобусной остановке в тот день, когда мальчик впервые отправился в школу один.

Ему было десять лет, и домой он больше не вернулся.

Женщина, сидевшая напротив, зажмурилась и крепко вздохнула. Большим пальцем она постукивала по ручке сумки. Уголок рта у нее подрагивал, словно женщина еле сдерживала рыдания. Видимо, тоже читала статью про Сэмюеля Кэтлина.

— Значит, они его не поймали, — прошептала женщина так тихо, что, не умей я читать по губам, не разобрала бы ни слова.

В очередной раз вздохнув, она перекрестилась.

Я тоже вздохнула, разделяя ее чувства. Увы, если дело об убийстве ребенка не раскрыто по горячим следам, вряд ли в нем удастся поставить точку — уж это я знала по опыту. Возможно, обращение Кэтлинов возымеет какой-то эффект. Однако, учитывая, сколько прошло времени, шансов практически нет.

Я принялась шарить по вагону взглядом, потеряв к газете интерес. Все равно одну и ту же строчку перечитывала по нескольку раз, не в силах уловить ее смысл. Прошлой ночью я все-таки заснула, но беспокойно; спала вполглаза, урывками, то и дело просыпаясь от кошмаров, поэтому утром было чувство, будто я вовсе не сомкнула глаз.

Видимо, от бессонницы мучилась не я одна.

В проходе с сонным видом стоял парень. Манжеты у него были разрисованы фломастером, а на плече пиджака в тонкую полоску белело пятно. Значит, счастливый папаша, у которого двое маленьких детей. Постарше — скорее всего, девочка, потому что чернила розовые и с блестками. А младенец, судя по меловому цвету пятна, на искусственном вскармливании.

Девушка рядом с ним — блондинка в короткой юбке и с глубоким декольте — подкрашивала губы. Ей не удалось замазать под глазами тени, выдававшие недостаток сна; впрочем, судя по легкой улыбке и засосу на шее, ночь она провела вполне приятную.

А как насчет женщины, поглаживающей живот и рассеянно глядящей куда-то вдаль? Пусть она пока что не зевает, но, если я не ошибаюсь в предположениях, месяцев через девять ей придется позабыть про крепкий сон.

— Поезд прибывает на станцию «Кентиш-Таун». При выходе из вагона, пожалуйста, не забывайте личные вещи.

Женщина-католичка напротив свернула газету и спрятала ее в сумочку. Оглядевшись, встала и направилась к дверям.

Мы вынырнули из туннеля в пасмурный день, и я посмотрела на часы.

Семнадцать двадцать семь.

Было тепло; вагон, убаюкивая, мерно качался на рельсах. Я закрыла глаза, улеглась щекой на стекло и прижала к груди сумку, как поезд вдруг тряхнуло. Раздался душераздирающий визг и скрежет стали. Сработали тормоза.

Я распахнула глаза. Впереди поперек путей валялись три цистерны с логотипом «Шелл» и ярко-красной надписью на боку — «Огнеопасно».

Время замедлило ход. Эту секунду и следующую разделял лишь крохотный миг, но для меня он растянулся на целую вечность. Не более чем иллюзия, конечно. Просто эмоциональная область мозга в минуту опасности становится активнее.

Волосы встали дыбом. Все тело напряглось. Живот подобрался.

Вечерний час пик был в самом разгаре. Мы сидели взаперти в металлической коробке, куда набилась не одна сотня пассажиров. Мужчины, женщины, дети… Усталые люди читали газету и гадали, что бы приготовить на ужин. Школьники с тоской думали про домашку.

Беременная женщина напротив, приоткрыв рот, все так же гладила живот. Девушка, красившая губы, рассеянно водила кисточкой по пудренице. Молодой папаша устало глядел вдаль.

Я инстинктивно вскинула руки, прикрывая голову. Времени собраться или упасть на пол уже не было. Я не успею ни спрятаться под сиденьем, ни хотя бы криком предупредить пассажиров.

Мы ехали по меньшей мере сто километров в час. На такой скорости поезд, даже застопорив тормоза, остановиться вовремя уже не сумеет.

Раздался грохот, и мы снесли с путей поваленную цистерну.

На мгновение вагон взвился в воздух и тут же рухнул на землю.

Меня невидимой рукой вдавило в сиденье. Пассажиров напротив выдрало из кресел и швырнуло вперед, выворачивая им шеи; они закувыркались по проходу, головой снося встречные препятствия.

Через секунду раздался взрыв. Расцвел шар из огня. Хлопком разлетелись окна. Зазвенело стекло. Посыпались обломки.

Воздух стал густым от пыли и дыма. Пахнуло дизельным топливом, так сильно, что запершило во рту. От удара горючее растеклось и вспыхнуло.

Послышались крики, стоны, детский плач. Где-то вдалеке заиграл мобильный телефон. Звуки доносились глухо, будто сквозь пену, — уши заложило после взрыва. Контузия.

Во рту вмиг пересохло, со лба хлынул пот. Стало ужасно жарко, словно мы в печи.

В нескольких метрах сквозь облако черного дыма показался смутный силуэт — человек, охваченный пламенем.

Искореженный остов поезда повсюду лизали маленькие языки огня.

Запах дизельного топлива сменился тошнотворно-сладкой вонью паленой плоти. Рядом со мной закашляли.

Я тряслась всем телом — организм собрался перед лицом угрозы. Не простой угрозы — смертельной.

Меня учили многому — в том числе как вести себя при взрыве. Я знала, что надо делать ради спасения.

Рот я держала открытым, глотая воздух крошечными вдохами. Большинство людей думает, будто при взрыве погибают от огня или осколков. Это не так. Убивает избыточное давление от взрывной волны.

Когда нам страшно, мы невольно задерживаем дыхание, и тогда легкие лопаются от лишнего давления, точно воздушный шарик. При направленном взрыве ударная волна сминает их, раздирая буквально в клочья и вызывая внутреннее кровотечение. Лишь шесть процентов жертв погибает от огня и осколочных ранений. У остальных рвутся легкие.

Я провела рукой по лицу и торсу, оценивая травмы. На щеке глубокий порез, кое-где ушибы. К счастью, ребра целы, живот не болит, спина и грудь тоже. Ощущение забитой в уши ваты понемногу уходило, так что слух в порядке. Хотя глаза щипало от дыма, они были целы, и картинка перед ними не плыла. Я могла дышать, сама встала на ноги, но, когда сделала шаг, правая подкосилась. Я упала ничком прямо в груду обломков.

Выругавшись, с трудом встала. Кое-как, шатаясь, доковыляла до стены вагона и уперлась в нее ладонями, едва удерживая себя в вертикальном положении. Огляделась, пытаясь понять, что к чему.

— Не вставайте. Дышите ртом! — крикнула я.

Голос сорвался, и я закашлялась, вдохнув полные легкие пыли.

В вагоне было душно и темно от дыма, который вдовьей вуалью облепил все предметы. Вначале я видела лишь смутные очертания. Люди силились выбраться со своих мест. Другие лежали на полу под горами обломков и битого стекла: их кресла в момент удара сорвало с креплений.

Потом дым стал вытекать в провалы разбитых окон и дверей, глаза понемногу привыкли к темноте, и я увидела больше. Папашу в костюме с месивом вместо лица. Какого-то сильно обгоревшего мужчину, распластанного под грудой металла. Неподвижную молодую женщину с широко распахнутыми пустыми глазами.

Середину вагона смяло, как фольгу. От нее осталась лишь воронка из железа, стекла и изувеченных тел. Мужей, отцов, дедов. Жен, матерей и бабушек. Сыновей и дочерей. Братьев и сестер. Людей, которые так спешили на поезд. И которые уже никогда не попадут домой.

Я выдохнула и снова огляделась, на сей раз осмысленно. С чего начать?

Повсюду кричали и звали на помощь.

Распластанный на полу мужчина бессильно плакал от боли. Его придавило тяжелыми обломками. Лицо почернело от крови и пыли. Посеченные стеклом руки раздувались на глазах. Я хотела подойти к нему, но нас разделяла пропасть. Со своей непослушной ногой мне ее не преодолеть, а если и смогу, то уже не вернусь, чтобы помочь другим. Лучше остаться здесь и позаботиться о раненых, которые рядом.

Девушка, красившая губы, лежала неподалеку. Бледная, в разодранной одежде. Неподвижная.

Я прижалась щекой к ее носу проверить, дышит ли. Не дышит. А ведь совсем недавно улыбалась… Пригладив ей волосы, я прижала пальцы к сонной артерии. Хоть бы она была жива! Может, мне показалось, но под подушечками что-то дрогнуло. Чуть заметное биение. Признак того, что она не готова сдаться.

Я положила ладонь ей на середину груди, вторую сверху и надавила.

— Один, два, три…

Тридцать нажатий. Два спасительных вдоха. И еще раз, с самого начала.

Ну же!

Я вдохнула воздух ей в легкие. Рот у нее заполнился кровью.

Все кончено.

— Помогите… — раздался дрожащий женский голос.

Он звучал где-то рядом. Я вдруг почувствовала себя вконец разбитой. Даже пара шагов казалась подвигом.

Хромая, заковыляла в нужную сторону. При каждом движении ребра пронзало болью. Горло сводило. Глаза жгло огнем.

— Помогите, — снова всхлипнула женщина, когда я наконец добралась до нее.

Это была та самая беременная, которая перед крушением гладила живот. Волосы у нее теперь слиплись в кровавые сосульки. По джинсам и сиденью растекалось большое красно-черное пятно.

— Я ее потеряю, да?

В глазах у нее застыли слезы.

— Вам нужно наложить жгут, — выдохнула я, понимая, что говорит она отнюдь не про ногу.

На бедре зияла глубокая рана. Из нее торчал осколок металла. По пальцам, которыми женщина инстинктивно зажимала края, текла кровь. Я сняла с нее кардиган и обвязала вокруг ноги. Не самый годный вариант, конечно; Дункан за такую первую помощь надавал бы мне по шее, но все лучше, чем ничего. Может, хоть так бедняжка не истечет кровью…

— Как вас зовут? — спросила она, когда я затягивала узел.

— Зиба. Зиба Маккензи.

— А я Лиз Картрайд. Скажите моему мужу, что со мной случилось, хорошо? Скажете? Пожалуйста. Я вас прошу.

— Сами скажете, когда выберетесь. Вам ясно?

Она кивнула, и я затянула узел потуже.

— Вот. Прижмите здесь рукой и надавите, — велела я, оглядывая вагон в поисках других уцелевших.

Тогда-то я ее и увидела — католичку. Она лежала на полу. Я заковыляла к ней.

— Эй… — Я взяла ее за плечо. — Вы как?

Глупый вопрос. И так ведь понятно. Видимых травм у нее не было, но веки у женщины дрожали, на шее наливался огромный кровоподтек, а на бедре росла гигантская опухоль. Налицо повреждение внутренних органов. Я ничего не смогу для нее сделать.

Вздохнув, я невольно обвела вагон взглядом, высматривая тех, кому еще можно помочь. Однако у женщины были иные планы.

Она схватила меня за руку и крепко сжала пальцы. Лицо у нее побелело, глаза распахнулись. Правда, глядела она не на меня. Куда-то за спину.

Я могла бы вырваться, но тут она повернула голову. У нее были глаза Дункана. Такие же серо-зеленые, как горные озера. Поэтому я встала на колени и обхватила ее лицо ладонями.

Оставаться с ней — против всяких правил. Вокруг много других пострадавших, которым моя помощь нужнее. Теперь без разницы. Я больше не служила в спецназе и не могла оставить эту женщину умирать в одиночестве.

Порой она содрогалась всем телом, словно сквозь нее пропускали разряд тока.

— Все хорошо, — повторяла я. — Я здесь.

Пусть она слышит мой голос. Не важно, что я говорю, главное — его звучание. Пусть знает, что не одна.

Женщина силилась что-то сказать.

— Он…

Она замолчала, дернулась и снова открыла рот. Зашептала совсем неразборчиво.

— Не понимаю, — отозвалась я, наклоняясь ближе. — Что вы хотите?

Она посмотрела прямо на меня, схватила за руку и глубоко вдохнула, словно перед нырком в воду.

— Это он сделал… Ты должна кому-то рассказать.

— Кто он? — не поняла я. — Что сделал?

— Прошу… — выдохнула она и затихла.

Женщина держалась до последнего, чтобы передать мне свою просьбу. Беда в том, что я совершенно не представляла, о чем речь.

Когда на место происшествия прибыли первые бригады спасателей в касках и жилетах, я расстегивала обгоревшую одежду на девочке-подростке, чтобы ткань не травмировала ожоги третьей степени. Кожа на руках у нее была восковой, красной, вся в волдырях.

— Нужна марля и холодные компрессы, — крикнула я, махнув над головой, чтобы привлечь внимание.

Снаружи железнодорожные рабочие выводили пассажиров по насыпи. Уцелевшие помогали друг другу перелезать через кресла и выбираться сквозь разбитые окна. Неподалеку от меня мужчина в посеревшем от пыли костюме колотил по дверям стальным шестом — кажется, поручнем, слетевшим при крушении.

— Если можете двигаться, идите сюда, — крикнул спасатель, светя фонариком.

Выжившие, спотыкаясь, поползли к нему сквозь искореженный вагон. Они хватались за стену, бессильно висели друг на друге.

Спасатель протянул руку, помогая им выбраться. Люди вываливались из окна и оторопело брели вдоль насыпи на ту сторону, где спасатели раздавали одеяла и кофе.

— Ты ведь меня не бросишь?! — в панике взвизгнула девочка.

— Не брошу. Успокойся. С тобой все будет хорошо.

— Неправда! — завопила пожилая женщина неподалеку, придавленная к креслу куском железа. — Мы все здесь умрем!

— Никто больше не умрет! — строго рявкнула я.

Вот только истерик нам не хватало.

— Выбирайтесь из поезда, — велел мне подоспевший спасатель. Он проверил, не забиты ли у девочки дыхательные пути, и кивком указал на мою ссадину. — Надо обработать и ваши раны тоже.

— Я обещала ее не бросать. Чем помочь?

Он пожал плечами и шепнул:

— Успокойте ее, что ли. Поговорите с ней.

Светская болтовня отнюдь не мой конек; никогда я не умела общаться с девочками-подростками, даже когда сама была им ровесницей.

— Ты какую музыку любишь? — спросила я.

Наверное, самая безопасная тема.

— Классику в основном… — Та скривилась от боли. — Обожаю фортепиано. В феврале у меня прослушивание в Джульярдской школе[1].

— Ты, наверное, очень талантливая…

Я отвернулась, чтобы по моему лицу девочка не поняла лишнего. Сама она еще ни о чем не догадывалась.

— Что дальше? — обратилась я к спасателю, когда девочку уложили на носилки.

У меня тряслись руки. Силы иссякли. Впрочем, боль в ноге стихла, и я могла на нее опираться, а значит, сумею принести пользу.

— Надо расчистить пути, чтобы вытащить раненых.

— Ясно.

Я принялась закатывать рукава.

Лишь позднее, выбравшись наружу и стоя возле искореженного поезда, над которым поднимался двадцатиметровый столб дыма, я осознала масштабы трагедии.

Как же так вышло? Как обычная поездка вдруг обернулась апокалиптическим кошмаром? Как банальное нежелание выходить из дома в один миг сменилось страхом, что я вот-вот превращусь в консервированный паштет?

По работе мне не раз доводилось видеть мешки для трупов. Сегодня было совсем по-другому. Здорово же меня встряхнуло… Когда вагон заволокло дымом, туман, в котором я пребывала последние несколько недель, развеялся. Помогая людям в поезде, я вспомнила о том, что у меня получалось лучше всего. Когда вспыхивает пожар, я не убегаю прочь. Я бросаюсь в самое пекло.

Оглядевшись, я поняла, что не одна такая. Пассажиры, прежде отпихивающие друг друга локтями, чтобы успеть на поезд, теперь спешили на выручку совершенно незнакомым людям.

В час пик сложно оставаться порядочным человеком, однако трагедия помогает раскрыться лучшим нашим качествам.

Позднее об этом будут много писать в газетах. Рассказывать о героях, отважно помогавших в беде. О мужчине, например, который, не замечая собственных тяжелых ран, вытащил из-под обломков девушку. Или о том, кто выскочил из своего вагона лишь затем, чтобы забраться в соседний и помочь людям, оказавшимся в огненной ловушке.

В тот же момент я наблюдала проявление простого человеческого участия, о котором редко пишут в новостях. Вон мальчик в толстовке протягивает пожилой даме с рассеченным подбородком свою бутылку воды. Или женщина буквально тащит на себе по рельсам хромого мужчину.

Подобные картины заставляли думать, будто мир вокруг нас не так уж и плох, как кажется.

И все это время голову мне настойчиво сверлил вопрос: кто она такая, та католичка, и о чем она хотела мне сказать?

Я обхватила себя руками, спрятав ладони под мышками и поглубже запахнувшись в пиджак. От пота стыла спина. В воздухе веяло холодом. Пошел мелкий дождь.

Вдалеке слышался вой сирен, повсюду пиликали мобильные телефоны. О крушении уже стало известно. Жители города ринулись звонить друзьям и родственникам.

Сумку я потеряла в поезде, но телефон лежал в кармане. Я невольно набрала номер Дункана. В трубке прозвучал гудок.

— Набранный вами номер не обслуживается.

Руки затряслись. Телефон чуть не выскользнул из пальцев.

— Эй, девочка моя, ты как? — Ко мне подскочила пожилая чернокожая женщина с копной седых волос и рваной ссадиной под глазом.

Еще одна выжившая.

Отобрав телефон, она прижала меня к своей груди. От такого искреннего, человеческого участия перехватило горло.

Это глупо. Так же глупо, как и то, что я каждое утро в постели до сих пор тянусь к мужу, хотя он мертв дольше, чем мы прожили в браке. Всякий раз, когда пальцы натыкаются на холодные простыни, я вздрагиваю. Прошло столько времени, а я все еще жду, что он будет там, рядом со мной, — как ждала сейчас, что он ответит на звонок.

Его смерть превратила мою жизнь в выжженную пустыню; все, что мне осталось, — пыль и камни. Говорят, «лучше любить и потерять, чем никогда не знать любви». Полный бред. Каждую секунду я чувствовала в груди сосущую, глухую тоску.

Как забыть тебя, Дункан? Я предпочла бы вовсе тебя не знать, лишь бы не жить больше одной в этой бездне.

— Все хорошо. Я рядом, — сказала женщина, прижимая меня щекой к груди.

Она была очень теплой, заставляя вспомнить о прошлой жизни.

— Там, в школе, размещают пострадавших. Нас тоже ждут. Давай, милая, пойдем.

— Все хорошо. Я нормально.

Женщина развернула меня, взяла за руки и внимательно заглянула в лицо. Она была низкого роста и все равно возвышалась надо мной чуть ли не на целую голову. А еще смотрела очень строго, совсем как мой сержант, отвечавший за строевую подготовку, особенно когда заговорила:

— А по-моему, выглядишь ты неважно. У тебя очень глубокий порез на лице. Наверное, придется накладывать швы.

Столько шума из-за капельки крови! В пустыне мы на такие мелочи даже не обращали внимания. В крайнем случае, заливали суперклеем — он скрепляет края ран не хуже ниток. В вещмешке всегда лежал тюбик-другой. В полевых условиях надо довольствоваться тем, что есть.

Как-то раз один парень из нашего отряда получил пулю в бедро. Почему-то ни аптечки, ни перевязочного материала у него при себе не оказалось. Зато нашлась пара чистых носков. Я распаковала их, скрутила в тампон и запихнула в рану, а потом оторвала от формы рукав и закрепила повязку. Я не медик, но получилось не хуже.

Наверное, стоит рассказать об этом женщине, однако сил на разговоры уже не осталось, да и смысла, если честно, я не видела.

— Идите, — сказала я. — Я догоню. Только сперва позвоню.

Она ушла, а я снова взялась за телефон. На сей раз набрала номер Джека Вулфа.

На будильнике — семь часов семь минут седьмого октября. Идеальный момент. Семь, семь, семь. Три семерки.

Мужчина, называвший себя Рагуилом, бросил один лишь мимолетный взгляд на светящиеся цифры и сел в постели. Ноги свело судорогой от длительного пребывания в позе эмбриона — он всегда так спал. Ему хотелось посмотреть на часы еще раз, но он не отважился.

Через шестьдесят секунд цифры сменятся, и будет уже поздно. Семь ноль восемь — бессмысленно, даже мерзко. Семь ноль семь — другое дело. Эта минута — святая!

Рагуил отключил будильник, свесил ноги с кровати и нашарил тапочки. Мягкие и коричневые, с твердой пластиковой подошвой, не поролоновые желтые тряпочки, как прежде.

Он наклонился, дотягиваясь до пальцев ног, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, и в голове зазвучали голоса.

— Скорей, — свистяще зашептали они ползучими гадами. — Скорей, спеши, скорей, а то ее упустиш-шь…

Он нараспев забормотал «Отче наш» и на цыпочках, бесшумно двинулся в ванную. Ни к чему вести себя тихо, но он все равно осторожничал. Давние привычки уже не искоренить.

Рагуил помочился, затем открыл кран. Вода была холодной, руки быстро покраснели. Хорошо бы ее слить, пусть немного согреется, да только времени нет. Надо управиться за десять минут, к семи семнадцати, а впереди еще столько дел!

Он подставил руки под воду. Досчитал до семи. Перевернул. Досчитал до семи. Снова перевернул. Досчитал до семи. И еще раз, и еще, пока обе стороны не были омыты водой по семь раз в течение семи секунд.

Важно все сделать правильно. Иначе будет плохо.

Рагуил вернулся в спальню. Он жил тут не первый день — и все равно воспринимал уединение как роскошь, как невиданную прежде радость.

— За все благодарите, ибо такова о вас воля Божия[2], — произнес он вслух молитву, осеняя себя крестным знамением.

Голоса в голове одобрительно зашептали:

— Хорош-шо. Хорош-шо. С-славно.

Темная фигура в углу шевельнулась.

Семь одиннадцать. Тик-так. Надо спешить. Рагуил принялся застилать постель, разгладил верхнюю простыню и одеяло, поправил их, чтобы равномерно свисали со всех боков, подсунул лишнюю ткань под матрас. Семь тринадцать. Оставалось четыре минуты. Четыре и три в сумме дают семь. Все будет отлично.

— Ибо такова воля Божия! — договорил он торопливо, чтобы голоса хоть немного унялись.

Принявшись считать вслух, Рагуил снял полосатые пижамные штаны и сложил их на подушку. Затем стянул рубашку, аккуратно свернул ее и пристроил поверх штанов. Потом, по-прежнему ведя счет, надел трусы, белые носки, темно-синие брюки, рубашку и галстук, не берясь за следующий предмет одежды, пока не досчитает до сакрального числа.

Посмотрел в зеркало и улыбнулся, довольный своим отражением. Мало кто в наши дни носит галстук. Рагуил считал, что так выглядит умнее, и ему это нравилось. «Хорошие манеры красят мужчину», — всегда говорила мать. Достойный наряд вызывает уважение.

Он полил фикус на подоконнике семью порциями воды из зеленой лейки. Съел банан в семь осторожных укусов. Семь раз почистил зубы: нанес пасту, сплюнул, прополоскал; нанес пасту, сплюнул, прополоскал. И все это время не отрывал взгляда от часов.

Семь семнадцать. Он успел. День обещает быть замечательным!

Господь будет доволен, как в тот раз, когда Рагуил впервые откликнулся на Его зов и в сиянии красной луны получил новое имя.

Рагуил.

Он сидел тогда у воды и на длинных пальцах пианиста пересчитывал буквы, вспоминая шифр, которому давным-давно, когда он был маленьким, научила его мать. У каждой буквы в алфавите есть свой номер, говорила она. А — один, Б — два, и так далее.

В слове Рагуил получилось шестьдесят четыре. Никаких семерок!

«Быть того не может», — подумал он, царапая кожу. Больно, до крови.

Пришлось поломать голову, прежде чем он понял, в чем суть.

Шестьдесят четыре. Шесть и четыре. Шестью четыре — двадцать четыре. Двадцать четыре тысячи священников служили в храме царя Давида. А если вычесть единицу, Божье число, то получится шестьдесят три. Шестьдесят три разделить на семь будет девять. Христос умер в девятом часу и после воскрешения явился девять раз. Все хорошо. Цифры сошлись.

Семь и девять. Шестьдесят четыре. Святые числа, связанные вместе, чтобы породить имя, призванное его уберечь.

Вслед за этой мыслью пришла другая: невольная, непрошеная. О том, что случилось давным-давно. И о Кэти, которая его бросила.

Рагуил со стоном схватился за голову.

У него были таблетки, чтобы успокоиться, но от них тряслись руки и все плыло перед глазами. Вопреки советам врачей, он предпочитал заниматься самолечением.

Конечно, у него могут быть серьезные неприятности, если кто узнает о его пристрастии к наркотикам, но оно того стоит. Тем более день ожидается непростой, и лишние силы будут кстати.

Рагуил сунул в пакетик кончик ножа и вдохнул пудрообразные кристаллики.

«Вот видишь, — подумал он. — Тебе не нужна Кэти. Ты можешь сам о себе позаботиться».

А через секунду: «Да к черту эту Кэти!»

В следующую минуту он и вовсе выбросил ее из головы.

Тело охватила эйфория. «Забудь про Кэти. И про семь. Забудь про все, что хочется забыть». Он непобедим. Способен делать что угодно. Он — царь этого мира!

Часы запищали. Рагуил убрал пакетик обратно в шкаф и поспешил к выходу, задержавшись на секунду поправить вазу с фруктами, чтобы она стояла строго посреди стола.

Потом он ушел.

Был уже вечер. Рагуил вернулся на станцию, теребя в кармане петлю из бечевки и покусывая нижнюю губу. Он видел своего ангела — та ждала поезд, в одной руке держа газету, а в другой — сумочку.

Она всегда ехала домой на этом поезде. И он — вместе с ней. Пусть он никогда не осмеливался подойти и заговорить, но было приятно сознавать, что они дышат одним воздухом.

— К первой посадочной платформе прибывает пригородный электропоезд, следующий до станции «Кингс-Кросс Сент-Панкрас». Просим в целях безопасности не заступать за желтую линию.

Толпа хлынула вперед, а Рагуил попятился, плотно обхватывая себя руками. Он не любил, когда его трогают, даже случайно и мимоходом.

В раздвижные двери он скользнул в самый последний момент. Переполненный поезд тронулся в путь.

Рагуил огляделся. Где же она? Неужто села в другой вагон? Почему ее нет?!

Сердце бешено застучало. Во рту пересохло. Сегодня он обязательно, во что бы то ни стало должен увидеть ее еще раз. Утро было давно. Этого мало.

— Что за глупос-сть, глупос-сть, — шептали голоса, эхом звеня в ушах.

По запястью поползли муравьи. Рагуил скинул их, до крови раздирая руку ногтями, — букашки по-прежнему копошились под кожей.

— Глупо-глупо-глупо, — бормотали голоса.

Они не унимались ни на секунду.

Рагуил зажмурился и зашептал под нос «Аве Мария», семь раз подряд. Господь всемогущий, пусть этого хватит!

Когда он открыл глаза, то увидел ее — она прикладывала что-то к губам. Обзор загораживал язычник, весь в коже и с черепами на шее, однако она была там — его ангел.

Со времен их последнего разговора прошло немало лет, но Рагуил каждый день стремился ее увидеть. Шел за ней тенью на работу и обратно. Вечерами провожал домой. Сквозь окна наблюдал с улицы, как она поднимается по лестнице.

Осенью, как сейчас, следить было легче всего. Лампы зажигали рано, и в ярко освещенных комнатах все оказывалось видно как на ладони.

Они созданы друг для друга — он и она. Рагуил присматривал за ней, ему так было спокойнее.

Однако иногда ее не хватало — до того сильно, что выворачивало душу.

Рагуил знал, что она одобрила его поступок, но все равно жаждал с нею объясниться. Может, поэтому он ее и преследовал — потому что у них осталось незавершенное дело?

Горло скрутило спазмом, на шее застучал пульс.

Это желание — чтобы она поняла его — вызывало почти телесную муку. Всякий раз, когда он ее видел, перехватывало дыхание, а сердце колотилось пойманным в клетку львом. Порой приходилось кусать себя за язык, чтобы опомниться и не окликнуть ее в толпе.

— Ну-ну, — шептали голоса. — Не дождеш-шься. Ты не хорош-ш-ш.

Рагуил зажал пальцами уши и принялся напевать первое, что пришло на ум, но голоса распалялись все сильнее:

— Нес-си свой крест, — твердили они. — Это твоя кар-ра!

И они были правы. Такова цена, которую ему пришлось заплатить за нарушение Божьих заветов, дабы исполнить Его замысел. Рагуил вынужден теперь жить призраком, невидимкой для единственного человека, который когда-либо в жизни проявлял к нему участие.

Он никак не мог отвести от нее глаз. На мгновение она подняла голову, перехватила его взгляд и отвернулась.

По спине у Рагуила пополз паук.

Она что, видела его?! Узнала? Спустя столько лет? Невозможно… А вдруг все-таки?!

Перед глазами поплыло. Он взмок, качаясь на месте. Это что, случилось на самом деле? Она и впрямь на него посмотрела — или ему привиделось? Без таблеток его порой мучили галлюцинации.

Он заставил себя дышать ровнее. Сделал глубокий вдох. Досчитал до семи. Один слон. Два слона. Затем, выдохнув, принялся считать в обратном порядке. Семь слонов. Шесть слонов. Слоны — это важно, они не дают спешить.

Он снова вдохнул. На семь раз. И выдохнул. Тоже на семь. Когда машинист объявил, что поезд подъезжает к станции, стал считать быстрее. Если не успеет до остановки состава, придется все начинать сначала.

Пальцем он семь раз постучал по штанине. Семь раз облизнул губы. Семь раз моргнул. Семьсот семьдесят семь. Защита от шестисот шестидесяти шести, числа дьявола.

С тех пор как зло завладело им, он зашел слишком далеко…

Эта мысль повлекла за собой и другие, полностью захватившие его сознание и заполонившие голову куда более тошнотворно-красочными образами, чем любая галлюцинация.

Рагуил закрыл лицо руками. В ушах колотило сердце. Он затрясся всем телом.

Вагон вдруг накренился. Раздался громкий скрежет — поезд с оглушительным хлопком налетел на какое-то препятствие.

Стальные стены взорвались и вспыхнули пламенем.

Сперва все вокруг было черным. Когда Рагуил очнулся, он лежал на полу вагона в позе креста — с вытянутыми ногами и раскинув руки.

Позднее он воспримет это как знак. Пока же радовался, что живой, хотя поначалу, толком не придя в себя, решил, будто умер. Яркая вспышка и тьма вполне могли быть преддверием пути в загробную жизнь.

Повсюду пылало пламя. Стоял невыносимый жар. Кричали люди, взывая о помощи. Может, это и есть ад? Огненные провалы, терзаемые души… Совсем как в Библии.

Но нет, Создатель никогда не отправит его в преисподнюю. Рагуил — слуга Господень, ему уготовано место рядом с Ним в райских кущах. Он выполнил свою работу, отозвался на зов, Господь ни за что не отдаст его на растерзание Сатане.

Рагуил хотел открыть глаза. Ресницы слиплись. Он бездумно вытер их кончиками длинных белых пальцев. Зря. Руки покрылись пеплом, глаза тут же начало жечь. Он заморгал, разгоняя грязь и боль, и, не вставая, огляделся.

Было темно и густо от дыма. Прикрыв нос рукавом рубашки, Рагуил прищурился, всматриваясь во мрак. Сначала разглядел лишь смутные силуэты: одни были неподвижны, другие шевелились. Глаза понемногу привыкали к темноте. Дым рассеивался.

Он привстал, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Где его ангел, где она? Вдруг она ранена?

Рагуил ринулся ее искать. Обезумев от тревоги, забыв про отвращение, он расталкивал всех, кто попадался на пути. Он должен найти ее! Должен удостовериться, что она цела.

В дыму все стали безликими; вагон превратился в груду искореженных развалин. Повсюду были люди. Люди, камни, металл и битое стекло. Как найти ее в этом хаосе?

Рагуил упал на колени, чтобы взмолиться Господу, но тут, под новым углом, наконец разглядел своего ангела. Она лежала на полу, и над ней кто-то склонился.

Рагуил подполз, прячась за обломками. Какая удача! Он уже много лет не смел подобраться к ней так близко. А теперь — протяни руку и дотронешься… От этой мысли его пробрала дрожь.

Женщина, которая помогала ангелу, встала и ушла. А она, его ангел, продолжала лежать. Глаза у нее были закрыты.

Прежнее волнение сменилось страхом. Рагуил набрался храбрости и подполз ближе.

Три, два, один, глубокий вдох. Он наклонился и прижал средний и указательный палец к горлу своего ангела. Пульса не было. Кожа еще не остыла, но он повидал немало смертей, чтобы узнать ее облик.

Раздался пронзительный визг. Словно струна лопнула на скрипке. Вой лисы в ночи и гулящего кота. Звук рвался из груди Рагуила, хоть тот и не сознавал, что кричит.

Его вырвало. Рот затопило желчью. Рагуила затрясло.

Он положил голову на грудь своему ангелу — все еще теплую. Вцепился в нее, зарываясь пальцами в плоть, сам не веря, что она настоящая.

После стольких лет ожидания, после стольких лет наблюдения он наконец обнял своего ангела, но удержать уже не сумеет. Он жаждал примирения — но этому не бывать. Его обманули, его бросили.

Он взвыл, хватая ртом воздух. От горьких мучительных рыданий все внутри разрывалось на части.

Его ангела больше нет. Теперь он один.

Их время истекло. Пальцы сомкнулись на обломке металла. Рагуил сжал его сильнее. Острые края, протыкая кожу, впились в ладонь. Рагуил этого не чувствовал. Он чувствовал лишь одно — острую, невыносимую боль утраты.

— Идите сюда! — закричал мужчина снаружи, светя внутрь вагона фонариком.

Рагуил его почти не слышал; слова доносились сквозь пелену. Мыслями он витал далеко отсюда.

Мужчина просунул в окно руку, взмахом показывая направление. Люди зашевелились, поползли к нему. Красное море расступилось.

Рагуил оцепенело побрел со всеми, держась в стороне, чтобы ненароком никого не задеть. Мужчина протянул ему руку, помогая выбраться из вагона. Рагуил вздрогнул.

— Я сам, — сказал он, отводя взгляд.

Зрительный контакт тоже давался ему с трудом.

Он ухватился за борт, собираясь прыгнуть на рельсы. Семь раз постучал большим пальцем по оконной раме, занес одну ногу. И вдруг замер.

По насыпи шагали несколько человек в ярко-оранжевых жилетах и белых касках. Рагуил пересчитал их. Шестеро. Не семеро. Может, не стоит торопиться?

Дыхание участилось. Сердце затрепетало. Он закусил изжеванную нижнюю губу. Однако тут же опомнился и с облегчением выдохнул. Воздух с дрожью вырвался из легких. Шелестом — как гремучая змея по траве.

Все хорошо. Мужчина с фонариком тоже ведь спасатель. С ним их будет семеро. Значит, спускаться можно.

Снаружи воняло дымом, но не так сильно, как в вагоне, полном смога. Рагуил хотел вздохнуть, но черная тварь схватила его за горло.

— Ты потерял ее, — зашипели голоса. — Потерял! Ты теперь один. И никто тебя не с-с-спас-сет…

Рагуила затрясло. Горло стиснуло еще сильнее.

— Эй, парень, ты как?

Рядом появился мужчина и положил руку ему на плечо.

От непрошеного касания к горлу подкатила желчь.

— Да тебя трясет! — воскликнул мужчина и наклонился так близко, что его дыхание обожгло щеку. — Ну-ка посмотри на меня. Ты цел?

Легкие у Рагуила, казалось, вот-вот лопнут. Сердце ходило ходуном. Хотя он давным-давно потерял обоняние, в ноздри шибанула вонь сигарет и одеколона.

Голоса вопили все громче, норовя перекричать друг друга. В диком эхе свиста и ругательств они обвиняли его, подстрекали. Словно сто человек заговорили разом. Голоса, которые он слышал каждый день. Голоса, из-за которых хотелось биться головой о стену и драть на себе волосы.

— Вот тупица! Идиот! Ха! Ха! Ха! Давай, давай, с-сделай это. Не с-смей! Ха-ха! Нет, ты только пос-с-смотри на с-себя! Никчемный! Тупица! Дебил!

Рагуил зажал уши руками и стал напевать, но заглушить их все равно не удавалось.

Люди выползали из стен, распахивая рты все шире и шире, пока от лиц не остались лишь раззявленные зубастые пасти с длинными языками. Земля заколыхалась от червей.

Рагуила трясло так сильно, что нечем было дышать. Голова раскалывалась, тело ломало, будто его затягивало в мясорубку. Он стоял не возле изувеченных остатков поезда. Он снова оказался там, в прежней западне. Напуганный. Слабый. Беспомощный.

Давление в груди нарастало. Он не чувствовал больше своего тела. Не понимал, что вокруг.

Рагуил бросился бежать, спотыкаясь о рельсы и камни, словно нарочно кидавшиеся под ноги.

Запнулся, упал на землю. Оглянулся через плечо. Сердце колотило в ушах, легкие горели, а голоса по-прежнему вопили на все лады:

— Тупица! Да, да, ты такой! Ну прос-сто идиот!

Дьявол позади набирал силу. Он рассыпался на сотню одинаковых злобных тварей.

Пассажиры, выбиравшиеся из поезда, спасатели, полицейские в желтых жилетах — все они теперь имели один лик. Лик Дьявола. Лицо из далекого прошлого.

Словно по команде, демоны обернулись к Рагуилу и раззявили рты, вываливая языки. По подбородкам потекли слюни.

— Смотри на меня! — хором, в один голос, велели они. — Смотри!

Рагуил сложил руки, кончики пальцев прижимая ко лбу.

— Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое… — зашептал он, повторяя молитву снова и снова, не смея поднять глаз, пока не произнесет ее семь раз.

Голоса понемногу утихли. Остался лишь один, самый звучный и глубокий:

— Не сдавайся дьяволу! Изгоняй грешников с лица земли. Настало время облачиться в доспехи. Я — Сам Господь!

— Вот, бери.

Джек протянул мне чашку кофе. Черного и очень крепкого.

Чашка — белая с облупившейся надписью на боку: «Мы делаем больно плохим парням». Давний подарок Дункана.

— Уж прости, девиз полка специальной разведки я не нашел, — объявил он тогда. — Пришлось выбирать самое похожее из того, что было.

— Ты почти угадал, — со смешком ответила я.

О работе спецразведки редко сообщали в новостях. Поэтому люди не очень хорошо представляли, чем именно мы занимаемся. И, наверное, это к лучшему.

Я, скривив губы, глотнула густой, убойно сладкий напиток. «Чтобы встряхнуться», — пояснил Джек.

Поджав ноги на диване, я откинулась на спинку и прижала горячую кружку ко лбу. Мигрень никак не унималась, хотя немного отступила от теплого компресса.

Фоном бормотало радио:

«Сотни людей получили ранения, более десяти человек погибли при крушении на железной дороге близ станции «Кентиш-Таун» на севере Лондона. Пригородный поезд, следующий в сторону «Кингс-Кросс», столкнулся с грузовым составом, перевозившим дизельное топливо и мазут. На месте катастрофы находится наш корреспондент Боб Мартин».

Голос диктора сменился другим — полным пафоса и драматизма.

«Мертвые тела, смятые разорванные вагоны, разбросанные повсюду обломки — вот что открывается нашим глазам. Спасатели работают даже ночью, в свете прожекторов, пытаясь среди руин найти уцелевших. К катастрофе привела цепочка трагических случайностей. Товарный состав по не известной пока причине сошел с рельсов и перекрыл соседние пути, по которым следовал попутный пассажирский поезд. Даже сейчас, через несколько часов после аварии, спасатели извлекают из-под завалов тела погибших, а машины «Скорой помощи» забирают раненых. Многие находятся в критическом состоянии. Их везут во все близлежащие больницы. Около двадцати пассажиров до сих пор заблокированы в первом вагоне, наиболее пострадавшем при столкновении. Официально подтверждена гибель двенадцати человек. Судя по характеру разрушений, пассажирский поезд двигался со скоростью около ста десяти километров в час, максимально возможной для этого отрезка пути».

В эфир снова включился ведущий:

«Открыта горячая линия. Получить информацию о судьбе родственников или знакомых можно по телефону ноль два ноль семь пять четыре шесть шесть семь семь восемь. Повторяю: ноль два ноль семь пять четыре шесть шесть семь семь восемь. Следующий выпуск новостей — в десять утра».

«Вей!» — сказал бы мой отец в типично еврейской манере, невзирая на свои ближневосточные корни. Мать терпеть не могла этот «гортанный язык». Она воспринимала еврейско-персидское происхождение мужа как приятную экзотику, однако не любила без лишней надобности вспоминать о его дальних европейских предках.

— Ты когда так говоришь, словно дворняжка гавкаешь, Ария, — сказала она как-то раз, заглядывая к нему в кабинет, где мы сидели вдвоем; он в старом кожаном кресле курил папиросы, а я на полу заплетала косички из бахромы потертого восточного ковра.

— А я, значит, тоже дворняжка, папа? — спросила я, забираясь к нему на колени. Уже тогда я понимала, что не такая, как все. — Я ведь наполовину англичанка, наполовину персиянка, наполовину еврейка и наполовину протестантка.

С математикой у меня всегда была беда.

— Неправда, Зибакам. Ты не дворняжка, ты фереште. Это значит «ангел». — Отец поцеловал меня в макушку. — Так что насчет стихов? Читаем «Гулистан»[3] дальше?

— О да!

Он рассмеялся и снова поцеловал меня.

Сейчас с языка гораздо чаще срывались не еврейские словечки отца, а ругательства, которых я нахваталась за годы службы в спецразведке. Нынешнюю ситуацию, например, очень метко описывало одно слово: «дерьмище».

«Ну, и стоило оно того — в кои-то веки выходить из дома только потому, что сегодня день рождения Дункана?» — подумала я, делая очередной глоток из чашки и морщась. От приторной сладости сводило зубы.

Поднять наконец задницу с дивана — отнюдь не храбрый поступок. Скорее даже, наоборот, откровенно тупой. Лучше было не выходить из дома. Осталась бы цела и невредима.

Прошло почти два года с тех пор, как я распрощалась с полком специальной разведки. После гибели мужа мне не хватало выдержки и бесстрастия, без которых спецназовцу никак. Иными словами, я расклеилась, как последняя сопля.

Дункана больше не было, и все же его присутствие ощущалось в каждой детали. В куске «грюйера», завернутого в вощеную бумагу, который так и лежал в холодильнике. В черных очках и зачитанном томике Стейнбека на тумбочке у кровати. В начатом бруске мыла на полочке возле душа.

На улице мне иногда казалось, что я слышу в толпе его голос или замечаю краешком глаза. Я видела мужа за обеденным столом на обычном месте, где он каждое утро ел хлопья. В дешевой парикмахерской у вокзала, куда он ходил подстричься и изредка побриться. Возле китайского ресторанчика, где мы по четвергам покупали ужин.

Его призрак преследовал меня повсюду, но Дункана больше не было, и, если б не его лучший друг, Джек Вулф, меня не было бы тоже.

Это он предложил мне стать внештатным консультантом, и идея показалась толковой. Аналитик-профайлер, прошедший подготовку в спецназе и оттого способный делать неоднозначные выводы, будет весьма полезен и Скотленд-Ярду, и прочим заинтересованным организациям, так Джек выразился в тот вечер.

— Убойная комбинация. Тем более что у тебя со времен службы остались в Скотленд-Ярде связи, — добавил он.

— Наверное, и правда есть смысл в том, чтобы начать все с нуля, — ответила я, задумчиво водя пальцем по краю бокала.

Я тогда днями напролет слушала ирландскую свирель и топила себя в мерло. Джек бросил мне спасательный круг.

— Вот и славно, — сказал он, поднимая бровь и выразительно на меня глядя.

Он не стал говорить, что бывшие коллеги Дункана из Скотленд-Ярда мне чем-то обязаны. Потому что это было бы неправдой. Как можно винить их в том, что с ним стало? Я не стервозная истеричка и понимаю: мне никто ничего не должен. Хотя ребята, завалив меня работой, все-таки помогли немного прийти в себя.

Пригодились и связи Джека, работавшего криминальным репортером, и то, что мне досталось в наследство от Дункана небольшое состояние: муж умело инвестировал деньги отца, шотландского лэрда-судовладельца, которого я ни разу не видела со дня похорон.

— Странно, — заметил Джек, копаясь в вазочке с шоколадными конфетами, когда я описала ему загадочное предсмертное желание католички. — «Это он сделал. Ты должна кому-то рассказать». Что бы оно значило?

— Понятия не имею. И даже не представляю, как это выяснить.

Проводив Джека, я легла в постель, но уснуть так и не сумела. Перед глазами носились события дня. Момент катастрофы. Погибшие, раненые. Изувеченный остов поезда…

И католичка. То, как пристально она глядела на меня, когда произносила свои последние слова:

«Это он сделал. Ты должна кому-то рассказать».

Женщина вовсе не бредила. В ее словах имелся смысл. Не нужно быть профайлером, чтобы это понять. Только как мне исполнить ее предсмертное желание, если я не знаю, о ком речь и что именно он сотворил?

Господи, я даже не знаю, кто она такая! И не представляю, с чего начать. Задача абсолютно невыполнимая. Все равно что палить вслепую. Полная хрень, короче, как выразились бы мои бывшие сослуживцы.

И все же я не могла выбросить ее из головы. Что эта женщина хотела сообщить? И как мне выяснить?

— Зибс, закрывай книгу, поспи хоть немного. Полночи прошло, — обычно говорил Дункан, поправляя повязку для сна и перекатываясь на другой бок, когда я зачитывалась каким-нибудь интересным романом.

Руку он всегда держал под подушкой под идеально прямым углом, а тапочки ставил на строго определенном расстоянии от кровати.

Через минуту Дункан опять засыпал, а я бодрствовала до самого утра, потому что не находила решимости отложить книгу, не добравшись до развязки. Никогда не любила загадки.

Однако сегодня так легко мне не отделаться. Простой бессонницей тайну не разгадать.

— Иногда нужно смириться, — поучал меня давным-давно инструктор. — Взять паузу. Это вовсе не слабость, в этом твоя сила.

Я так и не научилась сдаваться.

Уже много недель я находилась в плену черной твари. Просыпалась по сто раз за ночь, глядя на красные цифры часов. Кое-как впихивала в рот тосты с джемом — кроме них, больше ничего не лезло, да и те рассыпались на языке пеплом. Повсюду витало ощущение летаргии, пустоты, безнадежности…

Черная бездна засасывала меня все глубже.

Приближался день рождения Дункана. И, разумеется, мне становилось хуже.

Лично я никогда не любила суету. Не любила дни рождения. В детстве мы их не отмечали — мать в них не верила, называла языческими бреднями. Дункан — он был другим. Он обожал праздники: чтобы с угощением, выпивкой, шумной компанией, чем больше, тем лучше…

Будь он жив, мы устроили бы грандиозное торжество. И оттого повисшее безмолвие казалось оглушительней вдвойне.

Организовывал все обычно Джек. Я поначалу сопротивлялась, ныла, что хочу тишины и спокойствия, но в конце концов уступала.

На том разбившемся поезде я как раз ехала к нему на ужин. «Давай сходим куда-нибудь, — предложил Джек. — Поднимем бокал за старину Дункана».

Из-за аварии, разумеется, в ресторан мы не попали. Мне не удалось провести вечер так, как было задумано, только это еще не значит, что я проиграю битву с зубастой тварью. Пусть эта хрень выползла из норы — я запихну ее обратно.

Чтобы двигаться дальше, чтобы нацепить на тварь намордник, мне надо добиться своего. Понять, о чем говорила католичка. Мой рассудок теперь напрямую зависел от того, удастся ли разгадать эту тайну или нет.

А для этого сперва надо понять, кто она такая.

Четыре утра. Я по-прежнему не спала. Мозг работал на полную катушку, предлагая один вариант развития событий за другим. День начался со свинцовой тяжести; теперь же я была полна сил. У меня появилась цель — но с чего начать?

Даже будь я на месте происшествия и участвуй в расследовании, еще не факт, что я чего-то добилась бы. По опыту я знала: при катастрофе подобных масштабов процесс опознания длится очень долго.

При взрыве тела часто уродует или вовсе разрывает на части. Судмедэкспертам и следователям приходится иметь дело с сильно изувеченными трупами, а порой и с мелкими их фрагментами.

Кроме того, многие пострадавшие — как я, например, — остались без личных вещей и документов. Водительские права, автобусные билеты, кредитные карты — в общем, все то, что необходимо для выяснения личности погибшего — валяется сейчас где-то под горой обломков. Не говоря уж о том, что внешность покойного может теперь сильно отличаться от снимка.

Поэтому процесс опознания растянется на неопределенное время. Однако я ждать не могла. Летаргия последних недель сменилась неугомонной жаждой действия. Крушение поезда словно заставило меня очнуться. Я больше не могла сидеть на заднице.

Может, поискать мою Джейн Доу[4] на «Фейсбуке»? Хотя вряд ли…

У меня нет ее фотографии. Я ни черта о ней не знаю. Идиотский план.

А может, позвонить на горячую линию? Описать ее внешность. Вдруг там что скажут?

Хотя нет, тоже не выйдет. Я не заметила у женщины никаких особых примет: ни татуировок, ни шрамов, ни родинок на лице…

Со столь скудной информацией рассчитывать на успех не приходится. Да и не факт, что я чего-то добилась бы, даже знай о ней больше.

Комиссия по опознаниям не станет объявлять имена жертв, не перепроверив сперва все факты. Эксперты, скорее всего, учли печальный опыт Испании, где недавно случилась крупная катастрофа[5] и следователи неверно опознали каждого десятого погибшего.

А значит, что мне остается?

Я перевернулась на правый бок, затем на левый. С одной стороны ныла спина, на другой затекала нога. Как ни крутись, в любой позе неудобно.

А может, обратиться к художнику-криминалисту? Составить фоторобот… В Скотленд-Ярде наверняка найдется толковой специалист.

Я взбила подушку и легла на спину.

Да, неплохой вариант. Составлю фоторобот, опубликую в газете — вдруг ее узнают… В ответ, правда, придется купить ребятам пива, но оно того стоит.

В пылу волнения я включила ночник и пошарила в тумбочке — где-то там лежали блокнот и ручка. Затем принялась составлять список возможных примет католички, пока ее образ был свеж в памяти. Утром первым делом позвоню в Скотленд-Ярд, спрошу насчет художника.

Нащупав решение проблемы, я наконец успокоилась. Выключила свет и провалилась в глубокий сон.

Однако его оборвал звонок мобильника, затрезвонившего, казалось, через считаные минуты после того, как я уснула. Сквозь сон я не сразу сообразила, что за назойливый звук пробивается в уши.

Не очнувшись толком, взяла с тумбочки аппарат. Увидев на экране имя звонившего, мигом пришла в себя. Старший инспектор Фэлкон. В столь ранний час я могла понадобиться ему лишь по одной причине.

— Зиба Маккензи слушает, — заговорила я, откидывая с лица волосы. — Что у вас стряслось, сэр?

— Спасибо, Мак, что приехала так быстро, — произнес Фэлкон, не успела я переступить порог приемной НСЯ[6] — так здешние ребята именовали штаб-квартиру Скотленд-Ярда.

Никто не любил аббревиатуры сильнее полиции. И не изобретал их с таким же усердием.

— По вашему голосу ясно, что дело серьезное, — ответила я.

— Ты нам сейчас очень нужна.

Последнее слово прозвучало с нажимом, невольно выдав панику, которую старший инспектор скрывал под внешним налетом спокойствия.

Я пожала ему руку и с трудом улыбнулась.

Когда я заходила в штаб-квартиру, минуя пост охраны с рамками, меня, как обычно, одолел острый приступ ностальгии. В силу привычки, наверное. «Слюнокапательный рефлекс», как выразился бы Дункан. Он любил дурацкие шуточки.

Здесь я с ним и познакомилась. Меня откомандировали в Скотленд-Ярд, чтобы составить профиль предполагаемых террористов. Операцией руководил Дункан.

— Великобритания столкнулась с реальной угрозой в лице «Аль-Каиды», ее подразделений и так называемых «одиноких волков». Кроме того, нельзя забывать про постоянную опасность со стороны Северной Ирландии…

Дункан выступал перед командой в зале круглого стола. Стоял, широко расставив ноги. Буйно жестикулировал. И умело завладевал вниманием каждого, кто находился в комнате. Голос у него был звучным, с ярким шотландским акцентом. Стоило Дункану открыть рот, как я в ту же секунду втрескалась по уши.

Меньше чем через два года я стояла на коленях возле его трупа, во лбу у него зияла черная дыра, а вдаль уезжал «Фольксваген Крафтер» без опознавательных знаков…

Я на мгновение зажмурилась и заставила себя выдохнуть. Мне предстоит работа, ни в коем случае нельзя снова проваливаться в черную бездну.

Рука у Фэлкона была твердой, кожа — мягкой и теплой, а вот пальцы — странно распухшими.

— Выглядишь так, словно на войне побывала… Что с лицом? — Он кивком указал на порез у меня на щеке.

— Вы про ссадины? Вчера получила. Была в поезде, который разбился возле «Кингс-Кросс».

— Господи!.. Прости. Я не знал… Двое наших парней тоже на нем ехали. Ужас… — Он покачал головой. — Ты точно в порядке?

— Все нормально. Хоть и видок такой, будто искупалась в собачьем дерьме.

Фэлкон рассмеялся и хлопнул меня по спине.

— Ну, учитывая, что у нас здесь творится, надеюсь, ты сама поймешь, почему я не предлагаю поехать домой и отоспаться.

— Вы до сих пор так и не сказали, в чем дело, — напомнила я, хотя у меня были кое-какие предположения.

Его скупой тон, когда он говорил со мной по телефону. Само время звонка. Моя область специализации. Не нужно быть гением, чтобы сложить в уме два и два.

— Пойдем поговорим в кабинете.

Фэлкон зашагал в сторону лифта.

Я заметила, что двигается он немного скованно. И пальцы распухли… Наверное, опять разыгралась подагра.

— Давно гоняли на трассе? — спросила я, чтобы завязать разговор.

Мне казалось, это лучше, чем интересоваться, когда он последний раз показывался врачу. Фэлкон — ярый фанат автомобилей. Ему надо не убийства расследовать, а вести передачу вроде «Топ Гир». Он даже внешне похож на Джереми Кларксона[7].

Фэлкон улыбнулся во все зубы и притопнул ногой. Значит, или выиграл недавно в гонке, или обновил движок.

— В эти выходные везу старшего сына обкатывать новую машину. «Субару Импреза». Триста лошадиных сил, летит как подстреленная, и божественно при этом ревет. Жду не дождусь, когда прокачусь с ветерком!

Значит, второе.

— Ну что ж, давай поговорим?

Фэлкон придержал для меня дверь в свой маленький кабинет, откуда открывался прекрасный вид на Бродвей — одно из преимуществ занимаемой им должности.

— Садись.

Я придвинула к себе кресло.

— Итак. В чем дело?

Фэлкон подался вперед и сцепил руки, спрятав большие пальцы. Признак нехорошего волнения. Я подобралась. Что бы ни случилось, новости вряд ли будут приятными. Хотя и без того уже понятно.

Старший инспектор на секунду отвел взгляд и снова посмотрел на меня.

— Ты слышала о Лондонском Протыкателе? — спросил он.

О, так вот из-за чего переполох?

Я никак не думала услышать прозвище самого разыскиваемого серийного убийцы Великобритании. Хотя в общих чертах, разумеется, помнила, о ком речь.

Уже много лет я изучаю почерк серийных убийц. Я знаю, что ими движет. Что их побуждает. Знаю, что они, как и я, прекрасные психологи и профайлеры.

Разница лишь в том, что я стремлюсь отдать их под суд, а они ищут себе жертв. А вот методы работы у нас одинаковые. И они, и я ради своей цели стремимся понять, что представляет собой наша добыча.

Серийный убийца идет в охотничьи угодья — торговый центр, бар, видеоклуб, в любое место, где может найтись подходящая жертва, — и выбирает человека, который лучше всего соответствует его предпочтениям и выглядит достаточно уязвимым. Для этого он считывает язык тела. Следит за поведением жертвы, за тем, как она одета. Как разговаривает. Как взаимодействует с другими людьми. Застенчива ли или общительна, уверена ли в себе или испытывает неловкость.

Все это он распознаёт за считаные секунды.

Что до меня, то я работаю с уликами, оставленными преступником. Оцениваю выбранных им жертв, характер их увечий, степень риска, на который ему пришлось пойти…

Это прекрасно описал Гёте: «Поведение — зеркало, в котором каждый показывает свой лик». Или, иными словами, любое действие человека выдает его натуру.

Будь у профайлеров вроде меня девиз, он прозвучал бы так: «Поведение отражает личность». Хотя да, это не столь претенциозно, как надпись на той кружке, которую подарил мне Дункан.

Я помогла упрятать за решетку несколько серийных преступников, причем кое-кто из них был весьма известен. Для этого мне пришлось поработать в одной связке со Скотленд-Ярдом и ФБР. Если у Фэлкона объявился серийный маньяк, то неудивительно, что старший инспектор обратился ко мне.

Но чтобы Лондонский Протыкатель? Да, неожиданно… Он уже много лет не давал о себе знать.

— Серийный убийца восьмидесятых годов, — отчиталась я в ответ на вопрос Фэлкона. — Так и не был пойман. Однако убивать перестал. Почему — неизвестно. У всех жертв были выколоты ножом глаза. Сильно разбиты лица. После смерти отрезаны гениталии. Недостающие части тел находили в мусорных баках на ближайших свалках. Общий тип жертв и характер нанесенных увечий в трех последних случаях совпадает: гомосексуалисты примерно шестидесяти лет, седые, в очках и с бородой, убиты в парке или в общественном туалете. В эту картину не вписывается лишь Эйдан Линч. Мужчина двадцати с небольшим лет. На вид совершенно не похож на остальных. Он был изувечен в той же манере, но убили его в собственном доме, а тело пытались сжечь. Хотя с точки зрения виктимологии в этом нет ничего странного. Преступник на своей первой жертве обычно только учится. Отмечает ошибки. Оттачивает мастерство. Возможно, первая жертва оказала слишком активное сопротивление. Протыкатель решил, что с пожилыми мужчинами будет легче справиться. А еще — что проще заманить их в укромное место, чем напрашиваться в гости.

— Отлично! — Фэлкон кивнул.

Я улыбнулась. Всегда полезно произвести впечатление на начальство.

Однако старший инспектор в ответ улыбаться не спешил. Он потер глаза. Защитный жест. Еще один признак острого дискомфорта.

Я пристально посмотрела на него, считывая другие сигналы и знаки. Происходящему имелось единственное объяснение.

— Он что, снова объявился?

— Похоже на то, — Фэлкон медленно кивнул. — Тело нашли рано утром. Прохожий, который выгуливал собаку. Местный отдел по особо тяжким преступлениям, увидев знакомый почерк, тут же сообщил нам. Свалка находилась в переулке Кэмдена. Криминалисты считают, что там же и убили жертву.

— В Кэмдене? В восьмидесятые все тела, за исключением самого первого, находили в Сохо.

— И?.. — Фэлкон удивленно приподнял бровь.

— Почему сейчас не там?

— Хороший вопрос.

— Учитывая, что тела после смерти ни разу не переносили, вряд ли он пользуется автомобилем. Скорее всего, передвигается пешком. Однако это не объясняет, почему убийца вдруг изменил своим привычкам. В Сохо он явно чувствовал себя как дома.

— Зачем же отступать от знакомой схемы?

Я поджала губы.

— По какой-то причине ему там больше неудобно… — Замолчала, пригладив ладонью волосы. — Почему вы так уверены, что это именно Протыкатель?

— Почерк тот же. Нападает со спины. Наносит множество колотых ран, включая область глаз. Уродует лицо. Кастрирует.

— Что скажете о погибшем?

— На первый взгляд — по крайней мере, внешне — он подходит под прежнее описание. Надо будет покопаться в его биографии. Сейчас нам о нем практически ничего не известно. Гомосексуалист он или нет. Где его видели в последний раз. С кем.

Я снова задумалась. По опыту могу сказать, что для серийного убийцы крайне не характерно затаиться на двадцать пять лет, а потом взяться за старое. Может, причина в другом?

— Вы не думали, что это подражатель? — спросила я у Фэлкона.

Тот покачал головой.

— Это точно не подражатель.

— Почему вы так уверены?

— Подражатель так не сделал бы.

Я удивилась:

— Вы о чем?

Фэлкон глубоко вдохнул и выпустил воздух сквозь зубы.

— Протыкатель делал со своими жертвами кое-что еще, о чем никогда не сообщалось в прессе.

Неудивительно, что полиция утаила от журналистов некоторые детали. Довольно распространенная практика: помогает уберечься от ложных признаний.

— И что же он делал? — спросила я, припоминая самые странные привычки серийных убийц. Эдакие визитные карточки, которыми те помечают жертв, желая доминировать над ними даже в смерти.

Пивной маньяк[8], например, оставлял возле каждого тела банку с пивом. Бостонский душитель[9] завязывал на шее у убитых бантики. А получивший меткое прозвище «Убийца со смайликами»[10] рисовал на месте преступления улыбающуюся рожицу.

— Протыкатель выкалывал жертвам глаза и отрезал гениталии. Что еще?

Фэлкон опустил взгляд, потом снова посмотрел на меня.

— Он поливал их оливковым маслом.

Мальчик лежал на полу возле дивана, сдвинув красную бейсболку с Человеком-пауком на затылок. Одной рукой он подпирал подбородок, другой гонял по ковру игрушечный вертолет «Белл Джет Рейнджер» с желтой полосой вдоль фюзеляжа.

Взрослые, как всегда, обсуждали скучные темы: цены на бензин, ремонт дороги и прочую никому не интересную чушь.

Он откинул с глаз челку. Уже слишком длинная, однако, к счастью, пока никто не заметил. Раньше его стригла мама за кухонным столом, но папа сказал, что хватит, и его стали водить к Энди-парикмахеру в резиновом фартуке и с жуткими ножницами. Тот даже не стряхивал волосы, попавшие под футболку.

— Эй, кудряшка, хочешь конфетку? — спросил дедушка и протянул мальчику коробку с шоколадным драже.

— Да! — Тот вскочил.

— Что надо сказать, молодой человек? — вмешалась мама.

— Пожалуйста, — недовольно, сквозь зубы буркнул мальчик.

Дедушка подмигнул. Мальчик улыбнулся в ответ.

Он приподнял на коробке крышку. Края у нее были зазубренными. Совсем как у зубастых пастей на Хэллоуин. Конфет осталось немного, почти все съели; только в самом низу красовался последний ряд шишковатых коричневых зубов. Мальчик схватил разом несколько и запихнул в рот, пока мать не успела его осадить.

— Я все вижу, — с улыбкой предупредила та.

Отец тоже на него посмотрел, но улыбаться не стал.

— Сладкоежка какой! А теперь давай, расплачивайся за конфеты, — сказал дедушка и подставил щеку для поцелуя.

Мальчик наклонился к нему.

— Ага, попался! — закричал дедушка, схватил его и стиснул в объятиях.

Мальчик какое-то время сидел у него на коленях, ему было неудобно. Дедушка слишком жарко дышал в ухо, а борода больно колола шею.

— Кому налить чаю? — заглянула в комнату бабушка.

— Оливковым маслом? — удивилась я. — Но зачем?

Может, наш Протыкатель — шеф-повар или фанат здорового образа жизни? Кем бы он ни был, масло, видимо, имеет для него особое значение.

Подпись серийного убийцы — некая печать, которую он оставляет на трупах. Не ради банального самоутверждения: маньяк психологически не может поступить иначе. Без этого он просто не получит удовольствия от своих действий. Или, как говорил наш любимый Тед Банди[11], не сумеет кайфануть.

Почерк убийцы со временем меняется. Эволюционирует и его подпись. Некрофилы, например, с каждым разом наносят жертве больше увечий. Однако в целом сама форма подписи остается неизменной. Для преступника она критически важна, профайлеру же помогает понять, что творится у маньяка в голове.

Видимо, для Протыкателя оливковое масло на жертве имеет принципиальное значение. Но с какой целью он их поливает? И что это может о нем сказать?

— Не знаем. Вся надежда только на тебя, — признался Фэлкон. — Мы будем очень рады, если ты присоединишься к команде. Ты — лучший аналитик-профайлер из всех, что у нас есть, и как никто другой разбираешься в психологии серийных убийц. Ну что, ты с нами?

В голову пришла одна мысль. Я ведь совсем недавно еле-еле выбралась из глубокой бездны. Если буду участвовать в расследовании, придется опрашивать скорбящих родственников. Видеть их боль, их горе… Не скачусь ли я обратно в черную дыру? Стоит ли так рисковать?

Взгляд невольно упал на фоторамку на столе у Фэлкона. С фотографии улыбалась его жена: кудрявая брюнетка с ямочками на щеках и крохотным золотым крестиком на шее вроде того, что носила католичка из поезда.

«Это он сделал. Ты должна кому-то рассказать».

Я обещала себе, что докопаюсь до истины и выясню, в чем заключалось ее предсмертное желание. Помощи ребят из Скотленд-Ярда я не ждала, но, будучи здесь, наверняка сдвину дело с мертвой точки. Я получу доступ ко всем возможным базам данных. Не говоря уж о том, что поспособствую поимке самого прославленного серийного убийцы наших дней.

Старший инспектор, видимо, почуял мои сомнения и решил надавить.

— Дело серьезное. Оно вызовет огромный общественный резонанс. От нас наверняка будут требовать немедленных результатов. Думать некогда, в любой момент могут появиться новые жертвы. Скажи, что ты с нами, и я представлю тебя команде.

— Буду рада помочь, — с улыбкой выпалила я, пока не успела одуматься.

— Отлично. — Фэлкон пожал мне руку. — Что ж, пойдем знакомиться?

Мы вернулись к лифтам, спустились на пятый этаж и прошли в другое крыло, очутившись в большом зале, битком набитом людьми. Повсюду висели белые доски; со всех сторон трезвонили телефоны. Главный оперативный штаб.

В дальнем углу я разглядела Пэдди Динвитти — веселого ирландца, который одно время работал вместе с Дунканом, гоняя с ним на па́ру наркоторговцев и прочую шваль.

Пэдди перехватил мой взгляд, поднял руку и ухмыльнулся. Кроме него здесь были и другие ребята, служившие в свое время с Дунканом. Я улыбнулась. Хорошо, что в команде есть знакомые лица.

— Зиба, это инспектор Найджел Фингерлинг. — Фэлкон хлопнул по плечу мужчину с короткой стрижкой и тонкими губами. У того нервно дергалась щека. — Он вчера тоже был в разбившемся поезде. А еще он чемпион по судоку и имеет черный пояс по джиу-джитсу. Найджел, это Зиба Маккензи. Ее муж был из наших. Она — первоклассный психолог-криминалист, профайлер. Помогла раскрыть несколько весьма заковыристых дел.

Фэлкон подтолкнул меня вперед, при этом покровительственно придерживая за спину.

Я спрятала улыбку. Ни к чему обращаться со мной, словно с безутешной вдовой, которая чуть что срывается в слезы. На моей прежней работе это я доводила людей до истерики.

— Рада встрече, — сказала я, протягивая Найджелу Фингерлингу руку.

Отчего-то он выглядел до ужаса знакомым. Было такое чувство, будто я где-то его встречала. Если не в коридорах Скотленд-Ярда, значит, на вокзале или в поезде… Хотя, наверное, просто разыгралось воображение. Мне ведь сказали, что вчера мы были в одном месте. Сила внушения и все такое.

Фингерлинг вяло пожал мне руку, а сам полез в карман за мобильником. Тот зажужжал уже в третий раз с тех пор, как мы вошли в помещение.

Он посмотрел на экран, и на лбу у него залегла глубокая складка. Признак разочарования. Видимо, новости не очень. Он быстро заморгал и поправил галстук. Фингерлинг единственный из собравшихся носил этот предмет одежды, притом завязывал его под самое горло.

— Ладно, дальше знакомьтесь сами, — объявил старший инспектор, пригладил торчащий бочкой живот и захромал к выходу.

Да, у него однозначно разыгралась подагра.

Не дойдя до дверей, Фэлкон вдруг остановился.

— Мак, нам надо разобраться с этим делом как можно скорее. Не хватало еще паники среди граждан, когда те узнают, что по улицам разгуливает серийный маньяк. Пусть люди верят, что мы держим ситуацию под контролем. И что вот-вот его поймаем. Буквально в считаные дни.

— Принято к исполнению.

Он шутливо отсалютовал мне и вышел из комнаты.

— Итак, значит, вы профайлер? — с усмешкой спросил Найджел Фингерлинг, поправляя причудливую авторучку, торчащую из нагрудного кармана; по рубашке расплывалось чернильное пятно. — Что ж, проверим. О чем я сейчас думаю?

Он посмотрел мне в глаза, потом его взгляд невольно скользнул ниже, на грудь. Я скрестила руки и отступила на шаг.

— Воспитание не позволяет мне отвечать на подобные вопросы. Но если в двух словах, то о том, чему никогда не бывать.

Наверное, стоило бы сопроводить свою реплику улыбкой, однако я не смогла.

— А «профайлинг» не слишком ли громкое слово для всяческих догадок и предположений? Уж простите, миссис Маккензи, но я не верю, будто вы сумеете сделать хоть какой-нибудь мало-мальски значимый вывод, основываясь на этих ваших… как их называют? «Невербальных символах»? Нет, боюсь, для меня это чересчур сложно.

Щеки вспыхнули, и отнюдь не от смущения. Я стиснула кулаки, подбоченилась, отошла еще на шаг и окинула собеседника взглядом.

— Вы носите облегающие рубашки, чтобы подчеркнуть мускулатуру, и наверняка тесные плавки — похвалиться достоинством. Однако беда в том, что ваши представления о моде, как и отношение к женщинам, устарели лет на десять. И то, и другое объясняет, почему вас бросили. На руке у вас татуировка, но часть букв удалена — судя по рубцам, совсем недавно. Видимо, имя вашей бывшей девушки. Вы каждый вечер тренируетесь в спортзале, потому что в школе вас нещадно травили. Вы были очень тощим; теперь нарастили мышцы, но тонкие запястья вас выдают. Ваш «Таг Хойер»[12] — подделка. Зеленый циферблат потускнел, а на ремешке пятна ржавчины. Но для вас дорогие брендовые часы — это часть статуса. Как и галстук, запонки и отутюженная рубашка — они выдают, как важно для вас поддерживать видимость успешного человека. Вопрос лишь в том, почему вы так стремитесь кому-то что-то доказывать. Возможно, это подскажут ваши руки? Кожа на ладонях потрескалась, пальцы в заусенцах… Морозов сейчас нет — значит, либо у вас запущенная форма экземы, либо вы слишком часто моете руки. И то, и другое — симптомы затяжного стресса. Видимо, у вас есть какой-то секрет, которого вы стыдитесь. И вы боитесь, что коллеги его узнают. Так в чем дело, детектив? У вас что, в столе тайник с порнографией? Или ношеные трусики в кармане? А может, что похуже?..

Все смотрели на нас и покатывались со смеху — за исключением Найджела Фингерлинга. Тот стоял красный как рак.

Только что он сомневался в моей профпригодности. Теперь же попросту меня ненавидел.

Все выходные я копалась в бумагах, составляя психологический портрет.

Посмотрела досье по старым убийствам и сопоставила их с последним случаем, выискивая хоть одну подсказку к личности человека, с которым мы имеем дело. Если пойму, кто он такой, — сможем схватить его и спасти немало жизней.

Я перечитала все отчеты о вскрытии, протоколы допроса свидетелей, полицейские рапорты, пытаясь найти хоть малейшую зацепку, объясняющую фишку с оливковым маслом. Однако не сдвинулась с мертвой точки ни на шаг.

Наконец я разочарованно отложила бумаги, решив зайти с другой стороны и собрать информацию о последней жертве.

— У меня есть кому заниматься допросами! — заявил Фингерлинг. — Вам нечего лезть не в свое дело. Потом прочтете все в протоколе.

— Работать со свидетелями вживую гораздо проще, — настаивала я. — Важно не только что говорят люди, но и как они при этом себя ведут.

Он демонстративно возвел к потолку глаза.

— Ладно. Вы все равно не угомонитесь. Только берите с собой Уильямса.

— Мне привычнее работать одной.

Я не стала добавлять, что вытяну из собеседников гораздо больше, если рядом не будет ошиваться сержант с каменной рожей. В присутствии полиции люди всегда становятся более замкнутыми, даже если им нечего скрывать.

— Что, Маккензи, не командный вы игрок?

«Да, если начальник — такой ублюдок», — подумала я, сладко улыбнувшись.

Все свидетели, с которыми мне удалось встретиться, говорили одно. Помимо обычной болтовни о том, каким замечательным и добрым человеком был погибший, они упоминали его нетрадиционную ориентацию и тот факт, что на момент гибели он не имел постоянного партнера.

Как выяснилось, тот иногда зависал в гей-барах и снимал на ночь парней. В вечер смерти ходил в «Кинг Уильямс», весьма известный в Кэмдене гей-клуб, где якобы, по словам очевидцев, разговаривал с неким мужчиной. Правда, описать внешность незнакомца никто толком не сумел, что, впрочем, было объяснимо. В баре нарочно приглушали свет, а все свидетели перепились до отключки. Бедный прокурор — как ему потом отдуваться в зале суда?..

— И почему только, где бы мы ни работали, нигде нет нормального видеонаблюдения? — возмущался Фингерлинг на одной из планерок, на которых мы делились друг с другом собранной информацией.

Он запросил записи с места преступления в надежде, что хоть на одну из пленок попадет мужчина, который выходил из клуба вместе с жертвой. Запрос ничего не дал. Впрочем, это изначально была безнадежная идея. У таких снимков слишком мерзкое качество, чтобы по ним можно было кого-то опознать.

— Наша жертва относилась к группе высокого риска, — отчиталась я на очередной планерке — они проходили у нас каждый день, в восемь утра и в шесть вечера. — Судя по отчету патологоанатома, покойный был крайне неразборчив в половых связях, кроме того, в ночь убийства находился в состоянии сильного опьянения. Он был легкой добычей для любого преступника и под воздействием алкоголя не сумел бы оказать сопротивления. Не берусь утверждать наверняка, но убийца мог подойти к жертве в баре. Возможно, именно с ним и разговаривал погибший. В таком случае нам необходимо тщательно проработать свидетелей. Надо составить фоторобот, вдруг по нему удастся найти подозреваемого. Если убийца и впрямь познакомился с погибшим именно в клубе, это многое о нем говорит. Значит, у него развит интеллект и имеются все необходимые социальные навыки, чтобы придумать правдоподобную уловку и заманить жертву в укромное место. Однако главный вопрос надо поставить иначе. Почему преступник намечает жертв среди геев? Потому что так проще? Их есть чем завлечь? Или он изначально выбирает их из-за нетрадиционной ориентации? Может, в этом ключевой мотив? И если так, то почему?

— Разве не вы должны нам это сказать? — фыркнул Найджел Фингерлинг.

Кажется, он меня так и не простил.

— Да, разумеется. — Я постаралась сохранить лицо. Не хватало еще, чтобы этот прыщавый засранец решил, будто меня легко вывести из себя. — Я планирую выполнить реконструкцию убийства с точки зрения преступника и жертвы. Постараюсь выступить с докладом уже завтра.

Думала, Фингерлинг обрадуется, но нет. Он оказался чересчур злопамятен.

— Надо собрать пресс-конференцию, — добавила я. — Мы слишком долго держим журналистов в неведении. Без их помощи нам не обойтись.

После выступления я уже собиралась домой, когда пришло сообщение от Джека.

Я открыла ящик.

Я кликнула по ссылке, скачивая прикрепленный к письму файл.

— Ура!

Прочитав заголовок документа, я победно стукнула кулаком по раскрытой ладони. Уже что-то!

Джек переслал ссылку на сайт Би-би-си. Там разместили список погибших в железнодорожной катастрофе. Напротив каждого имени была фотография. В середине страницы висел снимок женщины с золотым крестиком на шее. Моя Джейн Доу.

Увидев имя, я сперва не поверила глазам. Быть не может, чтобы такое совпадение!..

Женщину звали Тереза Линч. А первую жертву Протыкателя — Эйдан Линч.

И нет, это было не совпадение. Я сверилась со списком избирателей[13] и подтвердила свои подозрения. Тереза Линч оказалась матерью Эйдана. Значит, у меня появился отличный повод позвонить ее мужу Маркусу и договориться о встрече.

Прежние убийства нас интересовали мало; впрочем, Маркусу Линчу об этом знать необязательно. Так что уже через час после шокирующего открытия я стояла на крыльце его дома на Инвернесс-стрит, в Кэмдене, на севере Лондона. Именно здесь двадцать пять лет назад нашли тело Эйдана.

— Спасибо, что согласились меня принять, — сказала я, когда Маркус протянул мне кружку «Нескафе».

На поверхности напитка дохлыми мухами плавали нерастаявшие гранулы.

Маркус сидел в пестром кресле у камина — маленькой газовой конструкции с кусочками цветного стекла, имитировавшего раскаленные угли.

— Нас уже давно не спрашивали о том, что случилось с Эйданом. — Он не без любопытства посмотрел на меня поверх кружки.

Я отметила это «нас». Маркус не скоро привыкнет, что говорить теперь надо в единственном числе. Я вот до сих пор не привыкла, хотя Дункан умер почти два года назад.

Под глазами у Маркуса залегли глубокие тени, веки набрякли и отекли. Ужасно, что приходится тревожить его в такой час, но я обязана выяснить, о чем Тереза пыталась мне рассказать.

— Так странно, что вы были с ней в последние минуты, да? А теперь ищете подонка, который убил нашего сына…

— Да, такое вот совпадение. — Я притворилась, будто пью кофе.

— Я сразу почуял неладное, когда Тереза тем вечером не вернулась домой. Просто понял, и всё. Нутром, наверное. — Замолчав, он закрыл лицо ладонью. — Простите. Я думал, будет проще. Думал, что смогу об этом говорить.

— Все хорошо. Не торопитесь. Я тоже не так давно потеряла мужа. И прекрасно знаю, что вы сейчас чувствуете.

Я искренне сопереживала Маркусу, да и в любом случае надо показать, что я на его стороне. Это позволит нам наладить контакт.

Глубоко вздохнув и закусив верхнюю губу, он кивнул. Маркус был из тех, кто не любит показывать свои чувства.

— Извините, — сказал он дрожащим голосом и поправил ворот красного свитера. — Просто все так… быстро, я еще не освоился.

Он снова вздохнул и продолжил рассказ.

— Я ведь знал, что она будет в том поезде. Тереза всегда на нем ездила. Я обошел все больницы, пытаясь узнать, куда ее отвезли. Дома во всех комнатах включил телевизор — вдруг что скажут… Но — ничего, молчок. Только вчера сообщили. И знаете, как-то легче стало, наверное. Не потому что она погибла, конечно. Просто я наконец выяснил, что с ней произошло.

Он поднял на меня глаза, полные слез.

— Хорошо, что в тот момент с ней кто-то был. Что она осталась не одна.

— Она была не одна. И не мучилась.

Насчет последнего, правда, я не была уверена; впрочем, лучше этого не говорить. И вообще хорошо бы сменить тему. Если узнаю о Терезе побольше, то смогу составить ее психологический портрет и, возможно, выясню, что она пыталась мне сообщить. А потом уже перейдем к Эйдану. Поймешь жертву — поймешь убийцу.

— Давайте сперва поговорим о Терезе, а затем об Эйдане. Может, на ваш взгляд, это немного странно, но так у нас работает виктимология.

Я несла полную чушь. Маркус, естественно, этого не знал.

Он пожал плечами.

— Как скажете.

Задавая вопросы, я отмечала не только что говорит Маркус Линч, но и как он это делает. Жесты, мимику, прочие невербальные знаки. Если уметь их считывать, они выдают, что человек чувствует на самом деле.

Сначала я задавала общие вопросы о том, какой была Тереза, потом перешла к более конкретным, которые помогли бы выяснить, что именно означали ее предсмертные слова.

— Ваша жена заводила недавно новые знакомства или, может, выдумывала какие-нибудь предлоги, чтобы встречаться с друзьями без вас?

Маркус покачал головой, немного стиснув при этом зубы — симптом, выдающий эмоциональное напряжение.

— Точно?

— Абсолютно. — Он поджал губы. — Я всегда спрашиваю свою жену, куда она идет и с кем встречается.

В том, что он говорил о ней в настоящем времени, не было ничего странного — я тоже частенько забывалась. Удивляло другое — то, как он сжимал кулаки. И сам факт того, что он требовал у жены отчета. Все вместе это свидетельствовало о жестком контроле с его стороны.

— Ваша супруга была верующей?

Маркус рассмеялся, но как-то глухо.

— Тереза была убежденной католичкой. Я-то сам к религии равнодушен, а вот она каждое воскресенье ходила на мессы и молилась перед сном с тех самых пор, как забеременела.

Первая часть фразы прозвучала с немалым оттенком презрения, однако стоило Маркусу заговорить про беременность, как голос его изменился. Я, может быть, и не обратила бы внимания, но он вдобавок в этот момент прищурился.

Когда человек щурится, это происходит бессознательно — чтобы не видеть неприятных ему образов. Мимическое движение длится не более одной восьмой доли секунды и, как правило, выражает исключительно негативные эмоции — например, злость или раздражение.

Выходит, Маркусу крайне неприятен тот факт, что супруга выносила ему сына?

Странно…

— А политикой она не увлекалась?

Маркус рассмеялся и качнул головой, снова расслабившись оттого, что сменили тему.

— Нет, она была ревностной патриоткой, как и я. Мы оба помнили, что творилось в стране в шестидесятые, в пору лейбористов.

— Может, у нее были какие-то другие заботы? Например, финансовые проблемы…

— Нет.

Маркус набычился, словно мой вопрос показался ему оскорбительным. Я поспешила сменить тему.

— Вы упоминали, что она работала…

— Да. Администратором в одной из строительных компаний в центре города.

— Как складывались ее отношения с коллегами?

— Ладили неплохо, хотя за пределами работы никогда не общались. Мы оба по натуре домоседы.

Интересно, это он так решил? Я задумалась, оглядывая комнату. Не только поведение выдает наш характер, но и обстановка в доме.

На книжной полке стояла Библия в кожаном переплете; видимо, недешевая. Ценное приобретение. Рядом примостилась фигурка Девы Марии, в рамке на стене висела фотография папы римского. Все указывало на то, что Маркус не врал, и Тереза была крайне набожна.

Обеденный стол у дальней стены рассчитан на шестерых, но стульев стояло всего два. Там же висело несколько картин — в основном гравюры с пейзажами. Леса. Поля с маками. Ни единой человеческой фигуры.

«Домоседы» — так, кажется, он сказал? Но почему? Почему Маркус не любит компанию? Отчего он сторонится людей?

Взгляд упал на каминную полку. Там стояли две фоторамки. Старый свадебный снимок в потускневшей серебряной оправе и студийная фотография ребенка в школьной форме. Ее почти не было видно за фарфоровой статуэткой кошки. Я встала, чтобы разглядеть снимок поближе.

— Можно? — указала на свадебное фото.

Маркус пожал плечами.

— Разумеется.

— Тереза была очень красивая.

— Да, она такая. — Он стиснул зубы.

Странно — я только что сделала его жене комплимент. Это должно было польстить ему, а не разозлить.

— А это кто? — Я указала на других участников свадебного торжества.

Маркус подошел, снял очки, чтобы протереть линзы краем свитера, снова водрузил их на нос и пригляделся.

— Мои родители. Погибли во Франции, разбились на машине. Это родители Терезы. Мать тоже умерла. От рака. Отец в доме престарелых. Жил с нами какое-то время после смерти жены. А вот сестра Терезы. Живет в Бате.

— А это, наверное, Эйдан, да? — Я вытащила вторую рамку из-за ее укрытия.

Маркус заметно ощерился.

— Да, — буркнул он, не глядя мне в глаза.

Любопытная реакция. И почему от сына осталась только одна фотография?..

Ребенок весело ухмылялся в объектив камеры. Он совершенно не был похож на отца. Симпатичный, явно общительный. В одном глазу виднелась странная отметина — словно зрачок растекся по радужке.

Я повернулась к Маркусу. Тот нервно переминался с ноги на ногу, заметно испытывая неловкость. Не хотел, чтобы я держала в руках фотографию его сына. С чего бы?

Он покосился на часы. Намекал, что пора бы мне поторопиться.

Пристально на него глянув, я произнесла:

— Ваша жена перед смертью кое-что сказала. Изъявила последнюю волю. «Это он сделал. Ты должна кому-то рассказать». Вы, случайно, не знаете, о ком шла речь? Что она имела в виду?

Маркус вспыхнул. Веко у него забилось в нервном тике.

— Не имею ни малейшего представления! Слушайте, давайте на этом закончим? Я правда очень устал.

— Но мы еще не поговорили про Эйдана…

— Я же сказал — я очень устал. Хотелось бы прилечь и отдохнуть.

Через минуту я, сама не поняв, как так вышло, стояла на крыльце, а он запирал за мною замки.

Увы, мне не удалось ничего выяснить. Кроме одного факта: у Маркуса Линча последние слова жены удивления не вызвали. И вообще, он вел себя странно. Может, именно о нем и говорила Тереза?..

Я отщипнула вилкой кусочек морского окуня и погрузила его в лужицу бальзамического соуса и горохового пюре, художественно размазанную по тарелке. Сразу после беседы с Маркусом Линчем я поехала к Джеку.

Мы сидели в «Лимонном дереве». Прежде частенько захаживали сюда втроем.

Ресторан выбрал Вулфи.

— А то мы так и не отпраздновали день рождения старины Дункана, — заявил он по телефону.

Теперь, по здравом размышлении, стало понятно, что место выбрано неудачно. Я впервые приехала сюда без мужа. Живот поджимало от боли и глухой тоски. Прошлое накладывалось на настоящее. Дункана больше не было — и все же его присутствие ощущалось повсюду.

— Вот, смотри, что я нашел. Ту самую книгу, которую ты давно хотела прочитать.

— Ты чудо, Вулфи! Спасибо.

— Все равно заезжал в «Фойлз»[14]. Делов-то.

Я отпила вина. Джек тоже поднял бокал и сделал пару глотков. Перехватив его взгляд, я улыбнулась. Он улыбнулся в ответ, чуть раздув ноздри. Бокалы мы опустили одновременно.

— Ты подстриглась, — сказал Джек, наклоняясь ближе. — Тебе идет.

— Просто кончики подровняла. Странно, что ты заметил.

Я обвела ресторан взглядом.

Мое внимание привлек хорошо одетый мужчина средних лет в разноцветных носках. Он то и дело приглаживал волосы и косился на часы. Заметно нервничал. Одевался в спешке, но озабочен тем, как он выглядит. Значит, ждет девушку и боится, чтобы его не кинули. Первое свидание; возможно, даже вслепую. Если б он знал свою спутницу чуть лучше, то не волновался бы так сильно.

В двери ресторана торопливо заскочила женщина — раскрасневшаяся и вытирающая руки о бока. Переживает, что опоздала на встречу. Метрдотель помог ей снять пальто и проводил до столика мужчины в цветных носках. Тот встал и протянул ей руку в тот самый момент, когда она наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку.

О да, свидание вслепую! Руки пожимают лишь при первой встрече. Кажется, оба хотят произвести хорошее впечатление.

Мне вдруг стало не по себе. Свечи, пианист в углу… После смерти Дункана мы с Джеком не раз ходили по ресторанам. В этом заведении все было иначе. Обстановка выглядела слишком романтичной. Хотя о романтике между нами не шло и речи…

Самый романтичный момент в моей жизни случился в кабинете без окон, где не работал обогреватель и где я безвылазно проторчала тридцать шесть часов подряд.

— Зиба, можно тебя на пару слов? — спросил Дункан, когда кабинет опустел.

Он говорил мягко, но вид у него был строгий, бесстрастный. Наверное, примется меня отчитывать. А мне даже сказать в свою защиту будет нечего — ведь я и впрямь вела себя очень некрасиво, хотя в итоге нам удалось добиться неплохих результатов.

— Детективы, с которыми я проработал много лет, сегодня допустили ошибку, — заговорил он, пристально глядя мне в глаза. — Но ты сохранила голову на плечах и стояла на своем, хотя все остальные были настроены против тебя. Ты заставила нас включить мозги. Наш успех — целиком и полностью твоя заслуга.

Я улыбнулась.

— Тебе плевать, что о тебе думают другие, — продолжил Дункан. — И это замечательно. Кто-то скажет, это недостаток, но я так не считаю. Ты очень сильная. И очень упрямая. Поэтому ты такая, какая есть.

— Не думаю, что это хорошее качество.

— Ты ошибаешься…

Тем вечером Дункан впервые меня поцеловал.

— Эй, Мак, что такое? — спросил Джек, склоняя набок голову.

— Так, пустяки.

— Я слишком давно тебя знаю. Когда ты говоришь «пустяки», значит, дело дрянь.

Я выразительно вскинула бровь.

— Может, тебе тоже стоит попробовать себя в профайлинге?

— Не увиливай. В чем дело? — настаивал тот.

Я вздохнула.

— Просто странно быть здесь без Дункана. Я скучаю по нему, Джек…

Тот на миг опустил голову.

— Я тоже по нему скучаю. Дункан годился мне в отцы, но был скорее как брат. Я любил его как родного.

— Аналогично. Хотя у нас любовь была отнюдь не «братской». — Я фыркнула.

— Вот так-то лучше. — Джек, хмыкнув, щедро мазнул свой стейк горчицей. — Смех тебя красит. Постарайся улыбаться чаще.

Он вдруг замолчал и ущипнул себя за переносицу. Очень характерный для него жест. Джек хочет сказать нечто такое, что может меня смутить.

— Как ты вообще? — заговорил он негромко. — У меня подозрение, что ты еле держишься. Я за тебя переживаю. Ты как?

Я хотела навешать ему лапши, только Джек опять раскусил бы меня в два счета. Он всегда чуял, когда я притворяюсь, а значит, с ним я могла оставаться собой — во всех лучших и худших своих проявлениях.

Правда в том, что хоть я и специализируюсь в области психологии, но людей понимаю не очень хорошо. Я знаю, что ими движет, но не вижу в их поступках смысла. А вот с Джеком по-другому. Я понимала его, а он понимал меня. Возможно, потому что оба мы тосковали по Дункану. А может, мы просто родственные души… В общем, с ним я могла быть честной. Иногда даже слишком.

— Все нормально. Сперва трясло, теперь я взяла себя в руки.

— Надо было рассказать мне. — Голос у Джека заметно потяжелел.

— Давай сменим тему. В жизни не догадаешься, что я узнала!

— Эммелин на самом деле убийца из МИ-пять, а в Британском музее работает лишь ради прикрытия?

— Нет, моя замечательная мама ни при чем. Помнишь, ты сбрасывал мне ссылку? Так вот, по ней я нашла женщину из поезда. Ее зовут Тереза Линч. Час назад я говорила с ее мужем.

— Отлично, Шерлок! Что удалось выяснить?

— Пока еще не знаю… Стоило упомянуть про ее предсмертную волю, как меня чуть ли не силком выставили за порог. Пожалуй, надо к нему приглядеться…

— Да уж, конечно!

Джек не издевался, в нем и правда проснулся азарт.

— Но и это еще не всё. Слушай дальше: ее сын Эйдан был первой жертвой Лондонского Протыкателя!

— Охренеть! Ты серьезно? С ума сойти… Нам в редакцию час назад сообщили, что этот тип опять взялся за старое после стольких лет… Аж мурашки по коже.

— Не то слово. Хотя, согласись, прозвище ему дали отвратительное. Что вы, журналюги, порой только не придумаете…

— Поверить не могу в такое совпадение! Мать и сын погибли с разницей ровно в двадцать пять лет при самых трагических обстоятельствах… Из этого выйдет отличная статья. Аудитория будет в восторге!

Джек принялся болтать без устали, предлагая различные версии заголовков. Я его не слушала, пытаясь сосредоточиться на своем. В голове крутились последние слова Терезы Линч. То, как настойчиво она хватала меня за руку и буквально выдавливала из себя фразы:

«Это он сделал. Ты должна кому-то рассказать».

Вдруг она говорила про убийцу своего сына?

И если так, то, может, она знала, кто такой Лондонский Протыкатель?

Джек подвинул ко мне тарелку с жареным картофелем.

— Вот, попробуй. Зуб даю, лучшая картошка во всем Лондоне.

— Ты всегда так говоришь, — хмыкнула я, беря пару ломтиков.

Лучшую в мире картошку готовил Дункан.

— Вся хитрость в том, чтобы протомить ее хорошенько. Тогда корочка будет хрустящая — просто очуметь, — заявлял он.

Настоящая домашняя картошка — так это называл Дункан. Мы ели ее прямиком со сковородки, стоя у плиты и дуя на пальцы. Он посыпал свою половину солью с малым количеством натрия, а я поливала салатной заправкой.

Официант убрал пустые тарелки, и мы заказали горячие напитки. Их принесли через пару минут: ристретто для меня, освежающий мятный чай для Джека.

— Не понимаю, как можно пить кофе на ночь. — Вулф покрутил чашку, взбалтывая на дне чаинки. — Я потом точняк не усну. Хотя все равно почти не сплю, так что какая разница…

Я улыбнулась. Джек часто жаловался на бессонницу. Впрочем, причина была проста — он слишком увлекался компьютерными играми.

— У Дункана тоже имелся пунктик насчет кофеина, — сказала я. — Помнишь, он после обеда даже к шоколаду не притрагивался? Клялся, что иначе потом не уснет…

Я замолчала, вертя в пальцах чашку. Воспоминания сегодня захлестывали с головой…

— О, шоколадки на подушке! — воскликнула я, стоило нам зайти в номер. — Вот, лови!

Я кинула одну из них Дункану.

— Не буду. Иначе потом глаз до самого утра не сомкну.

— Мне же больше достанется, старина.

— Ты кого тут старым назвала?!

Дункан повалил меня на кровать и шутливо придавил к матрасу. Уложил на спину, завел руки за голову и накрыл губы поцелуем. Я обхватила его ногами, притягивая ближе…

К утру все простыни были измазаны растаявшим шоколадом.

«Да пошло оно к черту!», — подумала я, прихлебывая кофе. Кошки ведь гуляют сами по себе, и ничего. Может, и мне хватит в каждой тени видеть мужа?

— Я все думаю о том, что сказала Тереза Линч.

Я нарочно перевела тему, чтобы подвести разговор к просьбе, которой собиралась огорошить Джека.

Как журналист из «Телеграф», он имел доступ к таким уникальным каналам связи, что мои прежние коллеги сдохли бы от зависти.

— Что, если это как-то связано с убийством Эйдана?

— Может, так оно и есть.

— Было бы здорово узнать о нем побольше… Беда в том, что из Маркуса ничего не вытянуть. А инспектор вряд ли позволит мне заниматься старыми делами, потому что на нас давят и требуют как можно быстрее арестовать убийцу… Ты не мог бы поискать информацию вместо меня?

Джек протяжно вздохнул. Нехороший знак.

— Только не пойми меня превратно, ладно? Но тебе не кажется, что ты слишком зациклилась на этой своей Линч? На тебя последнее время столько всего навалилось, еще и эти убийства вдобавок… Может, лучше сдаться? Согласись, ведь есть шанс, что она не имела в виду ничего особенного. Люди, перед тем как сыграть в ящик, и не такую чушь несут.

— Мне надо во всем разобраться. Я обещала ей, Вулфи.

Не совсем так, однако я чувствовала себя обязанной.

Тот вздохнул.

— Ладно… Посмотрим, что сумею нарыть.

— Ты — чудо!

— Но не питай зря иллюзий. Эйдан Линч умер двадцать пять лет назад. Вряд ли я найду что полезное.

Я вскинула руки, якобы капитулируя.

— Обещаю. Так что там с чокнутой Мэйси? — Я снова решила перевести разговор на другую тему. — Она все еще за тобой гоняется?

Джек закрыл глаза, еще раз вздохнул и закивал.

— Звонит по тысяче раз за день, а стоит взять трубку — тут же сбрасывает вызов… Она шизанутая! — Он выразительно покрутил пальцем у виска.

— Ну, меня она всегда терпеть не могла, так что точно больная. — Я фыркнула. — Хотя ты заметил — я всем твоим подружкам почему-то не нравлюсь.

Мимо проходил официант, и Джек махнул ему рукой.

— Можно нам счет?

Только потом я сообразила, что он ловко уклонился от ответа.

Мальчик пил чай у бабушки с дедушкой. Бабушка испекла оладьи со взбитыми сливками и клубникой, а еще у них были сладкие булочки и зефир.

Теперь он сидел за столом и рисовал. Высунув от усердия язык, старательно выводил лопасти большого винта. Когда-нибудь и у него будет свой вертолет. Он тоже станет пилотом.

Подошел дедушка, взял его за плечи.

— У тебя здорово получается. — Он поцеловал мальчика в макушку и затушил сигарету в кривой стеклянной пепельнице. — Можешь на секундочку прерваться? У меня кое-что для тебя есть.

Дедушкин голос влажным шепотом отзывался в ухе. Мальчик отложил карандаш, взял дедушку за руку, и они прошли в спальню.

— Закрой дверь, — велел тот.

— Что там у тебя? — нетерпеливо спросил мальчик, переминаясь с ноги на ногу.

Он очень любил подарки, а вот к сюрпризам относился с опаской.

Дедушка встал на колени и вытащил что-то из тумбочки возле кровати.

Мальчик присел рядом на корточки.

— Что там? — снова спросил он.

— Ну-ка, посмотри мне в глаза. Ты умеешь хранить секреты?

Мальчик закивал.

— Точно умеешь?

— Жизнью клянусь!

Дедушка улыбнулся и показал красный коробок спичек. На картинке была изображена большая черная лодка под парусами. Сверху подписано «корабль» и какое-то еще длинное слово, которого мальчик прочитать не сумел.

— Это мне?

— Давай подожжем одну? — предложил дедушка.

Мальчик знал, что с огнем играть нельзя, но раз дедушка говорит, тогда, наверное, можно…

Он закусил нижнюю губу.

— Вот, давай покажу, как это делается.

Дедушка чиркнул спичкой. Раздалось шипение, и на кончике расцвел огонек.

— Только никому не говори, ясно? — предупредил тот. — Не хочу, чтобы тебя ругали.

Мальчик снова кивнул. Сердце у него судорожно стучало. В комнате пахло дымом.

Дома я свернулась калачиком на диване с ноутбуком на коленях и принялась искать в Сети информацию про патологии глаз.

Потом, зевнув, залпом допила остатки вина и выключила ноутбук. Поскорей бы выходные: можно выспаться. Позавтракать прямо в постели. Чтобы тосты с толстым слоем горького джема. Миска ягод, акациевый мед и греческий йогурт. И полный до краев кофейник. А потом весь день читать на любимой скамейке на набережной…

Чудеса, да и только! Но сперва надо дожить до конца недели.

Я вырубилась еще до одиннадцати. Ранние подъемы и беготня меня выматывали, тем более что после крушения поезда я вообще спала плохо, ломая голову над таинственными словами Терезы Линч.

Однако ровно в пять утра я подскочила.

Мне приснилась та девушка из поезда, которая красила губы. Во рту у нее пузырилась кровь. Светлые волосы сбились колтунами. А вслед за ней — Тереза, выдавливавшая из себя слова.

Призрак Марли громыхал цепями[15]. Не знать мне покоя до тех пор, пока я не докопаюсь до истины и не пойму, что она имела в виду.

Растеряв остатки сна, я легла на спину и уставилась в потолок. Вспомнилось, как я впервые заметила Терезу в поезде. Женщина явно была взволнована — нервно постукивала большим пальцем по сумке и дергала уголком рта. Чуть слышно шептала: «Значит, они его не поймали».

Тогда я решила, что она говорит про статью из газеты — про Сэмюеля Кэтлина, того мальчика, которого убили по дороге из школы. Но что, если не так? Что, если статья о мертвом ребенке заставила ее вспомнить про собственного сына. Может, она говорила об Эйдане?

«Значит, они его не поймали».

Не «убийцу». «Его». Словно речь шла о ком-то конкретном.

«Это он сделал. Ты должна кому-то рассказать».

Может ли быть такое, чтобы она знала, кто убил ее сына? Или, по крайней мере, подозревала?

«Значит, они его не поймали. Это он сделал. Ты должна кому-то рассказать».

Сами по себе реплики не были связаны, но за ними могла скрываться целая история. Что, если они имеют отношение к убийце Эйдана Линча — Лондонскому Протыкателю, серийному маньяку, который на протяжении четверти века зверски измывался над жертвами и ускользал от правосудия?

Я вспомнила, какими пятнами пошел Маркус, когда я поведала ему о последних словах супруги. Вслед за этим он сразу указал мне на дверь.

Маркус утверждал, будто не имеет ни малейшего представления, что бы значили ее слова; поведение же его свидетельствовало об обратном. Реакция была очень характерной. Явно говорила о напряжении и страхе.

Не знаю, в чем причина, только Маркус Линч определенно что-то скрывал.

Старший инспектор Фэлкон встал и, дождавшись тишины, заговорил. Он был при полном параде, на плечах блестели серебряные погоны. Полицейские для общения с прессой всегда наводят марафет — ведь в первую очередь они говорят не с представителями средств массовой информации, а с совсем другой аудиторией.

Никто не следит так тщательно за шумихой вокруг расследования, как преступники.

Пресс-конференция — первый шажок к общению с ними, выстрел на стартовой дорожке в игре с самыми высокими ставками. И прозвучать он должен правильно. Отчасти этому способствует внешний вид. А потому я сегодня тоже надела туфли на высоком каблуке и свой лучший брючный костюм от «Макс Мара» — «чтобы пофорсить», как сказал бы Дункан.

Я внимательно слушала, что говорит инспектор, хотя прекрасно знала содержание его речи — сама написала сценарий и объяснила Фэлкону, как вести себя перед камерой. Наше выступление транслировалось в прямом эфире. В ближайшие несколько минут оно прозвучит на всех радиостанциях и телеканалах страны. Шоу должно пройти идеально. Переиграть отдельные эпизоды уже не получится.

— Начните с того, чтобы выразить самые искренние соболезнования семье погибшего. Говорите не спеша и как можно трогательнее. Протыкатель будет смотреть на нас. Называйте жертву по имени — пусть она обретет лицо. Скажите о родных, которые остались у погибшего, — наставляла я Фэлкона перед выступлением. — Убийца всегда пытается лишить своих жертв человеческого облика. Избивает до неузнаваемости. Выкалывает глаза. Мы должны показать, что они — реальные люди. Пусть ему станет тошно от того, что он делает.

— Разве он не руководствуется какой-то своей больной моралью? — спросил Фэлкон, набирая полную грудь воздуха.

— Серийные убийцы — как правило, психически неуравновешенные личности. Однако каждый из них, с кем мне доводилось общаться, демонстрировал, что прекрасно понимает разницу между правильным и неправильным поведением. Поступает по-своему, конечно, но все сознает.

Фэлкон, пожав плечами, вздернул бровь. Переубедить его мне не удалось, однако спорить он не стал и обещал сделать по-моему.

— Когда будете говорить о том, что мы обязательно его поймаем, выдержите паузу и взгляните прямо в объектив, — продолжила я. — Это придаст вашим словам больший вес и значение. Нам надо убедить не только простых обывателей. Убийцу — тоже. Поэтому я хочу, чтобы вы сообщили журналистам о некоей ошибке, которую он якобы допустил. Что он оставил серьезную улику — какую именно, мы, само собой, раскрыть пока не можем. Пусть понервничает. И не забывайте: мы должны выразить ему сочувствие. Хотя это, пожалуй, оставьте мне. У меня выйдет лучше, когда я буду озвучивать психологический портрет. Я же, со своей стороны, скажу, что прекрасно понимаю, как нелегко ему приходится и какие мучения он испытывает. Это позволит преступнику сохранить лицо, обратившись за помощью — может, даже к нам. У нас ведь не глушь; Лондон — огромный город. Под описание маньяка подходит слишком много жителей. Лучше сосредоточиться на упреждающих методах. Надо его выманить.

В общем, инспектор, занявший свое место у микрофона, был прекрасно натаскан — в отличие от меня. Я знала, что надо говорить, но, когда настал мой черед, во рту ужасно пересохло. Пришлось глотнуть воды и откашляться.

— Всем добрый вечер. Как вы только что слышали, я профайлер; меня пригласили помочь Скотленд-Ярду в расследовании. Моя задача в том, чтобы изучить имеющиеся у нас улики, а потом поставить себя на место преступника. Надо узнать его как можно лучше, а для этого — взглянуть на его работу. Увидеть в этих действиях смысл, а потом сделать логический вывод, что им движет. Все мы знаем, что наши поступки определяет характер. Единственный способ поймать преступника — думать как он. По словам Джона Дугласа[16], одного из первых, кто начал составлять психологические портреты в Квантико, «серийные убийцы затевают опасную игру. Чем больше мы понимаем ее правила, тем больше шансов их обыграть».

Преступник убил уже пятерых человек и всякий раз оставлял следы, выдающие его личность. Он действовал стремительно, жертва не успевала дать отпор. Что, в сочетании с размахом насилия — он выкалывал несчастным глаза и калечил гениталии, — свидетельствует о его асоциальном поведении вкупе с серьезными психическими проблемами. Однако он не садист. Все увечья были нанесены посмертно, на телах не оставалось следов пыток — ни тогда, ни сейчас. Это говорит о том, что преступником движет ярость и ненависть, а не стремление манипулировать и подавлять. Он белый мужчина средних лет, не старше пятидесяти. Белый — потому что серийные убийцы, как правило, выбирают жертв той же этнической группы. Возраст мы определяем исходя из того, что он орудует уже четверть века. На момент первого убийства ему должно было быть около двадцати лет. От природы он неопрятен. Желание держать себя в чистоте и соблюдать порядок — проявление самоконтроля, что для него изнурительно и физически, и ментально. Я могу предположить, что он принимает — или вскоре начнет принимать — нейролептики. При этом размах безумия в момент атаки говорит о воздействии наркотических препаратов, скорее всего, стимуляторов. Учитывая долгий период затишья и психическое состояние преступника, по всей видимости, он недавно вышел из тюрьмы или психиатрической лечебницы. В его жизни несколько дней назад случилось сильное потрясение. Нечто очень важное, вызвавшее у болезни рецидив. Это событие заставило преступника сорваться. Скорее всего, трагедия произошла в тот самый день, когда он напал на последнюю жертву. Теперь его мучает чувство вины и раскаяния. Я настоятельно прошу его сделать первый шаг нам навстречу. Я понимаю, как он переживает из-за того, что сотворил, как он боится своих желаний…

Задумавшись, я сделала паузу. Надо не так. Надо более лично.

Я глубоко вдохнула, подбирая правильные слова, и направила взгляд прямо в камеру. Если убийца следит за эфиром, получится, что я смотрю ему в глаза.

— А теперь я хотела бы обратиться непосредственно к преступнику, — заговорила я, нарочно не называя его Протыкателем — утрированным прозвищем, которое придумали журналисты; наверняка оно ему не по душе. — Я знаю, что тебе причинили невыносимую боль и ты не можешь спать по ночам. Именно поэтому ты напал на человека в Кэмдене. Я понимаю, что тобой движет желание отомстить. А еще знаю, что у тебя случилось нечто страшное. В прошлый четверг, верно? Ты потерял работу? Или кого-то близкого? Поэтому теперь ты напуган и одинок. Я тебя понимаю. Хочу помочь. Но для этого нужно, чтобы ты раскрыл себя. Хватит прятаться. Пора с кем-то поговорить. Приходи в Скотленд-Ярд. Найди меня. Я буду тебя ждать.

— Вы неплохо держались перед камерой, — хмыкнул Найджел Фингерлинг. — Что там за ошибка, которую якобы допустил Протыкатель? — Он наклонился ко мне слишком близко, прищурившись и нервно дергая щекой.

— Без понятия.

Я отодвинулась.

— Но старший инспектор сказал…

— Старший инспектор просто хотел его напугать, вот и всё. Чтобы поджилки затряслись. Протыкатель уже давно не убивал. Прежний азарт схлынул. Он начинает бояться того, что делает. Надо подпитать этот страх, пока маньяк снова не взялся за старое.

— Думаете, возьмется? — У Фингерлинга забегали глаза.

— Судя по уровню агрессии, одним убийством он явно не ограничится. В глубине души все маньяки похожи. Мотивы бывают разными, как и почерк, но всех их объединяет одно: они не могут устоять перед острыми ощущениями. Они как наркоманы — постоянно ищут новой дозы. Считайте, Протыкатель только что вышел из завязки. Вопрос надо поставить иначе — не «если», а «когда».

У Фингерлинга зазвенел телефон. Пришло сообщение. Он выхватил аппарат из кармана, прочел текст и дернул уголками рта. Заметив мой взгляд, снова нацепил маску равнодушия. Значит, получил хорошие новости, но делиться ими почему-то не спешит.

— Старший инспектор прав, Маккензи. — Фингерлинг принялся постукивать пальцем по телефону. — Вы свое дело знаете.

— Благодарю. И, кстати, простите за то, что я наговорила в первый день. Это было слишком.

— Ничего страшного. — Однако он мотнул головой, а значит, обиду все-таки помнил. — Слушайте, а давайте, как здесь закончим, заглянем в ближайший бар? Наведем мосты, все такое… А то начали мы не очень. Не хотелось бы, чтобы это стояло между нами.

— Сегодня, простите, не могу. Я ужинаю с другом.

Джек чуть раньше написал, что нарыл какие-то улики на Эйдана Линча. Узнать все подробности из первых уст — или сомнительное удовольствие сидеть в баре с прыщавым уродом? Выбор очевиден.

Фингерлинг потер торчащую косточку на запястье.

— Хм, торопитесь на свидание, да?

Пэдди, проходивший в тот момент мимо, бросил на него сердитый взгляд и сочувственно посмотрел на меня. Еще один стелется мне под ноги ковриком. Может, я и потеряла мужа, только это не значит, что я сорвусь от любого неосторожного слова в свой адрес.

Я вышла из кабинета, чтобы найти кофе поприличнее. Мобильник остался на столе, рядом с пустой чашкой. Когда я вернулась, он лежал поверх блокнота.

То ли у меня начинается Альцгеймер, то ли мой телефон кто-то трогал.

Рагуил стоял через дорогу от Скотленд-Ярда, поигрывая куском бечевки. Пальцы скользили по веревочной петле.

Над головой сгущались рваные тучи. Будет дождь.

Он облизнул губы — те были липкими от бутерброда с арахисовым маслом, который он съел перед самой встречей. Жаль, что этому уроду Джиму не хватило манер после еды вытереть рот. Так и сидел битый час с крошками бекона на щеке. Рагуила тошнило от одного его вида. И вообще от мяса — он давно уже стал вегетарианцем.

Впрочем, сейчас он думал о другом. В голове крутилась прекрасная Зиба Маккензи с ее огромными и темными, почти черными глазами.

Разумеется, он узнал ее в тот же миг, как только увидел. Женщина из поезда. Та самая, которая утешала в последние минуты его ангела, готовя душу к предстоящему пути.

Сегодня Зиба Маккензи назвалась профайлером, но Рагуил знал, кто она такая на самом деле. Она — спасительница, его ангел. Вспомнить только, как она ухаживала за ранеными в поезде. Как ходила между ними, одним касанием руки даруя покой и исцеление.

Да, она спасительница. Воплощение святого Рафаила.

О том же твердили и голоса.

— Защитница… — шептали они все громче, перебивая друг друга, когда Рагуил из дальнего угла зала следил за пресс-конференцией. — Стражница, — говорили они и произносили еще много слов на чужих языках, которых он прежде не слыхал, хоть и знал, как они переводятся.

Это означало одно: Зиба Маккензи — его новый ангел-хранитель. Господь забрал первую, но вместо нее послал другую.

Она сама так сказала!

«Я тебя понимаю. Хочу помочь».

Как же охватило в тот миг кожу мурашками! Как заколотилось сердце!

Зря он испугался, будто прежний ангел его покинул. Неужто и впрямь решил, что оставила его? Она никогда не бросила бы своего подопечного, не послав кого-то взамен себя…

Рагуил сплел пальцы, складывая веревочную петлю крест-накрест.

— «Господь сохранит вхождение твое и исхождение твое, отныне и до века»[17], — прошептали голоса, и Рагуил кивнул. Он знал, что они не врут.

Увидев на шее у Зибы Маккензи хамсу[18], он уверился окончательно. Его ангел тоже носила браслет со святым символом — амулетом в форме ладони, защищавшим от сглаза. Знак, что в момент ухода она передала свои крылья ониксоволосой Зибе Маккезни, и отныне та будет его беречь. Беречь, вопреки всем гадостям, которые наговорила про него журналистам.

Она не могла поступить иначе. Теперь Рагуил это понимал. Не хватало еще, чтобы в Скотленд-Ярде узнали про ее миссию. Гадкие слова — лишь уловка. Зиба Маккензи нарочно притворяется перед окружающими.

Он подсунул большие пальцы под веревочную петлю. Три параллельных линии. Один миг — и они сплелись кольцами.

Вот очередное доказательство ее святости — то, как усердно она пытается его понять. И как удивительным образом ей это удается. Зиба Маккензи знает не только то, что он потерял своего ангела в день, когда поразил демона, но и то, что им движет жажда возмездия и справедливости. Кровь за кровь. До сих пор никто этого не сознавал.

Зиба Маккензи — она другая. Она видит насквозь. Она очень точно описала его журналистам, хоть услышанное ему и не понравилось.

И глядите-ка, ни разу не назвала его Протыкателем! Пусть она не знает его настоящего имени, и все равно не кличет этим оскорбительным прозвищем.

Рагуил убрал бечевку, снял очки и протер линзы полой рубашки — каждую по семь раз. Вполголоса прошептал семь раз «Отче наш», нацепил очки на нос и почесал руки.

Муравьи вернулись. Он не видел их, но они щекотали кожу своими лапками.

— Хватит прятаться, — шептали голоса вслед за Зибой Маккензи.

Рагуил расковырял подсохшую корочку на губе. Хоть новый ангел-хранитель и понимает его лучше, чем кто-либо другой, однако, не зная всех подробностей, уберечь пока не может.

«Пора с кем-то поговорить», — сказала она, и странное чувство охватило в тот момент Рагуила. Долгие годы он хранил свою тайну, что клубком ядовитых змей сдавливала сердце. Долгие годы никто не догадывался, кто он есть на самом деле.

Было бы здорово наконец явить себя! Сбросить покров тьмы! Вдохнуть полной грудью!

Как же сделать это, не выдав себя?

Он снова вытащил бечевку и торопливо завертел ее, вспоминая слова Зибы Маккензи. Она хочет взглянуть поближе на его так называемую «ра-боту».

Правда, потом она добавила слово «преступление». Зато сперва сказала «работа». Потому что понимает: его деяния — праведная, святая миссия. Еще один знак, что она послана свыше и ей можно довериться.

Его прежнему ангелу, упокой Господь ее душу, не хватало понимания. Рагуил никогда не раскрывал ей свой секрет, а она не хотела вникнуть. Потому и не могла уберечь его в минуты опасности.

Ветер пронзил Рагуила холодом. Он закрыл глаза и прошептал «Отче наш» семь раз подряд, пока не отпустило.

Он давно хотел ей исповедаться, еще когда признание могло все изменить, только уста сковывало страхом. Нельзя повторять ту же ошибку. Если он хочет, чтобы Зиба Маккензи его берегла, надо ей открыться. Довериться. Вопрос лишь в том, как подать знак, что он готов принять ее защиту?

Рагуил посмотрел на парящую рядом с ним Кэти. Та с хлопком исчезла.

«Не надо возводить меня на пьедестал, это нехорошо, — сказала она, когда он принес ей розовые тюльпаны. — Мне теперь неловко».

Что ж, отныне ей не будет ни цветов, ни пьедестала. Кэти ему больше не нужна, у него есть Зиба Маккензи.

— Зиба Мак, — шепнули голоса.

Темная фигура, таившаяся поодаль, подкралась ближе. Шорох гигантских подошв эхом разнесся по улице.

Зиба Мак, ну конечно!

Рагуил убрал бечевку и принялся считать буквы на пальцах. Зиба — четыре. Мак — три.

Три плюс четыре будет семь.

Идеально — очередной знак свыше.

— Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков, аминь, — зашептал он снова и снова, нужное количество раз осеняя себя крестным знамением.

От лба к груди. От левого плеча к правому.

Свободной рукой он раздирал ногтями кожу. Чертовы невидимые букашки!

Мимо прошли двое мужчин в костюмах.

— Глянь, какой урод. — Они ткнули в него пальцем. — Долбаный нарик…

Рагуил разозлился. Его перебили, придется начинать сначала.

Закончив, он посмотрел в небо и улыбнулся.

— Мир тебе, Избранный, — зашептали голоса, и мостовая вздохнула.

С тех пор как он убил в Кэмдене демона, голоса стали гораздо ласковее. На все лады хвалили за то, что он сделал.

Его новый ангел вышла из здания. Она рылась в сумке, доставая наушники.

Рагуила опалило жаром. Не зря он так долго ждал.

Беспрестанно оглядываясь через плечо и стараясь не подходить слишком близко, чтобы Зиба Мак его не заметила, он вместе с темной фигурой по пятам последовал за ней до метро, а оттуда до Кэмдена — еще один знак, что они предназначены друг другу.

Джек сидел на банкетке в «Кэмден Брассери», одном из наших любимых заведений. При моем появлении он улыбнулся и замахал мне рукой. Волосы у него торчали в разные стороны, словно никогда не знали расчески; лицо заросло щетиной. Всё как всегда.

Занимая место за столиком, я выглянула в окно. Было людно. Не спеша гуляли прохожие. Держались за руки влюбленные парочки. Слонялись подростки в шутовских шляпах и здоровенных ботинках. Растаманы в открытую торговали марихуаной.

Странно, опять тот наркоман из поезда… Я заметила напротив ресторана знакомый силуэт. Он хлопал себя по рукам и расчесывал на щеке язвочки. Откуда он взялся?

Лондон — город немаленький, здесь нечасто видишь знакомые лица. Впрочем, Кэмден в двух шагах от Кентиш-Тауна. Может, парень живет неподалеку. Или, скорее всего, приходит сюда за дозой.

«Лондонский Амстердам» — так называл эти места Дункан. Магазины заставлены бонгами, а вдоль дороги без стеснения торговали легкими наркотиками. Респектабельный райончик, ничего не скажешь.

Ресторанный зал гудел от голосов. Тема для разговоров была одна. Что мужчины в мятых костюмах, с трехдневной щетиной, которые заявились сюда прямиком с работы, что девушки, трясущие волосами и хохочущие во весь голос, что молодые супруги, оставившие ребенка с няней и ежеминутно проверявшие телефон, — все говорили про убийство в Кэмдене и страшного маньяка.

— Не мучай меня, — попросила я, стоило нам сделать заказ. — Что там с Эйданом Линчем?

Джек подвинулся, точно копируя мою позу.

— Принципиально нового — ничего. Я поговорил кое с кем из его школы. Приятелей более поздних лет найти не удалось. Парня хвалили на все лады. Видимо, славный был мальчишка. Застенчивый, но очень милый.

Я вспомнила фотографию в гостиной у Линчей. Да, очень милый. Улыбка до ушей, ямочки на щеках… Мелкий непоседа, как сказал бы Дункан.

Меня словно с размаху пнули в живот…

— Как думаешь, сколько у нас будет детей? — спросил Дункан, когда мы прогуливались по Гарден-авеню в Риджентс-парке.

Дельфиниумы уже отцвели, засыпав клумбы синими лепестками.

— Не знаю. А ты сколько хочешь?

— Как минимум футбольную команду.

В горле будто застряла кость. Я глубоко вдохнула, представляя, как воздухом проталкиваю ее в гортань. Обычно я такую хрень не практикую, однако порой приходится.

— Эй, Мак, ты чего? — встрепенулся Джек.

— Нормально. Изжога разыгралась. — Я выдавила улыбку. — Так что с Эйданом?

— Где-то лет в десять он замкнулся в себе. Впрочем, с подростками в пору полового созревания такое случается.

— Да, этот период «меня никто не понимает» порой проходит очень тяжело.

— И еще кое-что… — начал было Джек, но тут к нам подскочил жилистый мужчина с редеющими волосами и запущенным псориазом.

— Мервин Сэммон, «Дейли стар»! — Мужчина сунул мне руку прямо перед лицом Джека. — Простите, мисс Маккензи, что не даю вам поужинать, но я видел вас сегодня на пресс-конференции. — Он закашлялся, в горле забулькала мокрота. — Вы не против, если я задам пару вопросов?

Меня что, выследили и здесь? Долбаные журналисты!

— Восхищаюсь вашим честолюбием, раз вы в надежде на эксклюзив потащились за мной в такую погоду без зонта, наплевав на проблемы со здоровьем. Но, боюсь, я здесь с другом, и вы нам мешаете.

Тот, разинув рот, изумленно захлопал глазами.

Я вздохнула.

— Рубашка у вас сухая, а волосы мокрые. Значит, куртка есть, а вот зонт не захватили. Вокруг носа красные пятна, но голос не сипит, следовательно, вы глушите простуду медикаментами. И мой вам совет, Мервин, — сядьте на диету. На вашем месте я не налегала бы так на сандвичи с сыром.

— Как вы узнали?!

— У вас в зубах крошки.

Он ушел, бросив свирепый взгляд на Джека. Решил, что Вулфи раскрутил меня на эксклюзив. Видимо, опознал в нем коллегу. Что ж, в этом есть смысл. Оба пишут про криминал, хоть и немного в разных сферах. Наверняка пересекались.

— Итак, на чем я остановился? — Джек склонил голову набок. — Ах да. На пожаре.

— Каком еще пожаре? — удивилась я.

— По словам одного парня, Эйдан, когда ему было лет шестнадцать, спалил сарай отца со всеми инструментами. Видимо, они со стариком не очень-то ладили.

Значит, отношения Эйдана и Маркуса и впрямь были весьма напряженными. С чего бы?

Подошла официантка с нашей пиццей. От ароматов базилика и моцареллы заурчало в желудке. Я откинулась на спинку стула и, пока мой кусочек посыпали черным перцем, пригубила вина.

— Мне не надо, благодарю.

Когда официантка занесла мельницу над тарелкой Джека, тот вскинул руку и сам полил «Фиорентину» маслом чили.

— Так что, Фингерлинг до сих пор тебя кошмарит?

— Еще мягко сказано…

Я заметила инспектора на вокзале Сент-Джеймс-Парк, тот тоже ехал в сторону Кэмдена. Подходить и здороваться я, разумеется, не стала.

— Он не имеет права так с тобой обращаться. — Джек вытер губы салфеткой. — Может, пригласить его прокатиться над Ла-Маншем и нечаянно уронить за борт?

— Так и знала, капитан, что вы не удержитесь и заговорите про полеты.

Джек недавно приобрел долю во владении самолетом «Грумман Тайгер»[19] и при любом удобном случае норовил полетать. А уж хвастался — так и вовсе каждые пять минут.

Он рассмеялся.

— Уже который день держу птичку дома. Погода — отстойней некуда.

— Бедняга!

Джек бросил в меня кусочек картофеля.

— Что-то нынче ты не в духе.

— А ты бы радовался, если б пришлось весь день лицезреть этого урода Фингерлинга?

— Не имел чести быть ему представленным, но поговаривают, что он реально сволочь. Вообще не умеет общаться с людьми.

— Я, если честно, тоже не умею. Он звал меня в бар, а я его отшила, причем грубо.

— Он обязан уважать память Дункана, — жестко заявил Вулф. — Даже если не умеет обращаться с женщинами.

— Фингерлинг его не знал. И, откровенно говоря, Джек, даже приятно, что не все сослуживцы Дункана ходят вокруг меня на цыпочках, словно я вот-вот растаю. Фэлкон — и тот ничем не лучше других. Вечно качает головой: «Ах, эта бедная вдовушка Зиба…» — Я выразительно закатила глаза. — Посмотрела бы я на него, доведись ему сойтись в рукопашной с талибами, когда весь план полетел к чертям и боеприпасы кончились.

— Фэлкон с Дунканом были очень дружны. Наверное, он считает своим долгом тебя опекать.

— Только в этом нет необходимости. Я могу и сама о себе позаботиться!

— Ладно, ладно, я понял… — Джек вскинул руки в знак капитуляции.

— Теперь, когда я сняла камень с твоей души, лучше расскажи мне про Фингерлинга. Что у тебя на него есть? Может, он любит носить женские стринги?..

— Об этом мне ничего не известно, — Джек рассмеялся. — Но ходят слухи, в последние годы он совсем слетел с катушек. Недавно его бросила подружка. Он очень болезненно пережил разлад и с тех пор посещает психолога. Поговаривают, она изменяла ему чуть ли не в открытую.

— Круто, ничего не скажешь.

— Может, и так. Хотя, судя по твоим рассказам, он это заслужил.

Я пожала плечами, и мы принялись обсуждать последнее убийство Протыкателя. Наверное, это было неизбежно — ведь все окружающие только о нем и говорили.

— Ты уж постарайся не шутить с Фингерлингом, — предупредил напоследок Джек.

Мы закончили ужинать, и он расплачивался по счету. Как всегда, сам — с меня денег никогда не брал.

— Ты опять за свое?

— У меня насчет него дурное предчувствие. Не знаю, в чем дело, но мне этот тип не нравится. Просто держи ухо востро, ладно?

— Спасибо за заботу, папочка, только я и сама справлюсь, поверь. Не волнуйся. Все со мной будет хорошо.

— У тебя точно есть время меня отвезти? Я могу и сама добраться на метро.

— Не говори глупостей. Уже поздно, вдобавок льет как из ведра… Лезь в машину.

Джек отпер дверцу старинного «Рейнджровера» и убрал с пассажирского сиденья сумку. Из кармашка выпала летная карта.

— Ты же вроде говорил, что не летаешь, — сказала я, поднимая ее.

— Какое там! С этими маньяками про полеты теперь можно забыть… Давай помогу.

Он протянул мне руку.

— Не надо, сама, — отмахнулась я.

Джек обошел машину, потирая затылок. Успокаивающий жест. Одна из лимбических реакций организма на стресс. Отказавшись от помощи, я смутила его и заставила чувствовать себя отвергнутым.

Когда он занял место за большим кожаным рулем, я потянулась к приемнику.

— Ты не против?

— Нет, конечно.

Джек повернул ключ в замке зажигания.

Мы отъехали от тротуара. Двигатель мощно взревел, и машина, набирая обороты, помчалась по дороге.

«В сегодняшнем выступлении старший инспектор Скотленд-Ярда Крис Фэлкон подтвердил, что человек, виновный в убийстве Филипа Лоуренса в минувший четверг, и есть Лондонский Протыкатель, серийный маньяк восьмидесятых годов, на счету которого уже пять смертей. К другим новостям дня. Из Балморала прибыла королева, чтобы побывать на месте крушения поезда возле «Кингс-Кросс». Ее Величество уделила главному констеблю Британской транспортной полиции Алану О’Брайану двадцать минут, чтобы обсудить планы разбора завалов, после чего попросила сотрудников всех экстренных служб предоставить ей в конце недели полный отчет».

Мы ехали по мокрым черным улицам, блестящим в свете фонарей. Я поглядывала на людей, бегущих по тротуарам, склонив головы под проливным дождем. И вдруг встрепенулась:

— Мы же на Инвернесс-стрит. Здесь жила Тереза Линч.

— Я думал, ты про нее забыла…

Джек ругнулся: нас подрезал черный мопед. Фары у него были выключены, а водитель — без шлема.

— Тебе не кажется странным, что родители держат на серванте одну-единственную фотографию погибшего сына?

— Нет, не кажется. Может, они просто не могли видеть его всякий раз, когда садятся на диван перед телевизором… Что тут такого? Мой тебе совет, Зиба: выброси наконец эту бедняжку из головы и думай про нашего Протыкателя.

— Но что, если они связаны?..

— Мак! — осадил меня Джек.

Я рассмеялась и шлепнула его по ладони. Он покраснел. Я отдернула руку, тоже заливаясь краской.

После смерти Дункана мы с Джеком немало времени проводили вместе, но прежде я никогда не замечала в этом ничего особенного. Я, специалист по человеческому поведению. Чья работа — видеть людей насквозь. И умудрилась проглядеть все симптомы…

Издевательский голос Фингерлинга эхом прозвенел в ушах. «Свидание, да?» Видимо, этот урод, чтоб его черти взяли, разбирается в людях лучше меня.

Два вечера подряд я наблюдала одни и те же сигналы, только не придавала им значения. Отражение моей позы. Расширенные зрачки. Выразительные жесты. Наклон головы. Все указывало на то, что лучший друг Дункана испытывает ко мне влечение.

Стоило бы оскорбиться за мужа. Или возмутиться самой. Однако я отчего-то почувствовала себя польщенной. Словно вдруг вышла на свет. Как Золушка в бальном зале. Кожу покрыло мурашками. Желудок заплясал. И все из-за одного-единственного мужчины, с которым я ни за что на свете не смогу быть вместе…

Джек весьма привлекателен внешне — если перед ним устоит хоть одна женщина, я продам свою парадную форму. Только завести с ним роман — все равно что предать память о муже. О таком не может идти и речи.

Я потерла надгрудинную выемку, ямочку между шеей и ключицей. Неосознанный жест. Совсем как тот, когда Джек массировал затылок, обидевшись на мое упрямство.

Мы ехали по темным улицам. Сперва все было нормально, но, когда Джек свернул резче обычного, я заподозрила неладное.

— За нами хвост. Серебристая «Хонда» с большой вмятиной на капоте. Видишь ее? Специально пропустила вперед другую машину, но все равно держится за нами.

Джек посмотрел в зеркало заднего вида и смерил меня выразительным взглядом: мол, совсем спятила?

— Там никого.

Я оглянулась. Он был прав. «Хонда» пропала. Водитель, видимо, понял, что его засекли.

— Останови-ка здесь. Посмотрим, не вернется ли.

Я указала на пустующее место на обочине.

— Не буду я останавливаться! Глупости. Никто за нами не едет, — буркнул Джек, по-прежнему двигаясь в сторону набережной.

— Черт возьми, Джек! Теперь мы не узнаем, кто это был!

— Никого там не было. Хватит думать, будто за каждым кустом сидит психопат с ружьем. Мир не такой опасный, как ты, Мак, думаешь.

— Если б ты всю жизнь дрался с тварями, как я, считал бы иначе, — пробормотала я.

Он затормозил возле моего дома. Я поднялась по ступенькам на крыльцо, обернулась и помахала на прощание. Джек отъехал от обочины, и я снова ее увидела — серебристую «Хонду» с помятым капотом, которая выглядывала из-за двух припаркованных машин.

Я зевнула, поправила на плечах плед и вытянула на диване ноги.

Из ламп горел только ночник. На кофейном столике стояла полупустая бутылка мерло из долины Напа. Тихонько, фоном, бормотало радио.

Когда я поднялась наверх и выглянула в окно, серебристая «Хонда», если та мне не померещилась, уже уехала. Может, Джек и прав. Я нынче сильно вымоталась. Работы навалом. Видимо, теряю хватку.

Я плеснула себе вина и провела пальцем по экрану смартфона, открывая следующую фотографию. Дункан в теплой куртке — улыбается так, что вокруг глаз густые морщинки.

День тогда в Пуле выдался холодным, но ясным. Дул пронзительный соленый ветер.

— А погодка бодрит! — метко выразился Дункан, размахивая руками, пока мы шагали по песчаным дюнам.

Когда начался дождь, мы заглянули в кафе с синим фасадом на набережной и купили трески в пивном кляре и картошки.

— Эй, милая, полегче с солью. Ты так себе сердечный приступ заработаешь, — сказал Дункан, когда я щедро посыпала свою порцию.

Хоть мы сидели внутри, он так и не снял куртки. Под ней был старый рыбацкий свитер, тот самый, который я теперь носила поверх пижамы…

Я вздохнула — глаза опять защипало.

Что мне соль — сердцу и без того хватает испытаний. Я выключила ночник и уложила голову на полосатую гобеленовую подушку, неброскую, тусклую, которая казалась выцветшей даже в день покупки.

Наконец я задремала, и мне приснилось, что я маленькая сижу в кабинете отца. В комнате густо пахло табачным дымом и ароматом пачули от горящих в уголке благовоний. В старом кресле сидел Дункан, одетый в отцовскую длинную тунику без ворота и пакистанские сандалии. Он читал мне потрепанный том «Тысячи и одной ночи».

Я устроилась на полу и, как всегда, заплетала косички из бахромы. Дверь распахнулась, и вошел Джек. Дункан встал и протянул ему книгу, но Джек, вместо того чтобы сменить его в кресле, опустился рядом со мной на ковер и открыл ее. Я придвинулась ближе, разглядывая картинки.

Внезапно из ребенка я стала взрослой женщиной. Джек запустил руку мне в волосы, массируя впадинку у основания черепа.

Я подняла голову, и он привлек меня к себе, раздвигая поцелуем губы. Все тело затопило жаром. Каждая клеточка затряслась.

Сон опять изменился. Вдалеке взвыла пожарная тревога. Громкая и настырная. Я наконец осознала, что это вовсе не сигнализация, а мой телефон. И звонит он наяву.

Я с трудом стряхнула сон. Голова была как в тумане, глаза не желали открываться; меня мучило сильное чувство вины. «Приснится же такое», — пыталась я успокоить себя, нащупывая в тумбочке телефон. Наконец нашла его за спинкой дивана.

Чувство вины по-прежнему никуда не делось.

Я сослепу зашарила по кнопкам. Сквозь шторы пробивался серый утренний свет, но в комнате было темно. Отвечая, я глянула на часы.

Четыре сорок два. Кто звонит в такую рань? И зачем?

Имени на экране не высветилось, только незнакомый номер.

— Маккензи, — буркнула я в трубку.

— Простите, что так рано, — произнес Найджел Фингерлинг. — Вы не могли бы поскорее приехать на Деланси-стрит? Мы прямо за «Кэмден Брассери». Я сейчас пришлю вам адрес.

— «Кэмден Брассери»? — шепотом переспросила я.

— Да, ресторан на углу Деланси и Альберт-стрит. С коричневой облупившейся вывеской и фонарем над дверью. Будете подъезжать, увидите машины с мигалкой. Не волнуйтесь, мимо не проедете.

— Что происходит? — спросила я, уже сама догадавшись.

Только одно событие могло заставить Фингерлинга вытащить меня из постели в столь ранний час.

— Снова объявился Протыкатель. У нас очередное убийство. И зрелище, надо сказать, так себе…

Через пятнадцать минут я уже парковала свой «Порше» — серебряный «турбо» восемьдесят восьмого года, мою радость и гордость — позади двух полицейских машин. Сирены были выключены, но мигалки переливались цветными огнями.

— Зиба Маккензи, аналитик, работаю на Скотленд-Ярд. Меня ждет инспектор Фингерлинг.

Я протянула свое удостоверение патрульному, который охранял место преступления от случайных зевак.

— Возьмите СИЗ[20], — велел тот, записав мои данные в блокнот и указав на ящик, где лежали костюмы, шапочки, бахилы, перчатки и маски.

Нацепив все это добро, я пошла искать Фингерлинга в переулке за рестораном, где совсем недавно ужинала с Джеком. Мысли о приятеле отчего-то вызывали стыдливый румянец.

Однако сейчас важнее другое. Прошлой ночью нас преследовала машина, а теперь на задворках ресторана, где мы ужинали, валялся труп. Есть ли связь между этими событиями, и если да, то как в данное уравнение вписываюсь я? Или я, как сказал Джек, просто вижу маньяка за каждым кустом?

— Извините, что поднял вас в столь ранний час…

Найджел Фингерлинг встретил меня у входа под навес. Лицо у него было изрядно помятым, он часто моргал, словно за всю ночь не сомкнул глаз. Видимо, не меня одну выдернули из постели.

Рань несусветная. В меня даже кофе с утра не полезло — а этот тип стоял и,= как ни в чем не бывало жевал большущий «Сникерс». Закинув в рот последний кусочек, натянул новые перчатки и проводил меня к месту преступления.

Там сновали криминалисты: расставляли повсюду флажки, фотографировали, собирали волокна. В центре валялся труп, прикрытый белой простыней; в области паха темнели красные пятна. В метре от трупа, возле стены, виднелись брызги и кровавое месиво. Я на своем веку повидала немало мерзости, но затошнило даже меня.

— Снова оливковое масло? — уточнила я у Фингерлинга, с трудом сглатывая слюну.

Тот кивнул.

— Хотел бы я знать, что все это значит.

Не он один.

— Что можете сказать про жертву?

— На удивление, много, учитывая вчерашнюю погоду. Убийца поджег тело, но огонь быстро залило дождем.

— Выходит, он не остался наблюдать за пламенем.

Если б остался — то проследил бы, чтобы тело сгорело до костей.

— Значит, он не забывает об осторожности, — заговорила я, ставя себя на место преступника. — Огонь может привлечь свидетелей. После того как разжег его, надо поскорее уйти — и он это понимает. Значит, огнем он пытался уничтожить улики. Удовольствия от сожжения он не получает. Если б получал — остался бы наблюдать. Просто не нашел в себе сил развернуться и уйти.

— Логично.

— Жертву уже опознали?

— Да. Надо дождаться результатов ДНК-экспертизы, но, судя по кредиткам в бумажнике и водительским правам, его звали Йен Клаф. Мужчина, шестьдесят лет. Жил на Россендейл-уэй, буквально в двух шагах отсюда.

— Что с наличными?

— На месте. Часы и серьга в ухе — тоже.

— Следовательно, грабеж как возможный мотив исключаем. Преступление не было случайным.

Фингерлинг присел на корточки возле трупа.

— Готовы?

— Ага.

Я опустилась рядом с ним.

Он вскинул бровь.

— У вас шотландский акцент вдруг прорезался.

— Вовсе нет. Просто нахваталась словечек у мужа.

— А чему он у вас научился? — с любопытством спросил Фингерлинг.

— В основном мастерски ругаться.

Он откинул простыню. Я наклонилась, прикрывая нос. Труп уже начал припахивать — первый признак разложения.

— Ножевые ранения в шею и глаза. Многочисленные травмы. Рваные раны и ушибы на лице в попытке обезличить жертву. Тело не пытались спрятать или как-то затруднить опознание. В качестве трофеев, кажется, ничего не взяли, только отсекли пенис. Все свидетельствует о том, что убийца действовал в состоянии нервного срыва, — заговорила я. — Раны выглядят чистыми. Он захватил с собой нож, значит, пришел подготовленным. Убийство спланировал заранее. Выбрался на охоту с конкретной целью — причем спустя всего несколько дней. Вы же понимаете, о чем это говорит?

— Ему хочется крови.

— Да, и все сильнее. Но это не главное. На пресс-конференции я сказала, что он испытывает чувство вины за содеянное. Судя по тому, что сейчас перед нами, это вовсе не так. Я ошиблась.

— Почему? — Фингерлинг почесал ладонь. Щека у него дергалась в бешеном тике.

— Взгляните на тело. Оно полностью обнажено, и ноги раскинуты так, чтобы в глаза сразу бросался располосованный пах. Жертву оставили практически на виду. Убийца словно делает заявление. Хочет продемонстрировать свою власть. Унизить. Раскаяния в этом — ни капли.

Кожа у покойника была фиолетовой и казалась восковой. Губы побелели, ладони налились синевой. Я потрогала руки и ноги. Мышцы твердые — значит, уже началось окоченение. Он мертв по меньшей мере часов пять.

— Время смерти установили?

— Температура печени тридцать два градуса. Исходя из этого и из цвета покровов, судмедэксперт предположил, что смерть наступила ночью около полуночи.

То есть не прошло и часа с тех пор, как я вышла из ресторана.

— Тип жертвы тот же, что и в минувший четверг, — сказала я, глядя в лицо покойнику.

Так их легче воспринимать. Как трупы. Жертвы. Не живые люди с судьбами и биографиями. По имени мы называем их лишь на пресс-конференции. В рабочих условиях надо соблюдать определенную дистанцию. Иначе сойдешь с ума.

— Мужчина. За шестьдесят. Седые волосы. Борода. Очки. Подходит под описание жертв из восьмидесятых. Если забыть про Линча, Протыкатель всегда выбирает людей одного и того же типажа. Они — суррогаты, дублеры, призванные заменить того, кто на самом деле вызывает у него дикую ярость.

— Почему вы так считаете? — спросил Фингерлинг, широко расставив ноги и скрестив на груди руки.

Агрессивная поза. Самоуверенная.

— Психопаты редко выплескивают свою злость на истинного виновника. Обычно они тренируются на случайных жертвах, прежде чем набраться смелости и выступить против того, кто им действительно ненавистен. Взять хотя бы «Убийцу студенток»[21]. Он часто прокрадывался с молотком в спальню матери и представлял, как проламывает ей череп. Однако забить ее насмерть, обезглавить и совершить акт некрофилии отважился лишь после шестого убийства.

— Какая чудесная история… — Фингерлинг покрутил шеей. — А еще у вас есть?..

О, я столько сказок на ночь могу рассказать — век потом не уснешь!

— В сонной артерии и вокруг нее семь колотых ран. Очень глубоких. Нанесены твердой рукой. То же самое — в области паха. Убийца действует все более уверенно. Входит в азарт. Прежде он избавлялся от гениталий, выкидывая их в ближайшую мусорку. Сегодня впервые швырнул в стену. Он эволюционирует.

Я указала на жертву.

— Этот мужчина следил за собой, держал себя в неплохой физической форме. Либо Протыкатель настоящий атлет, либо знает, как подчинить жертву. Еще, судя по размаху, он принимает наркотики. Амфетамины. Или кокаин.

— Значит, надо искать наркомана, который ходит в тренажерный зал?

— Вообще-то, прямо сейчас надо искать смертельно усталого человека. Подобная атака изрядно выматывает. После нападения убийца явно дезориентирован и испытывает ненасытный голод.

— Это всё?

— Пока да. Надо организовать еще одну пресс-конференцию. Я выступлю с ответом преступнику.

— Хорошо.

Фингерлинг отошел поговорить с главным криминалистом и вдруг развернулся на пятках.

— Кстати, Маккензи, полагаю, ни вы, ни мистер Вулф во время вчерашнего ужина не заметили ничего странного?

Я помотала головой.

И лишь позднее сообразила, что я не говорила ему, с кем встречаюсь. И где мы планируем ужинать.

Свое подношение Зибе Маккензи Рагуил обставил со всем старанием. Вышло идеальнее некуда. Теперь между ними протянется ниточка.

Однако этого все равно мало. Надо найти способ объяснить ей, почему он казнит грешников, что они для него значат и какую опасность в себе таят. Иначе Зиба Маккензи его не поймет.

Как же это сделать, не выдав себя?

Он принялся сжимать кулак. Семь раз стиснуть. Семь раз разжать. Поскрипеть зубами.

Самый простой способ — письмо. Простой — но не лучший.

Общение должно быть двухсторонним, взаимным. Зибе Мак придется доказать свою преданность. Прежде чем впустить ее в затаенные глубины сердца, Рагуилу надо удостовериться, что она того заслуживает.

Нужно все устроить так, чтобы она сама догадалась. Это был бы идеальный вариант. Тогда он поверит, что она достойна. Тогда он сможет положиться на ее защиту, доверить ей себя.

Как это устроить?

Что бы такого сделать? Какие доказательства предъявить ей? Как удостовериться, что она его не предаст?

Рагуил закусил зудящую губу и почесал голову. Волосы были короткими, колючими на ощупь. В основании черепа зрел фурункул.

Должен найтись выход. Отец Небесный, укажи знак…

Рагуил прищурился. Перед глазами плыло: все казалось таким ярким, что слепило. Мир расцветился красками, переливаясь геометрическими узорами и вспышками света. Рагуил потер глаза и заморгал, не в силах сосредоточиться.

Он устал, еле держался на ногах. И все же он справился. Еще один демон мертв. Хотя выспаться опять не удалось…

— Ты не должен убивать! — зазвучал из ниоткуда трубный голос. — Кровь твоего брата взывает ко мне из-под земли!

Рагуила затрясло. На горле сжались невидимые пальцы. За каждым успехом неизбежно накатывало чувство вины.

— Я делал что должен, — пробормотал он под нос.

— Вреш-шь, — зашептали голоса.

— Прости, Господи. Я делаю все, на что воля Твоя…

Как узнать наверняка, чего хочет Господь, если Он сперва велит Рагуилу помешать планам Сатаны и покарать грешников, а потом попрекает этими же деяниями? Если б только можно было удостовериться, что он и впрямь выполняет волю Господа… Если б только существовал способ раз и навсегда развеять сомнения…

В голове забрезжила идея, которую голоса встретили с одобрением. Паника немного улеглась, и Рагуил понял, что надо делать.

Дышать стало заметно легче.

До ушей доносился голос Зибы Мак. Рагуил вслушался в ее торопливую речь. Слова, повисев немного в воздухе, растаяли фиолетовой дымкой. Зиба Мак склонилась над телом грешника, ее силуэт ореолом проступил из тумана, а над головой повис ангельский нимб. Мимо с фырканьем проскакал единорог. После убийства галлюцинации всегда становились отчетливее и ярче.

Рагуил пожевал губы. Догадается ли Зиба Мак о значении ран на шее извращенца, или придется ей подсказать?

Он вонзил нож семь раз, хотя демон испустил дух уже после первого удара. Однако важно нанести определенное количество ран. В этом тоже заключалась часть его послания новому хранителю.

Теперь разрезы, все еще влажные от крови, стояли в глазах. Рагуил облизнул губы. Стены вздохнули и засветились.

Голос Зибы Мак затих. Рагуил подался ближе. Ему показалось, будто он чует запах ее духов. Вспомнилась бутылочка с красивой стеклянной пробкой. Он так и не понял, что она изображала: птичку или цветок.

От непрошеных воспоминаний в горло будто плеснуло кислотой. Он зажмурился. Нельзя думать про Кэти. Она ушла, она не вернется. Про Кэти надо забыть.

Рагуил забарабанил большим пальцем по костяшкам. Семь раз. Пауза. И еще семь раз. Семь раз прошептал «Отче наш», потом столько же — «Аве Мария».

Он умолял Кэти не бросать его. Она не послушала. Зиба Мак — другая. Она его не оставит, она будет его беречь. Разве не Господь так обещал? Разве не сама она так сказала?

Рагуил задышал ровнее, думая о том, что делать дальше. Следующее убийство надо обставить иначе. Чтобы оно впечатляло. Чтобы поражало своей святостью.

Скоро настанет его час. А он сделает все, что потребуется.

Мальчик выкладывал на кровати в ряд свои сокровища: перочинный ножик, два «Чупа-чупса», несколько наклеек с динозаврами для школьного рюкзака и батончик «Марс». Все подарил ему дедушка.

— У меня есть для тебя сюрприз, — прошептал тот, когда они с бабушкой пришли сегодня утром в гости.

Он приложил палец к губам и жестом поманил мальчика из комнаты. Мама была на кухне, ставила чайник и болтала с бабушкой. Отец наверху разбирал бумаги. Мальчик целый день его не видел.

Он бросил полицейский вертолет и вышел вслед за дедушкой в коридор.

— Здесь, — дедушка похлопал себя по брюкам. — Ну-ка давай, ищи.

Мальчик усмехнулся и полез в карман. Однако там оказалось пусто.

— Ой, какой же я глупый… С другой стороны.

Мальчик забрался во второй карман и выудил шоколадный батончик, причем настоящий, не малюсенький, какие иногда кладут в подарки.

— Ух ты! Дедушка, ты супер!

— А теперь плати.

Дедушка наклонился и постучал пальцем по губам.

Мальчик чмокнул его. Щетина больно кольнула рот.

Дедушка присел и взял мальчика за плечи, чтобы их лица оказались на одном уровне.

— Только никому не рассказывай, хорошо? Пусть это будет нашим маленьким секретом. Не хочу, чтобы тебя ругали.

Он всегда так говорил.

— Пойдемте, Маккензи. — Фингерлинг зевнул так широко, что показал миндалины. — Я куплю вам кофе в штаб-квартире.

— Я приеду попозже. Сперва хочу кое-что проверить.

— Что значит «я»? В слове «команда» такой буквы нет. — Он демонстративно возвел глаза.

Зато в слове «утырок» есть «ты».

Вслух я говорить так, конечно, не стала, только зло прищурилась.

— Кстати, попросите кого-нибудь проверить алиби Маркуса Линча на тот вечер, когда убили Эйдана Линча, самую первую жертву, — сказала я напоследок, перед тем как покинуть место преступления. — Это отец погибшего. Я беседовала с ним на днях. Какой-то он странный… Вдобавок они с Эйданом плохо ладили. И живет он неподалеку, чуть не за углом от «Кэмден Брассери», в том самом доме, где убили его сына. Я понимаю, что он не совсем соответствует профилю, но присмотреться к нему не помешает.

— Хорошо, — буркнул на прощание Фингерлинг и ушел.

Вернувшись домой, я села править и дополнять психологический портрет. Фоном бормотали новости. На столе — опустевший кофейник, под рукой — кружка свежесваренного спасительного напитка.

Я изучила погодные сводки в дни убийств, прошлась по разным местам преступлений, пытаясь понять, что у них общего; проверила наличие рядом автобусных остановок и парковок. Потом встала перед картой Лондона, висевшей на стене в гостиной, и принялась разглядывать цветные флажки. Синие отмечали места, где последний раз видели жертв Протыкателя. Красные — где обнаружили тела. В общей сложности — одиннадцать флажков.

Все вместе они позволяли составить географический профиль. Я пыталась определить наиболее комфортную для убийцы зону. Этот метод весьма эффективен, потому что бо́льшая часть убийств обычно совершается на расстоянии одного-двух километров от дома.

Конечно, бывают и исключения. Взрослые преступники, например, могут перемещаться на более дальние дистанции, нежели подростки, и тела они стараются спрятать подальше от дома, в стороне от своих охотничьих угодий.

Если не считать самый первый случай, в восьмидесятые годы все жертвы Протыкателя были убиты и брошены в переулках и скверах Сохо.

Линч в эту модель не вписывался — с ним расправились в родном доме, в Кэмдене. Впрочем, первое убийство наверняка было лишь репетицией, принимая во внимание, с каким трудом Протыкатель тогда откромсал гениталии. Неудивительно, что он решил учиться на собственных ошибках и оттачивать преступное мастерство.

В общем, хотя Линча убили в Кэмдене, а прочих — в Сохо, определенная закономерность все-таки прослеживалась. Трупы всегда находили неподалеку от тех мест, где последний раз замечали жертву. Теперь же, в двух недавних случаях, маньяк, по всей видимости, сделал круг и вернулся в то самое место, откуда начал.

Я позвонила на мобильный Найджелу Фингерлингу.

— Уже известно, где в последний раз видели жертву?

— Угу. В пабе «Принц Альберт». Прямо за углом от того места, где нашли тело.

— Значит, сходится. — Я повесила на карту синий флажок. — Он ушел оттуда один или с кем-то?

— Бармен не может сказать наверняка. Вчера было людно. Какая-то местная тусовка.

— «Принц Альберт» — гей-бар?

— Скорее всего, да. Или владелец просто любит радужные флажки.

— Рада слышать, что вы, Фингерлинг, человек толерантный. Дело в том, что это еще одна ниточка к прошлым убийствам. Возможно, мы сумеем понять, чем преступник заманивает своих жертв. Скорее всего, он находит подходящую кандидатуру в баре и хитростью выводит на улицу. Видимо, предлагает секс. Или, может, что-то другое; в данном случае неважно. Как бы там ни было, для того чтобы завязать знакомство, нужны хорошие вербальные навыки и высокий уровень интеллекта.

— Постойте-ка. Вы же сами недавно говорили, что этот тип — дезорганизованный убийца. Разве всякие уловки и поиск подходящей жертвы — не планирование?

В голосе заметно слышалась издевка. Теперь понятно, за что Фингерлинга травили в школе. Тощее телосложение наверняка было лишь поводом, но не причиной.

— Подобное деление — организованные убийства, дезорганизованные — не более чем условность. Мало кого из преступников можно однозначно причислить к первым или ко вторым. Взять, к примеру, Эда Кемпера, «Убийцу студенток», о котором я уже рассказывала. Он подбирал на дороге девушек-автостопщиц, увозил их в глушь, обезглавливал и насиловал еще не остывшее тело. Уловки и выбор определенного типа жертв — классические проявления организованного убийства. А вот увечья — уже дезорганизованного.

— Ясненько. Спасибо за лекцию.

Урод… Впрочем, я отвечать не стала. Не то настроение, чтобы опускаться до встречных издевок.

— Всех жертв Протыкателя последний раз видели в гей-баре. Даже Линча, хоть он и не похож на гея. Впрочем, самого Протыкателя я гомосексуалистом не считаю. Характер увечий, отрезанные гениталии — все свидетельствует о том, что он пытается им отомстить.

— Ясно. Еще что?

— Я отметила места, где пропадали жертвы и впоследствии были обнаружены их тела. Все они располагаются в одном районе. Значит, мы имеем дело с не самым мобильным преступником. Он действует импульсивно, однако места присматривает заранее и точно сознает, что делает.

— Как и вы, надеюсь.

Я повесила трубку. Вот же сволочь… Как он с такими манерами вообще добился должности инспектора?

В обычное время я позвонила бы Джеку, чтобы поболтать, но после вчерашнего сна не отважилась. Отдельные картинки так и всплывали перед глазами. Лучше подышать свежим воздухом.

Я вышла на крыльцо и огляделась. Никого. И все же отчего-то было такое чувство, будто за мною наблюдают.

«Мир не так опасен, как тебе кажется», — напомнила я себе слова Джека, надела наушники и зашагала в сторону набережной.

Я быстро шла по Уэстборн-Террас-роуд, мимо кинотеатра, куда мы с Дунканом ходили по пятницам на вечерние сеансы, мимо «Бридж-хауса», где мы порой сидели после кино, через Уорик-кресент, к мини-стоянке такси и кафе «Уотерсайд» — там по воскресеньям мы иногда пили кофе с пирожными.

Передо мной раскинулся канал — грязная зеленая змея с лодками и мусором.

Я все-таки выбралась из бездны, в которую провалилась в преддверии дня рождения Дункана. Еще неделю назад я не рискнула бы приблизиться к кромке воды. Ее пьянящая глубина манила пением сирены, перед которым я не сумела бы устоять. Сегодня мутная вода не звала к себе, а скорее успокаивала.

По радио заговорили о недавнем крушении поезда. Я прибавила громкости.

«Назвали главную причину катастрофы — превышение скорости. Машинист, разогнав пассажирский состав, не успел затормозить, когда на путях возникло препятствие. Джон Барнс, инспектор по авариям на железнодорожном транспорте, обещал провести полное и всестороннее расследование катастрофы, жертвами которой стали восемнадцать человек: «Мы изучим все обстоятельства ужасной трагедии и обязательно установим причины, вынудившие товарный состав сойти с рельсов, в результате чего погибло так много ни в чем не повинных граждан».

И не только погибло… Вспомнилась девочка с обожженными руками, мечтавшая о прослушивании в Джульярдской школе. И все прочие пострадавшие, которые выжили, но теперь никогда не смогут жить как прежде, мучаясь кошмарами.

Пройдя еще несколько шагов, я остановилась, вынула наушники и обернулась.

Было такое чувство, будто мне смотрят в спину. Я обвела взглядом набережную и прилегающие скверы. Никого.

Наверное, Джек все-таки прав. Я действительно становлюсь параноиком. Сперва серебристая «Хонда», теперь это… Только, в отличие от вчерашнего вечера, сегодня я не пила ничего крепче кофе.

Я тряхнула головой. Нет, просто воображение разыгралось. Вот и чудится всякое.

Я надела наушники и зашагала дальше. По-прежнему было не по себе. Спину сверлил пристальный взгляд.

Остановившись, я вытащила наушники и снова осмотрелась, уже внимательнее.

Краем глаза удалось ухватить какое-то движение или, может, солнечный всполох, но когда я повернулась в ту сторону, то ничего не увидела.

Бред какой-то… Наверное, зря я слишком много думаю о Протыкателе и пью столько кофе. Зачем кому-то за мной шпионить? Мы же не в Афганистане. Здесь я никому не нужна.

И все же — откуда взялась та «Хонда»? И почему последнюю жертву нашли именно на задворках ресторана, где я ужинала?

Мысли разбредались. Я не знала, что и думать.

Добралась до любимой скамейки, которая стояла у самой воды под гигантским платаном. Все сиденье было изрезано надписями: «Рамон + Кэс = любовь навеки». «Луис любит Эми». «Марк Лэндингс и Лиз Алонби — навсегда».

Все ли эти парочки по-прежнему вместе? Или завели себе новых любовников и вырезают теперь другие признания в вечной любви?

Из-за туч выглянуло солнце и скользнуло по лицу. На кожу легло тепло. Я подалась вперед, закрывая глаза, и, сама не заметив, как так вышло, несмотря на кофе и снующие в голове тревожные мысли, задремала прямо там, на берегу канала, на глазах у всех, кто мог бы за мной следить.

Зазвенел телефон, и я вздрогнула. Вытащила аппарат и посмотрела на экран. Вулфи. Сердце волнительно сжалось.

Хватит, Зиба, пора уже взять себя в руки.

Я скривила нос. А чем вообще пахнет? Гнилью какой-то. Перезрелыми фруктами и уксусом. Из канала, что ли, несет водорослями?..

— Ходят слухи, этим утром нашли еще одну жертву. Что скажешь?

— Он развивается. Расправляет крылья. Меняет почерк, а значит, становится куда более опасным. Сегодня будет новая пресс-конференция.

— Ты выступишь?

— Пока еще не решила. Может, лучше Фэлкон… Пусть продемонстрирует, что у нас всё под контролем. Высокий чин, как-никак.

— Хорошая мысль… Кстати, я и без того хотел тебе позвонить. Появились новости про твоего сердечного друга.

— Дункана? — опешила я.

— Не Дункана, дуреха. Эйдана Линча.

— Да? И в чем дело?

— Я готовлю статью про убитого мальчика. Ну, помнишь, Сэмюеля Кэтлина. «Ангелочка», как его прозвали местные. В общем, я заскочил в Кентиш-Таун. Там этим делом занимался отдел по особо тяжким. Поговорил с сержантом, который участвовал в расследовании. Оказывается, тамошние ребята допрашивали Эйдана Линча.

— Правда? С чего бы? Он что, был подозреваемым?

— Нет. Больше из-за того, что они с Сэмюелем ходили в один отряд скаутов. Детективы спрашивали, не видел ли он чего подозрительного: может, какой тип слонялся по округе и поглядывал на детей… В общем, ничего полезного он не сказал. По словам сыщиков, милый был парнишка. Они проверили его алиби. Говорят, все чисто.

— И что?

Из трубки донесся шорох бумаг — Джек разбирал записи. Он шумно облизнул губы, и перед глазами опять заплясали картинки из вчерашнего сна: вот он одаривает меня жарким взглядом и тянется к моим губам…

Я крепко зажмурилась. Хватит! Ни к чему хорошему это не приведет.

— А, вот, — заговорил Джек после паузы, к счастью, не заметив моего смятения. — Эйдан купил билет от станции Кэмден-роуд до Уотфорда на поезд в пятнадцать ноль девять. Он ехал на медосмотр в военную часть. В шестнадцать тридцать позвонил матери с вокзала Уотфорда и сказал, что опоздал на прием к врачу. У сержанта сохранились журналы звонков.

— Вот что значит черная полоса… Сперва опоздал на сборы — а через два месяца его зарежут в собственном доме.

— Некоторым не везет по жизни.

Я рассмеялась. Мы закончили разговор и распрощались. Зевая, я поднялась со скамьи. Когда работаешь с часу ночи, одиннадцать утра кажутся вечером. Я устала как собака. Надо срочно выпить живительного кофе. Лучше пару чашек.

Размышляя над тем, стоит ли корректировать профиль преступника, я накинула сумочку на плечо. Снова зазвонил телефон. Номер не определился; впрочем, я и без того поняла, кто это, еще даже не услышав голос в трубке.

— Я уже час пытаюсь до вас дозвониться! Старший инспектор собирается выступить перед журналистами. Вы должны быть здесь! Еще пять минут назад!

Терпеть не могу, когда мне указывают.

— Уже еду, Фингерлинг… — устало проговорила я, мечтая спросить, как из бесчисленного множества сперматозоидов именно его угораздило доплыть самым первым.

Рагуил находился в доме, где жила Зиба Мак. Он стоял в узком коридоре, вдыхая воздух, которым она дышала, видя мир таким, каким видит она. Вбирал в себя образы. Пылинки, пляшущие в солнечных лучах. Блеск деревянных перил. Потертые края укрытых ковром ступенек.

Попасть внутрь оказалось несложно. Он нажимал все кнопки подряд, пока кто-то не открыл дверь. Даже не спросили, кто он такой. Какая неосторожность — в дом ведь может забраться любой псих…

Найти адрес тоже не составило труда. Он заглянул в компьютерный зал и уже через минуту получил искомое. Еще один знак свыше, что Рагуил поступает правильно.

Перекрестившись, он подошел к почтовым ящикам и стал подниматься по лестнице. В доме был лифт, только ехать на нем нельзя, ведь тогда он не сумеет пересчитать ступеньки, а это плохо. Пешком — безопаснее.

Поднимаясь, Рагуил четко проговаривал про себя числа. Каждые семь ступеней останавливался и шептал молитву, точнее, лишь одну строку из нее, заветные семь слов: «Да будет воля Твоя и на земле». Делал еще семь шагов, снова замирал и повторял молитву.

— Не бойся, ибо я с тобой, — раздался звучный голос. — Я укрою тебя своей дланью.

Теперь Господь обращался к нему напрямую. Совсем как в ту ночь, когда умер Эйдан Линч. Как в четверг, когда разбился поезд.

Рагуил добрался до верхнего этажа. Здесь была лишь одна дверь. Он опустился перед ней на колени и прижался лбом и ладонями к дереву. Оно приятно холодило кожу: словно нежным поцелуем в разгар лихорадки.

Рагуил глубоко вдохнул, наполняя легкие женским ароматом.

— Зиба Мак, — зашептали голоса. — Святой ангел Господень!

— Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, ныне, и присно, и во веки веков, аминь, — проговорил Рагуил, достал из кармана конверт и прильнул к нему губами.

Вот она — сакральная связь. Ниточка к взаимопониманию и единению. То откровение, о котором просила его Зиба Мак.

А еще — первая ступенька плана, который позволит ей узнать всю его подноготную. Если она верно найдет ответы, то докажет, что достойна быть его защитницей. Тогда к концу дня Рагуил поймет, чего ждет от него Господь. Зиба Мак своими действиями укажет ему верный путь.

Все идеально. Продумано до мелочей — вплоть до того, чтобы Зиба Мак не сумела втянуть никого лишнего. Настолько гениально, что явно нашептано свыше.

Перекрестившись семь раз, Рагуил сунул конверт под дверь. Однако стоило бумаге скрыться из виду, как его затрясло и по коже опять поползли букашки. Он принялся их стряхивать — без толку. Жуков становилось лишь больше.

— Содеянного не отмениш-шь, — зашептали голоса, эхом звеня вокруг. — Чш-што за глупос-сть. Глупос-сть.

Рагуил заткнул уши. Это не спасало. Голоса орали все громче и громче.

Из стены вылезла длинная узловатая рука. По ноге вскарабкался паук размером с футбольный мяч. Воздух стал вязким от запахов сигаретного дыма и одеколона.

А что, если руку его направил не Господь, а лукавый? И сладкоречивый Сатана его обманул? Что, если Зиба Мак — прислужница тьмы и Рагуил совершил страшную ошибку?

Он задыхался. Сердце бешено колотилось. Надо убираться отсюда поскорей. Но когда Рагуил опустил взгляд, то увидел, что ноги увязли в бадье с цементом.

Он сунул руку в карман, ища заветный пакетик. Там была волшебная пудра — то, что «доктор прописал», как говорила в детстве мама. Хотя она, разумеется, имела в виду яблоки, а не наркотики класса А.

Обычно Рагуил не держал их при себе — слишком рискованно, — однако сегодня день обещал быть трудным. Он знал, что напускная храбрость не повредит, хотя врачи уверяли, что тем самым он делает только хуже.

Рагуил вытащил пакетик и торопливо раскрыл его, просыпав немного на пол. Драгоценная пудра пятнышками осела на ковре, и Рагуил чуть не расплакался — до чего пустое расточительство! Голоса в голове закричали наперебой, но он их не слушал. Лег на пол и слизнул с ковра мелкие гранулы, хотя на деле лишь набил полный рот пыли.

Сел на пятки, облизал мизинец и сунул его в пакетик. Затем отер палец о внутреннюю сторону правой ноздри.

Семь раз облизнуть. Семь раз макнуть. Семь раз вдохнуть. Семь, семь, семь. Древняя защита от Сатаны. Обратная сторона дьявольского числа. Нумерологическое воплощение святой Троицы. Семь чаш гнева Божия, семь Ангелов и семь труб из Откровения.

Его перестало трясти, и все тело до кончиков пальцев наполнила сила Господа. Захотелось вдруг смеяться — громко, во весь голос. Сигануть с крыши и взлететь над городом. Рагуил знал — ему это удастся.

Еще он понял, что зря считал Зибу Мак приспешницей дьявола. Глупости, незачем истерить и поддаваться панике.

— Веруй в меня! — шептал звучный голос. — Делай, что я велю.

Зиба Мак — его ангел-хранитель. Она поможет ему — сама так сказала. Миссия Рагуила священна, и он обязательно добьется своего.

Сегодня он обрушит на запад огненный поток и покарает падших, как сказано в Книге Еноха. Как завещано Господом, сущим на Небесах и восседающим на троне славы.

Рагуил вкусит долгожданной мести — так сказано в Книге пророка Иеремии: «За то падут между падшими, и во время посещения Моего будут повержены»[22].

Рагуил изгонит демонов, всех до единого. И сам дьявол поляжет в их числе. От волнения его било сладкой дрожью.

Он долго ждал, чтобы отмерить свою кару, — теперь оставалось совсем немного.

Мальчик в пижаме с Паровозиком-Томасом, свернувшись клубочком, тихо сопел в доме у бабушки с дедушкой. Он впервые остался у них с ночевкой.

— Уютно, как у мышки в норке, — сказала бабушка, целуя его на ночь.

Она проверила, нет ли под кроватью чудовищ, и пообещала оставить свет на лестничной площадке.

Папа с мамой уехали на озера. Только вдвоем. Так решил папа.

— Я везу маму на день рождения, — заявил он мальчику. — А ты останешься у бабушки с дедушкой. Вот они тебя разбалуют…

Мальчик ужасно волновался. Он вычеркивал дни в кухонном календаре и заранее собирал вещи в самый настоящий чемодан, как у взрослого: на колесиках и с ручкой.

Бабушка обещала утром испечь любимые шоколадные оладушки. Сказала даже, что позволит их перевернуть.

Мальчик потребовал, чтобы все приготовили с вечера: большой мерный стакан, синюю фарфоровую миску с цветочками и венчик для взбивания. А еще — табуретку, чтобы он мог дотянуться до плиты.

На тумбочке негромко тикали часы. Под рукой дремал плюшевый олененок. На подушке темнело пятнышко слюны. В комнате пахло печеньем. Мальчик во сне шлепал губами.

Раздался тихий скрип.

Дверь отворилась. В комнату кто-то вошел. В темноте мелькнул смутный силуэт. Щелкнул замок.

К кровати шагнул человек, от которого сильно пахло сигаретами.

Рагуил наблюдал за ходом пресс-конференции. Зиба Мак стояла рядом, и от нее шло белое свечение, словно она сияла изнутри. Стены тихо вздыхали; где-то вдалеке играла арфа.

Он вошел в комнату, битком набитую газетчиками и операторами. Впереди высилась платформа с белым экраном за ней. Люди толкались локтями и совали микрофоны ближе к сцене, пока еще пустой.

Здесь собрались все. Би-би-си, Ай-ти-ви, «Скай», какие-то иностранные каналы, о которых он прежде не слыхал… Рагуил еле сдерживал смешок.

В давние времена пророки выходили на площадь перед храмом и вещали во весь голос; их слова пропускали мимо ушей, принимая за бредни безумца. А Рагуила нынче слушали. За его внимание буквально дрались.

При виде журналистов невольно вспомнился давний день, когда королева-мать проезжала мимо Кенвуда в своем «Даймлере», а толпа с восторженными криками и самодельными флагами встречала ее вдоль дороги. Рагуилу тогда было лет шесть или семь. Он со школьными приятелями простоял больше часа, машина пролетела мимо за каких-то пять секунд — но оно того стоило. Он увидел в окне королеву, и та улыбнулась — именно ему, одному! Он в ответ помахал ей флагом на шесте, как никогда чувствуя себя счастливым и радостным. До чего наивным он все-таки был ребенком! И как быстро разлетелись вдребезги его иллюзии…

Старший инспектор встал, поднялся к трибуне и начал рассказывать об утреннем покойнике. О месте «преступления», о причине смерти, об «увечьях» и «выколотых глазах».

Он описывал чистую физиологию, совершенно не передавая восторга, который охватил Рагуила в миг, когда тот длинным ножом отсек демону пенис и вонзил лезвие в проклятые черные бельма.

— Смотри на меня, — зашептали голоса, — смотри!

Рагуил был не один, в окружении людей ему ничего не грозило. И все равно он заледенел от ужаса.

— Сегодня утром, после смерти мистера Клафа, мы внесли корректировки в профиль убийцы, — произнес старший инспектор.

Рагуил надеялся, что тот заговорит про религиозный смысл его деяний. Или, например, про манеру орудовать ножом. Было бы замечательно — значит, Зиба Мак начинает его понимать. Если старший инспектор промолчит, придется ее подстегнуть.

Рагуил вытер очки о подол рубашки.

Он по опыту знал, что Зиба Мак должна принять его полностью, как есть, — и в то же время доказать свою значимость. Все Божьи слуги подвергаются испытаниям, иначе никак. Зиба Мак должна сама обо всем догадаться, давать ей готовые ответы нельзя.

Однако, слушая старшего инспектора, Рагуил засомневался, что Зиба Мак сумеет его понять. Если так, то, может, она вовсе не спасительница?

— Портрет, составленный Зибой Маккензи — она выступала перед вами прошлым вечером, — предполагает, что преступник не слишком мобилен и убивает в том же районе, где живет сам. Учитывая специфику действий, мы склонны считать его дезорганизованным убийцей. Как правило, это мужчины. Такие люди с самого детства сторонятся окружающих и часто живут в мире собственных иллюзий.

На сердце Рагуилу словно падали камни. «В мире иллюзий», вот как… Он потер глаза и сглотнул комок в горле. Старший инспектор продолжал говорить. Каждое слово пулей вонзалось в живот, доказывая, что Зиба Мак неправа и недостойна. Ее внутренний свет вдруг потускнел, по вороту блузки пополз волосатый жук.

Разочарование казалось горше вдвойне — ведь ему предшествовал бурный восторг. Теперь на земле не осталось ни единой души, способной его уберечь. Его истинный ангел-хранитель ушел, погиб в том проклятом поезде. Он остался один. Зиба Мак ему вовсе не спасительница. Она — его Иуда Искариот!

— После каждого нападения дезорганизованный преступник напивается или принимает наркотики. Также он изменяет своим обычным пищевым пристрастиям и становится очень дерганым и нервным. Может проявлять повышенный интерес к расследованию и при каждом удобном случае заводить разговор про убийства. В настоящий момент мы рассматриваем вероятность того, что Протыкателем движет гомофобия. Все его жертвы незадолго до смерти посещали тематические питейные заведения. Более того, тот факт, что убийца отрезает гениталии, свидетельствует о глубокой ненависти к представителям нетрадиционной ориентации. Однако хотелось бы подчеркнуть, что пока мы не можем с полной уверенностью говорить о мотивах преступления, и каждому из нас стоит быть начеку. Мы советуем не выходить в темное время суток на улицу, избегать безлюдных мест и прислушиваться к своей интуиции. Если заметите что-то подозрительное, пожалуйста, немедленно сообщите об этом по номеру «девять, девять, девять» и укройтесь в безопасном людном месте. Чем дольше Протыкатель держится в тени, тем быстрее осмелеет и начнет рисковать. Не потому что все серийные убийцы, как принято считать, мечтают попасться; скорее напротив, им хочется усилить острые ощущения. Серийные маньяки — как наркоманы. С каждым разом им нужна все большая доза. Что бы они ни делали, им будет мало. Однако остановиться они не могут. Будут убивать снова и снова. За последние шесть дней случилось уже две смерти. Это значит, что в нем проснулась жажда крови. Мы уверены, что вскоре он опять даст о себе знать.

Рагуил вонзил ногти в ладони. От них остались красные отметины — четыре маленьких кровавых полумесяца. Их вид вызывал улыбку. Кровавая луна всегда была для него важна. Возможно, это знак свыше, что все будет хорошо и что надо верить в женщину, которая предначертана ему небесами.

Он вскинул глаза к потолку и начал мысленно читать «Отче наш». Вслух нельзя — не хватало еще, чтобы услышали и стали задавать вопросы. Достаточно и того, что по всему залу скачет и плюется темная фигура…

Неужто Зиба Мак и впрямь неверно его поняла? Решила, будто он объявил крестовый поход против геев? Что за бредни! А может, она сказала так нарочно, чтобы сбить полицию со следа? Да, наверняка так оно и есть!

Голоса дружно согласились.

Содомия, конечно, противоестественна, это попрание Бога и Его святых заветов, но миссия Рагуила в ином. Им движут куда более личные мотивы — и Зиба Мак вскоре это узнает.

Старший инспектор заканчивал выступление:

— Есть и своя польза в том, что преступник осмелел. Чем больше рискует Протыкатель, тем вероятнее, что он допустит ошибку, благодаря которой его удастся поймать.

И снова мимо. Рагуил набрал полную грудь воздуха. Он не допустит никаких ошибок! И его ни за что не поймают! Только не когда с ним Господь и Зиба Мак.

Мы с Найджелом Фингерлингом стояли бок о бок в глубине переполненного зала. Я украдкой косилась на инспектора.

Мы оба преследовали одну и ту же цель. Хотели поймать тварь, которая терроризировала город. Правда, в глубине души я сомневалась, что мы с ним и впрямь в одной лодке. Никак не удавалось отделаться от чувства, будто Фингерлинг ждет, когда я потерплю неудачу и выставлю себя на всеобщее посмешище.

С тех пор как я унизила его на глазах у коллег, отношения у нас не заладились. Когда я отказалась от приглашения, стало только хуже.

Я заметила, как Фингерлинг в тот момент налился краской: шея пошла пятнами, и он, откинув голову, шмыгнул носом. Мои слова инспектор воспринял на свой счет. Мужчины всегда болезненно переживают отказ, если женщина отвергает их ухаживания, и потом долго не могут простить обиды.

Фэлкон читал вслух мои заметки, где я сравнивала серийных маньяков с наркоманами. Краем глаза я глянула на Найджела Фингерлинга. Тот не отрываясь смотрел на Фэлкона. Сосредоточенно щурился, сжимая руку в кулак и источая кислый запах пота.

Я отошла на полшага, чтобы разглядеть его внимательнее, притворяясь, будто слежу за выступлением старшего инспектора. Кожа у Фингерлинга была бледной, вся усыпана мелкими красными прыщиками. На мгновение он посмотрел на меня и снова повернулся к сцене. Глубоко посаженные глаза покраснели от недосыпа. Под нижними веками проступили темные круги.

В любой другой момент я не заметила бы ничего странного, но когда с трибуны зашла речь про наркотики, вдруг заподозрила неладное.

Сложно было представить этого пижона над столом с банкнотой в трубочку или в каком-нибудь притоне в разгар ночи, однако у Фингерлинга проявлялись все внешние симптомы зависимости. И психические тоже: раздражительность, внезапные вспышки гнева, лихорадочный аппетит…

Я кое-чему научилась у Дункана, когда тот служил в отделе нравов, хотя, разумеется, экспертом по наркотикам не была, поэтому судить с полной уверенностью не имела права. Хотя чем больше я размышляла, тем сильнее мне казалось, что Фингерлинг на чем-то сидит.

Может, в этом и есть его маленький секрет, о котором я догадалась в первый же день? Если так, то все сходится. Он наверняка стыдится своей зависимости и старательно скрывает ее от коллег. Один лишь намек, что он принимает наркотики, — и карьере конец.

Старший инспектор завершил выступление и предложил задавать вопросы. Журналисты вмиг вскинули руки. Где-то среди них был и Джек.

Обычно полиция держит ход следствия в секрете. Не хватало еще, чтобы журналисты совали повсюду носы и путались под ногами… Когда же речь заходит о серийном убийце, тактику приходится менять. Один из немногих случаев, когда полиция сама зовет на помощь средства массовой информации, притом осознанно. Всегда есть люди, которые знают больше других. Задача полиции — сообщить, какого рода сведения им требуются. Задача журналистов — убедить свою аудиторию не молчать.

Впрочем, это не единственная причина, по которой мы привлекаем прессу. Известно, что многие преступники любят наблюдать за ходом следствия и даже влиять на него. Тогда полиция использует журналистов как приманку.

Взять «Соэмские убийства»[23] две тысячи второго года, когда Ян Хантли в открытую заигрывал с журналистами: давал им интервью, рассказывал, как последним видел пропавших девочек живыми, красовался перед камерами — и в конце концов этим себя и выдал.

Конечно, не все детективы приветствуют столь тесное взаимодействие с прессой. Помнится, мы с Дунканом жарко спорили о том, какую роль журналисты сыграли в поимке Хантли. Я всячески выступала за привлечение прессы, считая, что, если полиции удалось поймать преступника, значит, метод вполне эффективен.

— Ты даже не представляешь, как сильно тогда досталось кембриджским парням, — говорил Дункан, качая головой и отставляя в сторону свой «Теннентс»[24] — или «старый добрый ти», как он его называл. — Мало того, что о каждом их шаге круглосуточно вещалось на весь мир, так еще и сверху сыпались указания, в каком направлении надо работать.

Что бы Дункан сказал теперь? Я оглядела зал, чувствуя в груди тупую боль. Прошло столько времени, а я так и не привыкла, что его нет рядом… Каждое утро забываю об этом на миг — сладкий и оттого мучительный вдвойне.

— Ты молодец, Мак, — заявил Фэлкон, пожимая мне руку, когда толпа начала рассасываться.

Я постаралась не отвечать на рукопожатие слишком крепко. Суставы у Фэлкона покраснели и распухли, и хромал он сильнее — подагра, не иначе. Сыграли свою роль и нервы (он явно переживал из-за Протыкателя), и лишняя любовь к печенью (на брюках у Фэлкона виднелись крошки).

— Возможно, было бы полезно поискать связь между прошлыми и нынешними местами преступлений. Вдруг удастся выяснить, где он живет… Ты ведь слышала про операцию «Рысь»?[25] — спросил Фэлкон.

— Тысяча девятьсот девяносто шестой год. Самая масштабная облава за всю историю Великобритании. Двенадцать тысяч подозреваемых. Места преступлений раскиданы по огромной площади в одиннадцать тысяч квадратных километров. Полицейские с помощью кредитки, украденной у одной из жертв, отследили покупки преступника и выяснили, где он живет, — тут же выдала я. — Грандиозная победа. И поворотный момент в раскрытии дел. Я уже готовлю географический профиль Протыкателя. К вечеру должны быть результаты.

— Я ведь говорил, какая она умница? — Старший инспектор, хлопнув меня по плечу, с улыбкой повернулся к Фингерлингу. — Кстати, Найдж, ты еще собираешь спонсорские взносы?

— Триатлон уже прошел, но от пожертвований мы никогда не отказываемся.

— О чем речь? — поинтересовалась я.

— А ты разве не знаешь? Найджел собирает средства для борьбы с детским раком и лейкемией. Каждый год участвует в лондонском марафоне и триатлоне в Блейнхеме.

— Правда?

Мне не удалось скрыть удивление. Благотворительность совершенно не вязалась с образом инспектора, не говоря уж о том, что он, оказывается, спортсмен.

— Моя сестра умерла от лейкемии, когда ей было шесть. Ужасная болезнь, — заявил тот, выпрямляя спину.

— Простите. Я не знала. Я понимаю, каково это — потерять близкого человека. У меня недавно умер муж. Мне ужасно его не хватает.

Я уставилась в пол, на мгновение подумав о Дункане. О жуткой рок-музыке, которую он любил. О том, как он улыбался мне по утрам, стоило открыть глаза. О лакричных конфетах, которые он ел горстями, смотря соревнования по регби, и о том, какими сладкими потом бывали его губы. И как мы порой не спали всю ночь, в обнимку с бутылкой вина обсуждая недавно прочитанные им строки — какое-нибудь стихотворение, или цитату из философского трактата, или отрывок из книги…

Вечером, накануне смерти, он зачитал мне цитату из «Зимы тревоги нашей»[26].

— Как тебе? «Когда огонь гаснет, становится так темно, что лучше б он совсем не горел».

— Просто душу рвет на части, — отозвалась я. — Только представь, какое это горе.

Теперь мне и представлять не надо — я узнала на собственном опыте.

— Кстати, как вы и просили, я отправил людей проверить алиби Маркуса Линча в ночь убийства его сына, — словно невзначай обронил Фингерлинг гнусавым голосом, когда мы, распрощавшись с Фэлконом, зашагали к лифту.

Я еле сдержала эмоции. Не хватало еще, чтобы этот тип понял, как сильно меня интересует семья Линчей. И как я удивлена. Не думала, что он и впрямь меня послушает.

— И?..

— Там забавная ситуация, кстати. Алиби у него нет.

— В самом деле?

— Да. Оказалось, они с женой должны были провести выходные у ее сестры в Бате, однако в субботу с утра Линча вызвали в Лондон. Якобы по работе — так он сказал. Вроде сорвалась крупная финансовая сделка, нарушили условия договора… — Острым концом карандаша Фингерлинг почесал затылок. — Кажется, Линч должен был просчитать возможные убытки. Если я правильно понял. Хотя это не важно.

— На работе что, не нашлось кому подтвердить алиби? — хмуро уточнила я.

— В том-то и дело. В офис Линч приехал около трех часов дня и оставался там до десяти вечера. Потом ушел. Вернулся только утром — к тому времени Эйдан уже остыл.

— Очуметь. У него сына убили, а он на работу отправился!

— Он мог и не знать, что мальчик умер.

— Эйдана убили прямиком у них дома. Как Маркус мог этого не знать, если ночевал не на работе?

— Видите ли, в том-то и вся загвоздка… Он утверждает, что дома не появлялся. Говорит, снял номер в гостинице рядом с офисом, чтобы с утра не терять время на дорогу. Записи в гостинице это подтверждают, но камер наблюдения там нет. Он мог выйти посреди ночи, и никто не узнал бы. Тело следующим утром обнаружила мать. Не Маркус.

— И вы в это верите? А где он тогда работал?

— В районе Лондонского моста.

— Лондонского моста? На севере, совсем рядом с Кэмден-Тауном. С какой радости ехать в отель?

Фингерлинг пожал плечами.

— Может, он гулял налево.

Я скептически закатила глаза.

— В любом случае это уже не выяснить, — добавил тот.

Я вздохнула. Он прав.

— Это еще не всё. — Фингерлинг подошел к лифту и нажал на кнопку. — Сержант Лейн разговаривал с сестрой Линча. Тогда она не стала ничего говорить полиции — не видела особого смысла. А сейчас рассказала много интересного. Не знаю, как насчет Линча, а вот Тереза особой верностью не отличалась. Перед самой беременностью она закрутила интрижку. Маркус ее простил, но, по словам сестры, отношения у них немного разладились.

Интрижка, значит… Я вспомнила, как Маркус рассказывал, что Тереза, забеременев, ударилась в религию. Может, она прониклась верой неспроста, — а мучаясь чувством вины и стыда оттого, что носит ребенка не от мужа?

— Получается, Эйдан мог быть Маркусу и не сыном… — протянула я.

Теперь ясно, почему между ними ни капли сходства.

— Но и это еще не всё. — Фингерлинг вытащил из папки, которую держал в руках, сложенный листок. — Вот, взгляните-ка.

Черно-белое фото, запечатлевшее симпатичного мужчину лет шестидесяти с аккуратно подстриженной бородкой и круглыми очками в тонкой проволочной оправе.

— Кто он такой?

— Тогдашний ухажер Терезы Линч. Никого не напоминает?

Я бросила на фото еще один взгляд и подняла глаза на Фингерлинга. Все вдруг встало на свои места.

— Жертва Протыкателя — точь-в-точь, — чуть слышно произнесла я.

— Мне тоже так показалось. — Фингерлинг растянул тонкие губы в ухмылке.

В штабе царил прежний гомон. Со всех углов орали в телефон, стучали по клавиатурам, шелестели бумагами… Я зашагала к своему столу, обдумывая разговор с Фингерлингом.

Знаю, что так неправильно, но в глубине души мне хотелось, чтобы Протыкателем оказался именно Маркус Линч. Тогда мне удалось бы исполнить обещание Терезе. «Это он сделал. Ты должна кому-то рассказать».

Однако хоть у Линча и имелись мотив и возможность убить Эйдана, вряд ли он наш клиент. Прежде всего потому, что совершенно не соответствует профилю преступника.

Улики указывали на человека примерно сорока пяти лет, неопрятного, принимающего психотропные препараты и, возможно, злоупотребляющего наркотиками. Ничего общего с Маркусом. Вопрос лишь в том, где я ошиблась: указала не на того подозреваемого или составила неверный профиль?

Я стиснула виски кончиками пальцев и задумалась.

— Мак, минутка не найдется? — подошел Пэдди Динвитти.

Его ярко выраженный акцент музыкой лился в уши. Хоть весь день слушай — не надоест.

— Что такое?

Он отвлек меня. Не важно. Все равно в голове царил бардак, и мысли беспорядочно метались из стороны в сторону.

— Раны на шее жертвы… Мне кажется, они не такие уж и случайные. Пойдем, покажу.

Я последовала за ним к дальней стене, где висела доска с фотографиями с мест преступления. Они были соединены красными бечевками и утыканы желтыми и оранжевыми стикерами.

— Вряд ли здесь есть закономерность, — сказала я, внимательно разглядывая шею последней жертвы. — Протыкатель орудовал поздней ночью. Было уже темно, он явно злился, отсюда и такие большие порезы.

— Сделай-ка милость, присмотрись.

— Ладно.

Я отошла от доски на пару шагов. Не из брезгливости, просто зрение в последнее время стало падать. Издалека проще разглядеть общую картинку.

Тело почти не пострадало от огня, он не затронул синяки и отметины на горле. Я склонила голову набок, прищурилась и стала изучать фотографии.

— Если и есть закономерность, я ее не вижу, — сдалась я наконец. — Как по мне, раны наносили хаотично. Причем расположены они очень близко, подтверждая, что удары были нанесены в пылу азарта.

— Ты никогда не разглядывала стереоскопические картинки? — спросил вдруг Пэдди.

— Что?

— Стереоскопические картинки. В девяностые по ним сходили с ума. В университете я всю комнату завешал плакатами, — признался он, пригладив щетину на подбородке.

До меня доходили слухи, что от него недавно ушла жена — якобы захотела «лучшей жизни». Наверное, поэтому Пэдди себя и запустил. А еще он до сих пор носил кольцо. Скорее всего, надеялся, что она вернется.

— Что за картинки? — Я снова повернулась к доске.

— Это такое изображение, повторяющееся много раз. Может быть нарисовано что угодно. Завитки, радуги… Не важно. Дело в том, что в нем скрывается еще одна картинка. Ее нельзя увидеть просто так. Надо поднести фотографию к самому носу, чтобы она расплылась. А потом сфокусировать взгляд, словно смотришь вдаль. И очень-очень медленно отодвигать картинку, пока не появится скрытый образ. Клевая штука на самом деле.

— И к чему это? Мне что, нужно уткнуться носом в снимки с мест преступления?

— Необязательно. Можно просто посмотреть под другим углом. Иначе. Разглядывать колотые раны не глазами, а скорее мыслями.

— Черт возьми, Пэдди, хватит корчить из себя Ури Геллера![27]

Тот рассмеялся.

— Ладно, попробуем по-другому. Начнем с количества ран. Сколько ты насчитала проколов?

— Семь.

— Отлично. Это число что-нибудь значит? Какое отношение оно может иметь к Протыкателю?

Я ущипнула себя за переносицу.

— Надо подумать… Жертв было шесть, а не семь, но это пока ничего не значит. В первый раз он объявился седьмого октября. Может, это как-то связано?

— Может, и так. А может, семь — планируемое количество жертв.

— Что-то сомневаюсь… — Я покачала головой. — Он не остановится на каком-то волшебном числе. Помнишь, что я говорила перед вчерашней пресс-конференцией? Он как наркоман. Его волнует только одно — вновь пережить кайф, который он испытал при первом убийстве. Как и любой другой наркоман, он остановится лишь в одном случае — если посадить его за решетку.

Пэдди потер глаза и протяжно вздохнул.

— Ладно, давай иначе… Подойди к снимкам. Что видишь?

Я откинула с лица волосы и уставилась на доску. Вблизи все расплылось, как и обещал Пэдди.

— Три пары глаз, — заговорила я наугад, не раздумывая над ответом. — Или узор из игральных костей. Квадрат. А еще огранка бриллианта. И символическое изображение кинжала.

— Или крест. — Он прочертил пальцем линии, соединяя точки. — Ни о чем тебе не говорит?

— Не знаю. Квадрат. Крест. Три пары глаз. Может быть что угодно. Или вообще случайно получилось. Но если намеренно, значит, Протыкатель затеял с нами игру. Решил выйти на связь.

Если так, то в глубине души он сознает, что поступает неправильно. И хочет, чтобы его поймали.

Я отперла дверь подъезда и тут же сморщила нос. В коридоре обычно пахло лимонами, особенно после уборщицы. Теперь же запах чистящего средства перебивала какая-то вонь. То ли сгнившие фрукты, то ли уксус или перебродившее вино. Совсем как тогда, на набережной…

Я потерла виски и протяжно вздохнула. С момента крушения поезда я пребывала в постоянном напряжении. Голова так и шла кругом. Мерещилось всякое — то картинки, то запахи… Совсем расклеилась, как старая подошва. Я поправила сумку на плече и зашагала к лестнице.

Наверху запах отчего-то стал сильнее. Откуда он вообще взялся? Кроме меня, на этаже больше никто не живет, а воняет явно не из моей квартиры.

Я повернула в замке ключ и распахнула дверь. Мысли были заняты Протыкателем. Надо поскорей определить ареал его обитания. Пока я даже не представляла, с какой стороны взяться за дело.

Детективам, которые работали над операцией «Рысь», скорее просто повезло — им улыбнулась удача, как это часто бывает при громких делах. «Сына Сэма»[28], например, поймали из-за неправильной парковки — самый известный случай (но отнюдь не единственный), когда преступник допустил фатальную для себя ошибку.

Однако нынешний маньяк, что бы мы ни говорили прессе, до сих пор ни разу не прокололся — по крайне мере, насколько нам известно.

Переступая через порог, я устало терла глаза, поэтому не сразу заметила на коврике светлый конверт, где чернилами было аккуратно выведено мое имя.

Я подняла его. Почерк угловатый и заостренный. Написано только имя, и всё. Притом искаженное. Меня никогда не называли Зиба Мак.

Я распечатала конверт.

В жилах застыла кровь. Сердце заколотилось. Ладони взмокли от пота.

Это письмо написал он — Протыкатель. Серийный убийца, обезумевший от жажды крови. Он побывал прямо у моих дверей!

Я никогда не думала, будто мой дом — неприступная крепость. У нас нет ни консьержа, ни камер наблюдения. Но, черт возьми, мне всегда казалось, что уж здесь-то меня никто не тронет!

Здесь после смерти Дункана я пряталась от всего мира, когда на небо наползали тучи и из теней выбиралась черная тварь. А теперь это место испорчено — совсем как запах лимонного освежителя в коридоре перебит вонью гниющих отбросов.

Протыкатель, одержимый жаждой власти и подчинения, сорвался. Он носился теперь кругами, слепо тыкаясь в стены и все больше сходя с ума под натиском злобы, которая рвала его изнутри.

Живот словно опалило кислотой. Стало нечем дышать. Меня зашатало. Я протянула руку, хватаясь за стену, и прижалась к штукатурке лбом. Та холодила кожу, давая хоть немного прийти в себя.

Протыкатель побывал здесь среди бела дня, потеряв всякий страх. И это тоже очередной штришок к его портрету. Значит, ему плевать, если его вдруг увидят. Впрочем, возможно, он сообразил принять меры предосторожности: замаскироваться или хотя бы надвинуть на нос кепку, чтобы не засветить лицо на уличных камерах наблюдения.

Впрочем, вряд ли; такое расчетливое поведение не соответствует профилю убийцы и вообще его манере. Да и письмо, подсунутое под дверь, написано от руки. Причем не печатными буквами, а обычным почерком, который вполне можно опознать.

Я присела на корточки, нашла в сумке пару латексных перчаток и натянула их. Перчатки были маленького размера, но все равно великоваты, мешая двигать пальцами.

Бумага писчая, самая простая и дешевая. А вот ручка — чернильная. Значит, Протыкатель по натуре человек старомодный. Для него важны детали. Он готов потратить время, лишь бы все было идеально.

Свои выводы позволял сделать и цвет чернил. Люди, предпочитающие черные чернила, считают себя более опытными и самодостаточными — совсем как Найджел Фингерлинг. Он тоже писал черной ручкой.

Я перечитала текст.

Забавно, как часто маньяки обращаются к журналистам или полиции. Убийца БТК[29], например, слал в местную газету письма и стихи, сам предложив себе прозвище. Зодиак[30] общался с полицейским департаментом Нью-Йорка, а Помадный убийца[31] оставил на стене второй жертвы послание губной помадой: «Я не могу себя контролировать».

Что интересно, повод для общения с прессой, как и мотив для убийства, всякий раз бывает разным. Одни хотят, чтобы их поймали. Своими посланиями буквально взывают о помощи. Другие жаждут показать свою власть. Так, Зодиак намеренно дразнил полицию, а БТК всячески красовался.

Однако Протыкатель, судя по его письму, выделился и здесь.

Ужасно хотелось позвонить Джеку. Нельзя. Сперва надо поставить в известность другого человека. Редкостного засранца, от которого у меня мурашки по коже. Я закрыла глаза, хорошенько выдохнула и вытащила из сумки мобильный телефон.

Трубку сняли лишь со второй попытки.

— Телефон инспектора Фингерлинга.

Правда, говорил отнюдь не прыщавый урод.

— Это кто?

— Мак, ты?

Пэдди.

— Инспектор вышел, — сообщил тот. — А телефон оставил. Сам не знаю, где его искать.

— Я не могу ждать. — Я опустила плечи, только сейчас осознав, что натянута как струна. — Скоро приеду. У меня появились новые улики, которые надо приобщить к делу. Поищите пока записи с камер наблюдения в районе Блумфилд-Виллас между десятью утра и двумя пополудни.

— Ясно. Только скажи зачем?

— Я получила письмо. Кажется, от Протыкателя…

Точнее, я была совершенно уверена, но нельзя исключать вероятность, что это просто мистификация.

— Господи Иисусе… С чего ты так решила?

— Когда я вернулась с пресс-конференции, под дверью лежал конверт. Видимо, его принесли, пока меня не было. То есть где-то в интервале с десяти пятидесяти до двух. Внутри — письмо. Автор утверждает, будто причастен к смерти последней жертвы. Хотя, что интересно, подписался он не «Протыкатель», а «Рагуил».

— Это вполне может оказаться наш парень. Многие серийные убийцы сами придумывают себе прозвища.

— Знаю. Тем не менее, как тебе и самому известно, громкие дела всегда привлекают всяких психопатов, которые обожают притворяться маньяками, лишь бы вызвать интерес.

— Давай-ка я пришлю к тебе бригаду криминалистов. Сиди дома. Лучше я сам приеду за письмом. Глянем на него вместе.

— Хорошо.

— Ты думаешь, это и впрямь он?

— Да. Во-первых, манера изъясняться вполне соответствует профилю. Во-вторых, он упоминает золотую серьгу в правом ухе покойника. О ней мы прессе не сообщали, знать мог только убийца. И в-третьих, самое важное — нарочито религиозный тон, как у человека, вершащего правосудие от имени Бога.

— Ты и впрямь неплохо понимаешь этого парня.

— Приходится… И еще вот что. Помнишь, ты говорил, будто в колотых ранах есть своя закономерность?

— Да? — встрепенулся тот.

— Покажу на месте. Но, судя по письму, ты все-таки был прав.

— Уже еду!

— Постой-ка. Я не сказала тебе адрес.

— Не надо. Я знаю.

— Господи боже, — произнес Пэдди, цокнув языком и вскинув брови.

Он сидел у меня за обеденным столом и держал в руках записку от Протыкателя. Я на всякий случай отсканировала ее, чтобы на ноутбуке осталась копия.

В углу тихо бормотали новости. Ведущая во всех красках расписывала последнее убийство, не упоминая, впрочем, брызги оливкового масла, которые криминалисты обнаружили на теле. Эту информацию мы решили утаить.

Я рассказала Пэдди, что мог означать узор, складывающийся из ран. Точка за точкой. Наверху — буква Z, обозначавшая мое имя. А внизу, как и предполагал Пэдди, — крест. Пришлось нарисовать на листочке, чтобы он наконец понял.

— Если мы правы, то убийца в момент нападения вполне себя контролировал, — принялась рассуждать я. — А еще это говорит о том, что он чувствует со мной некую связь. Письмо служит доказательством. Обо мне он пишет едва ли не больше, чем о себе. Взгляни-ка сам.

Пэдди взял у меня письмо и прочитал вслух. Руки у него подрагивали.

Дражайшая Зиба Мак!

Я был с тобой нынче утром, когда ты преклонила колени пред алтарем, принимая мое подношение.

Мы с тобой — единое целое. Нас связует сакральная миссия. Меня, судью и палача. И тебя, ангела-хранителя, ниспосланного, дабы меня уберечь.

Тот урод, носивший серьгу, — отнюдь не последний, но ты и сама это знаешь. Ты так хорошо понимаешь меня… И я тоже начинаю тебя понимать.

Всякий раз, глядя в твои глаза, я вижу затаенную боль.

Ты — отверженная. Мучаешься прошлым и никого к себе не подпускаешь. Точь-в-точь как я.

Мы уже вышли с тобой на одну дорогу, но, прежде чем идти дальше, ты должна узнать меня лучше. Скоро тебе выдастся такая возможность.

In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti[32],

твой покорный слуга, Рагуил

— Давай-ка обсудим формулировки, — заговорила я, как только Пэдди дочитал до последних строк. — Манера выражаться многое выдает в человеке. С помощью этого письма мы можем проникнуть Протыкателю в голову не хуже Джеймса Брусселя[33].

— А это кто еще такой?

— Он проанализировал манифест Безумного бомбера и первым в мире составил психологический портрет преступника, которого удалось поймать лишь его стараниями.

— Каким образом?

— Бруссель пришел к выводу, что во многом формальный язык, который использует преступник, и отсутствие разговорных выражений свидетельствуют о том, что он иностранец. Круглые очертания буквы «В», как у женской груди, означали, что у него Эдипов комплекс, а еще что он не женат. В общем, Бруссель даже предсказал, как будет одет Бомбер, когда его наконец арестуют.

— В общем, раскусил парня со всеми потрохами, да? — хмыкнул Пэдди. — Что ты скажешь о Протыкателе по его письму?

— Для начала — у него крайне высокий интеллект и непомерно раздутое эго. Он уверен, будто исполняет божественную миссию.

Пэдди перекрестился. Я вскинула брови. Не знала, что он верующий.

— Последняя строка — In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti — говорит кое-что еще. Наш преступник — убежденный католик. Только у них службы ведутся на латыни. Протестант никогда о Троице так не скажет. По воскресеньям наш приятель ходит на мессу. Одних молитв ему мало, даже не в духовном плане, а потому что с детства в голову вдолбили, что надо обязательно ходить в церковь. Обряды он соблюдает как положено. При этом вряд ли участвует в церковной жизни. Среди людей ему некомфортно. Он при каждой возможности сторонится общения. Даже сам открыто об этом заявляет, когда в письме называет себя «отверженным».

Я указала на нужную строчку. И помолчала, задумавшись.

Итак, Протыкатель — убежденный католик. Однако Маркус Линч во время нашего с ним разговора посмеивался над Терезой и открыто заявил, что не верит в Бога. Пока нет никаких оснований подвергать его слова сомнению. Мельчайшие движения, едва заметная мимика — все свидетельствовало о том, что он не врет. Значит, Протыкатель — верующий. Маркус — нет. Хоть у него был мотив для убийства, а также все возможности его совершить, вряд ли он тот, кто нам нужен.

Невольно накатило разочарование. Я-то уже обрадовалась, что разгадала Терезину тайну…

— Почему, как думаешь, он называет себя Рагуилом? — спросил Пэдди, странно на меня поглядывая.

— Имя довольно редкое, так что он выбрал его неспроста. Единственное упоминание, которое мне встретилось, — в Книге Еноха. Рагуил — один из семи архангелов.

— Что за Книга Еноха?

— Это древняя еврейская рукопись. Ее авторство, по преданию, приписывают Еноху, прадеду Ноя. Однако современные ученые полагают, что датируется она где-то трехсотым годом до нашей эры, — принялась я пересказывать, что вычитала в «Википедии». Память у меня, конечно, не фотографическая, но почти. — По всей видимости, это один из наиболее значимых апокрифов Ветхого Завета.

Пэдди улыбнулся.

— А ты молодец… Неплохо разбираешься, да?

Я хмыкнула в ответ.

— Просто хорошо умею «гуглить». В общем, Рагуил — не обычное небесное создание. Он — архангел справедливости и законности. Его еще называют «Огонь Божий». Это может объяснять, почему преступник поджег Линча и последнюю жертву. Возможно, он не думал избавляться от улик.

— Мне нравится ход твоих мыслей, Зиба Мак.

Пэдди назвал меня так в шутку, но мне все равно не понравилось.

— Верующие думают, будто незадолго до прихода Мессии Рагуил вселится в простого смертного, чтобы покарать грешников. Если Протыкатель и впрямь возомнил себя архангелом, значит, он, по всей видимости, шизофреник или страдает еще каким-то бредовым расстройством. Теперь у него психический срыв. Скорее всего, он подсел на запрещенные наркотики — метамфетамин, кокаин или какие-то психотропы. А может, бросил принимать лекарства… Впрочем, какова бы ни была причина его расстройства, ясно одно. Этот говнюк совершенно утратил связь с реальностью.

Пэдди поморщился. Неужто его покоробила моя грубость? Странно, обычно парни из Скотленд-Ярда ругаются почище военных.

Я торопливо продолжила:

— Даже если ему удается скрывать свою болезнь, кто-то из окружения мог заметить, что он бредит. Надо опросить местные больницы, где есть психиатрическое отделение. Медсестры и врачи могут узнать человека, подходящего под описание.

— Отлично! — Пэдди накорябал что-то у себя в блокноте.

— Только имей в виду, таких людей будет очень много. Религиозные заблуждения у шизофреников не редкость.

— И все же попробовать стоит, да?

Я кивнула.

— Теперь что касается почерка. Надо бы показать письмо графологу, пусть глянет как следует, но я в рамках своей подготовки тоже прошла курс, поэтому кое-что могу сказать и сама. Почерк у Протыкателя очень мелкий. Буквы собраны в кучу. Все — одного размера, что указывает на замкнутость и в то же время дотошность. Сам по себе почерк угловатый и острый — значит, автор агрессивен и напряжен. В общем, никаких сюрпризов. И посмотри, как он расставляет точки. Строго над буквами. Ни левее, ни правее. Значит, следит за каждой деталью. И вот еще что интересно. Протыкатель писал чернильной ручкой, не шариковой. Это тоже позволяет по-своему интерпретировать его слова и выражения.

— Замечательно!

— Видишь еще? Никаких признаков дрожи или сильного давления на ручку. Значит, писал он в расслабленном состоянии. Не испытывал ни волнения, ни страха. Этот парень искренне верит, будто его хранит Господь и никому не под силу его остановить.

Пэдди тряхнул рукой, не успевая за мной записывать. Как обычно, я увлеклась и тараторила.

С некоторым усилием я постаралась говорить медленнее:

— Знаешь, мы все время ждем, что он вот-вот оступится… Рассчитываем на его промах, потому что, как бы там ни утверждали, большинство преступников удается поймать лишь по одной причине — они сами допускают ошибку. А Протыкатель убил уже шестерых человек. Причем двоих — за последнюю неделю. И ни разу не прокололся.

— Ты права. Ни разу.

— Как тебе мое прозвище? — спросила я у Пэдди.

— А что тебя в нем смущает?

— Так коротко — Мак — меня называют лишь приятели Дункана из Скотленд-Ярда и его лучший друг Джек. Откуда об этом знать маньяку?..

Пэдди снял очки, протер их и уставился в пустоту, словно дожидаясь ответа от невидимки.

— Наверное, надо приставить к тебе охрану, — сказал он после паузы. — Учитывая все, что здесь написано, один бог знает, чего ждать от этого психа.

— Спасибо, конечно, но я и сама могу за себя постоять.

— Что тут стыдного, Мак, — принять чужую помощь? Тебе и без того пришлось несладко, и…

Опять долбаные расшаркивания!

— Пэдди, стыд тут ни при чем. Как и то, что случилось с Дунканом. Я прекрасно справляюсь сама. Охрана мне не нужна.

За дверью раздался топот. Криминалисты закончили с коридором и лестницей, теперь принялись за площадку на верхнем этаже.

Бедные мои соседи… Только что они жили в престижном районе города, в элитном, можно сказать, доме — и вот весь подъезд залеплен желтыми оградительными лентами, а повсюду толпятся люди в белых защитных комбинезонах и с пакетиками для улик.

— Письмо я отнесу в лабораторию. Вдруг повезет, найдутся отпечатки и их можно будет пробить по базе. Ты ведь сама говорила — наш приятель мог сидеть в тюрьме или психушке.

— Да, это вполне соответствует профилю. Кроме того, объясняет долгий перерыв между убийствами. Кстати, вот еще что! — встрепенулась я. — Две тысячи седьмой год. Опять семерка. Он на ней прямо-таки зациклился, тебе не кажется? Семь ножевых ранений. Первое убийство — в восемьдесят седьмом. И вот снова…

— О, точно!

Пэдди энергично закивал. Глаза у него вспыхнули.

— Все выдает навязчивое состояние. Оно объясняет невозмутимость, с которой было совершено последнее убийство. Шизофреники нередко страдают от сопутствующих расстройств личности. В частности, обсессивно-компульсивного расстройства. Карл Юнг, например, называл одержимость навязчивыми идеями «защитой от душевного хаоса». Изначальный психологический портрет предполагал, что наш преступник неопрятен — этого вполне можно ждать от человека с психическим заболеванием. Однако, учитывая его тягу к обсессии, я бы теперь сказала, что, напротив, он одевается весьма аккуратно. Такие люди не умеют иначе. Дома у него должен царить идеальный порядок; каждая вещь лежит строго на отведенном месте. Возможно, у него есть работа. В общем, он гораздо более успешен, чем я считала…

Я, растопырив пальцы, ладонями потерла глаза. Думай, Зиба, думай!

— Когда серийный преступник неожиданно прекращает убивать, происходит это обычно по трем причинам. Либо он покончил с собой. Либо его осудили за какое-то другое преступление. Либо он переехал. Но может быть еще одна причина. Если он сознает, что полиция на него почти вышла, если ему хватает ума взять себя в руки, не оставив лишних улик, тогда он может залечь на дно. Возможно, это как раз наш случай.

— Хотелось бы знать, что такого особенного в цифре «семь», да? — сказал Пэдди, возвращаясь к навязчивой идее Протыкателя.

— Может, с ним что-то случилось, когда ему было семь лет. — Я потерла затылок. — Некая травма, которая вынудила его убивать. Или возраст здесь ни при чем и для него важнее дата. Седьмое число какого-то месяца. Или семерка тоже имеет религиозное толкование. Это же сакральное число. Бог отдыхал на седьмой день недели и все такое, да?

Я так быстро тараторила, что перехватило дыхание. Как обычно, я торопилась вывалить все, что на уме, и буквально сыпала словами.

— По-моему, ты неплохо его понимаешь, — сказал Пэдди, снова глядя куда-то вдаль.

— …Причем цифра «семь» фигурирует не только в убийствах, — В спешке я по-прежнему съедала слова. — И в записке тоже. Тут семь параграфов, хотя разбиты они очень странно. И… а ладно, нет, это уже глупо…

Я оборвала себя на полуслове.

— Что глупо?

— Может, мне мерещится, но, кажется, я поняла, отчего он называет меня Зиба Мак.

— Ну?..

— Посчитай-ка буквы в имени.

— Семь! Охренеть, Мак, да ты умничка! Надо срочно доложить остальным. Еще что скажешь, или я пошел?

— Может, мне поехать с тобой и самой рассказать ребятам?

— Не волнуйся, — покачал тот головой. — Я и сам справлюсь. Тебе лучше остаться здесь, вдруг криминалисты захотят что спросить…

— Ну, раз ты так уверен…

— Да. Оставайся.

— Ладно, — сказала я.

Хорошо, что есть предлог не выходить из дома. У меня здесь Интернет и полная банка кофе. Свою работу я вполне могу делать и отсюда.

А самое главное, тогда до конца дня можно не встречаться с Найджелом Фингерлингом.

— Что ж, ладно, давай до связи.

Пэдди встал. Однако, шагнув к двери, вдруг остановился и резко тряхнул головой.

— Эй, все нормально?

— Да, — он тут же кивнул. — Просто мигрень разыгралась.

— Аспирин дать?

Прежде чем ответить, Пэдди помолчал немного, глядя в одну точку и склонив голову набок.

— Не переживай. Все нормально. Просто, наверное, подхватил вирус, который сейчас гуляет.

Под глазами у него виднелись темные круги, но его не лихорадило, взгляд был четким, и говорил он без хрипа.

С ним явно творилось неладное. И вирус тут ни при чем. Мигрень — тоже.

У Рагуила, как всегда, застыла в жилах кровь. Застучало сердце. Он зажмурился и надавил пальцами на глаза так сильно, что под веками проступили круги.

Приступы становились все чаще. Прошлое накидывалось на него при малейшем напоминании. А иногда — и вовсе без повода.

Когда Пэдди ушел, я села за стол и перечитала на ноутбуке письмо Протыкателя.

Солнце скрылось за тучей, по комнате пробежала тень. Снизу с улицы донеслись отголоски чьей-то ссоры: ругань, крики, визг автомобильных колес.

Я потерла переносицу и медленно выдохнула через нос. Не стала ничего говорить Пэдди, но меня очень встревожила одна фраза из письма. Не хватало еще, чтобы он приставил ко мне охрану. И все-таки…

«Я был с тобой нынче утром, когда ты преклонила колени пред алтарем…»

Протыкатель написал так нарочно, чтобы меня напугать? Или он и впрямь находился на месте убийства?

Намеренная ложь не вписывается в его психологический портрет и плохо сочетается с самим письмом, которое призвано наладить между нами связь. Запугивать меня ни к чему.

Итак, убийца присутствовал на месте преступления. Нас там было девять: я, Фингерлинг, главный криминалист, пятеро ребят из его отдела и патрульный, следивший за периметром. Незамеченной не проскочила бы и мышь. Тогда как он увидел, что я осматриваю тело?

Я закрыла глаза, вспоминая обстановку переулка. В разведке нас учили обращать внимание на любые, самые неприметные детали. Даже теперь, спустя столько времени, я невольно отмечаю про себя марку, цвет и регистрационные знаки каждого встречного автомобиля.

С одной стороны переулка была глухая стена, с другой — несколько невысоких строений, где располагались три ресторана. На двор выходили всего два окна. Одно — прямо над тем местом, где лежал труп, довольно высоко, в трех метрах над землей. Если б оттуда кто-то наблюдал, мы его заметили бы.

Другое окно находилось гораздо левее. Маленькое, прямоугольное, с матовым стеклом. Вдобавок заколоченное. Оттуда, как ни старайся, ничего не разглядеть.

Осознав, какой напрашивается вывод, я похолодела, будто меня впихнули в мешок для трупов на два размера меньше требуемого. Если убийца не соврал, что был на месте преступления, значит, он один из нас: криминалист, патрульный… или Найджел Фингерлинг.

Я вскочила из-за стола и принялась расхаживать по комнате, перебирая варианты.

Судмедэксперты и патрульный — из ночной смены, следовательно, в момент убийства они находились на дежурстве. Их местонахождение строго фиксируется. Значит, они отпадают.

Как насчет Найджела Фингерлинга? Он тоже был на службе. Однако за его перемещениями никто не следит. Я откинула со лба волосы и тряхнула головой. Чтобы инспектор Скотленд-Ярда ночами подрабатывал серийным убийцей? Бред…

Как по мне, спортсмен из него вышел бы куда более толковый, нежели следователь, но это еще не делает его убийцей. Храни он такую тайну, скрывал бы ее куда более тщательно. Вел бы себя вежливее и не издевался надо мной при каждом удобном случае.

В общем, если верить профилю, Протыкатель не врал — но, возможно, он просто пытался выбить меня из колеи. Для серийных убийц провокации не редкость.

Что, если я просто заговариваю себе зубы? В конце концов, это не первый намек, что мы знакомы. Взять хотя бы фразу: «Всякий раз я вижу в твоих глазах затаенную боль». Если так, то мы встречались.

Он сказал, что я «отверженная», что «измучена прошлым» и «с опаской отношусь к людям», — угадав по всем трем пунктам. Без личного знакомства так хорошо человека не понять, а из всех, кто находился на месте преступления, я столь тесно общалась лишь с Найджелом Фингерлингом.

Не надо быть дурой. Я же аналитик. И сразу поняла бы, что кто-то из моих коллег взялся за нож. Должно найтись какое-то другое объяснение.

Я слонялась по комнате, постукивая кулаком по ладони. И вдруг замерла.

Именно! Я хлопнула себя по лбу. Это же обычный перенос. Глупая моя паранойя… С чего я решила, будто Фингерлинг и есть Протыкатель?

Преступник считает себя изгоем. И меня тоже — поскольку ему выгодно, чтобы мы оказались похожи; это укрепило бы связь между нами. Тот факт, что он угадал некоторые черты моего характера, свидетельствует лишь о том, что он неплохо умеет искать информацию в Интернете.

Старший инспектор Фэлкон на пресс-конференции представил меня журналистам. Если ввести мое имя в поисковую строку, то первой же ссылкой выплывет новость про убийство Дункана.

Протыкателю не обязательно знать, что я не могу находиться в комнате одна, не включив фоном музыку или телевизор. Или что я читаю новости из разных газет, не доверяя одному источнику. Или что пью как не в себя, лишь бы не утонуть в бездне.

Ему достаточно знать только одно — что я потеряла мужа при трагических обстоятельствах. Отталкиваясь от этого факта, он сам умело выстроил мой маленький психологический портрет.

Значит, на самом деле Протыкатель лично со мной не знаком. Зато я благодаря записке теперь узнала его гораздо лучше.

Если повезет, мы поймаем эту мразь прежде, чем он еще кого-то грохнет.

Когда Рагуил вышел из здания, темные воспоминания его отпустили. По всему телу пробежала дрожь. Под кожей словно проснулись бабочки; затрепетали крыльями; забились в такт пульсу.

Крушинницы[34], скорее всего. Да, они самые. Мелкие создания с жилистыми зелеными крыльями, так похожими на листья, среди которых они прячутся у всех на виду. Уж это Рагуил умеет, как никто другой.

Я еще раз просмотрела обновленный психологический портрет, который дала Пэдди перед его уходом.

Протыкатель — белый мужчина примерно сорока пяти — пятидесяти лет, католического вероисповедания. Регулярно посещает церковные службы. Сторонится людей и хорошо знает Библию.

На протяжении долгого времени психически болен; недавно, незадолго до новых убийств, у него в жизни случилось некое трагическое событие. Оно глубоко потрясло его и спровоцировало рецидив.

По натуре он замкнут и напряжен. В чужом обществе испытывает дискомфорт и даже одержимость. При этом, однако, живет полной жизнью. Исполняет все свои обязанности в быту и на работе. Одевается аккуратно, но не стильно.

После убийства проявляет признаки физического истощения и усталости. Могут быть темные круги под глазами, серый цвет лица, повышенный аппетит. Испытывает тягу к сахару. Наблюдается раздражительность и потеря концентрации.

Пэдди обещал опубликовать описание в прессе, поскольку наш единственный шанс поймать преступника — если на него укажут соседи. Вероятность этого будет гораздо выше, если я правильно определю район, где он обитает. Поэтому надо поскорей заняться географическим профилированием.

Я принялась изучать места преступлений восьмидесятых годов. Все убийства, за исключением самого первого, происходили в Сохо, и жертвами были мужчины в возрасте. По словам очевидцев, всех их последний раз видели в баре. Наверное, рассчитывали кого-нибудь подцепить.

Протыкатель охотился именно на таких одиночек. В какой-то момент подходил к жертве, заманивал в укромное место и расправлялся.

Если вспомнить, как уничижительно он отозвался о последнем убитом — «урод, носивший серьгу», — наш клиент явный гомофоб. Однако, вопреки своим же недавним словам, я заподозрила, что и сам он может быть геем. Тогда его сексуальные предпочтения идут вразрез с религиозной моралью и вдолбленными с детства убеждениями. Отсюда напряжение, которое вынуждает его убивать мужчин, не стеснявшихся своей ориентации.

Такое уже случалось прежде. Серийный убийца Деннис Нильсен[35], например, нападал исключительно на геев, чтобы избавиться от чувства вины за собственный гомосексуализм. Убийство было для него извращенным актом раскаяния. Может, с Протыкателем — то же самое?

Я уставилась на торчащие в карте булавки, надеясь разглядеть в их узоре ответ — как в стереоскопических картинках, о которых рассказывал Пэдди.

А может, Протыкатель выбирает жертв по какой-то иной причине? Потому что гомосексуалисты более легкая добыча? Когда арестовали Убийцу с Грин-Ривер[36], тот открыто заявил, что убивал исключительно проституток, потому что к ним легко подобраться, не вызывая подозрений.

Свести знакомство в людном баре не составит труда. Особенно если ты привлекательный мужчина, предпочитающий партнеров постарше.

А может, как мы сказали на пресс-конференции, Протыкатель и впрямь объявил крестовый поход? Вдруг он уничтожает геев, потому что содомия — это «мерзость», как открыто говорится в Книге книг?

Тон его письма в той части, где заходит речь о жертве, становится непримиримо яростным. Может, Протыкатель и в самом деле считает гомосексуальность «преступлением», которое заслуживает страшнейшей кары?

Это вполне сочетается с его истовой религиозной верой. В Библии немало мест, где осуждаются отношения «с мужчиной как с женщиной», и те, кто практикуют подобного рода развлечения, по мнению Ветхого Завета, вполне заслуживают смертной казни.

Протыкатель называет себя Божьим служителем, архангелом справедливости и законности. Что, если он считает своим долгом самому отмерять грешникам библейские наказания?

Помимо этого, выбор мест преступления в восьмидесятые годы позволял сделать еще один вывод.

Сохо славится своими гей-барами. Если не считать Эйдана Линча, убитого в собственном доме, остальных жертв находили в скверах неподалеку от заведений, где они развлекались незадолго до смерти.

Итак, Протыкатель охотился и убивал в Сохо. Это нежилой район. Значит, после каждого убийства ему приходилось возвращаться домой. Если понять, каким образом, то, возможно, удастся определить и район его обитания.

Я по опыту знала, что в Сохо нереально найти место для парковки. Значит, машину он брать не мог, что соответствует профилю дезорганизованного преступника. Эти ребята, как правило, передвигаются на городском транспорте или на своих двоих.

Однако в автобусах и метро вечером горит яркий свет. Если орудовать ножом, очень легко запачкаться кровью. В общественном транспорте Протыкатель рисковал привлечь внимание других пассажиров. Значит, к каждому месту преступления и обратно он должен идти пешком. А раз так, далеко жить не может. После убийства он испытывает невероятную усталость. Даже крепкий мужчина двадцати с лишним лет не способен в таком состоянии преодолеть больше пары-тройки километров.

Я достала из ящика циркуль и линейку. Подошла к висевшей на стене карте. Сверившись с масштабом, отмерила круг с радиусом в три километра, в центре которого размещался Сохо. Внешний периметр лег на Воксхолл, Кларкенуэлл, Паддингтон и Кэмден-Таун.

Ну разумеется!

Среднестатистический серийный убийца обычно начинает преступную деятельность в возрасте двадцати с небольшим лет, когда появляются признаки шизофрении. Протыкатель впервые убил двадцать пять лет назад. По статистике, сейчас ему должно быть около сорока пяти, как я и рассчитывала при составлении изначального портрета.

Одно дело — пройти три километра в состоянии физического истощения двадцатилетнему парню. Совсем другое — мужчине хорошо за сорок.

Когда я впервые осознала, что Протыкатель одержим мною, то задумалась, чем обусловлен выбор последнего места преступления? Простой ли случайностью? Или у Протыкателя нашлась более зловещая причина убить человека на задворках ресторана, где я ужинала тем вечером? Что, если выбор места преступления был напрямую связан со мной?

Может, так оно и есть. Возможно, он выбрал тот переулок, чтобы протянуть между нами ниточку. А может, дело в другом. Особенно если вспомнить, что самую первую жертву тоже убили в Кэмдене.

Вдруг преступник именно живет там? И убивает в родном районе, потому что знает все его закоулки?

В дверь постучали. Заглянул криминалист.

— Мы закончили, уже уходим.

Через десять минут в кармане зажужжал мобильник.

Я вытащила его. Пришло сообщение с интернет-сайта анонимных номеров. Под текстом стояла подпись — «Рагуил». То самое имя, которым нарек себя Протыкатель.

Мальчик хватался за рубашку отца, плакал и умолял не бросать одного.

— Нечего дурить! — рявкнул тот, затаскивая его на крыльцо. — Ты что вообще себе позволяешь? Прекрати немедленно!

— Ну, пожалуйста, папочка! — рыдал тот, весь красный от слез. Изо рта текли слюни. — Я не хочу туда!

— Мне пора на работу. Некогда терпеть твои истерики.

Мальчик из последних сил вцепился отцу в ногу.

— Живо слезай! Из-за тебя бабушка с мамой опоздают на поезд. Перестань!

Красная бейсболка свалилась прямиком в грязь.

— Давай мы возьмем его с собой, — предложила мать, поднимая ее и отряхивая от пыли, прежде чем водрузить мальчику на голову. — Он, конечно, будет маяться со скуки, но ничего страшного, если он тоже поедет.

— Нет! — перебил ее отец, отцепляя от себя сына. — Не маленький уже, чтобы, чуть что, распускать сопли. Ты слишком с ним нянчишься. Иди! — добавил он мальчику, толкая его к двери, за которой ждал дедушка.

«Проверь почтовый ящик. Рагуил».

Я, разинув рот, оторопело уставилась на буквы в своем телефоне.

Как человек в состоянии психического срыва умудрился раздобыть мой номер?

Я всегда осторожничала, когда речь заходила о личной жизни. У меня не было ни аккаунта в «Фейсбуке», ни даже профиля на «ЛинкдИн». Для регистрации на онлайн-сайтах я завела запасную почту. Всегда крайне избирательно делилась контактами, в число которых никогда не входил мой домашний номер телефона. Поэтому я даже не представляла, как Протыкатель сумел найти его, не будучи крутым хакером.

Нацепив новую пару латексных перчаток, я спустилась к почтовым ящикам. Внутри лежала рекламная листовка доставки пиццы, флайер клининговой компании и большой манильский конверт, на котором черными чернилами было выведено мое имя. Почерк — тот же, что и в недавнем послании. Трясущимися руками я вытащила конверт.

«Зиба, соберись! Что за хрень с тобой происходит? Ты же не в пустыне ловишь главарей «Аль-Каиды», где тебя могут убить в любой момент. Ты в центре Лондона, у себя дома, и за спиной у тебя — весь Скотленд-Ярд».

Дрожа всем телом, я широкими шагами, перепрыгивая по две ступеньки за раз, влетела в квартиру. Захлопнула входную дверь. Накрыла обеденный стол защитной пленкой. Потом сфотографировала конверт, распечатала его и вынула содержимое.

Сложенный лист бумаги для принтера и два конверта поменьше. На одном была написана большая цифра «один». На другом — мои инициалы в верхнем правом углу.

Сперва я ознакомилась с текстом записки.

Я открыла нужный конверт, запустила руку в волосы — и закричала.

Автобус на повороте тряхнуло, и мальчик вцепился в подлокотники кресла. Школьный рюкзак лежал на полу между ног. Наклейка с Ти-рексом начала отслаиваться, а с бронтозавром — и вовсе порвалась пополам. Может, если попросить, мама купит новые в киоске на углу?..

Он смотрел в окно, высматривая свою остановку и держа палец на кнопке, чтобы нажать вовремя.

— Гляди в оба, — говорила утром мама, вытирая у него с подбородка арахисовое масло. — Не забудь, где надо выйти. Ты точно хочешь поехать сам? Я знаю, папа считает, что уже пора, но…

— Я справлюсь! — нетерпеливо перебил он, ища красную бейсболку.

Та валялась под диваном. Он нацепил ее задом наперед, как самые крутые мальчики.

— Ну, раз ты так уверен…

Она поцеловала его в макушку и пробормотала вполголоса, какой он уже, оказывается, большой.

Автобус приближался к нужной остановке. Мальчик надавил кнопку. Негромко звякнул сигнал, и над дверью зажглась красная лампочка. И, только выйдя из автобуса, мальчик вспомнил, что оставил свой рюкзак на полу под сиденьем. Теперь про новые наклейки можно забыть…

Было холодно, небо уже потемнело. Сгущались сумерки — так папа всегда говорил в это время года. А еще он говорил «мерзопакостно» и «льет так, что впору жабры отрастить». Мальчик представил, как у него на шее шевелятся жабры, и сунул руки поглубже в карманы куртки.

На улице было тихо. Наверное, все сидят дома, смотрят телевизор и пьют чай. Мальчик зашагал быстрее.

Он свернул за угол. Осталось совсем чуть-чуть. Слишком тесные ботинки громко шлепали по тротуару. Он бежал вприпрыжку, уворачиваясь от крокодилов, которые подстерегают в трещинах асфальта.

— Ну, здравствуй, малыш! — заступил вдруг ему дорогу дедушка. Откуда он здесь взялся? — Надо же, как удачно мы с тобой встретились…

Как, как, черт возьми, он умудрился отстричь мне волосы так, чтобы я не заметила?!

Я затряслась всем телом. Воздуха не хватало. Меня бросало то в жар, то в холод.

Я убедила себя, что Протыкатель блефовал, утверждая, будто был на месте преступления и заглядывал мне в глаза. Однако все-таки ошиблась. Это кто-то из моего окружения. Иначе он просто не сумел бы подобраться так близко.

Я снова провела рукой по волосам. Как я раньше не заметила, что сзади выхвачена целая прядь? И почему никто другой не сказал?

Когда он успел? Неужели проник ко мне в квартиру прошлой ночью? Нет, ни в коем случае. Сработала бы сигнализация. Да и следов взлома я не видела.

Тогда каким же образом?

Я закусила ноготь на большом пальце и задумалась.

Вернувшись вчера вечером, я вымыла голову и высушила волосы феном. Я всегда укладываю их, накручивая на массажную щетку. Будь одна прядь короче другой, я бы заметила.

Я вытащила изо рта палец и протяжно вздохнула, понемногу успокаиваясь.

Если вечером моя шевелюра была цела, значит, Протыкатель подстерег меня где-то уже после ухода из квартиры. Как он мог это сделать? Когда ему подвернулась возможность?

В кровь вдруг плеснуло адреналином. Живот свело.

На пресс-конференции!

Там было очень людно. Народу набилось — яйца отдавить, как говорили парни из спецназа. Или словно блох у дворняжки, если вспомнить любимые присказки Дункана.

В такой толпе легко подобраться сзади и незаметно отхватить прядь.

До сих пор я исходила из того, что Протыкатель — непрофессионал. Это соответствовало профилю дезорганизованного преступника. Но если он и впрямь был на пресс-конференции, значит, я ошиблась.

Потому что в конференц-зале присутствовали только полицейские и журналисты. Туда пускали по приглашениям. Строго по списку. Следовательно, если Протыкатель побывал сегодня в Скотленд-Ярде, значит, либо он служит в полиции, либо работает в СМИ.

И наиболее вероятным кандидатом на роль преступника — учитывая, как близко я к нему стояла, рассмотрев на лице каждый прыщик, — был Найджел Фингерлинг.

Может, не зря я с самого начала сочла его подозрительным?

Каким бы абсурдом это ни казалось, но теперь, по здравом размышлении, многое вставало на свои места. Усталость Фингерлинга и его тяга к сахару нынешним утром. Признаки наркотической зависимости. Психическая неуравновешенность, о которой говорил Джек. Все вполне соответствовало профилю.

Вдобавок недавно он расстался с подружкой. Это могло встряхнуть его настолько, чтобы снова взяться за нож.

Не говоря уже о том, как он разозлился, когда я отказалась с ним выпить. После чего он, будучи шизофреником, вполне мог на мне зациклиться.

А еще пишет чернильной ручкой. Причем, если вспомнить про пятно на рубашке, — черной.

Принято считать, что шизофреники не могут удержаться на работе, и зачастую так оно и есть. Однако, если пациент находится в стадии ремиссии, он вполне может справляться со служебными обязанностями. История знает примеры шизофреников с приличным послужным списком.

Не так давно я читала интервью с одной дамой-профессором в области права из Университета штата Сан-Диего, которая, страдая шизофренией, сумела получить «Грант для гениев» от фонда Макартуров[37]. Она говорила, что, невзирая на психопатические мысли и галлюцинации, способна работать со всей отдачей.

Пусть подобного рода шизофреники встречаются редко, Протыкатель может попадать в их число. Если это Фингерлинг, тогда понятно, откуда у него мой домашний номер телефона, как он сумел отстричь мне волосы и, возможно, за мной следить.

Однако в таком случае откуда на последнем месте преступления детали, выдающие дезорганизованного убийцу? Что я упускаю? Чего не замечаю?..

Первое, чему нас учили в спецназе, — не делать предположений. Как говорил один из моих инструкторов, «предположения — верная дорога в жопу».

Какой бы невероятной ни казалась мысль, что инспектор Скотленд-Ярда на самом деле серийный убийца, я не смела позволить себе такой роскоши: допустить, будто Фингерлинг ни при чем. Это станет фатальной ошибкой. По собственному опыту я знала, что доверие порой убивает быстрее, чем снайперская винтовка. На людей положиться нельзя — они слишком часто подводят.

Конечно, это вовсе не значит, что я должна ворваться в штаб-квартиру Скотленд-Ярда, обвиняя Фингерлинга во всех грехах. Доказательства пока были лишь косвенными, хотя неизменно сводились к одному. Прежде чем ставить в известность старшего инспектора Фэлкона, надо быть уверенной на сто процентов. Если укажу на Фингерлинга, а потом выяснится, что все-таки я не права, про дальнейшее сотрудничество со Скотленд-Ярдом придется забыть.

Впрочем, отсутствие определенности — еще не повод складывать руки. Пока я окончательно не исключу Фингерлинга, ни его, ни всю следственную бригаду привлекать нельзя. Пусть среди них немало приятелей Дункана — однако прямо сейчас я не могла позволить себе такой роскоши и кому-то довериться. В первую очередь хотя бы потому, что информацию они тут же будут сливать Фингерлингу, старшему следователю, ведущему дело.

Я расхаживала по комнате взад-вперед, стуча кулаком по ладони и снова и снова задавая себе одни и те же вопросы. Может, я схожу с ума? Неверно оцениваю ситуацию? Не помню даже, когда я последний раз спала восемь часов подряд. Я устала, топталась на месте. Может, раздуваю из мухи слона… Мне нужен объективный, взвешенный взгляд со стороны.

Я вытащила мобильник и нажала на контакт в самом верху списка. Раздался гудок, и затем:

— «Это Джек Вулф. Пожалуйста, оставьте сооб-щение».

Я не стала ничего говорить. Мне вообще не стоило ему звонить.

Джек знает меня как облупленную. Знает, что я не могу спать без включенного радио и что я всю квартиру перекрасила в желтый, пытаясь разогнать внутренний мрак. Он знает, что я в глубокой яме и питаюсь одними лишь тостами с джемом и что радостнее всего мне в те моменты, когда я завалена работой и не замечаю ничего вокруг.

И причина вовсе не в том, что я выворачиваю перед ним душу наизнанку — просто он умеет разглядеть всю ту хрень, что творится у меня в душе. Отчасти потому, что он журналист, но не только. Мы с ним на одной волне.

— Иногда мне кажется, Вулфи понимает тебя лучше меня, — замечал порой Дункан.

А я, хоть и отмахивалась — мол, глупости, — тем не менее признавала, что в чем-то он, пожалуй, прав.

От Джека у меня никогда не было секретов, но сегодняшнее стоит оставить в тайне. Нельзя никому доверять. Даже ему. Не потому что я считала, будто он меня предаст. Просто сейчас казалось, что умнее следовать приказам и никого не втягивать в это дело.

Если не послушаться, я подвергну опасности не только свою жизнь, но и жизни ни в чем не повинных людей на улицах города. Это Протыкатель заявил вполне однозначно. Мне не к кому обратиться за помощью.

И он проследит, чтобы так оно и было.

Вопрос лишь в том, каким образом ему удается за мной следить?

Я задумалась.

Инстинктивно выглянула в окно, встав сбоку, чтобы меня не заметили с дороги. Пусто — только двое рабочих заделывают яму, и женщина с зачесанными в пучок волосами тащит большое пугало.

Однако в стороне, чуть дальше по улице, стояла серебристая машина. Похожая на «Хонду». Может, там сидит Протыкатель? И это он ехал за нами вчера вечером?

Я слегка наклонилась, присматриваясь. К автомобилю ковыляла старушка с пакетом из «Моррисона»[38]. Она нашарила в сумке ключи, отперла замок и уселась внутрь. Когда машина отъехала, я разглядела, что это не «Хонда», а «Хёндэ». Они похожи, издалека их легко перепутать.

Итак, если он не видит меня с дороги, то как отслеживает мои перемещения?

Я задернула шторы, погасила свет и встала посреди гостиной, широко расставив ноги и подбоченившись. Внимательно оглядела комнату, мысленно отмечая каждый предмет.

Настольная лампа, телефон и старый томик Солженицына в мягкой обложке на тумбочке возле дивана. Три подушки — одна примятая с тех пор, как я спала, остальные лежат нетронутыми на том же месте.

Планшет, ручка «Паркер» и последнее письмо Протыкателя на обеденном столе. Бокал из цветного стекла и опустевшая бутылка вина на кофейном столике. На письменном столе — мозаичная пепельница, раньше принадлежавшая отцу. Бумаги, придавленные камнем, который Дункан нашел на пляже Чесил тем летом, когда мы ездили в Дорсет. Чашка из-под кофе. Карты. Схемы. Заметки.

Все лежало так, как я оставила. А что насчет книжных полок?

Вроде, книги стояли по местам; впрочем, я не могла знать наверняка — их чересчур много. Среди них могла затесаться лишняя, со скрытой камерой. Я сама так делала, вспомнить хотя бы операцию в Афганистане.

Я принесла табуретку и принялась просматривать каждый том, перелистывая страницы и прощупывая корешки. «Анализ поведенческих улик». «Руководство по классификации преступлений». Гениальная книга Джо Наварро «Я вижу, о чем вы думаете». «Охотники за разумом». «Исследования по психологии насилия».

Я прошлась пальцем по корешкам работ, собранных во время десятинедельной программы в Национальной академии ФБР в Квантико, куда меня приглашали пару лет назад. Одна бумага, никаких проводов.

Проверила прежних любимцев: «Беседа птиц»[39]. «Алхимия счастья»[40]. Сборник Руми[41], книга очерков Резы Барахени[42], рассказы Шахриара Манданипура[43].

Пусто. Пусто. Пусто.

Я глубоко вздохнула и провела рукой по волосам. Что дальше? Жучок в телефоне?

Включив трубку, прислушалась. Обычный гудок. Будь телефон на прослушке, во время разговора раздавались бы треск и шипение, а еще щелчки, когда подсоединяется вторая линия.

Надо позвонить кому-то, кто не захочет со мной общаться. Так будет проще услышать посторонние шумы. Я выбрала в списке контактов номер матери.

— Здравствуй, Эммелин. Это Зиба.

— О, здравствуй, милая… Дело срочное? А то я немного занята.

Кто бы сомневался.

— Нет, ничего такого. Просто решила узнать, как дела.

— О, замечательно. — Мать смущенно замолчала. — У тебя ведь все хорошо?

— Да, отлично. — Я выдержала паузу, прислушиваясь к тишине. Ничего. — Ладно, потом позвоню.

— Хорошо.

Мать с облегчением выдохнула.

Я повесила трубку. Телефон чист, хотя это еще не значит, что «жучок» не спрятан где-нибудь в комнате.

Пройдя на кухню, я сняла портативный радиоприемник и настроила его на прием сигналов в верхнем диапазоне волн. Затем медленно прошлась по квартире, водя прибором вдоль стен — вверх и вниз, пока не проверила каждый сантиметр. Никаких посторонних тресков или визга.

Где же он может быть?

Я принялась рыться в платяном шкафу. Там царил бардак, словно разорвалась граната.

Наконец в старом ботинке нашелся давно потерянный фонарик.

Я зажгла все лампы и просветила зеркала. Сперва то, что в спальне — ручной работы в полный рост, — потом в коридоре: персидское с эмалированной вязью. Опять-таки ничего.

Проверила каждый выключатель и розетку. Датчики дыма, лампочки и светильники.

Поискала на потолке пятна свежей штукатурки. Просветила фонариком задние стенки и дно мебели. Проверила, не смазана ли пыль, работают ли замки.

Ничего. Протыкатель был в моем доме, разузнал номер телефона, но в квартиру не проник. Прослушки нет. Скрытых камер — тоже.

Я встала посреди гостиной, скрестив на груди руки и закусив нижнюю губу.

На дальней стене висела фотография, где мы с Дунканом разрезали свадебный торт. Мы оба улыбались, он глядел на меня сверху вниз, пока мы кромсали ножом коржи — ванильные, потому что от фруктовой выпечки у Дункана начиналась изжога. Как и у моего отца в свое время.

Показалось вдруг, что с тех дней — когда мы были вместе — миновала целая вечность. Словно в прошлой жизни. Эдакие обрывки сказочного сна…

Сейчас реальным было только одно — письма Протыкателя. Я терпеть не могла, когда мне указывают, что делать, — особенно психованные убийцы, — но сейчас не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться его правилам.

Рагуил зашел через главный вход и расписался. Сейчас он встретится с парнями, обсудит новый план и…

Сердце в груди частило автоматной очередью. Я не привыкла играть по чужим правилам. Не привыкла быть мишенью.

Не факт, что Протыкатель — именно Фингерлинг, но он присутствовал сегодня в зале для пресс-конференций. Поэтому, прежде чем распечатывать первую подсказку, надо выйти из Сети. Что бы я ни говорила Пэдди, брать на себя лишний риск я не собиралась — особенно когда на кону стоит не только моя жизнь, но и жизни окружающих.

Хоть я и не нашла в квартире «жучков», на ноутбуке или в телефоне может быть установлена скрытая программа для прослушки. Квартиру я обыскала сверху донизу, но, видимо, все-таки что-то упустила из виду. Каким-то образом Протыкатель за мной наблюдает, раз сумел отрезать волосы, и если он вдруг решит, что я нарушаю правила игры, то один бог знает, чего тогда ждать.

Я вытащила из телефона сим-карту и батарею — только так можно скрыть свои передвижения. Просто выключить — мало. Не знаю, насколько Протыкатель подкован в технических вопросах, но при должном умении хакеры способны получать информацию о местонахождении даже неработающего аппарата. А если установить шпионское программное обеспечение, то и скачивать данные.

Я не новичок в подобного рода вопросах. В пустыне мне доводилось даже похищать людей. По ту сторону прицела я оказалась впервые. Тем более на гражданке.

От адреналина меня потряхивало. Я уставилась на конверт с цифрой «один». В предыдущем были мои волосы. Какая гадость может лежать в этом?

Я взяла со стола ножик для бумаг — маленький, золотой, с эмалированной узорной ручкой. Реликвия из древнего государства. Еще одна вещь, которую мать порывалась выкинуть после смерти отца.

Просунув нож в бумажную щель, я надрезала край конверта. Украдкой перевела дух — внутри лежал один лишь листок бумаги. Первая подсказка Протыкателя. Впрочем, радовалась я недолго.

Это еще что за белиберда?!

Вверху страницы был намалеван рисунок чернилами — жираф в футболке и в перчатках как у Микки-Мауса. А под ним — загадка.

Рагуил

Восемнадцать, один…

Я поскребла ногтями затылок.

Судя по всему, на пресс-конференции я попала в точку. Протыкателя терзало страшное чувство вины. Он утверждает, будто испытание нужно не только для того, чтобы я лучше его узнала. Это своего рода проверка. Если мне удастся остановить его прежде, чем он убьет следующую жертву, он поймет, что Господь больше не желает от него крови.

А значит, он не так уж в себе уверен.

При других обстоятельствах я постаралась бы его выманить. Сыграла бы на сомнениях и заставила сдаться полиции. Однако сейчас он сам задавал правила игры. Мне оставалось лишь покорно их соблюдать и надеяться, что я сумею спасти следующую жертву от незавидной участи.

Обычно я любила головоломки. Собирала кубик Рубика за шестьдесят секунд, за четыре минуты разгадывала самый сложный кроссворд с последней страницы «Таймс»… Беда в том, что мне отвели слишком мало времени. До семи вечера. То есть меньше, чем два с половиной часа.

Секунды бежали одна за другой. На кону была человеческая жизнь. И я понятия не имела, чья именно и как ее спасти.

— Давай посмотрим лодочки у канала, — предложил дедушка, беря мальчика за руку.

— Давай… — тихо ответил тот, опуская голову.

Если отказаться, папа потом отхлещет по щекам за грубость. Папа любит дисциплину. Мальчику иногда казалось, он в папиных глазах все делает неправильно.

А вот мама — она другая. Она никогда не кричит.

Дедушка поцеловал мальчика в макушку и вдохнул его запах.

— Кудряшка ты моя… — пробормотал он.

Мальчик скривил нос — от едкой вони сигарет тошнило.

Шагая вслед за дедушкой, он вспоминал одну сказку. Им сегодня читал ее учитель. Про игрушечного мальчика, у которого рос нос всякий раз, когда он врет.

Дедушка не любит, когда врут. Он говорит, что мальчики, которые не умеют хранить секреты, вырастают ворами и мерзавцами.

На другой стороне улицы стояла миссис Аткинс и разговаривала с мясником. Патрик из школы пинал на тротуаре камешек. На мальчика никто не глядел.

— У меня есть для тебя подарок, — сказал дедушка.

У мальчика перехватило горло. Он знал, что это будет за подарок и чем придется за него платить.

Он взял шоколадный батончик и проглотил, почти не жуя. Чем быстрее начнется, тем скорее закончится.

Они шагали к Кэмден-Локу. Обычно мальчику нравился здешний рынок. Вкусно пахло специями и пиццей. Все было ярким, люди смешно одевались. Еще у них торчал пирсинг во всяких местах. И подошвы забавно шлепали по булыжной мостовой.

Однако сегодня они не стали задерживаться среди торговых палаток. Дедушка пробирался сквозь толпу, зачем-то натянув мальчику на голову капюшон, хотя дождя не было. Он провел его через мост и по каменным ступенькам спустился к самому каналу.

На набережной стояла тишина. В маслянистой воде покачивалось несколько красно-желтых лодок. Точнее, плавучих домов — так их правильно называть. В школе рассказывали, что раньше такие лодки перетаскивали лошадьми, но сейчас там живут люди. Лошадей давно нет.

Однажды мальчик видел лодку с огородом на крыше. А в другой раз — как на палубе загорает толстяк, и живот у него такой огромный, что не помещается под спасательным жилетом.

Сегодня толстяка не было. Вообще никого не было.

Ничто так не подстегивает соображалку, как нехватка времени. Причем фатальная, в буквальном смысле слова. Стоит ошибиться — и какой-то несчастный лишится жизни. Загадку надо решить любой ценой.

Беда в том, что я не представляла, с какой стороны к ней подступиться.

Ля ля ля ля ля, ля ля ля ля ля…

Скорее всего, это из песни. Ля-ля-ля…

Но что за песня и при чем здесь числа? Или это дата? А может, время? И к чему жуткий на вид жираф?

Я попыталась напеть мотив. Слава богу, никто не слышал мои потуги, потому что голоса я была лишена начисто.

Мелодия показалась на удивление знакомой, но откуда — я не помнила. Вот бы привлечь на подмогу ребят из Скотленд-Ярда… Однако, как точно подметила мама после отцовских похорон, хватит мечтать о всяких глупостях и витать в облаках.

Решать загадку предстояло своими силами.

Обычно головоломки давались мне легко, только не сегодня. Чем отчаяннее я пыталась вспомнить мотив, тем упорнее от меня ускользало название песни.

Стиснув кулаки и сжимая зубы, я мерила шагами персидский ковер в гостиной.

Думай, Зиба, думай, чтоб тебя!

Рагуил

Восемнадцать, один…

Итак, загадка делится на четыре части.

Первая строфа — явная отсылка к детству. Я нервно закусила палец. Мальчик, игра… Может, жираф — тоже про детей? Я включила ноутбук и запустила поиск. Ничего, только какой-то семейный ресторан, и его логотип совсем не похож на картинку Протыкателя. Может, парк развлечений? Там порой встречаются причудливые зверушки…

Я напечатала в строке поиска «Великобритания парк развлечений логотип» и выбрала вкладку «картинки». На экране появились изображения всяческих тварей. Танцующие осьминоги. Розовые слоны в балетных пачках. Крокодилы в пробковых шляпах.

И ни одного жирафа.

Если не парк и не ресторан, что тогда? Лишь с третьей попытки я сообразила, что ответ кроется прямо на виду: «Выбирай сама игру».

Неужто все так просто? Магазин игрушек?!

Впрочем, нет, не просто. В Лондоне их тысячи. Какой именно — еще предстоит разгадать.

Протыкатель должен был оставить мне ключик… Я плюхнулась на диван. Его затея сработает лишь в том случае, если загадка поддается толкованию.

Уй! Это еще что такое?

Что-то острое впилось мне в бедро. Я привстала и вытащила из-под подушек дивана ручку. Пэдди забыл.

«Хотелось бы знать, что такого особенного в цифре «семь», — сказал он, когда мы ломали головы над первым посланием Протыкателя. «Посчитай количество букв», — предложила я, догадавшись вдруг о своем прозвище.

Я подскочила на месте. А может, в этом и есть подсказка? В его одержимости числами?

Я уставилась на цифры в верхней строке: Двадцать, шестнадцать, одиннадцать, девятнадцать, восемнадцать, двадцать один, девятнадцать…

Если не дата и не время, то что? Какой-то код? И если так, то что за шифр используется?

Я снова запустила руки в шевелюру. Он ведь может быть каким угодно!..

Часы тикали. Протыкатель не позволил бы мне споткнуться на первом же шаге. Иначе его задумка провалилась бы. А значит, чтобы разгадать загадку, не обязательно быть Аланом Тьюрингом[44].

Наверняка он использовал самый примитивный код. Я схватила со стола блокнот и ручку.

Какой именно, какой?

Почесав еще пару минут в затылке, я вдруг сообразила. Вот же ключ к шифру! Прямо под загадкой!

Сердце у Рагуила стучало так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Он ждал этой минуты уже очень давно. Мечтал ощутить липкий жар крови. Увидеть глаза дьявола в тот миг, когда их покидает жизнь.

Мечта вот-вот станет реальностью. От волнения его потряхивало.

Он так давно не спал, что уже и забыл, каково это. Однако сегодня будет по-другому. Сегодня он уснет крепким сном. И никакие голоса ему не помешают.

Рагуил достал из пакета новую хлопчатобумажную рубашку, и его снова пробило дрожью.

Темная фигура в углу отплясывала джигу.

Синие брюки висели в шкафу — выстиранные и выглаженные. Каждая штанина семь раз обработана паром. Брюки вытащены из шкафа и повешены обратно семь раз. Семь раз надеты и сняты. Семь, семь, семь. Сегодня все должно быть идеально, каждая семерка — шаг к успеху.

Рагуил разделся перед зеркалом, залюбовавшись мышцами на груди. Они дались ему нелегким трудом. Приходилось каждый вечер тягать гантели, видя, как багровеет с натуги лицо и блестит взмокшая кожа. И в красках представляя то, ради чего старается.

— Я дам тебе меч Духа, — зашептали голоса.

Рагуила трясло от нетерпения.

Он — как натянутый лук. Словно кошка, крадущаяся в высокой траве.

Рагуил повернулся лицом к востоку, в сторону Иерусалима, встал на колени и сложил в молитве руки.

Зазвонил будильник. Бип. Бип. Бип. Рагуил встал, поправляя брюки. Пора.

На фикусе висели два мертвых листочка. Мерзких, неряшливых. Он торопливо оторвал их, пристегнул ножны к голени и заспешил к выходу, где ждала колесница.

Я завела «Порше» и отъехала от обочины, чуть не задавив черную кошку, которую угораздило именно в этот момент проскочить под колесами.

Первые строчки я расшифровала, но оставшаяся часть загадки яснее не стала.

Наверное, тоже как-то связано с детьми. И объясняет, где лежит следующая подсказка. Но что мне хочет сказать Рагуил?

«Унижения терпел». Намекает, что его предали? И, учитывая предыдущие строки, закончилось все весьма печально?..

Но кто его обманул? Человек, которого он называет дьяволом?

Свернув на Гроув-Энд-роуд, я заметила в потоке машин серебристую «Хонду». Водитель надвинул на лоб кепку, нацепил шарф и темные очки, поэтому лица я не разглядела. А вот машину узнала. На капоте вмятина чуть выше левой фары — точь-в-точь как у вчерашнего автомобиля.

Это что, Протыкатель? Следит за мной?

Я резко свернула на Серкус-роуд, затем, столь же внезапно, — на Элм-Три-роуд, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида: поедет за мной «Хонда» или нет. Та куда-то запропастилась.

Должно быть, водитель понял, что его засекли. Я, внимательно оглядев дорогу, вернулась обратно на магистраль и прибавила газу.

Возле кинотеатра «Одеон» собиралась пробка; судя по нетерпеливым гудкам, надолго. Я взглянула в зеркало и в нарушение всех правил свернула на Фэрфакс-роуд. Сзади опять возмущенно загудели — на сей раз в мой адрес.

Я помчалась вниз, подрезав красную «Микру» и заработав еще несколько проклятий. Свернула за угол Уэйтроуз и направилась к станции метро «Финчли-роуд». Здесь машин было меньше, но, как назло, на каждом углу стояли светофоры. Я бы на них плюнула, но дорогу преградил белый фургон с надписью «помой меня» на задней пыльной дверце.

Я нетерпеливо постукивала пальцем по рулю. Ничего не поделаешь, придется ждать…

Что бы это значило? Получается, Протыкатель говорит про нас двоих? И мальчик — это он? Но при чем здесь игра, которую надо выбрать?

Он направил меня в магазин игрушек — самый крупный в Лондоне, битком набитый всякой всячиной. Значит, намекает, что там спрятана следующая подсказка. Я же не могу искать наугад. Тогда как?

Ответ наверняка кроется в этих строках. Он — мальчик, поэтому уступает мне право самой выбрать игрушку. Только откуда ему знать, что именно я выберу?

Он не имеет ни малейшего представления, с чем я играла в детстве, поэтому ответ должен быть очевиден. Какой-то стереотип, максимально девчачий.

Светофор наконец сменился, и машины тронулись с места.

Кукла?

Крайне нетолерантно по нынешним меркам, но подходит.

На часах — больше пяти. Движение по выделенным полосам уже ограничили. Плевать. Если придет штраф, оспорю, а если не получится — малая плата за чью-то жизнь.

Засигналив, я свернула налево под ошалевший от такой наглости двухэтажный автобус и рванула по пустой полосе, едва не пропустив поворот к магазину.

На парковке, выходя из машины, снова заметила серебристую «Хонду» с помятым капотом, припаркованную в трех рядах позади.

Водителя в салоне не было.

Неужели Протыкатель ждет меня в магазине? Наблюдает из укромного уголка? Хорошо бы, если это оказался Фингерлинг — по крайней мере, тогда я знала бы, с кем имею дело. Почему-то, когда за тобой следит знакомый тип, не так страшно — пусть даже он серийный маньяк-психопат.

Плюнь-ка ты, Зиба. Потом разберешься.

Если преступник здесь, я совсем не похожа на его обычных жертв. Не подхожу под типаж. Кроме того, он хочет, чтобы я участвовала в игре. Следовательно, убивать меня нет никакого резона.

Впрочем, это вовсе не означает, будто я в полной безопасности. Если он вдруг решит, что я нарушила правила, то непременно возьмется за нож — уж в этом можно не сомневаться.

Проходя сквозь автоматические двери, я огляделась. Никого подозрительного не заметила, хотя Протыкатель мог умело затеряться в толпе.

Мимо прошагала пухлая девушка, поправляя на ходу волосы, собранные в конский хвост. На ней была синяя форменная футболка и бейджик с именем.

— Не подскажете, где здесь можно посмотреть кукол?

Та неспешно, со скучающим видом, повернулась ко мне.

— Вам каких? Барби, диснеевских принцесс?..

— Эээ… Я…

— У нас есть «Май литтл пони: девочки из Эквестрии», «Паркер: наше поколение», «Хэппи Чу-чу», «Бэби-борны», «Бэби-Аннабель», «Кэббидж-пэтч». Вам какие нужны? — выдала та, изучая свои ногти.

Господи… В мое время в детском саду были обычные пластиковые пупсы. Когда игрушки успели обзавестись собственными брендами?

— Давайте вы просто покажете нужный отдел, — сказала я, поражаясь тому, как Протыкатель умудрился спрятать подсказку среди такого впечатляющего ассортимента игрушек.

— У меня сейчас перерыв. Посмотрите сами в той стороне. — Она обвела рукой половину зала. — Если не найдете, что нужно, позовите другого продавца.

— А вы не могли бы просто…

— Извините, у меня пере… — повторила та, исчезая прежде, чем успела договорить фразу.

Замечательно!

В нужной стороне располагалось более тридцати витрин, и почти половина из них заставлена куклами. В коробках. В колясках. В дворцах. С конными экипажами. На любой вкус и кошелек.

Ошалев от такого разнообразия, переливающегося блестками всех цветов радуги, я решила: буду проходить ряды по очереди. Хорошо, что они пронумерованы. Начну с первого, а там поглядим.

Я брала коробку за коробкой, осматривала принцесс и розовощеких русалок со всех сторон — впустую. Ничего.

Добравшись до конца первого прохода, краем глаза заметила размытый силуэт — словно кто-то прятался за витриной. Причем этот «кто-то» был в очках. И кепке.

У меня что, и впрямь разыгралась паранойя? Или за мной в самом деле следят?

Прижавшись спиной к полкам и стиснув кулаки, я медленно двинулась вперед, но, когда завернула за угол, там уже никого не было. Сжав зубы и пытаясь усмирить заходящееся в груди сердце, я обвела проход взглядом. Пусто. Впрочем, это еще ничего не значит. Магазин большой, здесь есть где спрятаться.

В висках застучала кровь. Снова поворачиваясь к полкам, я невольно отметила всю парадоксальность ситуации. С моим боевым опытом мне впервые доводилось обороняться.

Трясясь от напряжения, я принялась за поиски.

Двадцать минут спустя, так ничего и не обнаружив, я задумалась, нет ли другого способа добиться желаемого. Пока я дошла лишь до конца пятого прохода. Если буду продолжать в том же духе, найду искомое аккурат к назначенному часу.

Было уже семнадцать тридцать. До дэдлайна оставалось полтора часа. Надо ускорить поиски.

Думай как Протыкатель. Где он мог спрятать подсказку?..

Я прижала пальцы к вискам и задумалась, намеренно прогоняя из мыслей образ Фингерлинга. Хоть он и был самым вероятным подозреваемым, я вполне могла ошибиться, поэтому нельзя, чтобы сейчас он путал мне карты.

Загибая пальцы, я принялась вспоминать ключевые характеристики профиля. Религиозность. Бредовое состояние. ОКР. Повышенная тревожность.

Тревожность. Может, в этом вся суть? Когда Протыкатель прятал здесь очередную подсказку, наверняка он сильно нервничал. А значит, искал успокоения. Знака свыше.

Я оглядела магазин. В каждом проходе висели вывески с номером ряда. Я стояла в пятом. Для Протыкателя эта цифра ничего не значит. А как насчет седьмого? Если там не трансформеры или танки с грузовиками, туда бы он и отправился!

На бегу я споткнулась о валявшийся на полу водяной пистолетик. Чтобы не упасть, схватилась за коробку с велосипедным шлемом, и товар посыпался с полок. Перепрыгнув через летящие во все стороны коробки, я ринулась в седьмой проход.

Оказавшись на месте, по запаху поняла, что здесь и надо искать: воняло горелым мусором, гнилыми фруктами и уксусом. Так же пахло у меня в коридоре — это амбре теперь прочно ассоциировалось с Протыкателем. Причем вонь стояла такая, что резало глаза.

По спине пробежал холодок. Я дернула головой, суетливо глядя по сторонам. Затаила дыхание. Он что, где-то рядом?..

На меня с любопытством уставилась тощая женщина с туго забранными в пучок волосами. Она отчего-то выглядела знакомой — правда, я была на взводе, могло и померещиться…

Из охотника превратившись в добычу, я совершенно не контролировала ситуацию. Такая игра мне не нравилась.

Я глянула на часы. Может, убийца здесь, а может, и нет. Надо искать куклу.

Повернувшись к витрине, я вновь принялась перебирать товар. Полки были забиты игрушками: детскими колясками, мебелью, пластиковыми пупсами… В торце витрины стояли фигурки с короткой мальчишечьей стрижкой и карими глазами. Надпись на коробке гласила: «Кукла Дейви».

Вот оно! Единственная кукла-мальчик в проходе номер семь. Но до чего же их много… Все равно что искать целый патрон на полигоне после учений.

Я хватала куклы одну за другой, переворачивала, трясла и прощупывала одежду.

Пусто. Ничего.

Ну что за хрень… Хотя нет, погодите-ка!

У задней стенки были спрятаны тринадцать кукол. Изуродованных — с остриженными волосами, чумазыми лицами, стянутыми до ботинок штанами. К запястью одной из них узлом-восьмеркой была прикручена бумажка.

Ха!

Тринадцать кукол в седьмом проходе. Опять числа. Первая строчка загадки. Протыкатель не просто дал мне название магазина, он еще и подсказал, где надо искать.

Двадцать, шестнадцать, одиннадцать, девятнадцать, восемнадцать, двадцать один, девятнадцать, тринадцать.

Если сложить все числа, получится сто тридцать семь!

Причем это не единственное, что я сейчас поняла.

Я догадалась заодно, как убийца выбирает себе жертв.

Девушка на кассе, пробивая покупку, смерила меня подозрительным взглядом.

— Это вы сделали? — спросила она, кивая на куклу Дейви.

— Я такой ее уже нашла.

— Она же испорчена!

— Я ее покупаю, так что какая вам разница, кто это сделал?

Та нахмурилась.

Я шлепнула на стол двадцатку. У меня нет времени на разговоры. Если б только при себе был ордер…

— Надо сообщить менеджеру.

Девушка нажала на кнопку.

Прежде чем я успела вставить хоть слово, на весь магазин громогласно прозвучало:

— Менеджера на пятую кассу. Вскрытый товар. Кукла Дейви.

Еще чего не хватало! Что, если Протыкатель решил, будто я зову на помощь?

За витриной с открытками что-то мелькнуло, словно за нею прятался человек. Из отдела с надувными лодками на меня поверх коробок с детскими бассейнами уставился мужчина в спортивной кепке.

Я напряглась всем телом и часто задышала.

— Примите наконец оплату. Я тороплюсь.

— Простите, надо дождаться менеджера. Я пока пробью покупки следующего покупателя.

Кассир поманила стоявшую за мной женщину с целой горой товара в тележке.

— У меня нет времени ждать! — Я стиснула кулаки.

— У нас такие правила.

Девушка принялась сканировать коробки.

— Простите, а вы можете убрать пластилин? Я не думала, что выйдет такая большая сумма…

— Могу. Но тогда придется пробивать все заново.

— Ничего страшного.

Твою мать! Они издеваются?

Я огляделась. Менеджера не видать.

— Она вообще скоро придет? — спросила я у кассира.

Та, демонстративно закатив глаза, наклонилась к микрофону.

— Менеджера на пятую кассу.

Да уж, не этого я ждала…

— Трейси, ты можешь меня подменить? — крикнула вдруг кассир девушке, расставлявшей рулоны упаковочной бумаги. — У меня перерыв начинается.

Только не это…

Да на хрен всех вас!

Швырнув деньги на прилавок, я схватила куклу.

— Стойте! Куда вы!

Мне наперерез бросился охранник-здоровяк. Я ужом проскочила мимо.

— Стой, полицию вызову! — крикнул тот, кинувшись за мной.

Я оглянулась. Нас разделяли каких-то два метра. Я припала к земле и понеслась вперед, стараясь не вскидывать высоко ноги и держа руки строго под прямым углом.

Сзади по асфальту грохотали шаги — охранник бежал так близко, что я слышала его пыхтение. Надо оторваться.

Я принялась дышать носом, выдыхая воздух через рот, чтобы кислорода было больше и при каждом вдохе он заполнял не грудь, а живот. Выгнула вверх пальцы, набирая темп, и увеличила шаг.

Не зря я проходила подготовку в спецназе.

Три метра. Два. Один.

Я прыжком заскочила в машину и рванула с места, едва не переехав охранника. Тот схватился за рацию — сообщить о краже.

День с каждой минутой становился все веселее.

Вода в сумерках казалась совсем черной. Шумно плескался гусь, окуная голову, но выныривая без добычи. В воздухе пахло бензином, крепкими сигаретами и особенно дедушкиным лосьоном после бритья.

Мальчик плакал.

— Мне не нравится, — шепотом жаловался он.

— Нравится, — отвечал дедушка. — Уж я-то знаю.

Он говорил очень строго, совсем как папа, когда тот сердится.

Мальчик, шмыгая носом, качал головой.

— Нет.

— В любом случае ничего уже не поделать, — заявил дедушка. — Если кто-то узнает, что ты натворил, будет только хуже. Никто не захочет с тобой дружить.

Мальчик затрясся. Его затошнило.

Это он виноват. Надо было что-то сделать. Сказать кому-то раньше. А он побоялся. А теперь уже поздно.

Если кто-то узнает, что он позволял дедушке с собой вытворять, тогда от него все отвернутся. Никто не станет с ним разговаривать. Даже мама — и та его возненавидит.

Мальчик зарыдал еще громче. Икнул, жадно глотая воздух.

— Хватит! — Дедушка тряхнул его, сильно сжимая за горло. — Я кому сказал, хватит. А ну прекрати! Сейчас же!

Нож приятно холодил кожу. Рагуил прошептал имя Зибы Мак. Стены тихо вздохнули.

Несясь по дороге, я думала о том, что удалось выяснить. В письме Протыкателя говорилось о давней обиде; загадка намекала, что это случилось с ним в детстве, а кукла окончательно расставила все по местам.

Он нарочно назвал себя в первой загадке «мальчиком», а вторую решил оставить рядом с куклой. Этой игрушкой он обозначил себя. И лицо ей неспроста измазал краской.

Есть множество маркеров, которые опытные психологи наблюдают у детей, переживших сексуальное насилие. Энурез. Частая мастурбация. Уродование кукол — в частности, закрашивание им лиц.

Дети нередко проецируют свои эмоции на неодушевленные предметы. Уничтожая игрушки, они тем самым выплескивают чувство отвращения к себе и бессилие. Это помогает справиться с болью и выразить ярость, которую они испытывают, но не смеют показать.

Протыкатель с помощью куклы рассказал мне, что пережил в детстве и что при этом чувствовал. Загадка говорила о том же:

В контексте жестокого обращения с детьми строки обрели смысл.

Педофилы часто начинают с того, что обхаживают своих жертв. Осыпают их подарками, угощают лакомствами, чтобы ребенок чувствовал себя особенным и держал их игры втайне от родителей.

Затем извращенцы позволяют себе невинные на первый взгляд ласки — приобнять, взъерошить волосы… Физический контакт становится плотнее, но происходит это постепенно; между жертвой и нападавшим к тому времени возникает доверие, поэтому ребенок не жалуется.

Потом, после акта насилия, ребенок считает, будто это он поступил неправильно и сам виноват в случившемся. Следовательно, молчит — боится, что ему не поверят. Или, что еще хуже, его будут ругать.

Видимо, именно это и произошло с Протыкателем.

Было весело играть (подарки, угощения).

Станет тошно поутру (насилие).

Лишь один я грех имел (он винит в случившемся себя).

Унижения терпел (явная двусмысленность: говорит о предательстве и завуалированно намекает на интимные отношения; причем, судя по манере выражаться, всю вину возлагает исключительно на обидчика).

Если Протыкатель пережил в детстве насилие, то в целом он разделяет судьбу многих серийных преступников. Кукла позволила мне понять кое-что еще. Объяснила, почему он выбирает себе жертв.

Я ошиблась. Он убивает не потому, что объявил крестовый поход против геев, и не потому, что стыдится своей ориентации. Не так — он выбирает себе жертв, которые напоминают ему обидчика. Истинный объект его ярости.

Следующая подсказка вполне может намекнуть, кто он такой.

На часах — семнадцать пятьдесят один. Оставался всего час до убийства следующей жертвы. У меня на руках была лишь вторая подсказка, которая может привести к третьей и еще бог знает какой по счету. Если я не справлюсь, умрет человек. А я до сих пор не знала, кто бы это мог быть.

Уже в который раз мне пришло в голову, что весь этот квест может оказаться уловкой. Гениальная затея — отделить меня от остальной команды и лишить возможности позвать на помощь. Протыкатель вряд ли служил в спецназе, но это еще не значит, что он не способен устроить отвлекающий маневр с одного фланга, а напасть — с другого.

У меня паранойя, или я впрямь попала?

Я не подхожу под описание жертв, однако убийца — психопат, шизофреник. Что, если по велению свыше он начнет вести себя иначе? Услышит в голове другой приказ?

На первой пресс-конференции я описала его психологический портрет. Допустим, мое выступление ему не понравилось. Покарать человека, который публично его унизил, весьма в духе архангела мщения. В Библии есть немало мест, где требуют не спускать подобных оскорблений.

Не лучше ли все-таки позвонить в Скотленд-Ярд? Рассказать ребятам, что происходит? Только можно ли? Я ведь до сих пор не уверена, что в деле не замешан кто-то из них… Нет, надо идти по подсказкам в одиночку.

Смерть мужа хоть и подкосила меня, зато сделала сильнее. Я лишилась единственного человека, который был мне дорог. Терять больше нечего. А значит, в отличие от других, мне можно рисковать.

Я заехала на стоянку «Теско» и заглушила мотор. На парковке были сотни машин. Среди них меня не найдут. Беда в том, что я понятия не имела, в каком направлении двигаться дальше.

В первой подсказке шла речь про магазин игрушек. О чем говорит вторая?

Есть очевидный намек на насильника, «злого старика». Отсылка к известной детской песенке «Ты на лодочке плывешь», которая лишний раз подчеркивает, что ответы надо искать в давнем прошлом.

Но где здесь намек, куда мне ехать?

Нужное место должно находиться рядом с водой, учитывая аллюзии к лодкам и причалам…

Однако, если следующая подсказка спрятана на берегу Темзы, мне конец. Я ни за что в жизни не доберусь туда вовремя. Не говоря уж о том, что река тянется на двести миль и новая подсказка может лежать где угодно…

Я еще раз перечитала стишок.

Там у старого причала…

В голове забрезжила одна идея. А если речь не про реку? Что, если речь про канал?

Вдоль Риджентс-канала тринадцать шлюзов. Но мне нужен только один — идеально вписывающийся в картину.

Кэмден-Лок!

Внезапно я поняла, куда ехать.

Я завела двигатель. Чем скорее найду следующую подсказку, тем быстрее пойму, кого спасать. Остальные жертвы — лишь суррогат, жалкие копии человека, которого убийца ненавидит по-настоящему.

Крайне важно установить его личность, потому что этот человек напрямую связан с убийцей.

Выяснив, кто он такой, можно будет наконец разоблачить Протыкателя.

Забудьте, что все дороги ведут в Рим. Нынче все пути сошлись в Кэмдене. Там нашли тело Эйдана Линча, нашли последних убитых. Там, если верить географическому профилю, живет Протыкатель. И там же, по всей видимости, меня ждала третья подсказка.

Однако чем это место так примечательно?

Опыт говорил, что дело не в удобном расположении. В Кэмдене с Протыкателем случилось нечто важное. Поэтому он постоянно туда возвращается. Сводит старые счеты. Исправляет былые ошибки.

Я подъехала к «Раундхаусу»[46] в восемнадцать ноль три. Буквально долетела — но время все равно утекало слишком быстро. Оставалось меньше часа. Следующую жертву вот-вот убьют. И, как подсказывало воспаленное сознание, не обязательно это будет очередной седовласый гей.

Все еще оставалась вероятность, что главная добыча — я.

На обочине не оказалось свободных мест, поэтому я бросила машину вторым рядом. Наверняка выпишут штраф, но плевать. Сейчас главное — найти очередную подсказку.

Невзирая на будний день, рынок был переполнен. На улице толпились готы, подражатели бог знает кому, люди в армейских куртках, в пирсинге и с волосами всех цветов радуги. Под ручку, едва переставляя ноги, бродили парочки неопределенных полов.

— С дороги! — крикнула я, пробираясь сквозь толпу.

Пробежала мимо доски объявлений, где висел свежий выпуск «Ивнинг пост» с броским заголовком: «Протыкатель снова нанес удар!»

— Представляете, говорят, трупы находят где-то неподалеку, — с волнительной дрожью рассказывала кому-то американская туристка.

В толпе я заметила патрульного. Тот стоял, подбоченившись, и внимательно озирал рынок. Глянув в мою сторону, потянулся за рацией.

— Эль двадцать два ноль шесть…

Дальнейшее утонуло в рыночном гаме, но по движению губ я поняла, что ему передали сообщение. Может, ищут воришку из магазина игрушек?..

Я нырнула в толпу. Надо спешить!

До причала было рукой подать, но туда еще нужно добраться.

Рынок пульсировал жизнью. Люди фотографировались, позировали уличным художникам, жевали на ходу тандури или индонезийскую пищу. Торговцы наперебой зазывали в свои палатки: «Натуральная кожа! Недорого!» Густо пахло китайской лапшой и индийскими специями. Гомонили голоса на всех языках мира.

— Пустите! Дайте пройти!

Я локтями прокладывала себе путь.

Мост мелькал впереди миражом — совсем близко, но такой недосягаемый…

Я перешла на бег. Подошвы громко застучали по асфальту.

Вдруг меня словно окатило ледяной водой; в кровь плеснуло адреналином.

По всему рынку разносился топот и шарканье босых ног, однако в общем гаме скорее чувствовался, нежели слышался, иной звук. Осторожный, размеренный, в такт моим шагам. Кто-то шел за мной — след в след.

Пробираясь сквозь толпу, я прибавила ходу, чтобы оторваться от преследователя.

Когда я начинала служить в разведке, мне поручили следить за одним подозреваемым в терроризме в надежде, что тот выведет нас на организаторов. Я не упускала его из виду несколько недель. Научилась держать дистанцию в десять метров между мной и целью. Не поднимать головы, быть готовой к тому, что он в любой момент обернется; тогда надо ровным шагом пройти мимо и добраться до ближайшего укрытия, а уже оттуда осмотреться.

Я научилась не сбиваться с шага, если меня вдруг засекли. Одеваться неброско — ничего яркого или черного. Носить в сумке сменный комплект одежды. Сливаться с окружением. В Тегеране я надевала хиджаб. В Мадриде — черные очки.

Шаги стали громче и быстрее. Кто бы ни шел за мной, он не знал правил игры. Не умел держать дистанцию. Однако это не значило, что он не представляет угрозы.

Я ускорила шаг. Преследователь тоже. Я побежала, придерживая рукой стучащую по бедру сумку. Он побежал вслед за мной. Я оглянулась и, разумеется, тут же зацепилась за что-то ногой и упала, ободрав коленку. Приподнялась на четвереньках и, не торопясь вставать, обвела рынок взглядом.

Тогда-то я и заметила парня с длинными сальными волосами, собранными в хвост. Тот, держа в руках кожаную квадратную сумку, улепетывал от полицейского. Воришка, значит. Не по мою душу.

Вот я дура…

Я вскочила на ноги и заспешила дальше.

На мост вела лестница. Я на всякий случай глянула под нее. Ничего. Тогда я, расталкивая людей, побежала на другой берег.

— Гляди, куда идешь!

— Тупая корова!

— Чего так спешить?

На той стороне людей было еще больше. Они ели. Пили. Искали, чем бы ширнуться, хотя полиция всеми силами пыталась прикрыть здешний рынок наркотиков.

С выпрыгивающим из груди сердцем я принялась осматривать стены и разгребать горы мусора под мостом. Увлекшись поисками, не сразу заметила наблюдавшего за мной мужчину. Однако тот шумно хлопнул себя по руке, и очки у него сверкнули на солнце.

Что за…

Тот самый нарик из поезда, которого я видела вчера вечером возле ресторана!

По шее побежали мурашки. Один раз можно списать на совпадение. Два — уже закономерность.

Он посмотрел прямо на меня, ковыряя на шее струпья и кривя губы в ехидной ухмылке. И в следующую секунду исчез, смешавшись с толпой.

Я двинулась было за ним, но быстро потеряла из виду — он словно провалился сквозь землю.

— Гашиш. Тина. Снежок, — свистящим шепотом предложил чернокожий парень, проходивший мимо.

Штаны у него болтались где-то под задницей. Он украдкой посмотрел на меня.

Я остановилась у ближайшей палатки. Может, тот наркоман и есть Протыкатель?

Он вполне соответствует профилю: обитает в Кэмдене, употребляет наркотики, мог на этой почве какое-то время провести в заключении. А еще у метамфетаминовых наркоманов бывают периоды просветления, когда они способны написать связное послание.

Нет, по возрасту не подходит. По моим прикидкам, убийце должно быть лет сорок пять. А этот тип немногим старше меня. Ему около тридцати, а то и меньше. На метамфетамине обычно стареют раньше времени. Кроме того, одет он хуже последнего бродяги, а убийца, как мы выяснили, одержим страстью к порядку и чистоте.

Я потерла затылок. В любом случае я не могу вызвать полицию, не нарушив условий Протыкателя, иначе последствия будут ужасны. Что, если я предупрежу Скотленд-Ярд, а парень окажется ни при чем? Настоящий преступник разозлится, и тогда…

Нет, надо искать дальше. Разгадать его загадки. Только так я смогу остановить убийцу.

Наконец, минут через пять, я нашла подсказку. Под причалом лежала обувная коробка в белом пакете.

Я вытащила ее. Сверху была приклеена бумажка — компьютерная распечатка с изображением ангела в доспехах и с занесенным копьем.

Очередной намек на божественную суть Рагуила? Снова архангельские бредни?

Внутри коробки на спине лежала кукла с закрытыми глазами. Опять мальчик. На шее повязан платок.

Узел-восьмерка, теперь платок… И то и другое — отсылки к скаутам. При чем же здесь убийства? Если только…

Джек упоминал, что первая жертва, Эйдан Линч, был скаутом. Может, убийца намекает, что они познакомились где-нибудь в лагере, а вовсе не в гей-баре, как мы считали? И если так, то какое отношение это имеет ко всем остальным его подсказкам?

Хорошо бы сфотографировать композицию на телефон, прежде чем ворошить коробку в поисках очередной загадки, да только я побоялась включать аппарат. Протыкатель может отследить появившийся сигнал и определить мое точное местонахож-дение.

Свернутый листок бумаги был спрятан под шейным платком. Я прочитала записку, и внутри у меня все заледенело.

Послание оказалось совершенно иным, не таким, как предыдущие. Оно было написано не в рифму.

А еще намекало, что следующей жертвой стану именно я.

Все ближе и ближе. Грядет Царствие Божие. Уже скоро, Зиба. Осталось совсем чуть-чуть.

С выпрыгивающим из груди сердцем я ринулась обратно к машине.

Я точно знала, где ждет меня следующая подсказка. Беда в том, что там может быть ловушка.

Я с тобой, куда бы ты ни пошла.

Я оставил тебе жизнь, когда ты сидела на скамье.

Но достану нож, когда ты пойдешь туда снова.

Впрочем, я быстро сообразила, что это полная глупость. Я веду себя как последний недоумок, сказал бы Дункан.

За рулем серебристой «Хонды» сидел мужчина лет семидесяти — лысеющий, с тощими руками и впившимся в палец обручальным кольцом.

На заднем сиденье валялся плед с Микки-Маусом, весь усыпанный крошками от печенья, на брелоке висела фотография молодой женщины, с улыбкой прижимавшей к груди младенца, а под пассажирским креслом лежал детский рюкзак с логотипом школы.

Водитель — совершенно безобидный старик. Давно женатый, приглядывающий за внуками и по мере сил готовый помочь незнакомке.

Он ссутулился над рулем и на каждом светофоре бросал в мою сторону участливые взгляды.

— Вы как? — спросил он уже в сотый раз, когда мы свернули на Авеню-роуд, а из колонок понесся саундтрек «Огненных колесниц»[48].

Светофор переключился на зеленый.

— Рука очень болит. Можно побыстрее?

— Я и так еду со скоростью тридцать пять километров. — Он покосился в зеркало заднего вида: нет ли позади «черных крыс» — дорожной полиции.

Я жалобно заскулила.

— Ладно, попробуем поскорее, — неуверенно протянул он, разгоняясь до сорока километров.

Будь у меня ордер, я реквизировала бы автомобиль. Да и сейчас можно силком вытолкать водителя и самой сесть за руль. Только смысла в этом никакого. По здешним узеньким проулкам не разогнаться даже на двухтурбинном «БМВ».

Ни к чему тратить зря нервы. Лучше поломать голову над загадками — вдруг по ним удастся понять что-нибудь еще…

Картинка с ангелом на коробке. Скаутский шейный платок. «Спящая» кукла.

С ангелом все понятно. Платок тоже можно объяснить. Но при чем тут кукла? Какая связь между этими тремя предметами?

«В эфире вечерние новости в шесть сорок пять», — объявило радио.

Шесть сорок пять?!

Я в ужасе глянула на часы — шесть сорок одна. Неужели так сильно отстают? Я торопливо переставила время.

«Лондонский Протыкатель совершил очередное убийство. Скотленд-Ярд отмечает, что новое нападение носит крайне жестокий характер. Представитель транспортной полиции заявил, что из-под руин поезда в минувший четверг удалось спасти большее количество людей, чем утверждалось ранее. Анна Кэтлин, мать убитого мальчика, вновь обращается к общественности с просьбой предоставить какую-нибудь информацию об убийце ее сына».

Точно! Сэмюель Кэтлин! Может, в нем-то все и дело?

Я нашла обувную коробку под мостом возле Кэмден-Лок — именно там, где обнаружили тело Сэмюеля Кэтлина. Джек говорил, он тоже был скаутом и ходил в один отряд с Эйданом Линчем.

Может, Протыкатель тем самым намекает, что убил их обоих? И тогда Сэмюель, а вовсе не Эйдан, стал первой жертвой?

Но как это сочетается с тем, что происходило дальше? Как убийство ребенка могло быть связано со следующими жертвами — седовласыми мужчинами, напоминавшими Протыкателю человека, который издевался над ним в детстве?

Я снова принялась крутить в голове слова загадки.

Я повторяла строчки снова и снова, пока туман в голове вдруг не развеялся. Протыкатель первым убил Сэмюеля — и теперь я знала почему.

А еще я знала, почему он впоследствии изменил своим пристрастиям в выборе жертвы. И это не предвещало ничего хорошего.

За день мне удалось многое выяснить о Протыкателе. Он, как и другие серийные убийцы, в детстве подвергался сексуальному насилию. Нападал на людей, напоминавших ему растлителя. И убил Сэмюеля Кэтлина, действуя из самых благих побуждений.

Это было так называемое «убийство из милосердия», потому что он искренне верил, будто для его жертвы смерть — лучший исход. Остальных своих жертв Протыкатель наказывал. Сэмюеля Кэтлина же он, по его мнению, спасал.

Об этом и шла речь в подсказке. «Ангел» — то есть Протыкатель — узнал про Сэмюеля нечто нехорошее и «вскинул меч», чтобы «успокоить печали». В сознании Протыкателя убийство мальчика положило конец его страданиям.

Тональность текста меняется, становится мягкой, выражая заботу и сострадание. В представлении Протыкателя последствия убийства — то есть возможность упокоиться без кошмаров — благо.

А может, в последней строке он говорит о себе? В конце концов, многие шизофреники мучаются от бессонницы, особенно в период обострения психоза.

Убивая стариков-геев, Протыкатель считал себя архангелом возмездия, с Сэмюелем Кэтлином — ангелом милосердия. Или, скорее, «ангелом смерти», по классификации серийных убийц.

Есть два типа «ангелов смерти» — садисты вроде Гарольда Шипмана[49], которые упиваются ощущением власти в тот момент, когда отнимают жизнь человека, оказавшегося у них в руках. И милосердные убийцы, искренне верящие, что действуют в интересах жертвы.

После ареста на допросе они утверждают, будто не делали ничего дурного. Говорят, что пытались облегчить мучения жертвы, «усыпить» ее. Выбирают для описания своих действий слова, которые свидетельствуют, что главным их мотивом было сострадание — как и Протыкатель во второй своей загадке.

В извращенном сознании маньяка убийство Сэмюеля Кэтлина — акт милосердия. Почему? Что заставило его думать, будто Сэмюель страдает? Будто мальчик нуждается в спасении?

Из картины пока выбивалось только одно. Скауты.

Я уже выяснила, что над Протыкателем измывались в детстве. Может, он узнал, что Сэмюель тоже подвергся насилию?

И тут сердце у меня подпрыгнуло. Эйдан Линч! Может, это он растлил мальчика? Поэтому Протыкатель его и убил? В отместку? Отождествил себя с Сэмюелем и уничтожил человека, который причинил ему боль… Ребенком он не смел дать отпор. Повзрослев же, набрался сил и храбрости.

Это, безусловно, объясняло, почему Линч отличался от последующих жертв. А также ненависть к мужчинам, которые напоминали убийце насильника.

Однако при чем тут я?

Мы свернули за угол, и впереди синей блестящей лентой открылся канал.

— Высадите меня здесь, пожалуйста, — сказала я водителю «Хонды», мысленно напрягаясь.

Возле любимой скамьи ждет либо очередная загадка. Либо схватка с серийным убийцей.

— In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, — прошептал Рагуил нужное количество раз, поглаживая кончиками пальцев рукоять ножа под штаниной.

Вот-вот начнется. Кто ищет — тот всегда обрящет!

— Я не могу бросить вас посреди улицы в таком состоянии, — заявил мой добрый самаритянин, качая головой. — Я обещал отвезти вас до дома — вот к самым дверям и доставлю. Говорите адрес.

В этой округе не было жилых домов. До ближайшего здания — добрых пять минут ходьбы. Я находилась именно там, где нужно. Ни к чему и дальше ломать комедию.

— Спасибо, вы — чудо! — проговорила я, выпрыгивая из машины.

Раненая рука волшебным образом исцелилась.

— Эй, вы куда? — крикнул тот в окно. — Я не понял!

Я побежала, ничего не ответив. Водитель, наверняка бурча под нос, стал разворачиваться. О нем я уже не думала. Меня волновало лишь одно — то, что ждет на набережной. Либо я попаду в ловушку, либо найду следующую подсказку. Так или иначе, в моих руках человеческая жизнь.

Я окинула набережную наметанным глазом. Следы вражеского присутствия? Возможные укрытия? Количество гражданских? Пути отхода? Любые препятствия?

На открытой местности, без каких-либо стен, без гранаты на поясе я совершенно беззащитна. Оставалось лишь положиться на инстинкты.

Я направилась к скамейке короткими перебежками, поворачивая то влево, то вправо и постоянно оглядываясь, как нас учили в «переулке Хогана» — тактическом центре Академии ФБР в Квантико.

Надо двигаться как можно плавнее. Плавно — значит быстро. Чем быстрее я буду перемещаться, тем сложнее противнику застать меня врасплох.

Между деревьями просматривался узкий проход — роковой тоннель. «Не задерживайся», — эхом прозвучал в голове голос инструктора. Сосредоточься. Просчитай каждый шаг. Двигайся тихо. И самое главное — в любой момент будь готова к стычке с противником.

Я приблизилась к скамье. Воняло перезрелыми фруктами и уксусом. Как от Протыкателя. Значит, он рядом?

Я резко обернулась, сжимая кулаки и напрягаясь каждой клеточкой. Никого. Может, прячется за деревом? Отойдя на пару шагов, я просканировала местность. Все чисто.

Отступив к скамейке, я ощупала ее вслепую, не опуская глаз. Сиденье, спинка, ножки…

Это еще что такое?

К нижней части скамьи было что-то примотано липкой лентой. Двадцать сантиметров в длину, мягкое на ощупь. Дневник. С закладкой на одной из страниц.

Я отошла к самой воде, повернувшись к каналу спиной, чтобы на меня не напали сзади. Открыла тетрадь на нужном развороте. Там была отмечена сегодняшняя дата. В графу под ней вписано имя — черными чернилами и жирно обведено семь раз.

ГРАНТ ТАПЛОУ.

Значит, Протыкатель не собирается нападать на меня. Его цель — отомстить за то, что случилось с ним в детстве. Несмотря на мои опасения, он оказался верен своему слову.

Что же тогда он имел в виду, заявив: «Я оставил тебе жизнь, когда ты сидела на скамье. Но достану нож, когда ты пойдешь туда снова?»

Тут я заметила два отпечатка в мокрой глине аккурат позади того места, где я сидела этим утром.

Выходит, Протыкатель был здесь? Стоял надо мной, пока я спала, так близко, что мог без труда вонзить нож прямиком в горло? А теперь, когда я держу в руках его последнюю подсказку, он снова занес свой нож?

Я глянула на часы. Сердце упало.

Девятнадцать ноль семь.

Я знала имя следующей жертвы. Но не слишком ли поздно ее спасать?

Рагуил улыбался. Воздух был сладким. Небо — синим. Даже в столь поздний вечерний час на деревьях чирикали птицы.

Он явился на свет ради этой минуты.

Я осталась без машины и без телефона. Однако существовал способ обзавестись и колесами, и нужной мне информацией. Надо только добраться до стоянки такси возле кафе «Уотерсайд».

Несясь к ней галопом, я вдруг сообразила, что хоть Протыкатель и не сообщил мне адрес, но все равно последняя подсказка была предельно простой. Словно он мечтал, чтобы ему помешали.

Неужели весь этот квест — не более чем взывание о помощи? Отчаянная мольба понять его, спасти от разрушительных желаний, которые он не в силах контролировать?

В своем письме он сказал, что хочет удостовериться, желает ли Господь новых смертей. А значит, его мучают сомнения. Исполняя, как ему кажется, священную миссию, он при этом нарушает главный христианский завет. Для верующего человека, находящегося в состоянии психического срыва, это должно быть крайне мучительно.

Я, вся запыхавшаяся, с растрепанными волосами, ворвалась в офис диспетчера. Женщина у телефона подняла голову.

— Вы что-то хотели? — спросила она, смерив меня взглядом.

— Да, мне нужно такси, но сперва надо уточнить адрес. Можно воспользоваться вашим компьютером?

— Вы знаете, у нас…

— Я заплачу, — перебила я, вытаскивая из кошелька пятидесятифунтовую банкноту.

Женщина растянула губы, выкрашенные яркой розовой помадой, в широкой улыбке.

— Тогда не стесняйтесь.

Она жестом предложила занять ее кресло.

Я открыла сайт со списками избирателей и вбила в поисковую строчку имя «Грант Таплоу», место проживания «Лондон». Не факт, что он живет именно в городе, хотя, судя по всему, должен быть местным.

Экран, поморгав, выдал результаты.

Инвернесс-стрит? Я ошарашенно уставилась на предпоследнюю строку.

Твою ж мать!

Вспомнился вечер в гостиной у Линчей, когда Маркус рассказывал об отце своей жены, которого они забрали к себе после смерти супруги.

Значит, Грант Таплоу — отец Терезы Линч. И следующее имя в «расстрельном списке» Протыкателя!

Девятнадцать шестнадцать. Наверняка маньяк уже кромсает новую жертву. Упивается своей местью…

Я быстро нашла в Интернете адрес дома престарелых и попросила у женщины-диспетчера телефон.

— Чтобы позвонить на городской, нажмите девятку, — сообщила та, подвигая ко мне аппарат. Длинные ногти неприятно скрежетнули по столу.

— Ну же, давай, отвечай… — забормотала я, когда в трубке один за другим послышались гудки.

Наконец на том конце линии ответили. Судя по прокуренному голосу, женщина была заядлой любительницей сигарет.

— Дом престарелых «Кедры». Барбара Бёрджес слушает.

— Меня зовут Зиба Маккензи. Я из Скотленд-Ярда. Мне надо знать, где в данный момент находится Грант Таплоу, — выпалила я скороговоркой.

— Грант? У себя в комнате. А что не так? В чем дело?

— Слушайте меня внимательно и делайте в точности как я скажу. Переведите мистера Таплоу в другую комнату на верхнем этаже. Заприте все окна и двери. И что бы ни случилось, никого не пускайте!

— А как быть с его гостем? К нему пришел внук. Весьма приятный молодой человек… И глаза у него чудны́е. Никогда прежде таких не видала.

Чудные глаза? Во рту у меня пересохло. Эти два слова перевернули все с ног на голову.

— Немедленно звоните в службу спасения! Вызывайте полицию, а когда те приедут — сразу ведите их в комнату Гранта Таплоу. И да, «Скорую» вызывайте тоже!

«Чудны́е глаза». Реплика заставила наконец картинку сложиться. Все стало ясно, вашу мать, как божий день!

Отправляясь за подсказками, я хотела спасти человека. По пути удалось собрать несколько улик. А в итоге — обнаружить главное.

Установить личность Протыкателя!

Говорят, глаза — зеркало души; в данном конкретном случае они выдают преступника с головой.

Когда я рассматривала фотографию Эйдана Линча в гостиной у Маркуса, то обратила внимание на странную отметину в его глазу. Темное пятнышко на радужке, похожее на второй зрачок.

Я поискала информацию в Сети и выяснила, что подобный дефект называется «коломбома», генетическая аномалия, которая возникает вследствие неправильного развития плода во время беременности. Наблюдается у одного младенца из десяти тысяч. Иными словами, очень редко.

Протыкатель представился в доме престарелых внуком Гранта Таплоу. Я выяснила, что Таплоу — отец Терезы Линч. Плюс уникальная коломбома и тот факт, что большинство педофилов выбирает жертв в ближайшем окружении, а еще возраст насильника — и все встало на свои места.

Эйдан Линч вовсе не был одной из жертв. Он и есть убийца!

Двадцать пять лет он считался мертвым. Тело обнаружили в доме Линчей. Группа крови совпала. Мать опознала погибшего.

Полное безумие, если все-таки он окажется нашим преступником, — но улики однозначно указывали на него.

— Заплачу по двойному тарифу, если отвезете меня в «Кедры» как можно быстрее, — заявила я, ныряя в заказанную машину.

Таксист шутливо отсалютовал и рванул с такой скоростью, что меня вдавило в сиденье.

Ему было весело, а вот мне — не очень.

Боже, какая я все-таки идиотка, дура, тупая курица…

Весь день я бегала по Лондону, не замечая ничего вокруг. Как я вообще могла подумать на Фингерлинга? Что за откровенный дебилизм?

Да, убийца заявил, будто видел меня на месте преступления и заглядывал мне в глаза. Господи, он же лютый шизофреник! Мало ли какие у него бывают галлюцинации, что за видения и голоса к нему приходят… Если он наблюдал за мной, то лишь в своем воображении. Короче, в письме он не врал — но и не говорил всей правды.

Что до моей подпорченной прически, то даже двухлетний ребенок понял бы, в чем подвох! Я же только теперь запоздало сообразила, что Протыкатель подходил ко мне, когда я спала на скамейке. Наверное, именно в тот момент он и отхватил волосы. Скорее всего, ножом, у самой шеи, едва не зацепив лезвием кожу. Он не зарезал меня, хоть и мог, — поэтому и написал в последнем письме, что сохранил мне жизнь.

Что до прочих обстоятельств, подтолкнувших меня к мысли, будто Фингерлинг и есть убийца, то они не более чем бредни. Они ложились в общую картину, но опровергнуть их проще простого. Тяга к наркотикам, любовь к сладкому, усталость, ручка с черными чернилами — тоже мне, великое преступление…

Если б я поняла раньше, какая я дура, то позвала бы на помощь ребят, мы могли бы быстрее найти подсказки и установить личность жертвы. Возможно, уложились в отведенный срок и успели его спасти…

А может, дело не только в моей глупости?

Я убедила себя, что надо слушаться Протыкателя и никому не говорить о затеянной им игре. Но, по правде сказать, даже обрадовалась, что появился предлог не привлекать Скотленд-Ярд. Отчасти потому, что предпочитала работать в одиночку. Правда, была и другая причина.

Я хотела доказать, будто могу справиться своими силами. Хотела доказать, что чего-то стою. Меня уже тошнило от комментариев инспектора Фингерлинга, то и дело отпускавшего шпильки в мой адрес. Рабочие отношения у нас совершенно не складывались.

Найджел Фингерлинг всегда подходил ближе, чем следовало, и бесстыдно пялился мне на грудь. Я терпеть не могла этого парня — хотя причина, возможно, крылась во мне.

Джеку я описала его как женоненавистника, который больше всего на свете обожает меня унижать. Только я и сама хороша. Высмеяла инспектора публично, на глазах у людей, с которыми он работает. А когда тот попытался наладить отношения, ответила категоричным отказом.

Да, в тот вечер я встречалась с Вулфи, но можно было отложить наш ужин на час-другой, ничего страшного не случилось бы. Зато мы с Фингерлингом сумели бы обсудить дела в спокойной обстановке.

Однако мне не хотелось прогибаться, угождать ему… Мне было на него плевать. Я и не думала хоть как-то исправлять ситуацию. Проще и веселее было отправиться на ужин с Джеком и весь вечер жаловаться ему на начальника-гада.

Потому что, несмотря на все годы тренировок, я по-прежнему оставалась тупой неудачницей. Девчонкой, которая вечно тараторила и несла всякую чушь. Подростком, который с большей охотой читал труды суфийских мистиков, чем глянцевые журналы. Ребенком, которому не с кем было играть, но который делал вид, будто ему без разницы.

Я закончила школу-пансион больше пятнадцати лет назад, однако ничуть не изменилась с того дня, когда приехала на похороны отца в своем необъятном свитере, у которого ужасно кололся воротник. Наполовину персидская еврейка, наполовину английская протестантка. Заучка, совершенно не понимавшая людей, хоть и мастерски разбирающаяся в человеческом поведении.

С самого крушения поезда я чувствовала, что у меня есть цель, что мне дали второй шанс, возможность сделать нечто хорошее. Поэтому я выхаживала раненых. Взялась исполнить предсмертную волю Терезы Линч. Сбилась с ног, пытаясь спасти город от обезумевшего маньяка, возомнившего себя архангелом.

За этими делами я пряталась от отчаяния, которое с каждым днем затягивало меня в черную бездну. Пусть по утрам я по-прежнему тянулась к Дункану в постели, но теперь мне было ради чего вставать. Ради чего одеваться. Выходить на улицу и общаться с людьми.

Было ради чего жить.

Впервые за все время я шагала по улице с гордо поднятой головой. Больше не чувствовала, как смыкаются стены и из груди пропадает последний воздух. Пусть звучит банально, но, спасая других, я прежде всего спасала себя.

А теперь из-за моего высокомерия и гордости, из-за неумения общаться с людьми погиб человек. Как мне жить дальше, зная за собой такую вину?

Я только сейчас осознала, что, собственно, натворила, и мир снова стал рушиться. Кровь в жилах заледенела. Невидимая рука сдавила горло. Небо за окном такси потемнело, птицы смолкли.

Подняв глаза, я заметила в зеркале на лобовом стекле свое отражение. Видок у меня, надо сказать, тот еще. Лицо посерело от усталости, щеки запали.

Зрелище мне ужасно не понравилось.

«Уймись, Маккензи! Хватит распускать сопли. Иди разгребай завалы, которые наворотила. И поживее!»

Я вытащила из сумки дохлый мобильник, батарею и сим-карту. Сняла с телефона крышку. От нетерпения дрожали руки. Батарею удалось вставить легко, а вот симка выскользнула из пальцев и провалилась под ноги.

— Да чтоб тебя на хрен! — пробормотала я, нащупывая на коврике крохотный кусочек пластика.

— Эй, вы там как, в порядке? — оглянулся водитель.

— Лучше всех, — отмахнулась я, вставляя симку в телефон, закрывая крышку и нажимая кнопку включения.

Потом открыла список контактов, нервно придумывая, с чего бы начать.

Трубку сняли после первого же гудка.

— Фингерлинг, это Маккензи. Есть разговор.

— Маккензи, ты живая? — Фингерлинг с явным облегчением перевел дух.

— Само собой. Я…

— Тогда какого хрена ты где-то шляешься?! — заорал он вдруг в телефон. — Я который час пытаюсь до тебя дозвониться. Да тебя, твою мать, уже в розыск объявили!

— Что значит «в розыск»?..

— А ты сама как думаешь? Пропала, не дозвониться, телефон отключен… Протыкатель тебе письма шлет. Рассказывает, что одержим тобою. Я испугался, как бы он тебя не прирезал. Прислал к тебе в квартиру наряд. А там внутри погром, все вверх тормашками, но замки не взломаны! Мы проверили камеры наблюдения, опросили соседей. Потом поступил вызов из магазина игрушек на Брент-Кросс. По словам охранника, воровка уехала на «Порше» с твоими номерами. Потом эту же машину заметили на Чалк-Фарм-роуд, но тебя рядом не было. Свидетели сказали, что по рынку металась женщина, по описанию похожая на тебя. Поэтому тебя и объявили в розыск. Твоя фотография уже во всех газетах.

Охренеть, какой из-за меня поднялся переполох…

— Найджел, прости…

— Не нужны мне твои извинения! Хочу знать, где ты шлялась весь день!

Я надула щеки и протяжно выдохнула. Итак, с чего начать? Говорить о том, что подозревала его в убийствах, пожалуй, все-таки не стоит.

— Протыкатель снова вышел со мной на связь. Устроил квест.

— Какой еще квест?!

— Спрятал по всему Лондону подсказки. Главный приз — его имя и имя следующей жертвы.

— С какой такой хрени?!

— Он, кажется, считает, что мы двое связаны. По его словам, он хочет, чтобы я его поняла, но сперва я должна доказать, что достойна, и лишь после этого он обещал передо мной раскрыться. Не знаю, как объяснить по телефону. Надо бы лично встретиться…

— Ладно. Но почему ты нам не позвонила? Мы ведь одна команда, обсуждали уже.

Я начинала злиться, хоть и старалась держать себя в руках.

— Он заявил, что следит за каждым моим шагом, и если я позову кого-нибудь на помощь, то начнет убивать людей. Причем меня же первую.

— И ты поверила? — скептически уточнил Фингерлинг.

Ему хорошо рассуждать, он не видел доказательства и не держал их в собственных руках.

— Он прислал в конверте прядь моих волос. Умудрился отрезать их тайком. И очень многое обо мне знал.

«И вообще я думала на тебя!»

— Я перетрясла всю квартиру в поисках «жучков». Ничего не нашла. Решила, что лучше делать как велено и собирать подсказки.

— А почему звонишь сейчас?

— Потому что разгадала все загадки до конца, а еще поняла, что он грозил мне впустую. Я догадалась, как он отрезал волосы. Он не может за мной следить.

Я замолчала, собираясь с мыслями, чтобы рассказать об остальном, но тут Фингерлинг задал тот самый вопрос, который я надеялась не услышать.

— Маккензи, ты же спезназовец. Служила в разведке, черт бы тебя побрал! Неужели всерьез хочешь заявить, будто не могла переправить нам сообщение тайком? Господи, даже я запросто придумаю способ, и не один!

«Конечно, могла, но я-то считала, что Протыкатель — это ты!»

— Наверное, я думала, что справлюсь сама. И облажалась. Прости…

— Еще как облажалась! У нас новый труп.

— Вы уже знаете про Гранта Таплоу?..

Фингерлинг удивленно замолчал. Потом произнес:

— Мы сейчас у него. Правда, допросить беднягу уже не получится.

Черный юмор, значит. В спецназе его обожали.

— Видимо, внук ушел до вашего появления?

— Какой еще внук?

— Эйдан Линч. Он к нему приходил.

— Ты что, Маккензи, совсем сбрендила? Эйдан Линч давным-давно умер.

— Кажется, это был не он. В смысле, то тело, которое нашли на Инвернесс-стрит, принадлежало не ему. Линч и есть Протыкатель.

Фингерлинг резко выдохнул. Видимо, день все-таки прошел не даром.

— Я еду к вам. Буду через пять минут. Все объясню на месте.

— Эйдан, скажи дедушке спасибо, что он тебя встретил, — велела мама. — Вот ты, наверное, обрадовался, когда его увидел… Это папа предложил.

Папа?.. Мальчик опешил, чувствуя, как к горлу подкатывает неудержимая ярость.

— Могу еще разок приехать, через недельку. Что скажешь, парень? — спросил дедушка, взъерошив ему волосы.

У мальчика заколотилось сердце. Он в отчаянии повернулся к матери.

— Ты что, язык проглотил? — удивилась та. — И что за отметины у тебя на шее? Опять в школе подрался?

Мальчик мечтал обо всем ей рассказать. Мечтал, чтобы она наконец вмешалась. Однако дедушка не спешил уходить, не спуская с мальчика пристального взгляда.

Даже если б его не было, мальчик все равно не посмел бы раскрыть рот. Мама решила бы, что это он виноват. Решила бы, что он теперь гадкий.

Поэтому мальчик ничего не сказал. Вместо этого убежал к себе в комнату, где под кроватью лежал коробок спичек с кораблем.

Крушение поезда что-то разбудило во мне, наполнило жизнь смыслом. Разговор с Найджелом Фингерлингом тоже заставил иначе посмотреть на происходящее. Пусть я не сумела предотвратить гибель Гранта Таплоу, но если не остановить Протыкателя, он все равно убьет снова. Это неизбежно.

Убийство Таплоу маньяк готовил долгие годы. Теперь он был на взводе и совершенно себя не контролировал. Жажда крови в ближайшее время не ослабнет. Наверняка он уже подыскивает новую жертву. Учитывая, что между убийствами проходит все меньше времени, у нас в запасе считаные дни.

Хоть мы и установили личность убийцы, но все равно не имели ни малейшего представления, где его искать. Разумеется, Эйдан Линч жил теперь под другим именем. Слишком хорошее прикрытие — считаться мертвым…

Напрашивался вопрос, почему в доме престарелых он все-таки назвался внуком Таплоу? Часть его безумного плана? Чтобы старик заранее знал, кто к нему идет?

Однако нам это совершенно ничего не давало, и я пока не представляла, как искать преступника.

В самом начале расследования я говорила Фэлкону, что убийцу придется ловить на живца. Теперь я была в этом совершенно уверена. Нужна приманка, перед которой он не устоит. И, чтобы выяснить, какого именно червячка насадить на крючок, надо изучить почерк последнего убийства.

— Высадите меня здесь, — велела я водителю, берясь за ручку дверцы.

— Тогда с вас пятьдесят фунтов.

Таксист, решив содрать с меня втридорога, еле сдерживал довольную ухмылку. Придурок!

Я протянула ему новехонькую банкноту и выскочила из машины.

Прямо перед такси стояла дорогая «БМВ». На ветровом стекле висел пропуск Скотленд-Ярда, выписанный на имя Найджела Фингерлинга.

Это с каких таких средств инспектор купил себе столь крутую тачку?..

Тут я вспомнила про поддельные часы. Значит, и машина, наверное, не его, а арендована. Фингерлинг всеми средствами старается пустить пыль в глаза.

Проходя мимо автомобиля, я невольно заглянула в окно. В подставке для напитков стояла банка «Ред булл» и початая бутылка диетической колы. Повсюду валялись обертки от шоколадных батончиков и пустые пакеты из-под чипсов. На пассажирском сиденье лежала нераспечатанная пачка банкнот и расписание спортивных гонок; некоторые строки густо обведены красным маркером. В общем, в тачке у Фингерлинга царил бардак похлеще, чем на рабочем столе.

Я торопливо зашагала к железным воротам дома престарелых. Там было не протолкнуться: пожарные, криминалисты и детективы из следственного отдела толпились в свете уходящего солнца. Я сразу выцепила взглядом Фингерлинга. Он, что-то строча в черном блокноте, разговаривал с женщиной в длинном кардигане и сандалиях. Та стояла, обхватив себя руками и спрятав ладони под мышками. Видимо, здешняя управляющая. Трясется, как бы ей теперь не вкатили иск…

— Простите, пожалуйста, я отойду, — сказал ей Фингерлинг, завидев меня. — Маккензи, есть разговор. Иди сюда.

Не успела я открыть рот, как у него запищал мобильник. Прищурившись, Фингерлинг вытащил из кармана телефон и глянул на экран. Стой я хоть чуточку дальше, наверное, ничего не заметила бы, но я оказалась практически вплотную и сразу просекла, в чем дело.

Я видела, как он приоткрыл рот, как напряглись нижние веки и приподнялись уголки рта. Секундой позже Фингерлинг вновь нацепил прежнюю невыразительную маску.

Поздно. Я его раскусила.

Едва заметная мимика выражала удовольствие и тем самым выдала его маленький грязный секрет. Тайну, которой он так стыдился. Из-за которой бывал вспыльчив и раздражителен. Которая не давала ему спать ночами и заставляла горстями жрать сладкое, запивая литрами кофе.

Разоблачить его мог лишь эксперт в области человеческого поведения. Поэтому Фингерлинг так на меня взъелся, видя в моем лице угрозу. Поэтому он высмеял меня при первой встрече. Потом пытался наладить отношения, чтобы я не держала зла. И взбесился из-за того, что я отказалась от ужина.

Если кто и мог вывести его на чистую воду — то только я.

Я посмотрела на Фингерлинга в упор и спросила:

— Ну как, большой куш сорвал?

Фингерлинг — игроман. Не знаю, как я сразу не заметила, однако теперь все стало на свои места.

Тревожность. Нервозность. Обкусанные ногти и красные шершавые ладони. Усталость. Тяга к сахару. Очевидные признаки бессонницы. Все указывало на пагубную привычку.

Как и фальшивые часы. Настоящие он, скорее всего, продал, чтобы расплатиться по долгам, судя по запаянной пачке купюр, которую я видела в машине. Я была права: фальшивку он носил исключительно затем, чтобы пустить окружающим пыль в глаза, только вовсе не из любви к статусным вещам и брендам. Он носил фальшивку, чтобы коллеги ничего не заподозрили.

Если б изначально инспектор носил подлинный «Таг Хойер», а потом в один прекрасный день заявился в Скотленд-Ярд с дешевкой на руке, люди могли заинтересоваться переменами — особенно детективы, которые привыкли подмечать несуразности. Но этого не будет, если заменить оригинал подделкой. Так удастся сохранить свою маленькую слабость в секрете.

Очевидно, Фингерлинг просто не мог поступить иначе. Ладони у него были красными и шершавыми от частого мытья или экземы — и то, и другое симптомы стресса. Либо его ищут нехорошие ребята, либо он боится выдать ненароком свой секрет коллегам.

Скорее всего, именно последнее. Если кто-то обнаружит, что он подсел на азартные игры, с должностью детектива придется распрощаться. Для человека вроде Фингерлинга — с трудом оправившегося после разрыва с подружкой, — потеря работы сродни трагедии.

Я замечала все симптомы, но не связывала их воедино. На пресс-конференции заподозрила за ним пагубную привычку, однако не подумала, что это могут быть азартные игры, решив, будто дело в наркоте. А теперь все сложилось воедино: и расписание игр в машине, и мобильник, звенящий каждые две секунды, и настроение, скачущее после очередного звонка…

Где бы он ни был, что бы ни происходило, Фингерлинг обязательно хватался за телефон, словно важнее его в жизни ничего не существовало. Да и как иначе, если на кону большие деньги?

В Сети полным-полно сайтов, где выкладывают результаты матчей и тут же рассылают их подписчикам. Не только результаты, также прогнозы или новости. Наверное, ставки можно делать через телефон. Видимо, этим Фингерлинг и занимается.

Скорее всего, он был уверен, что держит себя в руках, и пагубная привычка никак не отразится на работе. А тут появилась я — и Фингерлинг заволновался. Я могла представлять собой угрозу. Отсюда и очевидная враждебность в мой адрес, и неуклюжие попытки завязать дружбу.

Однако это не объясняло, отчего Фингерлинг так искренне обо мне переживал. Сегодня я расслышала в его голосе нешуточную тревогу — и кое-что поняла. Что инспектор, несмотря на дерьмовый характер и очевидную ко мне нелюбовь, все-таки поставил мое благополучие выше своего собственного. А следовательно, он чуткий, бескорыстный и, главное, порядочный человек. Пусть я и разгадала его тайну, только это еще не значит, что я собираюсь выбалтывать ее остальным.

И он должен об этом знать.

— Ну как, большой куш сорвал? — спросила я.

— Не понимаю, о чем ты, — торопливо ответил Фингерлинг, тем самым доказывая обратное.

— Не волнуйся. — Я выставила вперед руку. — Я в твои дела лезть не собираюсь. У всех нас есть грехи. И у меня тоже.

Он опустил взгляд, уставившись на ботинки, а я продолжила:

— Я, конечно, порой несу всякую чушь, но трепаться не люблю, поэтому можешь на меня положиться. Я знаю, каково это — бороться с тем, что сильнее тебя. Если захочешь вдруг поговорить — обращайся. Я всегда буду на связи. Потому что по себе знаю, как нелегко быть одному. Иногда без поддержки не обойтись.

Вспомнилась вдруг та женщина из поезда, Тереза Линч. Я разглядывала ее за секунды до трагедии и видела, как она замкнулась в себе, считая, что так безопаснее. Вот и я сторонилась людей. Иногда понапрасну. Взять хотя бы сегодняшний день. Я взвалила на свои плечи непомерный груз — и в результате погиб человек…

Возможно, иногда не стоит уходить в себя. Иногда лучше наоборот — открыться людям.

Стоя перед Найджелом Фингерлингом, я протянула ему руку в знак дружбы и намеренно, жестом покорности, склонила голову.

Сперва он ничего не сказал. Только прищурился и сдвинул брови, наморщил лоб, поджал нижнюю губу. Задумался, взвешивая мои слова и размышляя, стоит ли мне доверять. Я молча ждала.

Я раскусила Фингерлинга. Теперь его очередь. Будет здорово, если он поймет, что я не представляю собой угрозы. Что я говорю искренне.

Потому что для поимки преступника нам придется работать в одной связке.

— Что ж, буду весьма признателен, Мак, — произнес наконец Фингерлинг, встречаясь со мной взглядом.

Я улыбнулась. Он впервые так меня назвал.

— А теперь давай о том, что ты говорила по телефону. Почему ты уверена, будто Эйдан Линч и есть Протыкатель? Он же двадцать пять лет как умер.

Я принялась рассказывать с самого начала. Об охоте за подсказками, о загадках, о том, что они значили. О том, как я выяснила личность преступника и связала его с Грантом Таплоу.

— Линч вполне мог инсценировать свою смерть, — заключила я. — Пусть это кажется надуманным, но все доказательства тоже указывают на него.

— Выходит, ты не только аналитик, но и детектив, — хмыкнул Фингерлинг. Немного снисходительно, однако без злости. — Может, в этом что-то есть… Расскажем о твоей теории ребятам. Но сперва тебе стоит взглянуть на место преступления.

— Принято, — сказала я, следуя за ним ко входу в главное здание.

Он распахнул передо мной дверь.

— Прошу.

Когда мы вышли из лифта, Фингерлинг махнул рукой:

— Комната жертвы там. Только соберись сперва. Даже я за двадцать лет службы такого не встречал.

Он приподнял ленту с надписью «не пересекать» и крикнул криминалистам, искавшим отпечатки:

— Эй, парни, пу́стите нас на пару минут?

Мы облачились в защитные костюмы и назвались констеблю, который внес наши данные в журнал.

Затем перед нами выступил главный криминалист и прочитал целую лекцию о том, куда можно наступать на месте преступления, а куда нельзя. Таким тоном, что мой прежний инструктор по строевой подготовке удавился бы от зависти.

Мы вошли. Я поперхнулась желчью. Глаза заслезились от запаха. Воняло невообразимо, резко и тошнотворно-сладко. Будто тухлым мясом вперемешку с дешевыми духами. Запах комом встал в горле; я буквально чувствовала его на вкус. Опять затошнило.

Я достала из сумки баночку «Викс вапораб»[50] и мятные леденцы — старое доброе безотказное средство.

— Мне тоже дай, — попросил Фингерлинг, когда я принялась мазать ноздри.

Я встала в дверях и осмотрела комнату, пытаясь понять человека, который в ней обитал. Всего пару часов назад здесь был его дом. А теперь это место преступления, и каждая доступная поверхность усыпана порошком для снятия отпечатков.

Комната обставлена довольно скудно, хотя в интерьере чувствовала женская рука. Возле стены стояла односпальная кровать со светло-зеленым покрывалом в ногах. Старомодный ночной столик с коробкой цветных бумажных платочков. На подоконнике — ваза с гвоздиками, изрядно увядшими. Такие букеты продаются в любом супермаркете; наверное, их купили вместе с продуктами, и тот, кто их принес, давно уже не появлялся в гостях. Скорее всего, дочь. Тереза. Кто бы ни навещал старика, он явно пытался украсить ему жилище.

У окна, выходившего на детскую площадку, стояло кресло с лоскутными подушками. Судя по затертому сиденью, Грант Таплоу проводил в нем немало времени.

За окном на детской площадке я заметила мальчугана лет девяти-десяти, и вздрогнула. И часто он сюда приходил? А Грант Таплоу — на него пялился?

Я заставила себя отвернуться. Что бы ни натворил в прошлом Таплоу, теперь он для нас всего лишь жертва.

На книжной полке стояла Библия — не гидеоновское издание, какое можно найти в любом гостиничном номере, а солидный томик в бело-золотом переплете с целым корешком и пыльным верхом. Видимо, подарок и, скорее всего, ненужный, потому что книгу ни разу не открывали.

Вспомнилась толстая Библия в кожаном переплете из дома Линчей. Эту тоже, наверное, всучила Тереза. Похоже, она не только верила в Бога, но и норовила обратить в свою веру окружающих.

В центре комнаты располагался большой стол. Судя по следам на ковре, его приволокли от дверей. На нем лежало голое, сильно изуродованное тело, залитое маслом. Лицо его представляло собой мешанину из мяса и костей. Из колотых ран на шее стекали струйки крови, мерно, с тихим стуком, падая на ковер — словно пальцем барабанили по оконному стеклу.

— Охренеть, да чтоб меня…

На своем веку я повидала немало покойников: пострадавших от взрыва, обезглавленных, замученных насмерть. Но то, что сделали с Грантом Таплоу, было уже за гранью. Это сотворил не человек. Протыкатель, может, и считал себя архангелом, но сцена, представшая моему взору, прямиком из ада. Не важно, какие грехи числились за Грантом Таплоу. Такой смерти не заслуживал никто.

Как и вчерашнюю жертву, его семь раз пырнули в шею, потом в оба глаза. На лице виднелись бесчисленные рваные раны. Гениталии, вопреки обыкновению, были засунуты в рот. На груди вырезано слово — «виновен».

Прикрыв рот и нос, я наклонилась рассмотреть травмы поближе. Следов сопротивления не заметила.

На полу возле стола в кольце из песка разложен костер. Видимо, убийца импровизировал: рядом с перевернутым цветочным горшком стояло красное пожарное ведерко. Наверное, его он заметил в коридоре — и, несомненно, воспринял как знак свыше.

Я подняла со стола несколько семян. Ясно, зачем здесь цветочный горшок, но непонятно, что этим хотел сказать убийца.

— Он определенно развивается, — начала я. — Почерк тот же, но детали другие.

— Мне тоже так показалось.

— Представляешь, этот тип считает, будто исполняет Божию волю.

— Фанатизм — дело обычное. С верующими такое случается.

— У него весьма извращенное понимание о религии. Я, конечно, не очень хорошо разбираюсь в христианстве, но разве главный принцип у них — не прощение? Ну, ты понял: «возлюби врага своего, подставь другую щеку» и все такое… Хоть Протыкатель и считает себя преданным католиком, как-то я сомневаюсь, что папа римский звонит поздравить его с днем рождения.

Фингерлинг хохотнул. Я улыбнулась и открыла на телефоне поисковик.

— Ты что, новости решила почитать? — удивился инспектор.

— Просто хочу проверить, что этой картиной хотел сказать нам Протыкатель. Минуточку… Ах да, вот: «Сделай Мне жертвенник из земли и приноси на нем всесожжения твои»[51]. Это «Исход», глава двадцатая. Перед нами, Фингерлинг, не просто сцена убийства. Перед нами — человеческое жертвоприношение.

— Что, прости?!

— Мы давно знаем, что Протыкатель не в ладах с головой. Он считает себя архангелом Рагуилом, известным также как «Огонь Божий». Отсюда костер — что здесь, что на других местах преступления. Единственное, чего раньше я не понимала, — что предыдущие покойники тоже были принесены в жертву. Это ритуал всесожжения[52]. Который по-прежнему согласуется с теорией детского насилия. Вот почему такая жестокость. Кастрация. А теперь еще и надписи на груди.

— Это я понимаю, но при чем тут выколотые глаза? Его фирменная подпись. Она-то к чему?

— Может, хочет показать свою власть. А может, избавляется от стыда.

— В смысле?

— Первым делом он всегда протыкает жертве шею — именно этот удар служит причиной смерти. Поэтому выколотые глаза имеют скорее символический характер. Часть его мании в том, чтобы ослеплять своих жертв. Тогда, возможно, он воспринимает их беспомощными и покорными — совсем как он сам в детстве. Вонзая клинок в глаз жертве, Протыкатель метафорически меняется местами со своим давним обидчиком и словно получает над ним контроль. Он будто говорит: «Я — последнее, что ты увидишь в этой жизни. Теперь я главный».

Фингерлинг кивнул, плотно сжимая губы.

— Что, по-твоему, надо сообщить журналистам?

— Хорошо бы дополнить ту информацию, что мы им уже дали… Взять свидетельницу, которая видела убийцу, посадить ее с художником, составить фоторобот. Опубликовать его в газете. И заодно дополнить биографию. Рассказать про жестокое обращение в детстве, шизофрению, ОКР, наркотическую зависимость…

— Кстати, он сидит на кокаине. Криминалисты нашли у тебя на коврике следы порошка.

Значит, не метамфетамин, как я думала. Протыкатель не просто торчок, а, можно сказать, профи.

— Что насчет его загадок? О них прессе сообщать будем? — Фингерлинг закусил треснутую нижнюю губу.

— Да. — Я потерла подбородок большим и указательным пальцами. — Как я уже говорила, Протыкатель хочет, чтобы я его поняла. Он уверен, что тогда я смогу его защитить. Видимо, на первой пресс-конференции я произвела на него впечатление. Весь вопрос в том, что для этого убийце надо передо мной открыться, а он не может…

— Странно как-то, не находишь?

— Не знаю. Мы ведь говорим о полном психе. Он во всем видит знаки и символы. Искренне считает, будто исполняет Божью волю. На пресс-конференции я проявила к нему участие. Посочувствовала, сказала, что понимаю его страхи… Неудивительно, что он возомнил, будто я ниспослана ему свыше.

— Возможно. И все-таки зачем рассказывать журналистам про загадки?

— Сам подумай. Протыкатель верит, что я буду его защищать, — но лишь в том случае, если сумею понять. Что, по-твоему, будет, если он вдруг решит, будто я поняла его неправильно?

Фингерлинг поскреб в затылке и улыбнулся.

— Он снова выйдет на связь. Чтобы расставить все точки.

— Именно. Проверенный трюк. Мы дадим журналистам ложную информацию. Если я верно раскусила Протыкателя, тот немедленно отреагирует и заявит о себе: кто он такой, чего добивается… Я почти уверена, что это Эйдан Линч, хоть тот и считается мертвым. Однако мою теорию необходимо подтвердить железными доказательствами, иначе мы рискуем зайти в тупик и получить новые трупы.

Я замолчала — в голову вдруг пришла идея. Если выгорит, будет просто отлично!

— Кажется, я знаю, чем его выманить. Есть одна приманка, перед которой он устоять не сможет…

— О, так вы нашли сумку! — воскликнул сержант.

Мы вернулись в оперативный штаб. Я подготовила полный отчет, выступила с заявлением для прессы и теперь нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, дожидаясь, когда в кофеварке сварится мой кофе — самый большой и крепкий, какой только можно сделать.

— Сумку? — переспросила я, наконец-то делая глоток.

— Да, эту. — Сержант указал на клатч, висевший у меня на плече. — Сегодня утром звонили, искали вас. Какой-то парень сказал, что нашел сумку у канала. Внутри лежал блокнот с вашим именем. Он услышал его в новостях, поэтому и позвонил нам. Я не знал, когда вы приедете, и дал ваш номер, чтобы он сам с вами связался. Вы же наверняка ее искали. Я знаю, что вы, женщины, без сумок не можете. Моя жена, например…

Я стиснула зубы. Вот, значит, как?

— Вы в курсе, что сообщили мой номер серийному убийце?

— Что?.. — опешил тот. — Но он же все так складно описывал… Сказал, что нашел сумку в Маленькой Венеции. Мы проверили, вы и правда живете в тех краях…

Я вздохнула и через силу расслабилась. Что толку махать кулаками, когда бой уже проигран?

— Звонки в Скотленд-Ярд записываются?

Тот кивнул.

— Тогда проверьте запись; может, ребята из технического отдела сумеют что найти. Вдруг повезет… Или кто-нибудь узнает его голос. Получим улику, которая поможет распутать дело.

— Постучим по столу, чтоб не сглазить, да? — Сержант хмыкнул и хлопнул меня по плечу.

— Да, будем надеяться на лучшее, — улыбнулась я в ответ, хотя улыбка тут же сползла с лица.

Не люблю питать зря иллюзии — только тратить попусту нервы.

Сержант неторопливо удалился. К кофеварке подошел Пэдди.

— Эй, Пэдди, минутка не найдется?

Взгляд у Динвитти по-прежнему был отсутствующим, он частенько морщился и тер виски. С ним определенно творилось неладное. И мигрень — лишь отговорки.

— Само собой. Чем помочь? — откликнулся тот, распаковывая пакетик «Липтона» и заливая его кипятком.

— Можешь, конечно, просто меня послать — только скажи сперва, что все-таки с тобой происходит? Ты сам на себя не похож. У тебя все хорошо?

Тот закусил нижнюю губу — признак нерешительности и дискомфорта. Инстинктивно я присмотрелась внимательнее.

Судя по отметине на пальце, Пэдди недавно снял обручальное кольцо. Он нервно потирал место, где оно находилось.

Значит, дело в бывшей жене. Видимо, развод перешел на новую стадию.

Большой и указательный пальцы у него измазаны темно-синими чернилами. Такими ручками обычно подписывают важные документы. Причем пятна совсем свежие.

— Ты сегодня подписал бумаги о разводе?

Пэдди вздрогнул и устало, в знак капитуляции, уронил плечи.

— Да, мне позвонили сразу после пресс-конференции. Я подумывал, может, не ехать, а потом решил — какой смысл? Все равно она уже не передумает… Хотя, с другой стороны, мы могли еще договориться. Вот, весь день маялся, не знал, как поступить… Развод — это ведь окончательная точка, да?

Пэдди вздохнул и повесил голову.

Я обратила внимание, что он стоит лицом к дверям и нервно переминается с ноги на ногу — явно мечтает сбежать куда подальше. Я прекрасно понимала, что он сейчас чувствует.

— Мне так жаль…

— Да, не то слово. — Пэдди помолчал немного. — Слушай, я знаю, что на тебя можно положиться… Но не могла бы ты сделать мне одолжение, а? Не говори никому, хорошо? Я понимаю, это бред, но у меня такое чувство, что, пока люди об этом не знают, оно вроде как не по-настоящему.

— Обещаю.

Я бережно пожала ему руку.

Я зевнула. День выдался долгим. Я подошла к Фингерлингу, сидевшему за столом.

— Если я больше не нужна, то, наверное, поеду к себе.

— Да, хорошо. Отдыхай. Увидимся утром, на общем инструктаже в девять.

— Принято.

Я бросила стаканчик из-под кофе в мусорную корзину и поправила на плече сумку — ту самую, которую, по легенде, этим утром «нашел» Протыкатель, пока я дремала на скамье.

— Мобильник не забудь, он на столе, — бросил в спину Фингерлинг, когда я зашагала к выходу. — Твой парень прислал сообщение. Просил перезвонить.

— Отвали. Сам знаешь, он мне не парень.

— Но ты ведь поняла, о ком речь. Так?

Я покраснела.

— Не кипятись, Маккензи. Я просто над тобой издеваюсь. — Он подмигнул.

Какой все-таки Фингерлинг бесчувственный грубиян! Хотя в целом он прав — мне надо быть сдержаннее. Пожалуй, мы даже сработаемся… Если я обуздаю желание давать ему по яйцам всякий раз, когда он открывает рот.

На пороге здания я вдруг сообразила, откуда Фингерлинг узнал, где мы с Вулфи ужинали вчера вечером, перед убийством.

Кто-то брал мой телефон, пока я ходила за кофе. Наверно, Фингерлинг опять сунул свой нос. А Джек именно в тот момент прислал сообщение.

Это уже чересчур, конечно. Инспектор явно позволяет себе лишнее.

Зато из списка подозреваемых его можно вычеркивать.

Если бы мне не мерещилась опасность за каждым углом, то я поняла бы это гораздо раньше.

Рагуил принял душ, надел банный халат со свежими носками и сел, скрестив ноги, на кровати, играя с бечевкой в «кошачью колыбель». Прежняя одежда плавала в тазу с отбеливателем. На столике лежали остатки ужина — пара морковных палочек, корочка от тоста и кучка оберток от плавленого сыра.

Горел только ночник возле кровати, шторы были плотно задернуты. От одной мысли, что кто-то заглянет в окно — хотя этаж отнюдь не первый, — становилось тошно.

На стене висела фотография Зибы Мак, распечатанная нынче утром в компьютерном центре.

Рагуил посмотрел ей прямо в глаза, нервно дергая за веревку.

Столько в них печали… Совсем как у его прежнего ангела-хранителя. У нее тоже всегда были грустные глаза.

Он глотнул мутной воды из-под крана и повернулся к телевизору. Тот работал гораздо громче, чем днем в комнате отдыха, когда он смотрел утреннюю пресс-конференцию с другими пациентами. Рагуил просил прибавить звук, но санитар заявил: «Мы же не хотим разбудить тех, кто отдыхает?»

Рагуил ждал вечерних новостей — точнее, появления на экране Зибы Мак. Она обязательно должна сказать что-нибудь про сегодняшний день. Послать ему знак.

Он радостно улыбнулся. До чего же славно все сложилось… Он получил доказательства, что исполняет волю Господа и не должен бояться своих желаний. Не говоря уж о том, что наконец покарал дьявола!

Пальцы проворно бегали по бечевке, складывая, как в калейдоскопе, причудливые узоры.

Все прошло идеально — вплоть до того, что автобус подъехал к остановке ровно в ту самую минуту, когда к ней подошел Рагуил, спешивший исполнить святую миссию.

«Колесница подана», — подумал он, улыбаясь про себя. Ибо сразу понял, что это знак свыше — теперь все обязательно будет хорошо.

И голоса тоже это поняли.

— Доверься Господу, ибо с тобой милость Его, — зашептали они.

До жилища демона он доехал на автобусе, но обратно пошел пешком. Он всегда ходил пешком после казней — это было ему во благо. Прогулка позволяла очистить разум и поговорить с самим Создателем.

Рагуил зевнул. Он очень устал. День выдался непростым. Безумно хотелось спать, хотя, несмотря на все надежды, Рагуил понимал, что уснет еще не скоро. Тело было истощено, но разум никак не желал униматься, хотя послеубийственная горячка уже немного прошла.

От воспоминаний в голове было тесно. Перед глазами мелькали яркие картинки из прошлого. «Смотри на меня, — шептал дедушка, дыша на него горьким несвежим табаком. — Смотри, пока я проверяю, здоров ли ты…»

— Хватит! — кричал Рагуил, до боли зажмуривая глаза.

Он думал, что последняя битва с дьяволом положит всему конец, что воспоминания ослабят хватку и он сумеет наконец уснуть. Но после встречи с дедом стало только хуже.

Рагуил выронил бечевку и, схватившись за голову, сжался на кровати в тугой комок. Его трясло. От дикой боли раскалывался череп. На мгновение все почернело, и картинка развеялась.

Дрожь утихла. Спустя несколько минут Рагуил сел, внимая голосу, который вещал громче остальных, перекрывая прочие:

— Отомсти врагам своим! Я — Господь, а ты — раб Божий!

Сразу вслед за этим ожил телевизор:

— После громкого убийства в доме престарелых на севере Лондона Скотленд-Ярд решил выступить с заявлением…

Рагуил прибавил звук. Наконец, а то уже заждался!

Он схватил бечевку и вновь забегал по ней пальцами, складывая фигуры.

Звезда. Алмаз. Паутина.

И вдруг замер, роняя веревку на кровать.

И, уставившись на экран, заорал во весь голос.

— Почему ты не позвонила мне, а обратилась к какому-то совершенно постороннему типу? Я бы приехал, забрал тебя, — возмущался Джек, паркуя свой старый «Рейнджровер» позади моего «Порше», который так и стоял, заблокированный на Чалк-Фарм-роуд. — Я весь день не мог до тебя дозвониться. Совсем издергался.

— «Ты не звонишь. Не пишешь». Черт возьми, Джек, ты говоришь, как та еврейская бабулька из старой рекламы. — Я выразительно закатила глаза. — В любом случае весь день дергаться ты не мог. О последнем убийстве сообщили буквально два часа назад.

— Убийство тут ни при чем. Я не нахожу себе места с самого утра, когда ты оставила мне странное голосовое сообщение — перед тем как пропала и пошли слухи, что тебя похитили. А теперь ты говоришь, что бегала по всему Лондону и искала какие-то подсказки… Почему не позвонила мне? Вдвоем было бы легче и безопаснее.

— Постой-ка… Какое еще сообщение?..

Джек удивился:

— Ты что, не помнишь?

Я покачала головой. День выдался слишком длинным, и утро было сто лет назад.

— Ты позвонила мне на мобильник. Включился автоответчик. Ты ничего не сказала, но и трубку не повесила. Начались какие-то странные шорохи, ты тихонько ругалась. Причем больше обычного. И голос был испуганным. Я тебя никогда такой не слыхал… Я перезвонил, ты не ответила. И второй раз тоже. Потом я узнал, что ты пропала, рванул к тебе домой, но там было полно ваших, и меня не пустили. Я позвонил в Скотленд-Ярд расспросить, что вообще происходит. Поговорил с этим Фингерлингом, но он ничего толком не сказал.

— Само собой. Он решил, что ты вынюхиваешь материал для статьи.

— Может, и так, но не меняй тему. Я весь день гадал, что с тобою стряслось. Не находил себе места. Не знаю, что было бы, если б с тобой и впрямь случилась беда…

Голос у Джека стал совсем тихим. Он отвел взгляд, уставившись на свои пальцы, лежащие на руле.

Я погладила его по руке. Он посмотрел на мои руки, потом глянул прямо в лицо.

— Джек, не надо за меня волноваться. Я взрослая девочка. Пусть я не вышла ростом, но драться меня учили лучшие бойцы на свете.

— Можешь сколько угодно корчить из себя ниндзя, но я все равно буду сходить по тебе с ума.

У меня вспыхнули щеки. Оговорка вышла прямо-таки по Фрейду. Джек наверняка хотел сказать «из-за тебя». Не «по тебе».

— Джек…

Его лицо было совсем рядом, в считаных сантиметрах. Губы — так близко, что я видела каждую морщинку. Я никак не могла отвести от них взгляд. Невольно приоткрыла рот, и расстояние между нами словно стало еще меньше…

Громко взвизгнул тормозами белый фургон с зеленым логотипом, чуть было не притеревшись к нашему борту.

— Ой! — Я смущенно отшатнулась. — Кажется, любители кемпинга полезли изо всех щелей. Нашли время…

Сгорая от стыда, выскочила из машины. Сердце бешено колотилось. Джек остался сидеть, по-прежнему держась за руль и опустив голову.

Через полчаса я отпирала входную дверь. «Порше» занял свое обычное место, стараниями бдительной дорожной полиции заметно опустошив мой кошелек.

Джек стоял позади, держа в руках большой пакет китайской еды.

— Тебе не обязательно здесь ночевать. Я и сама справлюсь.

— Может, и справишься. Но я не хочу рисковать, — он нахмурился. — Этот тип знает, где ты живешь, и вообще неровно к тебе дышит. Я не оставлю тебя, пока его не поймают.

— Вот еще один повод поскорей упрятать маньяка за решетку, — фыркнула я, выкладывая коробки на обеденный стол и снимая с них крышки.

Джек рассмеялся, но как будто через силу.

Ни он, ни я не говорили о том, что случилось в машине. Видимо, оба думали об одном: если хорошенько постараться, можно сделать вид, будто ничего не было. Правдоподобное отрицание[53]. Самый простой выход.

— Давай налетай. У меня есть хрустящие водоросли. Могу поделиться.

Я схватила одну из коробочек.

— Отлично. Мои любимые.

— Знаю. Поэтому специально взял побольше.

Я закинула в рот вегетарианский рулетик с горячей фасолью, сочно блестевший маслом и исходивший паром.

За спиной у Джека висела фотография Дункана в парадной униформе. Я подлила нам обоим вина, и мы подняли бокалы.

Снизу все это время за нами наблюдал водитель серебристой «Хонды».

Рагуил сходил с ума от боли. Он обязан был сюда приехать — но теперь дьявол вонзал ему в горло когти и толкал в бурлящее море огня и серы.

Кто этот человек рядом с Зибой Мак? И что он делает у нее в квартире?

Я постелила Джеку на диване и прошла к себе в спальню, вконец измученная и готовая в любой момент отрубиться. Подошла к окну, чтобы задернуть шторы. И тут увидела ее.

Потерла глаза. Может, просто мерещится? Час уже поздний, а меня до сих пор потряхивало от всего, что случилось за день. Все-таки я никудышный свидетель — если придется выступать в зале суда, меня там сожрут с потрохами. Наверное, просто разум выкидывает коленца. И все-таки…

Выключив в спальне свет, чтобы меня не было видно снаружи, я выглянула в окно.

На другой стороне улицы стояла знакомая серебристая «Хонда». Ее водитель держал в руках большой бинокль, нацеленный на мою квартиру.

Может, позвать Джека? Хотя нет, тогда он уляжется охранять меня прямо здесь, на коврике возле кровати.

Что вообще происходит? И как мне разобраться? Не быть параноиком — это, конечно, здорово, но закрывать глаза на очевидную опасность тоже не стоит. Если появлению машины еще можно найти разумное объяснение, то бинокль в эту картину уже не вписывается.

Есть немало причин тому, чтобы переночевать в автомобиле на улице. Однако, как подсказывал мне опыт прежней работы, шпионить при этом за соседями вовсе не обязательно.

Я прищурилась, вглядываясь в темноту. Жаль, нет под рукой старой доброй оптики… Зато дальнозоркость, которую я успела проклясть, на сей раз оказалась очень даже кстати. Как и тот факт, что «Хонда» стояла аккурат под уличным фонарем.

Я не сумела разглядеть, кто сидит за рулем: мужчина или женщина. На водителе была бейсболка, а лицо он прикрыл биноклем.

Одно я могла сказать наверняка. Это та самая «Хонда», которая преследовала меня по дороге в магазин игрушек. Часть номерного знака пряталась в тени, но из своего окна я могла разобрать последние буквы. ЛДК.

По рукам побежали мурашки. На затылке встали дыбом волосы.

А вдруг Протыкатель? Явился по мою душу?

Я набрала номер Скотленд-Ярда. Пусть регистрационного знака не видно, но даже его части вкупе с маркой и цветом автомобиля хватит, чтобы установить владельца, поскольку комбинация из символов выбирается не случайным образом и уникальна для каждого транспортного средства.

Буквы с цифрами указывают, в каком году было произведено авто и где оно зарегистрировано. Например, у машины две тысячи второго года в номере будет стоять «ноль два» или «пятьдесят два», а автомобиль с буквой «Л» — зарегистрирован в Лондоне. Когда муж работает в полиции, можно узнать много полезного.

— Отдел по особо тяжким преступлениям.

Голос я узнала сразу.

— Пэдди, это Мак. Может, я схожу с ума, но мне кажется, кто-то сидит в машине и следит за моими окнами в бинокль. Серебристая «Хонда Сивик» шестого поколения. Последние три буквы номера — «ЛДК». Кроме того, этот самый автомобиль я видела днем на парковке возле магазина игрушек. И вообще не раз уже замечала. Можешь его пробить?

— Без проблем. Заодно пришлю парней — пусть глянут на водителя. Ты насчет охраны не передумала?

— Нет. Я живу на самом верхнем этаже. Запру двери и включу сигнализацию.

— Точно?

— Точно. А еще со мной лучший друг Дункана. Он вызвался меня охранять. Парень он крепкий, так что в обиду не даст.

Я не стала добавлять, что держу под кроватью боевой кинжал фирмы «Фэрбэрн-Сайкс», способный одним махом перерезать человеку горло.

— Ладно, как знаешь. Если вдруг передумаешь — звони.

— Спасибо. Буду иметь в виду.

Когда я вышла из спальни, Джек что-то строчил в телефоне. Я проверила замки, на всякий случай для большей надежности накинула цепочку и глянула, горит ли огонек сигнализации.

— Ты не против, если я на ночь закрою окна? — спросила я. — Так безопаснее.

— Только «за». Хорошо, что теперь ты воспринимаешь ситуацию всерьез.

— Вообще-то я больше переживаю за тебя… — Я хмыкнула. — Ладно. Спокойной ночи.

Возвращаясь в спальню, я чувствовала на себе его взгляд.

«Не оборачивайся, Мак. Только не вздумай оборачиваться!»

Я заперла дверь, разделась и плюхнулась в постель. Не успела дотронуться головой до подушки, как тут же заснула. Только спала я недолго.

Глубокой ночью я подскочила на кровати, задыхаясь и стискивая зубы. Дверная ручка дребезжала и щелкала.

Кто-то пытался зайти в комнату!

Кровь колотила в ушах кипящей лавой. Сердце ходило ходуном, пытаясь выскочить из груди. Каждая мышца тряслась от напряжения. В организм бурным потоком хлынул кортизол.

В комнате было темно, если не считать красных светящихся цифр на будильнике: два семнадцать. То самое время, когда дыхание и пульс падают. Когда человек засыпает крепким сном. И по статистике чаще всего умирает.

Дверная ручка опять дернулась.

Кто там? И что ему от меня нужно?

Секунды растянулись на часы. Время исказило свой ход. Все словно происходило в замедленной съемке — только пульс зашкалил до предельных частот.

Я открыла рот, чтобы закричать, но, как в самом жутком кошмаре, не сумела выдавить ни звука. Кожа взмокла от ледяного пота, во рту пересохло хуже, чем в пустыне.

— Зиба. Мак. Пусти меня.

Зиба Мак. Значит, это он. Протыкатель… Услышал мое ответное заявление. Я хотела его спровоцировать — и перестаралась.

Он не будет оставлять новые подсказки.

Он просто меня убьет.

Перед глазами снова возникло тело Гранта Таплоу, распластанное по столу: с рваными дырами на лице, изрезанной шеей и капающей на пол кровью. А еще вчерашняя утренняя жертва, валявшаяся на земле, точно мешок отбросов.

Я потянулась за боевым ножом — стилетом, как его порой называли из-за заостренной формы лезвия. Обоюдоострым кинжалом со стальной рукоятью. Оружием, которое особенно ценили спецназовцы и прочие бойцы за эффективность в ближнем бою.

Стараясь не издавать звуков, выбралась из кровати и встала возле двери. Медленно, бесшумно, повернула в замке ключ. Спросите любого солдата, он скажет одно: лучше нападать, чем обороняться.

Придерживая левой рукой дверь, правой я занесла нож и вдохнула.

На счет «три». Это легко.

Один. Два.

Твою мать!

Я только сейчас вспомнила, что в соседней комнате на диване спит Джек!

Вулфи, в отличие от меня, не боец, он не умеет драться. Ему не выстоять против убийцы-психопата, вдобавок вооруженного ножом.

Черт! И почему он не остался дома?! Я же говорила, что сама о себе позабочусь. Зачем надо было изображать героя?

Горло перехватило. Глаза заволокло знакомой пеленой.

Сперва Дункан. Теперь Джек…

Я прижалась спиной к двери. На мгновение захотелось выйти — пусть эта тварь и меня прикончит. Избавит наконец от страданий.

Ручка снова дернулась.

— Зиба. Мак.

Организм взял свое, заглушив голос разума. Сработал инстинкт самосохранения.

Умирать уже не хотелось. Хотелось искалечить к чертям эту тварь, которая только что убила моего друга. Встав поудобнее, я занесла стилет и распахнула дверь.

Рагуил стоял в углу комнаты. Голоса вопили все громче. Голова, казалось, вот-вот лопнет.

— Зиба Мак, — твердил он. — Зиба Мак.

Я рывком распахнула дверь. Зубы стиснуты, глаза вытаращены, кровь клокочет в венах.

— Эй! — Джек невольно отскочил, вскидывая перед собой руки. — Я это, я! Ты что творишь? Нож опусти!

— Джек? — опешила я, не веря глазам. — Какого черта?

— Это я должен спрашивать. Что там у тебя происходит? И сделай милость, убери, пожалуйста, нож.

С пересохшим ртом, со вставшими дыбом волосами я оглядела комнату — не прячется ли кто в тени, не разбиты ли окна, нет ли признаков взлома. Принюхалась, не пахнет ли уксусом и гнилыми фруктами — то есть Протыкателем и бедой. Прислушалась, не скрипят ли половицы и не дышит ли где в углу человек.

Ничего. Всё в полном порядке.

И все-таки…

— Зиба. Мак. Глянь на меня.

Голос у Джека звучал напряженно. Он что-то хочет мне сказать? Намекнуть, что Протыкатель все-таки прячется в темном углу?

Я присмотрелась к нему. Джек был в белой футболке и боксерах. Волосы взъерошены, кожа светлая — только что проснулся. Не вспотел. Не дрожит. Дышит ровно. Значит, не напуган. Опасности нет.

А еще он живой!

— Слава богу, — выдохнула я.

— Я думал, ты атеистка.

Я шутливо шлепнула его по руке — сильнее, чем стоило бы.

— Ай! И нож все-таки убери, ты меня пугаешь.

— Я тебя пугаю? Вот это поворот! Ты какого черта ломился ко мне посреди ночи?

— И вовсе я не ломился, — обиженно буркнул Джек. — Я думал, там он.

Кто «он», уточнять не требовалось.

— Ты кричала. Причем громко.

— Кричала? Я?..

Наверное, приснился кошмар. Такое иногда бывало. Да и как иначе? Когда целыми днями разглядываешь изуродованные трупы и пытаешься залезть в душу самым мерзким представителям нашего общества, о здоровом сне можно забыть.

Подробности кошмара вылетели из головы. Теперь, когда сердце немного унялось, сон вспомнился урывками. Связанные руки. Грудь, истыканная битым стеклом. Что-то острое в кишках, раздирающее изнутри. Сорванные один за другим ногти.

Каждый убийца, которого мне удалось посадить, возвращался потом ночами, чтобы поизмываться надо мной всласть и доказать, что я вовсе не так умна, как воображаю.

Я знала их привычки. Знала, что каждая пытка продумана до мельчайших деталей, чтобы сделать мне как можно больнее. А еще я знала: чем сильнее буду кричать, тем больше раззадорю убийцу.

И все равно я кричала. Так громко, что, наверное, разбудила Джека — как раньше будила Дункана. Обычно муж обнимал меня и прижимал к себе, не пытаясь ничего говорить, потому что слова нам были не нужны. Он понимал, что теплом своего тела изгонит всех демонов.

А вот с Джеком нас разделяла дверь. Он не мог спасти меня от кошмара, не перепугав при этом до полусмерти.

— Привет, — сказал Джек, когда я утром выползла в гостиную, шаркая ногами и потирая глаза. — Прости за вчерашнее. Все нормально?

На мне была старая пижама Дункана. Вулфи стоял возле дивана и застегивал рубашку. Мокрые после душа волосы торчали во все стороны. Когда он поднял руки, над поясом мелькнул голый плоский живот.

К щекам у меня хлынула краска.

Я отвернулась, пока он ничего не заметил.

— Нормально. Пойду сварю кофе. Ты будешь?

— Я уже сварил. Кофейник полный, — сказал Джек, заправляя рубашку в брюки: негласную униформу газетных репортеров.

Когда я вернулась, он держал за уголок очередной конверт, адресованный Зибе Мак.

— Вот, лежал на коврике. Думаешь, опять от Протыкателя?

— Почерк похож, — радостно улыбнулась я.

Видимо, вчерашнее заявление сыграло свою роль. Убийца заглотил наживку и снова вышел на связь. Вот и замечательно!

Я отставила живительный кофе в сторону, накрыла стол пленкой и достала пару латексных перчаток. Затем распечатала конверт.

Внутри лежали всего два предмета. Письмо. И старый билет на поезд.

Я не сразу сообразила, что, собственно, это значит.

— Твою мать! С ума сойти!

— Я всю ночь не спал, но не слышал ни звука. А он ведь стоял прямиком за дверью… — Джек задумчиво потирал лоб. — Пэдди прав. Тебе нужна охрана.

— К чертям охрану. Ты хоть понимаешь, что у нас теперь есть?!

— Что?

— Обратный билет на поезд до Уотфорда. Непогашенный.

— И?..

— Надень перчатки и посмотри на дату. Октябрь восемьдесят седьмого. Все сходится. Я была права!

— Я по-прежнему ничего не понимаю.

— Седьмое октября восемьдесят седьмого года. День, когда убили Сэмюеля Кэтлина. А это — брешь в «железном» алиби Линча!

— С чего бы?

— Он сказал полиции, что в момент убийства ехал в Уотфорд на армейский медосмотр. — Я сверилась с блокнотом, уточняя детали. — Он купил билет на станции Кэмден-Таун в пятнадцать ноль девять. Затем в шестнадцать тридцать позвонил матери из Уотфорда и сказал, что опоздал. Назвался при этом диспетчеру. Тем самым отмел все подозрения. У полиции остались журналы звонков. Но Линч не ездил в Уотфорд. Билет не использован. Его не было в поезде!

— Может, совпало? Кондуктор не подошел…

— Протыкатель отправил мне билет не просто так. Как доказательство. В суде, может, и не прокатит, но за косвенную улику сойдет.

— Ты забываешь про звонок.

— Фальшивка, наверное, — я пожала плечами. — Сам подумай. Линчу надо было лишь подговорить кого-нибудь, чтобы тот позвонил из Уотфорда. Это тебе не «Незнакомцы в поезде»[54]. Предложить пару фунтов за пустячную услугу — сообщить диспетчеру нужное имя и набрать номер дома на Инвернесс-стрит. Делов-то… А в итоге звонок зарегистрирован, у Линча алиби…

Джек почесал в затылке. Волосы у него торчали сильнее обычного.

— Но мать ведь тоже дала показания. Сказала, что разговаривала именно с сыном.

Я присмотрелась к билету в руках, вспоминая, как на прошлой неделе ехала на поезде. Вспоминая предсмертные слова Терезы Линч и то, как она вела себя перед катастрофой… Еще тогда я заподозрила, что ее предал близкий человек. Теперь я знала, кто именно. Это был Эйдан, ее сын, которого она воспитала в лоне церкви, но который отрекся от веры в Христа и переметнулся на сторону дьявола.

Я заглянула Джеку в глаза — совсем как Тереза смотрела на меня перед смертью. И тут вспомнила кое-что еще. То, как она вдруг побелела и распахнула глаза.

Она ведь смотрела не на меня. Она смотрела в глубь вагона — на своего сына, которого не видела двадцать пять лет. Человека, замаравшего руки чужой кровью.

— Тереза поняла, что звонил не Эйдан, и, когда полиция стала проверять его алиби, догадалась, в чем дело, — сказала я. — Поэтому она прикрыла его и хранила эту тайну вплоть до самой последней минуты.

Тереза свято верила в ад и искупление. И в какой-то момент испугалась, что жемчужные врата рая не откроются перед ней. В последние минуты жизни, увидев сына, поняла, что обязана исповедаться в своих грехах. Только так она могла пройти таинство примирения перед встречей с ангелом смерти.

«Это он сделал. Ты должна кому-то рассказать».

— Я долго не могла понять, кого она имела в виду, но теперь все ясно — во многом благодаря тому, что Протыкатель тоже решил передо мной покаяться.

Не успев завершить фразу, я поняла, что так оно и есть.

— Протыкатель не просто хочет, чтобы я его оберегала. Он в какой-то мере жаждет искупления грехов. Верит в праведность каждого своего поступка, хотя при этом мучается. Гордится собой и одновременно пытается искупить вину. Он ведь католик. — Я принялась расхаживать по комнате, укладывая в голове новые детали мозаики. — Это значит, он боится вечного проклятия. И раскрывается передо мной, потому что в глубине души чувствует себя грешником и жаждет прощения. Несмотря на все разговоры про дьявола, он знает, что поступает неправедно. Ему ведь буквально вдолбили десять заповедей, не последнее место среди которых занимает «Не убий». Можно сколь угодно оправдывать свои преступления, но от того факта, что за убийством всегда следует божественная кара, никуда не деться. Вот Протыкатель и мечется, не зная, как ему быть.

Я замолчала, осененная вдруг идеей. Ну разумеется! Это все объясняет. Теперь, если взглянуть на картину под новым углом, понятно, откуда взялось оливковое масло. И почему только я раньше не догадалась? Нет, надо, конечно, сперва проверить… Я все-таки не эксперт. Но другого объяснения просто быть не может.

— Вулфи, погоди-ка минутку. Хочу кое-что глянуть.

Я открыла ноутбук. Но не успела ввести запрос, как зазвенел мобильный.

— Маккензи, — ответила я, узнав номер на экране. — Отлично. Ты издеваешься? Да, я знаю, кто это. Да, было бы здорово. И спасибо, что держишь меня в курсе. Босс, кстати, еще не пришел? Дай-ка ему трубочку.

Фингерлинг ответил, и я рассказала инспектору о новом письме Протыкателя. Про масло пока решила не говорить, придержав теорию при себе. Сперва надо проверить, убедиться, что я лезу в нужную степь, как любил повторять отец. Он так и не освоил английские идиомы.

— Инспектор уже везет мне дело об убийстве Эйдана Линча, — сообщила я Джеку, повесив трубку. — Но пока его нет, у меня к тебе разговор…

Я протяжно вздохнула. Интересно, как он отреагирует, услышав, что все-таки ошибся? За мной и впрямь гонялась серебристая «Хонда».

Я думала, это Протыкатель. Оказалось, не он. Парни пробили номера по базе и установили владельца — человека, на которого я никогда бы не подумала.

Мэйси Тернер. Бывшая подружка Джека.

— Ты издеваешься? — эхом повторил Джек недавние мои слова. — То есть вчера за нами и правда гонялись?

Я кивнула.

— И днем она тоже за мной следила. А еще я заметила ее под окнами вчера вечером, когда ложилась спать. Только не поняла, что это шизанутая Эм. Решила, другой мой доброжелатель.

— Который серийный маньяк?

— Ага. Если ты, конечно, не знаешь еще кого-нибудь, кто ко мне неровно дышит.

М-да, прозвучало немного двусмысленно… Я покраснела и поспешила добавить.

— Поэтому я попросила ребят из Скотленд-Ярда проверить номера. Чтобы убедиться.

Джек покачал головой.

— Ничего не понимаю… С какой стати ей за тобой следить? Она же мне на шею вешается.

— Наверное, с тебя все и началось. Ты сам говорил, что она звонила каждые пять минут и облазила все твои профили в соцсетях. Видимо, увидела нас вместе и решила, что мы встречаемся. Одержимость всегда идет рука об руку с ревностью. В общем, она сочла меня за соперницу и начала повсюду за мной таскаться. Не знаю зачем. Может, готовилась переехать меня на машине, чтобы ты достался ей одной…

Я выразительно вскинула бровь.

Джека перекосило.

— Шучу, — усмехнулась я. — Скорее всего, она просто приглядывалась к сопернице.

— Черт, Мак! Почему ты мне ничего не сказала.

— Вообще-то сказала. А ты что ответил? О да — «я слишком резко реагирую, и за каждым кустом вовсе не сидит маньяк».

— Господи, ну прости… Я идиот!

Я улыбнулась, меняя гнев на милость.

— Забей. Я и правда иногда веду себя как последний параноик. Пусть с Мэйси поговорят ребята из полиции. Тогда, думаю, она отстанет.

— Слушай, а давай они заодно попросят, чтобы она и от меня отстала, хорошо? — Он усмехнулся в ответ.

Раздался звонок. Прибыл Фингерлинг. Он вошел, тщательно вытер ноги о коврик и, по своему обыкновению, окинул всю квартиру цепким взглядом. На диване до сих пор лежали скомканные простыни. Фингерлинг покосился на нас и тихонько хмыкнул.

Я торопливо представила их друг другу:

— Это Джек Вулф, хороший приятель Дункана. Он вызвался меня охранять, пока Протыкателя не поймают.

Сплетни в Скотленд-Ярде расползаются быстрее некуда. Лучше сразу давить слухи на корню.

— Приятно познакомиться, — заявил Джек, не вставая со стула.

Метит территорию. А еще рассчитывает заполучить главную сенсацию в своей жизни.

Спрятав улыбку, я сбежала на кухню сварить кофе. Когда вернулась, Фингерлинг сидел во главе стола и держал в одной руке конверт от Протыкателя, а в другой — старый билет.

Он отдал мне папку с делом об убийстве, которую я просила привезти, и я торопливо пролистала ее в поисках нужного места.

— Вот. Билет, который ты держишь, подтверждает теорию о том, что Линч и есть лондонский Протыкатель, — сказала я, пробежав текст глазами. — И это объясняет, почему Эйдан снова начал убивать после долгого перерыва в день кру-шения.

— Почему? — спросил Фингерлинг.

— Известно, что при крушении погибла его мать, Тереза. И вовсе не совпадение, что новое убийство случилось именно в четверг. Список погибших опубликовали лишь спустя несколько дней. А значит, о ее смерти Протыкатель мог узнать только одним способом — он наблюдал все собственными глазами. Находился в том же поезде. Судя по его отношению ко мне, он очень навязчив и одержим. Преследователь по натуре. Не удивлюсь, если выяснится, что он следил за матерью много лет. Это объясняет, откуда он взялся тем вечером и как стал свидетелем аварии. Помните, на пресс-конференции я говорила, что в его жизни недавно произошла внезапная перемена или трагедия?

Фингерлинг кивнул.

— Так вот, наблюдать смерть матери — из разряда подобных встрясок.

— Хм-м-м… — Фингерлинг потер большим пальцем внутреннюю сторону костлявого запястья.

— И это еще не все, — затараторила я сильнее обычного. — Если я права насчет того, что Тереза обеспечила Эйдану алиби со звонком из Уотфорда, то есть шанс, что она сделала не только это.

Я открыла папку, сверяясь с записями.

— Возможно, Тереза солгала при опознании. Тело было сильно обожжено. Обезображено почти до неузнаваемости. Группа крови совпадала. Но она самая распространенная — первая, встречается у сорока семи процентов населения. Кроме анализа крови полиция сделала вывод о том, что убили именно Эйдана, основываясь на двух доказательствах: на месте преступления — то есть у него дома — и на показаниях матери.

— А мать, как ты говоришь, могла и обмануть… — протянул Фингерлинг.

— Именно. Следователи ни при чем, их нельзя обвинять в халатности. Они работали с тем, что имеется. От зубных снимков толку не было, потому что покойнику раздробили челюсть. Про тесты ДНК в восемьдесят седьмом году еще не слышали. Их тогда только начинали делать, и стоили они баснословных денег — которых без крайней на то необходимости никто не дал бы. А значит, Эйдан Линч сумел стать призраком и безнаказанно убивать на протяжении двадцати пяти лет.

— Звучит как сказка… — протянул Джек, явно обдумывая будущую статью.

Надо будет сделать ему строгое внушение — сенсация подождет.

— И не такое бывало, — заметила я. — Например, с самым первым серийным маньяком в Австралии. Полиция спутала его с одной из жертв. Поймали убийцу по чистой случайности — один из бывших сослуживцев заметил «покойника» на улице спустя пять месяцев после похорон.

— Вот идиот! — хохотнул Джек.

Я улыбнулась. Найджел Фингерлинг остался серьезным. Глубоко вздохнув, он вытащил из брюк телефон.

— История, конечно, складывается весьма ладная. — Он потер подбородок. — Но есть лишь один способ узнать, правы мы или нет. Эксгумировать труп.

Я досадливо цокнула языком.

Фингерлинг со свистом выдохнул. Никто не любит отдавать приказы на эксгумацию трупа.

Я покосилась на Джека. Тот облизывался, едва ли не подпрыгивая на стуле. Из нас троих только он испытывал радостное волнение.

— Понимаю, тебе кажется, что ты нарыл сенсацию века. — Я пристально заглянула ему в глаза. — Но со статьей придется подождать, пока я не дам добро на публикацию.

Протыкатель играет с нами. Играет с того самого момента, как убил двадцать пять лет назад беднягу, которого выдал за себя. Все это время он был на шаг впереди нас. Но теперь правила игры поменялись в нашу пользу.

Если все сделаем верно, сумеем наконец поймать гада. Однако ни в коем случае нельзя выдавать наши козыри раньше времени. В первую очередь потому, что, если я права, Протыкатель вполне может объявиться сам. Причем не только затем, чтобы сообщить свое имя…

Пока Фингерлинг звонил в Скотленд-Ярд, пытаясь выбить из министерства разрешение на эксгумацию тела, я снова перечитала письмо.

Как и в прошлом послании, здесь было семь абзацев.

Джек подвинулся ближе, пальцами задев мне плечо, и в животе у меня затрепетало.

Всё, хватит! Я веду себя совершенно как подросток. Пора уже взять ситуацию в руки.

Фингерлинг повесил трубку и глянул на часы.

— Давайте закругляться, надо дать инструкции парням. Маккензи, что скажешь? — Склонив голову набок, он указал взглядом на письмо.

— Прежде всего, задумка сработала. Он заглотил наживку.

Инспектор кивнул.

— Кажется, от журналистов тоже порой бывает толк… Обозвать нашего приятеля педофилом на всю страну — это было ловко.

Я улыбнулась. В устах Фингерлинга это прозвучало как комплимент.

— Могу сказать несколько слов про само письмо. Здесь есть пара весьма красноречивых фраз.

— Ну давай, доктор Бруссель.

Я снова улыбнулась, но уже украдкой. Про Безумного бомбера слышали многие, но вот Джеймс Бруссель был не столь популярен. Несмотря на свое бахвальство в день нашего знакомства, Фингерлинг все-таки отдавал аналитикам дань уважения.

— Ладно. Пойдем по порядку. «Как могла ты счесть меня извращенцем». Фраза очень эмоциональная. Назвать его педофилом — что может быть хуже? Или вот: «Обвинила меня в том, что я грязный старик, лапающий детишек». Он явно думает о своем обидчике. И, кстати, это еще одно подтверждение, что его домогался родной дед и что все предыдущие жертвы — не более чем суррогаты. До вчерашнего дня он убивал мужчин, которые напоминали ему Гранта Таплоу. Готовился к тому, чтобы выступить против истинного объекта своей ненависти.

— Притормози, пожалуйста. Ты говоришь слишком быстро, я за тобой не успеваю. — Фингерлинг потряс рукой, совсем как Пэдди накануне, сидевший на том же месте.

— «А я ведь их спаситель, Зиба Мак, не развратник», — медленно проговорила я, глядя, успевает ли он записывать. — Нарочно называет меня по имени, укрепляя между нами связь. Показывает тем самым, как сильно ему хочется взаимопонимания и как он разочарован тем, что у меня не получается. Кроме того, это объясняет мотив, который мы до сих пор не понимали. Видимо, он уверен, что, убивая возможных педофилов, тем самым спасает от них детей. Слово «спаситель» — библейское, прошу заметить — намекает на божественную миссию.

— Как призвание?

— Вроде того.

— А предмет, о котором он говорит, — это, по всей видимости, билет на поезд?

— Он самый. Наверное, Протыкатель думает, что если я узнаю о его причастности к смерти Сэмюеля, то пойму, что он пытался спасти мальчика. А значит, насильником он быть не может.

Фингерлинг скорчил гримасу.

— Кажется, я вообще не понимаю его логику.

— Ну да, шарики у него в голове слегка разболтались.

Джек перехватил мой взгляд и ухмыльнулся. А вот Фингерлинг не повел и бровью. Пусть мы и поладили, но понимать друг друга лучше не стали.

— А что значит эта фраза? — Он заглянул мне через плечо. Время восемь утра, а изо рта у него несет тухлятиной… — «Я верил, что битва с дьяволом в лесу положит всему конец».

— Намек на дом престарелых, где жил Таплоу.

— В смысле?

— «Кедры». Деревья такие. Лес.

— А-а, понял. Ха-ха. Вроде как ирония… Ладно. Еще что? — Инспектор снова глянул на часы.

— Да. — Я выдержала паузу. — Кажется, я знаю, почему он поливает жертв оливковым маслом.

Фингерлинг просветлел. Глаза у него вспыхнули.

— Дьявол кроется в деталях.

— Ну же… — Он нетерпеливо подался вперед.

Джек растерянно переводил взгляд с меня на инспектора. Ах да, мы же не сообщали журналистам о маленькой прихоти маньяка.

— Ты не станешь об этом писать, пока я не дам добро, — предупредила я. — Ясно?

— Естественно.

От волнения Джек разве что не пускал слюни. Сейчас он согласился бы на что угодно. Эта история его прославит.

Я посмотрела на Фингерлинга. Тот кивнул, позволяя продолжить.

— Оливковое масло часто упоминается в Библии. Символ Святого Духа. В католической церкви оно занимает особое место. Священники используют его при крещении, миропомазании, соборовании, других обрядах… Но не только. — Я выдержала паузу. — Еще оно нужно при экзорцизме. Для изгнания бесов.

У Фингерлинга отвисла челюсть. Он замотал головой, совсем как собака в рекламе страховки.

— Мало того, что Протыкатель убивает людей, напоминавших ему деда, карает их, отрезая гениталии, — он еще и изгоняет из них злого духа. Для этого и нужно оливковое масло.

— Потрясающе! — Фингерлинг хлопнул в ладони.

Второй комплимент за день. С ума сойти.

— Это еще не всё. — Я подвинула к нему письмо. — «Однако Господь решил иначе, и мне предстоит немало дел. Грехи отцов должны быть искуплены. Заговор виновных — разоблачен». Он будет убивать и дальше. Грант Таплоу отнюдь не последний. Причем, судя по письму, следующей жертвой станет кто-то знакомый. «Заговор» — значит, речь о человеке, которому он верил.

Я посмотрела Фингерлингу в глаза.

— Кажется, я знаю, когда он снова объявится. Надо лишь выяснить, кого он планирует убить.

И как его остановить…

Рагуил наблюдал из своего укрытия, как грешник подходит к двери, достает ключ и отпирает замок.

В сердце хлынул прежний жар. Кровь вскипела. Но нет, еще рано…

Как ни тряслись от нетерпения мышцы, надо дождаться, когда в небе взойдет красная луна. Это знак Господень, что все будет хорошо, как в тот раз, когда он скинул оковы своей прежней судьбы.

Рагуил вытащил бечевку и принялся сплетать из нее узор за узором; пальцы мелькали все быстрее, чтобы унять разыгравшиеся мысли.

В окне замерцал отблеск телевизора; на шторах показался силуэт. Рагуил впился в него взглядом, скручивая из бечевки петли и представляя, что будет вечером. Голоса стали громче, пронзительнее, визгливее.

Рагуил семь раз обмотал веревку вокруг пальца, поднес ее к губам и осенил себя крестом.

Затем обошел дом сзади и тихонько приоткрыл дверь черного входа.

Темная фигура встала перед ним, вскинув копье. Мимо проплыл рычащий лев.

Рагуил спасет мир от царства тьмы и низвергнет демонов обратно в адское пламя.

Ярость пылала так сильно, что от нее жгло кожу.

— В тебе слишком много злости, это плохо, — говорила в прошлый раз Кэти. — Все-таки лучше ходить на ту программу по обузданию агрессии, которую тебе рекомендовали врачи. Я поговорю с твоим новым куратором, когда буду передавать ей карту.

— Не нужна мне программа, и новый куратор мне не нужен. Я не понимаю, зачем ты уходишь. Я привык к тебе, — сказал Рагуил.

Кэти вздохнула и посмотрела ему в глаза, стараясь ненароком не коснуться. Трогать пациентов строго-настрого запрещалось политикой Центра реабилитации «Скайларк».

— К ней ты тоже привыкнешь, — медленно проговорила она, точно обращаясь к несмышленому ребенку. — Во мне ты сперва сомневался, а теперь посмотри, как мы поладили… А сейчас обещай больше не пропускать занятия. В январе, когда тебя перевели к нам, ты говорил, что согласен с планом лечения. Если не будешь исполнять обещания, мы не сможем и дальше держать тебя на дневном стационаре.

Рагуил принял ее предупреждение к сведению. Ему ужасно не хотелось снова оказаться взаперти. Он больше не даст подрезать себе крылья.

Пришлось подчиниться и ходить на долбаные программы. На арт-занятия, где его заставляли «выражать свои чувства» с помощью клея, цветной бумаги и красок. В группу релаксации, где он валялся на подушках, слушал языческую музыку и делал дыхательные упражнения. И групповую терапию, где приходилось садиться в кружок и рассказывать о себе всякую хрень.

Он делал все, что скажут, лишь бы стать свободным. Получить возможность вершить деяния Господа: уничтожать нечестивцев и карать грешников.

Однако, по иронии судьбы, все началось не с божественной кары. Началось все со спасения дитя.

С Сэмюэлем Кэтлином он познакомился примерно в то же время, когда начал слышать голоса; за пару месяцев до того, как провалился на армейском медосмотре и, невзирая на упорные тренировки, был с позором изгнан, получив клеймо «не годен». «На все воля Божья, — сказала тогда мать. — Всему есть своя причина».

— Я тоже, когда вырасту, пойду в армию, как и ты, — заявил Сэмюель, шагая вслед за Эйданом по коридорам клуба скаутов.

Эйдан нес мячи и конусы для следующей игры. Сэмюель тащил охапку цветных обручей.

— Да он тебя, этот парнишка, просто боготворит, — усмехнулся их наставник, наблюдая за ними обоими.

— Конечно, он ведь мой верный напарник, да? — сказал Эйдан Сэмюэлю.

Тот улыбнулся, просунув язык в дырку от выпавших молочных зубов.

Эйдан улыбнулся в ответ. Ему нравилось это чувство — что на него глядят снизу вверх. Изнутри приятно распирало гордостью.

— Дедушка в эти выходные берет меня в поход, — через неделю похвастал Сэмюэль. — Мы часто с ним ходим.

Порывшись в синем рюкзаке, обклеенном динозаврами, он вытащил шоколадный батончик и щербато ухмыльнулся.

— Вот, гляди, что он мне подарил. Видишь, какой большой? Он у меня самый лучший, мой дедушка!

На сей раз Эйдан улыбнуться не сумел. Под рубашкой в животе закопошились черви. Тогда-то впервые и зазвучали голоса.

Поначалу то был чуть слышный шепот, скорее даже шипение или шелест. Понемногу голоса становились все отчетливее, и вскоре Эйдан сумел разобрать, о чем они говорят.

Не будь он верующим католиком, возможно, испугался бы, но мать хорошо вдолбила ему в голову библейские притчи. Она читала Библию каждый вечер, и Эйдан знал, что все пророки слышали Господень глас. Некоторые даже становились свидетелями чудес.

Поэтому он совершенно не удивился, увидав, что живая изгородь возле скаутского домика светится рыжим и звучный голос оттуда произносит те самые слова, которые услышал Моисей на святой горе Хорив: «Вот я!»

— Я вижу, как страдает это дитя, Сэмюель Кэтлин, — продолжил Господь. — Он взывает ко Мне о помощи. В ночи к нему, как и к тебе, приходит демон. Ты должен спасти его, избавить от страданий. Обхвати мальчика за горло и крепко сжимай руки, пока душа не покинет тело и не вернется ко Мне, дабы Я утешил ее и уберег.

— Не могу! — опешил Эйдан.

Да, он раб Божий, но то, о чем его просят, попирает все божественные заветы! Каин, проливший кровь Авеля, навеки проклят. Если Эйдан оборвет жизнь Сэмюеля, то свою душу уже не спасет.

— Веруй в меня. Я пришлю ангела, он будет тебя защищать, — произнес голос из горящего куста.

Эйдан вошел в домик, где собрались скауты, и посмотрел на Сэмюеля. Тот сидел на полу с другими мальчиками и ел очередной шоколадный батончик. Он приносил их теперь каждую неделю.

Эйдан на собственном горьком опыте знал, какова их цена. То была взятка за молчание. Плата за оказанные услуги.

Сэмюэль, запихнув в рот последний кусочек шоколада, улыбнулся, вскочил на ноги и подбежал к своему кумиру.

— Тебе помочь со следующей игрой?

Внешне он выглядел абсолютно счастливым ребенком. Всегда улыбался и прекрасно ладил с другими мальчиками. Однако Эйдан знал, каково это — все время скрывать свои чувства и носить непроницаемую маску. Голос был прав. Сэмюель безмерно страдает. Надо положить конец его мукам. Спасти.

Двумя днями позднее Эйдан помог душе Сэмюеля найти дорогу к небесам, а мать прикрыла его перед полицией. Она поняла, что из Уотфорда ей звонил отнюдь не сын. Следователям говорить ничего не стала.

Господь, как и обещал, прислал ему ангела-хранителя. Мать была права: всему есть своя причина.

В ту минуту, когда душа Сэмюэля отправилась к перерождению, Эйдан вскинул глаза к темному небу, и сквозь облака пробился светлый луч. Господь был им доволен.

Эйдан поднес сложенные пальцы ко лбу и осенил себя крестом. Голоса зашептали:

— Отныне будешь зваться новым именем. Отныне ты Рагуил, и ты угоден Господу.

Эйдан Линч умер. Он стал архангелом. И только что исполнил свой первый божественный завет.

Еще два года Рагуил будет бродить по земле, верша месть за Господа. Однако после Сэмюеля его миссия изменится. Теперь ему поручат не спасать невинных от мук, а казнить грешников.

Началось все зимним вечером в конце декабря. Он увидел грешника в гей-баре — тот искал молодую душу, дабы ее развратить.

Рагуил знал, где любят собираться извращенцы и какую низость они друг с другом вытворяют.

Когда он увидал грешника, душа его возопила в страхе. Тот был очень похож на дедушку.

— Уничтожь того, кто губит невинных, — зашептали голоса. — Сокруши тех, кто выступает против Меня.

Рагуил подошел к демону и заманил его на Инвернесс-стрит. Родители уехали на выходные, и дом был в полном его распоряжении. Там он предложил демону отведать виски из бара его отца-язычника и дождался, когда тот без памяти уснет на полу гостиной. Затем достал нож. Он знал, что надо делать.

— In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, — произнес он и занес клинок над горлом демона.

Однако Сатана отвел его руку. Та дрогнула, а демон пришел в себя.

Глаза у него вылезли из орбит. На голове выросли рога, за спиной прорезались гигантские кожистые крылья. Он кинулся на Рагуила.

— Не трогай меня, Змей! Не смей больше ко мне приближаться, — завопил тот, раз за разом вонзая в демона нож.

Демон упал. Из груди у него хлынула кровь.

Рагуил хотел избавиться от средоточия его злодейства. Лезвие затупилось. Весь в крови, усталый, он несколько часов кромсал демону мошонку, пока не свалился без сил прямо на пол.

Очнулся уже утром и в страхе закричал:

— Нет!

Родители вернутся домой с минуты на минуту. А тут все залито кровью!

— Самый преданный слуга Мой, — зашептали голоса, и комнату заполнил яркий небесный свет.

Тихонько заиграла десятиструнная арфа.

— Настало время для новой песни.

Перед Рагуилом материализовался ангел и поманил его за собой, жестом велев захватить грешника.

— Огонь, — зашептали голоса. — Сера.

Рагуил оттащил тело в ванную и сбегал за спичками, захватив из шкафа в кладовке банку растворителя. Эйдан Линч умел разводить костры. Перед смертью все свои знания он передал Рагуилу. Хотя сжигать труп им доводилось впервые.

После этого Рагуил бежал, снедаемый чувством вины за содеянное. Сам Господь велел ему убить демона; но ведь Он же завещал, что убийство — страшный грех…

Впрочем, это не единственное, за что Рагуил чувствовал вину. Была еще одна причина, тайная, в которой он не смел признаться даже самому себе. Голоса о ней знали и мучили его ночами напролет, попрекая темной змеей, свившей гнездо у него на сердце.

Ту статью Рагуил нашел в воскресенье, в Божий день. Он тогда спал на улице, на другом краю города, а питался, полагаясь на милость добрых людей.

В сточной канаве валялась газета, где на первой полосе была напечатана его фотография в кадетской форме, а заголовок над ней гласил: «Личность изувеченной жертвы установлена».

Рагуил изумился. Мать снова уберегла его от беды! Она опознала обгорелый труп в ванной как родного сына, хотя покойник был на добрых полметра ниже. Она — его ангел-хранитель. Защитила его в который раз.

Наверное, она очень им гордится. У Рагуила сжалось сердце.

Мать ведь верующая. Наверняка она поняла, что он исполняет волю Господа, а ее предназначение — беречь его. Это знак свыше. Рагуил должен и дальше исполнять святую миссию.

Со временем он перебрался в Кэмден, чтобы быть к ней ближе. Все равно его внешность теперь сильно изменилась. Отросшие волосы, жидкая бороденка и впалые щеки преобразили его до неузнаваемости. А Катакомбы[55] под Кэмден-Лок стали ему идеальным убежищем.

Ночами он охотился на демонов. Дед был слишком проворен и неуязвим. На его поиски порой могли уйти долгие месяцы. Впрочем, рано или поздно Рагуил настигал дьявола — и тогда не знал пощады.

Вскоре его мысли стало занимать лишь одно: как вонзить клинок в глаз ничего не подозревающему Змию.

Отныне он — Рагуил. Пламя Господне!

Спустя два года он попался полицейскому патрулю. Те сказали, что он шизофреник и, судя по порезам на руках и крови на одежде, представляет опасность для себя и окружающих. Его «ради собственной защиты» поместили в камеру, а потом перевели в психушку, где заперли на двадцать с лишним лет.

Однако теперь благодаря амбулаторному лечению Рагуил был свободен. Он мог жить как угодно — главное, соблюдать предписанные врачом указания.

Как и любой пророк, Рагуил никогда не позволял себе усомниться в воле Господа. Он знал, что когда-нибудь обязательно уничтожит Сатану. Дьявол должен был стать седьмым по счету, только тогда все сложилось бы как надо.

Седьмым, но не последним…

Рагуил по велению Господа тихонько притворил за собой дверь черного входа в доме Маркуса Линча и снял начищенные до блеска ботинки.

Эйдан Линч ненавидел своего отца. Это он был во всем виновен. Это он подстроил ту ночевку в доме дедушки и все их последующие встречи.

Настал час расплатиться за свои грехи.

Потому что, как сказал Иисус, величайший на земле грех — пренебрежение ближним.

Рагуил на цыпочках прокрался сквозь кухню. Из гостиной орал телевизор, совсем как в те дни, когда он жил здесь под чужим именем.

Он исполнил свой ритуал. Семь раз вдохнул кокаин. Семь раз прочитал «Отче наш». Семь раз осенил себя крестом: от лба к груди, от плеча к плечу. In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti. Прежде чем зайти в комнату, замер. Сперва надо прочитать еще одну молитву. Если допустить хоть малейший промах, все пойдет наперекосяк.

— Я ангел Твой, убийца Падших. Восстань со мной, Господи, и предай их силе меча моего.

Он произнес эти слова шепотом, хоть и знал, что отец не услышит: телевизор орал на всю катушку. Маркус Линч всегда был туговат на ухо.

Рагуил бочком прокрался к двери гостиной. Та была приоткрыта — как раз настолько, чтобы незамеченным заглянуть в комнату.

Отец, так и не переодевшись, сидел в кресле спиной к дверям и читал газету. Странно. Обычно он предпочитал журналы или пестрые таблоиды. Вечно покупал эту дурную газетенку — «Дейли мейл»…

Рагуил взялся за нож. Медленно, беззвучно вытянул его из ножен. Ярко блеснуло лезвие.

— Давай, — зашептали голоса. — Давай, давай, давай!

Он закрыл на мгновение глаза и глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Настроить себя.

В жилах забурлил прежний азарт. Этаким сдавленным смешком — словно Рагуил был беспредельно счастлив и не мог удержать в себе радости.

В этот раз убивать будет сложнее. В отличие от предыдущих жертв, Маркус Линч не пьян. Сейчас в пользу Рагуила сыграет неожиданность.

«Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь».

Он досчитал про себя до семи и толчком распахнул дверь, занося над головой кинжал и расправляя за спиной невидимые крылья. С боевым кличем, ангельским гласом, воинственным ревом бросился на грешника.

— Deus Vult![56]

И только опуская кинжал, вдруг осознал одну странность. За все десять минут, что он наблюдал за отцом, Маркус Линч ни разу не перевернул страницу.

И дело было даже не в том, что Маркус Линч не листал газету. И не в том, что он выбрал непривычное для себя издание.

Самым странным был отблеск, исходивший от газетных страниц.

Если б Рагуил помедлил хоть минуту, прежде чем бросаться к отцу с занесенным над головой ножом, то, возможно, успел бы задуматься. Успел бы заподозрить неладное. Однако эта мысль не дошла до коры его головного мозга, потому что Маркус Линч вдруг вскочил и повернулся к нему проворнее, чем каскадер из боевика.

Рагуил уже давно не видел отца. Люди со временем меняются, и если они не делают пластические операции, то с годами обычно выглядят старше. Человек же, который вскочил с кресла, был определенно слишком молод для Маркуса Линча.

Все происходило как в кино при замедленной съемке. Однако Рагуил не успел ничего осознать.

Мужчина, который никак не мог быть его отцом, ударил Рагуила в лицо кулаком и пнул по голени, выбивая из-под ног почву. Рагуил шатнулся, взмахнул ножом. Противник упал на колено, схватил его за щиколотку и дернул, наваливаясь сверху.

Рагуил отчаянно махал ножом. Чужое колено уперлось прямиком в живот, пришпилив к полу, так что архангелу возмездия оставалось лишь одно — беспомощно биться и скулить, как младенцу.

Кто-то еще выпрыгнул из тени и ногой придавил запястье. Другой незнакомец отобрал нож.

— Эйдан Линч, вы арестованы за взлом, проникновение и покушение на убийство, — заявил мужчина, которого он пытался убить.

На запястьях щелкнули наручники. Рагуил вытаращился на незнакомца. Тот был бледным, весь в прыщах, с запавшими глазами. Руки, невзирая на бицепсы, выглядели тонкими, как у девчонки.

У Рагуила отвисла челюсть. Он узнал инспектора. Хоть тот ни разу не выступал на пресс-конференциях, которые он смотрел в комнате отдыха в перерывах между сеансами терапии, но однажды стоял за спиной у Зибы Мак — именно в тот вечер, когда она назвала его педофилом.

Как он не догадался, что в отцовском кресле сидит никакой не Маркус Линч, а жалкий самозванец? Как вообще так вышло?..

Инспектор же продолжил:

— Это так, для затравки. Будь уверен, в Скотленд-Ярде обвинений добавят еще с десяток. А теперь вставай, пошевеливайся, ты, ублюдок!

Он рывком вздернул Рагуила на ноги.

Губы зашептали молитву:

— Отец наш, сущий на небесах…

Слова затихли сами собой. Истаяли, бесполезные, неуместные. Неужто Господь оставил его?.. Почему нарушил свой же завет — беречь его, оберегать самого преданного раба?

Пальцы у Рагуила задергались. Он принялся считать до семи, потом еще раз и еще. Это что, какое-то испытание?..

Книга Иова, глава двадцать третья: «Но вот, я иду вперед — и нет Его, назад — и не нахожу Его; делает ли Он что на левой стороне, я не вижу; скрывается ли на правой, не усматриваю. Но Он знает путь мой; пусть испытает меня — выйду как золото»[57].

Да, это наверняка очередное испытание его веры — так Иисуса искушали в пустыне. Рагуил расслабленно уронил плечи. Теперь молитва легко ложилась на язык.

Двое вооруженных полицейских за руки и ноги выволокли его в прихожую.

— Да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя…

— Эйдан?.. — донесся сверху дрожащий голос.

Давнее имя камнем сорвалось с уст говорящего.

Рагуил повернул голову. Наверху стоял отец, мерзкий Иуда. В глазах у него дрожали слезы.

— Прочь отсюда, подлый Змей! Ты, предавший кровь невинную! — завопил Рагуил, распаляясь все сильнее, подбадриваемый голосами.

И вдруг затих. Из темноты выступила Зиба Мак. Она положила отцу руку на плечо. Должно быть, все это время стояла рядом с ним.

— Не слушайте его, — сказала Зиба Мак, поворачиваясь к Рагуилу спиной. — Он сам не знает, что говорит.

Дьявол вцепился Рагуилу в горло. Воздух камнем застрял в глотке.

Ангел-хранитель предал его, встав на сторону дьявола. На стене висели часы. Девять тринадцать вечера. Тринадцать минут. И девять плюс один плюс три — тоже тринадцать!

Минута, когда правит Вельзевул. Нечистый. Небеса низвергли Рагуила прямиком в адскую бездну. Отныне цифры его не спасут. Он больше не Рагуил. Он больше не Пламя Господне.

Он снова стал Эйданом Линчем. Одиноким мальчиком, испуганно дрожащим в темноте.

Когда Эйдан Линч поднял глаза, я вспомнила, где видела его раньше. Лицо теперь перекосилось в гримасе, а вот рубашка была та самая — с рукавами, отутюженными до бритвенно-острых складок, как в тот день, в поезде.

И, кстати, смотрел он тогда не на меня. Он смотрел на свою мать. На Терезу. Он не просто стал свидетелем ее гибели. Он следил за ней еще до крушения — все двадцать пять лет с того дня, как убил Сэмюэля Кэтлина.

Что бы Эйдан ни вообразил, Сэмюэля никто не насиловал. Это было установлено наверняка, еще в те годы. Он рос счастливым ребенком — златокудрым ангелочком, который никогда не знал печали.

Наблюдая, как Эйдана выводят через дверь, я зажала нос. От него на десять метров несло кислятиной. Как позднее выяснилось, запах уксуса, гнилых фруктов и тухлятины вызывается химическими соединениями в крови, а если точнее — транс-три-метил-два-гексеновой кислотой. У шизофреников часто встречаются нарушения метаболизма.

Найджел Фингерлинг, прежде чем выйти вслед за Линчем, шутливо мне отсалютовал. Я улыбнулась в ответ. Все-таки мы одержали победу…

— Кажется, я знаю, когда он снова объявится, — сказала я ему с Джеком чуть раньше, у себя в квартире. — Надо лишь выяснить, кого он планирует убить. И как его остановить.

— Время наверняка зашифровано в этой фразе, что бы она ни значила — про «солнце, тонущее во тьме, и кровавую луну», — отметил Фингерлинг, тыча пальцем в письмо Протыкателя.

— Кажется, он говорит про суперлунное затмение. В газетах писали, что в воскресенье луна станет красной и крупнее обычного.

— Отлично, еще одно убийство за две недели… Старший инспектор будет в восторге!

— Постараемся порадовать его и поймаем гада. Надо только понять, кто следующая жертва…

Разумеется, в одиночку такую загадку не решить. Найджелу Фингерлингу даже не пришлось лишний раз напоминать, что мы — команда.

В конце концов, общими усилиями мы нашли наиболее подходящую кандидатуру.

Джек вспомнил, что один из школьных приятелей Эйдана Линча рассказывал, как подростком тот спалил отцовский сарай. Графолог отметил, что строчка про «грехи отцов» написана с большим давлением пера на бумагу. Обновленный и дополненный мною психологический портрет предполагал, что следующей жертвой опять станет кто-то близкий, — Линч наконец набрался храбрости, чтобы выступать против давних обидчиков. Прежние незнакомцы и суррогаты Протыкателя уже не устраивали.

Вопреки нашим опасениям, Маркус Линч, узнав, что за ним охотится сын, не стал упираться и позволил нам устроить ловушку. Отношения между ними всегда были прохладными, хоть Эйдан и не знал, что они друг другу не родные.

— Мальчик был очень близок с матерью. — Теперь, когда правда выплыла наружу, Маркус говорил куда более охотно. — Она своей религией совсем промыла ему мозги. Я-то в Бога не верил, и за это он ненавидел меня еще сильнее… Если честно, я пытался полюбить парнишку, но особых чувств к нему все равно не испытывал. Бедняга, наверное, это понимал. Хоть я и простил Терезу, но, глядя на Эйдана, вечно вспоминал про ее измену. Ничего не мог с собой поделать… Кстати, мне ужасно жаль, что Эйдан не рассказал нам про деда. Мы бы обязательно ему помогли. Господи, и как я сам ничего не видел?..

Я подумала про собственные грязные секреты. Хранить тайны от близких порою проще, чем кажется. Однако некоторые вещи держать в себе нельзя. Иначе они сломают жизнь и тебе, и окружающим.

— Вы подозревали, что Эйдан причастен к смерти Сэмюэля Кэтлина? — уточнила я. — Поэтому так нервно отреагировали, когда я в прошлый раз заговорила о последних словах Терезы?

Маркус на мгновение растерялся.

— А, вы про тот случай… Знаете, я не уверен, можно ли вам говорить. Вы же все-таки из полиции…

— А если я пообещаю, что сказанное останется между нами?

— Да? Тогда ладно… — произнес он с заметным облегчением, словно хотел снять с себя наконец груз ответственности. — Сразу скажу: этим своим поступком я вовсе не горжусь… В общем, дело было так. У нашего соседа по улице есть «Мазерати». Ужасно дорогой. Сосед целыми днями возится с ним, пылинки сдувает… А я умудрился его поцарапать как раз накануне катастрофы. Говорить хозяину ничего не стал, иначе сильно потерял бы на страховке. А денег у нас не так уж много. Тереза весь день убеждала меня признаться. Знаю, звучит глупо, особенно после всего, что вы рассказали про Эйдана, но в тот момент я решил, что она перед смертью говорила про меня.

— Унесу вашу тайну в могилу, — с улыбкой заверила я. — Хотя знаете, на вашем месте я все-таки призналась бы. Поверьте — станет намного легче.

— Может, и так… — Тот пожал плечами.

— А теперь давайте определимся, как все пройдет вечером. Вам придется сыграть роль приманки, но, как только вы войдете в дом, мы все берем на себя. Готовы?

Тот кивнул.

Кстати, это Фингерлинг просил меня обсудить планы с Маркусом. Он сказал, что я неплохо разбираюсь в людях, а значит, лучше донесу наш замысел.

Его слова, не мои.

Я улыбнулась. На прошлой неделе Фингерлингу такая глупость не пришла бы и в голову.

В конце концов спектакль разыграли как по нотам — вплоть до уловки, на которую мы поймали маньяка.

Фингерлинг настоял на том, чтобы самолично сыграть роль Маркуса.

— Когда еще доведется продемонстрировать боевые навыки в жизни? — заявил он.

— Я и забыла, что ты у нас мастер по джиу-джитсу… Старший инспектор говорил, у тебя черный пояс?

— Само собой! — Он с явным удовольствием сделал несколько движений руками.

Пока остальные детективы с оружием наперевес рассредоточились по дому, Фингерлинг под видом Маркуса Линча уселся в кресло, спрятав между газетных страниц зеркальце, чтобы не пропустить появление за спиной убийцы.

Я предложила включить телевизор: пусть Эйдан думает, будто он в полной безопасности. Нам не было нужды слышать, как он проникает в дом. В каждой комнате стояли скрытые камеры. Когда бы он ни пришел — если намеревался прийти, — мы встретили бы его во всеоружии.

Так оно и случилось.

Я не могла зайти к Эйдану Линчу, пока ему не предъявили обвинения.

— Все-таки мы его раскололи, — заявил Фингерлинг, выходя ко мне в комнату наблюдений. В руках он держал несколько толстых папок на кольцах.

— Вижу.

Я встала, отводя взгляд от монитора, на котором транслировалась запись из комнаты допроса.

Линч говорил не умолкая. Ничего удивительного. После стольких лет молчания многие преступники хотят облегчить душу. Или похвастаться.

Но станет ли он говорить со мной? Он ведь считает, что я его предала. В представлении Линча мне была уготована особая роль — ангела-хранителя. А я, получается, вонзила клинок ему в спину…

И все же надо хотя бы попытаться.

Чтобы противостоять злу, нужно знать, как оно мыслит. Сейчас мне выпал поистине уникальный шанс. Не просто взять интервью у серийного убийцы — такое я делала не раз, — а напрямую пообщаться с психопатом, который считал, будто между нами есть связь.

Основные вехи из его прошлого я уже знала. Насилие. Сложные отношения с отцом. Шизофрения. Я знала все, что он натворил.

Не знала лишь одного — почему.

Почему в восемьдесят седьмом году, после убийства Сэмюэля, он вдруг разгулялся? Да, жизнь у него не задалась, но наверняка было что-то еще… Как ни печально, многие дети, не только Линч, подвергаются насилию — однако далеко не каждый вырастает чудовищем.

Что же его спровоцировало?

Эйдан Линч был откровенно с прибабахом. Вряд ли он сумеет выдать мне глубокий анализ своих мыслей и поступков. Может, поговорив с ним, я смогу понять, что творится у него в голове. Разобраться во внутренней логике.

Прежде чем войти в комнату для допросов, я постучала. Элементарная вежливость поможет наладить первый контакт.

— Добрый вечер, Рагуил. — Я намеренно обратилась к нему по имени, которым он сам себя нарек, чтобы напомнить о нашей «связи». — Можно ли мне сесть?

— Зиба Мак? — Линч заметно насторожился и заморгал.

Голову он слегка накренил набок, будто бы прислушиваясь к чему-то в дальнем углу. Я невольно обернулась. Пусто, никого.

— Я должна была тебя увидеть! Прости. Другого способа нет. — Я простерла к нему руки в нарочито умоляющем жесте.

— Ты не ангел. Я видел тебя там. Ты стояла возле Сатаны!

Линч говорил про Маркуса. Другого сатану он три дня назад отправил в преисподнюю.

У меня была наготове цитата из Библии короля Якова[58], излюбленной книги Линча:

— «Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте»[59].

Я почти воочию увидела, как Фингерлинг по ту сторону зеркала вскидывает брови и бормочет: «Какого черта». Однако мой выпад произвел ожидаемый эффект.

Линч опустил плечи и улыбнулся.

— Евангелие от Иоанна, глава четырнадцатая, стих первый… — Глаза у него заблестели. — «Я есмь путь, и истина, и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня»[60].

Я тоже улыбнулась. Сработало!

— Я должна понять тебя, Рагуил. Иначе не смогу уберечь. Игра, которую ты затеял, была очень умной, — сказала я, вновь потакая его гордости, чтобы наладить отношения. — Я знаю, как сильно ты страдал в детстве и как мучился потом от одиночества. Но о твоих деяниях я знаю непозволительно мало. Может, расскажешь мне?

Общаться с человеком, который вытворял подобные мерзости, всегда непросто. Однако без сопереживания не обойтись — иначе он не откроется. Не захочет говорить.

Линч посмотрел на руки, которыми цеплялся за край стола. Скулы у него остро проступали под тонкой кожей. Угловатые брови густились над очками. Светлая шевелюра уже начинала седеть.

На нем была рубашка с коротким рукавом, застегнутая на все пуговицы, и синий галстук. Бицепсы — крепкие, но не слишком накачанные. Руки — бледные и в веснушках; ногти вычищены до блеска и коротко подстрижены.

В общем, совершенно невзрачный на вид мужчина, едва ли достойный внимания. Самой обычной внешности, если не замечать отметины в глазу. Отнюдь не Ганнибал Лектер[61] и не мультяшный злодей. Просто случайный прохожий.

Все его жесты и повадки выдавали, как сильно он сломлен и стыдится прошлого. И тем не менее он был человеком. Человеком со своими стремлениями и желаниями, которых стыдился и перед которыми не мог устоять.

— Я хочу, чтобы ты поняла меня, Зиба Мак. — Эйдан поднял глаза. — Когда я увидел тебя там, на лестнице, то решил, что ты во власти дьявола. Это чуть не разбило мне сердце. Но я ошибся. Мне недоставало веры. Прости меня, Господи!

Он перекрестился семь раз и продолжил:

— Что ты хочешь знать?

— Расскажи о первом грешнике, которого ты покарал. — Я намеренно использовала привычные ему понятия. — Что вынудило тебя так поступить?

— Разумеется, веление Господа! — немедленно выпалил в ответ Линч. — Что за странный вопрос?

Шизофрения определенно сыграла свое, но вряд ли дело в галлюцинациях. Его что-то спровоцировало. Некая драма, вызвавшая сильную эмоциональную реакцию, которую пришлось выплеснуть на случайную жертву.

— Пути Господни неисповедимы… Я понимаю, что он говорил с тобой. Но ведь он должен был еще как-то выразить свою волю. Что происходило с тобой незадолго до первой казни? Может, разозлило или расстроило?

— Ты про того парня, который меня ограбил?

Я встрепенулась.

— Да. Расскажи о том случае.

— Я шел домой. Было темно. В голове спорили голоса. Они уже давно со мной говорили. А после Сэмюэля стали громче. Порою даже не давали спать. Я пробовал курить марихуану, чтобы расслабиться, — не помогало. Вообще ничего не помогало.

Вот и начало психоза. Курить «травку» в таком случае — худший вариант, который только можно представить.

— Я свернул за угол, и на меня бросился мужчина. Здоровяк с ножом. Приставил лезвие к горлу и потребовал кошелек. Я отдал ему бумажник, а он все равно повалил меня на землю и несколько раз ударил, очень сильно. Я думал, умру там. Мне было так плохо…

— Какой ужас… Этого типа потом поймали?

— Кто, полиция? Они даже слушать меня не стали.

Эйдан опустил глаза и стиснул зубы.

— Позднее, тем же вечером, я пошел в город. Хотелось выпустить пар. Тогда-то я его и увидел. Мужчину в очках и с мерзкой бородкой. Он с пивной бутылкой в руке брел по дороге, и его шатало из стороны в сторону. Это был дедушка, я сразу понял. Голоса в голове принялись кричать. Говорить, что надо сделать. «Он будет пить вино нашей ярости[62], — твердили они. — Безбожник. Избавься от него!»

Я пошел вслед за ним в гостиничный номер. Дверь оказалась не заперта. Так Господь выразил мне свою милость. Демон без сознания лежал на кровати. Я схватил его за шею и крепко стиснул. — Линч непроизвольно дернул пальцами. — Я Рагуил! Огонь Господень!

Я глядела на Линча в его отутюженной рубашке: крепкого на вид, подтянутого, нервно теребящего руки — и вертела в голове слова, которые он только что использовал.

«Думал, умру там. Мне было так плохо. В полиции даже слушать меня не стали».

А потом — «Я Рагуил! Огонь Господень!».

Во всем этом был смысл. Детские невзгоды в зрелом возрасте часто выливаются в навязчивую потребность в контроле. Грабитель вырвал его из зоны комфорта. Сломил, можно сказать. А люди, от которых он ждал помощи, как и в детстве, ничего не сделали…

Именно поэтому Протыкатель впервые убил в тот самый вечер, когда на него напали. Ограбление спровоцировало выплеск эмоций. Убийством он попытался вернуть себе господство над ситуацией.

— Позднее я узнал, как звали того демона, — сказал Линч. — Профессор Коупленд. О нем писали в газетах.

У меня в жилах застыла кровь. Выходит, убитый на Инвернесс-стрит не первый?.. А может, был кто-то еще?

И вот в чем странность… Для Линча очень важно число «семь». В своем послании он утверждал, будто дед станет седьмой жертвой. Однако если он убил Коупленда (а может, и не только?), тогда подсчеты неверны — что никак не вяжется с одержимостью числами.

— Я думала, твой дед стал седьмой жертвой, — продолжила я, по-прежнему выражаясь его же словами. — Но если добавить к казненным профессора, он будет восьмым.

— Зиба Мак, ты так хорошо меня понимаешь! Но не волнуйся, демон в гостинице не в счет.

— Почему?

— Потому что я не изгнал из него беса, удалив средоточие его порока.

— Средоточие порока?.. — И тут до меня дошло. — О, ты не отрезал ему пенис?

— Именно.

Линч снова непроизвольно дернул рукой. На лице его мелькнула довольная улыбка.

У меня чуть волосы не встали дыбом: я осознала истинное значение его слов.

При составлении психологического портрета я не учла одну маленькую деталь. Причиной всему было отнюдь не божественное призвание. Оно лишь давало Линчу повод заняться тем, что в действительности ему нравилось. Сомнениями он мучился вовсе не из-за шестой заповеди.

Что бы Линч ни говорил, во что бы ни верил, Протыкатель убивал, ибо его это возбуждало.

Библейский палач буквально упивался видом крови. Неудивительно, что ему так хотелось искупить свою вину.

Это случилось уже после того, как я вернулась домой. Надо было сразу догадаться, что он за мной придет.

Фоном тихонько играл «Мер энсебл»: вокальное соло под аккомпанемент сетаров[63]. Музыка сердечных струн. Темнело снаружи небо, воздух стремительно холодал.

Я калачиком свернулась на диване в пижамных штанах и рыбацком свитере Дункана. Понемногу прихлебывала вино из большого бокала. На кофейном столике стояла опустошенная на две трети бутылка «Малибу эстейт мерло». Рядом лежал телефон. Я только что закончила разговор со старшим инспектором Фэлконом.

— Дункан тобой гордился бы, — сказал тот на прощание.

Эти слова ломким стеклом вонзились прямиком в сердце.

Я разгадала тайну двадцатипятилетней давности. Помогла схватить маньяка-психопата. Однако убийцу моего мужа так и не поймали. Его убийство осталось нераскрытым.

Я еще глубже сползла на диван. Горло стиснуло прежней хваткой, плечи придавило валуном, по венам вместо крови потекла ядовитая жижа. Черный провал вновь разинул передо мной свою пасть.

Закрыв глаза, я глубоко вдохнула и принялась дышать как меня учили.

Не знаю, долго ли я сидела, зажмурившись и втягивая воздух носом и выпуская его через рот, чтобы развеять тени, — но знаю, что именно вытянуло меня из привычной бездны.

Спасительный звонок, как говорили в школе после каждого урока. Дин-дон. Один, другой, третий.

Я так и осталась бы сидеть на диване, делая вид, будто не слышу, если б из-за двери не крикнули:

— Я знаю, что ты дома, Мак! Открывай.

Вздохнув, я сползла с дивана и поплелась ко входу.

— Джек, сейчас не лучшее время, — пробормотала я, отпирая замок, но не пуская гостя в дом.

— Глупости. — Тот отодвинул меня с дороги. — Снимай эти старые тряпки, надевай что поприличнее. Протыкатель за решеткой, убийство Самюэля Кэтлина раскрыто, и я приглашаю тебя отпраздновать успех. В Ноттинг-Хилл открылся потрясающий клуб. Я заказал нам столик.

— Очень мило с твоей стороны, но…

— Давай, давай! — Джек подтолкнул меня к шкафу. — Надо быть там уже через полчаса, а то бронь отменят.

— Мне правда не хочется никуда ехать…

Джек посмотрел на меня. Он знал мою тайну — знал про тьму, которая меня окружает.

— Отнекиваться бесполезно, Зибс, ты же знаешь. Можешь просто посидеть там, посмотреть, как я уплетаю ужин за обе щеки, раз тебе так хочется, но ты со мной поедешь. А теперь иди переодевайся.

— К первой посадочной платформе прибывает пригородный электропоезд, следующий по южной ветке Бейкерлоо до станции «Паддингтон-Чаринг-Кросс». Просим в целях безопасности отойти от края платформы и дождаться полной остановки состава.

Уже в поезде я вдруг сообразила, что Джек никогда прежде не называл меня Зибс. Так звал меня только Дункан.

Внутри было полным-полно свободных мест. Я плюхнулась на кресло в конце ряда, а Джек устроился на соседнем сиденье, вытянув перед собой ноги. Он случайно прижался ко мне бедром, и у меня вспыхнули щеки.

Я покосилась на него украдкой. Джек вертел большими пальцами и разглядывал рекламу глазных капель напротив. Может, он не заметил, как близко мы сидим, а может, ему было без разницы… Я покосилась на свое колено. Ну и черт с ним. Убирать ногу я не стала.

— Поезд отправляется.

Двери захлопнулись. Двигатель со свистом втянул воздух, готовясь с разгоном покинуть станцию. Вагон затрясся. Джек уютно прижался ко мне бедром.

— Ты спас меня, — прошептала я, когда мы выехали из туннеля и поезд замедлил ход, приближаясь к Паддингтону.

— Я знаю, Мак, как сильно ты скучаешь по Дункану. Но помни: ты не одна. — Джек положил руку поверх моей. — Я всегда рядом. Всегда.

Я улыбнулась, перевернула ладонь и переплела наши пальцы. До самой конечной станции мы так и держались за руки.

Раньше мальчик ликом был подобен ангелу, но теперь все видели в нем Сатану. Он так долго сражался с демонами, что в итоге стал одним из них. Оказалось, что чудовище, от которого надо спасать мир, — это он сам и есть.

Писать книгу — все равно что воспитывать ребенка. Без поддержки не обойтись, и я очень рада, что все это время меня окружали удивительные люди.

Спасибо моему замечательному агенту Элис Лютьенс. Эта история обрела жизнь благодаря ее острому глазу и безмерной настойчивости. Я радовалась каждой минуте нашего с нею общения!

Спасибо Мелиссе Пиментел за ее рекомендации по сюжету. Мартину Тосленду, который помог мне вылепить характер Зибы, и Хелен Брайант из «Корнерстоун» — за то, как мужественно она отстаивала мои интересы.

Спасибо сказочным ребятам из «Томас и Мерсер», особенно Джеку Батлеру — не только за веру в меня, но и за проницательные идеи, правки и поддержку. Он так много для меня сделал, что я не знаю, как выразить свою признательность.

Благодарю всех членов жюри Ассоциации писателей-криминалистов за включение моей книги в шорт-лист премии 2017 года в номинации «Кинжал дебютанта». Такая честь — быть выбранной из огромного количества работ!

А еще спасибо настоящим профайлерам, аналитикам и экспертам в области серийных убийств, которые вдохновляли меня и щедро делились подробностями своей работы: Джону Дугласу, Роберту Кеппелю, Роберту Ресслеру и Джо Наварро.

Пусть главный герой этой книги — Зиба Маккензи, но для меня героями стали следующие люди:

Мой муж Тим Слотовер, который всячески меня поддерживал и поощрял.

Мои сыновья, Макс и Джо, которые вдохновили меня своим примером. Прошу любить и жаловать!

Друзья, мужественно терпевшие мою болтовню про книгу (потому что ни о чем другом я говорить не могла) и даже умудрявшиеся делать вид, будто им интересно. Особая благодарность Линде-Джек Баркл (моей самой преданной поклоннице), Али Барр (за шотландские словечки и ругательства, которые я, увы, никак не могла включить в текст!), Пэдди (за ответы на все вопросы про Скотленд-Ярд) и моим чудесным друзьям-писателям Ники Маккей и Полли Филипс (за их неоценимую поддержку).

Мои родители, Мартин и Кэролин, которые с воодушевлением и энтузиазмом относились ко всему, что я делаю. И мои брат с сестрой, Дэвид и Генриетта.

И, конечно же, вы, мои читатели — за то, что все время верили в меня.

Если вам понравилась книга, я хотела бы услышать ваше мнение и поддержать связь. Заходите ко мне в Ивиттер @VictoriaSelman или на мой сайт victoriaselmanauthor.com, чтобы узнать последние новости и участвовать в розыгрыше призов.

Джульярдская школа — одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки. — Здесь и далее прим. пер.

1Фес. 5:18.

«Гулистан», «Розовый сад» — поэма персидского поэта Саади Ширазского, написанная в 1258 г. на фарси, в которой раскрываются различные аспекты житейской мудрости.

В практике правоохранительных органов Великобритании и США так обозначают неопознанное женское тело.

Речь идет о терактах в Мадриде 11 марта 2004 г., когда в результате взрывов четырех пригородных электропоездов погиб 191 человек и было ранено 2050 человек.

Новый Скотленд-Ярд — комплекс зданий, куда полицейское управление переехало в конце XIX в.

Джереми Кларксон (р. 1960) — английский телеведущий и журналист, специализирующийся на автомобильной тематике.

Пивной маньяк — Равиндра Кантроле, серийный убийца из города Бомбей; по собственным признаниям убил 21 человека, преимущественно из числа бездомных. Был арестован в 2007 г.

Бостонский душитель — Альберт де Сальво, в 1960-е гг. убивший по крайне мере 13 женщин.

Убийца со смайликами — неизвестный серийный маньяк, которому приписывают ряд убийств в США, начиная с 1997 г. Жертвами становились белые успешные мужчины, которых через несколько дней после исчезновения находили утонувшими. На данный момент дела не объединены в одну серию, некоторые случаи считаются самоубийством; существование преступника или банды преступников официально не подтверждено.

Тед Банди — американский серийный убийца, насильник, похититель людей и некрофил, действовавший в 1970-е гг.

«Таг Хойер» — бренд дорогих швейцарских часов.

Список избирателей в Великобритании — база, содержащая открытые сведения обо всех избирателях региона, в первую очередь их имена и адреса. Доступ к информации могут получить все зарегистрированные пользователи. Используется как аналог телефонного справочника.

«Фойлз» — британская книготорговая компания. Магазин в центре Лондона официально занесен в Книгу рекордов Гиннеса как рекордсмен по протяженности торговых полок — около 50 километров.

Джейкоб Марли — вымышленный персонаж, который появляется в новелле Ч. Диккенса (1843) «Рождественская история». Он — покойный деловой партнер Эбенезера Скруджа, скончавшийся в канун Рождества за семь лет до событий книги. Теперь он — скованный и измученный призрак, обреченный вечно скитаться по земле в наказание за свою жадность и эгоизм, когда был жив. Марли беспокойно бродит, наблюдая за невзгодами, от которых страдают другие, и сетует, что навсегда потерял шанс помочь им.

Джон Эдвард Дуглас (р. 1945) — американский деятель правоохранительных органов, бывший специальный агент и начальник подразделения ФБР. Один из первых криминальных профайлеров.

Пс. 120:8.

Хамса — ближневосточный защитный амулет в форме открытой ладони с пятью пальцами. Мусульманская хамса содержит образ глаза, иудейская — звезду Давида или букву «хе».

Грумман F-11 «Тайгер» — американский палубный истребитель, производимый в США для американских ВМС в 1954–1959 гг. Использовался в учебных целях до 1969 г. На экспорт не поставлялся. Всего было построено около 200 самолетов.

Средства индивидуальной защиты.

Эдмунд Эмиль Кемпер-третий — американский серийный убийца, известный как «Убийца студенток». В период с 1972 по 1973 г. совершил восемь убийств в штате Калифорния: жертвы — шесть студенток, собственная мать и ее подруга.

Иер. 8:12.

Речь про убийство двух десятилетних девочек, Холли Мэри Уэллс и Джессики Эми Чапман, произошедшее 4 августа 2002 г. в Соэме, Кембриджшир. В убийстве признали виновным Яна Кевина Хантли, сторожа местной школы.

«Теннентс» — марка шотландского пива.

В августе 1996 г. Ким Россмо, детектив-инспектор из полицейского управления Ванкувера, совместно с британской полицией провел операцию под кодовым названием «Рысь». В состав оперативной группы входили полицейские из трех графств — Лестершира, Западного Йоркшира и Ноттингемшира, — которые общими усилиями искали человека, виновного в многочисленных похищениях и изнасилованиях. Россмо разработал метод географического профайлинга — модель определения пространственного поведения серийного убийцы.

«Зима тревоги нашей» — последний роман Дж. Стейнбека (1961).

Ури Геллер (р. 1946) — израильский фокусник, иллюзионист, менталист, мистификатор; стал известным на весь мир благодаря сгибанию металлических ложек.

Сын Сэма — Дэвид Берковиц, известный также как «Убийца с сорок четвертым калибром», американский серийный убийца, на счету которого шесть смертей и семь тяжелых ранений.

Деннис Линн Рейдер — американский серийный убийца, на счету которого десять жертв. История Рейдера вдохновила Стивена Кинга на написание повести «Счастливый брак».

Зодиак — серийный убийца, действовавший в Северной Калифорнии и Сан-Франциско (США) в конце 1960-х гг. Личность преступника до сих пор не установлена.

Уильям Хайренс — американский серийный убийца, орудовавший в конце 1940-х гг.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа (лат.).

Джеймс Бруссель (1905–1982) — американский психиатр и криминолог, первый составитель профиля реального преступника — Безумного бомбера, в 1950-е гг. терроризировавшего Нью-Йорк, закладывая бомбы в общественных местах.

Крушинницы, или лимонницы, — вид дневных бабочек ярко-желтой или зеленой окраски.

Деннис Нильсен — британский серийный убийца, за пять лет преступной деятельности убивший пятнадцать человек.

Гэри Леон Риджуэй, Убийца с Грин-Ривер, — один из самых известных серийных маньяков США. Совершил 48 доказанных убийств в период с 1982 по 1998 г.

Фонд Макартуров — один из крупнейших благотворительных фондов США, основан в 1970 г.

«Моррисон» — сеть супермаркетов в Лондоне.

«Беседа птиц» — эпическая философская поэма персидского суфийского мыслителя Аттара.

«Алхимия счастья» — книга о суфизме, написанная на фарси в начале XII в. ученым, богословом и суфием Абу Хамидом Газали.

Руми — персидский поэт-суфий XIII в.

Реза Барахени (р. 1935) — современный иранский писатель.

Шахриар Манданипур (р. 1957) — современный иранский романист и новеллист.

Алан Тьюринг (1912–1954) — английский математик, логик, криптограф, оказавший заметное влияние на развитие информатики. Во время Второй мировой войны разработал ряд методов взлома немецкого шифратора «Энигма», с помощью которого кодировались сообщения военно-морского флота Германии.

«Тойсрус» (англ. Toys «R» Us) — американская компания, специализирующаяся на розничной торговле игрушками, одеждой и другими товарами для детей.

«Раундхаус» — концертный зал в Лондоне.

«Барклайкард» — название кредитных карт, выпускаемых банком «Барклайз».

«Огненные колесницы» — британская спортивная драма (1981).

Гарольд Шипман — британский серийный убийца-врач, орудовавший в пригороде Манчестера Хайде. Вкалывал большие дозы морфия своим пациентам, затем подделывал завещания. На его счету не менее пятнадцати жертв.

«Викс вапораб» — тайский бальзам, который используется как косметическое средство и репеллент. Основные ингредиенты — камфора, ментол и эвкалипт.

Исх. 20:24.

Ритуал всесожжения — библейское название для особого рода жертвоприношений, когда жертва (обычно мужского пола) сжигалась целиком, знаменуя тем самым предание себя полностью на волю Божию.

Правдоподобное отрицание — психологический термин, обозначающий поведение, при котором лицо, совершившее действие, сохраняет возможность в дальнейшем отрицать свое участие без риска быть уличенным во лжи.

«Незнакомцы в поезде» — фильм А. Хичкока о случайных попутчиках, договорившихся о «перекрестном» убийстве, чтобы обеспечить себе алиби.

Система туннелей и подземных ходов, построенных в XIX в. Первоначально их использовали как стойла для лошадей, работавших на железной дороге.

На то воля Божия! (лат.)

Иов 23:8–10.

Библия короля Якова — перевод Священного Писания на английский язык, выполненный под патронажем короля Англии Якова I и выпущенный в 1611 г.

Ин. 14:1.

Ин. 14:6.

Ганнибал Лектер — серийный убийца и каннибал, герой романов Т. Харриса и экранизаций на их основе.

Откр. 14:10.

Сетар — персидский струнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни с длинной шейкой.