Телефон зазвонил в час ночи, трубку снял сонный муж.

— Хочу поговорить с Морин Орт. Морин Орт, писательницей. — Мужской голос звучал настойчиво.

— Кто это?

— Хочу обсудить статью. — Пауза — и конец связи.

— Похоже, он, — сообщил муж.

— Кто «он»?

— Да тот тип, о котором ты пишешь.

— Что? Неужто Эндрю Кьюненен?

— Чтоб ему… — проворчал муж, переворачиваясь на другой бок и опять проваливаясь в сон. Я же уже не могла заснуть.

Дней через десять, спустя считанные часы после убийства Джанни Версаче, прославленного модного дизайнера и открытого гея, во втором часу ночи опять раздался телефонный звонок. Утром я как раз собиралась лететь в Майами, чтобы с места событий передать репортаж об убийстве Версаче, раз уж главный подозреваемый в нем — Эндрю Кьюненен. К тому времени я уже два месяца собирала материалы о Кьюненене для журнала Vanity Fair — его любимого издания, кстати. Кроме того, я успела выяснить, что с Версаче Кьюненен был знаком далеко не один год, и еще — что он подозревается в четырех других убийствах, в том числе собственного друга, его единственной, по его утверждению, любви.

— Алло, Морин Орт там? — Муж сразу узнал этого гомика по голосу.

— Зачем она вам? — Но на том конце провода тут же спохватились, и междугородняя связь разом оборвалась. Так я никогда и не узнáю, не упустила ли я тогда самую сенсационную «бомбу» в своей жизни.

Как бы то ни было, появление на страницах Vanity Fair стало бы для Эндрю Кьюненена исполнением заветной мечты. К тому времени, то есть к началу июля 1997 года, он уже был близок к тому, чтобы стать объектом одной из крупнейших в истории ФБР спецопераций по поимке особо опасных преступников. Тысячи оперативников будут высматривать его повсюду, но никто так и не установит его местонахождения… пока он был жив.

Тело Эндрю Кьюненена было обнаружено лишь на девятый день после его смерти на борту плавучего дома, которому суждено будет превратиться в постыдную достопримечательность Майами-Бич. Шлейф последствий его преступлений и трагического кровавого вояжа по просторам Америки растянется на долгие месяцы. И то, что поначалу обманчиво преподносилось в СМИ как «ссора голубых любовников», не затрагивающая, по сути, никого за пределами замкнутого и обособленного «гомосексуального мира», разрослось, по мере выяснения всей степени омерзительности и наглости совершенных Кьюнененом убийств, до масштабов истории, камнем из пращи вынесшей его образ на первые полосы центральных газет, в анонсы главных событий итоговых выпусков теленовостей, на обложки солидных журналов, включая Time и Newsweek. Но еще до убийства Джанни Версаче и обретения всемирной известности Эндрю Кьюненен успел пересечь пространство параллельного мира, в котором обретается гей-сообщество современной Америки, — выбраться из прокаженного и смердящего наркотиками подбрюшья полусвета и войти в культурный и привилегированный мир богатых людей, искусно скрывающих свою гомосексуальность.

Эндрю повсюду приходился ко двору. С равной непринужденностью мог поддерживать светские беседы об изящных искусствах и архитектуре, слыл ходячей энциклопедией брендов и статусов. В роли мальчика на содержании был замечен и в пятизвездочном отеле Gritti Palace в Венеции, и на фешенебельной вилле на Кап-Ферра. Затем у него случилась любовь с молодым трудоголиком-архитектором, и — предположительно из-за отказа богатого партнера оплатить ему покупку вожделенной модели «мерседеса» — Эндрю, хлопнув дверью, покинул взлелеянный мир своей извечной мечты.

Сколько бы и что бы Эндрю Кьюненен ни получал, ему было мало и хотелось еще: всё больше наркотиков, всё более извращенного секса, всё более дорогих вин… И как-то так постепенно он пришел к убеждению, что все они ему по жизни обязаны. А разве не так? Ведь он всегда и везде был душой компании, самым смышленым парнем. К двадцати семи годам он успел превратиться не просто в кошмарного самовлюбленного нарцисса, всецело поглощенного собой, но еще и в искушенного патологического лгуна, изрядно поднаторевшего в создании вокруг себя альтернативной реальности, при этом достаточно сообразительного, чтобы вовремя сорвать куш с внушаемых им окружающим обманчивых иллюзий. В кругах людей доверчивых и поверхностных, где он вращался, Эндрю не составляло труда становиться незаменимым. Но под внешним его шармом таился и вызревал злополучный психоз, усугубляемый привычками Эндрю к просмотру жесткого порно с насилием и употреблению кристаллического метамфетамина, кокаина и прочих наркотиков, имеющих широкое хождение в определенных гомосексуальных кругах, хотя говорить об этом и не принято. «Да любой, кто сидел на „кристаллах“ и попадал на измену, способен врубиться в ситуацию, — считает Джо Салливан, имевший в прошлом опыт употребления метамфетамина и лично знакомый с Эндрю по Сан-Диего. — Поверить не могу, что никому вообще в голову не пришло, что всё дело тут в психозе после „кристаллов“».

Распутывая историю Эндрю Кьюненена и докапываясь до истоков его личности, рассчитывать мне приходилось только на саму себя, — а тайны свои он выдавал крайне неохотно. Ребенок-красавец от смешанного брака филиппинца с итальянкой, вундеркинд c IQ в 147 баллов, стал заложником развода родителей. Под чудовищным давлением со стороны матери и отца, тянувших его каждый на свою сторону, даровитый мальчик так и не получил возможности оформиться в целостную зрелую личность. Чем больше я узнавала об Эндрю, тем горше мне становилось от представавшей перед моими глазами картины того, как наркотики и противоправный секс огрубляли его инстинкты. И когда реально «приперло», то не оказалось у него за спиной ни профессиональных, ни моральных ресурсов, на которые можно было бы опереться. Сам себя совратил — и пал в мозолистые объятия мира алчности и порнографии, где молодость и красота суть наносные и поверхностные ценности, а деньги — главное и максимально достижимое в жизни счастье. В конце концов Эндрю Кьюненен, наиумнейший и самый сноровистый отпрыск фанатичной католички-матери и не менее фанатичного материалиста-отца, не устоял перед силами тьмы, идущими изнутри, и причинил неизмеримую боль окружающим.

Шаг за шагом отслеживая путь Эндрю Кьюненена по кривой дорожке, я осознавала, что не просто передаю, как репортер, рассказ о напрочь исковерканном жизнью молодом человеке и его злодеяниях. Я еще и ввожу тему одиссеи героя-скитальца по Америке, стоящей на пороге нового тысячелетия, где за минувшие лет двадцать успели сформироваться качественно новые сообщества, где политкорректность в условиях плавильного котла парализовала многие аспекты деятельности правоохранительных органов и СМИ, где денежными вливаниями затыкаются множественные дыры… Впрочем, есть в мире и вечные, непреходящие ценности, и первая среди них — конечно же, способность могущественных семей всячески препятствовать раскрытию правды и утаивать секреты.

Путешествуя и вращаясь в их среде, я всё больше убеждалась, что гомосексуалы — это сплоченная социальная группа в стадии изменчивого и динамичного преображения в политическое формирование. Их удивительная способность к самоорганизации на местном уровне позволяет им эффективно и напрямую оказывать мощное влияние на правоохранительные структуры. В мегаполисах типа Сан-Франциско или Нью-Йорка Эндрю было бы куда труднее скрыться от полиции. А вот на Южном берегу Флориды, в этой искусственно созданной туристической Мекке, напротив, гей-сообщество столь многочисленно, что особо и не таится.

За пределами Южного берега я не раз сталкивалась с отрицанием как широкого распространения наркотиков, так и наличия специальных структур, призванных это употребление культивировать, — и в гомосексуальном сообществе, и со стороны правоохранителей, которым явственно претила идея затрагивать некоторые запретные темы из боязни быть обвиненными в гомофобии. Было бы у ФБР побольше знаний, к примеру, о гомосексуальном мире Южной Флориды, в жизни бы не удалось Эндрю Кьюненену, входящему в десятку самых разыскиваемых преступников, вольготно прожить два месяца в гостинице Normandy Plaza или неделями оставлять угнанный красный пикап на крытой парковке. А так — да, общенациональный розыск обошелся в миллионы долларов, а результатов практически не принес. Кевин Рикетт, молодой и ретивый агент ФБР, возглавлявший специальную розыскную опергруппу Бюро в штате Миннесота, которой было поручено вести расследование на национальном уровне, рассказывал мне: «Особых успехов у следствия не было, потому что мы никак не могли к нему по-настоящему близко подобраться. Нам так ни разу и не удалось его настигнуть».

История, единым махом перескочившая с Западного побережья на Восточное, то и дело заводила меня в такие сферы, существования которых я поначалу и вообразить себе не могла. Так, я понятия не имела, в какой глубочайший аффект поверг государственных обвинителей и на местах, и в прокуратурах штатов процесс по делу О. Дж. Симпсона — ведь они теперь ни в какую не желают выдвигать обвинений против подозреваемых в убийстве при отсутствии как минимум неопровержимых, просто-таки железных доказательств[1].

Дело Эндрю Кьюненена также дало мощную подпитку возрожденному благодаря О. Дж. Симпсону жанру бульварно-сенсационного и эмоционально насыщенного освещения громких уголовных дел. «В деле Кьюненена было для этого всё что нужно, — считает продюсер ток-шоу Hard Copy Сантина Леуси, — секс, насилие, серийные убийства. Опять же, он в бегах, все силы полиции мобилизованы, а страна ждет, когда же его наконец отловят». Что же происходит, когда криминальная история оказывается сюжетом номер один для всей Америки? Меня внезапно будто мощной приливной волной накрыло. Желтые СМИ — ведь это же современный эквивалент бродячих цирков начала XX века. Только теперь цирковых клоунов и уродов заменяют герои в телевизоре, на время становясь «экспонатом № 1». Так Эндрю Кьюненен на время заполнил собой медиапространство — «Он же гей! У него СПИД! Он псих! Он мочит богатых знаменитостей!», — а затем был вытеснен из него принцессой Дианой.

Что меня потрясло, так это то, в каком количестве и с какой скоростью кочуют по рукам колоссальные деньги всякий раз, как разражается резонансная история. Маниакальное исступление обуревает СМИ, передается полицейским, от которых требуют скорейшего расследования, политикам, от которых ждут жесткой реакции, и просто всем и каждому, кто жаждет поучаствовать в прямом эфире, высказаться в печати, заполонить интернет фотографиями полицейских оцеплений или скорбящих близких на похоронах жертв. Круглосуточная, безостановочная, глобальная мыльная опера! Сокрушенные горем близкие убиенных при этом просто-таки бросаются на растерзание голодному медийному зверю. Впрочем, и копы, и политики ему также скармливаются.

К тому времени, когда я наконец завершила исполнение своих репортерских обязанностей, я вдруг почувствовала себя вернувшейся из долгого-предолгого и весьма диковинного путешествия, в ходе которого где только не побывала — от Военно-морской академии США в Аннаполисе до штаб-квартиры ФБР в Вашингтоне, от кукурузных полей Среднего Запада до чикагских небоскребов, от лавки Mr. S Leather[2] в Сан-Франциско до оперного театра там же. Прошвырнулась по шикарным пляжам для снобов — от Ла-Хойя[3] до откровенного на Южном берегу. Встречалась с важными чиновниками правоохранительных органов, наркодилерами, распространяющими метамфетамин, следователями убойных отделов, тюремщиками, персональными тренерами. Были у меня источники и среди заключенных. С кем я только не познакомилась — от начальников полиции до элитных проститутов, берущих десять тысяч баксов за выходные, и даже с пианистом публичного дома. И все эти столь разные миры Эндрю Кьюненен потряс до основания.

А после его самоубийства я, как могла, попыталась собрать осколки воедино.

15 июля 1997 года в Майами-Бич двадцатисемилетний Эндрю Кьюненен хладнокровно подошел и в упор расстрелял итальянского модного дизайнера Джанни Версаче на пороге его особняка, открыв тем самым сезон величайшей в истории США безуспешной охоты на человека.

Спустя полтора месяца так и не пойманный Кьюненен самостоятельно расстался с жизнью. Его прах был погребен на католическом кладбище Креста Господня в Сан-Диего. Мраморное надгробие было заказано его матерью на гонорар, полученный за интервью программе Hard Copy студии Paramount Television. В день похорон охрану усилили до состояния непробиваемой брони, дабы избежать медийной огласки. К месту захоронения пропустили единственную машину с тщательно пробитыми по базе номерами. Силы ФБР были приведены в режим полной боевой готовности.

Через пару дней в костеле при кладбище прошло отпевание всех погребенных за истекшую неделю. На траурную мессу Марианна Кьюненен-Скилаччи, мать Эндрю, пригласила лишь его старых школьных друзей, в памяти которых Эндрю навсегда останется блестящим умом, а не «психопатом» и «голубым жиголо» из газетных заголовков. В общей сложности явилось человек пятнадцать, включая крестного отца Эндрю, восьмидесятишестилетнего филиппинца по имени Дельфин Лабао. Ни брата, ни обеих сестер среди присутствующих не было: ограничившись семейными поминками, они давно разъехались по домам; и уж подавно не приехал на отпевание сына отец Эндрю, позорно бросивший семью и сбежавший на родные Филиппины еще в 1988 году, после чего Модесто «Пита» Кьюненена в США не видели.

Марианна явилась пораньше, запалила свечи у надгробной плиты в память о сыне. Ей хочется верить — вопреки очевидным свидетельствам в обратном, — что вовсе не был ее младший сынок половым извращенцем, садистом и серийным маньяком-убийцей. Отказывается ее разум смириться с фактом, что на совести Эндрю — пять невинных жертв, убитых им прежде, чем он выстрелил в себя из краденого десятимиллиметрового оружия. Марианна — сама хрупкость, впадает то в говорливость, то в оцепенение, колеблется на тонкой грани эмоционального срыва. По большей части она мила и приветлива, но ее настроение в любой момент может качнуться в противоположную крайность.

Одета она в желтую рубашку Эндрю и синие легинсы из вискозы с принтом. Вот она идет по проходу к переднему ряду с большим пластиковым стаканом ледяной воды в руках, — ей нужно присесть и выпить лекарства. Затем достает из кармана печатные поминальные открытки и раздает их собравшимся. На лицевой стороне — Иисус либо Дева Мария. На обратной — текст:

Фамилии «Кьюненен» в рукописном списке отпеваемых, вывешенном на доске при входе в костел, не значится. Зачитывая поминальный список, священник произносит его имя так, как написала в поданной ему записке мать: «Эндрю Скилаччи». Так что другим верующим, также потерявшим близких, даже в голову не приходит мысль, что за души их родных молитва возносится заодно со столь печально известной заблудшей душой. Марианна Кьюненен смотрит прямо перед собой невидящим взглядом.

Зачем, зачем ее сын убил этих пятерых, прежде чем покончить с собой на борту досками заколоченного плавучего дома в Майами-Бич? ФБР допросили уже больше тысячи человек, но по-прежнему признаются, что практически не понимают его мотива. Ни старые школьные товарищи, ни сотни людей, с которыми Эндрю успел пообщаться за свою недолгую жизнь, не могут взять в толк, как такое могло произойти. Но мать свято верит, что при любом раскладе, что бы там ни стряслось, ее сына просто довели до преступления, а сам он теперь в сонме праведников небесных.

И вот уже огнем пылают темные глаза Марианны, поочередно заключающей в объятия всех собравшихся на службу. Какая-то нарядная дама втискивает ей в ладонь деньги. «Смирись уже, — шепчет, вплотную приблизившись к Марианне, сестра Долорес, старенькая учительница катехизиса, помнящая Эндрю по приходу Святой Розы Лимской. — Нужно смириться».

Но не получается, слишком велика боль.

Марианна Кьюненен раздает всю оставшуюся у нее наличность — таксистам, церкви, да и вообще кому ни попадя. На пыльной улочке Нешнел-Сити[4], где она в одиночестве и вдали от трех оставшихся детей обитает в крошечном, запущенном бунгало с единственной спальней, Марианна обустраивает на маленькой делянке у своего домика мемориальный садик в память об Эндрю: немногочисленные унылые кактусы среди пожухшего базилика.

Вернувшись домой после заупокойной мессы, Марианна затворяется в доме, вынимает и прячет в карман вставные челюсти — и принимается безостановочно курить и давать интервью осаждающим ее репортерам.

Один из самых гротескных элементов современной массовой культуры заключается в искушении делать деньги на любой трагедии. Потрясенные и смятенные знакомые и родственники Кьюненен, включая даже набожную Марианну, попали в репортерскую осаду и были выставлены напоказ на потребу публике, соблазнены вниманием и подарками, оплаченными телевизионщиками, затравлены борзыми репортерами, предлагающими деньги, продюсерами, сулящими гонорары за гипотетические книги и еще не снятые телефильмы. И, понятное дело, юристами, которые сочтут за честь и будут счастливы выступить в роли их законных представителей и в качестве агентов составить проекты контрактов, закрепляющих за членами семьи эксклюзивные права на всяческие «правдивые истории из жизни» — в данном случае на любые биографические сюжеты о безвременно покинувшем их сыне и брате, причем чем сенсационнее и омерзительнее будут выданные родней сведения, тем лучше (в понимании массмедиа). Поэтому жизнь Марианны полным-полна посторонних: агентов ФБР, юристов, обещающих выгодные сделки, антрепренеров с телевидения. Вскоре после смерти сына Марианна стала передвигаться по миру исключительно в сопровождении адвоката, контролировавшего и фиксировавшего всё, что та говорит.

Меблировка столовой в домике Марианны состоит из четырех потасканных деревянных складны́х стульев, изношенного металлического рабочего стула с подлокотниками, бамбукового кресла-бочонка шестидесятых годов с линялой подушкой для мягкости, сломанного вентилятора и, на контрасте, новеньких телевизора и магнитофона. Но всё это затмевает главный фетиш — священный алтарь в память об Эндрю с постоянно зажженной свечой, счастливыми семейными фотографиями из старых добрых времен, почтовыми открытками от сочувствующих, ликами святых и четками, освященными самим Папой.

В своем неизбывном горе Марианна превратилась одновременно в страстную защитницу Эндрю и в хранителя архива его наследия. Она тщательно собрала коллекцию его одежды и личного имущества, но с готовностью дарит на память понравившимся людям рубашки сына. Она вообще каким-то дивным образом ухитряется гордиться дурной славой Эндрю.

Несмотря на лошадиные дозы лекарств и наносную рассудительность в разговорах о младшем сыне, просматривается в Марианне какая-то тревожащая лютость. Она уже много лет наблюдается у психиатра и получает государственную пенсию по инвалидности. А после смерти сына и сама неоднократно покушалась на самоубийство. Сын Кристофер так отзывается о матери: «Она же очень уязвимый и эмоционально хрупкий человек. Психика у нее точно не в порядке».

Марианна Скилаччи родилась в семье иммигрантов. Родители перебрались в Огайо из Палермо в 1928 году, и она любит хвастаться принадлежностью отца к сицилийской мафии. Матери Марианна лишилась в девятнадцать лет, после чего и переехала в Калифорнию к старшему брату. Невестка ее якобы сразу невзлюбила из-за слишком теплых объятий и поцелуев между братом и сестрой, выросших в теплой обстановке семьи, где привыкли открыто выражать свои чувства и не скупиться на взаимные нежности. Марианна и сама понимала, что пришлась в семье брата не ко двору.

Девушка работала сначала телефонисткой, потом барменшей в Лонг-Биче, в ту пору еще простом портовом городе в двадцати пяти милях к югу от Лос-Анджелеса. Однажды вечером она бросила взгляд поверх стойки бара — и сердце ее замерло при виде вальяжно входящего с улицы Пита Кьюненена, который, отметим, был старше Марианны на одиннадцать лет. «Он был в белом смокинге и выглядел прямо как Эррол Флинн[5], только филиппинский», — вспоминает она. Он был кадровым военным моряком: за десять без малого лет до знакомства с будущей женой завербовался в ВМФ США, «едва сойдя с банановоза», на котором приплыл из родной деревни Балиуаг, что в двадцати пяти милях от Манилы, да так и остался во флоте. Обладал раскатистым голосом и повадками человека ушлого, но строго чтил субординацию и четко знал границы дозволенного. Настоящий боец по жизни с безмерными амбициями и мечтами о большом будущем, он получил два диплома о высшем образовании, по специальностям «управление бизнесом» и «финансирование здравоохранения». Пит гордился своим послужным списком, свято верил во флотский принцип, что всё должно быть отдраено до блеска, и вообще стремился производить впечатление крутого парня и птицы высокого полета.

Марианна — падкая до веселья большеглазая смешливая брюнетка с пронзительным тембром голоса; у себя на малой родине в штате Огайо она уже была с кем-то помолвлена и даже еженедельно отсылала туда деньги на предполагаемую будущую свадьбу, но Пит очаровал ее мгновенно. Ко дню свадьбы с Питом Марианна была уже на шестом месяце беременности.

Их первенец Кристофер родился в августе 1961 года. Вскоре Пита перевели в госпиталь ВМФ США на окраине Нью-Йорка, где Марианна и родила в 1963 году голубоглазую блондинку Елену. В 1966 году семья переехала в Ньюпорт, штат Род-Айленд, но тут в полную силу разгорелась Вьетнамская война, и Пита откомандировали в 1-ю медицинскую роту 1-й дивизии морской пехоты. Десантники-морпехи, штурмовавшие вьетнамское побережье, реально нуждались в услугах военных санитаров и медиков для оказания помощи раненым. А Марианна в результате осталась одна с двумя маленькими детьми на руках.

Справедливости ради, брак их стал рассыпаться еще до отбытия Пита во Вьетнам. Пит заподозрил жену в неверности, а затем и уверился в этом. В ход пошли кулаки и Марианна, и раньше ни уравновешенностью, ни крепкой психикой не отличавшаяся, постепенно превратилась в существо, с одной стороны — хрупкое и зависимое, а с другой — склонное к пассивной агрессии и манипулированию.

Постоянные трения возникали еще и из-за денег, которые Марианна тратила не считая. Беспечное отношение Марианны к денежным тратам в сочетании с обвинениями в неверности образовывали гремучую смесь, которая легко взрывалась от искры любого конфликта между супругами — не только вокруг семейного бюджета, но и по вопросам воспитания детей.

Марианна же тем временем опять забеременела. В 1967 году, пока Пит был прикомандирован к десантным войскам ВМФ во Вьетнаме, родилась Джина. Спустя несколько месяцев семья Кьюнененов купила свой первый дом в Нешнел-Сити, замызганном пригороде Сан-Диего, примыкающем к портовым судоверфям. Через два года, как раз ко времени рождения Эндрю, его отец успел благополучно вернуться на родину и продолжал прохождение службы на базе Военно-морского госпиталя в Сан-Диего.

Роды Эндрю проходили тяжело, Марианна потеряла много крови, а затем у нее развилась многомесячная послеродовая депрессия, да настолько тяжелая, что она даже причесываться самостоятельно была не в состоянии. Три месяца пролежав в больнице, мать за новорожденным Эндрю всё это время, естественно, не ухаживала. Это был первый из серии ее тяжелых нервно-психических срывов. Пит как умел ухаживал за младенцем, который, что удивительно, практически никогда не плакал. В результате этого опыта их с сыном связали невыразимо прочные узы и мальчик стал явным любимцем отца. Чтобы хоть как-то прокормить четверых маленьких детей и психически больную нетрудоспособную жену, Пит устроился на подработку техником-лаборантом на полставки.

Двое старших детей — Кристофер и Елена — росли в иной атмосфере, нежели Джина и Эндрю. Мать называет двух своих старших «детьми улиц». Им не досталось тех преимуществ, которыми сполна пользовались двое младших. Но из всей четверки самым заласканным, похоже, был именно младшенький, Эндрю. Старший брат дал ему кличку Белый ягненок. В то время как Кристофер был отпущен шляться, по сути, где угодно и сам по себе, изящная светловолосая Елена хотя бы брала уроки танцев у благовоспитанной соседки по прозвищу Бабушка-танцорка, и со временем танцевальное искусство заняло важное место в ее жизни. Джина, девочка также весьма привлекательная, но куда более смышленая и с пацанским характером, росла скрытной и себе на уме. Эндрю же с самого начала сделался в семье этаким маленьким принцем, предметом всеобщего обожания.

Эндрю было три года, когда Пит вышел в отставку на полную пенсию, отслужив, как положено, двадцать лет в мичманском звании и с мечтой стать биржевым брокером. Продолжая работать по вечерам техником-лаборантом, он возобновил учебу и успешно получил степени в 1976 году бакалавра, а на следующий год — и магистра бизнес-администрирования. «И с той поры — только вперед и вверх! — хвастается Пит. — Где бы ни собирались богатые, там меня и ищите!»

Когда Эндрю было четыре года, Марианна получила отцовское наследство, и семья приобрела дом в местечке Бонита в нескольких милях к востоку от их прежнего места жительства. Калифорнийское ранчо с тремя спальнями в приличном пригороде для среднего класса и хорошими школами под боком — большой шаг вперед и вверх по социальной лестнице.

Бонита — «прелестная» в переводе с испанского — некогда считалась лимонной столицей мира, земным раем с молочными фермами среди лимоновых рощ. Но к началу семидесятых, когда там купили дом Кьюненены, от лимоновых рощ Бониты не осталось и следа, а последние молочные фермы готовились съезжать вглубь страны. Но Бонита все-таки еще сохраняла дух уединенного и тихого сельского уголка с лошадками и мягким климатом среди пышных зарослей буйной растительности в окружении выходящих к тихоокеанскому побережью горных ущелий. Нарезка склонов окрестных холмов на участки под типовую коттеджную застройку еще не успела толком развернуться, когда Кьюненены въехали в купленный ими дом по адресу Уотеркрест-драйв, 5777, последний в ряду домов в низине, через дорогу от бейсбольного поля Малой лиги.

Кьюненены заняли типовой одноэтажный калифорнийский коттедж, но вдоль шоссе, пролегавшего вдоль Уотеркрест, все еще сохранялись и весьма дорогие усадьбы с конюшнями, где всё еще господствовал дух американских сельских просторов. Среди жителей Бониты было немало людей весьма состоятельных, но большинство так или иначе предпочитало отдавать своих детей в расположенную под боком бесплатную государственную среднюю школу. Однако, поскольку Бонита располагалась в окружении куда более бедных районов, наподобие Чула-Висты, а также из-за близости проходящей в каких-то десяти милях к югу мексиканской границы ощущение значимости и необходимости защиты своего места в социальной иерархии там, похоже, испытывалось весьма остро. Соответственно, родители Эндрю бдительно и неукоснительно следили, чтобы у него было всё, что есть у его ровесников из богатых семей.

Эндрю был красивым талантливым мальчиком, заметно опережающим в развитии своих сверстников. Милейший ребенок, унаследовавший лучшие черты отца и матери, — смугловатый, густобровый брюнет с огромными карими глазами, — внешне совсем не был похож на филиппинца, а сам он в школе о своих этнических корнях никому не рассказывал. В начальной школе он проявил себя как яркий и пышущий счастьем экстраверт. Родители считали его вундеркиндом. По семейным преданиям, к семи годам Эндрю прочел Библию от корки до корки и воспроизводил наизусть целые статьи из энциклопедии. К чтению мальчик, похоже, пристрастился очень рано — и нашел себе в нем убежище от окружающей действительности, в особенности — от семейных склок.

Отец Эндрю был человеком тщеславным, — в 1979 году, Эндрю как раз исполнилось десять, он окончил курсы подготовки биржевых брокеров инвестиционного банка Merrill Lynch; по его собственным словам, «вышел в люди, стал настоящим биржевым брокером, человеком, уважаемым в обществе». При этом поборник железной флотской дисциплины, Пит никому в доме не давал забывать, кто тут главный. Марианна же посвятила себя детям. Набожная католичка, она и детей воспитывала соответственно: регулярно брала их на воскресные мессы, а затем отправляла в класс изучения катехизиса. Она надеялась, что Эндрю со временем станет священником, и это тоже давало почву для трений между ней и мужем-атеистом. И все же мальчиком при алтаре Эндрю послужить успел, а церковное облачение как минимум сильно повлияло на его вкусы.

Учитывая райский климат Бониты, большинство детей круглый год проводили на улице, гоняя на велосипедах, играя в «баночку» или бейсбол и ловя ящериц по окрестным лощинам. Но только не Эндрю. Он предпочитал сидеть дома при матери, читая энциклопедию или глядя в телевизор. Скотт Ульрих, сосед Кьюнененов, вспоминает, как в детстве они с ребятами попытались выманить Эндрю на улицу — игроков в команде не хватало. Эндрю появился было в дверях, но мать тут же уволокла его обратно в дом со словами «нельзя! не сметь!». «Да он и так вообще-то обычно держался ото всех особняком», — вспоминает Ульрих. Другой сосед, Чарли Томпсон, назвал Эндрю «олицетворением понятия „маменькин сынок“».

Не исключено, что Марианна считала соседских детей и их забавы слишком грубыми. Не подпуская к ним Эндрю, держа его постоянно при себе, наряжая как куклу и сдувая с него пылинки, мать способствовала формированию личности с ощущением собственного превосходства над окружающими, а вот это отец Эндрю как раз таки только поощрял. «Он был для меня больше чем сыном, — признавался Пит. — Он был мне другом. Он всё схватывал на лету и усваивал моментально. <…> Конечно, первым делом я ему всучил Эми Вандербильт[6] и сказал: „Хочу, чтобы ты выучил это всё на память до последней, сука, запятой!“ Ведь, если растешь в этом обществе, ты должен идти по миру с легкостью, помахивая тросточкой и взирая на всех остальных сверху вниз».

«Главное впечатление, оставшееся у меня от Эндрю в те годы, — это его полная уверенность, что впереди его ждет только хорошее. Он будто знал наверняка, что извернется и станет лучше всех сверстников, вообще всех окружающих обойдет, — говорит одноклассник Эндрю по средней школе по имени Гари Бонг. — Вот именно это чувство собственного превосходства как раз и было определяющей чертой его характера».

Благодаря отцу Эндрю с раннего детства привык одеваться в дорогие костюмы и стильную, элегантную и строгую одежду — и выглядел в ней значительно серьезнее и солиднее большинства его сверстников. Ему нравилось, что на него все вокруг обращают внимание. «Он был очень шумливым мальчиком и очень возбудимым», — вспоминает Чарли Томпсон. В школьном автобусе Эндрю обычно садился сзади и громогласно вещал оттуда что-нибудь на весь салон, так что все остальные дети волей-неволей оборачивались взглянуть на него. Он подражал отцовской браваде, но это отнюдь не всегда означало, что он чувствует себя уверенно и в безопасности.

В средней школе «Бонита Виста Джуниор Хай», где учатся дети с седьмого по девятый классы, Эндрю был зачислен в программу для особо одаренных. Для того чтобы туда попасть, нужно было продемонстрировать IQ не ниже 132. При выпуске из начальной школы «Саннисайд» Эндрю набрал по результатам тестирования 147 баллов.

Школьная элита подразделялась на «социум» — то есть детей, склонных к нормальному стайному поведению и общению, — и «заумь» из программы для особо одаренных. Эндрю был ярчайшим представителем зауми. Самыми крутыми цветами в годы учебы Эндрю в этой школе (1981–1983) считались розовый с черным. Среди учащихся регулярно проходили голосования на предмет, кто из них лучше всех одевается. Эндрю, вероятно, слишком серьезно воспринял поучения отца и Эми Вандербильт — и занялся самовыражением, культивируя образ породистого отпрыска состоятельных родителей. В то время как большинство ребят носили обычные джинсы, Эндрю выпендривался штанами из жатой ткани цвета хаки и рубашками IZOD, носил вязанную ромбом жилетку и мокасины Sperry или пенни-лоферы с обязательными монетами в прорезях перетяжек. Всем своим видом он изображал искушенного воспитанника элитарной школы-пансиона с Восточного побережья среди деревенщины, для которой и Колорадо — это нечто недосягаемое «далеко на востоке».

К седьмому классу Эндрю выработал своеобразную манеру говорить речитативом и стал проявлять всевозрастающую склонность рассказывать всем в этой манере разнообразные истории, основанные на причудливой смеси всякой всячины, о которой он где-то когда-то читал, и приукрашенные всевозможными домыслами для большего эффекта. Не дающая покоя тяга к напыщенности и преувеличениям, под знаком которой пройдет вся его последующая жизнь, начала овладевать им еще тогда. Никто не знал, что он наполовину филиппинец, и с другими учащимися с филиппинскими корнями он общения, не говоря уже о дружбе, всячески избегал. «Он всегда стремился произвести впечатление мальчика из состоятельной семьи», — рассказывает его одноклассник Гари Бонг. От риска быть уличенным во вранье Эндрю был надежно защищен, поскольку его родители в школу вовсе не заходили, а сам он в гости к себе домой никогда никого не приглашал. Даже когда за ним заезжали, он обычно уже ждал машину на улице. Совершенно очевидно, что ему очень не хотелось, чтобы его миф был развеян.

Многие одноклассники Эндрю просто тащились от его смешных колоритных баек — и действительно, благодаря начитанности запасов информации для того, чтобы выделиться из толпы, у него хватало с избытком. Особенно легко давалось Эндрю общение с девочками, потому что с ними всегда находилась общая тема для разговоров — знаменитости и мода.

Большинству учителей Эндрю искренне нравился своим умом и бойкостью. К тому же он всегда был предельно учтив и вежлив по отношению к старшим. Джерелин Джонсон, учительница английского и литературы, считала, что Эндрю «прекрасно владел словом и писал отличные сочинения». «Он запомнился мне одним из ярчайших учеников, притом что ярких ребят в классе всегда хватало», — рассказывает она. Что до его претенциозности, то многие считали, что это у него возрастное и скоро пройдет.

Религия становилась для Эндрю источником всё усугубляющегося душевного конфликта. Рос он под опекой матери в строго католической обстановке. Но евангельские послания Эндрю воспринимал неоднозначно. Если он действительно особенный и стоит выше всех, то, вероятно, и Десять заповедей ему не указ. Опять же, он как раз начал испытывать тягу к другим мальчикам, и что же, выходит, ему нужно подавлять свои чувства, если они почитаются за греховные?

Из-за постоянных конфликтов родителей домашняя атмосфера была для Эндрю суровым испытанием. Одаривая вниманием, отец и мать одновременно взвалили на сына непомерный моральный и эмоциональный груз: Эндрю призван был осуществить все несбывшиеся мечтания своих несчастливых в браке родителей. Чтобы оправдать их ожидания, Эндрю нужно было непременно сделаться или священником, или богатым светским львом, вот только необходимых для этого ресурсов у него не имелось. С раннего детства Эндрю вынужденно представал в нескольких ипостасях: счастливого ребенка; малолетнего божка для поклонения; мальчика, которому слишком рано пришлось втянуться в полную проблем и забот взрослую жизнь. Какому ребенку захочется выступать в роли семейного консультанта-психолога для вцепившейся в него полоумной матери или увещевать и унимать затеявшего ей очередную выволочку невыдержанного грубияна отца? Но, с другой стороны, заполучив за счет этого власть над родителями, ты развязываешь себе руки и получаешь возможность с легкостью расширять границы дозволенного.

При этом приходилось тщательно утаивать слишком многие собственные секреты. Список маленьких тайн начинался с его происхождения от расово смешанного брака, ведь в семидесятых годах и в том сообществе, где рос Эндрю, это отнюдь не воспринималось с такой же легкостью, как сегодня. Стеснялся он и психической болезни матери, и вспыльчивости непредсказуемого отца, жестоко с нею обращавшегося… Впрочем, в той или иной мере от нездоровых отношений между родителями пострадали все четверо детей. Кому-то из них приходилось бороться с нарушениями пищевого поведения, кому-то — избавляться от пристрастия к психоактивным веществам. Бывали в семье и случаи шантажа близких угрозами суицида. Эндрю же демонстрировал все признаки нарциссизма.

Корни рисков, угрожающих детям из подобных семей, залегают очень глубоко. Перетягивая детей каждый на свою сторону и стремясь заполучить их в верные союзники, родители тем самым прививают им чувство собственной значимости, и дети начинают считать себя неотразимыми и всевластными. Вот только переварить психоэмоционально все те чувства, которые порождает подобная интимная близость с родителями — а она ведь может включать и элементы соблазнения и развращения, и тут даже не важно, с оттенком сексуальности или без него, — детская психика не способна, и заканчивается всё тем, что они начинают изо всех сил подавлять в себе, пряча как можно глубже, целый клубок смешанных чувств — вины, страха, гнева — во избежание их проявления. Поднаторев в подавлении негативных эмоций, дети перестают считать их всплески чем-то из ряда вон выходящим и особо значимым. На месте живых чувств остаются лишь пустота и холодная уверенность в себе, подкрепленная идеей, что твой имидж важнее всяких чувств. Взрыв же происходит много позже, когда ребенок сталкивается с неспособностью обернуть всё по-своему и любым путем добиться своего, его имидж рассыпается в прах — и вот тогда на мир извергается весь неимоверный запас долго копившейся в ребенке ярости.

«В Епископскую! Я иду в Епископскую!» — Эндрю Кьюненен был в экстазе. Его приняли в самую престижную из частных школ Сан-Диего — расположенную в элитном районе Ла-Хойя Епископскую школу[7]. Он не мог скрыть своего радостного возбуждения от одноклассников по «Бонита Виста Джуниор Хай».

Идея отправки в Епископскую принадлежала по большей части самому Эндрю и его матери. Марианна разослала его заявления по лучшим частным школам, полагая, что Эндрю заслуживает того, чтобы там блеснуть. Стоимость обучения в Епископской как раз тогда подскочила с 4000 до 6200 долларов в год, а стипендию на обучение удавалось получить единицам, да и сумма этого финансового вспомоществования обычно не превышала полутора тысяч в год. Для Кьюнененов обучение сына в Епископской означало внушительную финансовую жертву. Но для Эндрю в который раз было сделано исключение, ведь он особенный и ему нельзя ни в чем отказывать.

Эндрю очевидным образом не терпелось отправиться в Епископскую и «воочею [sic!] увидеть увитые плющом стены, просторные классы, учителей, похожих на мистера Чипса и мисс Джин Броди»[8]. Заявление туда он написал от руки — сколь убедительное, столь и показательное: «Я всегда представлял себе вашу школу как расположенный на западном побережье аналог Гротона, Дирфилда и т. п.» Дословно! Едва ли кто из одноклассников Эндрю по неполной средней школе «Бонита Виста» на задворках южной Калифорнии вовсе слышал о существовании Гротона и Дирфилда[9], а тут нате вам — «и т. п.»!

Особенно красноречивы ответы Эндрю на вопросы анкеты в разделе «Личные данные о поступающем». На вопрос «Каковы ваши обязанности по дому?» дан ответ: «Никаких». В ответе на вопрос о «факторах, затрудняющих выполнение домашних заданий» единственной помехой названы родные, которые его «всё время дергают и отвлекают». На вопрос о любимом занятии в свободное время Эндрю ответил: «Фанатично люблю чтение. Также нравятся шахматы, одежда, „мерседесы“ и занятия бегом». Своими «особыми талантами и способностями» он назвал «актерское мастерство и способность к иностранным языкам». Среди «прочитанных в этом году книг» указал, помимо весьма традиционных «Над пропастью во ржи» и «Алой буквы», также «Мир глазами Гарпа» и «Отель „Нью-Гэмпшир“»[10], в которых представлены яркие персонажи с нетрадиционной сексуальной ориентацией, и, в довершение, «Генриха V, часть 1»[11]. Далее, в графе ответа на вопрос «Кто чаще всего помогает вам в решении проблем?» Эндрю запросто написал: «Отец Небесный».

Ну и, наконец, все копившиеся в душе Эндрю упования и вожделения на фоне непрекращающейся борьбы с упорно проявляющейся собственной сущностью выплеснулись на бумагу в ответе на вопрос: «Если бы была возможность для исполнения одного-единственного желания, чего бы Вы попросили?» — «Успеха, дом с видом на океан, два „мерседеса“, четырех крсивых [sic!] детей, три красвых [sic!] собаки и хороших отношений с Богом». В общем, юноша хотел всего и сразу.

Поступление в Епископскую школу изменило жизнь Эндрю самым фундаментальным образом. Он оказался в среде преуспеяния и роскоши, способной вдохновить целеустремленных поучиться у других умению воплощать в жизнь кое-что из своих мечтаний. Но Эндрю с детства привык получать всё от жизни даром, а не ценой собственных трудов, — и вместо благодарности судьбе затаил обиду на нее. «В старших классах Эндрю отличали быстрый ум, открытость и амбициозность, он легко завязывал приятельские отношения и демонстрировал какое-то по-средиземноморски чувственное жизнелюбие. Но всё это омрачалось негативными и потенциально взрывоопасными темными глубинами, — рассказывает один из преподавателей. — Был в нем, к примеру, пласт слежавшейся зависти. Эндрю тайно ревновал одноклассников к их богатству и образу жизни, и от этого раздражителя ему было просто некуда деваться».

Хотя в Епископской школе сил на нравственное воспитание не жалели, это лишь распаляло затаившуюся в Эндрю злость и вполне уже сформировавшуюся склонность прикидываться не тем, кто он есть на самом деле. Внешне Эндрю представал юношей броским и ярким, бойким и непринужденным; в душе же он испытывал глубокую неуверенность в себе, беззащитность и беспокойство относительно того, что о нем думают окружающие. Очень немногие из его новых друзей знали о его филиппинских корнях, и практически никто — о наличии у него брата и сестер. Никто из его родных в школе так ни разу и не появился. А чтобы тревога и озабоченность не всплывали на поверхность, он всё больше маскировал их блефом и бравадой, вел себя всё бесшабашнее и развязнее. «Натурально из тех, кто ради прикола способен абажур себе на голову нахлобучить», — вспоминает его бывшая одноклассница Сара Колман Джордан. Девиз школы «Простота, правдивость, покой» никак не вязался с образом Эндрю Кьюненена. Но это не мешает сегодня его матери возлагать всю вину за грехопадение Эндрю на дурное влияние «скверного окружения» в Епископской школе.

Основанная в 1909 году Епископальной церковью в качестве школы-пансиона для девочек, Епископская школа размещается на территории архитектурно-исторической достопримечательности — в комплексе выстроенных в каре зданий в стиле старинной испанской миссии, над которыми высится колокольня, куда студенты иногда забираются тайком, чтобы с ее высоты полюбоваться захватывающим дух видом на Тихий океан. Построена школа на шикарном участке, пожертвованном одним из членов семьи Скриппсов, стоимостью в половину всей их газетной империи. По соседству расположены Институт океанографии имени Скриппса и Институт биологических исследований имени Солка[12], и вся эта местность славится непревзойденной красотой.

Ла-Хойя[13] — самый северный эксклав города Сан-Диего — гнездится бусами цветущих палисадников на нескольких милях ухоженных террас над живописнейшим берегом. Позиционируя себя «курортом на взморье» в духе Французской Ривьеры, Ла-Хойя всегда была синонимом пышного изобилия и ландшафтно-пейзажного волшебства: испещренные солнечными бликами бухточки, белоснежный песок, морские львы, принимающие солнечные ванны бок о бок с отдыхающими. Бронзовые от загара серфингисты, устраивающие шоу в волнах, накатывающихся на кромку пляжа, где прогуливаются в полосе прибоя, закатав штанины до колен, молодые ученые-стипендиаты расположенных по соседству резервуаров мысли.

Вот только Ла-Хойя — куда более обособленное от окружающего мира и раздробленное на изолированные островки местечко, нежели любой из курортов Лазурного берега. До 1950-х годов «черным» тут не давали появляться за пределами двух улиц, выделенных для проживания горничных и шоферов; евреев сюда не подпускали близко по молчаливому всеобщему уговору вплоть до 1970-х годов; ну а что до геев, то даже самые состоятельные из них вынуждены еще и сегодня жить здесь, мимикрируя под натуралов. Да и о чем тут вообще говорить, если у Эндрю в классе имелся клуб «Республиканцы против социальных пособий».

В выигрышном положении были студенты из местных, которые в равной мере чувствовали себя свободно и раскованно как в стенах школы, так и на улицах родной Ла-Хойи, — и вот этой-то легкости Эндрю ни впитать, ни перенять, ни хотя бы изобразить никак не удавалось. Слишком глубоко он был уже к тому времени озабочен своим имиджем и слишком нечестен, чтобы хоть единожды отпустить тормоза, — хотя и заглушал свои страхи неистовыми выходками и постоянным истерично-громогласным выражением своих эмоций. Но, сколько он ни старался, так и не овладел в совершенстве безмятежной ловкостью повадок уроженцев здешних мест. И всё это, отметим, происходило в эпоху Рейгана, в самый разгар восьмидесятых, под всё это «давай-давай» из динамиков, на пике избыточного потребления как вершины стиля. Другие учащиеся Епископской школы — девочки в плиссированных клетчатых юбках и мальчики в синих блейзерах, — хотя и были родом в основном из окрестных мест, внутренне разительно отличались от Эндрю.

Руководство Епископской школы и ее студенты всячески стремились принизить значимость элитарного статуса своей школы, что «почти что» убедили себя, что «быть бедным — это круто». Так-то оно так, конечно, но под «бедностью» ученики школы понимали «всего лишь» миллионные состояния. Семья Эндрю же относилась к ущербному в местном понимании подавляющему большинству, 99,5 % рядового народонаселения страны, у которого этого самого «всего лишь одного миллиона» близко нет и быть не может. В глазах Эндрю его одноклассники, похоже, находились где-то в недосягаемой дали, на острове обетованном.

Изнутри же, если уж ты туда сподобился попасть, Епископская школа предстает обителью терпимости и либерализма (не в политическом смысле, понятно), ведущей затворническую, самодостаточную жизнь, будто в коконе. Эндрю стал частью единого организма школы, полагающего за данность, что всякий, кто удостоился чести войти сюда и стать «одним из нас», не просто дружит с мозгами, но, само собой, еще и искушен к пятнадцати годам как тридцатилетний и давно успел пресытиться всякими глупостями наподобие горных лыж, спортивных авто и каникул в Европе. Фактически, Эндрю вот-вот предстояло дебютировать на балах, начать посещать изысканные рестораны, участвовать в вечеринках, устраиваемых местными одноклассниками в их сногсшибательных особняках. Красивая жизнь в условиях изобилия материальных благ, стремление к которой привил ему отец, обыденно шла теперь своим чередом прямо у него перед глазами, на расстоянии вытянутой руки. Как же неистово жаждал Эндрю приобщиться к этому заколдованному узкому кругу — но ведь он не принадлежит к нему по праву рождения… А тогда почему бы хотя бы не попробовать притвориться, что принадлежит? «Он все время что-то строил из себя и постоянно педалировал, что родом из очень и очень высококультурной семьи, — рассказывает бывшая одноклассница Ким Бёргарт-Уэйр. — Поскольку он был не из Ла-Хойи, где все семьи друг про друга всё знают, то проверять, правду он говорит или нет, никто просто себе за труд не брал».

Действительно, многие находили Эндрю ярким и эрудированным. Он был способен, как снежками, закидать кого угодно уймой разрозненных деталей и фактов, которые невероятным образом ухитрялся удерживать в памяти. При этом он умел не только говорить, но и слушать. Особенно хорошо у него получалось принимать к сведению то, что интересно собеседнику, и тут же «выкраивать под это какой-нибудь случай». Девушек, которых в этом возрасте никто комплиментами особо не баловал, Эндрю щедро ими одаривал.

Одним из любимых преподавателей школы был завуч старших классов доктор Отто Мауэр, бывший католический священник из итальянского Лугано, сложивший церковный сан ради женитьбы. Эрудированный и изысканно-утонченный Мауэр проповедовал ученикам идеалы эпохи Возрождения. Курсы истории искусств и этики он преподавал настолько завораживающе, что эти предметы, а также архитектура вскоре страстно полюбились Эндрю, и он сделался при Мауэре кем-то вроде служки, будто вспомнив детский опыт исполнения роли мальчика при алтаре. Священническую стезю Эндрю почитал за способ обеспечить себе, не прилагая особых трудов, шикарную жизнь в Риме, в окружении прекрасных произведений монументального зодчества и церковно-прикладного искусства.

Юноша с жадностью поглощал журнальное чтиво, особенно глянцевые издания, претендующие на то, что они приоткрывают завесу тайны, которой пытаются оградить себя от посторонних глаз обитатели шикарного бомонда, частью которого он мечтал со временем сделаться. Как-то раз в GQ ему попалась статья о мужских клубах в Англии, заставившая Эндрю крепко задуматься. И уже вскоре они на пару с Мэтью Рифатом попросили доктора Мауэра возглавить на правах председателя учрежденный ими Джентльменский клуб, под предлогом заседаний которого стали время от времени по понедельникам застилать школьными скатертями и сервировать серебром составленные в классе столы и втроем обсуждать актуальные проблемы изящных искусств и философии.

Другим эталоном для Эндрю служили Франция и Англия двадцатых-тридцатых годов XX века — в частности, и потому, что Эндрю считал межвоенную эпоху по обе стороны Ла-Манша «голубым раем». Любил невзначай обронить в разговоре что-нибудь по-французски, хотя ни французского, ни любого другого иностранного языка выучить не сподобился, что не мешало ему заявлять, что он свободно владеет несколькими[14]. Обожал музыкальную комедию «Виктор/Виктория» с Джули Эндрюс в роли певицы-травести, выдающей себя за певца в Париже 1930-х годов. «Пусик, я на взводе!» — бывало, приветствовал он Рейчел Рифат в школьных коридорах достоверно спародированной фразой из этого фильма. Ничуть не меньше фанател от оскароносного фильма «Огненные колесницы» — оды двум британцам — триумфаторам Олимпийских игр 1924 года в Париже. Ну и слов нет для описания всего того восторга, в который привел Эндрю телесериал «Возвращение в Брайтсхед» по мотивам одноименного романа Ивлина Во — ведь там настолько живо воскрешались картины цветущего Оксфорда двадцатых годов, что так и хотелось представить себя в образе Себастьяна Флайта — богатого, красивого, трогательного аристократа-католика. В подражание этому герою Эндрю повадился повсюду в стенах Епископской не расставаться с плюшевым мишкой, которому дал подобающее имя Бычок. А еще ему полюбилось, подражая страдающему нарушением дикции эстету Энтони Бланшу всё из той же книги, цитировать к месту и не к месту строки из «Бесплодной земли» Т. С. Элиота: «Я, всё п-претерпевший Тересий <…>. П-прикован я к этому л-ложу отныне — а ведь я восседал и п-под самыми стенами Фив, и во тьму п-преисподней спускался…» Вся личность Эндрю формировалась как pastiche[15]. Он жил чьей угодно жизнью, но только не своей собственной.

На первом году обучения Эндрю близко сошелся с яркими и много поездившими по миру одноклассниками-двойняшками Мэтью и Рейчел Рифат. Рейчел же Эндрю впервые признался, что он гей. «Поверить не могу. Сразил наповал», — написала она в своем дневнике. Хотя он и не был ее парнем, Рейчел сочла нужным сообщить Эндрю, что очень надеется на то, что он просто так глупо пошутил.

— Без шуток, — ответил он.

— И каково тебе целоваться с девушкой в таком случае? — поинтересовалась Рейчел.

— А вот таково же, наверное, как и тебе целоваться с девушкой. Мерзопакостное ощущение.

За исключением семьи, которую он старательно не подпускал к участию в стандартных для родителей школьных делах и мероприятиях, всем остальным Эндрю стал постепенно навязывать стойкое представление о себе как о голубом, и поведение его постепенно становилось все более неистовым и эпатажным. Преподавательский состав Епископской, отметим, не просто терпеливо сносил вызывающее поведение Эндрю, но и подчеркнуто настаивал на добродетельном проявлении в его адрес столь вразумляющих качеств, как благожелательность и терпимость, вежливость и корректность. Некоторые преподаватели позже признались, что Эндрю был первым откровенным гомосексуалом не только в их педагогической практике, но и просто встреченным в реальной жизни.

Эндрю быстро понял всю выигрышность исполнения роли «воспаленного педика» с точки зрения обретения всеобщей известности, в которой он столь отчаянно нуждался. Одноклассник Джонатан Майнер вспоминает: «Если народ его подкалывал насчет того, что он гей, у него всегда была наготове обратка. В конце-то концов, главное — привлечь к себе внимание, а остальное его мало тревожило». Одноклассники по отношению к нему разделились. Большинству он скорее нравился, и они вспоминают, какой он был изысканный, щедрый, душевный и заботливый; но некоторые твердо считали его поведение убогим и достойным разве что сожаления. «Не знаю, чего именно он этим добивался, но он явно получал желаемое, потому что становился всё хуже, всё шумнее, всё назойливее», — вспоминает один из последних. «Слышно его бывало с другого конца коридора, но с ним было весело — так же весело, знаете, как забавно бывает при виде крушения поезда или эпатажного забега по улице в голом виде, — вспоминает Мэтью Рифат. — Это нечто из ряда вон, это жесть, но глаз оторвать невозможно, ведь весело же».

В любом рейтинге своего класса Эндрю ни разу не выпадал из первой двадцатки. У доктора Мауэра получил отличную оценку по факультативному продвинутому курсу истории искусств благодаря небывалой легкости, с которой ему давалось запоминание всяческих фактографических деталей, касающихся любых отдельно взятых произведений живописи. По этике от доктора Мауэра он также получил «отлично», что доказывает, что хотя бы в теории он смог усвоить нравственные принципы. Вот только они вскоре потерпели в его душе сокрушительное поражение в неравной битве с численно превосходящими их силами врожденных и благоприобретенных слабостей.

«Эндрю отчаянно хотел бы обладать такого же рода умом, прозорливостью и рассудительностью, какие в полной мере были присущи доктору Мауэру, но он хотел получить их незамедлительно, — говорит Мэтью Рифат. — Он хотел наслаждаться искусством, культурой, знакомством с важными людьми. Но его тоска по всему этому далеко опережала возможности его ума и интуиции — и выплескивалась в напускную пафосность: глядите, вот он я! Смотрите, какой я неотразимый и яркий, как всем со мной весело, — так позовите же меня на свой ужин! С Эндрю было крайне интересно общаться, но не менее интересно было за ним и наблюдать — и, в общем, становилось ясно, что он все время лицедействует. Без этого грош ему цена. Ни здравомыслием, ни деловой хваткой он не обладал, а потому и не способен был добиваться желаемого».

В последние два года учебы в Епископской школе круг друзей Эндрю заметно расширился — он потянулся к более светской тусовке, в которой кое-кто имел и репутацию «нариков». Употребление наркотиков и алкоголя было делом обычным среди определенного контингента учащихся Епископской, и, как только Эндрю получил водительские права, он сразу же стал задерживаться в городе до глубокой ночи, нередко наведываясь в парк Бальбоа, общеизвестное место сбора гей-тусовки. Эндрю любил считать себя полноправным членом гламурной «испорченной молодежи», представители которой ярко представлены в лице вечно обдолбанных богатых деток в романе Брета Истона Эллиса «Ниже нуля». Ему нравился принцип «жить быстро, умереть молодым»[16].

Вероятно, из-за крайне завышенных ожиданий родителей и собственного католического воспитания Эндрю так и не смог заставить себя признаться дома в том, о чем вне дома говорил откровенно: что он гей. Дабы дополнить свою репутацию человека безбашенного еще и реноме опасного отморозка, Эндрю стал регулярно прихватывать с собой в школу пистолет. Держал он его, правда, в машине, но некоторым одноклассникам показывал, иногда с пояснением, что пистолет ему выдал отец для самообороны.

Ближе к окончанию средней школы все в классе были поглощены подготовкой к поступлению в колледж. Эндрю же хранил гробовое молчание. На единых вступительных экзаменах он набрал 1190 баллов — неплохо, но недостаточно для получения стипендии на обучение в ведущих университетах. Между тем характеристика ему Епископской школой была выдана просто-таки блистательная: «Эндрю — настоящий интеллектуал с отменным чувством юмора и небезразличный к окружающим человек. Он прекрасно ладит со взрослыми, умеет блестяще рассуждать об истории и культуре, способен мыслить широко и глубоко. Будучи натурой независимой, изредка позволяет себе потакать своим прихотям, а по временам утрачивает интерес ко всем прочим предметам, кроме любимых. Обладающий всесторонней индивидуальностью, Эндрю привнесет оживление в жизнь кампуса любого колледжа! <…> Все мы стоя аплодируем его оригинальности, одержимости идеями и богатству воображения». Аплодисменты аплодисментами, вот только отец Эндрю к тому времени изрядно поиздержался, и любимый сын, вероятно, начал осознавать, что денег на его отправку в какой бы то ни было университет не предвидится, потому и стал уклоняться от разговоров о следующем шаге в жизни.

На протяжении всей учебы в старших классах Эндрю не стеснялся обсуждать образ жизни богачей и знаменитостей, в круг которых ему так хотелось бы выбиться и самому, вот только никакого конкретного плана, как это сделать, у него не было. Живя в окружении людей успешных и состоятельных, но страшно тоскуя при этом по вещам куда более утонченным, он пытался преподнести себя в качестве человека, и так вхожего в самые верхи. Но, поскольку трудиться он не желал, зато неистово стремился всё время блистать — вплоть до того, что по временам приходил в бешенство, если на него не обращали должного внимания, — то всё это по совокупности и привело к эскалации его гипертрофированно экстравагантного поведения.

«Именно ярость и придавала ему сил преодолевать неуверенность», — считает Мэтью Рифат. В начале их дружбы, еще совсем мальчишками, Эндрю и Мэтью имели обстоятельную беседу о своих жизненных целях. Эндрю четко сформулировал, что хочет навеки остаться в памяти людей: «Никакой конкретной цели, наподобие того что „хочу стать президентом США и этим запомниться людям“, — отнюдь. Скорее что-то типа „Людям я надолго запомнюсь, но не своими достижениями, а своим поведением и своей яркой личностью“. Для него было очень важно навсегда оставить след в сознании людей, и прежде всего тех, кто на него самого производил неизгладимое впечатление».

Месяц в месяц с окончанием Эндрю Епископской школы Пита уволили с брокерской должности в Crowell, Weedon & Co., и семья покатилась дальше по наклонной в пропасть долгов по кредитам. Джина, сестра Эндрю, числилась в Калифорнийском университете в Сан-Диего, и в сентябре Эндрю составил ей там компанию, выбрав историю в качестве главного профильного предмета. Пит неожиданно для себя был поставлен перед необходимостью тащить на себе тяжкое финансовое бремя обучения в колледже сразу двоих детей.

Тем временем истинное положение дел у Пита становилось всё отчаяннее. «У него совершенно определенно была привычка жить не по средствам, — рассказывает Рональд Джонстон, коллега Пита по работе в четырех разных фирмах. — Он постоянно тратил много больше, чем способен был заработать». За девять лет карьеры в качестве лицензированного брокера — с 1979 по 1988 годы — Пит Кьюненен сменил шесть брокерских домов, ни на одном месте работы дольше двух лет не задержавшись. Подлежащих огласке нарушений финансовой дисциплины в базе данных NASD за Питом не значится, но факт остается фактом: из брокерских фирм его вытуривали раз за разом.

А ведь начинал он с работы в компаниях — лидерах фондового рынка: Merrill Lynch, затем Prudential Bache, — но ко времени окончания Эндрю школы скатился до уровня заштатных маклерских контор. Начиная с середины восьмидесятых он фактически из последних сил кое-как держался на плаву. После очередного досрочного увольнения — в 1987 году, с эвфемистической формулировкой «за непродуктивность», — Пит нашел свое последнее пристанище на ниве торговли ценными бумагами в мелкой конторе Trademark Investment Services, Inc., учрежденной Джонстоном на паях с Джеймсом Рэттеном. Джонстон вскоре уступил свою долю партнеру по сходной цене, а в результате Рэттену впоследствии пришлось в одиночку разгребать ворох жалоб, претензий и исков от клиентов, пострадавших от деятельности Пита не только под крышей его конторы, но и (предположительно) еще в пору его работы в предыдущих фирмах.

«Его обвиняли в банальном присвоении денег клиентов, — прямо и без обиняков рапортует Рэттен, сам в прошлом офицер военно-морского флота. — Точных сумм не знаю, но занимался он этим, судя по всему, достаточно долго. Проделывал это неоднократно, даже работая еще на крупные фондовые компании».

После случившегося 19 октября 1987 года краха[17] работа на рынке ценных бумаг застопорилась, а в июле-августе 1988 года Пит, поняв, что Рэттен начал что-то подозревать, судя по всему, хапнул свой куш с несостоявшейся сделки, продал Alfa Romeo и тяжело обремененные залоговыми обязательствами дома в Боните и Ранчо Бернардо — и подался в бега. Сбежал же Пит Кьюненен не куда-то, а на родные Филиппины.

Семья пыталась не предавать огласке постыдную тайну бегства Пита, которое обернулось тяжелым усугублением душевного расстройства у Марианны. Она теперь нуждалась в постоянной психиатрической помощи и не единожды пыталась покончить с собой. Эндрю и Джина бросили колледж. Семья обреченно плыла по течению. Все эти переживания стали для Эндрю глубочайшим потрясением, ведь вдребезги разбитым оказался образ отца как могучего и надежного защитника.

Бегство отца сорвало Эндрю с последнего ненадежного якоря. Не приученный самостоятельно заботиться о себе, он почувствовал себя лишенным всего, и в нем стало стремительно усиливаться чувство зыбкости собственного существования. Принуждая сына сосредотачивать всё внимание на поддержании своего статуса в глазах окружающих, Пит практически без остатка вытравил из Эндрю какие бы то ни было начатки истинного понимания того, кто он есть на самом деле. Но Эндрю все-таки вытянул из загашников судьбы еще один, на этот раз последний счастливый билет, прежде чем до конца принять жестокую правду жизни. А правда эта заключалась в том, что он теперь никто, нищий сын афериста и невменяемой, и ему нужно собственным трудом зарабатывать себе деньги на продолжение обучения в колледже, если он хочет все-таки получить высшее образование.

Какой же всё это, вероятно, казалось несправедливостью избалованному тинейджеру, пожираемому изнутри затаенной озлобленностью на мир и жалостью к себе. Но Эндрю все-таки еще единожды изыскал способ продлить притворство. Он решил принять гостеприимное приглашение богатой и чудаковатой Лиз Котáэ, давней знакомой еще по дебютному балу в Епископской. Девушка жила теперь, готовясь выйти замуж, в Беркли, всего-то через залив от самого раскрепощенного гей-сообщества Америки — района Кастро в Сан-Франциско. Жених Лиззи Филип Меррилл, автор-составитель компьютерной документации из Беркли, — вырос в Нью-Йорке и был на десять лет старше Лиззи. Фил считал хорошей идеей, чтобы у Лиззи под рукой был какой-нибудь приятель-ровесник, чтобы девочка не скучала в одиночестве, пока он занят делами, и Эндрю был приглашен в бессрочные гости на полном пансионе. Так у него появилась возможность задарма пожить со всеми удобствами практически на переднем крае соприкосновения с фонтанирующим очагом гомосексуальной культуры.

Через Лиззи, опять же, Эндрю прикоснулся к тому миру беззаботного изобилия, к которому его так отчаянно влекло, но проникнуть в который собственными силами ему было не дано. Лиззи была девушкой своенравной и привыкшей брать от жизни свое, и ей только в радость было прихватывать Эндрю с собой отужинать где-нибудь, потому что он ее развлекал. Сама она доводилась племянницей Эмми и Раймонду «Баду» Котэ[18], влиятельной и состоятельной супружеской паре из Ранчо Санта-Фе — изолированного анклава особняков стоимостью от миллиона долларов к северу от Ла-Хойи. Именно усаженное пальмами и окруженное эвкалиптовыми рощами Ранчо Санта-Фе, где вдоль серпантином вьющихся между усадьбами проездов припаркованы сплошь одни «мерседесы», Эндрю будет впоследствии называть своим истинным домом, хотя и не прожил там ни дня[19].

Эндрю познакомился с Лиззи через Рифатов: Лиззи поступила в Епископскую на год позже своей подружки Рейчел, а ее брат Мэтью сопровождал ее в роли кавалера на дебютном балу. Лиззи нравилась идея повсюду появляться с эскортом. Они с Эндрю вторгались в самую гущу молодежной тусовки, «не дающей себе засохнуть». Очарованный духом сексуальной раскрепощенности, саморазрушения и привычки к наркотикам, царившим среди этих вечно взвинченных и нарочито порочных чад богатых родителей, Эндрю снова и снова вспоминал главного героя романа Брета Истона Эллиса «Ниже нуля», вынужденного под покровом ночи зарабатывать на отдачу долгов наркодилерам мужской проституцией. Пуританское воспитание не мешало Лиззи в сопровождении верного прихлебателя Эндрю воспроизводить представленные в романе и его экранизации эталонные образчики самодовольного, бездумного и пошлого потребления низменных мирских благ. Для Эндрю, с упоением погрузившегося в ожившую реальность вожделенного вымышленного мира по Эллису, происходящее казалось невероятным, сказочным блеском.

Лиззи жила в большом доме, где стены столовой были выкрашены ярко-красной автомобильной эмалью. Эмми любила наряжаться в красные кожаные костюмы от Chanel. Так что и Эндрю с его страстью ко всему красному (не в политике, разумеется) пришелся семейству Котэ ко двору. В круг ближайших друзей Котэ по Ранчо Санта-Фе входила тихая и благостная супружеская чета богачей и известных на весь Сан-Диего коллекционеров произведений изящных искусств. Звали их Джеймс и Марна Де-Сильва. За долгие годы они накопили потрясающие собрания Лихтенштейна, Уорхола и Джонса[20], которые теперь выставляли в музеях, и подарили Калифорнийскому университету в Сан-Диего коллекцию уличной скульптуры Стюарта[21], ставшую настоящим украшением кампуса. В недолгую бытность студентом Калифорнийского университета Эндрю ежедневно проходил под распахнутыми крыльями огромной птицы — скульптуры «Бог Солнца», заказанной Ники Сен-Фалль[22] лично супругами Де-Сильва и сразу сделавшейся неофициальным символом университета. Эмми Котэ учредила и возглавила Коллегию попечителей коллекции Стюарта. Так случилось, что Эндрю на птичьих правах «бедного дружка» Лиззи и познакомился с четой Де-Сильва. С тех пор образы Джима и Марны Де-Сильва прочно заняли пустующее место божественной святыни в сознании Эндрю и вдохновили его на новые фантазии. Вскоре он без спросу присвоил себе их фамилию, а затем и вовсе стал выдавать себя за их отпрыска.

Поначалу он всего лишь использовал фамилию Де-Сильва для бронирования столиков в ресторанах, полагая, что для Эндрю Де-Сильвы выберут место получше, чем для какого-то там Кьюненена, поскольку в Калифорнии хватает людей с такой фамилией, и она выдает в своем обладателе филиппинца. Позднее, вернувшись в Сан-Диего, где никто в гей-сообществе под фамилией Кьюненен его не знал, он уже окончательно назовется Эндрю Де-Сильвой. Помимо фамилии он много чего еще позаимствовал из жизни супругов Де-Сильва. Так, рассказ миссис Де-Сильвы о том, как ей некогда довелось жить в отеле «Золотая дверь» на калифорнийском водном курорте Эскондидо в одном номере с рок-звездой восьмидесятых Деборой Харри[23], произвел на Эндрю столь неизгладимое впечатление, что он годами после этого бахвалился в барах района Хиллкрест тем, что его мать «регулярно отдыхала на водах с самой Дебби Харри», а сам он с ней ежегодно обедал.

Еще учась в Епископской, Эндрю повадился с мальчишеским восторгом примеривать на себя чужие личины, да так и не отучился от этой пагубной привычки. Прибыв в Беркли под конец 1988 года, он принялся шляться по ночным заведениям и вешать всем на уши лапшу, что он — «граф Ашкенази». И хотя многие находили его розыгрыши безобидной забавой, жившая по соседству с Эндрю и имевшая возможность внимательно к нему присмотреться психолог Элизабет Оглсби ничего забавного в его случае не находит.

«Весь его внутренний конфликт упирается в вопрос „кто я?“. Ему так и не представилось возможности сформировать в себе связное эго, отсюда и полная зацикленность на имидже: „Как я выгляжу? За кого меня принимают?“» Оглсби пришла к заключению, что динамика внутрисемейных отношений Кьюнененов стойко препятствовала формированию у Эндрю целостного каркаса личности. Если докопаться до самой глубины, считает Оглсби, «Эндрю двигали боязнь унижения и желание ни в чем не походить на родителей». «Ему казалось, что стóит ему только кого-то сыграть, как он тем самым и становится, — говорит она о неистребимой тяге Эндрю выдавать себя за избалованного сынка богатых родителей. — Не думаю, что он хоть краем сознания понимал, что с ним что-то глубоко не так. Я бы диагностировала его личность как пребывающую в пограничном состоянии с регулярными погружениями в психоз и последующими выходами из него. Чувство реальности, как фундамент, он вовсе утратил. Не понимал некоторых основополагающих вещей: что нужно по-настоящему учиться, если хочешь чего-то добиться в этом мире; что нужно работать. Люди, страдающие нарциссическим расстройством личности в столь тяжелой форме, мыслят следующим образом: „Если я ужé весь такой из себя в собственном представлении, следовательно, я в своем праве быть таким и вести себя сообразно“». Даже и в такой системе координат Эндрю мог бы чего-то в жизни добиться, но лишь при условии, что сам не принимал бы свое лицедейство всерьез, а относился к нему с иронией, тем более что своими спектаклями он окружающих весьма неплохо забавлял. Но вот беда: он всей душой хотел, чтобы его сказки принимали за чистую монету.

«Внешне ничего особо впечатляющего в нем не было. Но уже тогда он производил впечатление личности глубоко трагической. Такой, знаете ли, несчастнейший из несчастных из-за полного непонимания со стороны окружающих, смертельно нуждающийся хоть в одной подкрепляющей силы доброй улыбке. И при этом весь такой оживленный, гиперактивный. Но любое отторжение Эндрю переживал очень тяжело».

Как-то раз Эндрю заявил, что принадлежит к поколению одержимых двумя вещами — деньгами и смертью. В нем очевидно дремала предрасположенность к насилию: при всем своем отточенном причудливом лоске он охотно позволял себе говорить о насилии как вполне допустимом, когда нужно, средстве решения проблем. Начитавшись, к примеру, маркиза де Сада и романов типа «Алого первоцвета»[24], Эндрю с легкостью усвоил привычку демонстративно пренебрежительного — «на гильотину всех!» — отношения к закону, ибо исключительные познания и статус ставят человека превыше всяких законов. Еще более пугающим было регулярное использование им образов насилия в обиходной речи. Вместо устоявшегося «вывести из себя», например, Эндрю то и дело употреблял зловещую словесную конструкцию «довести до серии убийств в пяти штатах». В частности, вот его слова: «Если бы узнал, что у меня СПИД, это бы меня так взбесило, что довело бы до серии убийств в пяти штатах». Так же, как и: «Ну, это уже настолько возмутительно, что точно доведет меня до серии убийств в пяти штатах». Пророческие слова: к концу жизни на счету Эндрю числились пять убийств в четырех штатах.

При всей его болтливой откровенности относительно своей сексуальной ориентации в Епископской и при всей его душевной близости с Лиз и ее семьей Эндрю так ни разу и не признался Лиззи и Филипу в том, что он гей. В точности так же, как и в собственной семье, в общении с ними он этот вопрос всячески заминал, обходил стороной, заявляя, что не исключает собственной бисексуальности, выказывал всяческое уважение и глубочайшее почтение к церкви, а иногда и негодование по поводу открытых проявлений гомосексуальности. Эндрю умел тонко чувствовать грань дозволенного, и в результате семья позволяла ему и дальше проживать в своем доме.

Продолжая скрывать свою истинную сексуальную ориентацию от Лиззи и Фила, Эндрю в то же время энергично налаживал контакты со студенческой гей-тусовкой на кампусе в Беркли и вел дневник своих романтических встреч в людных барах квартала Кастро в Сан-Франциско. Кастро выглядел как обособленный вольный городок, где большинство населения составляют геи и лесбиянки. Эндрю свободно ориентировался в текущих политических делах и способен был поддержать разговор на эту тему, но политизированная атмосфера ему претила — да и не оценили бы в Кастро по достоинству его впитанный по ложечке консерватизм жителя Сан-Диего. Так что он предпочел сосредоточиться на светской жизни.

Производя впечатление парня совершенно безбашенного, Эндрю таковым и близко не являлся. В конце восьмидесятых Кастро колбасило от ужаса, вызванного эпидемией СПИДа, и Эндрю, подобно многим другим, был преисполнен тревоги, не подцепил ли он эту жуткую заразу. Еще в 1970-х годах 40 % опрошенных из 1500 белых американцев нетрадиционной сексуальной ориентации, проживавших в агломерации городов, расположенных по периметру залива Сан-Франциско, сообщили, что имели за свою жизнь более 500 половых партнеров[25]. Ко времени прибытия Эндрю там вовсю кипела дискуссия о том, влияет ли число партнеров на восприимчивость к инфекции и, как следствие, на риск ее заполучить или нет. На ранних этапах распространения ВИЧ/СПИДа некоторые лидеры гей-сообщества даже отказывались публиковать в подконтрольных им изданиях научные подтверждения самой возможности передачи ВИЧ половым путем.

Но и позже они продолжали крайне чувствительно относиться к любым намекам на то, что первопричиной обрушившейся на город и окрестности эпидемии чумы XX может являться сексуальная распущенность местного населения. Эндрю, однако, в зависимость риска от числа партнеров, судя по всему, поверил. Сексом он занимался часто, беспорядочно и скрытно — и вот тут-то на него и накатила волна страха, отягощенного чувством вины.

При этом Эндрю был настолько склонен к утаиванию от окружающих любых подробностей о своей интимной жизни, что многие просто считали его не то импотентом, не то человеком асексуальным. Привычно подавляя и притупляя свои истинные чувства, он научился не менее искусно скрывать и развившийся у него комплекс отверженности. Не привыкший легко мириться с поражениями, он вставал в позу напускного безразличия, стоило ему уловить лишь намек на недостаточную отзывчивость со стороны тех, кто ему нравился. Но это не мешало ему высматривать всё новые объекты и предпринимать всё новые попытки…

В Беркли — среди зарослей вечнозеленых растений и эвкалиптов, промеж предрассветных туманов и ласковых предзакатных бризов — каждому, казалось бы, дано было найти себе пару по вкусу, классу, расовой и идеологической принадлежности, сексуальной ориентации, да и просто по любому мыслимому параметру. Но тут Эндрю не давало покоя уже ощущение избыточности выбора и к тому же жесткой конкуренции между постоянно сменяющими друг друга у него перед глазами представителями здешней гей-тусовки — ну так ведь это и было отражением Беркли во всей его многогранности!

К слову, Эндрю, ненавидевший тупое качание мышц, был избавлен от необходимости рьяно следовать культу тела, который был общепринят среди гей-сообществ по всей стране. В Беркли Эндрю культивировал образ потасканного препода и небезуспешно старался выглядеть старше своих лет. Даже ближайшие друзья там думали, что ему под тридцать. Появлялся он там неизменно в одном и том же прикиде — лаймово-зеленом свитере Ralph Lauren, штанах цвета хаки и коричневых туфлях Cole Haan, в очках и с тростью. Последняя деталь, вероятно, свидетельствует о том, что Эндрю не запамятовал об одном из любимых образных назиданий отца: «С тростью проще прокладывать себе дорогу к вершине, оттесняя других». Вскоре он удачно вписался в веселую дружескую компанию толковых и остроумных студентов, но тщательно следил за тем, чтобы не сболтнуть им о себе лишнего. «Он прибился к очень умным и талантливым людям», — вспоминает Дуг Стаблфилд, друг Эндрю из числа студентов Беркли.

Денег в ту пору у Эндрю не водилось, но это его не пугало. В Сан-Франциско Эндрю принялся заново, как в свое время в Епископской школе, выкраивать и лепить из лоскутов яркую и броскую личность, моментально узнаваемую в барах и кафе. Тот факт, что столь многие в Кастро, как и в Хиллкресте в Сан-Диего, лишь недавно понаехали кто откуда, чтобы открыто засветиться в гей-тусовке, попутно заново изобретая себе имидж, помогал Эндрю обрастать вполне правдоподобными небылицами. Город был насквозь пропитан доброжелательностью; на гей-парадах бок о бок шествовали представители самых разномастных групп — от «байкерш-лесбиянок» до «сестер вечного всепрощения». На борту столь вместительного ковчега Эндрю «вполне успешно выдерживал роль бонвивана. Ему не нужно было заботиться о повседневных делах, как простым смертным, а масок у него в запасе был миллион. Все знали разного Эндрю».

Любимым его местом был бар «Полуночное солнце» в самом сердце Кастро, где собирались голубые яппи, «высокооплачиваемые избранные», «королевы на выданье» и мужчины в летах, ищущие, кого бы снять. Вдоль всей стены тянется длинная барная стойка, осененная рядом вывешенных под углом радужных флагов. По всему просторному залу над стоячими барными столиками подвешены телеэкраны, где для облокотившихся на круглые столешницы посетителей крутят что ни попадя, начиная с комиков, которых Эндрю любил умело пародировать, и заканчивая гей-порнографией.

В «Полуночном солнце» Эндрю и Дуг много времени проводили в обществе яркого рыжеволосого адвоката по имени Илай Гулд, представителя интересов богатых клиентов из Кремниевой долины. Илай Гулд вызывал у Эндрю величайшее уважение, переходящее в восхищение, и вскоре Эндрю, Дуг и Илай стали тусоваться исключительно вместе и восприниматься на Кастро как «три мушкетера». Благодаря связям Гулда Эндрю и познакомился с Версаче.

При всей пресыщенности этого города космополитизмом Сан-Франциско иногда способен взрываться фонтаном позитивных эмоций от приезда знаменитостей. Джанни Версаче был привлечен Оперным театром Сан-Франциско в качестве художника по костюмам для новой постановки оперы Рихарда Штрауса «Каприччо». Открывавшая сезон премьера состоялась 21 октября 1990 года, и из Милана на нее прибыл сам Версаче в сопровождении своего бойфренда Антонио Д’Амико. Гей-сообщество Сан-Франциско пришло в экстаз: ну как же, Версаче собственной персоной прямо здесь, среди них. Премьера предварялась и завершалась банкетами: Оперная гильдия провела официальный прием со сбором пожертвований в гостинице при Оперном театре, а по окончании спектакля состоялась праздничная вечеринка за кулисами.

Версаче, не скрывавший к тому времени своей нетрадиционной ориентации и, соответственно, входивший в число самых прославленных геев того времени, также получил возможность для неформального знакомства с жизнью и членами местного гей-сообщества. Он посещал еженедельные субботние вечерние танцы в необъятных размеров гей-дискотеке «Колосс» на Фолсом-стрит. Когда Вал Канипароли[26], хореограф Балетной труппы Сан-Франциско, входивший в местную свиту Версаче, вручил Илаю Гулду два пропуска в VIP-зал «Колосса», и Гулд пригласил туда именно Эндрю, тот просто-таки потерял от радости голову.

Тем вечером Илай и Эндрю вошли в «Колосс», проследовали через танцпол в VIP-зал и дождались там прихода Версаче. Модельер появился в сопровождении свиты, в которую входили, в частности, и Антонио Д’Амико, и Вал Канипароли, быстро представивший гостю кое-кого из собравшихся. Через четверть часа, покончив с обменом дежурными фразами и ответами на приветствия, Версаче окинул взглядом помещение. Заметив Эндрю, рассказывает Илай, дизайнер кивнул и направился к ним. «По-моему, мы где-то встречались, — обратился он к Эндрю. — Lago di Como, no?» Версаче имел в виду свой особняк на озере Комо неподалеку от швейцарской границы. Рассказывают, что этот прием с озером Комо был у Версаче отработанным способом завязывать разговор с заинтересовавшим его незнакомцем.

Эндрю весь затрепетал, а Илай ушам своим не поверил. «Всё верно, — ответил Эндрю. — Спасибо, что помните, синьор Версаче». Затем Эндрю представил модельеру Илая. Версаче вежливо поинтересовался напоследок, видели ли они оперу. «Увы, не довелось пока». На этом аудиенция завершилась, и Илая с Эндрю вынесло общей волной обратно на танцпол.

На следующее утро Эндрю устроил Филу и Лиззи преждевременную побудку, вломившись в их спальню, — и, весь пылая от возбуждения, принялся скакать у них на кровати: «Вы не поверите, с кем я вот только что по клубам тусовался! — восклицал он. — С Джанни Версаче, его бойфрендом и Гарри де Вильдтом! Какой восторг!»

К лету 1991 года Лиззи и Фил надумали переехать в Сакраменто. В Сакраменто Эндрю делать было нечего. Летом в столице Калифорнии стоит немыслимая жара, а главное, Сакраменто напрочь лишен космополитичного гламура Сан-Франциско.

Так что Эндрю вынужденно вернулся в Ранчо Бернардо и поселился у матери в тесной трехкомнатной квартирке за 750 долларов в месяц в ряду белых оштукатуренных двухэтажных домов, выходящих фасадами с фальш-окнами в испанском стиле на торговые ряды через оживленную дорогу. В гостиной имелся балкон с видом на поле для гольфа. Квартира находилась на втором этаже, с обеих сторон за стенками жили соседи. Эндрю, получив стипендию, восстановился в Калифорнийском университете в Сан-Диего, который его сестра Джина как раз окончила. Профильным предметом он снова выбрал историю.

Одновременно Эндрю устроился работать в аптеку сети Thrifty[27], где поставил личный рекорд, проработав три с половиной года кряду. Мать подрабатывала приходящей нянькой в двух семьях. Жили скудно. Но сколь бы жалкими ни были дни, которые влачил Эндрю, с наступлением сумерек он преображался. Нищий продавец из Ранчо Бернардо устремлялся по пятнадцатому межштатному хайвею на громоздком старом рыдване Ford LTD, который стыдился кому-либо показывать, мимо съездов на Ла-Хойю, океанарий и зоопарк, прямиком в бары квартала Хиллкрест — и превращался там из стипендиата-недоучки Эндрю Кьюненена в успешно окончившего Йельский университет Эндрю Де-Сильву, саму конгениальность, гуляку на широкую ногу и наследника сказочных сокровищ: сетей автостоянок и фирменных автосалонов, обширных сахарных плантаций на Филиппинах, и элитной недвижимости в Нью-Йорке, и даже оптового склада-магазина матрацев — прямо доктор Джекил и мистер Хайд.

Успеху затеянного Эндрю лицедейства весьма способствовали как удачное стечение обстоятельств, так и один новообретенный друг. Поначалу, вернувшись в Сан-Диего, Эндрю прибился к смешанной гей-тусовке студентов обоих местных университетов — Калифорнийского в Сан-Диего (UCSD), где числился, и Университета штата в Сан-Диего (SDSU). Одним из первых, с кем он познакомился на кампусе, был зеленоглазый красавец-серфингист Роббинс Томпсон, очень глубоко утопленный гей. Дело в том, что Роббинс занимался серфингом профессионально, ездил по соревнованиям и вовсе не хотел, чтобы кто-то в спортивных кругах узнал о его реальной ориентации; ведь результаты выступлений в серфинге напрямую зависят от субъективных оценок рефери, а давать соперникам фору в виде предвзятости судей и вредить тем самым своей карьере он желания не испытывал.

Роббинс был старше Эндрю на шесть лет и к моменту их знакомства был близок к завершению карьеры вечно разъезжающего по турнирам серфингиста-профессионала, а потому озаботился обучением в компьютерных классах и пытался наладить связи и обзавестись собственным делом в строительном бизнесе. Он даже почти готов был признать себя открытым геем, но только в замкнутой тусовке себе подобных. Подобно многим гомосексуалам, вынужденным вести повседневные дела в мире людей по большей части «правильной» ориентации и боящимся разоблачения, Роббинс приучил себя не выказывать своих истинных чувств ни натуралам, ни геям; но, затаившись, он остро нуждался в лоцмане, который проложил бы ему путь среди неведомых океанических просторов местного гей-сообщества.

Эндрю и Роббинс были будто созданы друг для друга: развязный шутник-всезнайка и изворотливый живчик-спортсмен, да еще и известный в прошлом серфингист. Поначалу они были просто любовниками, но особых сантиментов друг к другу не питали. Роббинс вспоминает: «Мы скоро поняли, что ничего путного у нас не выйдет, и решили просто остаться лучшими друзьями».

Главное и самое приятное: Роббинсу было глубоко плевать на то, правду говорит Эндрю или лжет. Эндрю его интересовал и вполне устраивал таким, как он есть, — умным, очаровательным, убедительным. На пару они и начали задавать настоящего шороху богатым немолодым папикам из Ла-Хойи и Сан-Диего — и чопорно-затаившимся, и, реже, откровенным. Эндрю, начитанный и потому способный поддержать разговор почти на любую тему, моментально заарканил Линкольна Эстона, богатого шестидесятилетнего архитектора в разводе. Культурный и изысканный Линкольн питал роковую слабость к привлекательным юношам.

Линкольн и пара уже немолодых выпускников Епископской охотно приняли Эндрю в свою компанию. Вскоре Эндрю и Роббинс стали вместе появляться на вечеринках состоятельных скрытых гомосексуалов. В Сан-Диего, где нетрадиционной ориентацией среди богатых кичиться не принято, мероприятия эти часто проходили весьма чопорно. «Начинали обычно с коктейлей, а затем устраивали ужин — либо в ресторане, либо у хозяев. Вечеринки были очень цивилизованные и респектабельные», — рассказывает Роббинс.

Разной степени буйства вечеринки находились и посещались ими ежедневно. Эндрю любил распинаться о политике и всегда был в курсе последних известий, что помогало ему втираться в самые высокие круги.

Доктор Уильям Кроуфорд, заслуженный отставной военврач ВМС США, а до того — один из всего шести на всю страну летчиков-испытателей морской авиации, как раз на той вечеринке с Эндрю и познакомился. Кроуфорд, как и вся компания, быстро понял, что Эндрю потчует их байками, но «отношениям между нами это не вредило — они оставались восхитительно корректными, утонченными и приятными. Легчайший был человек. Мы с ним любили состязаться в остроумии».

На руку Эндрю был и расквартированный в Хиллкресте многочисленный и постоянно ротирующийся воинский контингент, обеспечивавший ему бесперебойный приток свежей аудитории, из которой он и рекрутировал себе партнеров для более порочных, нежели выслушивание его баек, развлечений. Эндрю явно испытывал влечение к молодым военным, а для молодых геев в униформе Хиллкрест был и вовсе любимым злачным местом. Общеизвестно было, что военнослужащих проверяют на ВИЧ несколько раз в год; следовательно, секс с представителями этой категории народонаселения — самый безопасный для здоровья. «Гей-бары Сан-Диего всё больше начинают походить на военно-морские клубы, — пишет Стивен Зиланд, автор бестселлеров „Моряки и сексуальная ориентация“ и „Мужественная морская пехота“[28]. — Присутствие воинского контингента там просто зашкаливает».

Стекаются в Сан-Диего со всей страны на междугородних автобусах и сбежавшие из дома тинейджеры, и просто беспризорники — и становятся легкой добычей беспринципных хищников-педофилов во всё еще чопорно-ханжеском городе, где так сподручно орудовать тайком. Давняя и стойкая репутация Сан-Диего как оплота ультраправого консерватизма в политике и постоянное присутствие в городе многочисленного воинского контингента привели к тому, что в Хиллкресте многие геи без колебаний раскрывались, но снова затаивались, едва ступив за пределы заповедного квартала.

«У всех предполагаемых близких друзей Эндрю деньги водились в достатке, поскольку это были типичные молодые профессионалы, — говорит Брайан Уэйд-Смит, некоторое время являвшийся любовником Джеффа Трэйла и встречавший Эндрю в Хиллкресте, Сан-Франциско и Миннеаполисе. — Тут им и подворачивался Эндрю в качестве провожатого по всяким разным местам. Им же было слишком одиноко и не с кем больше пойти в такого рода заведения. У Эндрю была дежурная фраза: „У меня там такой друг есть, я вас с ним сведу“. Это всё были одинокие люди, которым некуда податься». В Хиллкресте, где секс зачастую играет роль не только полновесной монеты, но еще и средства обеспечения всеобщего равенства, Эндрю бесспорно чувствовал себя куда увереннее в обществе всегда готовых к нему прислушаться людей со стороны, которым он помогал сориентироваться в незнакомой обстановке.

Выходцы из захолустья воспринимали байки Эндрю с куда большей готовностью, чем детки из Нью-Йорка или Лос-Анджелеса. «Он специально выбирал молодых военных, пацанов со Среднего Запада и тех, кто с имплантами, себе в слушатели. В целом такой аудитории намного проще пудрить мозги, — вспоминает Крис Фэи. — К процессу отбора он подходил очень тщательно, а лучшим ответом скептикам считал рост числа поведшихся на его россказни». Постепенно Эндрю превратился чуть ли не в неотъемлемую часть местного антуража, сочетая функции лоцмана и встречающего вновь прибывших. В барах Хиллкреста Эндрю теперь знали все.

И тут Эндрю настигла его первая сильная любовь. Сам будучи пустомелей, Эндрю обладал, однако, чутьем на неподдельное в других. Джефф Трэйл, красивый и молодой чистопородный белый американец с темно-русыми волосами и очаровательной улыбкой был воплощенным идеалом Эндрю. Выпускник Военно-морской академии в Аннаполисе, Джефф научился пилотировать самолет раньше, чем водить автомобиль, был метким снайпером и искусным яхтсменом. Многие успевшие поблекнуть мечты Эндрю вдруг ожили, представ у него перед глазами в образе Джеффа.

Во многих отношениях Джефф был воплощением всего того, чем сам Эндрю не являлся. С самого начала Эндрю принялся ко всем ревновать Джеффа, выросшего в Де-Калбе, университетском городишке в Иллинойсе, в шестидесяти милях к северо-востоку от Чикаго. Всё свое детство и отрочество он прожил в одном и том же доме по соседству с кампусом Северно-Иллинойсского университета, где его отец преподавал математику. Джефф олицетворял собой прочные идеалы благодатной земли, на которой вырос. Лояльный, законопослушный, верный своему слову, он легко заводил друзей, любил чувствовать себя нужным им и плохо переносил одиночество.

Средняя школа в Де-Калбе славилась обилием ярких учащихся, что и не удивительно, поскольку там училось множество детей профессорско-преподавательского состава Северно-Иллинойсского университета[29]. В те дни Де-Калб отличался крайней строгостью нравов. «Курящих обычные сигареты там считали кончеными людьми и подвергали остракизму, — вспоминает школьный приятель Джеффа Крис Уолкер, со временем дослужившийся до должности в администрации Клинтона. — Никаких наркотиков, никакого курения и строго в меру выпивки. Джефф в этом плане служил всем примером».

В Военно-морской академии США, в царящей там атмосфере суровой дисциплины, традиций элитного рода войск и тяжелых учебных нагрузок, Джеффу предстояло принять величайший в его жизни вызов. Какие бы звуки ни обрушивались здесь на мичманов-курсантов: громовые ли раскаты органной музыки под куполом собора при Академии, какофония ли рявкающих приказов и вопросов старших по званию в похожей на огромную пещеру столовой, рев ли трибун «Бей армию!»[30] на стадионе, — всегда и везде они должны свято помнить об одном: от них ждут высших отличий!

Джефф отнесся к учебе со всей ответственностью и серьезностью. Быстро поняв, что в число немногих счастливчиков, отбираемых в группу подготовки асов морской авиации, ему не пробиться, он выбрал себе в качестве профильной специальности политологию. В учебе он, мягко говоря, не преуспевал — оценки имел самые посредственные и занял по ним 839-е итоговое место среди 950 выпускников, получив «отлично» только по «командованию личным составом». Однако за полгода до выпуска заслужил две лычки[31] вместе с назначением на должность адъютанта батальона.

В ту пору Джефф, вероятно, уже испытывал душевные терзания по поводу своей сексуальной ориентации, но до конца уверенным в том, что он гей, еще не был. Еще до узаконивания принципа «Не спрашивай, не говори»[32], вспоминает его отец, нескольких курсантов, уличенных в гомосексуализме, изгнали из Академии, и Джефф, как юноша законопослушный, сказал отцу: «Пусть только попробуют восстановиться!» К тому моменту Джефф пытался встречаться с девушками, но настоящей подружки у него не было ни разу.

В мае 1991 года Джефф окончил Академию, а по осени был откомандирован в Сан-Диего в Школу офицеров надводного флота ВМС США — постигать науку оперативного командования экипажами боевых кораблей в открытом море. Офицеры-сослуживцы по кораблю ВМС США «Гридли», крейсеру 1963 года постройки на паровом ходу, и не догадывались, что Джефф — гей. Однако, когда «Гридли» отправили в Персидский залив надзирать за соблюдением мира по завершении активной фазы военных действий, он оказался на борту одним из всего лишь двух офицеров-холостяков.

Осознав свою гомосексуальную природу, Джефф испытывал растущий дискомфорт от пребывания на борту военного корабля. В конце 1992 года он даже дал анонимное интервью на эту тему новостной программе «48 часов» телеканала CBS, в котором жаловался, как тяжело приходится тайным геям во флоте в свете объявленной властями кампании по борьбе с гомосексуализмом среди военнослужащих: «Не могу сказать, что не имею никакой возможности поделиться своей жизнью с окружающими», — поведал миру его снятый против света обезличенный силуэт в сильно урезанной, отметим, по сравнению с оригиналом версии телеинтервью. Но для него лично, продолжил Джефф, «быть геем — отчасти воля природы, отчасти сознательный выбор». Ни флотским товарищам, ни родителям он признаться в своих истинных наклонностях не мог. «Так вот и живу, очень замкнуто. Ни слова о том, каково мне, все чувства держу внутри, а к происходящему вокруг стараюсь относиться без эмоций и всё воспринимать отстраненно. Даже научился винить во всем окружающих, а не себя».

Далее он сказал, что не уверен, надолго ли ему хватит выдержки. Будучи от рождения консерватором, Джефф на дух не переносил мысли, что деньги налогоплательщиков пускаются на ветер всего лишь из-за того, что должным образом подготовленные на эти деньги профессиональные военнослужащие внезапно оказываются геями… Тут самое время отметить, что цитируемое здесь интервью CBS Джефф давал на третьем из пяти годов службы, предусмотренных его контрактом с ВМС США.

Примерно тогда же — зимой с 1992 на 1993 годы — Джефф и познакомился с Эндрю. Взаимное влечение возникло как бы само собой. Скрытый гомосексуал из военных пришел в полный восторг как от ярких витийств Эндрю, так и от неимоверной легкости, с которой он преподносил себя миру в качестве открытого гея. Еще важнее для него было, что Эндрю мог познакомить его с бессчетным числом всех этих милых голубых мальчиков. Эндрю также сильно тянуло к Джеффу, хотя почти все, кто хорошо знал их обоих, считают, что до сексуальной близости их отношения не доходили ни разу. «Странные какие-то узы их связывали, — говорит ближайший друг Джеффа по имени Джон Уэйнрайт, в те годы работавший риелтором в Ла-Хойе. — Эндрю снимал мальчиков для Джеффа. Странновато это всё как-то смотрелось. Мое мнение таково, что всё это было из-за того, что Эндрю в Джеффа влюбился до безумия».

Дж. Бачмэн, познакомившийся с ними в бытность морским пехотинцем, стал свидетелем любопытной динамики их взаимоотношений, тщательно выстраивавшихся на основе какой-то весьма необычной обоюдной почтительности. «Джефф остро нуждался во внимании, и Эндрю ему необходимое внимание уделял, — рассказывает Бачмэн. — Эндрю в ответ также требовал внимания и уважения к себе — и получал их. Так они и тешили самолюбие друг друга».

Для Джеффа и других знакомых офицеров-геев, оказавшихся в очень шатком положении из-за нового правила «Не спрашивай, не говори», Эндрю был ценнейшей находкой и связующим звеном со штатским гей-сообществом, этакой Долли Леви[33] Хиллкреста. «Эндрю был очень обходителен с людьми, — рассказывает близкий друг Джеффа из числа офицеров ВМС. — Ему не составляло труда знакомиться самому и знакомить кого угодно с кем угодно. Мы встречались со множеством людей всякий раз, когда общались с Эндрю». Для впервые оказавшихся в Сан-Диего геев, объясняет офицер, Эндрю был как торговая точка с любыми товарами повседневного спроса. «Ему, похоже, реально нравилось сводить и знакомить людей, он умел и любил настраивать их на благорасположение друг к другу, если только чувствовал, что знакомство пойдет им на пользу». Этим он подкупал людей.

Осознав, что он гей, и смирившись с этим фактом, Джефф принялся наверстывать упущенное и открыл сезон охоты на юношей — чем моложе, тем лучше. Эндрю, сам крайне редко доводивший отношения с партнерами до свойских, приходил в замешательство от беспечности друга и обзывал его сердцеедом. Но галантности Джефф на фоне распутства не утрачивал и ко всем своим партнерам относился по-доброму, по-человечески.

К тому времени служба в ВМС стремительно теряла привлекательность в глазах Джеффа. «По-моему, он решил, что флот не для него, поскольку служба там несовместима с недавно открытым им для себя и так понравившимся ему образом жизни, — говорит бывший сосед Джеффа по комнате. — Эндрю был типичной душой компании, а Джеффу нравилось в компаниях тусоваться».

В начале 1994 года крейсер «Гридли» списали, а Джеффа перевели в Первый отряд десантно-высадочных средств, базирующийся на острове Коронадо неподалеку от знаменитого отеля «Дель Коронадо». Списание на берег означало жирный крест на всяких надеждах сделать блестящую карьеру военно-морского офицера. Тогда Джефф увлекся криминалистикой — его любимым телесериалом сделались «Полицейские» — и стал связывать свои дальнейшие карьерные чаяния с перспективой перехода на службу в правоохранительные органы.

В январе 1994 года Джефф приобрел в дисконтном оружейном магазине в Сан-Диего весьма экзотический Taurus PT-100[34] калибра 10 мм. Обошелся он ему всего в четыреста долларов, как минимум вдвое дешевле Smith amp; Wesson того же калибра — табельного оружия американской полиции. Искусство стрельбы Джефф в Аннаполисе освоил превосходно и был удостоен наградных знаков «Отличник огневой подготовки ВМС» по стрельбе как из пистолета, так и из винтовки. Обзаведясь наганом, Джефф стал регулярно приглашать Эндрю посостязаться с ним в стрельбе по мишеням. «Эндрю наизусть помнил калибры, габариты и вес пистолетов любых моделей», — вспоминает их друг Том Идс. Составить Джеффу компанию в стрелковых упражнениях Эндрю не отказывался ни разу. «Даже когда всем было не до того, Эндрю был всегда готов пойти пострелять», — вспоминает бывший сосед Джеффа по комнате. А в один прекрасный день Эндрю похвастался друзьям и собственным пистолетом.

Чего Джефф в те дни на дух не переносил, так это курения травы в своем присутствии. Однажды он даже ушел домой с долгожданного свидания из-за того, что парень достал косяк. «Просто не выношу общества обкуренных», — говорил он. Эндрю же, по мнению многих их общих друзей и знакомых, сбывал наркотики, утаивая это от Джеффа.

Один офицер-сослуживец даже пытался отговорить его от столь частых встреч с Эндрю:

— Я допытывался: «С Эндрю я знаком намного дольше тебя, и за все эти годы не было такого, чтобы он сам себе не противоречил во всех этих его рассказах. Там что-то не так во всём его сценарии. Зачем ты с ним так много времени проводишь? Что у вас с ним?» Джефф отмахнулся: «Просто ты его плохо знаешь. Это отличный парень. У него добрейшее сердце. И он никому ничего кроме добра не желает».

Но со временем стал понимать, что собою на самом деле представляет Эндрю, и сам Джефф. «Пока нам не стало предельно ясно, кто он, откуда и чем занимается всё то время, пока его среди нас не видно, мы как-то и не особенно горели желанием разбираться и вникать во всё это, — рассказывает о всеобщем отношении к Эндрю бывший сосед Джеффа. — По-моему, все отдавали себе отчет в том, что он много чего присочиняет, рассказывая о своей жизни, но все с этим как-то так снисходительно мирились». Однако всякий раз, когда из Джеффа пытались вытянуть хоть что-нибудь достоверное об Эндрю, он отвечал что-нибудь типа: «Слушай, всё там очень нехорошо, даже совсем плачевно обстоит, но я не могу просто вот так взять и отвергнуть этого парня. Он же старается во всем на меня равняться».

Даже самые отпетые гуляки из основной компании Эндрю закруглялись и расходились по домам в два часа ночи после закрытия клубов. Но только не Эндрю. В предрассветные часы как раз только и начинались по-настоящему чумовые сходки всех тех, кто не спит ночь за ночью, как Эндрю, а погружается в жизнь «винтовой» тусовки. «Винтовые» — это те, кто подсел на метамфетамин — наркотик-психостимулятор, именуемый «кристаллом» среди геев и «винтом» или «метом» среди всех прочих. Однако вопреки типично наркоманскому поведению Эндрю — сугубо ночному образу жизни, говорливости, дерзкой и самоуверенной напыщенности на людях, которые являются общеизвестными симптомами злоупотребления метамфетамином, — никто и никогда его «винтовым» не считал. Но сегодня имеются все доказательства того факта, что среди прочих надежно утаиваемых секретов Эндрю, о которых никто из его друзей искренне или притворно не догадывался, была и следующая тайна: Эндрю был закоренелым потребителем и дилером кристаллического метамфетамина — грубого и крайне разрушительного для физического и психического здоровья наркотика, пагубным воздействием которого и может быть объяснено многое в его будущем поведении.

Предрассветные часы Эндрю часто проводил в расположенном неподалеку от Хиллкреста садомазохистском гей-баре «Волки», который вовсе не закрывался, хотя и прекращал отпускать спиртное после двух часов ночи. Большинству завсегдатаев этого заведения спиртное было к тому времени и ни к чему: зачем обламывать кайф от мета выпивкой? Эндрю Кьюненен оказался в самом сердце наркоманского мира.

Психоэмоциональная реакция на метамфетамин поначалу носит индивидуальный характер, но со временем все, кто им злоупотребляет, приобретают общие черты характера: депрессивность, зловредность, раздражительность и болезненную мнительность вплоть до параноидальных психозов. В запущенных случаях дело доходит до острой шизофрении. Кроме того, наркотическая зависимость от метамфетамина считается одной из самых трудноизлечимых, а тяга к «кристаллу» — одной из самых непреодолимых из-за необратимых физиологических изменений, вызываемых этим наркотиком в головном мозге. Даже «переломавшись» до исчезновения острых проявлений синдрома отмены, бывшие наркоманы затем утыкаются в глухую «стену» — ведь их ждет впереди от шести до восьми месяцев «медленного восстановления мозга от патологических изменений, вызванных интоксикацией метамфетамином», как следует из опубликованного в 1998 году доклада Комиссии Коха[35]: «На протяжении всего этого периода реабилитации наркоманы подавлены, мысли их спутаны и вращаются лишь вокруг вопроса о бессмысленности жизни в отсутствие наркотика. Поскольку затяжное употребление приводит к столь серьезным изменениям в мозге, одного лишь волевого желания излечиться для избавления от пристрастия к метамфетамину недостаточно».

Мысли о том, что Эндрю на что-то подсажен, приходили в голову его приятелям неоднократно. Но, искусный лгун, он и наркоманом был скрытным и изворотливым: то гневно обличал других в том, что они якобы подсели на «кристалл», то напоказ демонстрировал свой отменный аппетит, дабы не уподобляться исхудавшим, со впавшими глазами прочим «винтовым». «Вероятно, он и сам к нему пристрастился, — говорит бывший дилер, сбывавший наркотики Эндрю. — На нем же можно сидеть — и спать, есть, пить, гулять как ни в чем не бывало. Деньги-то у него были. Уверен, что большинство друзей даже не догадывались, что он постоянно сидит на дозе».

По словам этого барыги, Эндрю подсел на «кристалл» летом 1993 года в Сан-Диего в ходе бурного празднования ежегодной Недели в защиту прав секс-меньшинств. Тогда же, кстати, Эндрю резко похудел, так что всё сходится, поскольку метамфетамин — еще и лучшее средство «навсегда избавиться от избыточного веса». Дилер говорит, что Эндрю просил его держать в строгой тайне тот факт, что он сам этот «кристалл» потребляет: «Пытался залечь на дно с этим; очень таился. Давал понять, что никто из важных людей не должен знать, что он употребляет, — тем более что он и сам из важных людей, так что молчок!»

Тот наркодилер, являвшийся по иронии судьбы ближайшим родственником борца с наркотиками на Среднем Западе, говорит, что начинал Эндрю с покупки малых доз у его партнера осенью 1991 года. Затем начал укрупнять и разворачивать собственное дело. А с 1993 года уже регулярно приобретал у него солидные партии кристаллического мета каждую неделю-другую на общую сумму порядка четырех тысяч долларов в месяц и с тех пор занимался этим годами.

Поначалу Эндрю, похоже, планировал наладить сбыт «кристалла» на Средний Запад с хорошим наваром. «Здесь он мог раздобыть его по шестьсот долларов за унцию, а затем обернуться и впарить его на Среднем Западе по три тысячи, — рассказывает дилер. — Очень шустрая отбивка вложений». На того же дилера Эндрю не отказывался работать и курьером, благо это давало возможность слетать туда-обратно бизнес-классом. Дело в том, что доставлять серьезные заказы почтовыми бандеролями стало слишком рискованно: «Их содержимое вдруг стали проверять все кто ни попадя, — вспоминает дилер. — Опять же, на отправителя возложили ответственность за рискованную начинку посылок». И с 1997 года, по словам дилера, проще стало передоверить доставку груза курьерам из числа авиапассажиров: «Прямо груз с плеч. Нравится людям летать — так в добрый путь и приятного полета!»

Эндрю такая схема подошла идеально. В Хиллкресте он рассказывал знакомым, что на выходные слетает развеяться, но пока еще не решил, куда именно. Вскоре он стал похваляться личным знакомством с геями-знаменитостями. Вероятно также, что Эндрю путешествовал либо по авиабилетам, оплаченным поддельными кредитными картами[36], либо в качестве эскорта в свите одной звезды гей-порно из Сан-Диего, который основные деньги зарабатывал в роли высокооплачиваемого мальчика по вызову[37]. Порнозвезда получал приглашения от богатых и нередко знаменитых открытых геев, равно как и от таящихся женатых бизнесменов, и отправлялся к оговоренному месту свидания в сопровождении выводка красивых мальчиков или пылких юношей. Путешествовали они обычно бизнес-классом, получали за вылет в Нью-Йорк по полторы тысячи долларов в день, плюс чаевые. И даже за такие деньги предоставление секс-услуг эскорту в обязанности часто не вменялось.

Эндрю промышлял еще и сводничеством. По пятницам во Flicks, по его словам, собирались «по-настоящему привлекательные ребята помоложе», и все они стекались к Эндрю, он их там между собой по-быстрому знакомил, после чего они быстренько расходились попарно. Что до богатых и знаменитых граждан Сан-Диего, то им никакой нужды наведываться в гей-бары не было. А для Эндрю и ему подобных наркодилеров и сутенеров приглашения в высшее общество находились всегда.

Эндрю нравилось это богатое курортное сообщество скрытых геев. Подобно тому как раньше он с удовольствием предлагал одному из лидеров гей-сообщества свои услуги в качестве мальчика под заказ, теперь Эндрю упивался возможностью представать в облике пронырливого дельца, предлагающего свои знания, любезные услуги и наркотики в обмен на доступ в высший свет и путешествия. Крупный по меркам Хиллкреста наркоделец был хорошо осведомлен о том, чем занимается Эндрю: «Обычно там собирались местные богачи, а потом им туда подгоняли мальчиков откуда-то из-за города. По-моему, он как раз и занимался ловким устроительством всех этих секс-вечеринок». После паузы дилер добавляет: «Это всё немолодые богачи, отошедшие от дел. Но и среди этих ребят хватает тех, кто продолжает баловаться „кристаллом“. Там немало и пятидесятилетних, кто крепко на это подсел. Вот, собственно, и объяснение, почему Сан-Диего называют мировой столицей „кристалла“».

В том мире, где теперь пытался самоутвердиться Эндрю, в мире, где о человеке судят по внешности и богатству, секс считается товаром, а наркотики — топливом, кристаллический метамфетамин вдруг стал выносить на поверхность и выставлять на передний план такие вещи, которые раньше практиковались лишь на самом днище гей-сообщества и считались уделом подонков. Широкое распространение получили пиратские «откровенные» видео, фигуранты которых — часто под дозой — понятия не имели о том, что их половые сношения снимают скрытой камерой. Упоротые наркотиками субъекты, по слухам, находились в состоянии «K-провала», то есть были способны функционировать физически, не отдавая себе при этом никакого отчета о происходящем под воздействием кетамина — препарата, известного в тусовке как «спец К», а журналистами прозванного «наркотиком для изнасилования». Скрытые съемки велись постоянно. Эндрю хотелось во всем этом участвовать — и он втерся в доверие и сделался своим среди мрачных типов за кадром с исполненными удивительной брутальности лицами. Просто обо всем этом не принято было говорить вслух.

Недоброй славой устроителя самых разнузданных вечеринок в Хиллкресте — и чуть ли не Карабаса-Барабаса циркового балагана порока — пользовался миниатюрный экс-семинарист, сын ирландки и грека, объявлявший себя химиком-инженером и католическим священником одновременно. Звали этого полукровку Теодор «Вэнс» Кукулис, и химию он реально знал в достаточном объеме для использования ее в своих аферах, хотя никаких ученых степеней ни по каким естественным или иным наукам не имел. Кроме того, отпрыск отставного генерала ВВС, Вэнс очень любил обучать молодых, неоперившихся геев-слетков азам садомазохизма. Подмешивание психотропных средств в выпивку было у Вэнса поставлено на поток. Люди, осведомленные о положении дел в Хиллкресте, наотрез отказывались принимать от него угощения. Гости утверждали, что и у себя на вечеринках Вэнс иногда выставлял шампанское с подмешанным рогипнолом, еще одним «наркотиком для изнасилования», лишавшим жертву воли к сопротивлению. «Люди от него уходили — и начинали творить немыслимые для себя вещи, — рассказывает излечившийся наркоман Хэнк Рэндольф. — Он подлавливал семнадцати-восемнадцатилетних неопытных и только начавших исследовать свою сексуальность ребят, приглашал их на свои вечеринки, накачивал там этих юных красавцев наркотиками, пускал по рукам, а потом объяснял им, типа: „Ты же хотел в мир геев? Вот он такой, да“». Устроенные Вэнсом прямо на дому садистские застенки будоражили весь Хиллкрест, a потому и влекли к себе столь стадное животное, как Эндрю.

Сан-Диего — такое место, что Вэнс и Эндрю просто не могли не познакомиться и не сговориться: ведь, по сути, оба охотились за одной и той же дичью. Вэнс поначалу относился к Эндрю просто с опаской, а потом к этому добавилась еще и ревность из-за влияния Эндрю на Линкольна Эстона, денежного мешка из семьи техасских нефтепромышленников. Развязка наступила внезапно: 19 мая 1995 года Линкольн Эстон получил смертельный удар по голове каменным обелиском из собственной художественной коллекции от снятого им в баре бродяги, оказавшегося психопатом. Однако, несмотря на глубокую личную неприязнь, Вэнс трезво и объективно оценивает способности Эндрю.

«В мире геев нужно быть очень красивым или очень богатым, чтобы о тебе говорили или куда-то приглашали, — говорит Вэнс. — Жаль, конечно, что всё так поверхностно». Эндрю, продолжает он, выделялся из общего ряда страстным желанием получить от жизни много больше, чем кто бы то ни было еще. «Умение окружить себя одновременно красавчиками и богачами было уникальной способностью Эндрю. Он был профи. Большинство не умеет тянуть веревочку за оба конца: либо тусуются с молодыми и красивыми, либо обрабатывают пожилых и богатых, дистанцируясь от молодых и красивых, поскольку видят в них соперников».

Другое дело Эндрю. «Одним из способов завоевывать расположение людей к себе и овладевать их мыслями у него было искусство заставлять всех верить в собственное богатство, щедро раздавая наркотики, — говорит Вэнс. — Столь щедрый на любезности человек не мог не производить впечатления неотразимого богача. Эндрю, по сути, был прирожденным пиарщиком. А в гей-сообществе самореклама — важнейшая вещь». Кроме того, Эндрю был не просто сводником, а бескорыстным сводником. «Как удобно, как мило с его стороны. Где еще такого найдешь? Не нужно теперь ни в какие бюро или эскорт-агентства обращаться, где еще и на заметку могут взять. Так он и нашел себе нишу — оказывать любезности, а за любезности люди с готовностью и щедро платят». Секс, по мнению Вэнса, не имел для Эндрю никакого значения: «Он любезно давал людям гораздо большее — доступ к тому, чего они хотят, будь то наркотики, партнеры или что-то еще. А статус такого связного — мощнейшая вещь».

Эндрю любил отождествлять себя с порнозвездами и даже пытался пробоваться в этом амплуа. Его друг и последний сожитель Эрик Гринмен, сам сыгравший в нескольких порнофильмах, подтверждает, что порнография занимала очень видное место в том мире, где обитал Эндрю. «Это очень большой бизнес, — говорит Натан Фрай, пианист, играющий на многих вечеринках по всему городу. — Каждый день только и слышишь о том, что вот еще такому-то знакомому удалось туда пробиться. Люди думают, что это лучший комплимент, что, если тебя туда берут, значит, ты сексуально привлекательный».

Эндрю сделался заядлым потребителем порновидео, особенно с жестким садомазо. Чем дольше он сидел на «кристалле», тем больше просмотр порнографии становился для него главным и самым проверенным способом сбросить сексуальное напряжение. Однако навязчивое увлечение порнографией «внешне на Эндрю особо не сказывалось, выглядел он как обычно».

Геи, как оценивается, составляют около 10 % половозрелого народонаселения, а вот статистика спроса на видеопродукцию по итогам 1996 года показывает, что доля гей-порнографии в обороте видеопрокатов и торговых точек в США колеблется в диапазоне 30–50 %. Годовая выручка с продаж видеопродукции такого рода исчисляется сотнями миллионов долларов. Ежегодно только официально выпускается около трех тысяч фильмов для геев. А о том, сколько еще всякого «откровенного» и «жесткого» гей-порно циркулирует безо всякого учета и какие деньги это приносит, остается только догадываться.

Во «Взлёте и падении гей-культуры» Дэниел Харрис[38] гневно осуждает «идущее по нарастающей засилье яппи в гей-порнографии», где «порнозвезда всё больше превращается из воплощения вожделенного образа сексуального идеала гея еще и в эрзац его сбывшихся социально-экономических упований на возможность вести беззаботную жизнь праздного богатого бездельника, располагающего неограниченными доходами и целыми днями нежащегося на солнце у бассейна, где в кристально чистой воде юные красавчики в стрингах молча скользят туда-сюда, не вспенивая глади, в ожидании волшебного мига, когда хозяин кого-то из них поманит пальчиком, чтобы со всей душой ему отдаться». В сердце лентяя и вульгарного материалиста Эндрю такие фантазии, должно быть, находили особо звонкий отклик. «Современная порнография придает эротический флер множеству совершенно не относящихся к сексу и просто сторонних вещей, — продолжает Харрис. — Кругом какие-то канделябры и персидские ковры, „порше“ и купе с откидным верхом, нефритовые статуэтки и серебряные подсвечники — сплошь символы высокого положения в обществе, выпяченные на передний план и обрамляющие картину по всей периферии, и во всё это вложено едва ли не больше эротической значимости и экспрессии, чем в сексуальные образы героев первого плана».

Увы, столь обольстительные фантазии в сочетании с кристаллическим метамфетамином оборачиваются уродливыми и извращенными фантасмагориями реальности настолько грязной и убогой, что какие уж там кристально чистые бассейны и серебряные канделябры.

Познакомившись с Линкольном Эстоном и став завсегдатаем его гей-салона, Эндрю принялся также раскидывать сети в надежде выудить крупную рыбу: устроиться к кому-нибудь из тамошних патронов на содержание. Ему без малейшего труда давалось общение с этими мужчинами на тридцать и более лет старше него — как в компании, так и тет-а-тет. Особую искусность Эндрю проявлял в деле угадывания круга интересов целевого собеседника и перевода разговора на соответствующую тему: литературу, искусство, лётное дело и т. п. Делал он это безошибочно вне зависимости от возраста выбранной им мишени.

Подобно гейше, Эндрю мог свободно и со знанием дела поддерживать беседу на любую тему, устраивать развлечения и предлагать всяческие утехи сексуального или иного характера. Разве что чувственности ему недоставало — слишком уж давно и глубоко похоронил он в себе всяческую искренность, а потому и выглядел человеком безэмоциональным и холодно-расчетливым.

В разговорах с ровесниками о сексе он обычно высказывался в грубой форме и таким образом, чтобы впоследствии от своих слов можно было отказаться. Известен был своими каверзными параллелями и подначками в тему, которые казались порой весьма остроумными всем, кроме объекта насмешки. Линкольн Эстон, долгие годы проживший в Сан-Франциско и пренебрежительно называвший Сан-Диего «приморской Омахой», видел в Эндрю хорошие задатки бонвивана и сноба и говаривал друзьям: «Эндрю — самый смышленый из молодых людей, кого мне доводилось встречать».

«Вел себя Эндрю как король. За обед расплачивался, небрежно швырнув на стол перед официантом платиновую карту», — рассказывает один из пятидесятилетних обитателей Ла-Хойи, которого Эндрю, обхаживая, трижды угощал роскошными обедами. Будучи давно женатым, этот выпускник Епископской школы со временем нашел себя в Хиллкресте, где впервые и выслушал от Эндрю Де-Сильвы «легенду», ставшую затем стандартной для респектабельной части его аудитории: он — сын португальской еврейки и филиппинца и бывший муж еврейской принцессы, от которой у него есть дочка; обожает кататься на бабушкином «роллс-ройсе»; учился в Шоате и в Епископской; два года отслужил в израильской армии; богачи-родители, живущие попеременно в Ранчо Санта-Фе и на Манхэттене, вышвырнули его на улицу, как только узнали, что он гей.

Тщательно, в деталях продуманная Эндрю реконструкция своей мнимой биографии призвана была социально уравнять его с элитой из числа его знакомых, представить его человеком ярким и экзотичным, а не просто каким-то мальчиком-игрушкой, которую не жалко выбросить после того, как она надоест. Эндрю Де-Сильва умело вытягивал сочувствие из пожилых мужчин, многие из которых были в разводе, лишились семьи и иным образом пострадали ради того, чтобы стать теми, кто они есть теперь. Однако же Эндрю делал всё возможное, чтобы не производить впечатления, будто ему что-то от кого-то нужно, да так ловко, что угощавшийся его дорогими обедами бывший выпускник Епископской лишь многим позже задним числом осознал истинный смысл затеи Эндрю: «По-моему, эти обеды были прикормкой, чтобы подманить рыбу и поглядеть, достаточно ли она жирная в денежном плане, на какую наживку клюнет и стоит ли забрасывать крючок, — но тогда мне этого и в голову не приходило».

Эндрю, как теперь понятно, однозначно занимался ловлей спиннингом на блесну — и летом 1994 года подсек по-настоящему крупную рыбину. Через давно сложившуюся голубую пару из Ла-Хойи, с которой познакомился у Линкольна, Эндрю получил в июле приглашение на званый обед в честь приезда Нормана Блэчфорда — члена того же братства, что и Линкольн, и хозяева, частного эксклюзивного общества геев «Гамма Мю» (ГМ), в шутку называемого «голубой мафией» и выведенного и высмеянного Армистедом Маупином в «Городских преданиях»[39] под названием «Клуб миллионеров». Это была идеальная с точки зрения Эндрю группа, если в нее проникнуть, — скрытная, слегка снобистская, полная потенциальных «сладких папиков».

Высокий, с рыжевато-каштановыми волосами, вытянутым лицом и орлиным носом, пятидесятивосьмилетний в ту пору Норман Блэчфорд выглядел так, будто целыми днями в свое удовольствие возделывает землю на свежем воздухе. Сдержанный, вкрадчивый, крайне консервативный, а главное, сказочно богатый Норман жил в Финиксе, но регулярно наведывался в Ла-Хойю, подобно множеству других аризонских богачей, даром что от Финикса до Сан-Диего меньше часа лету. Ла-Хойя — излюбленный курорт богатых жителей Финикса. Богачи из Техаса предпочитают соседний Дель-Мар, потому что там в июле скачки, а «зонцы» тяготеют к Ла-Хойе. У Нормана были собственные апартаменты в элитном кондоминиуме на Прибрежном бульваре в двух минутах ходьбы от Епископской школы.

Незадолго до этого СПИД унес жизнь двадцатишестилетнего постоянного партнера Нормана, и он был свободен — самый что ни на есть подходящий кандидат для Эндрю. Свободных денег у Блэчфорда было немерено, поскольку недавно он продал свою преуспевающую компанию по производству патентованного звукоизоляционного оборудования для киноиндустрии, за разработку которого компания в свое время даже получила «Оскар» в специальной номинации «За научно-технические достижения». По слухам, Норман стоил бешеную уйму миллионов — этот факт, по словам друзей, Эндрю тщательно проверял по всем доступным ему каналам. В Финиксе Блэчфорд был одним из главных жертвователей на нужды местного симфонического оркестра. Он очень интересовался искусством, так что Эндрю быстро удалось произвести на него впечатление своей эрудицией. Норман, однако, был по своему характеру человеком осмотрительным и прижимистым, и это с самого начала приводило Эндрю в отчаяние.

Отношения вспыхнули не сразу. Эндрю продолжал по вечерам бывать у Линкольна, торговать наркотиками, зависать в барах Flicks и Rich’s, а также и в более дорогом ресторане «Калифорнийская кухня» по соседству с Flicks, где непременно занимал место подле окна. Не было секретом, что Эндрю иногда устремлялся оттуда на улицу, заприметив среди прохожих милого мальчика, чтобы пригласить его к столу своей компании на угощение. Там он мог его кому-нибудь присватать в знак особого уважения, а затем покидал заведение, оставив щедрые чаевые официанту — вплоть до 200 долларов за обед стоимостью 400 на восьмерых по счету. Это было у Эндрю отточено. Сначала он оставлял небольшие чаевые наличными вместе с кредитной картой или добавлял сверх счета при оплате наличными, а затем — так, чтобы все видели, — совал на лапу официанту внушительную сумму по пути на выход — чисто мафиозный стиль.

На выходные Эндрю иногда отправлялся куда-нибудь подальше с Джеффом, пользуясь постоянно действующей акцией авиакомпании Southwest Airlines «Два билета по цене одного». Отсюда и знание Чикаго, куда им нравилось летать, поскольку оттуда рукой подать до Де-Калба, родины Джеффри. Что-что, а попутешествовать Эндрю любил.

Осенью 1994 года, например, Дуг Стаблфилд неожиданно столкнулся с Эндрю в Оперном театре Сан-Франциско, где тот был на пару с пожилым мужчиной, представленным ему как «друг семьи». Дуг вспоминает: «Я был реально в шоке, когда увидел его с богатым папиком». Но Эндрю быстро сгладил неловкость, присоединившись после представления спутника к компании Дуга и его друзей в буфете. Но с тех пор, продолжает Стаблфилд, Эндрю «не переставал всех удивлять какими-то странноватыми проявлениями материального благополучия. Каждый раз появлялся на другой машине и с другим человеком, останавливался в гостях у совершенно разных людей — и почти никогда ничего не объяснял и не рассказывал о них в разговорах с друзьями».

Стаблфилд был как раз из тех, кто всегда считал поведение Эндрю «очень характерным для наркомана. Вел он себя непредсказуемо, всплески приподнятого настроения у него чередовались с упадками, — говорит Дуг. — Он все время чего-то опасался, дергался, нервничал так, что это бросалось в глаза». Но никто в Сан-Франциско не подозревал Эндрю в сбыте наркотиков: «Не употребляет ли он дурь? — этим вопросом многие задавались; но никому и в голову не приходило, что он ее продает».

Пока Норман Блэчфорд и Эндрю не познакомились поближе, Норман продолжал жить в Финиксе, а Эндрю к нему туда эпизодически наведывался в гости. В ходе совместных путешествий в Европу Норман не уставал поражаться обширности познаний Эндрю в вопросах архитектуры и живописи. Именно Эндрю заботился обо всех деталях их поездок, тщательнейшим образом организуя и планируя каждое путешествие. Тут Эндрю играл на своем поле и выступал в роли ходячего путеводителя. Ему были известны все лучшие рестораны, обязательные для осмотра достопримечательности и непременные для нанесения им визитов вежливости меценаты. Будучи живым собеседником и жизнерадостным спутником, Эндрю был незаменим для вяловатого от природы Нормана еще и в качестве блестящего умельца налаживать связи и устанавливать контакты. В Сан-Диего, в частности, Эндрю был лично знаком чуть ли не со всем гей-сообществом. Что до сказочных баек Эндрю, то они, даже если и смущали Нормана, видимо, не давали ему повода для особой тревоги. Во всяком случае, находясь с Эндрю в общей компании с другими людьми, Норман выслушивал его невероятные истории совершенно невозмутимо и без комментариев.

Для Нормана, по мнению Роббинса Томпсона, скрытно-голубого приятеля-серфингиста Эндрю со времен его учебы в университете штата, Эндрю «был бы идеальной женой».

Однако же это не мешало Эндрю всякий раз, положив глаз на очередного запримеченного и соблазняемого им бесплатной выпивкой и угощением молоденького мальчика — и это параллельно с непрекращающейся спортивной охотой на Нормана! — раз за разом жаловаться совращаемым юнцам, что он — жертва старых развратников, взявших его в оборот. Они, дескать, его беспардонно используют.

Общаясь с Роном Уильямсом, юношей, которого он некогда ввел в круг и, можно сказать, воспитал в качестве полноценного члена гей-сообщества, а одно время еще и души в нем не чаял, Эндрю мог себе позволить сбросить маску легковесного везунчика и приоткрыть свое истинное лицо, очень сумеречное и угрюмое. «Мы с ним ходили по кабакам и танцам, — объясняет Уильямс. — Его вот что уязвляло всегда: ему казалось, что люди тянутся к нему из-за денег. Если он вдруг перестанет за всех платить, друзья его тут же бросят, думал он. Но перед пожилыми и богатыми мужами Эндрю подобные нюни не распускал, а держался молодцом».

В мае 1995 года Линкольн пал жертвой случайного знакомого-бродяги. Для Эндрю утрата Линкольна означала ни больше ни меньше расставание с начинавшим становиться привычным стилем жизни и возврат к разбитому корыту. Не желая с этим мириться, он решительно уволился из аптеки Thrifty и с концами съехал из Сан-Бернардо, а в июле 1995 года — через два месяца после смерти Линкольна — окончательно поселился у Нормана в Ла-Хойе. Как раз тогда исполнился ровно год тому, как они познакомились.

«Оба понимали, во что ввязываются, — говорит Роббинс. — Тут не та ситуация, когда мужчина постарше пользуется неискушенностью мальчика помоложе. Если что такое и было, то с точностью до наоборот». «Эндрю постоянно маячил наживкой перед носом у Нормана, — рассказывает друг Джеффа Трэйла по имени Майкл Уильямс, владелец ресторана. — Но Джефф мне говорил, что у него на крючке и другие. Я спрашивал: „Откуда у него столько богатых чуваков на примете?“ А Джефф отвечал: „Умеет разведывать места и вписываться в их круг“».

С отъездом Эндрю его мать осталась на мели. Ведь это только по рассказам Эндрю родители у него были богатые и продолжали жить вместе и скапливать для детей несметное наследство, а по факту Марианна была, по сути, нищенкой. В ноябре 1995 года Пит Кьюненен к тому же внезапно отозвал распоряжение перечислять ей свою военную пенсию в размере 650 долларов в месяц, поскольку деньги, по его словам, он давал только на завершение обучения Эндрю. Это лишило Марианну возможности оплачивать съемную квартиру, и уже в декабре она съехала, отправилась в Иллинойс, где жили к тому времени двое ее старших детей, и в скором времени устроилась там кое-как жить на социальное пособие.

Тем временем Эндрю наконец получил возможность наслаждаться роскошной жизнью во всей ее полноте. После стольких лет безуспешных поисков он наконец причалил к берегу земли обетованной — нашел человека, способного помочь воплотиться его мечтам. «В гей-сообществе Эндрю изыскал возможность распахнуть перед собой все двери, за которые поставил себе целью проникнуть», — восхищается другом Роббинс Томпсон. Норман наконец расщедрился в отношении Эндрю: оплачивал его кредитные карты, позволял разъезжать на своем новехоньком Infiniti за 33 000 долларов и выдавал 2500 долларов в месяц на карманные расходы. При этом Эндрю была предоставлена еще и немалая свобода путешествовать куда ему заблагорассудится и навещать старых друзей. Пустовавший дом Блэчфорда в Финиксе Эндрю не интересовал, и со временем он убедил Нормана его продать. Но летать в Финикс на светские мероприятия они продолжали. Однако с самого начала их взаимоотношений Норман дал Эндрю понять, что тому следует знать меру и быть осмотрительным в своих желаниях.

«Переселяясь к Норману, он, в принципе, отдавал себе отчет, что всё это делается строго на финансовой основе, — говорит Роббинс. — Конечно, взаимная привязанность там тоже была немалая, тут даже вопросов нет. Но оба они были трезвомыслящие люди и ясно понимали, что происходит на самом деле». Однако Эндрю по-прежнему скрытничал относительно своей новой жизни и не любил признавать ни того, что больше себе не принадлежит, ни того, что его отношения с Норманом включают секс.

Попав в такую сладкую ловушку, Эндрю ни словом не намекал Норману ни о своих садомазохистских наклонностях, ни о привычке к порнографии, зато занялся обустройством быта, вспомнив о своих архитектурно-дизайнерских способностях. На устроенном Норманом коктейле, вспоминает один из гостей, Эндрю заявил: «Ненавижу жить прямо на набережной. Хотелось бы перебраться повыше, на гору Соледад». С этого высокого холма над бухтой Ла-Хойя с большим белым крестом на вершине открываются сказочные виды, особенно на закате. Не прошло и месяца, рассказывает этот приятель, как Эндрю похвастался ему: «Норман купил мне дом на горе Соледад». А коттедж на набережной, сказал Эндрю, они решили оставить себе для приема гостей. О чем Эндрю умолчал, так это о предыстории их нового дома: они переезжали в особняк, выставленный на продажу после смерти его предыдущего владельца, которым являлся не кто иной, как Линкольн Эстон.

Почти сразу же среди голубых сплетников пошли пересуды, рассказывает общий друг Нормана и Эндрю, сам не видящий ничего зазорного в этом поступке парочки. «Помню, — говорит он, — как они в компаниях перекидывались гордыми взглядами через всю комнату». Он допускает, что в кругу стабильных профессионалов и отошедших от активных дел пожилых богачей, в котором вращался Норман, где «крепкие пары повсюду путешествуют вместе и не распадаются по сорок пять лет», связь Нормана с Эндрю могла подвергаться осуждению как выходящая за рамки нормы: «Другой такой пары — богач и молодой красавчик — не было».

По Хиллкресту поползли слухи о том, что Эндрю нашел себе богатого папика. Никому, кроме ближайших друзей, чего-либо достоверного о Нормане известно не было. Но ярлык содержана к Эндрю приклеился, хотя ему и удавалось разубеждать в этом своих молодых друзей по отдельности. В частности, Том Идс говорит, что Эндрю его всячески убеждал, что живет с Норманом из самых искренних побуждений, желая сделать ему приятное. Ведь, посвятив себя Норману, говорил Эндрю, он тем самым лишает себя шансов на получение наследства от собственных родителей.

За покупками для нового дома Норман и Эндрю отправлялись в Лос-Анджелес, на Мелроуз-авеню, где в дорогих рядах украшений для интерьера был роскошный выбор всевозможных предметов обстановки, ковров, подлинного антиквариата и дорогих высококачественных копий всяческих произведений искусства. Нанятый Норманом профессиональный дизайнер по интерьерам вспоминает, как тот представил ему Эндрю в качестве «друга, хорошо разбирающегося в искусстве и помогающего правильно подбирать предметы обстановки». Эндрю, по его словам, знал массу всего о соотнесении исторических периодов в архитектуре и меблировке, а также крайне хорошо для человека столь молодого разбирался в истории и архитектуре.

И все-таки Эндрю сетовал в разговорах с друзьями на тягу Нормана к дешевке. Он же настойчиво подвигал Нормана на то, чтобы переделывать и перекрашивать в доме всё, что только можно, — и покупать, покупать и покупать самые дорогие аксессуары. Но этому противилась вся природа Нормана, и он, в свою очередь, мягко убеждал Эндрю подумать лучше о завершении образования и получении достойной профессии. Он бы с радостью оплатил и то, и другое — настолько ему хотелось, чтобы Эндрю задействовал свои мозги и талант в каком-нибудь полезном деле. Но на это Эндрю был категорически не согласен.

За годы жизни продажей и приемом наркотиков Эндрю сделался ленивым и алчным, плюс к тому окончательно поддался характерной для нарциссов склонности заботиться лишь о собственном имидже и не проявлял ни малейшего интереса к зарабатыванию на жизнь собственным трудом. Эндрю с апломбом заявлял, что учеба ему наскучила, а занятие бизнесом претит. Ни на что иное, кроме ошеломляющего успеха, он был принципиально не согласен, поскольку это разрушило бы его имидж. Испытывая всё нарастающее раздражение из-за постоянного пребывания в тихом обществе пожилых мужчин и необходимости отчитываться, где и с кем он проводит остальное время, Эндрю начал изыскивать способы не ночевать дома. Тут ему как нельзя кстати подвернулся проект «Спасатель» Фонда профилактики ВИЧ/СПИДа и пропаганды безопасного секса округа Сан-Диего. Эндрю туда устроился распространителем разъяснительной литературы и презервативов по гей-барам. Также в его функции входило всеми правдами и неправдами заманивать молодежь на санпросветсобрания.

Выбор проекта «Спасатель», вероятно, был для самого Эндрю наполнен особым смыслом, ведь он неоднократно озвучивал свой страх перед СПИДом. Также проект стал для него хорошим предлогом шнырять по барам. Эндрю, похоже, ни разу так и не переставал сбывать и употреблять наркотики, и после его переезда к Норману рассказы о том, что он продолжает активно заниматься дилерством, регулярно доходили до Стэна Хэтли и других его старых друзей. А экстравагантная расточительность Эндрю не ускользнула от глаз как минимум одного из ровесников Нормана и старого друга Линкольна, который сказал, что Эндрю явно расходует «на порядок больше двух с половиной тысяч в месяц», выдаваемых ему Норманом.

Два параллельных мира, в которых теперь жил Эндрю, были настолько несовместимы между собой, что в конце августа 1995 года Норман был вынужден устроить два раздельных праздника по случаю двадцать шестого дня рождения Эндрю: один — для людей своего возраста, другой — для приятелей из его круга. Вероятно, из-за того, что вечеринка для пожилых друзей Нортона прошла первой и на ней присутствовал даже член попечительского совета Смитсоновского института, Эндрю отложил основной выпендреж перед Норманом до вечеринки для своих ровесников. Подготовился к ней Эндрю самым доскональным образом. Джефф Трэйл был им проинструктирован представиться не курсантом, а инструктором программы подготовки офицеров дорожной полиции штата Калифорния. Другой приглашенный — бортпроводник авиакомпании, которому предписано было представиться исполнителем кантри-музыки, — ломать комедию отказался, заявив, что гордится своей работой. В результате Эндрю на вечеринке его попросту игнорировал.

Осенью в Сиэтле проходил очередной полугодовой слет братства «Гамма Мю», и Норман, которого в 1997 году выберут в руководящий совет ГМ, взял туда Эндрю с собой. Наконец-то сбылась его мечта войти в святая святых внутреннего круга элиты. Слеты ГМ всегда проходят изысканно. Взносов участников (300 долларов на брата) хватает лишь на закупку напитков, а гостиницы и авиабилеты члены братства подыскивают и бронируют сами. Программа мероприятий остается неизменной десятилетиями: в среду вечером — разминочный коктейль для ранних пташек; в четверг вечером — официальный коктейль; в пятницу — традиционный бизнес-ланч при параде с представлением новых членов и их поручителей; в субботу — менее формальный ланч, переходящий в обед, а затем в гала-гулянку; в воскресенье — отходные коктейли до упора, пока все не разъедутся. При регистрации члены братства могут подобрать себе индивидуальные пакеты дополнительных развлечений, таких как прогулки на яхтах или шопинг-туры, при этом каждый принимающий город стремится перещеголять предыдущий щедростью угощений и красотами мест проведения гуляний.

Основанное в 1967 году Клиффом Петтитом, владельцем агентства путешествий из Форт-Лодердейла, осознавшего, что неплохо бы тайным богатым геям кооперироваться на отдыхе для совместных увеселений, братство ГМ всегда было обществом, не афиширующим себя, а потому и вызывающим массу досужих домыслов. Кто они такие? Секта или богема? Старомодное собрание или развеселая гулянка?

Айан Гибсон, консультант Минобороны, галерист и бывший член ГМ, никогда не забудет, как его представили изысканному обществу из 650 съехавшихся со всей страны джентльменов, многие из которых и по сегодняшний день не раскрывают тайны своей истинной сексуальной ориентации. Заручившись рекомендациями, Гибсон отправился на первый в своей жизни слет ГМ, проходивший в 1989 году на горнолыжном курорте в Аспене. За триста долларов он, по его словам, ожидал попасть в какой-нибудь «грязный мотель на отшибе», а очутился в роскошном многоэтажном особняке с обитыми бархатом стенами, увешанными подлинниками Пикассо, по соседству с Little Nell, шикарным отелем у подножия горы Аспен. «Вхожу, вижу трех мужчин лет по сорок с чем-то. Разговорились, один между делом сказал, что у него у самого гостиничный бизнес. Я ему что-то вежливое типа: „Приятно, наверное, чувствовать себя владельцем отеля…“ А он мне: „Отеля? Нет, у меня в сети этих отелей 146 штук“». Тут только Айан Гибсон понял, какого полета братия там собралась, и поторопился вступить в ГМ, что расшифровывается, среди прочего, еще и как «грандиозные мужчины».

На следующий год он отправился на слет в Вашингтон. «На столичном балу собрались три сотни мужчин за сорок в смокингах и при бабочках, все глубоко затаившиеся. Помню, был среди них высокопоставленный чиновник Республиканской партии, член Национального комитета. Многие прибыли в сопровождении совсем молоденьких джентльменов, что тогда только-только вошло в моду. В сообществах скрытых геев-республиканцев гораздо проще подыскивать себе юных протеже из желающих прицепиться вагончиком к лидерам, движущимся к карьерным вершинам».

В скором времени Гибсон получил приглашение отпраздновать Хэллоуин на бале-маскараде, устроенном у себя в Вашингтоне выдающимся физиком-ядерщиком, также состоявшим в ГМ. «Среди них много людей высочайшего полета — и очень тщательно завуалированных, — повествует Гибсон. — Мы с партнером явились в костюмах эпохи Возрождения, постаравшись воспроизвести их со всей тщательностью. Мы пришли туда, а хозяин встречает нас в дверях в роскошном красном платье до пола. Я говорю: „Ого, платье прямо как у Мэрилин Монро в `Джентльмены предпочитают блондинок!`“ А он: „Никаких `как`, это и есть то самое платье, в котором снималась Мэрилин Монро“!»

«Очень и очень многие члены „Гамма Мю“ вынуждены таиться и прикидываться дома добропорядочными гетеросексуалами», — объясняет Уэс Комбс, тридцатитрехлетний руководитель пиар-агентства из Вашингтона, недолгое время состоявший в ГМ, но вскоре покинувший общество, сочтя членство в нем забавой слишком дорогостоящей, а основной контингент — староватым. «Участие в одном слете обходится по сумме в пару тысяч долларов. По мне, так лучше потратить их на отдых на Южном берегу», — отзывается он о затратности, а по поводу членского состава говорит: «Сплошь видные банкиры и адвокаты, которые, в отличие от меня, не рискуют ничем, если вдруг столкнутся на таком слете нос к носу с собственными клиентами». А ведь даже основатель ГМ Клифф Петтит, говорят, советовал группам шестидесятилетних ветеранов движения, отправлявшимся развеяться за рубеж, «сильно там не шуметь», дабы не засветиться. «Всё одно, — считает Комбс, — это же шито белыми нитками».

Многие пожилые геи, живущие с постоянным партнером, говорит Комбс, «полагаются на то, что раз люди их постоянно и повсюду видят вместе, то должны сами понимать, что они голубая пара, и не надо никому ничего специально об этом говорить, — так их поколение воспитано. Скрытность диктуется их опасениями за свою физическую безопасность и боязнью быть подвергнутыми остракизму. Да и другие геи могут сказать: „Вы чего тут разорались о себе на каждом углу?“ Гомофобия ведь прививается с годовалого возраста. Мальчиков, любящих играть в куклы, выставляют на посмешище и тыкают в них пальцем, показывая всем в назидание, как это плохо».

Комбса в ГМ рекомендовал его старший двоюродный брат Билли Рубен, считавший, что членство в клубе вдохновит молодого человека на поиск себе достойных примеров для подражания, как в свое время — его самого. «На Гавайях мы познакомились с офицером ВМС такого ранга, что у него под пальцем была, по сути, красная кнопка, — рассказывает партнер Билла Рубена по имени Говард Гринфилд. — Тогда я и сказал Биллу: „Вот бы здорово было познакомить с ним и Уэса, и ему подобных, чтобы прекратили трястись и сомневаться, что их ждет в жизни. Взглянули бы на множество столь разных и как один великих людей — и сами бы почувствовали вкус к величию!“»

Билли Рубен и Говард Гринфилд к тому времени счастливо прожили вместе полвека. Из них вот уже почти четверть века состояли в «Гамма Мю» — и успели побывать на слетах ГМ по всей стране, от Сан-Диего до Бостона и от Форт-Лодердейла до Сиэтла, включая Гавайи. Участвовали они и в выездных слетах ГМ на Таити и в Новой Зеландии, и в яхтенной гонке 188 экипажей через всё Карибское море, где гордо вышли в Сен-Барталеми на старт под флагом ГМ. Сплавлялись по Бургундскому каналу и катались на воздушных шарах на юге Франции под брызги шампанского, предварительно набравшись пива на Oktoberfest в Мюнхене. Среди прочих выездных мероприятий ГМ следует отметить путешествие под парусом по бесчисленным островам Греции и круиз на борту Queen Mary II[40].

Действительно, бывает так, что романтика в этой среде просто зашкаливает. «Познакомились мы с одним врачом, только-только отделавшимся наконец от жены, по пути в Пуэрто-Вальярту[41], — рассказывает Гринфилд. — Так он прямо там, на борту самолета, нашел себе пару! И это-то при первом же самостоятельном вылете на слет в статусе не обремененного никакими узами мужчины! Мы и глазом моргнуть не успели, как он встретил своего суженого, и с тех пор они так и живут душа в душу!»

Билли и Говард (оба застройщики из Майами) выступали в роли хозяев — устроителей последнего слета ГМ во Флориде, прошедшего в стиле карнавала. Гостей в их усадьбе в Форт-Лодердейле встречал живой ягуар; факелы освещали тропы через тропические заросли, где порхали длиннохвостые попугаи и били в тамтамы африканские музыканты.

— Мы с Биллом всегда любили разнообразие жизненных стилей, — говорит Говард, щеголяющий золотой сережкой. — Двадцать лет назад всё было иначе. Тогда были среди не наших людей такие, кто считал нас излишней для общества группой. А через «Гамма Мю» мы познакомились с чудеснейшими людьми. Ну разве не здорово иметь такую возможность ежегодно встречаться в праздничной атмосфере с близкими по духу людьми и забывать о каких бы то ни было проблемах? Чистый позитив, волшебство. И это лишь один из множества плюсов.

Нет ни единого крупного города, — продолжает он, — где у нас не было бы своих людей из «Гамма Мю», всегда готовых подсказать лучшие рестораны и бары, где кипит жизнь. В Новом Орлеане одна дама из Французского квартала отдала в наше распоряжение свой дом. Просто сказала: «Держите ключи», — а сама убралась. Ну разве не чудесно?

— В какой город ни приедешь, там все готовы всячески расстараться, чтобы реально достойно нас принять, — добавляет Билли Рубен. — Так у нас образуется сеть крепких дружеских уз по всей стране. Встречаешься со множеством себе подобных. Это совсем другое ощущение, чем от тусовки по барам. Среди членов «Гамма Мю» есть и такие, кто никогда в гостиницах не останавливается — только в гостях у местных членов.

Пришествие СПИДа резко изменило жизнь братства ГМ, как и многие другие аспекты существования гей-сообщества. В девяностых годах обществом был учрежден благотворительный фонд Gamma Mu Foundation, помогающий грантами программам по борьбе со СПИДом в сельской местности и труднодоступных районах.

— Мне поначалу идея создания фонда не понравилась, — рассказывает Говард. — Я любил «Гамму Мю» именно за полное отсутствие притязаний на что-либо серьезное, за то, что это чисто развлекательный союз. Нас же и так осаждают со всех сторон просители денег на благотворительность. А тут мы сами учредили фонд, и я боялся, что он будет таким же занудством.

Сегодня Говард признает, что опасения оказались напрасными.

В ранние годы существования братства ГМ в него входили лишь богатейшие люди, и практически все — республиканцы. Но отсутствие у руководства Республиканской партии политической воли к последовательной борьбе со СПИДом и защите прав сексуальных меньшинств привело к постепенному дрейфу ГМ в сторону демократической платформы и, как следствие, притоку в общество членов Демократической партии. С целью омоложения членского состава общество также значительно снизило имущественный ценз, так что теперь на слетах ГМ можно встретить «и крупье из плавучего казино на Миссисипи, и всяких любителей поиграть в крутых копов и ковбоев!»

На слете ГМ в столице США в 1996 году, к примеру, пировали в ресторане на крыше Кеннеди-центра, коктейлями угощались в ротонде Капитолия, а ужин заказали доставить в исторический особняк в Джорджтауне. В апреле 1998 года на ежегодном балу со сбором пожертвований «Звездная пыль», устраиваемом Gamma Mu Foundation в Вашингтоне, собралось 250 гостей в смокингах при бабочках, представлявших «высший эшелон скрытых геев у власти». Чинно восседая на золоченых стульях за столами, накрытыми скатертями нежно-персикового цвета и украшенными букетами свежих весенних цветов, они мерно покачивали седыми головами в такт неспешным беседам и поблескивали брильянтовыми запонками в мягком свете свечей. На первый взгляд, просто еще один шикарный благотворительный бал в ряду других столичных балов, но затем начинает бросаться в глаза полное отсутствие в зале каких бы то ни было диадем, шуршащих шелков и бальных платьев… Не то что дам — ни единого травести не видно.

Тот бал в укромной мраморной галерее, утопленной где-то в глубине роскошного особняка в центре Вашингтона, проходил под живой джаз в исполнении группы во главе со знаменитым саксофонистом в белом фраке. Как только музыканты переходили к лирической мелодии типа «Misty» или «Unforgettable», сотни мужских пар поднимались из-за столов и кружились щека к щеке в медленном танце — кто сплетя руки, кто в обнимку. Ну а когда джаз-бэнд взорвался мексиканской «La Bamba», все присутствующие в зале тут же выстроились в длиннющий «паровозик» и потянулись извиваться змейкой вверх и вниз по парадной лестнице.

Эндрю Кьюненен вписался в это светское общество идеально. По всем отзывам, впервые появившись в Сиэтле при Нормане, он произвел блестящее впечатление. Он бы со вкусом одет, привычку громко смеяться в себе задушил и манеры демонстрировал безупречные.

1995 год оказался памятным для Эндрю во всех отношениях. Сначала он нашел мужчину, готового спонсировать его мечты о красивой жизни, а в конце года познакомился и с мужчиной своей мечты.

На один из ноябрьских уик-эндов Эндрю отправился в Сан-Франциско, где остановился в роскошном отеле Mandarin Oriental[42] в третьем по высоте небоскребе города в номере за 520 долларов за ночь с отделанной мрамором ванной комнатой, где прямо из купели через панорамное окно открывается сказочный вид на мост Золотые ворота. Вот он и вернулся в этот город с набитым кошельком, как давно мечтал. Вел себя Эндрю всё так же экзальтированно и завиральные истории рассказывал с неиссякающим энтузиазмом. Никто из его давних близких друзей по Беркли даже и не подозревал, что он на содержании, и понятия не имел о самом факте существования какого-то Нормана Блэчфорда.

В пятницу вечером в ресторане «без вывески» на Маркет-стрит при въезде в Кастро Эндрю ужинал в кругу поклонников, смешил друзей, представляясь незнакомым посетителям «графом Фрескобальди», — и вдруг заметил миловидного блондина, в одиночестве сидящего за барной стойкой, которому немедленно заказал через официанта выпивку. Дэвид Мэдсон — так звали светловолосого молодого человека — идеально отвечал представлениям Эндрю о мужской красоте: интеллигентно-опрятный, среднего роста, с глубоко посаженными голубыми глазами. Был он архитектором из Миннеаполиса, приехавшим в Сан-Франциско на несколько дней по делам. «Между ними сразу заискрило», — рассказывает один из друзей, ставших свидетелем их знакомства. Той же ночью Эндрю и Дэвид «переспали без секса» в Mandarin Oriental.

Для Эндрю имидж значил всё, а потому нет ничего удивительного в том, что он мгновенно запал на Дэвида, в котором было так много к этому располагающего. Дэвид был жизнерадостным, талантливым и по многим параметрам состоявшимся человеком. Не идеальное ли это воплощение мечты Эндрю — блистательный молодой архитектор из благопристойных золотых мальчиков чистых англосаксонских кровей? Опять же, и архитектура была давним пристрастием Эндрю, и к блондинам его всегда тянуло. Плюс к тому друзья считали Дэвида «столь харизматичным, что он всех разил наповал» — и личным обаянием, и профессионализмом. К тому же Дэвид был еще и красноречив и способен переболтать кого угодно на какую угодно тему.

Дэвид, правда, был одержим реальной работой, чем являл прямую противоположность Эндрю, но в том, что касалось работы на собственный имидж, они друг друга стоили. Тут как раз таки Эндрю, принявшийся с новой силой заливать о том, какой он весь из себя изысканный богатый мальчик, похоже, и показался Дэвиду весьма интересной партией. Оба обожали шмотки, были гастрономическими гурманами и тонкими знатоками последних поветрий в моде. На родине в Миннеаполисе у Дэвида остались три полных шкафа стильной одежды в мансарде и четвертый в подвале. Вот только, в отличие от Эндрю, Дэвид умел и любил работать — и трудился часто по девяносто часов в неделю, чтобы заработать деньги на вещи, которые ему по вкусу. При этом он не гнушался никакой подработки: устраивался периодически то продавцом во всяческие магазины, то мойщиком посуды, пока наконец не нашел себя в роли метрдотеля модного ресторана в родном Миннеаполисе. Несколько лет Дэвид проработал на полставки в известной юридической фирме, где помогал готовить планы и графики судебных исков. А затем вдруг — не имея профильного образования — был принят стажером, отвечающим за подготовку к публикации проекта реновации прибрежной зоны в Дулуте[43].

Найти свою профессиональную нишу Дэвиду оказалось непросто, и удалось это ему это далеко не сразу, зато архитектурный факультет Миннесотского университета он в 1995 году закончил не просто с отличием, а с вручением ему памятной грамоты «За лучшую дипломную работу» за подписью ректора.

Как и Эндрю, Дэвид был младшим и самым любимым из четверых детей в своей семье. Но «ни в коей мере не избалованным, — говорит его брат Ральф. — Просто Дэвид впитал в себя всё самое лучшее, что было у нас в крови». Сызмала проявлял актерские склонности, ему всё легко давалось.

Дэвид был бойскаутом, причем убежденным: на Рождество разносил продуктовые наборы нуждающимся, помогал отстающим в учебе, занимался аэробикой и лыжами, был инструктором по плаванию. Правильное воспитание привило ему трудолюбие и крепкие христианские ценности. «Обе мои сестры и Дэвид отличались крайней целеустремленностью, — рассказывает Ральф Мэдсон. — Есть такое понятие, что если поставить перед собой цель и не покладая рук трудиться ради ее достижения, то всё у тебя выйдет по уму. Нам это очень помогало».

Дэвид, подобно Эндрю, любил находиться в центре событий, но только в роли миротворца: в детстве разнимал драки соседских мальчишек, а в юности охотно выступал в роли третейского судьи в конфликтах, то и дело возникавших среди обитателей расположенного в Дулуте комплекса студенческих общежитий Миннесотского университета, где был старостой на общественных началах. Став же профессионалом-пиарщиком, отвечающим за продвижение интересов своего босса, Дэвид просто заваливал клиентов цифрами, фактами и доводами в подтверждение того, что невозможное возможно.

Дэвид выглядел настолько оживленным и заинтересованным во всем происходящем, что окружающие к нему невольно тянулись. Венди Питерсен, близкая приятельница Дэвида со времен учебы в колледже, вспоминает, как впервые увидела его издали в столовой при общежитии в Дулуте. «О-па, подумала я, с этим парнем нужно познакомиться, потому что сразу видно, что с ним не соскучишься. По-моему, людей всегда к нему тянуло, потому что вся его личность была подобна электромагниту». «Ему всей душой хотелось выручать и спасать людей. Дэвида тянуло к тем, кто в нем нуждался», — рассказывает его бывшая сослуживица Кэти Комптон.

Но очаровательная легкость характера и стремление приходить на помощь всяким милым запутавшимся бедолагам делали Дэвида еще и прекрасной мишенью для измывательств. Незадолго до знакомства с Эндрю Дэвид попал в жестокий переплет, столкнувшись с настоящей травлей со стороны симпатичного бывшего любовника, с которым он прожил два года. Этот парень по имени Грег Нельсон после того, как Дэвид попросил его съехать от него, принялся его выслеживать, преследовать по пятам, всячески доставать и даже распускать ложные слухи, что Дэвид заразил его ВИЧ-инфекцией. Дэвиду в итоге пришлось искать от обидчика судебной защиты, но Грег стал раз за разом нарушать и судебное предписание оставить жертву в покое и в конце концов отправился за решетку. До этого спасу от него не было никакого: звонил Дэвиду до 120 раз на дню; публиковал его номер телефона в рекламе как якобы «горячую линию» секса по телефону; отправлял по почте начальству Дэвида порнографические журналы, прилагая к ним фото самого Дэвида в обнаженном виде и записки типа: «Полюбуйтесь, чем занимаются ваши сотрудники».

Рич Боннин, близкий друг и бывший сожитель Дэвида, объясняет: «Дэвиду нравилось, чтобы люди на него полагались. Так вот и случилось, что Грег попал от него в сильную зависимость. Ну а затем, когда он лишился Дэвида, зависимость переросла в маниакальный психоз».

Это преследование продолжалось два с лишним года, в том числе и некоторое время после знакомства Дэвида с Эндрю, и стоило Мэдсону несказанных душевных мук и многократных судебных разбирательств. Нельсон неоднократно подвергался административным арестам, в перерывах между которыми Дэвид даже дверь боялся открывать, вынужден был то и дело менять номер телефона и ремонтировать автомобиль, которому регулярно били стекла, мяли и царапали кузов. Дэвид не выносил насилия. Парень он был некрупный, на силу положиться не мог, да и не особо он был крепок физически.

Дэвид годами без устали подыскивал себе работу по душе. В личной жизни у Дэвида тоже творилась полная сумятица. Дабы не огорчать родителей, он на протяжении всей учебы в колледже боролся со своей гомосексуальностью, пытался встречаться со множеством девушек, даже влюбился в одну, но постоянно копался в себе, пытаясь разобраться наконец, кто он по своей природе — гетеросексуал, бисексуал или гей. «Он очень страшился правды о себе в этом плане, — говорит Венди. — Когда мы отправлялись в колледж, то вроде бы он держался нормально, типа сохранял статус-кво. Считал, что без конформизма там не преуспеть».

«Дэвид одевался как ботаник. Учился самым прилежным образом и хорошо успевал. Но было в нем одно непримиримое внутреннее противоречие, с которым он ничего поделать не мог — и это его очень беспокоило, — продолжает Венди. — Дэвид очень хотел бы иметь семью. Но время шло, и он всё больше понимал, что не в состоянии и дальше противиться тяге к мужчинам».

И тогда Дэвид пошел к отцу, чтобы во всем ему признаться. Отцу трудно было это принять в силу его прочных религиозных убеждений.

«Не могу сказать, что мне это было безразлично, потому что я не могу согласиться с таким образом жизни. Однако это никак не сказалось на моем мнении о сыне или отношении к нему, — говорит Говард Мэдсон, верящий, что Иисус Христос принял крестные муки и воскрес из мертвых ради спасения грешных, а не успешных. — Я не собираюсь предстать перед Богом безупречным — ни у меня, ни у вас этого не выйдет. Все мы умрем грешниками. Какая же в таком случае разница, в чем ты повинен — во лжи, обмане, воровстве, мужеложестве или убийстве? Главное, если ты веришь, что там есть всепрощение, что оно даровано нам крестными муками и милостью Божией, то у тебя такие же шансы на спасение, как и у любого другого. Так что мое отношение к нему не изменилось в том плане, что он такой же грешник, как и все. Что изменилось, так это то, что относиться я к нему с тех пор стал как к чужеродному для меня человеку из-за того, что он гомосексуал. Но никаких проблем между нами с Дэвидом это не создало. И отцовские чувства по отношению к нему у меня остались прежними».

Брат Ральф и его жена Синди, услышав от Дэвида откровенное признание в том, что он гей, напротив, испытали облегчение. Они-то боялись, что он собирается «по секрету» сообщить им, что у него СПИД. «Ты там поосторожнее, среди них полно долбанутых», — только и сказал брату Ральф.

При этом на многих уровнях неудобства, испытываемые Дэвидом, только осложнялись его талантливостью и, как следствие, широтой открывавшихся перед ним вариантов выбора. В колледже он выбрал в качестве профильного предмета политологию и настраивал себя на то, чтобы стать юристом. Сдав выпускные экзамены по юриспруденции весьма посредственно, он переехал в Миннеаполис и устроился в юридическую фирму, но душой его продолжало тянуть к архитектуре. В 1990 году он получил-таки один из всего сорока грантов на обучение на архитектурном факультете Миннесотского университета в Миннеаполисе — и приступил к учебе с рьяностью вызывающего всеобщие насмешки чокнутого оптимиста.

— Он от природы умел обхаживать, умасливать, очаровывать и убалтывать всех, добиваясь своего в чем угодно. Помимо таланта Дэвид обладал даром убеждения и был прирожденным продавцом. На торговых площадках ему равных не было, и плюс к тому он был креативен и очень любил деньги, — говорит Венди и поясняет, что Дэвид, по ее мнению, ошибся с выбором профессии, поскольку ему самое место было в рекламном бизнесе. — Архитектура же не самое доходное дело. А Дэвид был очень мотивирован именно на заработок.

Однако же к моменту своего знакомства с Эндрю Дэвид благополучно изыскал возможности хорошо зарабатывать в качестве профессионального архитектора: читал факультативный курс городского планирования в Гарварде; работал на проектно-строительную компанию Джона Райана в Миннеаполисе, где отвечал за «архитектурное проектирование рознично-финансовых центров» крупных банков, что обеспечивало ему фиксированный оклад в размере семидесяти тысяч долларов в год плюс бесплатные поездки по всей стране.

«На Дэвида было одно удовольствие смотреть и находиться с ним рядом — настолько это был всемерно одаренный человек, да еще и на грани головокружительного прыжка с обрыва прямо в пучины карьеры одного из ведущих мировых архитекторов-дизайнеров своего времени», — рассказывает Джон Райан.

Но тут, на свою беду, Дэвид встретился и сошелся с Эндрю Кьюнененом.

Поначалу роман между ними складывался дистанционно — через эпизодические звонки Эндрю по межгороду и открытки от него. По завершении их первого совместного уик-энда Эндрю вынужден был вернуться в Сан-Диего к Норману, который раз за разом отпускал его в Сан-Франциско, отметим, лишь под предлогом встречи с «дочкой» от неудавшегося брака. Между тем сам Эндрю ни номера для звонков, ни фактического почтового адреса Дэвиду не оставил — только номер а/я, который проверял крайне нерегулярно. Объяснял это Эндрю тем, что семья у него настолько богатая, что вынуждена скрываться и постоянно менять телефонные номера, дабы не пасть жертвой похитителей с целью выкупа. В одной из множества открыток Эндрю особо предупреждал Дэвида, чтобы тот отправлял ему обратную корреспонденцию на почту «до востребования» строго заказными письмами в запечатанных сургучом конвертах и без указания адреса отправителя: «Прости за такую конспирацию, но поверь, это жизненно важно!» — писал он.

Дэвиду казалось странным, что Эндрю не оставил ему контактного телефона, однако задумываться о причинах ему было особо некогда, поскольку он много ездил по делам, качался по вечерам в тренажерном зале и попросту не имел свободного времени. В отличие от Эндрю, который к этому времени уже начал избегать правильного общества и сторониться женщин, у Дэвида было множество друзей традиционной ориентации и — непременно — сильные женщины, которым всегда можно было доверить личные секреты и положиться на то, что они за ним присмотрят.

Дэвид же по возвращении из Сан-Франциско в Миннеаполис поведал Ричу Боннину: «Познакомился там с парнем, который меня реально заинтриговал», — и описал Эндрю как человека «не самого притягательного, но производящего неизгладимое впечатление». Дэвиду он представился под своей настоящей фамилией — как Эндрю Кьюненен, а не Де-Сильва. Тем не менее Дэвид рассказал Ричу, что внешне Эндрю похож на испанца, хотя и говорит, что родители у него владельцы плантаций и издательской империи на Филиппинах. «Он производит впечатление человека высокообразованного, много поездившего по миру и твердо нацеленного сделать карьеру, — рассказывал Дэвид Ричу. — Он уехал из-под семейной опеки, чтобы выйти из тени родителей и оставить в мире след собственными силами».

Эндрю же выглядел окрыленным знакомством с Дэвидом, а Дугу Стаблфилду прямым текстом рассказывал, что влюблен, и расписывал Дэвида во всем блеске. «Каких только нежных и ласковых эпитетов он в его адрес не находил, — вспоминает Дуг. — Дэвид был первым, в кого он был по-настоящему влюблен — не знаю, правда, романтически или на полном серьезе».

Хотя Эндрю с Дэвидом виделись каждые две-три недели и Эндрю кормил-поил и всячески обхаживал Дэвида, вскоре Эндрю снова зачастил в гей-баню в Сан-Диего, где народ собирался по преимуществу ради наркотиков, — и всё это ещё живя у Нормана Блэчфорда. Он также планировал привлечь Дэвида к участию в садомазохистском сексе, дабы предаться наконец наяву фантазиям, взросшим в нем за последние годы под влиянием регулярно просматриваемого жесткого порно.

Сан-Франциско для этого был самым подходящим городом. У района Кастро давно сложилась репутация арены такой «кожаной жести», которая остальную Америку привела бы в ужас, а в Кастро считалась нормой. Есть в Сан-Франциско и секс-клубы для геев с мрачными полноразмерными фетишистскими инсталляциями. Посетители имеют возможность совокупляться в английском кэбе-такси, в патрульно-полицейской машине, в телефонной будке, в тюремной камере, в зубоврачебном кресле. За всем этим не возбраняется наблюдать другим посетителям; а если кому-то хочется приватности, добро пожаловать внутрь одной из выгородок, сооруженных из штабелей автомобильных шин. Частные «ассоциации» устраивают вечеринки строго по приглашениям в не раскрываемых посторонним местах, дабы надежно оградить себя от «новичков и вуайеристов».

Секс-шоп Mr. S Leather Co. and Fetters USA, где Эндрю отоваривался, бывая в Сан-Франциско, занимает четыре этажа и публикует каталог почти на триста страниц всяких приспособлений для секса, начиная с тщательно продуманных клетей для подвешивания и оборудования для пыток электрическим током, заканчивая хлыстами, кляпами, масками, наручниками, колпаками, «смирительными рубашками и иными клиническими средствами ограничения подвижности последних моделей», и комплектом из девятнадцати разноцветных носовых платков, каждый из которых несет разное сексуально-семантическое значение в зависимости от того, с правой или левой стороны его носят. Например: красный платок слева указывает на активного «кулачника», справа — на пассивного; серый — на любителя секса со связыванием: слева — в положении сверху, справа — снизу; охотничий зеленый слева означает «я папик», справа — «ищу папика». Mr. S Leather Co. — универсальный магазин для геев всех возрастов. «Мы же прямо как Macy’s[44], — восклицает его владелец Ричард Хантер, — просто выкладки в витринах у нас немножко иные!»

Занимался Эндрю Кьюненен садомазо раньше или нет, неизвестно, но бравировать этим с какого-то момента начал. В Сан-Диего он консультировался у содержателя застенка, с которым познакомился, работая в проекте «Спасатель». Как и в случае с кристаллическим метамфетамином, он совершенно определенно хотел, чтобы этот аспект его поведения оставался в тайне. «В то, какого рода сексом он занимался, в частности садомазо, никто своего носа совать был не должен, — говорит хозяин застенка. — Он не хотел, чтобы другие об этом знали». А по словам Стэна Хэтли, «в Сан-Диего у него было полно знакомых, и он слишком дорожил там своей репутацией, чтобы допустить утечку о том, чем он там занимается. Бахвальство этим он приберегал для других мест».

Этот пыточных дел мастер входит в оргкомитет ежегодного Фестиваля кожи в Сан-Диего[45], собирающего около семисот участников. «Энтузиасты кожаной экипировки, пыточных причиндалов и садомазо торгуют там своей утварью, проводят демонстрационные семинары и рабочие группы по безопасному, вменяемому, согласованному бичеванию».

Также содержатель застенка рассказывает, что Эндрю несколько раз заводил с ним разговор о Дэвиде Мэдсоне как раз примерно в тот период, когда между Эндрю и Дэвидом завязались отношения. Имеется свое пристанище у «любителей кожи» и в Миннеаполисе, и городская полиция говорит, что Дэвид был туда вхож. Всего в нескольких минутах ходьбы от мансарды, где жил Дэвид, находится большой и оживленный гей-клуб «Веселые девяностые» с шоу трансвеститов и гоу-гоу. В «Девяностых» есть большой танцпол с несколькими барами по периметру, но есть также и кулуары «в духе садомазо, где собираются мальчики в коже, — рассказывает Стэн Хэтли. — Пускают туда только своих, распознавая их по дресс-коду. Нужно или быть затянутым в кожу и снять рубашку, чтобы это показать, или быть в Levi’s в обтяжку и особых черных сапогах для садомазо, или иметь при себе кожаную сбрую». Там, по словам Стэна, собираются «не ванильные мальчики для нежного секса», и он там, в «Девяностых», видел Дэвида частенько, хотя и не обязательно в кулуарах для жесткого садомазо.

«Видел я Дэйва Мэдсона и в других подобных местах, причем неоднократно», — настаивает Хэтли. Однако ни родные, ни друзья в большинстве своем по-прежнему не верят, что Дэвид когда-либо мог участвовать в жестких секс-оргиях.

Для Дэвида взаимоотношения с Эндрю обернулись чередой сплошных разочарований. Сначала Дэвид был попросту ослеплен эрудицией, опытностью и богатством Эндрю, но в дальнейшем появились первые признаки скорого разлада. По завершении их второго совместного уик-энда Дэвид, вернувшись домой, поведал Ричу Боннину, что сексуальные отношения у них с Эндрю складываются паршиво: «Ни в первую совместно проведенную ночь, ни в последующие, — рассказывает Рич со слов Дэвида, — ничего путного в плане секса у них не вышло. Эндрю всё время ставил Дэвида в неловкое положение, пытаясь заставить его проделывать то, чего тому вовсе не хотелось. Так их отношения и стали исподволь полниться враждой».

Всё выглядело так, будто Эндрю с Дэвидом просто играл. Писать ему письма Дэвид мог только на абонентский ящик, а отвечал на его письма Эндрю небрежными звонками через неделю-другую: «Ну да, получил твое письмо». Дэвид стал подозревать, что у Эндрю есть кто-то еще, а на его прямые вопросы Эндрю отвечал в том духе, что: «А разве я говорил, что у нас эксклюзивные отношения? Мы и всего-то встречались с тобой несколько раз».

На самом же деле Эндрю всячески стремился к Дэвиду, но этому препятствовали его отношения с Норманом. Позвонит, бывало, Дэвиду, запланирует с ним что-нибудь предварительно, а подтвердить так и не сможет. Эндрю сначала слал открытки, где писал, как страстно ждет Дэвида на свидание, а затем с видимым безразличием относился к тому, удастся Дэвиду продлить свое пребывание в Калифорнии или нет, — типичное пассивно-агрессивное поведение, которое и доводило Дэвида до жалоб на необязательность Эндрю. Дэвид просто не выносил такого отношения к себе: это же он привык оставаться отстраненным и планировать всё по-своему.

Осыпая Дэвида дорогими подарками и останавливаясь с ним в шикарных отелях, Эндрю параллельно всё глубже погружался в мир садомазохизма. У Дуга Стаблфилда, защитившего в Беркли диплом по Мишелю Фуко[46], французскому философу-гомосексуалу, сформулировавшему принцип «выхода за границы нормальности», Эндрю испрашивал советов, какие садомазохистские видео брать в прокате. Стаблфилда начало беспокоить, что Эндрю регулярно нарушает фундаментальный принцип сбалансированности боли и удовольствия. Дуг считал, что у Эндрю проблемы с проведением черты, за которую нельзя заступать, — он стремился доминировать над Дэвидом сверх всякой меры. Свое сексуальное поведение он стал переносить и на поведение «в общественных местах, где оно выглядело не столь нарочито выраженным, но всё равно оскорбительным».

В гости к Дэвиду в Миннеаполис Эндрю выбрался лишь в апреле 1996 года. Норману он соврал, что едет проведать сестру, которая якобы работает там анестезиологом. На выходных он «случайно» столкнулся с Дэвидом в гей-салоне и соврал, что только что прилетел. Дэвид повел его обедать в Manny’s, дорогой мясной ресторан, где некогда работал метрдотелем. На Рича Боннина произвели большое впечатление безупречный внешний вид и красноречие Эндрю, а вот Дэвида его внезапный приезд еще более насторожил.

Впрочем, Эндрю умел развеивать сомнения и подозрения Дэвида прежде, чем тот успевал их явственно осознать. За столом в присутствии Рича Боннина он искусно играл роль «как-же-трудно-мне-бедному-мальчику-из-богатой-семьи», рассказывая, какой тяжкий крест выпал на его долю в лице столь состоятельных родителей: «Эндрю ныл, что все-то ему завидуют, все-то сочиняют про него всякие гадости. Это у него был такой способ развеивать подозрения, возникавшие из-за просачивавшейся о нем информации», — говорит Боннин.

В мае Эндрю и Дэвид снова встретились в Сан-Франциско, и Дэвид получил уже явный сигнал об опасности. Карен Лапински, Эван Уоллит, Дэвид и Эндрю приняли приглашение давнего друга Эндрю из Беркли отметить обедом защиту им диссертации и получение преподавательской должности. Этот профессор теперь рассказывает, что изворотливость Эндрю его всегда тревожила, но, подобно многим другим, он старался просто мириться с его болтовней. Он сознавал, что Эндрю «надеялся, что никто не будет сопоставлять все мелко нарезанные лоскуты, из которых он склеивал собственный образ. Я просто читал его, как весьма занятную книгу».

Преподаватель понимал всю шаткость отношений между Эндрю и Дэвидом: «Дэвид был человеком, требовавшим честности. Он хотел, чтобы в отношениях с ним открывали свое истинное лицо, ну а в случае с Эндрю очевидно, что расклад был не тот». Стоял прекрасный весенний день, и свежеиспеченный профессор вышел с Дэвидом немного прогуляться. «Эндрю — патологический лжец, — предупредил он. — Звучит как бред, но о нем ничего невозможно узнать доподлинно. Никогда не доверяй ему ничего, что тебе дорого, — рискуешь потерять». Дэвид выслушал его, но профессор понял, что отказываться от Эндрю он не желает. «По-моему, он хотел, чтобы у него сработало по-другому. Он же был очень обязательный человек — истинный сын Миннесоты, само воплощение надежности и безотказности».

«Места для любви у Эндрю в душе просто не было; не было даже почвы, на которой она могла бы взрасти, потому что вся его жизнь была сплошной ложью. Чтобы заполучить Дэвида, ему потребовалось бы это в себе исправить, — считает старый друг Эндрю и задается вопросом: — Интересно, он хотя бы раз за всю свою жизнь сам себе признавался в том, что не является на самом деле всеми этими вымышленными людьми, за которых привык себя выдавать?»

В июне Эндрю достиг высшей точки в своей щегольской жизни, поселившись в Сен-Жан-Кап-Феррá[47] на роскошной вилле вместе с Норманом. Дэвиду Эндрю сказал, что отправляется присоединиться к семье «в нашей летней резиденции» во Франции, и месяц его не будет. Перед отлетом он отправил Дэвиду почтовую открытку из отеля Helmsley Park Lane в Нью-Йорке: «Наилучшего тебе лета! И помни, что кто-то далеко-далеко не забывает о тебе». Из Франции Эндрю продолжил бомбардировать Дэвида потоком открыток с текстами типа «Франция очень архитектурна, и тут у них настоящее искусство», — или: «Авиньон всё так же полон лгунов и шалунов. C’est moi, ne pas?[48] [sic!]». В открытках Эндрю то и дело толсто намекал на свои непростые отношения с Норманом, писал: «Кухня тут превосходная, чего не скажешь о компании», — или: «Скатались в Париж с деловым партнером — в самый романтичный в мире город с самым занудным в мире чуваком».

Эндрю проводил дни, нежась у бассейна с книгами, где подчеркивал понравившиеся пассажи, за обедами в лучших ресторанах и «впитывая информацию как губка». Он выступал в роли экскурсовода и организатора посещения всяческих достопримечательностей.

На местности Эндрю явно ориентировался плоховато, что не мешало ему вдруг указать на какой-нибудь особо изысканный особняк и заявлять, что он построен в таком-то году, принадлежал такому-то и такому-то, а в таком-то году был куплен таким-то и таким-то, и т. д. и т. п. Эндрю был просто помешан на «мерседесах»: «У меня всегда был „мерседес“!» Однажды он вернулся из соседнего поселка Больё с крошечной баночкой джема за двадцать долларов. «Я на ценники никогда не смотрю, — гордо сообщил он. — У нас в семье не принято обращать внимание на цены».

На обратном пути из Франции Норман и Эндрю задержались в июле 1996 года на несколько дней в Ист-Хэмптоне на Лонг-Айленде в гостях у богатой однополой пары. Там они посещали вечеринки и обедали в модном ресторане Nick and Toni’s. Эндрю, как водится, очаровывал пожилых спутников, но, по словам одного из хозяев, «говорил бестактности о деньгах» и рассказывал истории, от которых они только недоуменно поднимали брови. Сказал, что был женат на богатой еврейке — дочери главы Моссада, израильской разведки. «Он был молод и привлекателен, весел, держался по-компанейски — что тут, казалось бы, не так?» — задается вопросом хозяин и отвечает, что «прискорбными» нашел в Эндрю две вещи: «Очень уж ему хотелось привлечь к себе внимание. Только вот не шла ему вся эта бутафория… А кроме того, он же был такой молодой — и уже абсолютный бездельник без малейших карьерных амбиций хоть в какой-нибудь области. Очень много болтал о том, что интересуется пожилыми людьми по причине их финансовой состоятельности. Вот что называется язык без костей: прямо при Нормане открытым текстом так и говорил».

Норман, в отличие от Эндрю, на ценники внимание обращать привык. Будучи в Европе, Эндрю присмотрел себе новый Mercedes SL 600 с откидным верхом за 125 895 долларов и даже успел похвастаться Дэвиду в открытке: «Скоро, возможно, разживусь наконец собственным Mercedes SL 600! — с энтузиазмом писал он. — Чувствую себя достойным этой машины, как никто другой!» Вскоре по возвращении на родину, однако, эта его мечта пошла прахом: Норман отказал Эндрю в покупке. Тогда Эндрю хлопнул дверью — собрал вещи и съехал от Нормана, оставив записку: «Двинулся дальше». Под этим лаконичным прощанием он тем не менее написал номер сотового телефона для связи — и тут же принялся ждать звонка. Переговоров, однако, не последовало, и Эндрю вынужденно поселился на съемной квартире-студии с оплатой раз в неделю на Вашингтон-стрит в Хиллкресте — подальше от Ла-Хойи, но лишь по меркам города.

Дальше — больше: Эндрю месяцами обещал Дэвиду, что они вместе отправятся на День независимости смотреть праздничные фейерверки с яхты в акватории Бостонской бухты. Но в июне сам же и отправил Дэвиду открытку из Кап-Ферра, из которой следовало, что злой рок и непоименованные козни могут воспрепятствовать их встрече: «Ситуация в Марселе сложилась до крайности щекотливая, и я рискую застрять здесь до июля». А позже написал: «Не получается вернуться к 4 июля». Неявка Эндрю, вопреки клятвенным обещанием, ко Дню независимости раскрыла наконец глаза на него и Дэвиду — и он столь же решительно, как и Норман, вычеркнул его из своей жизни.

Оба удара были нокаутирующими. Новый «мерседес» он потребовал всего лишь потому, что привык к такому уровню жизни, жаловался он друзьям, и Норману следовало бы проявить к этому уважение. Ведь, в конце-то концов, именно из-за сожительства с Норманом он лишился наследства. Семья отказала ему в праве на его долю, говорил он, потому что, «взяв на себя заботу о Нормане», испытывавшем к нему старческую слабость, он, по сути, вычеркнул себя из жизни собственных родителей. Многие его друзья из тех, что помоложе, в эту историю искренне верили. «Он чувствовал, что из-за отношений с Норманом опустился на несколько ступеней вниз по социальной лестнице, — говорит Том Идс, бывший сожитель Эндрю. — Он чувствовал себя достойным летать только первым классом. Он чувствовал, что многое теряет. Он отказался от наследства, чтобы посвятить всего себя Норману».

Роббинс Томпсон полагал, что их отношения протянутся года три-четыре, не меньше, когда Эндрю только заехал к Норману на постоянное жительство. Но Эндрю захотелось еще и власти — не меньше, чем денег. Его уязвляло, что Норман, хваставшийся состоянием в 110 млн долларов, отказывает себе в путешествиях не только первым, но даже и простым бизнес-классом. Понятно, что перелеты обычным эконом-классом были ударом ниже пояса по самолюбию такого нарцисса, как Эндрю, и этот позор не смывался ни ночевками в пятизвездочных отелях, ни обедами в трехзвездочных ресторанах. Именно приступами досады и объяснялись вдруг выдвигаемые Эндрю списки требований: «мерседес»; перелет первым классом; повышение выплат на карманные расходы; включение в число наследников в завещании Нормана. На увеличение карманных расходов Норман соглашался с готовностью, а вот остальные вопросы предпочитал заминать. «Эндрю реально думал, что Норман без него загнется, а потому и бросится его уговаривать вернуться, — рассказывает Том Идс, ставший свидетелем конца их отношений, — но дело не выгорело: продолжения не последовало».

Затем Эндрю написал Норману письмо с заявлением, что оставляет на его совести решение о причитающейся ему денежной и моральной компенсации за потраченный год безупречной службы. Норман выслал Эндрю чек на 15 000 долларов и укатил в Европу на ранее запланированную встречу с друзьями, которым еще так недавно был представлен и сам Эндрю… Тут у Эндрю, похоже, возникла проблема с обналичиванием чека: всё, что свыше 10 000, требовало подтверждения источника дохода, и даже знакомый банковский клерк нарушать налоговое законодательство отказался.

Именно теперь, раз и навсегда оказавшись отрезанным от Нормана, Эндрю никак не мог себе позволить упустить с крючка еще и Дэвида. Последнюю отчаянную попытку вернуть себе благорасположение Дэвида Эндрю предпринял в Сан-Франциско в канун Дня труда[49], но и она провалилась. Дэвид потребовал от Эндрю честности, а тот был просто не способен прекратить маскарад. Он давно превратил себя в дутую личность и разрушил в себе всякую способность к настоящим, искренним отношениям. Убери фасад — и что от Эндрю останется?

Эндрю в сокрушении сбежал на юг на праздничный уик-энд. Увидев Эндрю впервые после многолетнего перерыва на вечеринке в честь Дня труда, старая приятельница по Епископской школе Стэйси Лопес подбежала к нему и обняла. Поначалу на расспросы о том, как у него дела, Эндрю не отвечал, но Стэйси проявила настойчивость.

— Ты где-нибудь работаешь? — допытывалась она.

— Нет, — ответил он. — Мне денег и так хватает.

— А, значит, нашел-таки себе папика, так?

— У меня свои дела.

— Но с кем-то же ты встречаешься?

И тут Эндрю лгать не стал — и сказал старой подруге Стэйси истинную правду: «Я опустошен. У меня были отношения, которые причинили мне страшную боль». И еще он очень переживал из-за того, что располнел и утратил всякую внешнюю привлекательность: «Ты только взгляни на меня. Это же ужас. Чудовищная мерзость».

Стэйси вспоминает: «Он был собой совершенно недоволен». В это время до Эндрю стало со всей беспощадностью доходить, что он разом потерял их обоих: и Нормана, и Дэвида. Итак, Эндрю начал рассыпаться на куски.

В конце октября, не сумев найти работу в Сан-Диего, Джефф наконец-таки завершил трехмесячные поиски, благополучно трудоустроившись в Миннеаполисе районным менеджером по обслуживанию коммерческих клиентов Ferrellgas, компании, торгующей бытовыми газовыми баллонами и охотно принимающей на работу отставных военных. Некоторые друзья отговаривали его от переезда. В частности, Майкл Уильямс вспоминает: «Джефф надумал бросить всё так неожиданно и собрался в такую даль, что меня это встревожило, и я пытался его отговорить». Но Джеффа очень тяготило, что он задолжал денег родителям, и он обещал друзьям, отработав долг, вернуться через полгода.

Несмотря на то что Джефф к тому времени охладел к Эндрю, в сентябре он позволил ему слетать с ним на собеседование в Хьюстон. Джефф не любил путешествовать в одиночку. И вот теперь Джеффу предстоял переезд из теплых солнечных краев, которые он так любил, в куда более суровый климат. Известие о том, что Джефф будет жить и работать в Миннеаполисе, дало Эндрю повод снова позвонить Дэвиду. Трубку сняла его сестра Дайен Беннинг. «Даже не вздумай ему больше звонить», — велела она. Дайен и раньше предупреждала Дэвида, чтобы тот не связывался с Эндрю. Но Эндрю настаивал под тем предлогом, что ему нужно договориться с Дэвидом, чтобы тот помог осмотреться и освоиться на новом месте Джеффу. Но тут обнаружилась проблема: за пару недель до того, как Джефф получил работу в Миннеаполисе, Дэвид влюбился. Его избранником стал Робби Дэвис — высокорослый ЧАП (черный американский принц), по собственному определению. Сын владельцев процветающей коммерческой компании по уборке помещений, Робби, по-уличному крутой и ушлый, стал первым из нескольких темнокожих любовников Дэвида. «Они были воспитаны в совершенно разной среде, и его это очень интриговало, — рассказывает Венди Питерсен. — Он чувствовал, что этот парень в свое время многого натерпелся, особенно от белых. Чувствовалось, что он по себе знает, каково это, когда тебе всаживают нож в спину, вытирают об тебя ноги или используют втемную».

Эндрю знал о появлении Робби в жизни Дэвида, но продолжал уверять, что работает над собой, чтобы измениться и выправиться. Изменения в нем реально происходили, но, увы, только к худшему, но тут ему хватило смекалки поднажать на склонность Дэвида помогать сирым и убогим. «Таким уж человеком был Дэвид по своему характеру — всегда готов был подобрать копье из рук раненого товарища и ринуться в бой за него даже в ущерб собственным интересам», — говорит Рич Боннин.

По возвращении домой в Сан-Диего Эндрю пришлось продать свою Infiniti, выручив последние карманные деньги. При этом у него продолжали набегать проценты по просроченным платежам по кредитным картам, а сам Эндрю на фоне всей этой беспросветности принялся потреблять «кристалл» вперемешку с кокаином в таких количествах, что перепады его настроения стали заметны даже самым беззаботным из его друзей. «Он делался то буйно-шумным, то мрачно-молчаливым. То декламировал что-то, то просил оставить его в покое. И все эти перемены случались с ним моментально». «Он выглядел каким-то потерянным и одновременно издерганным, — говорит Майкл Мур. — Как торчок, короче». Но в то же время Эндрю продолжал ухитряться «созывать народ на обеды стоимостью в сотни долларов, а затем отлучаться оттуда за дорогими журналами по автомобилям и архитектуре и углубляться в их чтение при всех, — продолжает Мур. — Ему вообще был присущ моветон, особенно за общим столом. Мог принести прямо на обед какие-нибудь пыточные игрушки из секс-шопа…»

В середине ноября Эндрю еще раз приехал в Миннеаполис, на этот раз под предлогом посещения на выходных мероприятия по сбору средств, проводимого фондом «Дизайнеры против СПИДа» (DIFFA). В преддверии этой вечеринки Дэвид собрал у себя в мансарде гостей; заскочил туда на огонек и его бойфренд Роб Дэвис. Эндрю прилетел в пятницу, накануне мероприятия.

На разминочной вечеринке знакомые были удивлены изменившимся обликом Эндрю: «Он явился в хорошем, хотя и не вполне уместном смокинге, к тому же видно было, что он ему стал тесноват. Был он весь какой-то опухший, выглядел измотанным». Более того, всё поведение Эндрю было откровенно нелепым. Он делал всё, чтобы привлечь к себе хоть чье-нибудь внимание, но безуспешно. Тогда он подошел к фуршетному столу, украшенному парой горящих свечей, и подпалил бумажную тарелку. Еще один общий приятель Джеффа и Дэвида по имени Рик Аллен выхватил у него из рук и затушил тарелку. Эндрю с решительным видом положил на следующую тарелку стопку салфеток, поджег на свече, бросил на стол — и удалился из гостиной под вой сработавшей пожарной сигнализации.

Оглядываясь назад, остается только поражаться долготерпению окружающих в отношении Эндрю и его выходок. Однако факт остается фактом. Вот и Моника Сальветти, познакомившаяся с Эндрю на скандальной вечеринке перед благотворительным сбором DIFFA, уже после посиделок с ним за выпивкой в компании Дэвида и Рича Боннина на следующей неделе поспешила объявить его «светлейшей личностью». Чтобы произвести такое впечатление, Эндрю достаточно оказалось усмотреть у нее на книжной полке томик Исака Динесена[50], быстро пролистать его до своего любимого пассажа и с выражением зачитать его вслух. За выпивкой, говорит Моника, он был само очарование: «Эндрю был так культурен, он знал так много всего об изящных искусствах и литературе, и нам с ним всегда находилось о чем поговорить».

Ни Джефф, ни Дэвид не теряли надежды, что Эндрю угомонится, но все намеки и надежды были напрасными. Оставалось лишь терпеть его, ведь Джефф относился к Эндрю как к члену семьи: «С родными можно не соглашаться, можно не одобрять их поступков, но от них никуда не денешься». Эндрю же, по словам одного из друзей, жаловался, что ему крайне неуютно из-за того, что два самых дорогих для него человека живут вдали от него в одном и том же городе.

Спа-салон «Мустанг» открыт круглосуточно к услугам скрытых богатых бисексуалов и даже, поговаривают, кое-кого из адмиралов. «По выходным у меня собираются геи», — говорит владелец заведения Тодд Кауфман. «Мустанг» расположен в прилегающей к Хиллкресту и не столь еще цивильно-облагороженной части города к северу от парка Бальбоа, а потому там проще предаваться тайным утехам. С начала 1996 года Эндрю вдруг всплыл в «Мустанге» в роли мальчика, предлагающего быстрый секс за деньги. К осени того же года он уже ошивался там чуть ли не круглосуточно. «Вовсе не уверен, что он тут с кем-то сексом занимался, — говорит Кауфман. — А вот доставал он всех действительно изрядно». Эндрю околачивался там безо всяких перерывов на сон и выглядел истасканным и измотанным донельзя. Кауфману доводилось сталкиваться с этим синдромом и раньше. «Люди начинают вести себя так, будто они здесь поселились, — рассказывает он. — Выглядело всё так, будто он потерял работу и поехал со стапелей. Истории рассказывал просто запредельные». А ведь поначалу Эндрю был замкнут и вел себя там высокомерно-снисходительно. И куда только это девалось?

«В таких местах быстро понимаешь, кто чего стоит, — продолжает Кауфман. — Начинал он, весь выряженный в дорогие одежды; продолжил в джинсах, футболках и кожанках; а заканчивал уже в полной рванине. При банях люди приживаются тогда, когда им нечего больше ловить в собственной жизни. Вот они и сидят в барах до закрытия, а затем в банях до закрытия — и так они вроде бы избавляются и от одиночества, и от необходимости о чем бы то ни было задумываться, — рассказывает Кауфман. — Окукливаются, уходят в себя, зловеще затаиваются. Приходится, однако, их оттуда выуживать, ибо нужно». Эндрю появлялся в «Мустанге» по субботам в два часа ночи (после закрытия баров) и оставался там до следующей ночи, питаясь лишь сладостями из автомата или (реже) отлучаясь на полчасика в мексиканский фастфуд неподалеку перехватить какой-нибудь буррито. «В пять часов пополудни начиналась „Розанна“[51], и он эту муть смотрел не отрываясь».

Кауфман пришел к заключению, что Эндрю страдал депрессией и отличался «крайне низкой самооценкой. Он вел одновременно несколько параллельных жизней. Вообще-то он походил на утопающего». Обуявшие Эндрю злоба и отчаяние, похоже, ускользали от внимания его всецело поглощенных собой друзей; они продолжали видеть в нем автомат по беззаботной раздаче денег. В этот же период Эндрю как раз и растолстел. Это было очень заметно, на грани непристойности. Он чувствовал неловкость, что его тело стало так сильно отличаться от его же собственного идеала мужской привлекательности. «Ему же нравились военные — моряки, десантники; чем крепче и мускулистее, тем лучше — плотные, накачанные, — рассказывает Эрик Гринмен. — Если он о ком-то говорил: „Смотри, какой симпатичный“, — то это непременно означало короткую стрижку, стройность и подтянутость».

«Эндрю уж точно никто бы свидания не назначил. Вот ему и приходилось сорить деньгами. Ни один симпатичный парень на него иначе бы и не взглянул. А ведь это ужасно много значит». «Эндрю всё больше проигрывал во внешности и пытался компенсировать это деньгами, — заявляет Эрик. — Из-за его личного обаяния и денег люди практически никогда не задавали ему лишних вопросов. Деньги всё улаживали».

Мрачные фантазии Эндрю щедро подпитывались кристаллическим метамфетамином, кокаином и порнографией. «У всех свои сексуальные фетиши, — говорит Эрик. — У него фетишем было смотреть вот это самое».

Эрик чувствовал, что сексуальные наклонности Эндрю сделались извращенными до той степени крайности, что исключали нормальный секс по обоюдному согласию. «Не знаю уж, чего именно ему было нужно — пороть парня плетью или заковывать в кандалы, — да и кто его знает? Для всего это требуется полная приватность. Но на видео у него всегда был секс со связыванием. <…> Эндрю всегда нравилось садомазо — больше со связыванием, с опусканием партнера, но не с удушением».

Хотя внешне Эндрю продолжал делать вид, что всё у него тип-топ, на самом деле он не только продолжал толстеть и погружаться в пучины депрессии, но и наращивать на этом фоне дозировку наркотиков, что, в свою очередь, приводило к плохо контролируемым вспышкам ярости.

На декабрьских рождественских каникулах 1996 года в Сан-Диего он то вел себя неправдоподобно тихо, то вдруг моментально взрывался и превращался в прежнего, маниакально-искрометного Эндрю. Однако, по большому счету, никого эти перепады не тревожили, ведь мало кто знал, что к тому времени Эндрю начал регулярно употреблять еще и морфин или демерол[52] для того, чтобы элементарно уснуть.

Эрик Гринмен, у которого Эндрю тогда жил, многократно становился свидетелем того, как глухой ночью Эндрю вставал, чтобы догнаться очередной дозой своего излюбленного кристаллического метамфетамина. «По утрам спускался в ужасном состоянии, весь разломанный», — вспоминает Эрик, но при этом еще и поучал: «Не вздумай баловаться крэком, Эрик. Это наркотик для гетто». В том мире, где вращался Эндрю, впрочем, наркотики и порнография были столь заурядными вещами, что никто и заморачиваться не хотел вопросами о том, как одно подпитывает другое и, как в случае Эндрю, приводит к эффектам, которые не могут не тревожить. Эксперты-психиатры, специализирующиеся на исследовании мотивов серийных убийств, однако, считают подобное сочетание по-настоящему гремучей смесью. Нарциссизм вкупе с патологической лживостью сами по себе уже указывали на пограничное состояние психики Эндрю; кроме того, налицо была и наследственная предрасположенность к психическому расстройству — достаточно взглянуть на мать и отца в семейном анамнезе. Но Эндрю искусно делал всё так, чтобы никто гарантированно не имел возможности свести все факты о нем воедино, сопоставить их и сделать выводы. Наконец, нельзя не отметить и высочайший уровень терпимости, характерный для его тогдашнего окружения. Все его друзья и приятели, по сути, попустительствовали его поведению, а то и поощряли его: «Ну да, типа это мы его, что ли, разорили, гуляя на его деньги, так, что ли?»

На Новый год Эндрю позвонил Дэвиду и заявил тому после обмена поздравлениями: «Я завязал с прошлым. Только теперь понимаю, насколько близко подошел к тому, чтобы потерять всё, что мне дорого, и отныне принимаюсь за чистую и честную жизнь». Также он поблагодарил Дэвида за то, что тот наставил его на путь истинный, помог увидеть свет в конце тоннеля, и сообщил, что собирается учредить в Мексике компанию по строительству съемочных декораций, — то есть еще раз проехался на мечте всей жизни Роббинса, выдав ее за собственную.

Тут интересно, что в реальности Роббинс действительно предлагал Эндрю поработать вместе с ним в этом направлении, но Эндрю наотрез отказался. Его дутому величию претила сама мысль ввязываться во что-то реальное, настолько скользким и пугливым человеком он был по самой своей природе. Эндрю был загнан в угол: стоило ему признать правду — и он тут же оказывался фуфлом и посмешищем. И вот тут-то он и дошел до точки — и счел оправданным размен двух своих единственных настоящих друзей, которым был небезразличен, на возможность и дальше врать всем подряд напропалую. Работы нет, с деньгами туго, депрессия накатывает нешуточная… Где тут выход? Есть ли свет в конце туннеля? И вот тут-то Эндрю и понесло на всю катушку, вплоть до полной утраты всякой власти над собой.

Ни Джефф, ни Дэвид видеться с Эндрю больше не хотели, но сказать ему об этом прямым текстом сил обоим недоставало. Эндрю же, похоже, делал всё возможное, чтобы оба ближайших друга о нем помнили постоянно.

В конце января Эндрю снова приехал в Миннеаполис. Остановился он у Джеффа, который к тому времени успел измучиться от суровой зимней погоды Миннесоты и отчаянно искал другую работу в краях потеплее. Джефф к тому же успел перенять у Эндрю кое-какие мотовские замашки, и у него накопилась куча неоплаченных счетов. До Роббинса Томпсона доходили слухи, что Эндрю одолжил Джеффу несколько тысяч. Если это правда, то у Эндрю появился хороший рычаг давления на Джеффа с целью вовлечения его в свой наркобизнес. Пусть даже не с кокаином, на это бы Джефф не пошел в жизни, но можно же и на стероидах хорошо зарабатывать на Среднем Западе. Стероиды же не настолько стигматизированы в гей-сообществе, как другие запрещенные средства; они же даже наркотиками в массовом сознании не считаются, а так, препаратами для накачивания мышц. У Джеффа могло и не быть иного выбора, кроме как принимать у себя в гостях Эндрю раз за разом.

В конце-то концов, «Джефф и Эндрю всегда и во всём друг друга поддерживали, — говорит Робби Дэвис. — По какой бы причине Эндрю ни приезжал в город, останавливался он только у Джеффа. Если же Дэвиду нужно было уехать из города, то он приглашал Эндрю и оставлял на него дом и собаку».

Эндрю был по-прежнему сильно влюблен в Дэвида, а тот ему взаимностью не отвечал, что не мешало ему принимать от Эндрю дорогие подарки и приглашения на статусные вечеринки. «Слабость Дэвида перед лицом Эндрю происходила от ослепления материальными благами», — считает Робби. «Дэвид был слишком внушаем и легко велся на мнимое ли, реальное ли богатство Эндрю. Даже заподозрив, что Эндрю зарабатывает свои шальные деньги торговлей наркотиками, а то и более тяжким криминалом, Дэвид продолжал принимать от него дорогие подарки». «По-моему, так Дэвид все-таки злоупотреблял щедростью Эндрю, и немало, — говорит Эрик Гринмен. — Эндрю же просто осыпал его подарками, а Дэвид их охотно принимал, а затем говорил: „Давай останемся просто друзьями“».

По возвращении в Калифорнию Эндрю обрился чуть ли не наголо и стал носить контактные линзы вместо фирменных очков, а чтобы скрыть усугубившуюся полноту, перешел на свободную, небрежную одежду. Хандра у него продолжалась, но под панцирь к себе он никому заглядывать не давал. Однажды только, встав дома с дивана, бросил коротко: «Эрик, беда со мной», — и ушел. Эрик рассказывает: «Такой вот он весь и был: чуть-чуть покажет себя настоящего — и тут же нет его». Роббинс пытался достучаться до него неоднократно. «Он просто говорил, что устал, и дальше этого никогда не шло», — говорит он.

В Сан-Франциско Эндрю провел две недели и, по слухам, был постоянно под наркотиками. Снегом на голову обрушился Эндрю на жившую там свою сестру Джину, и они посидели за выпивкой. Она несколько лет до этого не имела никаких вестей от Эндрю и была взбудоражена его возвращением в свою жизнь. Затем он сводил в кино свою племянницу, гостившую у Джины на весенних каникулах. А после этого никто из семьи Кьюнененов Эндрю до конца его жизни не видел.

В выходные перед вылетом в Миннеаполис Эндрю выглядел мрачным предзнаменованием надвигающейся трагедии. Он был на наркотиках уже совершенно очевидным образом. Стивен Гомер вспоминает, что из-за стрижки почти под ноль Эндрю сделался похож «на главаря террористов перед проникновением на объект». Тем вечером, вспоминает Стивен, Эндрю был «как-то особенно взвинчен и агрессивен», тискался очень грубо, притворяясь, что это в шутку.

За восемь лет их знакомства Эндрю ни разу не позволял Стивену заплатить за трапезу, а тем вечером позволил. Потом они прогулялись по Кастро, держась за руки, и Эндрю рассказал Стивену о своей огромной любви к Дэвиду Мэнсону. «О том, что его любовь отвергнута, он не обмолвился ни словом, ни намеком». Стивен говорит, что той ночью Эндрю был откровенен, как никогда ранее, но при этом раскрылся перед ним такой стороной, о существовании которой Стивен даже и не подозревал: «Всегда представал таким приподнятым, жизнерадостным и всем довольным, а тут вдруг показал мне себя несчастным, озлобленным и озабоченным».

«Отверженный» стало уже прилипать к Эндрю как стойкое прозвище.

Последнюю платиновую кредитную карту Эндрю банк заблокировал. По двум картам он задолжал в общей сложности сорок с лишним тысяч долларов и в последнюю неделю своего пребывания в Сан-Диего был попросту неплатежеспособен. Эндрю Де-Сильва даже успел подать заявление о признании его банкротом. Получив поначалу отказ от American Express, Эндрю в последний раз в жизни включил умение блефовать и договорился с менеджерами платежной системы, чтобы ему в виде исключения разблокировали карту и позволили оплатить ею забронированный на пятницу авиабилет до Миннеаполиса, после чего и убрался от греха подальше в Сан-Франциско, откуда предстоял вылет. Однако в Сан-Франциско Эндрю принялся всем рассказывать о неотложных делах в Чикаго, в то время как в Сан-Диего все друзья были проинформированы о том, что он отправляется в Миннеаполис «уладить кое-что с Джеффом Трэйлом». Готовясь к отъезду, Эндрю принялся раздавать личные вещи.

Тому Идсу он, зазвав его к себе, предложил забрать пару туфель Ferragamo с пряжками. «Правда, с другой парой, под смокинг, расставаться отказался», — с явным сожалением вспоминает Идс. Другим приятелям Эндрю отдарил кому кашемировое пальто, кому модные свитера — все эти ставшие ненужными вещи из его прошлой жизни, в которой он еще не набирал вес, не брился наголо и не накачивался кристаллическим метамфетамином без всякого контроля над собой. Эрик Гринмен был очень даже доволен: «На правах сожителя по квартире я много всякого добра получил». Лишь многим позже Эрик, по его словам, стал догадываться, что «Эндрю таким вот образом со всеми нами прощался».

Вечером в четверг, 24 апреля, Эндрю устроил себе отходной ужин в «Калифорнийской кухне», заранее предупредив гостей, что денег на угощение у него нет и расплачиваться будет каждый за себя. Как следствие, на этой вечере присутствовали лишь старейшие и вернейшие друзья: Роббинс; Эрик Гринмен и Том Идс на правах последних сожителей; Кен Хиггинс, владелец светотехнической компании; Артур Харрингтон, юрист; и Доминик Андреаччо. Задним числом, говорит Доминик, он понимает, что крепкие объятия, которыми встретил и весь тот вечер одаривал его Эндрю, были «очень похожи на прощальные».

Настроение за ужином царило мрачноватое: казалось, Эндрю заживо устроил по себе поминки. Артур Харрингтон, пришедший с Хиггинсом и двумя бутылками шампанского «Вдова Клико», утверждает, что собравшиеся были между собой в лучшем случае едва знакомы, за исключением, естественно, собравшего их всех Эндрю: «Он был клеем, на котором держалась компания». Идс подтверждает: «Как минимум двое обратили на это внимание: Эндрю пытался избавиться от чувства одиночества». Энтони Дабьер, любимый официант Эндрю, написал протертой малиной по периметру блюда с шоколадным трюфельным тортом: «Бывай, Эндрю!» Когда пришел черед Эндрю поднять прощальный тост, он был решительно не в настроении и сказал непривычно тихим голосом, что отъезд вызывает у него смешанное чувство сладкой горечи, скучать он будет по всем, но больше всего — по Баркли, псу Эрика. По пути на выход Эндрю шепнул Хиггинсу, помогшему расплатиться: «К воскресенью какими-нибудь деньгами разживусь». По внешним признакам никто бы и не догадался, что билет до Миннеаполиса у него был куплен в один конец.

В пятницу утром Кен Хиггинс отвез Эндрю в аэропорт, и большую часть дороги они ехали молча. Однако уже позже, задним числом Кен вспомнит, что во время той поездки, да и раньше тоже Эндрю неоднократно с ненавистью отзывался о Джанни Версаче. Эндрю испытывал глубоко досаждавшую ему черную зависть к богатому и знаменитому итальянскому модельеру, который, по его словам, «взялся ниоткуда» и «тяжелым якобы трудом» сделался всемирной знаменитостью и иконой гей-стиля. Эндрю, по словам Хиггинса, называл Версаче «худшим дизайнером всех времен: претенциозным и помпезным, напыщенным и кичливым». Внешне Эндрю старался кипевшей в нем ярости не проявлять, но внутри, похоже, продолжал сводить счеты с миром. Однако же никто по-прежнему не понимал всей степени его маниакально-депрессивной невменяемости, и Эндрю без проблем проследовал на посадку на рейс 576 авиакомпании Northwest Airlines, который и доставил его в Миннеаполис точно по расписанию в 17:20.

25 апреля Эндрю прибыл в Миннеаполис, с собой у него была лишь вместительная черная спортивная сумка Tumi, в которую он упаковал наручники, видеокассеты с порно и пять ампул запрещенного стероида «МЛ-тестостерон» по 200 мг каждая. То, что стероиды были расфасованы в герметичные стеклянные ампулы, а не в пакетики, объясняет один дилер из Хиллкреста, свидетельствует об их высоком качестве и чистоте — это продукт «для высшего класса и яппи». Вероятно, Эндрю прихватил их с тем, чтобы перепродать и немного разжиться наличностью. Или же они предназначались в подарок Дэвиду в знак любви? Ведь Дэвид в последний год своей жизни фанатично качался и гордился набранной формой, хотя его друзья настаивают, что незаконных медикаментов он не признавал и не использовал. Единственное, что практически исключено, — это то, что сильно располневший и никогда не занимавшийся физическими тренировками Эндрю прихватил в дорогу стероиды для личного пользования.

В городах-близнецах[53] Эндрю ждали не больше, чем персонажа из старого скетча Билла Мюррея «Прилипала». Джефф с ним видеться не хотел. Дэвид — тоже. Как водится, ни тот, ни другой прямо в лицо Эндрю этого не говорили, но это было ясно и без слов.

«Очень мне дискомфортно из-за его приезда», — жаловался Дэвид по телефону Седрику Ракеру, своему бойфренду из Вирджинии. «Дэвида приезд Эндрю очень насторожил, — рассказывает Седрик. — Он подозревал, что Эндрю замешан в международной наркоторговле, возит контрабандой дурь из Мексики, да еще и связан, вероятно, с организованной преступностью. Я ему сказал: „Ну и зачем тебе тогда вовсе с ним возиться?“ Он ответил: „Потому что Эндрю хочет изменить свою жизнь и реально нуждается в моей помощи“».

Видимо, из-за чувства долга Дэвид и отправился встречать Эндрю в аэропорт — и тут же в очередной раз поддался его чарам, подкрепленным дарами, от которых Дэвид не смог отказаться. Пятеро его сослуживцев перед этим невзначай приглашали Дэвида составить им компанию за ужином в кафе «Соло», что через дорогу от его жилища. И они были немало удивлены, придя туда и обнаружив, что Дэвид уже там, на пару с Эндрю, и поджидает их у стойки бара. Линда Элуэлл, Лаура Буэр и Кэти Комптон в один голос утверждают, что Дэвид выглядел каким-то слишком притихшим. «Дэвиду явно было не по себе, — говорит Кэти Комптон. — Выглядел как пришибленный». Тут Эндрю его подначил: «Ну же, покажи им, что я тебе преподнес!» Выяснилось, что Эндрю привез Дэвиду в подарок золотые часы Cartier. «Они, правда, не новые, — заверил Дэвид компанию, — так, маленький подарок от Эндрю в благодарность за то, что я помог ему перевернуть всю его жизнь». Часы Cartier и вправду были «не новые», но и не ношеные, а просто завалявшиеся в закромах у Эндрю еще с тех пор, когда он повадился «подбирать всё, что с возу упало».

Что до Джеффа, то ему Эндрю оставил неделей раньше сообщение на автоответчике: «Буду в Миннеаполисе к следующим выходным, хочу увидеться». И, после паузы: «И да, ясное дело. Жду не дождусь встречи с тобой». Но Джеффу было из-за чего волноваться и без Эндрю. Его мать 7 апреля перенесла онкологическую операцию, и Джефф и его сестры съехались домой побыть с ней какое-то время. Там Джефф и признался младшей из своих старших сестер Кэнди Пэррот, с которой у него были наиболее доверительные отношения, что у него проблема и он хочет с нею посоветоваться. «Понимаешь, такое и раньше случалось, — объяснил он. — Приезжает Эндрю и хочет остановиться у меня на пару недель, а я занят, у меня есть парень, Джон, и я не знаю, как мне быть и что делать». До этого Кэнди, живущая в Остине, штат Техас, понятия не имела, что у Эндрю на Джеффа имеются какие-то виды, идущие дальше платонической дружбы. «Я никогда до этого не усматривала в их отношениях какого-то скрытого смысла», — рассказывает Кэнди. «Он всегда хочет от меня большего, чем хочу я сам, и я прямо-таки не знаю, что с этим делать», — жаловался Джефф Кэнди. Но ни о каком давлении со стороны Эндрю с целью втянуть его в наркобизнес Джефф сестре не рассказывал — только о «личных взаимоотношениях», которых от него домогается Эндрю. Кэнди дала Джеффу разумный сестринский совет: «Твой долг перед Эндрю — дать ему понять, что ты не свободен». Джефф, похоже, так и поступил, поговорив с Эндрю по телефону начистоту, и тот был, мягко говоря, не рад услышанному. Точнее говоря, между ними «вышла грандиозная ссора».

Поэтому Джефф замыслил уехать из города на выходные и за счет этого постараться избежать встречи с Эндрю. В субботу его бойфренду Джону Хэкетту, студенту Миннесотского университета, исполнялось 22 года, и он пригласил Джеффа отмечать день рождения за город с ночевкой. Они собирались остановиться в гостевом доме «Танцующие ветры» при козьей молочной ферме с сыроварней, предлагающем ночлег и завтрак. Эндрю же мог провести ночь на субботу на квартире у Джеффа в Блумингтоне — ключ он оставит под ковриком, — но Джефф всячески давал Эндрю понять, что на предстоящих выходных времени для личного общения у него не будет.

Вечер пятницы Эндрю провел в компании Дэвида. Многоквартирный дом «Гармония студий», где жил Дэвид, живо напоминал сцену из «Сайнфелда»[54]. Молодые горожане, включая «Кило» Бейла, барабанщика рок-группы Flip, жили в квартирах-студиях премиум-класса в дружеской атмосфере всеобщего веселья, регулярно забегая друг к другу в гости. Дэвид мог часто оставлять своего пса Принтса на соседа по холлу, художника-графика Перри Дель Джингаро. Дружил Дэвид и со старшей по дому Дженнифер Уайберг, которая, по словам Перри, когда-то взахлеб описывала ему Эндрю, друга Дэвида, как «очень богатого и очень интригующего молодого человека». При этом самого Дэвида Перри считал «очень разборчивым». И он, и Уайберг «почитали за честь», что Дэвид регулярно зовет их в гости: «Мы были единственными соседями по дому, кого он приглашал на свои вечеринки». В субботу Перри Дель Джингаро и Дженнифер Уайберг оба ехали в лифте с «Эндрю из Калифорнии», и опять же он предстал непривычно угрюмым и неразговорчивым.

В субботу вечером Дэвид и Эндрю отправились ужинать в популярный ресторан «Монте-Карло», а после ужина расстались. Побродив по барам, Эндрю опять остался в одиночестве. Похоже, что ночь с субботы на воскресенье он провел в квартире Джеффа в Блумингтоне, неподалеку от ТРЦ Mall of America, но прямых подтверждений этому нет. Скотт Карлсон, сосед Дэвида через стенку, был разбужен в три часа ночи громкими взвизгами из лофта № 404, где жил Дэвид, и продолжался этот скулеж до семи утра. Позже Карлсон объяснил полиции, что не придал этому особого значения, поскольку решил, что Дэвид «просто занимается сексом со своим гомосексуальным партнером». Позже утром Дэвид позвонил другу-юристу и отменил банкет, который у них был запланирован.

Около десяти утра в воскресенье Эндрю был на квартире у Джеффа, когда тому позвонил его товарищ по работе Джерри Дэвис и попросил напомнить Джеффу, что сегодня матч софтбольной гей-лиги с его участием. Джефф эти игры редко пропускал. Эндрю вежливо принял звонок, записал информацию для Джеффа в телефонном блокноте и подписался: «С любовью, Эндрю». Около 12:30 общий знакомый видел, как Эндрю и Дэвид заходят в магазин книжной и музыкальной продукции на Калхун-сквер в Аптауне.

Пребыванием в одиночестве дома у Джеффа Эндрю, похоже, воспользовался для обзвона друзей по Сан-Диего. Доминику Андреаччо он оставил сообщение, что надеется скоро увидеться с ним в Сан-Франциско. И впервые за месяцы он позвонил Норману Блэчфорду, чтобы попрощаться. Эндрю сказал Норману, что сознает теперь, что отношения между ними реально закончились, сообщил, что переезжает в Сан-Франциско и будет на связи. Блэчфорд был этим звонком малость озадачен: обо всём, что ему имел сообщить Эндрю, он знал и так.

Джефф предупредил Джона Хэкетта, что ему нужно переговорить с Эндрю о чем-то «весьма важном», но это займет всего полчаса. «О чем именно, Джефф не сказал, возможно, и сам точно не знал», — говорит Джон. Также Джефф сказал, что в понедельник и вторник его не будет на месте, поскольку ему нужно «провернуть важные личные дела». Хэкетт говорит, что подробностями интересоваться не стал, поскольку считал себя не вправе бестактным образом лезть в личную жизнь Джеффа. Следующим местом, где видели Джеффа, был матч по софтболу с участием Джерри Дэвиса, на котором он присутствовал среди публики, по большей части пришедшей поржать над «педиками с мячом».

Что касается Эндрю, то его в тот день второй и последний раз видел сосед Дэвида около 17:30. Мужчины столкнулись в лифте, но Эндрю был мрачен и не склонен к разговору. Джон Хэкетт, вернувшись в квартиру Джеффа около шести вечера, решил вздремнуть, и Джефф отключил звуковой сигнал у телефона, чтобы его не потревожить. Поэтому звонок Эндрю Джон Хэкетт проспал, а около восьми вечера Эндрю, не представляясь, оставил Джеффу голосовое сообщение и номер телефона Дэвида Мэдсона, сказав: «Позвони мне сюда, мне очень нужно с тобой увидеться». Джефф перезвонил туда незамедлительно.

Около девяти вечера Джефф сел в свою Honda Civic 1996 года выпуска и отправился в кофейню на встречу с Эндрю. С Джоном они договорились встретиться в интервале с 22:00 до 22:30 в «Веселых девяностых». Оказалось, не судьба.

Первый же удар молотком-гвоздодером по черепу Джеффа Трэйла оказался нокаутирующим. Молоток лежал у Дэвида на кухонном столе рядом с инструментальным ящиком, поскольку хозяин квартиры затеял кое-какой ремонт. Судя по всему, от первых ударов Джефф заслонялся руками, о чем свидетельствуют несколько кровоподтеков на левом предплечье и кисти. После того как Джефф осел на пол, убийца продолжил бить его молотком по лицу, голове и верхней части торса, нанеся в общей сложности двадцать семь ударов — часть бойком, часть гвоздодером. Точное время убийства — 21:55 — установили по разбитым то ли молотком, то ли при падении швейцарским наручным армейским часам Wenger.

Изучив входящие звонки, зафиксированные оснащенным АОН телефоном в квартире Дэвида, выяснили, что кто-то (предположительно Джефф) позвонил ему в 21:08 из соседней кофейни, где была назначена встреча Джеффа с Эндрю. Поскольку телефон с АОН был подключен к переговорному устройству у входа в подъезд «Гармонии студий», было также установлено, что вызов со входной двери поступил в 21:45. Дверь в подъезд с домофона квартиры Дэвида не открывалась, и Джеффу, позвонив, нужно было дождаться, пока тот, кто был в квартире, — Эндрю или Дэвид, который обычно как раз в это время отправлялся выгуливать собаку, — спустится и откроет ему.

Путь из квартиры Дэвида до выхода из подъезда занимает не меньше трех минут с учетом времени ожидания вызванного лифта. Так что разговор в квартире между убийцей и Джеффом был недолгим. Вмятина на стене слева от двери указывает, что один из ударов молотком пришелся мимо Джеффа. Как минимум один точный удар в голову был нанесен при все еще открытой входной двери, прежде чем ее, по свидетельству соседа, громко захлопнули, — отсюда брызги крови в холле и ошметки мозгового вещества на внутренней части дверной рамы.

Джесс Шэдоун, сосед по холлу из квартиры напротив, позже дал показания, что как раз в то время, когда пришел Джефф, слышал чей-то крик: «Вали отсюда нах!» Затем, по его словам, дверь с шумом захлопнулась, и послышались глухие шлепки, продолжавшиеся 30–45 секунд, а чуть позже — топотание в холле и шум воды. Он приоткрыл дверь, выглянул в холл, но там никого не было. Больше никто из соседей якобы ничего не видел и не слышал.

Когда Эндрю напросился на встречу с Джеффом воскресным вечером, финансовое положение было плачевным у обоих, хотя у Эндрю трудности были, конечно, много серьезнее. Джефф залез в долги, тратя непомерные деньги на дорогие игрушки: несколько телевизоров, караоке-приставка, навороченный блендер за 300 долларов, две дорогущих теннисных ракетки, несколько костюмов не дешевле 600 долларов каждый… В основном, конечно, Джефф задолжал родителям, но знающие люди в Сан-Диего, в частности Роббинс Томпсон, уверены, что как минимум несколько тысяч долларов он оставался должен и Эндрю.

Логично предполагать, исходя из этого, что Эндрю мог понуждать Джеффа к продаже на Среднем Западе поставляемых им стероидов, что сулило отличные барыши; или же Эндрю мог прибыть в Миннеаполис с намерением стребовать с Джеффа долг; или же, если на деле всё обстояло с точностью до наоборот, Эндрю мог предложить Джеффу стероиды в уплату собственного долга перед ним. При любом из этих раскладов важно лишь то, что Джефф отказался иметь дело с Эндрю — то ли как с другом, то ли как с деловым партнером, то ли как с бойфрендом, если Эндрю и правда продолжал на этом настаивать, как Джефф рассказывал сестре. В свои последние приезды Эндрю раз за разом пытался задержаться в Миннеаполисе подольше — и раз за разом нарывался на категорический отказ Джеффа.

Если Джефф не хотел иметь с ним ничего общего, а Дэвид в очередной раз ему отказал в интимной близости, у Эндрю были причины для глубокой озабоченности. Он щедро тратил на обоих массу времени, внимания и денег, и ему нестерпимо больно было осознавать, что оба его попросту использовали. Теперь же, когда он на полной мели, два самых дорогих ему в мире человека просто повернулись к нему спиной и бросили его на произвол судьбы тонуть в одиночку.

В то самое мгновение, когда Эндрю в приливе безнадежности вдруг схватился за молоток, в нем на полную катушку включились не только злоба и жалость к себе, но и хладнокровное волевое намерение любой ценой продолжить игру в наперстки с судьбой. Он не позволит этим неблагодарным списать его в утиль. Никто не смеет срывать маску с его лица. Он даже Норману Блэчфорду ни разу не позволил ни на йоту поставить его под свой эмоциональный контроль, а ведь Норман еще и удовлетворял все его материальные прихоти. Так как смеют какие-то Джефф и Дэвид выбрасывать его, как хлам, из своей жизни? И вот тут-то он внезапно и дал полную волю давно копившейся ярости.

Будучи многоопытным манипулятором и партнером, привыкшим доминировать над Дэвидом, Эндрю явно вознамерился и теперь взять его в оборот и убедить, что он всегда докажет: убийство Джеффа произошло в его присутствии и при его соучастии, — а то и просто повесит его полностью на Дэвида. Был он там или не был в момент убийства — между прочим, неизвестно до сих пор. Как и чем Дэвид смог бы оправдаться, какое алиби предъявить? В конце-то концов, Джефф убит в его квартире. Если же предположить, что Дэвид был в квартире в момент убийства, но так испугался, что побоялся вмешаться, — что также не исключено, хотя и выглядит маловероятным, — то почему тогда не разлаялся Принтс? Ведь должен бы был, по всем понятиям, даже несмотря на умение Эндрю обращаться с собаками и привычку Принтса к нему?

Первым делом нужно было избавиться от трупа под входной дверью. Удачным образом тело Джеффа упало на небольшой восточный ковер, постеленный в прихожей. В него труп и закатали, а затем затащили в жилую комнату, проволокли мимо обеденного стола и прислонили к стоящему в глубине дивану.

Квартира общей площадью около 80 квадратных метров представляла собой просторную студию практически без внутренних стен — полностью выгорожена была только ванная комната справа от входной двери. За ванной вдоль правой стены была оборудована кухонная зона, а большой обеденный стол посередине помещения, по сути, отделял кухню от гостиной. Спальня была отгорожена ширмой и располагалась в глубине квартиры, за гостиной. Диван стоял по-за столом в паре метров от него и служил еще одной импровизированной границей гостиной. Прислоненный к дивану труп Джеффа прекрасно просматривался и от входной двери, и отовсюду из кухни-столовой и гостиной. Торчащие из свернутого в рулон узкого ковра ноги были дополнительно обернуты грязно-белым вязаным шерстяным пледом.

Крови с пола вытирать пришлось немерено. Все тряпичные и бумажные полотенца кончились, а два комплекта следов — одни от босых ног, другие от обутых — так до конца устранить и не удалось, поскольку кровь успела въесться в паркет. Наручные часы и флотский перстень с тела Джеффа сняли и выбросили в мусорный пакет с затяжками вслед за окровавленной футболкой Banana Republic, молотком — орудием убийства и кровавыми полотенцами и задвинули пакет под стол. А вот про пейджер Джеффа забыли, и он будет еще пару дней то и дело понапрасну пищать на трупе, пока не разрядится.

Джон Хэкетт долго ждал Джеффа в «Веселых девяностых», удивляясь, куда тот запропастился, а в три часа ночи отправился к нему на квартиру. Будучи абсолютно не в курсе, что Эндрю гостит у Дэвида Мэдсона, позвонить туда сразу он не догадался. Проснувшись в восемь утра и убедившись, что Джефф домой так и не вернулся, Джон принялся обзванивать больницы и полицейские участки. Звонил он и Джеффу по рабочему телефону — там трубку не снимали. Весь понедельник Джон также пытался дозвониться Джерри Дэвису, ближайшему другу Джеффа по работе в Ferrellgas, но тот весь день обслуживал клиентов на выезде и к телефону, естественно, не подходил.

В полиции Блумингтона исчезновением Джеффа ничуть не заинтересовались и сказали Джону, чтобы связывался с родителями пропавшего, если знает их телефон, а если нет, то должно пройти семьдесят два часа с момента исчезновения человека, прежде чем они имеют право принять заявление. «Еще они мне сказали по-дружески, что Джефф — взрослый парень, ему двадцать восемь лет, и он имеет право делать что хочет и пропадать где заблагорассудится». Джон Хэкетт точно знал, что Джефф, как и он сам, не рассказывал родителям о том, что он гей, а потому звонить Трэйлам ему было неловко.

Бóльшую часть понедельника Джон провел на занятиях в университете и домой к Джеффу вернулся лишь около восьми часов вечера. «Всё было по-прежнему, точно так, как я оставил уходя, даже лампа над плитой осталась невыключенной», — рассказывает он. Порывшись в бумагах, Джон нашел банковские реквизиты Джеффа. Прослушав наконец сообщения на автоответчике и услышав приглашение Эндрю, Джон дважды набирал номер Дэвида, но там не ответили ни на первый, ни на второй, очень поздний звонок. Надежды переговорить с Джерри также не оправдались — тот по-прежнему не брал трубку.

Во вторник забеспокоились уже и на работе у Джеффа, а Джону удалось наконец переговорить с Джерри Дэвисом, но тот тоже никаких вестей от Джеффа не получал и находил это весьма странным. Джон продолжил названивать в больницы и в полицию, где нарвался-таки на лобовой встречный вопрос: «А что вы так волнуетесь? Он вам кто, любовник?» «Ну, в общем, да, — ответил Джон. — И его по-прежнему нигде нет. Хочу написать заявление о пропаже без вести». Умолял вмешаться в это дело полицию и Джерри Дэвис, но там им обоим жестко сказали: «Без заявления от семьи делать ничего не имеем права».

В понедельник не вышел на работу и Дэвид Мэдсон, что было особенно странно, если учесть, что на девять утра у него была назначена там важнейшая встреча. Днем Кэтлин Салливан, соседка по этажу, жившая через стену от него, на выходе внизу из лифта нос к носу столкнулась с Дэвидом и Эндрю. «Привет!» — с улыбкой сказала она. Дэвид ответил на приветствие как-то невпопад и, как ей показалось, «с раздражением или недовольством», а Эндрю и вовсе не поздоровался.

Во вторник утром Кэтлин Салливан за завтраком видела в окно, как двое мужчин выгуливают собаку поодаль у реки, и решила поначалу, что это Дэвид с приятелем вывели Принтса в привычное для выгула место. Но тут ее насторожило, что собаку держат на коротком поводке, чего Дэвид никогда раньше не делал. Она всмотрелась в пару повнимательнее, но рассмотреть ей удалось только, что собаку вел мужчина в одной рубашке не по сезону, а сопровождал его мужчина в теплой куртке. Понять же на таком расстоянии, Дэвид и Эндрю ли это с Принтсом или невесть кто еще, было решительно невозможно.

Тем временем на работе у Дэвида в John Ryan Company его коллеге и приятельнице Линде Элуэлл пришлось отвечать на звонок раздраженной и одновременно встревоженной заказчицы проекта из крупного банка, которая жаловалась: «Второй день не могу дозвониться Дэвиду. Он должен был ко вчерашнему дню подготовить техзадание, и вот, пожалуйста, — сорвал нам все сроки и пропал…» Линда пообещала заказчице, что они с Лаурой Буэр наведаются к Мэдсону домой и попробуют выяснить, куда он пропал.

В 12:15 Линда и Лаура постучали в дверь квартиры Дэвида, после чего Лауре послышалось внутри какое-то перешептывание. Внутри заскулил пес, но никто им так и не открыл. Линда, недавно ставшая свидетельницей того, как Дэвиду прямо у офиса попортили кузов машины, испугалась, что это Грег Нельсон добрался-таки до Дэвида, тем более что тревоги из-за его появления Дэвид не скрывал.

Женщины вернулись в офис и позвонили в полицию с заявлением о пропаже человека. Дамам в полиции отказать не посмели и предложили… подъехать к предполагаемому месту происшествия и обсудить всё на месте. Около 14:30 к дому Дэвида прибыл патрульный наряд в составе двух офицеров полиции, но идти дальше фойе и подниматься на этаж они отказывались. «Каких только отговорок не находили», — рассказывает Линда Элуэлл; пугали женщин то тем, что за сломанную дверь и замки в квартире Дэвида им придется платить из собственного кармана, то тем, что пристрелят хозяйскую собаку, если та на них хоть тявкнет.

Полицейские, впрочем, действовали строго по инструкции. Вламываться в частное жилище они, согласно правилам, могли только при наличии «веских оснований». Иными словами, им нужно было хоть какое-то объективное подтверждение обоснованности вторжения в квартиру без ордера на обыск или арест, которое впоследствии могло бы быть предъявлено ими суду в свое оправдание, случись конфуз. В данном конкретном случае никаких оснований для проникновения внутрь у полиции не было. Дэвида видели живым и невредимым еще накануне. Так что с обоснованием вскрытия квартиры дело обстояло куда сложнее, чем с Принтсом за дверью, насчет которого наряд сразу честно предупредил: «Дамочки, не беспокойтесь, если что, пристрелим пса, имеем право».

Линда и Лаура, напротив, вовсе не хотели брать на душу грех за безвинно убитого далматинца и потому оставили сообщение «комендантше» дома Дженнифер Уайберг с просьбой как можно скорее прийти с дежурными запасными ключами, а сами занялись вместе с полицией опросом проходящих мимо жильцов. Одна соседка сообщила, что видела, как накануне Дэвид выводил пса на прогулку, и это вроде бы успокаивало, однако Линда оставила для Уайберг повторное сообщение: «Нутром чую, что скоро сами будете всем домом проситься под охрану полиции». Тем временем о пропаже Дэвида сообщили Монике Сальветти. Моника пообещала приехать к нему на квартиру сразу после работы.

Тем временем около трех часов дня, по словам Джинджер Бек, обитательницы большой угловой квартиры на первом этаже с окнами, выходящими как на Вторую авеню, так и на Третью улицу, Дэвид и Эндрю проследовали к дому по другую сторону Третьей улицы. Был ли с ними Принтс, она не помнит, зато доподлинно помнит, что «лицо у Дэвида было всё в пятнах, будто зареванное, и весь он был раздерганный», а Эндрю «безостановочно жестикулировал и трещал как пулемет».

Старшая по дому Дженнифер Уайберг получила тревожные сообщения от Линды и Лауры около 16:00 и тут же отправилась разбираться на место, прихватив с собой для верности соседа Перри Дель Джингаро, также хорошо знавшего Дэвида. Уайберг громко стучала в дверь квартиры 404, просила Дэвида откликнуться, но ответом ей стал лишь знакомый лай Принтса на незваных гостей. Тогда Уайберг открыла дверь запасным ключом.

«Боже ж ты мой! — только и воскликнула она. — О Господи!» А что еще скажешь при виде выложенного будто напоказ трупа, завернутого в восточный ковер? Сначала у нее промелькнула мысль, что это не Дэвид, слишком уж тело раздавшееся, — но тут же она и поняла, что труп просто успел начать разбухать… «Что за сукин сын, — только и сказал Дель Джингаро, — что за сука убила Дэвида?!»

Уайберг отозвала Принтса на лестничную клетку и, пребывая в шоке, дожидалась, пока Перри Дель Джингаро рассмотрит всё поподробнее. Тот сразу увидел торчащие из ковра ноги в джинсах и белых теннисных туфлях и множество следов плохо замытой крови. Они вернулись в квартиру Дженнифер и сообщили о трупе в полицию по 911. Через четверть часа прибыли два патрульных офицера в униформах, ставшие первыми представителями полиции на месте преступления. В квартире Дэвида они пробыли ровно столько, сколько потребовалось для того, чтобы удостовериться, что труп там действительно есть и, судя по запаху, не первой свежести, а потенциальных подозреваемых, напротив, нет. Выйдя из квартиры, патрульные сообщили о находке в убойный отдел. Штаб-квартира полицейского управления, отметим, располагалась всего в нескольких кварталах от места убийства, в старом здании мэрии.

«Мы сразу поняли, что это, вполне вероятно, результат каких-то разборок между голубыми, — говорит сержант Боб Тичич, ветеран полиции Миннеаполиса с четвертьвековым стажем, явившийся по вызову в 16:55. — Комендантша знала, что квартиросъемщик — гей. Мы предположили, что это тело Мэдсона. А что мы еще могли предположить? Квартира его, на работу он не вышел — значит, он!»

Тичич вызвал экспертов-криминалистов — сфотографировать тело и прочесать квартиру. «Провели стандартный беглый осмотр. Они искали следы и улики, мы опрашивали соседей», — рассказывает он. На обеденном столе лежал бумажник Дэвида. В холодильнике стояли две тарелки с недоеденной пищей. Свет в комнате был оставлен включенным. На комоде в спальне были разложены пара наручников с ключами, ножные кандалы, два пустых винных бокала, два початых рулона скотча для воздуховодов, пузырек смазки For Play и еще два пакетика смазки Wet. Кроме того, на комоде, на прикроватной тумбочке и на полу под комодом были разбросаны скомканные обрывки использованной изоленты.

Рядом с комодом стояла черная дорожная сумка Эндрю с одеждой, порнографическим видео и стероидами. Но теперь к ее содержимому добавились пустая пистолетная кобура, разряженная обойма и коробка с пятнадцатью патронами Remington Golden Saber калибра 10 мм. Десяти патронов не хватало. Полиция предположила, что в комнате происходила сексуальная оргия, а сумка принадлежала Дэвиду.

В 17:00 Дженнифер Уайберг, как раз дававшей показания, позвонила Линда Элуэлл и стала настаивать, что главного подозреваемого долго искать не нужно, — это Грег Нельсон. Лично с Линдой Тичич смог побеседовать лишь около 19:00. Он сообщил ей, что предположительно Дэвида забили до смерти. А к самой Линде у него был лишь один вопрос: «Вы трогали дверную ручку? Поймите, это очень важно». Она заверила его, что не трогала. Через несколько минут ненадолго заглянул начальник Тичича лейтенант Дейл Барснесс. «Какое-то неимоверно зверское убийство, судя по тому, что осталось на месте преступления, — говорит он, — но при этом еще и гротескное: труп в ковер закатали, да так и не вынесли. Что-то убийце или убийцам помешало».

Ни мочи, ни фекалий на полу в квартире не было, а значит, пса благополучно выгуливали еще как минимум два дня после убийства. Эксперты-криминалисты выпилили образцы паркета с въевшейся кровью. Тело пока не трогали, ждали приезда судмедэксперта. Доктор Эрик Бёртон добрался к месту убийства лишь в 19:20, а до этого ковер не разворачивали, чтобы не потерять каких-нибудь волосков, волокон ткани и прочих бесценных следов убийцы. Время шло, и с каждым часом у полиции оставалось все меньше сомнений, что жертва убийства — Дэвид Мэдсон. А затем тело решили прямо в ковре отправить в морг и отложить окончательное опознание и подтверждение личности покойного до вскрытия.

Подруга Дэвида Моника Сальветти, государственный судебный защитник по роду занятий, заехала узнать, что с Дэвидом, как и собиралась, после работы. Ведь именно она как никто способна была указать полиции на ошибку и идентифицировать Джеффа, но ковер так и не развернули, а Монику даже в дом не впустили. Вместо этого сержант Стив Вагнер отвез ее на допрос в управление. Моника также первым подозреваемым назвала Грега Нельсона, но не преминула сообщить и о некоем Эндрю, темноволосом бывшем любовнике Дэвида из Калифорнии, который, похоже, замешан в каких-то «темных делах» и останавливался в гостях у Дэвида в минувшие выходные. Она изложила подробности их непростых взаимоотношений и сообщила, что знает, чем примерно они занимались на выходных, но вот фамилии этого Эндрю не помнит.

А тем временем Дэвид и Эндрю выехали из города на красном джипе Мэдсона и направились в северном направлении по тридцать пятому шоссе.

После процесса по делу О. Дж. Симпсона уголовно-процессуальные правила в части сбора доказательств изменились раз и навсегда. Дабы не претерпевать унижений в суде, подобных тем, которые вынесла сторона обвинения по делу Симпсона, несмотря на наличие целого букета косвенных улик, государственные прокуроры штатов и округов жестко взнуздали не в меру ретивых детективов и следователей-оперативников полицейских департаментов. Теперь для выдвижения обвинения в совершении уголовного преступления полиция должна была представить прокуратуре на порядок более веские доказательства виновности подозреваемого, а кроме того, полиции предписывалось неукоснительно соблюдать все процессуальные формальности во избежание всяческих ходатайств, протестов и отводов со стороны защиты в ходе судебных слушаний. Такая ситуация создала весьма напряженную атмосферу во многих полицейских подразделениях, мягко говоря, не способствующую эффективности оперативно-розыскных мероприятий. В данном эпизоде в первые, критические часы вместо того, чтобы хотя бы идентифицировать труп и объявить в розыск джип Дэвида Мэдсона, полицейские ищейки ретиво искали следы, нарывали улики и собирали свидетельские показания на месте преступления.

«Тело жертвы опознать, конечно, важно, — объясняет Тичич, — но нельзя и упустить ни малейшего следа, который может вывести на убийцу. Потому и пришлось действовать столь методично и кропотливо, чтобы ни единая улика не погибла и не пропала».

Поначалу даже подруга Дэвида Линда Элуэлл без колебаний подтвердила, что в ковре именно его труп. Но вскоре Линда засомневалась и сообщила об этом Тичичу: «Дэвид занимался бодибилдингом. Он бы не дался так просто взять и забить себя до смерти». Тем временем Моника предложила сержанту Вагнеру позвонить приятелю Дэвида, адвокату Джиму Пейну и узнать, не известна ли тому фамилия мутного дружка по имени Эндрю. Пейн ответил Вагнеру, что точного написания фамилии не знает, а на слух она звучит как «Кунанэн», но в компьютерной базе данных жителей Сан-Диего такой фамилии не обнаружилось. Тогда он позвонил Монике, и та подтвердила, что да, точно, фамилия то ли «Кунанен», то ли «Кьюннанен», что-то в этом роде, и посоветовала поискать что-нибудь похожее в записях картотеки у Дэвида в офисе.

Моника также сообщила Вагнеру, среди прочего, что Дэвид был светловолосым, а сзади так вообще блондином. В квартире Дэвида полицейские, однако, даже при всем желании не могли не заметить, что из верхнего торца свернутого в рулон ковра выбилась прядь темных, чуть ли не черных волос. После допроса Моники Вагнер немедленно связался по рации с полицейскими на квартире у Дэвида и сообщил им, что хозяин квартиры был белокурым, о чем те, впрочем, могли бы и сами догадаться, если бы удосужились рассмотреть развешенные по стенам фотографии. Более того, теперь выходило, что жертвой убийства пал не Дэвид, а, вероятнее всего, гостивший у него на выходных неустановленный брюнет по имени Эндрю.

«Господи помилуй, ну мы и вляпались! — воспроизводит Тичич ход своих дальнейших мыслей. — Когда Стив Вагнер получил и передал нам словесный портрет, до нас дошло, что никакой это не Мэдсон: волосы-то у трупа черные. Мы разом оказались в ситуации, чреватой серьезными последствиями. Если жертва не Дэвид, то мы не имели права вламываться в его квартиру без ордера на обыск». Вагнер еще несколько раз звонил Монике и уточнял детали внешности Дэвида. Линда Элуэлл также подтвердила Тичичу по телефону: «Блондин, голубоглазый, мускулистый». Тичич ей сказал: «Тогда, судя по вашему описанию, убит не Дэвид». В 20:00 тело отправили в городской морг. В 22:00 полиция покинула место преступления, решив отложить дальнейшие следственные действия до утра, когда будет еще и законный ордер на обыск. Семью Дэвида Мэдсона никто в известность так и не поставил.

Поскольку все допрошенные показали, что Дэвид был фанатиком бодибилдинга, полиция сочла, что найденные стероиды однозначно принадлежат ему. А поскольку соседи сообщили Тичичу, что видели Дэвида спокойно выгуливающим собаку уже после убийства, тот сделал дедуктивный вывод: главный подозреваемый — Дэвид Мэдсон.

Джерри Дэвис смог дозвониться Трэйлам только вечером вторника. Родители Джеффа предположили, что их младший сын мог сорваться в Техас к сестре Кэнди из-за того, что ему сделалось окончательно невыносимо в Миннеаполисе, но точных данных о местоположении сына у них не было. Джерри Дэвис тут же перезвонил в полицию Блумингтона, удостоверил, что родители Джеффа Трэйла никаких сведений о нем или от него не имеют, и договорился, что он и Джон Хэкетт явятся утром дать показания следователю.

А труп Джеффа между тем по-прежнему лежал, закатанный в ковер, в городском морге, когда во вторник 29 апреля 1997 года в 21:47 полиция Блумингтона, штат Миннесота, наконец объявила в розыск «без вести пропавшего Джеффри Аллена Трэйла», указав при этом в ориентировке еще и устаревшие данные о номерных знаках его зеленой Honda Civic 1996 года выпуска (надписи «Navy 91» на них больше не было). В ориентировке также сообщалось, что перед исчезновением Джефф собирался «встретиться в кафе со старым другом по имени Эндрю, который теперь сожительствует с другим человеком по имени Дэвид». В разделе дополнительных сведений был приведен номер домашнего телефона Дэвида Мэдсона. По этой ориентировке был объявлен розыск в пределах большого Миннеаполиса. Но полиция заверила Джерри Дэвиса, что, если до утра среды Джефф не отыщется, то он будет объявлен в общенациональный розыск.

В шесть часов утра в среду 30 апреля джип Дэвида Мэдсона был загнан на крытую автостоянку на Уотер-стрит на северо-востоке Чикаго. Водителя никто не видел. Тем временем в Миннеаполисе на 9:00 утра была наконец назначена аутопсия все еще официально не идентифицированного трупа Джеффа, на которой в качестве официального свидетеля от городской полиции присутствовал сержант Вагнер. Сержант Тичич тем временем, раздобыв номера телефонов родителей Дэвида Мэдсона в Висконсине, устремился к самому открытию в суд, где в 9:20 и получил официальный ордер на обыск квартиры Дэвида.

Когда тело убитого наконец извлекли из пропитанного липкой спекшейся кровью половика, судмедэксперты обнаружили в заднем кармане джинсов жертвы дешевый тряпичный кошелек, а в нем — документы на имя Джеффа Трэйла и сорок два доллара наличными. Окончательно всякие сомнения относительно личности убитого были сняты после того, как знакомые Джеффа опознали татуировку марсианина Марвина на его левой щиколотке, пирсинг в соскé и кольцо на пальце левой ноги. Содержимое бумажника подсказало следствию и адрес семьи Трэйла в Де-Калбе, Иллинойс, где местный капеллан римско-католической церкви на пару с офицером полиции тем же утром явились на дом к Трэйлам и сообщили им о том, что их сын убит.

Сержант Стив Вагнер вернулся со вскрытия и сообщил сослуживцам, что труп опознан: это Джефф Трэйл. В этом свете, исходя из всего, что он узнал накануне от Моники о взаимоотношениях между Эндрю и Дэвидом, Вагнер предположил: «Нутром чую, что Дэвид тут был вовсе не при делах. Боюсь, что скоро всплывет и его труп». Еще он вспомнил, что Моника упоминала о друге Эндрю, которого она называла только по инициалам: «Дж. Т.», — именно Джефф Трэйл и оказался тем самым другом Эндрю.

В ожидании Джерри Дэвиса, который должен был заехать за ним по дороге в полицию, Джон Хэкетт не удержался и еще раз в отчаянии набрал домашний номер Дэвида Мэдсона. Когда телефон зазвонил, Тичич, незадолго до этого явившийся на квартиру теперь уже с законным ордером на обыск и только что узнавший, что убитый опознан как Джефф Трэйл, трубку снимать не стал, но на индикатор АОНа посмотрел, да так и застыл при виде того, что там высветилось: «Джефф Трэйл дом». Звонок с того света? Тичич тут же отзвонил обратно. Хэкетт трубку поднял. «Это еще кто? Новый подозреваемый?» — пытался сообразить Тичич. Хэкетт тоже не мог взять в толк, с кем беседует. «Так мы и играли в кошки-мышки», — вспоминает Тичич. Поняв наконец, что разговаривает с полицейским, Хэкетт объяснил, что он тот, кто заявил в полицию Блумингтона об исчезновении Джеффа. Тичич об этом был не в курсе, что и не удивительно. Заявления о пропавших взрослых для полиции — нудная рутина: «Ежедневно поступает множество звонков о не вышедших на работу и не вернувшихся домой, и в 99,9 % случаев выясняется, что человеку просто всё надоело, вот он и решил скрыться».

Тичич расспросил Джона об отношениях между Джеффом и Эндрю, о татуировках Джеффа, и Хэкетт ему всё подробно рассказал. Тогда Тичич не стал скрывать правды: «Вообще-то не положено этого разглашать, но мы обнаружили труп, и похоже, что это Джефф». Джон Хэкетт был потрясен настолько, что дважды переспросил, прежде чем до него начало доходить, что произошло.

В утреннем выпуске версии Star Tribune для Миннеаполиса на седьмой странице вкладки с городскими новостями и событиями читателям предлагалось скупое сообщение о происшествии, положившем начало истории, которая скоро разрастется до колоссальных масштабов: «В Складском районе Миннеаполиса в квартире найдено тело мужчины. Полиция установила, что произошло убийство, и приступила к расследованию».

Тайна Джеффа, которую его сестры свято хранили от родителей, вышла наружу. В самых трагичных обстоятельствах, какие только можно себе представить, готовясь к получению из морга и погребению безбожно изуродованного тела зверски убитого сына и брата, семья Трэйлов, как единое целое, впервые должна была найти в себе силы смириться еще и с тем фактом, что Джефф был геем. Стэн Трэйл, порывшись в памяти, как раз и вспомнил объяснение сыном причин своего увольнения из дорожной полиции штата Калифорния: «Там не терпят людей с нетрадиционным образом жизни». Сегодня отец Джеффа говорит: «Но он же не сказал ни тогда, ни когда бы то ни было, что он и сам из этих людей. Ни матери, ни мне Джефф не говорил прямо, что он гомосексуал, хотя, как я теперь понимаю, намекал нам об этом всячески. Он никогда ничего от нас не утаивал, знакомил нас с откровенными гомосексуалами, просто я связи не улавливал. Это я уже о своем восприятии говорю. Он же всё делал, только что за плечи меня не тряс, чтобы я спросил его напрямую, настолько ему этого хотелось, — а я вот так и не смог. Возможно, что-то меня удерживало от этого на подсознательном уровне».

«Мне это приходило в голову, — рассказывает Энн Трэйл, — но была одна конкретная причина, по которой это у меня не укладывалось в голове, а именно то, что Джефф терпеть не мог людей с девиантным поведением: курящих дурь, да и пьющих тоже долгие годы. Я всё собиралась его спросить, но всякий раз думала: вот задам я Джеффу такой вопрос в лоб — а вдруг он после этого вообще со мной разговаривать перестанет? Я реально боялась его смертельно обидеть столь оскорбительным вопросом».

«Жуткое дело, — было первой мыслью сержанта Боба Тичича по завершении осмотра места убийства — квартиры Дэвида Мэдсона. — Как это дело распутывать? Чем всё это обернется?»

В расследовании убийства Трэйла, которое он возглавлял, Тичичу изначально была уготована роль «плохого копа». В глазах семьи Дэвида Мэдсона он предстал бездушным голубым мундиром, который как заподозрил с ходу Дэвида в причастности к убийству Джеффа Трэйла, так и продолжал уперто стоять на своем мнении. Почему? Да просто потому, что никаких свидетельств об обратном у него не было.

Упрямый и скрупулезный, высокорослый и лысоватый пятидесятидвухлетний Тичич за полжизни работы в полиции выработал характерную для старых служак манеру поведения в духе «Меня интересуют только факты». Речь его монотонна, а главное — создается полное впечатление, что Тичичу наплевать на то, как его грубая прямолинейность воздействует на собеседников.

Тичич пытался заручиться помощью Джерри Дэвиса в поисках Эндрю — в частности, просил Джерри поискать дома у Джеффа телефон Эндрю. Джерри поинтересовался, можно ли кого-то вообще теперь впускать в квартиру Джеффа. «Никаких ограничений, — сообщил ему Тичич. — Убийство ведь произошло не там». На вопрос, можно ли в таком случае провести в квартире генеральную уборку и всё отдраить, он также ответил утвердительно. «Но ведь Эндрю там тоже останавливался. Может, ванную не трогать хотя бы?» — спросил Джерри. Тичич ответил: «Нет-нет, отдраивайте всё спокойно». Но Дэвис решил не прислушиваться к совету Тичича: «Ванную я оставил как была и отдельную комнату, где раньше ночевал Эндрю, не трогал, а всё остальное мы тщательно вычистили»[55].

После того как Джерри Дэвис нашел в картотеке контактов Джеффа карточку на имя Эндрю Де-Сильвы с номером телефона в Сан-Диего, он же, по указанию Тичича, перепроверил все входящие междугородние звонки, сохранившиеся в памяти оснащенного АОН телефона Дэвида, и обнаружил там тот же номер, который был обозначен как «Эндрю». Позвонив по этому номеру в Сан-Диего, Джерри услышал сообщение автоответчика: «Вы позвонили Эндрю и Эрику…» — и далее сообщался номер сотового телефона Эндрю для срочной связи с ним. В среду напарник Тичича Пит Джексон связался с полицией Сан-Диего и попросил срочно установить местонахождение Эндрю, предупредив, что, возможно, он направляется к ним в город не один, а вдвоем с еще одним подозреваемым в убийстве. Коллеги из Сан-Диего сообщили точный местный адрес Эндрю — Робинсон-авеню, 1234 — и полное имя его сожителя — Эрик Гринмен.

Вагнер тем временем отправился к Дэвиду на работу, забрал для изучения картотеку контактов и попросил владельца фирмы Джона Райана проверить и в дальнейшем бдительно следить, не пользуется ли Дэвид или кто-то еще его корпоративными кредитными и телефонными картами. Чем больше Вагнер узнавал о Дэвиде Мэдсоне, тем меньше верил в то, что он соучастник убийства: «У меня складывалось впечатление о Дэвиде как о безобидном и миролюбивом парне, всегда готовом помочь друзьям, включая, увы, и Эндрю Кьюненена».

Лишь в среду около 21:00 Тичич наконец объявил автомобиль Дэвида Мэдсона в общенациональный розыск, но почему-то даже не упомянул в ориентировке о том, что Эндрю и Дэвид подозреваются в убийстве, и не просил задержать водителя и его спутника. И лишь в пятницу будет объявлен в угон пропавший автомобиль Джеффа и выпущен ордер на его задержание вместе с водителем и пассажирами. Иногда полиция умышленно не указывает имена подозреваемых, предположительно находящихся в разыскиваемых автомобилях, дабы их не спугнуть. Бывает и так, что точных имен разыскиваемых полиция не знает. В данном случае, говорит Стив Вагнер, «имел место промежуточный вариант». Тем временем машина Джеффа стояла себе преспокойно с воскресного вечера на улице в паре кварталов от дома Дэвида, но на нее не обращали внимания, поскольку Джефф буквально перед этим сменил номерные знаки, и их не успели занести в базу данных. Лишь в среду вечером полиция связалась с аэропортом Миннеаполиса на предмет проверки, не припаркован ли у них на стоянке джип Дэвида. Попытки выяснить, не вылетел ли Эндрю домой, предпринято по-прежнему не было. Зато Тичич позвонил шерифу округа Баррон, штат Висконсин, и попросил выяснить точный домашний адрес родителей Дэвида.

Кэрол и Говард Мэдсоны до сих пор не были поставлены в известность о том, что вот уже три дня как их сын исчез после того, как в его квартире было совершено убийство. В среду вечером, готовя ужин, Кэрол увидела по телевизору репортаж о расследовании убийства в многоквартирном доме в Миннеаполисе. Надо же, подумала она, дом один в один как у Дэвида, — но ничуть не встревожилась, потому что днем они получили от сына поздравительную открытку. Вот только отправлена она была в субботу.

В результате до Сан-Диего вести об убийстве Джеффа и объявлении Эндрю в розыск дошли быстрее, чем известие об исчезновении Дэвида — до его родителей. В четверг полиция Сан-Диего устроила облаву на Эрика Гринмена, который был не по-хорошему удивлен, когда на светофоре неподалеку от дома его машину со всех сторон заблокировали полицейские с мигалками и сиренами. Он честно рассказал полиции, что уже слышал об убийстве Джеффа от общего приятеля, и сообщил, что Эндрю живет под двумя фамилиями — Кьюненен и Де-Сильва.

Эрик утверждал, что Эндрю не склонен к насилию, а уж Джеффа он точно не мог убить, поскольку они с ним лучшие друзья. Также он сказал полиции, что в отношениях между Эндрю и Дэвидом доминирующую роль играл Дэвид, а потому можно предположить, что это Дэвид мог в припадке бешенства забить Джеффа до смерти, узнав, что тот встал между ним и Эндрю[56]. Эрик добровольно передал полиции телефоны и адреса всех знакомых Эндрю, но никто почему-то не только не сподобился испросить у него разрешения на осмотр их квартиры, но и не попросил ничего не трогать в комнате Эндрю во избежание уничтожения или загрязнения возможно находящихся там важных улик и вещественных доказательств.

Поначалу большинство знакомых отказывалось верить в то, что Эндрю даже чисто теоретически был способен на убийство. Джон Уэйнрайт, ближайший друг Джеффа, по собственной инициативе сразу же, как узнал об убийстве, дозвонился в полицию Миннеаполиса, чтобы сообщить, что Эндрю, по его мнению, на подобное не способен. Однако Рич Боннин и друг Дэвида адвокат Джим Пейн, прочитав об убийстве в квартире Дэвида в газете Star Tribune, считали иначе. После того как связь с Дэвидом у обоих пропала, они обратились в полицию, но там с ними разговаривать и делиться информацией не пожелали. «Все друзья Дэвида твердили полиции, что Дэвид и Джефф Трэйл прожили в одном городе полгода, и хоть бы что, — говорит Рич Боннин. — А стоило туда приехать Эндрю — и в те же выходные Джефф был убит. „Вам нужно искать Эндрю, это его рук дело“, — сказал я Вагнеру. А он мне: „Не подскажете в таком случае, куда мог подеваться Дэвид?“ — и всё тут».

Тичич был уверен, что рано или поздно Дэвид попытается вернуться домой. В четверг полиция взяла дом Мэдсона под круглосуточное наблюдение. Тичич позвонил Линде Элуэлл и предупредил: «Мы опасаемся, что у Дэвида суицидальные настроения. Если он вдруг позвонит, лучше сразу дайте мне знать». Моника Сальветти, сама будучи представителем судебной власти, была ошеломлена угрожающим тоном, с которым Тичич велел ей, если что, немедленно доносить ему.

Оскорбленными себя чувствовали не только Сальветти и Элуэлл, но и множество других друзей и знакомых Дэвида, с которыми полиция вела себя как с подозреваемыми в укрывательстве беглого убийцы. Также их огорчало, что полиция, похоже, сосредоточила усилия на розыске Дэвида, а не Эндрю, хотя Вагнер и уверял их, что это не так. «Знаю, что товарищи Дэвида по работе звонили в полицию и криком кричали на них: „Да относитесь же к этому как к исчезновению или похищению, наконец! Не способен он был убить и пуститься в бега!“, — рассказывает Моника, — а полиция отвечала: „Слушайте, нам виднее, поскольку нам известно намного больше, чем вам“, — то есть попросту посылала всех куда подальше. Главное же — интонация, с которой они с нами разговаривали. Они просто решили для себя, что убийца — Дэвид, и не нужно им было никаких дополнительных свидетельств и показаний».

Утром в четверг 1 мая Вагнер наконец сподобился позвонить Кэрол Мэдсон, матери Дэвида, и сообщить ей о пропаже сына. «Разговаривал он со мной очень обходительно, — вспоминает Кэрол Мэдсон, — старался беречь мои нервы. Сказал, что в квартире нашего сына обнаружен труп, и теперь они Дэвида разыскивают, чтобы с ним поговорить». К вечеру четверга семья Мэдсонов начала осознавать, что «жизнь Дэвида в серьезной опасности».

Тем временем в полицию позвонил и Грег Нельсон — и спросил, правда ли, что Дэвид Мэдсон убит. Дело в том, сказал он, что адвокат сказал ему, что если это так, то он, Грег, будет в числе подозреваемых. Так вот, чтобы исключить свою кандидатуру, он готов выслать по факсу копии авиабилетов, подтверждающих, что 23 апреля он вылетел к себе домой в Вашингтон, где теперь живет. Сообщив о своем алиби, Грег затем пожаловался полиции на то, что регулярно подвергался «психологическим и физическим нападкам» со стороны Дэвида. Это и другие свидетельства, накапливавшиеся у полиции «в порядке проработки садомазо-версии убийства», по словам Тичича, всё больше убеждали их в том, что Дэвид вполне мог быть соучастником убийства Джеффа: «Всем было известно, что и Мэдсон занимался садомазо, и Кьюненен занимался, и не первый год у них это продолжалось».

К тому моменту у Тичича были все формальные основания для выдвижения против Дэвида обвинения в убийстве. Стероиды в спортивной сумке, показания Эрика Гринмена о том, что Дэвид играл доминирующую роль в их отношениях с Эндрю, плюс факт близости между Эндрю и Джеффом в сумме давали веское подтверждение первоначальной версии полиции: убийство на почве ревности в гомосексуальном любовном треугольнике в состоянии аффективного приступа ярости, характерного для лиц, регулярно употребляющих стероиды. «Я сразу же подумал на Мэдсона, потому что тот перестал выходить на работу. Кроме того, тело, завернутое в ковер, — объясняет Тичич. — Там была и еще целая куча вещественных доказательств. И в крови они топтались, и тело спрятать пытались. Не верится как-то, что у Эндрю была возможность полностью контролировать Мэдсона сутками напролет, не давая тому ни единственной возможности убежать».

Тичич отправился в прокуратуру округа Хеннепин за ордером на арест Дэвида Мэдсона по обвинению в убийстве, и получил отказ. «Ну как же так, убийство произошло у него на дому, уже после убийства его видели разгуливающим по району. Мне казалось, есть все основания для выдвижения обвинения», — сетует Тичич. Вагнер же, в свою очередь, уже начал кое-что понимать об Эндрю и копать под него, внимательно выслушав еще раз показания Моники Сальветти.

В пятницу 2 мая следователей ждали сплошные разочарования: бывает так, что не задался день, и всё тут. С ордером на обыск Вагнер явился наконец в сопровождении двух техников-специалистов изымать и расшифровывать всё, что осталось на квартире у Джеффа Трэйла, и нашли там на автоответчике записи и принятого Эндрю входящего сообщения для Джеффа, и сообщения от самого Эндрю, адресованного Джеффу в воскресенье вечером. Вот только ни Джерри Дэвис, ни Джон Хэкетт не взяли на себя ответственности однозначно подтвердить, что голос на записях принадлежит именно Эндрю. Технические эксперты всё, что могли, там сфотографировали, пытались найти хоть какие-то отпечатки пальцев, но всё тщетно… Нельзя было позволять Джерри Дэвису проводить там генеральную уборку! Чудовищная ошибка следствия! Нет следов — нет оснований для возбуждения дела против Эндрю Кьюненена. На столь досадные препоны следователи в ближайшем будущем натолкнутся еще не единожды.

В Барроне тем временем Мэдсоны не слезали с телефона, пытаясь хоть что-то узнать о местонахождении Дэвида.

В Ла-Хойе полиция Сан-Диего оставила голосовое сообщение Норману Блэчфорду на телефоне в его старом коттедже на набережной, поскольку именно этот адрес был указан Эндрю Филипом Кьюнененом в качестве домашнего. Пыталась полиция связаться и с Марианной Кьюненен, но по указанному адресу в Ранчо Бернардо она больше не проживала: соседи сказали, что Марианна перебралась в Чикаго еще в декабре 1995 года. Из дактилоскопических данных удалось найти лишь один отпечаток большого пальца, снятый у Эндрю при получении водительских прав в Департаменте транспортных средств, — и всё. Больше нигде и ничего у правоохранительных органов по Эндрю Кьюненену не имелось, а по Эндрю Де-Сильве не имелось и вовсе ничего — и одно это усложняло работу полиции до крайности.

Но Тичич особо и не усердствовал в этом направлении, поскольку по-прежнему считал главным подозреваемым Дэвида Мэдсона, а возможным мотивом — гомосексуальные разборки, в частности из-за того, что кто-то от кого-то подхватил СПИД. Всплывали одна за другой и другие версии, по большей части со знаком вопроса: не рассказал ли Джефф Дэвиду какой-нибудь гадости про Эндрю, чтобы вбить клин между Эндрю и Дэвидом, из-за чего Эндрю психанул и убил Джеффа? Или же это Эндрю рассказал Дэвиду гадость про Джеффа — и Дэвид психанул?

В пятницу около 20:00 наконец обнаружилась Honda Civic Джеффа Трэйла, с воскресенья простоявшая у тротуара в двух кварталах от дома Дэвида. С момента убийства прошло уже пять суток, а полиция не продвинулась, по сути, ни на шаг дальше того, с чего начинала расследование во вторник, когда было найдено тело Джеффа. Но, что еще хуже, никто ни малейшего понятия не имел, где искать Эндрю и Дэвида.

Главной достопримечательностью округа Чисаго с населением в сорок тысяч человек является роскошный реабилитационный наркологический центр Hazelden Foundation, где проходили детоксикацию всяческие знаменитости: Кельвин Кляйн, Эрик Клэптон, Боб Паквуд, Лайза Минелли, Китти Дукакис. Неподалеку расположена бизонья ферма. А во всей остальной его части, простирающейся к северу от Миннеаполиса, округ Чисаго — просто тихая и живописная сельская местность с кукурузными, соевыми и ячменными полями, раскинувшимися среди озер.

Рыболовный сезон там открывается с мая, и утром в субботу 3 мая 1997 года заядлые местные рыбаки Кайл Хилкен и Скотт Шмидт отправились на предварительную разведку подходящего места для рыбалки на восточном берегу озера Раш, что в часе езды от Миннеаполиса. С тридцать пятого шоссе этого озера не видно, а чтобы на него попасть, нужно свернуть под развязку при съезде в Раш-сити и проехать несколько километров по проселку. Самым логичным местом для остановки на ночлег, как выедешь к озеру, выглядит заброшенный фермерский дом с красной черепичной крышей и башенкой на ней. Дом обшит допотопной ДСП, окна выбиты и заколочены досками. Участок позади дома ограничен сосняком, спереди — орешником. По соседству с домом стоит небольшой покосившийся сарай, а между двумя постройками насыпан гравийный проезд к крутому травянистому береговому склону, ведущему к расположенному метрах в пятидесяти ниже озеру.

Около 10:45 утра Хилкен и Шмидт проехали по этому проезду до края откоса и вышли осмотреться. Едва глянув сверху на берег, рыбаки бросились обратно к машине и вызвали полицию по 911. В нескольких метрах от воды лежал навзничь труп в джинсах и клетчатой фланелевой рубашке с вышибленным выстрелом правым глазом и широко открытым левым.

Дэвид Мэдсон был убит тремя выстрелами. «По-моему, его застали врасплох, — говорит сержант Тодд Райвард из управления шерифа округа Чисаго, возглавлявший наряд, выехавший на место происшествия. — Впрочем, у него остались характерные ссадины на левом мизинце и костяшках пальцев правой руки, как будто бы он пытался обороняться. Он получил две пули в лицо — в правый глаз и в правую щеку, — и еще одну в спину, между лопатками, которая навылет не прошла, а застряла в области грудины». На траве остался полукруг автомобильных следов от разворота, а тело, похоже, стащили вниз по склону от того места, где произошло убийство. Никаких документов, позволяющих идентифицировать личность, на трупе не обнаружили — только закладку из книжного магазина в Сан-Франциско. Также в траве рядом с трупом нашлись ключи и брелок для бесконтактного открывания дверей от его Jeep Cherokee. Сама машина была угнана.

Сержанту Райварду, огромному усатому медведю сорока шести лет, который вот уже семнадцать лет как «отвечал за все человекоубийства в Чисаго», труп «показался свежим». Глава убойного отдела полиции округа доктор Джон Планкетт, более двадцати лет проработавший до этого патологоанатомом и видевший на своем веку «сотни и сотни трупов», явившись на место преступления, наметанным взглядом определил, что смерть наступила за сутки, максимум за 36 часов до его появления.

Райварду хотелось как можно скорее установить личность убитого, и он сразу же отправил гонцов со сделанными полароидом снимками в расположенный за тридцать пятым шоссе крошечный городишко Раш-сити на предмет опознания трупа, если это вдруг кто-то из местных или из их знакомых. Никто там убитого не опознал. Около 19:00 тело отправили в морг, а поисковые работы на месте преступления затянулись до темноты. В траве рядом со следами автомобильных протекторов нашли стреляную гильзу от патрона Golden Saber калибра 10 мм. Вторую найдут через несколько дней при помощи металлоискателя втоптанной в землю, а третью не найдут вовсе. Пистолета на дне нигде поблизости обнаружить не удалось ни с лодки, ни призвав на помощь аквалангиста.

В субботу вечером из девятичасового выпуска новостей на Девятом канале о найденном трупе узнал Боб Тичич. В отличие от полиции Миннеаполиса, расследовавшей убийство максимально скрытно, дабы не спугнуть Дэвида, если тот надумает объявиться, полиция Чисаго, напротив, незамедлительно предала свое дело огласке в надежде, что кто-то из телезрителей опознает убитого. Едва досмотрев сюжет о неопознанном белом мужчине, погибшем от огнестрельных ранений и найденном на восточном берегу озера Раш, Тичич незамедлительно связался с Тоддом Райвардом, и они сверили записи. По полученному от Райварда описанию внешности выходило, что убит Дэвид Мэдсон, а совпадение марки и калибра патронов с найденными у него на квартире оставляло в этом совсем уже мало сомнений.

Предположительное время убийства — вторая половина дня пятницы, но официального заключения приходилось ждать до понедельника, когда судмедэксперт произведет вскрытие. Если время смерти подтвердится, это будет означать, что Дэвид и Эндрю провели вместе пять суток после убийства Джеффа Трэйла — но никто их почему-то не видел. Вагнер испросил разрешения поставить в известность семью Мэдсона.

В третьем часу ночи у Мэдсонов раздался телефонный звонок.

— Ральф? Это сержант Вагнер. — Ральф спустил ноги с кровати и весь напрягся. — Мне очень трудно вам об этом говорить среди ночи по телефону… Мы нашли Дэвида… убитым.

Помимо шока от утраты сына, Мэдсонов трясло от мысли, что их Дэвида могли подозревать в убийстве Джеффа Трэйла. Теперь же им предстояло убедиться в том, что Дэвид по какой-то причине почти неделю скрывался в компании убийцы, пока тот не прикончил и его самого.

Переговорив с Ральфом и еще немного поразмыслив, Вагнер подал запрос на объявление в общенациональный розыск Эндрю Филипа Кьюненена, он же Де-Сильва, вооруженного и очень опасного преступника, совершившего, по всем имеющимся у полиции данным, за последние дни два убийства в штате Миннесота; сообщалось также, что предполагаемый преступник может находиться за рулем похищенного у второй жертвы, Дэвида Мэдсона, автомобиля Jeep Grand Cherokee красного цвета, регистрационный номер 543 LUG. Вагнер также просил переквалифицировать джип из «отсутствующего» в «похищенный» в ориентировках для всех подразделений дорожной полиции, и сделать это как можно скорее, чтобы подключить к розыску все патрули страны. Лишь сутки спустя, около 23:00 воскресного вечера, снова заступив на ночное дежурство, сержант Стив Вагнер впервые связался с полицией аэропорта Миннеаполиса и попросил выяснить, не вылетал ли оттуда некто Эндрю Кьюненен или Эндрю Де-Сильва за последнюю неделю. И лишь через сутки оттуда пришел ответ: нет, не вылетал.

Почти неделю расследование, по сути, шло вхолостую из-за попыток выйти на след ошибочно принятого за главного подозреваемого Дэвида Мэдсона. И лишь после того, как и тот был найден убитым, шестеренки заскрипели. Вот только бесценное время на старте было к тому времени безнадежно упущено.

В понедельник утром в ожидании результатов вскрытия тела Мэдсона Тичич и Вагнер позвонили на работу в Сент-Пол Монике Сальветти и попросили ее подъехать в старое здание городской администрации в центре Миннеаполиса, где располагалось полицейское управление, чтобы помочь опознать черную дорожную спортивную сумку, найденную в квартире Дэвида, — ту самую, в которой были обнаружены наручники, кандалы, стероиды, порнография, кобура и початая коробка с патронами. Они, в общем-то, оба изначально не сомневались, что сумка и ее содержимое принадлежат Дэвиду, — более того, многие исходные предпосылки, на которых Тичич строил расследование порученного ему дела, как раз и базировались исключительно на основании содержимого найденной на месте убийства дорожной сумки.

«Вы имя владельца на бирке посмотрели, надеюсь?» — поинтересовалась Моника, указывая на багажный ярлык, прикрепленный к ручке сумки. Сняв ярлык, она раскрыла его — и сунула под нос Тичичу той стороной, где значилась фамилия владельца: Эндрю Де-Сильва. «Да что вы меня ставите в неловкое положение, — только и ответил Тичич, по ее словам. — Зря я вас сюда пустил».

Тодд Райвард тем временем помогал в Хейстингсе проводить вскрытие единственному на три округа полицейскому судмедэксперту доктору Линдсей Томас.

При вскрытии доктор Томас взяла пробы крови Дэвида и извлекла из головы ошметки свинца. С точки зрения судмедэксперта само по себе использование пистолета калибра 10 мм было весьма необычным. Из-за тяжести пуль их убойная сила значительно возрастает. Кроме того, использованные разрывные пули Golden Saber, подобные найденным в спортивной сумке, специально заточены под поражение на убой.

Также она взяла пробу стекловидного тела из глаза Дэвида. По ней можно точнее всего определить время смерти, поскольку при разложении клеток стекловидного тела выделяется и накапливается калий, и сравнение его содержания в стекловидном теле со стандартным уровнем калия в крови как раз и позволяет установить точное время смерти. Метод работает безошибочно, но только в течение недели после смерти, пока стекловидное тело не иссохло полностью. Однако доктор Томас по какой-то причине такого анализа не провела, а просто сохранила пробу. Некоторые судмедэксперты проводят такой тест в обязательном порядке; а некоторые — лишь при затруднениях с определением времени смерти более простыми способами. «Почему не проделала? Не знаю даже, — отвечает доктор Томас на вопрос, почему не стала дополнительно устанавливать время смерти по стекловидному телу. — Возможно, потому что это не самый надежный метод и в судах к нему относятся с недоверием, потому я его и не использую никогда, если экспертиза потребуется для суда».

«На самом деле нет ни одного достаточно надежного способа определить точное время смерти, — говорит доктор Томас. — Это Куинси[57] по телевизору легко удается да авторам детективных романов. Если же честно, то по-настоящему достоверно можно ответить лишь на два вопроса: „Когда обнаружили труп?“ и „Когда человека в последний раз видели живым?“ Поймите же все уже, что всё зависит от погоды; в этом-то и беда. В тепле труп разлагается быстро; на холоде может выглядеть свежим и через много дней после смерти. Многое еще зависит и от покрытия, на котором лежал труп, и от положения тела».

В акте вскрытия, однако, доктор Томас не дрогнув написала: «Дата смерти: 2 мая, пятница».

В тот же понедельник следователи из Чисаго по второму кругу допросили многих фигурантов дела, заведенного ранее полицией Миннеаполиса. Теперь расследованием дела занималось целых три полицейских управления (не считая Бюро уголовного розыска штата Миннесота).

Эрик Гринмен, последний сожитель Эндрю, перерыл весь дом, собрал все следы пребывания там Эндрю в большую коробку и преподнес ее полиции Сан-Диего: «Вдруг что из этого понадобится для его розыска». В коробке, среди прочего, нашлись документы на огнестрельное оружие с серийными номерами, кокаин и рецептурные наркотические лекарства. «Но самой ценной для нас находкой в этой коробке стала информация о порядке денежных сумм, проходивших через его руки», — говорит сержант Вагнер. Полиция нашла там копии всех документов на Infiniti, включая квитанцию, из которой следовало, что Эндрю не так давно продал эту дорогую машину за наличные, и плюс к тому — расписку в получении им 15 000 долларов от Нормана Блэчфорда. Кроме того, выяснилось, что по двум картам Эндрю исчерпал кредитные лимиты на общую сумму 20 000 долларов, а затем перестал оплачивать проценты, и его карты были заблокированы.

«Мы составили внушительный список телефонов из найденных там на разрозненных клочках бумаги и отдали на проработку специально созданной оперативной группе, — рассказывает лейтенант Дейл Барснесс из полиции Миннеаполиса. — Полагаю, все до единого, кто там значился, были взяты на заметку ФБР». Реакцией на происходящее стала паника в гей-сообществе. Эндрю был знаком с огромным количеством людей, и чуть ли не каждый думал про себя: «Не я ли следующий на очереди?»

В среду 30 апреля, еще до завершения идентификации тела Джеффа Трэйла, Эндрю, за ночь проделав путь в семьсот километров, въехал в Чикаго. Он поставил джип Мэдсона с 6:00 до 19:00 на крытую автостоянку неподалеку от фешенебельного квартала Золотой берег. Изящные особняки и роскошные квартиры с видом на озеро в шаговой доступности от шикарных магазинов и оживленных ночных заведений делали Золотой берег близкой и родной по духу площадкой для Эндрю. Ориентировался он там, вероятно, неплохо, поскольку, по его словам, неоднократно бывал в Чикаго, встречаясь со «старым другом-инвестором по имени Дьюк», а по другой версии — «крупным воротилой в сфере недвижимости».

В день, когда Эндрю прибыл в «город ветров», Мэрилин Миглин, постоянная гостья студии коммерческого кабельного телеканала Home Shopping Network (HSN), отбыла в Канаду презентовать линейку косметики и парфюмерии «Marilyn Miglin» на местном телевидении. Семидесятипятилетнему мужу, с которым прожила в браке 37 лет, — королю местного рынка недвижимости Ли Миглину — Мэрилин сказала, что вернется домой не раньше воскресенья. По всем рассказам эта супружеская пара была образцовой, у них было двое взрослых детей — Марлена и Дьюк. Жили Миглины на засаженном деревьями восточном отрезке Скотт-стрит, в двух соседних особняках, соединенных в задней части огромной общей кухней с панорамным окном, выходящим во внутренний сад, в двух кварталах к западу от озера Мичиган. К югу от дома Миглинов в нескольких минутах ходьбы, на Оук-стрит, находился принадлежавший Мэрилин институт красоты, а через дорогу от него — бутик Джанни Версаче.

Рядовым гражданам Чикаго фамилия Миглинов была не очень хорошо известна, зато в мэрии города она была постоянно на слуху — девелоперско-риэлторский холдинг Miglin-Beitler проектировал, застраивал или имел в управлении, по сути, все лакомые объекты в центре города. На пике успеха под управлением Miglin-Beitler находилось в общей сложности 3 млн квадратных метров недвижимости по всему Среднему Западу, из них около половины — в большом Чикаго. Никто в те годы не мог не заметить на подъезде к аэропорту О’Хара крикливый рекламный щит с мигающими рубиновыми тапочками и надписью: «Изумрудный город строили не мы, вот она и убежала! Миглин и Бейтлер».

Мэрилин Миглин — дама не менее напористая и амбициозная, но куда более публичная, чем ее склонный к уединению муж, — занимала высокие официальные должности в Чикагском бюро по организации съездов и туризму и Совете по экономическому развитию штата Иллинойс. На ниве службы гражданскому обществу она председательствовала в муниципальном совете Оук-стрит — улицы, на которой Миглины владели шестью торговыми площадями, где располагаются, помимо салона Версаче, еще и Prada, и Armani, и Barneys, — и Мэрилин сделала, как никто другой, многое для того, чтобы собрать миллионы долларов на возрождение этой улочки в качестве главного места сосредоточения элитных бутиков Чикаго. С недавних пор улицу даже стали неофициально именовать в ее честь Мэрилин-Миглинской.

Миглины были правоверными католиками — Мэрилин чешкой, а Ли литовцем по национальности, — и даже имели тесные связи с церковной иерархией. Урожденный Альберт Ли Миглин был одним из восьми детей шахтера-углекопа из глубинки Иллинойса и начинал свою карьеру с торговли кухонной утварью и блинным тестом по окрестным местам из багажника автомобиля. А его длинноногая жена Мэрилин Клецка, некогда танцевавшая в кордебалете, начала свою карьеру как раз с разработки грима для танцовщиц, который не течет от пота. Несмотря на, казалось бы, легкомысленную профессию, Мэрилин была девушкой крайне строгих нравов и далеко не сразу ответила на ухаживания будущего супруга, который в те годы предпочитал представляться по первому имени — как Ал. Впоследствии пара рассказывала, что на первом свидании Мэрилин была так напугана попыткой Ала поцеловать ее в губы, что тут же убежала домой и долго полоскала рот антисептиком. Через полтора месяца после этого они обручились.

Через десять лет после свадьбы у них появилась дочь Марлена, названная так отчасти в честь матери, отчасти в честь Марлен Дитрих, а затем и сын, получивший имя Дьюк в честь Джона Уэйна[58]. Двадцативосьмилетняя Марлена в декабре 1996 года вышла замуж и переехала к супругу в Денвер, а двадцатипятилетний Дьюк пытался оправдать свое имя, пробуя себя на ролях второго плана в Голливуде. Обосновавшись в Лос-Анджелесе, он прожил там шесть лет на пару с честолюбивым композитором Крисом Леннерцем[59], с которым познакомился в годы учебы в университете. И Марлена, и Дьюк по мере возможности помогали матери вести ее парфюмерно-косметический бизнес: Дьюк, в частности, иногда ездил вместо нее с презентациями косметики в Сан-Диего.

Ли был человеком тихим и въедливо-дотошным, всегда элегантно одетым и со свежим маникюром. Начинал он свою деятельность на ниве операций с недвижимостью в риэлторской фирме легендарного брокера-застройщика по имени Артур Рублофф[60], прозванного Мистер Недвижимость Чикаго, оставившего после своей смерти в 1986 году огромную компанию. Абель Берланд[61], вице-председатель правления Rubloff & Co., вспоминает, как, зайдя однажды в восемь утра в свой кабинет, застал там сидящего в ожидании его прихода незнакомца, которым оказался тридцатиоднолетний Альберт Миглин. «Кто вы такой и что тут делаете?» — потребовал объяснений Берланд. Миглин представился и объяснил, что никак не мог пробиться к Берланду на прием через секретаршу, потому и явился раньше нее, а вообще он пришел устраиваться на работу. Берланд указал ему на дверь, но не таков был прирожденный торговец Миглин, чтобы отступаться, и он разразился потоками красноречия, рассказывая, что «трудиться приучился раньше, чем начал ходить», — вспоминает Берланд. И действительно, за положенные-таки ему Берландом 250 долларов в месяц Миглин стал являть чудеса трудолюбия, работая с восьми утра до девяти вечера по шесть дней в неделю. «Говорю, уходя: „Доброй ночи“, — а Миглин всё работает, — вспоминает Берланд. — Но понятно, что на одной настырности и упорстве он бы на самый верх не выбрался; была в нем еще и какая-то особая цепкая устремленность».

«К сорока годам я хочу уже иметь какое-никакое, но именно что значимое положение в здешнем обществе, — делился Миглин с Берландом своими видами на будущее. — Хочу быть кем-то!» Когда Миглину было тридцать семь лет, он сказал Берланду, что хотел бы представить ему свою двадцатиоднолетнюю невесту по имени Мэрилин Клецка. «Привел он ее, — вспоминает Берланд, — представил, сообщил, что она подрабатывает моделью. Потрясающее впечатление на меня произвела эта девушка: предельно сконцентрированная и нацеленная на успех; видно было, что далеко пойдет. Сразу сказала, что собирается стать крупнейшим в мире производителем уникальной косметики собственной рецептуры». Кстати, именно невеста и убедила Ала Миглина сменить к их свадьбе первое имя на Ли.

Не имея на старте супружеской жизни «ничего за душой, кроме неисчерпаемой личной энергии, — рассказывает Берланд, — они купили за тридцать тысяч дом на Ближней северной стороне[62] и буквально собственными руками и сердцами превратили его в уютное семейное жилище». «Ли был оптимистом-прагматиком и свято верил в то, что у риелторского бизнеса большое будущее», — говорит Берланд. Хотя Миглины и приобретали всё больше и больше дорогих объектов недвижимости, деньгами они не разбрасывались. Помимо значительных активов, записанных на фирму Miglin-Beitler, у Ли и в личном портфеле имелся не один десяток домов элитной застройки на Северной стороне, в самом центре Чикаго. «Ли был живым воплощением американской мечты, — рассказывает его партнер Пол Бейтлер, сам живший тогда в куда более роскошном, чем Миглины, особняке, спроектированном Ричардом Мейером[63] в духе детального подражания Ле Корбюзье. — Они даже сами до конца не понимали, насколько они успешны».

Однако вместо того, чтобы наслаждаться возможностями для праздной жизни, Миглины неизменно вставали ранним утром и работали не покладая рук до вечера, когда собирались, обычно к шести часам, к позднему обеду у себя на кухне. Из прислуги у них было всего две приходящие уборщицы, что показательно, поскольку единственное, чем Ли был озабочен в доме, — это чтобы там всё блестело и нигде не было ни пятнышка.

Ли оплачивал все счета и улаживал все проблемы, касающиеся бизнеса и финансов, в том числе и компании Marilyn Miglin Cosmetics. Сама Мэрилин тоже была неутомимой труженицей, создательницей уникальных духов Pheromone стоимостью по 500 долларов за флакон объемом 30 мл, кумиром для тысяч преданных поклонниц из телеаудитории HSN. К 1994 году, последнему, за который имеются опубликованные данные, ее косметическая компания оценивалась в 25 млн долларов.

Многие, кстати, обращали внимание еще и на то, что на людях Ли Миглин всегда держится на пару шагов позади супруги.

Байеры, торговцы произведениями искусства, арендовали у Миглинов элегантный сдвоенный особняк на соседней Дивижн-стрит. Дом Байеров выходил задним двором на расположенный через переулок задний двор Миглинов, поэтому двум супружеским парам было не привыкать лицезреть друг друга, когда Миглины трапезничали в своей кухне-столовой, окна которой никогда не зашторивались.

Воскресным утром 4 мая, примерно в четверть девятого Байеры, собираясь в город на завтрак, вдруг услышали отчаянный стук в заднюю калитку, а отворив ее, увидели перепуганную Мэрилин Миглин.

— Стив, Стив, скорей сюда! У нас беда!

— Мэрилин, что стряслось?

— Я только что прилетела из Канады, а тут беда, — беспомощно твердила она. — Ли должен был меня встретить в аэропорту. Не встретил. И на звонки не отвечал. Я доехала на такси сюда, а тут его дома нет, а кто-то еще, кто-то другой тут точно был…

— Мэрилин, успокойся уже. Всё с Ли в порядке, сейчас отыщем, — пытался утихомирить ее Байер, но сам уже начал понимать, что дело плохо, пока Мэрилин тащила его за собой через разделявший участки проезд в сторону кухни Миглинов на их заднем дворе.

Вызвав полицию, Байер кинулся осматривать дом. «Что меня сразу встревожило, так это здоровый початый кусок свиного окорока на кости. Он лежал на письменном столе в библиотеке, и прямо на нем от него и отрéзали кусок — и воткнули нож в окорок. Даже тарелкой под него не озаботились. Боже мой, подумал я, это так не похоже на Ли. С этого момента мне стало предельно ясно, что случилось что-то очень нехорошее».

Байер отправился в ванную комнату, осмотр которой дал еще больше поводов для тревоги: «На беломраморной столешнице раковины лежал пистолет, а в самой раковине была сбритая двух-трехдневная щетина. У Ли Миглина волосы были светлые, а щетина в раковине — черная. Затем я глянул в ванну, а там на дне — несмытая грязная пена, а на полу между ванной и раковиной — пара скомканных влажных полотенец».

Поднявшись на третий этаж, Байер попал, как он понял, в гостевую спальню. Одежный шкаф там был распахнут, а хранившаяся в нем несезонная одежда и обувь Ли Миглина разбросана по полу. «Видно было, что в ней рылись, выбирая, что присвоить», — рассказывает он. Байер после осмотра ванной не сомневался, что тот, кто там брился и мылся, каким-то образом проник в дом Миглинов, но теперь он подумал, что этот человек может и до сих пор там находиться: «Я предположил, что этот наркоман или домушник вполне может сейчас где-нибудь прямо в доме отсыпаться».

Полиция всё не приезжала, и Байер, найдя ключи от гаража, отправился туда — проверить, на месте ли машины. Темно-зеленого «лексуса» в гараже не оказалось, а в джипе, которым обычно пользовался Дьюк, и стоявшем позади него серебристом «биттере», заглянув внутрь, ничего подозрительного Стивен не обнаружил.

Вернувшись к дамам, Стивен сообщил Мэрилин:

— Никого, только «лексус» пропал.

— О господи, не иначе как Ли вывезли в багажнике «лексуса».

— Мэрилин, не волнуйтесь так раньше времени. Возможно, с Ли всё в порядке, а мы неправильно интерпретируем то, что тут происходило, — успокаивал ее Байер. — В машине же есть телефон? Давайте номер.

Дважды позвонив на установленный в «лексусе» сотовый телефон, Байер в первый раз услышал стандартное «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», а вот со второй попытки — нечто диковинное: «Вызываемый номер недоступен, поскольку аппарат абонента находится за пределами штата». В этот момент как раз и подоспела полиция. Стивен сопроводил мужчину-полицейского по тому же маршруту, который перед этим проделал сам, попутно указывая, что и где в доме находится не на своих местах. Они снова едва не заблудились, когда переходили из одной половины в другую. Войдя в ванную, оба при виде пистолета на раковине ни на мгновение не усомнились в том, что он настоящий, боевой и имеет прямое отношение к случившемуся. «Согласен с вами, — сказал офицер. — Что-то тут очень скверное произошло. Вызываю подкрепление».

По вызову тут же прибыли еще четверо офицеров полиции, и один из них спросил, осматривали ли гараж. Байер ответил, что он туда заходил и обнаружил исчезновение «лексуса». Затем Барбара Байер взяла ключи, проводила двух полицейских к гаражу и впустила их туда через боковую дверь. Поначалу им также всё там показалось нормальным. После того как все трое уже вышли, Барбара вдруг спохватилась, быстро вернулась в гараж — и через секунду оттуда раздался ее пронзительный визг.

Из окна кухни Стивен Байер видел, как его жена в ужасе выскочила из гаража, опустилась на садовую скамейку и расплакалась. Он поспешил к ней. «Боже, Ли мертв», — только и сказала она. Байер хотел зайти в гараж, но полицейские его не пустили: «Не нужно туда больше заходить». Но он успел увидеть на полу под джипом оберточную бумагу и кровь, лужей вытекающую из-под нее. Внедорожник стоял в глубине гаража, а к правому переднему крылу был приставлен мусорный бак, который и заслонял тело. Из-за этого он при первом осмотре и не обнаружил ни крови, ни трупа.

— Я вернулась в гараж, потому что мне вдруг показалось странным, что там оберточная бумага валяется на полу, — сказала мужу Барбара Байер. — Ли ни в жизни бы так не намусорил. А дальше я просто приподняла бумагу за край, а под ней ноги торчат из-под машины!

Тут с мигалками и сиренами в проезд на гоночной скорости влетело еще несколько патрульных машин, и весь двор тут же наполнился людьми в форме.

Теперь страх обуял уже крайне зажиточный и эклектичный район Чикаго, где обитал Ли Миглин. Здесь на оживленных улицах зачастую перемешивались представители социальной элиты из числа жителей роскошных особняков, которыми были застроены тихие окрестные проулки, и любители прошвырнуться по барам. Впрочем, Золотому берегу было не впервой затаиваться в ужасе перед скрывающимися где-то поблизости виртуозными убийцами-маньяками, открывшими сезон охоты на мирных граждан. В 1966 году, убив в Чикаго восемь медсестер, Ричард Спек двое суток благополучно скрывался в старом отеле «Рэйли» на Дирборн-стрит, на месте которого теперь высится дорогое офисное здание, километром южнее дома Миглинов. В шести кварталах оттуда, на углу Стейт-стрит и Делавэр-плейс, в 1952 году был впервые арестован за вооруженное ограбление таксиста Джеймс Эрл Рей, будущий убийца Мартина Лютера Кинга. Вовсе в двух шагах от дома Миглинов, на углу Стейт-стрит и Дивижн-стрит, находится аптека Walgreens, одна из четырех, через которые в 1982 году продавался парацетамол с подмешанным «чикагским отравителем» цианистым калием, что привело к семи трупам. Серийный убийца-маньяк Джеффри Дамер единственную из своих семнадцати жертв мужского пола за пределами родного Милуоки снял в гей-кинотеатре Bijou на Уэллс-стрит, в пяти кварталах к западу от аптеки Walgreens. Ну и наконец «клоун-убийца» Джон Уэйн Гейси, на чьей совести и вовсе тридцать три трупа, занят был официально в период убийств на реконструкции пирожковой Winstons Doughnut House на углу Стейт-стрит и Дивижн-стрит в одном квартале от дома Миглинов. В завершение экскурса отметим, что, помимо богатой традиции серийных убийств, о которой предпочитали помалкивать, и богатства местных жителей, которое было вещью самоочевидной, Золотой берег пользовался репутацией района компактного проживания скрытых геев.

В случае с убийством Миглина, однако, у полиции поначалу не было ни малейшей зацепки относительно мотивов преступления и личности вероятного убийцы. Что это вообще такое? Мафия свела с ним счеты неизвестно за что? Месть каких-то личных врагов? Или, может, Миглин кого-то крупно подвел в какой-нибудь сделке с недвижимостью? Всё гадательно. Зато полиция быстро установила, что из дома убитого пропали несколько тысяч долларов наличными, два кожаных пальто (покойного и Дьюка), несколько дорогих костюмов, кое-что из не самых драгоценных дамских украшений и дюжина пар новых дорогих черных мужских носков Sulka.

В первые дни после убийства никто из соседей ни о чем необычном не сообщал. Мэрилин Миглин в последний раз разговаривала с мужем около 14:00 в субботу. Время смерти было определено экспертами как приходящееся на отрезок между 14:00 субботы и 06:00 воскресенья.

На месте преступления безукоризненный порядок остался практически не нарушенным: лишь лужица крови под трупом и несколько брызг на стене возле служебной двери. Несмотря на это, убийство Ли Миглина было чудовищно жестоким, самым изуверским из всех злодеяний Эндрю Кьюненена. Ли Миглин был найден лежащим на спине во всей одежде: темно-бежевой замшевой куртке и джинсах. Не хватало лишь одной туфли — опять же Ferragamo. Под трупом необъяснимым образом оказался тюбик гидрокортизоновой мази Dermarest. Поблизости лежали порнографические журналы для геев. Молния на джинсах Миглина была расстегнута, часть зубцов слева отсутствовала, но явных признаков сексуального насилия не было.

Ни тисненная белым по белому рубашка со стоячим воротником, ни белая майка под ней от порезов не пострадали, хотя Миглин получил множественные колото-резаные раны в шею и несколько проникающих ударов в грудь, два из которых — на глубину всего-то 5–6 см — достигли сердца и сами по себе были смертельными. Соответственно, во время убийства Миглин либо был без рубашки, либо рубашка была расстегнута и распахнута, либо задрана ему на голову, — но в любом случае Эндрю после убийства оправил и застегнул ее на трупе.

Смертельные удары были нанесены либо садовым сучкорезом, найденным в мусорном баке, либо отверткой, которую позже обнаружат окровавленной в угнанном «лексусе». Ноги Миглина были прочно связаны в области щиколоток оранжевым шнуром-удлинителем, обмотанным на восемь витков и завязанным двойным узлом. В рот вставлен кляп из белой садовой перчатки. В черепно-лицевой части тела Миглина насчитали под тридцать следов от ударов — гематом и рассечений; кровь из этих ран медленно просачивалась через множество слоев малярного скотча, которым была плотно и сверху донизу обмотана голова жертвы, что делало ее похожей на голову мумии, — правда, для ноздрей был оставлен просвет, и темя осталось незабинтованным.

Гематомы на трупе обычно не образуются; значит, побои по голове жертва получила заживо. «Он напал на него сначала с каким-то орудием — возможно, с бугельной пилой, которую нашли в мусорном баке, — рассказывает Нэнси Донахоу, гособвинитель штата Иллинойс, отвечавшая за прокурорский надзор за ходом следствия по делу Миглина. — Похоже, он бил его по голове рукоятью, отсюда и брызги крови на стене».

Этой же бугельной пилой Эндрю напоследок перепилил Миглину горло, чуть не отрезав голову: длина раны составила около 20 см, глубина — 5–6 см. Для надежности Эндрю швырнул Миглину на грудь два мешка цемента, переломав все ребра. Затем он прикрыл труп пластиковыми мусорными пакетами, а сверху — оберточной бумагой. Тело затащили под машину, рядом остались лежать мешки с цементом.

Следствие выдвинуло множество версий, вплоть до акта сексуального садизма, но правды мы, видимо, так никогда и не узнаем. Что бы там ни произошло, доподлинно известно лишь одно: убийца Ли Миглина не встретил сопротивления со стороны жертвы и отнюдь не торопился покинуть место преступления, а расправлялся с Миглином размеренно и в свое удовольствие. Возможно, Эндрю выбил из Миглина признание, что раньше следующего дня никто больше в доме не появится, под дулом пистолета. А возможно, что и сам Миглин ему об этом сообщил, зазывая в гости, — кто теперь узнает? А вдруг он Эндрю и вовсе пригласил к себе на целую ночь? Семья Миглина уверена, что Эндрю прослушивал записи на автоответчике и оттуда узнал, когда именно Мэрилин возвращается, — хотя и эта деталь в полицейских отчетах не зафиксирована и гласности не предавалась.

На протяжении трех дней — до утра среды — подозреваемых у полиции не имелось вовсе. Ни семья, ни близкие знакомые даже предположить не могли, кто вообще мог желать смерти Ли Миглину. «Все мы так скорбим по отцу, — сказал Дьюк Миглин, будучи не в состоянии даже заплакать, вскоре после того как примчался в отцовский дом около 16:30 в воскресенье. — Мы не знаем никаких подробностей случившегося и лишь продолжаем дозваниваться тем из членов нашей семьи, кто еще не в курсе».

Тем временем полиция допрашивала соседей и гадала, что в доме Миглинов вообще могло произойти, пытаясь сложить воедино обрывочные вещественные доказательства и показания.

Буквально через десять минут после передачи полицейскими по рации первого сигнала об обнаруженном трупе на месте убийства откуда ни возьмись нарисовалась и первая съемочная группа телевизионщиков. Действительно, сюжет об убийстве миллионера — где угодно лакомый кусок для журналистов, а уж в Чикаго так и вовсе прямой путь к победе над конкурирующими телеканалами. На следующий же день в репортажах, опубликованных газетами Chicago Tribune и Chicago Sun-Times, подробностей с места преступления оказалось настолько много, что в полиции Миннеаполиса, читая всё это, крайне удивлялись словоохотливости коллег из Чикаго и заявляли, что сами в жизни бы столь многого журналистам не разболтали. Читателям стали известны многие вещи, которых никто, кроме убийцы, и знать не мог: что труп был затащен под «биттер»; что вероятное орудие убийства — садовый секатор; что голова трупа обмотана малярным скотчем. Мэрилин Миглин в репортажах по горячим следам также выглядела слишком уж разговорчивой для убитой горем вдовы и наговорила больше, чем вся семья будет рассказывать впоследствии; в частности, репортеру Sun-Times она сказала, что убийца, вероятно, ночевал у них в доме.

Во вторник Sun-Times на первой полосе опубликовала, якобы со слов полиции, полную дезинформацию, что тело Ли Миглина «не меньше пяти раз переехали туда-обратно автомобилем, <…> а в довершение опорожнили на труп содержимое мусорного бака». А после этого шла абсолютно достоверная информация о том, что горло ему перепилили садовой пилой, а найденный в ванной комнате пистолет оказался пугачом[64].

В Чикаго глава городской полиции титулуется суперинтендантом, и, если судить по газетам, суперинтендант тех лет Мэтт Родригес был человеком весьма словоохотливым: «Есть такие аспекты в данном эпизоде насильственной смерти, которые указывают на то, что имело место применение кое-каких пыточных приемов», — сообщил он Sun-Times, но в конкретные подробности вдаваться отказался. Он также подтвердил газете приведенный в ранее опубликованном интервью с Мэрилин Миглин факт, касающийся того, что лицо ее мужа было «спеленато, как у мумии», а также и то, что преступник предположительно ночевал в доме.

Суперинтендант настойчиво давал понять: убийца прекрасно ориентировался в доме Миглинов и чувствовал себя там вполне комфортно, — как бы намекая, что полиция полагает, что жертва и преступник были давно знакомы. Что и не удивительно: ведь большинство убийств совершаются знакомыми потерпевших, а вовсе не первыми встречными. К тому же следов взлома или тайного проникновения в дом обнаружено не было. Ну и, конечно же, собака. По словам соседей, на незнакомцев она обычно лаяла, а в данном случае молчала — и при этом осталась целой и невредимой.

Всё, что было найдено на месте преступления — как в гараже, так и в самом доме, — определенно наводит на мысль, что там орудовал не залетный грабитель-беспредельщик, позарившийся на деньги и автомобиль, поскольку такой бы убил, обчистил дом и сбежал как можно быстрее.

А судмедэксперт Эдмунд Донохью к тому же обращает внимание на то, что убийство Миглина было «очень контролируемым, изощренным и злонамеренным. Он [убийца] хотел всячески продемонстрировать свою власть [над жертвой]».

Эти признаки заставили многих участников расследования предполагать возможность сексуальной подоплеки убийства. Садистские аспекты этого преступления вполне укладывались в типичную для серийных убийц канву: действуя из садистских побуждений, они часто повторяют действия, направленные на реализацию своих отвратительных фантазий. Видный эксперт-криминалист Грег Маккрэри, старший консультант Группы по оценке угроз безопасности жизни, а в прошлом — спецагент и научный руководитель спецподразделения ФБР по исследованию психопатологии криминогенного поведения, пишет, что подобные серийные маньяки-убийцы обычно «начинают со сговорчивых и податливых жертв — часто со своих сексуальных партнеров, готовых к удовлетворению их фантазий. Они находят кого-то, кто подписывается на секс со связыванием и пытками, затем доходят со своей жертвой до предела, после которого та больше не может выносить подобного обращения, а садистские желания агрессора начинают оставаться неудовлетворенными и накапливаться. Ближе к тридцати годам садистские фантазии у них принимают уже выраженную и сложившуюся форму, и с этого момента они начинают возбуждаться и резонировать на этой ноте; им становится просто жизненно необходимо претворять все эти задумки в жизнь, а вот желающих подвергаться истязаниям всё не находится. И тогда они пускаются во все тяжкие и совершают похищения, изнасилования или убийства. Ну и по статистике смертность в результате пыток подневольных жертв на порядок выше, чем вследствие пыток, претерпеваемых добровольно».

Маккрэри также указывает на возможность наличия у садиста смешанных мотивов: стремление к сексуальному удовлетворению не исключает корыстных побуждений, что может приводить, например, к вымогательству денег под пытками. То, что было проделано над Миглином, например, классифицируется ученым как «окно в мир маниакальной фантазии [убийцы]». Но даже и психологическая мотивация маньяка может быть смешанной. Надругательство над лицом жертвы с причинением увечий — верный признак сведения личных счетов. Маккрэри пишет: «Изуродованное до неузнаваемости лицо жертвы — многократно подтвержденный признак того, что она выбрана не случайно. От уничтожения лица жертвы маньяк-убийца получает дополнительное удовольствие к тому, что он испытывает от уничтожения человека как такового». Если же лицо жертвы маскируется, то это, напротив, означает, что ничего личного против истязаемого насильник не испытывает, а жертва выбрана случайно. Тут, правда, в нашем случае налицо парадокс: с одной стороны, Миглин был затерзан в импровизированной маске, а с другой — лицо его было также жестоко изуродовано. Судмедэкспертиза насчитала у него пятнадцать серьезных черепно-лицевых травм.

До ночи со вторника на среду полиция пребывала в тупике. Множились и расползались всевозможные слухи: не мафия ли заказала Ли Миглина? знаком ли был Миглин с убийцей? И чем плотнее полиция засекречивала ход расследования, тем больше плодилось самых невероятных домыслов.

Через трое суток после обнаружения тела Миглина патрульная Олив Дики обратила внимание на красный Grand Jeep Cherokee с тремя штрафными квитанциями за неправильную парковку, «всего в восьмидесяти пяти шагах» за углом от дома Миглинов. Решив пробить его номер MN 543 LUG по базе данных, она вытянула счастливый билет: джип принадлежал Дэвиду Мэдсону и был объявлен в розыск полицией Миннесоты с указанием, что машина похищена находящимся в розыске вооруженным и очень опасным подозреваемым в двух убийствах по имени Эндрю Филип Кьюненен.

История принимала новый и сенсационный оборот, поскольку два предыдущих убийства, считавшихся поначалу «криминалом местного масштаба» и к тому же сугубо внутренними разборками между голубыми, вдруг как из катапульты взлетали на высокую орбиту подозрений в сомнительной тайной жизни лиц богатых и знаменитых. Первый вечер, однако, прошел спокойно. С джипа на месте сняли отпечатки пальцев, а затем отвезли его на эвакуаторе на детальный досмотр. В машине нашли множество личных вещей, предположительно Дэвида Мэдсона, а также атлас-путеводитель по Чикаго с пометками на странице с подробной картой Золотого берега и экземпляр журнала Out[65]. Однако самым интересным из найденных в джипе вещественных доказательств, вероятно, стал корешок квитанции об оплате парковки, из которого следовало, что Эндрю первый раз загнал джип на крытую автостоянку на северной набережной реки Чикаго в паре километров к югу от Золотого берега в предыдущую среду 30 апреля, в 06:08 утра, то есть примерно через двенадцать часов после обнаружения накануне в Миннеаполисе трупа Джеффа Трэйла. Именно эта квитанция впоследствии поставила под серьезные сомнения результаты экспертизы, датировавшей смерть Дэвида Трэйла пятницей 2 мая.

Наутро СМИ с жадностью набросились на эту историю и принялись ее смаковать, но полиция Чикаго продолжала стойко хранить молчание. В Миннесоте же, куда чикагские журналисты сунулись было за отсутствием внятной информации от местных правоохранительных органов, полиция продолжала исходить из того, что мотивом первых двух убийств являлся либо «гомосексуальный любовный треугольник» (к великой досаде родных Мэдсона и Трэйла), либо месть Эндрю своим любовникам за то, что он посчитал себя ВИЧ-инфицированным, что успело сделаться предметом глумливых насмешек над полицией в ЛГБТ-прессе[66]. Нет, однако, никаких сомнений, что добавление к списку жертв пожилого, богатого и респектабельного бизнесмена, коим являлся Миглин, быстро придало делу общенациональный резонанс — и в СМИ, и в правоохранительной среде. Немало поспособствовали этому и действия шерифской полиции крошечного округа Чисаго.

В среду, в шесть часов утра, сержант Тодд Райвард, будучи на дежурстве у себя в отделе в Чисаго, узнал, что разыскиваемый ими красный джип найден, — но узнал он об этом из чикагского выпуска теленовостей NBC, а вовсе не от коллег-полицейских из Чикаго. В дальнейшем это вошло в систему: полиция Чисаго так и продолжала узнавать о развитии событий в рамках напрямую касавшегося ее дела поначалу исключительно из СМИ. В данном случае Райварду повезло в том плане, что он был лично знаком с репортером NBC, тут же позвонил ему и узнал много нового и интересного: и о возможной причастности Эндрю к убийству Миглина, и о том, что, бросив джип, Эндрю теперь, вероятно, продолжил свое турне на украденном из гаража Миглина «лексусе». Попозже тем же утром Райвард связался с полицией Чикаго, и там ему все изложенные журналистом факты доподлинно подтвердили. А ближе к обеду Райварду позвонила из Сан-Франциско Карен Лапински и сообщила, что по почте пришел счет за многочисленные междугородние звонки, которые совершал от них Эндрю, а сверх того детально изложила Райварду выводы, к которым успела прийти, тщательно проанализировав взаимоотношения между Эндрю и Дэвидом.

Особо не заморачиваясь и будучи настроены весьма решительно, шериф Рэндал Швегман и сержант Тодд Райвард в тот же день отправились к прокурору округа Чисаго за ордером на арест Эндрю Кьюненена по обвинению в убийстве. Прокурор Джеймс Рейтер их внимательно выслушал, согласно кивая, а затем удивленно вскинул брови: какой ордер? какой арест? В Миннесоте же даже смертной казни не предусмотрено! А потом, подозреваемый уже понаделал дел в большом городе, а там свои прокуроры и свои стандарты выдвижения и признания обвинений, там с такими одними лишь косвенными уликами дело не пройдет, нечего и пытаться. Но Швегман и Райвард проявили настойчивость и убедили-таки прокурора, что и прямых улик у них достаточно: тут и патроны из дорожной сумки Эндрю, найденной в квартире Мэдсона, полностью идентичные с пулями, извлеченными из тела того же Мэдсона, и его красный джип, обнаруженный неподалеку от дома Миглина, — куда уже больше?

«Мы получили достаточно веские основания, — рассказывает окружной прокурор Рейтер. — Да, это было лишь началом нашего общего с полицией расследования, но главное тут было в том, что мы убедились: чем дальше, тем больше будет находиться неопровержимых улик против подозреваемого!»

У шерифской полиции округа Чисаго были и более веские основания для выдачи ордера на арест Кьюненена: это открывало дорогу к привлечению к делу ФБР. Обычно дело об убийстве остается в юрисдикции того штата, где оно совершено. А вот если подозреваемый пускается в бега и ускользает за границы штата, чтобы скрыться от правосудия, это служит основанием для выпуска федерального ордера на его арест и дает возможность ФБР подключиться к поимке беглого преступника.

В данном случае, по мнению главы отдела тяжких насильственных преступлений ФБР Роя Тубергена, в Чисаго «зарвались, выдвинув такое требование». Возможно, это и так, тем более что в ФБР к тому времени уже обратили внимание на начавшуюся серию убийств и стали отслеживать развитие событий на самом высоком уровне. Уильям Эспозито, занимавший весной и летом того года пост замдиректора ФБР, вспоминает: «Мне позвонили из нашего оперативного штаба и сообщили, что происходит что-то неладное: два подряд убийства в Миннесоте, очевидно взаимосвязанные, а следом третье. Думаю, наши оперативники уже начали складывать все эти эпизоды воедино».

«В Миннесоте убийства — гораздо большая редкость, чем в Чикаго или на Восточном побережье, — говорит помощник замдиректора ФБР Роджер Уилер, — поэтому убийство в столице штата, а следом второе в ее окрестностях, совершенные, судя по всему, одним и тем же человеком, не могли не вызвать у нас всеобщего интереса». Ну а после расправы над Миглином, говорит он, «у нас вырисовался убийца, только что проехавшийся по трем штатам и трем юрисдикциям. Мы подумали, что из-за такой скорости передвижения по стране, которую демонстрирует этот Кьюненен, он заслуживает самого пристального внимания с нашей стороны, и тут же занялись отслеживанием всех его перемещений с самого начала».

Но в ФБР, памятуя о том, что в Миннесоте смертной казни не предусмотрено, не собирались попусту разбрасываться ресурсами. Райвард охарактеризовал позицию «федералов» следующим образом: «Они нам говорят: „Мы не собираемся в эту передрягу впутываться без твердых гарантий“. Перевод на общедоступный язык: „Ради того, чтобы просто впаять кому-то срок за убийство, мы даже задницу от стула не оторвем“». ФБР требовался не только законный ордер на федеральный розыск с вескими обоснованиями, но и «чуть ли не расписка от нас, что после поимки преступника мы предъявим ему обвинение в убийстве первой категории при отягчающих и экстрадируем его». Иными словами, прокуратура Чисаго, первой выдвинувшая обвинение против Кьюненена, должна была пообещать ФБР, что не будет настаивать на доведении его дела до суда, а выдаст властям штата Иллинойс, где его приговорят к высшей мере наказания.

В Миннеаполисе тем временем новость о том, что джип Дэвида Трэйла найден за углом дома Ли Миглина, произвела эффект взорвавшейся бомбы. Все гипотезы и версии рухнули как карточный домик. «Мы, значит, думаем себе, что голубые любовники Джефф и Дэвид перегрызлись из-за Эндрю, а он из-за этого психанул и обоих порешил, и тут вдруг — убийство миллионера в Чикаго и еще одна похищенная автомашина, — говорит сержант полиции Миннеаполиса Стив Вагнер. — С этого момента в дело активно вмешалось ФБР, и оно пошло раскручиваться на полную катушку».

С этого дня вся картина дела и его расследования полностью переменилась. После того как бразды правления перешли в руки ФБР, обычное полицейское расследование переросло в общенациональную охоту на находящегося в федеральном розыске особо опасного преступника. Бюро незамедлительно задействовало все имеющиеся в его распоряжении технические средства, включая компьютерный отдел и его аналитическую систему Rapid Start[67], в которую стали стекаться все ниточки, способные вывести на Эндрю Кьюненена. Что касается оперативной части, то она была передана спецгруппе по розыску особо опасных беглых преступников в составе спецотдела «Безопасные улицы», обеспечивающего скоординированную работу федеральных, региональных и местных властей, представители которых собраны там под единым началом ФБР, что позволяет организовывать согласованный розыск особо опасных беглых рецидивистов в масштабах всей страны. Подобные спецподразделения, помимо прочего, способствуют гашению межведомственного соперничества и налаживанию сотрудничества между правоохранительными органами разных уровней и юрисдикций — а это всегда проблема щекотливая.

Поскольку цепь кровавых преступлений Кьюненена потянулась из Миннесоты, общее руководство было поручено Объединенной спецгруппе штата Миннесота, которую возглавили на паритетных началах Ли Урнесс со стороны Бюро уголовных расследований Миннесоты и Кевин Рикетт со стороны ФБР.

Главная задача ФБР при розыске беглеца — не сбор улик и не определение мотива. Бюро заботят лишь местонахождение и передвижения подозреваемого, поскольку задача стоит одна — как можно скорее его поймать. Попутно агенты, задействованные в розыске, обычно узнают много полезного, но, если эта информация не служит напрямую делу скорейшего обнаружения и задержания разыскиваемого, они вполне могут ее попросту игнорировать. Характер личности в расчет не берется. «Наша единственная задача, — говорит Кевин Рикетт, — заключается не в выяснении того, кто такой этот Эндрю Кьюненен или что он дальше затевает. Наша единственная задача — его скорейшее задержание и препровождение под арест». В случае с Кьюнененом эти самые шоры «наше дело — только розыск» вылились, однако, в сотни бесполезных допросов, проведенных сотрудниками ФБР, в то время как действительно важные следы были упущены из виду или проигнорированы.

Тем не менее полиция Чикаго и других юрисдикций получила мощнейшее подкрепление в лице ФБР с имеющимся в его распоряжении изобилием технических средств.

В четверг 8 мая в материале, посвященном последствиям обнаружения красного джипа, Chicago Tribune высказала следующее мнение: «Если представляющиеся крайне тонкими нити все-таки выведут полицию туда, куда кое-кто из них надеется, следователям потом еще придется немало поломать голову над тем, как увязать убийство семидесятидвухлетнего [sic] Миглина с предшествовавшими убийствами двух молодых людей». Но пока что власти Чикаго на этот счет не особо тревожились, видимо, не отдавая себе отчета в том, что вступили на политическое минное поле, коим является расследование дела откровенного гомосексуала и предположительно проститута, убившего двух своих молодых бывших любовников, а на роль следующей жертвы выбравшего богатого и влиятельного бизнесмена с высокими связями в политических кругах и супругой, именем которой называют улицу модных бутиков.

Как правильно подметил Пит Джексон, напарник Боба Тичича: «В Чикаго начали понимать, какого жару задал этот парень, лишь после звонка из архиепархии с вопросом от имени кардинала о том, как движется расследование».

Эндрю снова имел серьезное преимущество перед преследователями. В воскресенье вечером он благополучно выехал из Чикаго на «лексусе» Ли Миглина. Но на этот раз за ним уже следило ФБР, а там как раз появилось новейшее высокоточное аппаратное и программное обеспечение для отслеживания перемещения автомобилей с включенными сотовыми телефонами под кодовым названием «Спинорог». «Лексус» Миглина как раз таки был оборудован сотовым телефоном, вот только Эндрю им толком пользоваться не мог, поскольку не знал ПИН-кода, необходимого для полнофункционального доступа к устройству. Тем не менее телефон активировался, вероятно, одновременно с включением зажигания. После этого Эндрю дважды безуспешно пытался с него звонить: в 23:25 в субботу и в 12:37 в воскресенье и еще два раза в воскресенье вечером.

Звонки были зарегистрированы, и стало понятно, что Эндрю направляется прямиком в город Нью-Йорк. «ФБР как раз только наладило систему слежения за звонками по сотовой связи, — рассказывает сержант Тодд Райвард из Чисаго. — Со мной связался Ли Урнесс[68] и сказал, предупредив, что это совершенно секретная информация, что они теперь имеют возможность перехватывать звонки по сотовому телефону и уже засекли его местонахождение». Тут систему слежения за телефоном, похоже, и сглазили, поскольку она вырубилась — и восстановить ее работу удалось лишь к середине следующей недели.

Похоже, Эндрю проследовал без остановок прямо в Нью-Йорк, поскольку уже в 12:45 в понедельник 5 мая зарегистрировался в гей-клубе «Вест-Сайд» с номерами при бане в Челси, районе компактного проживания преимущественно голубой богемы по соседству с Гринвич-Виллидж. Тут он почувствовал себя в хорошо знакомой обстановке и привычно затаился у всех на виду.

Эндрю с самого начала приводил сыщиков в отчаяние именно полной нелогичностью своего поведения, выбивавшей у них почву из-под ног, помноженной на отсутствие конкретики в ориентировках на него. Поскольку его ни разу в жизни раньше не задерживали, а единственный отпечаток большого пальца правой руки он оставил при получении водительского удостоверения в Калифорнии, полиции было неимоверно трудно определить, какие из множества отпечатков пальцев на местах преступлений принадлежат именно Эндрю. Тем более что местная полиция, к примеру, в Сан-Диего при осмотре квартиры Эндрю или в Массачусетсе при осмотре квартиры Джеффа Трэйла и сама наследила немерено, и теперь представлялось практически невозможным выделить среди сотен найденных там «пальчиков» принадлежащие именно Эндрю Кьюненену.

Дополнительные трудности вызывало и то, что от фотографии к фотографии разительно менялся и внешний облик Эндрю: вот опрятный студент в очках; вот какой-то заросший волосами хиппи; а вот и вовсе скинхед… При этом у ФБР и полиции практически не было свежих фото, которые подсказали бы им, что Эндрю в последнее время изрядно растолстел. Кроме того, «среднего роста, смуглый», он влегкую сходил за своего среди итальянцев, греков, мексиканцев.

К концу недели к расследованию были уже подключены чуть ли не с десяток правоохранительных служб, но каждая расследовала какие-то узкие аспекты совершенных Эндрю убийств, не знала его мотивов и понятия не имела, куда он двинется дальше. «Он постоянно перемещался с места на место, нигде подолгу не засвечиваясь», — говорит Вагнер. Но теперь делать это Кьюненену приходилось еще и под прицелом прожекторов СМИ.

Обнаружение джипа неподалеку от дома Миглина стало для таблоидов спусковым крючком запуска кампании по нагнетанию страстей вокруг «съехавшего с катушек гея-тусовщика из Сан-Диего», а сама по себе вероятность того, что Эндрю мог быть давним знакомым и, не исключено, даже любовником Ли Миглина, тут же разогрела интерес к событию до общенационального. Time и Newsweek приступили к подготовке обстоятельных публикаций на эту тему, ну а местные телеканалы тем временем не умолкали ни на минуту.

Вероятно, самым верным датчиком общественного интереса к криминальной истории служит ее освещение в программе телеканала Fox «Их разыскивают в Америке»[69], горячо любимой не только многомиллионной аудиторией, но и ФБР и правоохранителями по всей стране, поскольку она помогла на сегодняшний день посадить уже 535 особо опасных преступников. Поначалу редакция программы не сочла убийства в Миннесоте выходящими за рамки рядовой «бытовухи».

Однако после третьего убийства продюсеры свое мнение изменили и обратили на дело Кьюненена пристальное внимание. Первый выпуск «Их разыскивают…» с сюжетом про Эндрю Кьюненена вышел в эфир 10 мая, на следующий день после похорон Ли Миглина. Сюжет был всего трехминутный, но это был сигнал прежде всего целевой аудитории из числа правоохранителей, что дело Кьюненена отныне считается очень серьезным и взято под особый контроль. «Вот он, этот парень, каким-то образом оказавшийся в особняке Миглина. У элиты сразу встает вопрос: „Ну, знаете ли, подобные преступления характерны для гетто. А тут… Как вообще кто бы то ни было мог проникнуть в особняк Ли Миглина и убить владельца?“ Смотрим предысторию — и понимаем: „Похоже, мы имеем дело с серийным убийцей-маньяком. Но все-таки каким образом в это дело оказался впутанным Ли Миглин?“»

Следом за «Их разыскивают…» за медийную раскрутку дела Кьюненена взялись и другие. Все СМИ хотели урвать хоть кусочек от этой истории, и те, кто были знакомы с ее фигурантами, подверглись ожесточенной атаке репортеров.

В пятницу 9 мая и Трэйлы, и Мэдсоны прибыли в Миннеаполис. Мэдсоны испросили у полиции разрешение посетить квартиру Дэвида и разобрать его личные вещи. Перебирая вещи на квартире у Джеффа, Джон Хэкетт сделал важную находку: на верхней полке шкафа — полицейские туда еще даже не заглядывали — обнаружились пистолетная кобура и металлическая оружейная коробка армейского образца, а в ней — три полных и одна пустая обоймы, а также товарный чек, из которого следовало, что патроны были куплены в Калифорнии в 1994 году. Самого пистолета не было, но патроны к нему были калибра 10 мм и той же марки, что и гильзы, найденные на месте убийства Дэвида. Полиции не составило труда сделать из этого совпадения дедуктивный вывод. «Как только мы поняли, что калибр патронов совпадает с использованным в Чисаго, это нам очень на многое открыло глаза, — рассказывает Вагнер. — Самого пистолета у нас не было, но мы знали, что он десятимиллиметровый, а значит, редкий, — говорит он, а затем добавляет: — Мы не хотели разглашать эту информацию и сразу засекретили ее. Но она все равно утекла и появилась в одной из чикагских газет».

Эндрю же почуял, что ему пора снова пускаться в бега. В пятницу его едва не поймали. Накануне, в четверг 8 мая, в 13:30 и в 15:00 с базовой станции мобильной связи провайдера Ameritech Cellular поступил сигнал в ФБР и в полицию Чикаго, что смонтированный в «лексусе» Ли Миглина сотовый телефон активировался в окрестностях Филадельфии. Власти Чикаго проинформировали об этом филадельфийскую полицию в отчаянной надежде, что там запеленгуют местонахождение Эндрю. А в утреннем пятничном выпуске Chicago Tribune появился материал за подписью репортера Эндрю Мартина, в котором сообщалось, что, согласно утечке из правоохранительных органов, Эндрю Кьюненен пользуется сотовым телефоном, по которому полицией отслеживается его местонахождение.

А в миннеаполисской Star Tribune сообщалось, что ориентировки на «лексус» Миглина, включая модель, цвет и номерные знаки, переданы полиции Филадельфии, которая каждый час оповещает о них экипажи патрульных машин «города братской любви». Следом множество радиостанций, а вслед за ними и телеканалов успели раструбить по всему миру, что телефон в машине Миглина включился в Филадельфии. Непонятно только, как подобное можно было допустить. Похоже, ориентировки передавались по рации незакодированными и были перехвачены журналистами. В конце концов пресс-служба филадельфийской полиции подтвердила, что сотовый телефон Миглина в четверг был засечен в их зоне покрытия.

Понятно, что Эндрю радио слушал. И нелепая утечка из Чикаго, да еще затем и подтвержденная полицией, явилась, вероятно, самым серьезным проколом за все время облавы правоохранителей на Эндрю. Пагубные последствия широковещательного и оперативного, а то и в режиме прямых включений освещения хода спецоперации в эфирных СМИ впоследствии подтвердились результатами осмотра найденного брошенным «лексуса». «Антенна из трубки сотового была выкорчевана с корнем, так что, похоже, он узнал, что именно по сигналу телефона его и засекают, и пытался его обезвредить», — рассказывает Райвард. Позже разломанную напополам антенну найдут под задним сиденьем. Вот только в технике Эндрю явно разбирался плохо, поскольку, раскурочив трубку, так и не нашел передатчика с главной антенной, смонтированного в багажнике «лексуса» и продолжавшего исправно посылать сигналы. Но ФБР впоследствии подтвердит, что Эндрю честно пытался это сделать, поскольку исполосовал ножом всю внутреннюю обивку потолка салона в отчаянных поисках проводки, которую нужно перерезать, чтобы злополучный телефон наконец выключился. «Ничего не вышло у него, похоже, — говорит бывший замдиректора ФБР Уильям Эспозито. — Тогда он, видимо, и решил скинуть эту тачку и разжиться другой».

Это был последний случай, когда власти реально вплотную подобрались к Эндрю, располагая достоверной информацией о его местонахождении. «И именно этот прокол отозвался нам всем убийством [Уильяма] Риза, — говорит сержант Стив Вагнер. — Именно тогда он понял, что ему нужно непременно избавиться от машины». Эндрю обратился в справочный киоск у въезда на сдвоенный красавец-мост, ведущий из Нью-Джерси в Делавэр через одноименную реку в тридцати милях к югу от Филадельфии и спросил, нет ли у них в продаже подробного путеводителя по окрестным историческим памятным местам. Купив таковой, Эндрю, видимо, приглядел в нем на южной окраине Пенсвилла тихий парк Форт Мотт с мемориальным захоронением павших в Гражданской войне — и отправился прямиком туда, дабы безжалостно нарушить кладбищенский покой.

В ту же пятницу прошли и тщательно продуманные и пышно обставленные проводы в последний путь Ли Миглина, ставшие одним из главных событий дня в местных новостях. Не будь гибель Ли Миглина окутана флером сенсационности и трагичности, едва ли бы его похороны привлекли такое внимание. Но СМИ раскрутили тему убийства Миглина настолько, что в толпе за оцеплением через дорогу от кафедрального собора Святого Имени Иисуса были представлены даже репортеры ведущих общенациональных изданий уровня журналов People и Time.

В первые дни после убийства родным и близким Миглина стоило неимоверных трудов противостоять волне слухов, ибо это требовало просто-таки железной выдержки. И тем более удивительным казалось в такой ситуации полное самообладание, демонстрируемое членами семьи покойного. Через две недели после похорон Мэрилин Миглин вернулась на свое привычное место в студии HSN и продолжила рекламировать и продавать свою косметику. Она объясняла, что в студии чувствует себя в большей безопасности; дамы из числа зрительниц засыпали ее тысячами открыток с соболезнованиями.

«Она сумела каким-то образом обратить эту трагедию в медийное событие, чтобы программы с ее участием смотрели теперь как мыльную оперу, — говорит Пол Бейтлер. — Мне она сказала: „Мне нужно вернуться в эфир. Я несу ответственность перед всеми этими людьми, и я не могу этого не сделать. Они все хотят знать, видеть меня“. Я собственным ушам не поверил».

По-настоящему проблемы у семьи начались сразу после обнаружения рядом с домом Миглинов джипа и объявления Эндрю главным подозреваемым в убийстве Ли. Семья Миглинов тут же заняла круговую оборону и стала согласованно отрицать сам факт знакомства с Эндрю как Ли, так и Дьюка. В то же время в полиции Чикаго почувствовали, что семья как-то неохотно сотрудничает со следствием, и это при том, что к Миглинам как к бизнесменам правоохранители, во многом благодаря многолетним связям Бейтлера с мэром, всегда относились трепетно и ласково. «Если мне не изменяет память, — говорит Пол Скримшо, ведший дело об убийстве Версаче в Майами, — в полиции Чикаго все говорили, что Миглины отказались сотрудничать наотрез, все как один». А вот Пол Бейтлер продолжает настаивать, что фирма Miglin-Beitler сотрудничала со следствием, исчерпывающим образом подняла архивы звонков и переписки, однако так и не нашла каких-либо подтверждений наличия прежних связей между Ли Миглином и Эндрю Кьюнененом.

Незадолго до этого в моду вошло трескучее понятие «спонтанное убийство случайной жертвы». Семья за него ухватилась и принялась заявлять, что жертвой именно такого убийства и стал Ли: «Мы можем сказать с абсолютной уверенностью, что ни Дьюк, ни кто-либо иной из членов семьи не был знаком с Кьюнененом». И пресс-секретарь компании Miglin-Beitler Марк Йирасек также ежедневно выступал с опровержениями какой-либо связи между семьей Миглинов и Эндрю: «Дьюк Миглин никогда не слышал о Кьюненене и тем более не был с ним знаком». Или: «Бейтлер и семья Миглинов просят особо подчеркнуть, что ни Ли Миглин, ни его сын Дьюк, живущий в окрестностях Лос-Анджелеса, никогда не были знакомы ни с Кьюнененом, ни с Трэйлом, ни с Мэдсоном».

Полиция спонтанного убийства тоже не исключала, но отнюдь не считала его единственной версией. Соседи Миглинов показали, что несколько дней подряд видели красный джип с миннесотскими номерами, припаркованный то на одной, то на другой улице вблизи дома Миглинов, с сидящими в нем двумя мужчинами. Но в конце концов в интересах потенциального судебного дела, полиция Чикаго и прокуратура штата, похоже, решили замять эти показания.

Когда Рон Уильямс, которого Эндрю некогда водил по ресторанам, услышал у себя в Лас-Вегасе, где он теперь жил и работал, что Эндрю подозревают в причастности к убийству Ли Миглина, его больше всего поразило, что у Миглина есть сын по имени Дьюк. Ведь Рон прекрасно помнил, как в 1994 году Эндрю хвастался, что в любой момент, если надумает, может податься в бизнес, поскольку у него есть в деловых кругах мощные тылы, на которые он всегда может опереться, — богатый инвестор-застройщик из Чикаго по имени Дьюк. «Я был в шоке», — говорит Уильямс. Но правоохранители на Рона Уильямса так и не вышли, а сам он, по понятным причинам, предпочел оставить это воспоминание при себе.

Если в земле, которую Господь Бог твой дает тебе во владение, найден будет убитый, лежащий на поле, и неизвестно, кто убил его, то пусть выйдут старейшины твои и судьи твои и измерят расстояние до городов, которые вокруг убитого… (Второзаконие 21:1–2)

На этом месте была открыта Библия, найденная на рабочем столе Билла Риза.

Эндрю был в панике. Все новостные программы сообщали, что за ним установлена электронная слежка. Ориентировку на разыскиваемый «лексус» каждые четверть часа транслировала мощнейшая (50 кВт) и популярнейшая местная радиостанция KYW. Какой-то свидетель уже сообщил, что видел, как Эндрю выламывает антенну из гнезда над задним стеклом «лексуса». Но, поскольку само передающее устройство в багажнике он найти не смог, телефон предательски активировался всякий раз, как только включали зажигание. Таким образом, рано или поздно полиция неизбежно настигла бы «лексус» с полным багажником следов кровавой расправы над Ли Миглином.

Тогда Эндрю свернул с трассы I-95 на Мемориальный мост через реку Делавэр, ведущий на восток, в штат Нью-Джерси, — иначе, продолжая двигаться в южном направлении, он вскоре оказался бы на самом оживленном участке I-95 на подъезде к Балтимору и Вашингтону, да еще и прямо средь бела дня. Перед въездом на мост, заметив справочную, он сдал к ней задним ходом и непринужденно расспросил во всех подробностях о том, что интересного можно посмотреть поблизости от моста на другом берегу реки.

Ближайшая достопримечательность в Нью-Джерси, сказали ему, парк Форт Мотт, возведенный в преддверии испано-американской войны 1898 года. С севера к парку Форт Мотт примыкает Национальное кладбище Финнс-пойнт, где в братских могилах захоронены жертвы Гражданской войны с обеих сторон, хотя южан там полегло много больше, чем северян. Много позже к ним добавились захоронения немецких военнопленных времен Второй мировой войны. Глуше места не сыщешь. Добраться до кладбища можно только по узкой грунтовке, идущей сначала через густой лес, а затем, ближе к реке Делавэр, через болото с камышами. Проселок утыкается в парковку перед массивными чугунными воротами кладбища, за которыми есть еще разворотный круг, слева от которого стоит каменный домик смотрителя, а справа — сарай и гараж.

Но сорокапятилетний Билл Риз именно за труднодоступность и уединенность полюбил это место всей душой. Он проработал там двадцать два года и гордился этим; земля мертвых была для него совершенно живой и прекрасной, на ней он чувствовал себя не кладбищенским сторожем, а хранителем истории. Работе Риз был предан настолько, что удостоился от Национальной системы мемориальных воинских кладбищ особой благодарности «за безупречную службу и преданность делу». Он знал все детали биографии каждого из двух тысяч солдат армий Конфедерации и Союза, погребенных под тщательно ухоженными им газонами, равно как и мельчайшие подробности всех сражений, которые они вели друг с другом. На протяжении двадцати лет он участвовал в постановочных реконструкциях битв той эпохи и даже снялся не просто в массовке, а в эпизоде в фильме «Геттисберг», посвященном решающему сражению Гражданской войны.

В возрасте двадцати двух лет Билл Риз вместе с несколькими друзьями увлекся исследованием истории 14-й Бруклинской роты народного ополчения штата Нью-Йорк, сражавшейся при Булл-Ране, Энтитэме и Геттисберге. Прадед Билла лично участвовал в битве при Геттисберге на стороне северян. Военно-исторические изыскания увлекли друзей настолько всерьез, что в 1978 году они учредили собственное Общество воссоздания исторической 14-й Бруклинской роты ополчения штата Нью-Йорк. Билл считался его отцом-основателем и ротным старшиной. Сегодня в 14-й Бруклинской насчитывается 250 членов-бойцов, рота восстановлена в статусе действующего подразделения Национальной гвардии Армии США и выступает под собственным знаменем и при всех регалиях на гвардейских слетах и парадах.

В ходе исторических изысканий Билл Риз подружился со смотрителем мемориального кладбища и получил от него предложение занять вакантную должность своего помощника. Так Билл и оказался в Финнс-пойнте. После того как его старший товарищ вышел на пенсию, Билл заступил на его место и остался при кладбище один.

В 1978 году Билл Риз женился на Ребекке Гундерман, библиотекаре местной начальной школы. Их сыну Трою ко времени описываемых событий исполнилось тринадцать лет. Вскоре после свадьбы Ризы купили два акра земли в Верхнем Дирфилде, милях в тридцати к востоку от кладбища, и построили там себе небольшой дом. Билл и Ребекка любили вместе мастерить всякую всячину из дерева — игрушки, скворечники, резные украшения — и продавать их на ярмарках народного творчества. По выходным Билл цеплял к своему красному пикапу «Шевроле» 1995 года выпуска трейлер, и они всей семьей отправлялись на природу с ночевкой.

В последний раз телефон в «лексусе» активировался в 15:33 в пятницу. Эндрю добрался до сторожки, и ему не составило труда быстро понять, что кроме него и смотрителя там нет ни единой живой души. Рядом со сторожкой стоял вожделенный красный пикап. Эндрю припарковал «лексус» поодаль, возле сарая. В конторке Билла играло христианское радио, на столе лежала Библия, и смотритель кладбища, вероятно, даже не услышал, как через боковую дверь пришла по его душу смерть в лице Эндрю.

Когда муж не вернулся домой к 17:30, Ребекка Риз стала волноваться. Ведь Билл всегда был таким пунктуальным. Она забеспокоилась, не сломался ли пикап или, хуже того, не потерял ли муж равновесие, стоя на какой-нибудь стремянке, и не свалился ли, — у Билла не так давно диагностировали прогрессирующую мышечную дистрофию. Прихватив Троя, она поехала на кладбище, внимательно поглядывая на противоположную обочину. А тем временем кто-то из работников парка очень удивился при виде того, как в начале седьмого красный пикап вылетел с проселка на дорогу и умчался на бешеной скорости — Билл в жизни так не лихачил.

Окончательно Ребекка запаниковала, увидев чугунные ворота кладбища открытыми нараспашку. Обойдя с Троем дом и не обнаружив Билла, она позвонила из конторки своим родителям, жившим в полутора часах езды:

— Что-то неладное случилось! Билл исчез, его пикап — тоже, зато стоит у гаража чей-то темно-зеленый «лексус».

— Повесь трубку и бегом прочь оттуда! — скомандовал ей отец. — С улицы из таксофона вызывай полицию и жди их приезда там.

Отец не стал говорить Ребекке, что буквально только что слышал в новостях: где-то поблизости скрывается вооруженный и очень опасный преступник именно на зеленом «лексусе».

Ближайший крошечный городок Пенсвилл находился милях в пяти от кладбища. По вызову Ребекки оттуда и прибыла полиция. Осмотр дома и участка ничего не дал: Риза нигде не было. Затем они обратили внимание на запертую дверь в подвал из кухни, выбили ее, спустились и обнаружили тело Риза, прислоненное к стене. На первый взгляд показалось, что это могло быть и самоубийство, но оружия рядом с телом не обнаружили, следовательно, налицо явное убийство. «Хладнокровная и циничная расправа, — говорит старший сержант следственного управления полиции штата Нью-Джерси Том Каннаво, руководивший осмотром места преступления. — Под дулом пистолета он поставил жертву на колени и убил выстрелом в затылок».

Через несколько минут, получив ответ на запрос относительно номеров «лексуса», полиция Пенсвилла узнала имя убийцы: Эндрю Филип Кьюненен лишил жизни четвертую жертву за двенадцать дней.

Тем временем прилегающие районы охватила паника, причем, по словам главного следователя Теда Венджнока, вызвана она была армадой из пятнадцати или двадцати фургонов телевизионщиков со спутниковым оборудованием, устремившихся наперегонки к месту события через малонаселенную местность с редко разбросанными по ней крошечными поселками. «Многие местные жители тем вечером переполошились из-за этого не на шутку», — рассказывает он. Полиции докладывали, что одна женщина так перепугалась, заслышав рев моторов, что рыбкой выпрыгнула сквозь стекло из окна спальни и побежала куда глаза глядят в одной ночной рубашке. Были потери и у полицейских: один экипаж вдребезги разбил патрульную машину, погнавшись в темноте за красным пикапом, который на поверку также, по слухам, оказался принадлежащим какой-то телекомпании.

Никто не мог знать наверняка, покинул Эндрю окрестности или нет, хотя полиция и успокаивала местное население заверениями, что он, судя по всему, пустился дальше в бега. «В принципе, к утру мы уже не сомневались, что он улизнул, — говорит Маккрэри. — Если этот грузовичок за первые несколько часов нигде не засекли, значит, он успел выскочить за пределы зоны оцепления и поисков». Не для протокола офицеры полиции говорили также, что всё это очень странно, поскольку им казалось, что ярко-красный пикап, объявленный с указанием номера к задержанию на территории Нью-Джерси и примыкающих штатов через считанные минуты после того, как было найдено тело Риза, должны были бы отследить и остановить моментально. «Это же очень приметная издалека машина», — говорит Венджнок. Но, похоже, Эндрю успел-таки пулей выскочить на магистраль I-95 и безнаказанно ускользнуть по ней, затерявшись в потоке машин.

В полиции Пенсвилла развернули оперативный штаб для правоохранителей различной ведомственной принадлежности, где и принялись совместными усилиями вычислять, куда мог податься Эндрю. «Лично я высказал предположение, что он рванул обратно в Нью-Йорк в расчете снова затеряться в толпе», — говорит Маккрэри. Но никаких реальных зацепок не было ни у кого. Скрывшись из окрестностей кладбища, он мог податься куда угодно в стране, да и в мире, поскольку имел на руках действующий международный паспорт. Не было у полиции на самом-то деле никаких по-настоящему конкретных оснований рассчитывать, что рано или поздно он непременно появится в каком-то определенном месте, не говоря уже о времени, когда его там поджидать.

ФБР занялось сплошным розыском машины Риза по всему Восточному побережью от Нью-Джерси до Бостона, досматривая все без исключения «автостоянки при гостиницах, торговых центрах, аэропортах, автовокзалах — везде, где только мыслимо оставить машину на сколь бы то ни было длительное время, — говорит Уилер. — Ведь в буквальном смысле логика розыска беглеца в делах подобного рода подсказывает, что просто необходимо прочесать все автостоянки». На тот же уик-энд приходилась кульминация недельного гей-парада в Филадельфии. ФБР было тут как тут, связалось со всеми местными ЛГБТ-организациями, проинструктировало их насчет Эндрю, распространило через них листовки с фото «особо опасного преступника, зверски убивающего своих сексуальных партнеров», — всё впустую.

Из осмотра «лексуса» следовало, что убийство Ли Миглина Эндрю совершил в перчатках, первая пара которых была найдена в бардачке машины рядом с портмоне с кредитными картами и чековой книжкой для списания средств с общего счета супругов Ли и Мэрилин Миглин. В автомагнитоле так и стояла кассета с подборкой музыки для «креативно мыслящих», явно принадлежавшая Ли Миглину. В пластиковом мусорном пакете в багажнике лежала недостающая замшевая туфля Ferragamo, парная найденной на теле убитого, а также покрытая засохшей кровью отвертка и еще целая залежь перчаток: и белые хлопчатобумажные, одну из которых Эндрю использовал в качестве кляпа, чтобы заткнуть рот Ли Миглину, с прилипшими к ним обрывками малярного скотча, которым он обматывал жертве голову; и густо заляпанные кровью коричневые замшевые; и синие тканевые с кожаными вставками на пальцах, также все окровавленные.

В кармане водительской двери Эндрю оставил две фотографии: себя в окружении приятелей по Хиллкресту на какой-то вечеринке, и Роббинса Томпсона в одних плавках рядом с его тачкой. Последнюю Роббинс отпечатал в единственном экземпляре и подарил ее Эндрю, а негатив потерял. Хотя полиция поначалу понятия не имела, кто именно фигурирует на этих фотографиях, всё выглядело так, будто Эндрю специально усыпает свой путь уликами, как Гензель и Гретель хлебными крошками, — не иначе чтобы завести следствие в тупик. В противном случае зачем ему оставлять такую массу следов на своем кровавом пути из Чикаго на Восточное побережье? Он явно хотел прославиться.

Эндрю давно умчался прочь из Нью-Джерси и далее по хайвею I-95 с территории Делавэра, а правоохранители на месте убийства Риза всё разбирались с вопросами юрисдикции и субординации. В чьем ведении должно находиться расследование убийства Риза — ФБР или местной полиции? Всяческие следственно-розыскные действия были приостановлены примерно до 23:00, когда на место прибыли сотрудники ФБР. Вероятно, даже если бы Эндрю оставил на месте преступления записку с точным указанием адреса, куда собирается дальше, местная полиция на этом этапе с места бы не сдвинулась.

Когда же бригада ФБР из Филадельфии добралась до места, возглавлявший ее спецагент распорядился, чтобы расследование продолжили местные полицейские. Прошло несколько дней, прежде чем в ФБР решили-таки взять расследование в свои руки. Местные полицейские на пять дней закрыли для посетителей не только кладбище, но и парк и всё там прочесали в поисках улик. Гильза от патрона калибра 10 мм, найденная рядом с телом Риза, и оболочка пули были подвергнуты баллистической экспертизе, доподлинно установившей, что стреляли из того же пистолета, что и при убийстве Дэвида Мэдсона.

Помимо юрисдикционного возник и еще один щекотливый вопрос: кому достанется «лексус»? Ведь машина была настоящим рогом изобилия улик против Эндрю по обоим делам — об убийствах Миглина и Риза. Власти Чикаго требовали передать автомобиль им, по месту регистрации, а полиция Нью-Джерси настаивала, что он должен оставаться у них, по месту обнаружения. Такая накладка — одно вещественное доказательство на два штата — вещь очень неприятная. А в данном случае подобных накладок с уликами с места обоих преступлений возникло очень много, и постоянно шли препирательства, кому что достанется.

Эндрю больше не считался рядовым убийцей на бытовой почве. Со смертью Ли Миглина он был переквалифицирован в особо опасного, склонного к насилию убийцу-психопата. Для амбициозных гособвинителей из конкурирующих прокуратур дело Эндрю Кьюненена быстро превращалось в идеальную возможность для карьерного роста, а то и взлета, и каждый стремился к нему примазаться и проявить максимум рвения. Правоохранителям Чикаго было предложено выслать бригаду экспертов для участия в дальнейшем исследовании «лексуса», но выпускать этот бесценный козырь из своих цепких рук коллеги из Нью-Джерси отныне не собирались.

В столь наэлектризованной атмосфере в прессе стали появляться проблемные статьи на тему поиска крайних. В день публикации чикагской Sun-Times интервью с Марианной Кьюненен миннеаполисская Star Tribune опубликовала занятную вещицу под заголовком «Охоте на подозреваемого недостает стратегии», где писали:

Чем дольше Эндрю Кьюненен продолжает успешно ускользать от властей, тем очевиднее становится, что у правоохранительных органов на местах отсутствует сколь бы то ни было скоординированная стратегия поимки подозреваемого в серии убийств, начавшейся в Миннеаполисе.

Ни одно из агентств не несет единоличной ответственности за обработку поступающей информации, руководство расследованием или выработку подхода к оперативно-розыскным мероприятиям по установлению местонахождения и поимке 27-летнего жителя Сан-Диего, объявленного в розыск после первого из четырех инкриминируемых ему убийств, тело жертвы которого обнаружили еще 29 апреля.

Выясняется к тому же полное отсутствие у правоохранителей какой бы то ни было общенациональной модели, которая позволяла бы эффективно задействовать местные сыскные и следственные органы и координировать их разрозненные усилия.

В воскресенье после убийства Билла Риза нью-йоркская Daily News опубликовала очень занимательный очерк о «порхающем светском мотыльке», «самом незабываемом однокласснике» по результатам голосования перед выпускным вечером и объявленном в розыск серийном убийце — Эндрю Кьюненене. Лишь в четвертом абзаце было вскользь упомянуто, что большую часть взрослой жизни Кьюненен провел, «знакомясь с немолодыми богатыми мужчинами и сожительствуя с ними». Тут я моментально поняла, что это не банальный уголовник, а весьма нетривиальная личность, да и жертвами его становились люди неординарные. Вполне занимательная история могла выйти для журнала Vanity Fair, для которого я в то время писала очерки.

Получив на следующей неделе добро от редактора, я приступила к сбору материалов с намерением разузнать в ближайшие недели всё, что только можно. На тот момент три дела об убийствах велись тремя следственными бригадами полиции плюс прокуратурами трех округов трех разных штатов, хотя после убийства Билла Риза и наметилась фундаментальная стратегическая подвижка. Местные власти Миннесоты и Иллинойса отдали розыск Кьюненена полностью на откуп ФБР, придя к выводу, что едва ли этот «гастролер» вернется на их подмандатную территорию. Полиция Чикаго также была практически уверена, что Эндрю в их город не вернется, и там были заняты двумя практическими вещами: поисками совпадающих отпечатков пальцев и попытками отбить «лексус» у коллег из Нью-Джерси.

Кроме того, выяснилось, что местные следователи успели понаделать нелепых ошибок, которые не только затруднили дальнейшее расследование, но и настроили против правоохранительных органов семьи Дэвида Мэдсона и Ли Миглина, и теперь следствие велось чуть ли не в контрах с ними.

По-прежнему открытым оставался вопрос о давнем знакомстве и, возможно, связи между Эндрю Кьюнененом и отцом и/или сыном Миглинами. Ли Миглин так и остался самой непонятной жертвой Кьюненена. Совершенно определенно, что Дьюк Миглин, которого, между прочим, видели в Сан-Диего за день до убийства его отца, и был тем самым богатым человеком и потенциальным спонсором с востока, знакомством с которым так любил похваляться Эндрю. К тому же он был во вкусе Эндрю: богатый, светловолосый, красивый любитель быстрой езды на спорткарах и полетов на аэропланах. А вот как насчет отца? Определенно, всем без исключения было бы спокойнее, чтобы полиция не особо усердствовала в выяснении ответа на этот вопрос.

Вот только психиатры-криминалисты, специализирующиеся на изучении мотивации серийных убийц, очень и очень сомневаются в том, что убийство Ли Миглина было спонтанным. «Абсолютно необъяснимая избыточная агрессивность и жестокость для подобной версии, — говорит Уильям Хагмайер, глава отдела по борьбе с педофилией и серийными убийствами ФБР, по поводу убийства Ли Миглина. — Более сорока тяжелых ударов по голове и лицу, перерезанное горло, переломанные ребра — насильственные действия в переизбытке, что как раз и характерно бывает для убийств на гомосексуальной почве. Если предположить, что убийца и Миглин были вовсе не знакомы, то остается лишь версия, что убийца по ошибке принял Миглина за знакомого, к которому у него накопилась смертельная и яростная обида, и он свел с ним счеты. Или все-таки они были знакомы?.. В любом случае, судя по времени, которое убийца на всё это потратил, по усилиям, которые он на всё это дело положил, тут все-таки налицо все признаки сведения личных счетов».

Том Кронин, глава экспертно-криминалистической службы полиции Чикаго, лично в расследовании дела об убийстве Миглина не участвовал, но именно он считается там главным специалистом по серийным убийцам. «Мы пытаемся разобраться с поведением жертвы, понять ее психологию — это позволяет очень многое узнать и о преступнике, — рассказывает Кронин. — Как убийце удалось поставить жертву в уязвимое положение? Откуда он знал, что, отправившись работать в гараж, мистер Миглин не прихватил имеющийся у него Magnum калибра 9 мм? Выбирая себе жертву, убийца всегда знает наверняка, что он заведомо сильнее ее. Ему не нужен неизведанный и потенциально опасный противник. Если он не был хорошо знаком с Ли Миглином, как он мог быть уверен, что тот приходит в свой гараж безоружным? Вы только взгляните, что это за район: всюду чугунные заборы, живые изгороди, охранные сигнализации — люди защищаются от вторжения всеми средствами. Много вы тут прохожих видели? Даже местные пешком по улице практически не ходят. А он в двух кварталах припарковался — это же безумие».

Кронин говорит, что способ и характер убийства Миглина в сочетании с тем, что после него Эндрю вел себя на месте преступления и в доме жертвы просто-таки по-хозяйски, «наводят на мысль о том, что преступник ориентировался в здешнем хозяйстве далеко не как случайный гость. Если вы кого-то пытаете, у вас разве есть время, чтобы одновременно близко ознакомиться с обстановкой? Не подсказывает ли это вывода о том, что преступник бывал здесь и раньше и всё успел хорошенько изучить?»

Кронин «не верит ни в „случайность“ выбора жертв, ни в „спонтанность“ убийств, совершенных Эндрю, — ведь он ведет нас за собой всем своим поведением. Он хочет, чтобы мы связали воедино эпизоды в Миннеаполисе, Чикаго и Нью-Джерси. Так зачем ему могло бы понадобиться убивать тут случайную жертву?»

Официально, однако, убийство Ли Миглина, совершенное Эндрю Кьюнененом, так и осталось квалифицированным как «спонтанное убийство случайной жертвы». Теперь уже бывший суперинтендант полиции Чикаго Мэтт Родригес объясняет это следующим образом: «Нашим расследованием не выявлено никаких конкретных фактов, которые свидетельствовали бы о неслучайном характере выбора жертвы этого преступления. Мы знаем доподлинно, что убийство совершил Эндрю Кьюненен, и доказательств этого у нас с избытком. Однако никаких разумных объяснений его мотивов у следствия нет».

Вот только в моем сознании дела так просто не закрываются. Когда я отправилась в первую поездку по стране после убийства Билла Риза, то переговорила и с большинством из тех, кого допрашивали агенты ФБР, и со множеством других людей, не попавших в поле их зрения, и у меня очень быстро сложилось впечатление, которое вскоре подтвердится самым трагичным образом и которое, очевидно, не могло не сложиться и у следователей.

Ибо то, что я уже записала раньше со слов друзей Эндрю, он, как выяснилось, в последнее время стал повторять всем и каждому, а именно — рассказ о своем знакомстве с одним из самых знаменитых и успешных открытых геев мира — Джанни Версаче. В своем новом обличии серийного убийцы Эндрю, судя по всему, возвращался мыслями к образу прославленного модельера всё чаще, и тот давил на его психику всё сильнее.

Эндрю мчался по трассе I-95 в южном направлении на краденой машине Билла Риза, не замечаемый полицией. Во Флоренсе, штат Южная Каролина, он заехал на парковку у супермаркета Walmart рядом с развязкой I-95 и 20-го шоссе штата и там свинтил местные номера SKW 263 с первой попавшейся машины. Что характерно, владелец в полицию о пропаже не заявил, а просто заказал дубликат, решив, что потерял номерной знак по неосторожности. 11 мая Эндрю прибыл в Майами-Бич, покрыв за двое суток под 1800 км. Теперь ему первым делом нужно было подыскать, где столь же незаметно остановиться.

Грязно-розовая гостиница Normandy Plaza преимущественно с односпальными номерами, на углу Коллинз-авеню и 69-й улицы, в нескольких милях к северу от Южнобережного пляжа, с фотографиями якобы однажды заночевавшей там Мэрилин Монро и муляжом головы аллигатора над конторкой портье, являла собой обратную сторону Луны по сравнению со стероидным раем, которым сделался этот берег для богатых геев-отдыхающих, но все-таки и она выходила фасадом на океан и располагалась в пешеходной доступности от нудистского гей-пляжа. Эндрю припарковал красный пикап Билла Риза прямо у гостиницы, где тот и простоит несколько недель. Он нашел себе тайное прибежище у всех на виду.

12 мая 1997 года сразу три журнала вышли со статьями, представлявшими особый интерес для Эндрю. Time и Newsweek представили его самого в качестве главного подозреваемого в четырех убийствах, но личность его преподнесли в весьма разных ракурсах: Time охарактеризовал его как «светского гея», а Newsweek — как «заядлого тусовщика». Но более всего Эндрю заинтересовала третья статья — в Vanity Fair, поскольку этот журнал Эндрю ежемесячно изучал от корки до корки с просто-таки религиозным рвением. Только что появившийся в продаже июньский номер содержал статью Кэти Хорин[70], посвященную Донателле Версаче, сестре Джанни, где была, в частности, во всей красе представлена их роскошная вилла Casa Casuarina[71] на Южном берегу. Там же в виньетке была фотография семьи Версаче на пикнике, устроенном прямо на гей-пляже через дорогу от особняка вдоль набережной, куда прислуга прикатывала угощения прямо на сервировочных тележках. Почему-то никому из членов семьи дизайнера не приходило в голову, что выпивать и закусывать под фотокамеры репортеров напротив собственного дома и давать разрешение на публикацию этих фотографий небезопасно, поскольку так недолго сделаться и мишенью какого-нибудь ополоумевшего маньяка. Они просто хотели еще раз прикормить с руки ненасытного зверя — гламурную славу.

Но зверь тот, однако, был далеко не единственным творением местного Франкенштейна. Весь Южный берег (ЮБ) превратился в столицу наслаждений для геев западного мира, где рассыпающиеся в крошку от времени памятники ар-деко соседствуют с вылизанными до блеска стилизованными под старину фасадами ультрасовременных отелей, за входами в ряд которых нет ни часов, ни кресел, ни стоек портье — попросту ничего, что могло бы напомнить входящим туда о бренности их земного бытия. Местная экономика — это пузыри, вздымающиеся к поверхности со дна моря денег, которые приносит международная торговля наркотиками. Здесь на улицах присутствует причудливое смешение неспешных местных пенсионеров с колоритными нуворишами из латиноамериканской, немецкой и русской мафий, щедро приправленное компаниями модников и модниц со всего света. Оушен-драйв, где расположена пышная вилла Джанни Версаче, являющаяся там, между прочим, единственным частным владением, являет собой нечто среднее между римской Виа Венето с ее застройкой пятидесятых годов и нью-орлеанской Бурбон-стрит. Здесь в сезон, который длится с ноября по апрель включительно, перетекают нескончаемыми потоками из кафе в кафе и из ресторана в ресторан модели и физически совершенные образчики мужского пола, многие из которых спят и видят себя в бикини и плавках Speedo рекламирующими что-нибудь по телевизору. Здесь тренажерные залы регулярно прочесываются местными скаутами на предмет отлова новых звезд — прежде всего для гей-порно. Честно говоря, многие бедные, но красивые мальчики — с севера, с юга ли — с некоторых пор перестали мечтать о карьере в Голливуде и предпочли податься на Южный берег: а вдруг подфартит сняться в эротичной рекламе плавок? А не выйдет, так, может, какая другая сходная работа подвернется?

Южный берег стал средоточием вакханалии распутной роскоши и бесшабашной гульбы, где танцы ночами напролет среди сотен ритмично изгибающихся загорелых тел суть стандартная прелюдия к жаркому анонимному сексу. В предрассветные часы типичной здешней ночи в «Варшаве», первом большом ночном гей-клубе Майами-Бич, масса лоснящихся тел — накачанных, глянцевитых и будто отретушированных — являла собою весьма сюрреалистичную картину. Горе очутившимся в таких местах случайно. «Версаче поначалу появлялся в [ночных] клубах практически ежевечерне, — говорит Том Остин, наблюдательный хроникер светской жизни ЮБ, раньше писавший репортажи о ней для Miami Herald, а теперь ведущий раздела светской хроники глянцевого журнала Ocean Drive. — В другом ночном гей-клубе под названием „Парагон“ Версаче как-то раз приглянулся танцовщик, ряженный под ангела, и он стал его клеить. Танцовщик его сперва послал, типа: „Отлипни, противный старикашка!“ Тогда Версаче ткнул себя пальцем в грудь и артикулированно озвучил: „Версаче“. Парень мигом спрыгнул со сцены прямо в его объятия».

Версаче также пользовался сутенерскими услугами портье «Варшавы» по имени Джейми Кардона. Тот рассказывает, что приводил мальчиков на просмотр прямо на виллу Casa Casuarina, правда, к черному ходу.

«Версаче — главный фактор мифологизации всего этого места, — говорит бельгийский профессор-гей Ральф Хейндельс, преподающий историю Франции и французскую литературу в Университете Майами и сам живущий в южной части Майами-Бич. — Все эти модели имеют характерную латиноамериканскую внешность. А это был как раз его любимый типаж — мальчики-кубинцы. Южнобережный пляж — мировая столица латиноамериканской гей-культуры. Великое множество мальчиков по всей Южной Америке спят и видят перебраться в США и ради этого готовы на всё. Многие, как только соберут денег на авиабилет в один конец, тут же прилетают сюда в надежде приглянуться какому-нибудь Версаче и пристроиться к нему на содержание, и в этом плане Майами-Бич притягивает их как магнит. Это место для юных мальчиков куда заманчивее Голливуда, ведь здесь у них гораздо больше шансов».

Том Остин говорит: «Весь смысл Южнобережного пляжа — в сексе. Никогда и нигде в истории еще не было столь колоссального и концентрированного скопления секса и денег, как здесь, да и бесплатного секса тоже». Приоритеты тут, по мнению Хейндельса, зависят от силы страсти: «Сильное вожделение делает тебя более уязвимым. Ведь это все-таки территория США, страны, где практически всё строится и организуется вокруг твоей работы. А тут — оазис гей-культуры, в которой главная движущая сила — вожделение в самом что ни на есть прямом смысле».

Дана Кит, в прошлом модель-примерщица у Версаче, а теперь консьержка в местном отеле Astor, где любят останавливаться богемная публика и гости из Голливуда, объясняет специфику местного антуража следующим образом: «Им важно всё. Хорошая ли в номере акустика? А энергетика? А как тут у вас наркотики, на уровне? Симпатичных мальчиков много? Очень сложный букет приоритетов».

«Типичный распорядок дня в господствующей на Южном берегу культуре таков: (a) идешь размяться в тренажерный зал, (b) идешь на пляж и там, отдыхая, строишь планы на вечер, (c) отправляешься по клубам, (d) улетаешь на экстази с друзьями, которые, как и ты, успешно завершили перед этим исполнение пунктов (a), (b) и (c) ежедневной программы, и засим вступаешь в обитель сонма недосягаемых богов, — писал в 1995 году в журнале Out Гленн Албин, являющийся теперь главредом журнала Ocean Drive. — Затем из сонма богов постепенно начинают проступать отдельные образы профессионалов, официантов, любителей стероидов, однако на танцполе, усеянном кластерами тех, кто под экстази, — прочно слипшимися в процессе ферментации группками по трое-пятеро ребят с обнаженными торсами, — всякие различия и грани снова стираются, ближе к утру — до полной неразличимости».

«У нас самая интенсивная ночная жизнь в стране, — говорит колумнистка Miami Herald Тара Соломон по прозвищу Царица ночи. — Люди относятся к ночной жизни очень и очень серьезно. Тщательно подбирают наряды для выхода в свет. У нас же тут на Южном пляже собран весь генетический цвет мира. Нагляднее всего это видно в ночных клубах».

«Мы на самом топе. Нет в мире места с более красивым народом. Просто онемеваешь от этого, — говорит Брайан Энтони[72], юрист и романист, выросший на Багамах, а теперь живущий на два дома — в Нью-Йорке и Южном Майами-Бич. — Тут всё приглянулось Версаче. Он любил кубинских мальчиков. Мне не раз доводилось быть в компании настоящих красавцев, когда вдруг кто-то подходил и отзывал того или другого со словами „Пойдём, тобой заинтересовался Версаче“. Все мы тут немного консьержи каким-то чудным образом, потому что любим свое сообщество, и каждого, кто прибывает сюда с мыслью получить всё, что ему заблагорассудится, мы считаем своим долгом ублажить и доставить ему желаемые удовольствия. Тут просто свихиваешься от отблесков отраженной славы местных и заезжих знаменитостей.

При этом городок наш — по сути, приграничный. Тут готовы предложить любую контрабанду, да и вообще всё, что душе угодно; вот почему он так быстро развился и взлетел. У нас же, как на старом добром Диком Западе, всё продается и всё покупается. Поначалу на это слетелось всякое отребье. Следом потянулись модели — этакая кудрявая петрушка, которая, в свою очередь, привлекла всякий еврохлам и похотливых богатых старичков; и наконец сюда посыпались настоящие звезды. Получилось как в какой-нибудь аркаде, только в полный рост. Теперь вот гомики-золушки со Среднего Запада косяком стекаются сюда со своими хрустальными туфельками в поисках принцев. Вполне разумная альтернатива надеждам сделаться кинозвездами, отправившись на поиски счастья в Беверли-Хиллз».

Для Эндрю обстановка в Майами-Бич была самая подходящая: во-первых, знакомая, а во-вторых, позволяющая укрыться, затерявшись среди массы себе подобных. Смуглых брюнетов там было полным-полно, а неиссякающий поток прибывающих и отбывающих туристов гарантировал анонимность. Если убрать характерную для Южнобережного пляжа Майами специфику показной роскоши и гламура, то ведь этот район, по сути, мало чем отличался от привычного Эндрю Хиллкреста в Сан-Диего. И там, и здесь — тропики, океан, бескрайние пляжи, вдоль которых можно незаметно прогуливаться от тусовки к тусовке. И там, и здесь — крупнейшие в стране гей-сообщества с развитой и удобной инфраструктурой. В обоих местах всё буквально заточено под удовлетворение потребностей представителей гей-культуры, которые их преимущественно и населяют. Оба этих разнесенных по противоположным побережьям района настолько компактны, что всё там находится в пешей доступности: многочисленные бары, книжные магазины, порнографические супермаркеты, рестораны, газетные киоски — всё без исключения, что нужно Эндрю для жизни, все точки сборки его вселенной.

Так было не всегда. Застроенная в 1923–1943 годах в стиле ар-деко южная часть Майами-Бич к 1970-м годам пришла в разруху и упадок, и населяли ее к тому времени преимущественно престарелые евреи-пенсионеры. В начале восьмидесятых (спасибо Фиделю Кастро) в Майами хлынул поток беженцев с Кубы на лодках, массово прибывавших туда из порта Мариэль, — но вот беда: среди беженцев было немало уголовников и маргиналов. Обветшавшие заколоченные дома быстро превратились в наркопритоны, и преступность сразу же выросла на 30 %. Но тут в 1984 году на выручку пришли телевизионщики со ставшим настоящим хитом телесериалом «Полиция Майами: отдел нравов»[73], где во всей красе показывались красоты пляжа, как кратко называют южнобережную часть Майами-Бич местные жители. Участки с недвижимостью вдоль набережной стоили дешево, и кое-кто из девелоперов и богатые геи принялись по-быстрому приводить район в порядок. Чем дальше шел показ «Полиции Майами», тем моднее становились улицы, а ко времени начала показа сериала по всей Европе район Южного пляжа стал смотреться настолько круто, что в немецких модных журналах и каталогах стали снимать своих моделей чуть ли не исключительно в сливочно-золотистом освещении, льющемся со здешнего неба на заросли экзотической флоры вокруг роскошно обставленных притонов. Глория Эстефан с мужем Эмилио и горячими-прегорячими латиноамериканскими ритмами их группы Miami Sound Machine добавили жару. А к середине 1990-х особняками на Южном пляже обзавелись, помимо Версаче, уже и Сильвестр Сталлоне, и Мадонна…

Версаче давно заприметил южную оконечность Майами-Бич в качестве выигрышного по стратегическому месторасположению курорта, о чем он рассказал еще в 1993 году в пышно изданных «Историях Южного пляжа»[74]. В последние годы Майами стал превращаться в столицу рынка сбыта всего, что только могла поставлять в США Латинская Америка, плюс к тому там открывались прекрасные возможности для осаждения вырученных средств на законных банковских счетах. Многие считают, чувствуя это буквально нутром, что сам факт того, что в этих местах обосновался Версаче и ему подобные, немало поспособствовал легализации доходов.

«Версаче впрыснул сюда огромную дозу гламура, — говорит Тара Соломон. — Каждому новому городу в юности нужен ментор-наставник. Версаче таковым и стал для нас». Версаче впервые посетил район Южнобережного пляжа в 1991 году под Рождество, по пути на Кубу, где собирался провести каникулы. К тому времени многие члены европейского модно-светского общества уже стали проводить рождественские праздники на Южном пляже. Крошечная гостиница Century в новогоднюю ночь закатила сказочный пир, привлекший Палому Пикассо и Эгона фон Фюрстенберга[75]. «В те дни там и Клаудия Шиффер на роликовых коньках по Оушен-драйв каталась», — вспоминает Луис Каналес, ходячий местный справочник «Кто есть кто» по прозвищу Мистер Южный пляж. Именно Каналес в те дни занимался организацией празднества по случаю открытия после реконструкции бутика Версаче на северной оконечности Майами-Бич, в районе Бэл-Харбор. Эта вечеринка состоялась 28 декабря 1991 года и стала событием сногсшибательным даже с точки зрения самого Джанни Версаче. «Там был le tout le monde[76], — говорит Каналес. — Андре-Леон Тэлли, Тьери Мюглер[77], Клаудия Шиффер — все обитатели городка, имеющие вес в обществе. Джанни воскликнул: „К чему бы всё это? А к тому, что всё это — Южный пляж!“»

Одним из привлекательных моментов для бомонда — помимо шеренг отборных красавиц и красавцев по всему периметру зала — было полное отсутствие приставучих журналистов из таблоидов. «У нас же тут короткая память, и люди, которые в других местах постоянно привлекают всеобщее внимание, у нас на Южном берегу могут вздохнуть спокойно, расслабиться и просто побыть самими собой в шикарной, но непринужденной обстановке, — говорит Каналес. — Тут, как орнитологу, высмотрев редчайшую птицу, важно не спугнуть ее излишним вниманием. Невмешательство в частную жизнь им было гарантировано».

Том Остин вспоминает: «Когда я только начал освещать приезды сюда знаменитостей, им казалось, будто они куда-нибудь в Никарагуа попали». Но затем в январе 1992 года журнал New York вышел с броской фотографией Южного пляжа на обложке и статьей, где расписал его как «Сохо под южным солнцем». «После того номера New York сюда валом повалили все, кому не лень, включая жуликов и шарлатанов, — рассказывает Каналес. — Мошенники, шулеры, аферисты — всем тут нашлось место и дело. Но это начало менять местный социальный ландшафт. Раньше тут была социальная равнина, такая же плоская, как и топографическая. И внезапно все эти вновь прибывшие вдруг устроили иерархическое состязание: кого допускать в круг избранных, кого исключать из него. Не Джанни создал Южнобережный пляж, но он прекрасно понимал и принимал и культуру Южного берега, и паблисити как ее основополагающую ценность».

Личность и местность были, как в сказке, созданы друг для друга. Для Джанни Версаче Южный пляж «был ожившим воплощением его моды, — говорит Том Остин. — Ну где еще в мире отправляются загорать на пляж в нарядах от Версаче? Разве что в окрестностях Лос-Анджелеса…»

«Джанни Версаче всегда умел оказываться в нужном месте в нужное время, — утверждает Луис Каналес. — Такие люди, как Версаче, Деми [Мур], Опра [Уинфри], Мадонна, Брюс Уиллис, — они же никогда не идут на риск и появляются лишь в гарантированно беспроигрышных местах. Они в жизни не свяжут свое имя с каким-либо местом, если там не намечается нечто по-настоящему грандиозное, чтобы, когда это место раскрутится, их имена твердо с ним ассоциировались — а это уже как знак качества и гарантия безопасности места одновременно».

Однако за множеством реализованных в этом «городе в городе» фантазий о возрождении и перерождении — от архитектурного до сугубо личностного — таится одна леденящая душу реалия: многие из местных жителей переселились на Южный берег доживать свои последние дни перед смертью. Подобно Ратсо Риццо из «Полуночного ковбоя»[78], отправившемуся на автобусе в последний путь, чтобы хотя бы умереть под жарким солнцем Флориды, сотни ВИЧ-инфицированных нашли себе пристанище на южной оконечности Майами-Бич. Откуда средства? Многие попросту проматывают там «легкие деньги», срубленные на спекуляции своей страшной болезнью, например, перепродав здешним «инвесторам» за полцены, зато за наличные и сразу свои права на получение страховки[79]. Между тем далеко не все больные распространяются о том, что они таковыми являются. Изначально, возможно, они и приехали сюда умирать, но теперь новые лекарства, обильные солнечные ванны и продолжительные занятия в тренажерных залах (ну и стероиды плюс к тому) укрепили их пошатнувшуюся было физическую форму настолько, что больных от здоровых в здешних местах на вид отличить положительно невозможно. Так и влились ВИЧ-инфицированные в отряды загорелых и накачанных отдыхающих, наполняющих здешние клубы уникальным южнобережным духом отвязной joie de vivre[80].

Гульба нон-стоп! После пятничных танцев в «Варшаве» и субботних в «Спасении» приходит черед воскресного афтепати в «Амнезии», где сотни обтянутых в Speedo и юных телом и душой особей мужского пола выстраиваются в змейки под конгу, а на танцпол с балконов исторгаются струи разноцветной пены, которыми их заливают утоляющие жажду от перебора экстази ледяной бутилированной водой зрители. Как только пена доходит им до пояса, танцующие разбиваются на кластеры по три-пять человек и принимаются в ней резвиться. Затем приходит понедельник, и с ним — черед вечеринки «Жирная черная киска» в клубе «Жидкость» с «гендерной иллюзионисткой» Китти Мяу в роли гвоздя программы. Во вторник — «Твист» с фирменным шоу-коктейлем «Секс на пляже». В среду — «Любительский стриптиз» в «Варшаве». Далее — везде по кругу… А в ноябре в программе безостановочной гулянки вдруг промелькивает неожиданный благотворительный Белый бал в пользу жертв СПИДа, где кто-то даже, возможно, и задумается о первопричинах эпидемии и необходимости как-то изменить свое поведение, чтобы уберечься от этой заразы. Но в целом — зачем портить людям праздник? Гей-туризм — источник многомиллионных доходов и основа экономики Южного берега; Майами, по признанию гея-колумниста Юджина Пэтрона, для них «всегда был городом-прибежищем».

Расположенная по адресу Оушен-драйв, 1116 вилла Версаче Casa Casuarina (названная так в честь единственного дерева на участке) не только оберегала набережную океана от уподобления Бурбон-стрит[81], но и высилась там монументальным свидетельством того, что фантазии геев могут отливаться в самую вычурную форму. В 1992 году Версаче купил старый и запущенный Амстердамский дворец, некогда представлявший собой роскошную виллу в средиземноморском стиле. Построенное в 1930 году по заказу Олдена Фримана, внука казначея Standard Oil, здание было призвано соперничать по роскошеству с дворцом сына Христофора Колумба Диего в Санто-Доминго. Версаче заплатил за эту недвижимость, включая собственную обсерваторию под медным куполом, 2,9 млн долларов, а затем, не обращая внимания на протесты местных охранителей памятников старины, прикупил за 3,7 млн долларов примыкающую к его новому дворцу ветхую, но историческую гостиницу Revere, сровнял ее с землей и устроил себе на ее месте патио с бассейном. Велика все-таки оказалась сила громкого имени нового богатого соседа, раз Версаче удалось переманить на свою сторону одного из лидеров местного общества охраны памятников истории, который и помог получить от городских властей добро на снос. После этого Версаче вложил свыше миллиона долларов в реставрацию плюс невесть сколько в царственную отделку и меблировку — и граду и миру явилась сказочная вилла Casa Casuarina, общей площадью под 2000 квадратных метров, с шестнадцатью спальнями и такими эпически-языческими излишествами, что какими только эпитетами не пытались описать ее критики: и «кичливая явь земного рая», и «порождение голубого галлюцинаторного бреда, развившегося вследствие тропической лихорадки», и «дворец дожа, замаскированный под гей-барокко».

Из прежнего декора Версаче сохранил найденные во дворе бюсты Колумба, Покахонтас[82], Конфуция и Муссолини; все свободные стены дворца Джанни покрыл византийскими мозаиками, мавританскими изразцами, тканями Версаче, головами Горгоны Медузы (как же без собственного логотипа), картинами Пикассо и Дюфи[83]; последними штрихами стали расписные потолки и несколько граффити. Суммарное впечатление — будто султан Брунея и Людовик XIV, составив голубую пару, осели в Сицилии.

В безустанной погоне за славой и деньгами Джанни Версаче сделал возмутительную по кичливости роскошь не просто своим жизненным стилем, но и мощным маркетинговым инструментом, да и вся его жизнь давно стала неотделима от коммерции. Семья, дворцы, произведения искусства, светские вечеринки, знаменитые друзья — Элтон Джон и Стинг в первом ряду приглашенных на его искрометные модные показы, где вышагивающие под их музыку по «языку» супермодели гарантированно привлекали прессу, — всё это служило комбикормом для взращивания бренда. Версаче, по сути, эксплуатировал свой многогранный талант не только модного дизайнера, но и ушлого импресарио, беспардонно манипулируя СМИ и привлекая всеобщее внимание к своим шоу, где мода синтетически сливалась с чувственностью рок-н-ролла, что делало ее ближе к массам по восприятию, но одновременно и огрубляло. «А теперь о Версаче: он снимает мой стиль», как говаривал покойный «гангста» Тупак Шакур[84].

Версаче без тени стеснения признавал, что для него как модельера источниками вдохновения служат античность и садомазохизм, а из женских образов — уличные женщины. «Не знаю, многие ли из тех, кто поверил в эту историю, бывал в южной Италии и видел тамошних шлюх, — говорит в интервью британский историк моды Колин Макдауэлл, — но они ничем не примечательнее и не восхитительнее своих сестер по этому прискорбному ремеслу из любых других мест». Вопреки своей nostalgie de la boue[85], Джанни Версаче преклонялся перед богатством и славой, искусством и социальным статусом не меньше, чем Эндрю Кьюненен. Его лейбл, запущенный в 1978 году, претерпел колоссальную метаморфозу и превратился в глобальную империю, торговавшую не только дорогой и пестрой одеждой для желающих почувствовать себя модно и нарядно одетыми свежеиспеченных нуворишей[86], но и сотнями всевозможных потребительских товаров, начиная с джинсов и заканчивая детскими отдушками.

В скором времени кичливый замес из светских забав и растущих продаж вывел Дом Версаче на автоматический режим раскрутки: нескончаемый круглосуточный поток новостей и модных видеороликов с узким кругом знакомых персонажей. Среди них младшая сестра Версаче Донателла, стальная женщина и креативный директор компании, единомышленник и муза с гривой платиновых волос, ежевечерняя гостья дискотек; ее муж-американец Пол Бек, отвечающий за рекламу бренда Versace и, по слухам (официально опровергнутым семьей Версаче в Vanity Fair), бывший любовник Джанни, сидящий по большей части дома с детьми Аллегрой и Даниэлем; Санто Версаче, гендиректор компании, бывший бухгалтер, державшийся в тени до 1997 года, когда в апелляционном суде сумел добиться отмены приговора к тюремному сроку за взятку чиновникам налоговых органов; симпатичный давний спутник жизни Версаче по имени Антонио Д’Амико; родители модельера, являвшиеся в его скромном детстве, если верить приукрашенным интервью, мелкими торговцами кухонной утварью в родном Реджо-ди-Калабрия, городе на самом мыске сапога Апеннинского полуострова. Стремительный карьерный взлет в Милане, в возрасте двадцати пяти лет, отправил Джанни Версаче в нескончаемое мировое турне с показами мод под рок-музыку, покупками антиквариата, редкостных бесценных произведений этрусского искусства и заоблачных резиденций, а также с множеством взаимовыгодных отношений с ключевыми фигурами современности. «К моменту смерти, — писала о Версаче колумнистка New York Times Холли Брубах, — он был известен уже намного больше в качестве владельца компании, чем в качестве модельера».

Дженис Дикинсон, бывшая супермодель и подруга Сильвестра Сталлоне, описывала в показанном по британскому телевидению документальном фильме, как Версаче обхаживал знаменитого актера: «Когда я жила у Сталлоне, Версаче высылал ему китайский фарфор ящиками, весь дом завалил дорогими подушками и текстилем для мебели, а все сундуки и шкафы были забиты подаренной им одеждой. То есть на многие и многие тысячи долларов одежды для Сильвестра — вот как он Слая обхаживал». Вскоре Сталлоне уже позировал в паре с Клаудией Шиффер на обложке немецкого глянцевого журнала по случаю запуска Версаче линии товаров для дома. Оба там были обнаженными, если не считать тарелок Versace, прикрывавших интимные места. «В качестве ответной любезности, — продолжает Дикинсон, — Слай согласился позировать ню вместе с Клаудией Шиффер для рекламного фото. Так что, надо полагать, я теперь знаю разовую расценку Слая на прилюдное раздевание — полные шкафы шмотья и полные кладовые фарфора. То есть обхаживал он его по-крупному».

Не остался незамеченным в модной индустрии и предпринятый Версаче в Европе, где это вполне сошло ему с рук, ловкий ход: благодаря щедрой оплате услуг ведущих фотографов и обозревателей гламурных журналов они с сестрой и их продукцией засверкали по обложкам и редакционным статьям, перекочевав туда с рекламных вкладок. Логика рассуждений Версаче была проста: если его постоянно видят на глянцевых страницах — то на светской тусовке с Элтоном Джоном или Стингом, то примеривающим на Элизабет Херли очередное черное платье, которыми она знаменита, то колдующим над восстановительным ремонтом имиджа Кортни Лав, не знающей уже, как и чем скрыть целлюлит, — то и воздыхающая о славе молодая поросль гламурной молодежи будет не глядя съедать всё, на чем проставлено имя Версаче.

«Среднестатистический Джо с улицы даже не знал о Джанни Версаче как о кутюрье, — говорит Луис Каналес. — Сила Версаче была в умении прокручивать деньги через саморекламу: на постоянное гарантированное появление на первых полосах и в редакционных статьях он тратил огромные суммы, но и преумножал их в итоге раз за разом за счет того, что с ним рядом всегда были Элтон Джон или Стинг. Причем, раскручиваясь за их счет, Версаче и к самим стареющим звездам приковывал внимание прессы, которого они без него не привлекли бы. В свою очередь [они] помогают открывать новые рынки сбыта для его одежды. В Латинской Америке и на Дальнем Востоке полно только что нажитых шальных денег. В Арабских Эмиратах его шмотье, само собой, обожают. Как и в любой корпорации в мире моды, львиную долю прибылей он зарабатывает на парфюмерии и бытовых аксессуарах. Версаче нуждался в паблисити, чтобы людям было не жаль денег на солнечные очки с его лейблом». Не склонный упускать ни единой возможности, Версаче выпустил шелковые рубашки по 1200 долларов за штуку и футболки по 200 долларов за штуку с авторскими картинками «Майами». Тяга к приобретательству у него, похоже, была столь же ненасытной, как и тяга к саморекламе. Деньгами он разбрасывался, как турецкий паша, и иногда, похоже, даже зарывался. На момент убийства итальянские власти расследовали обстоятельства приобретения Версаче ряда предметов в его бесценную коллекцию этрусского искусства и античных статуй; в случае подтверждения их принадлежности к археологическому и/или культурному наследию Италии, заявляли представители властей, они подлежат изъятию в музейную собственность.

Недолгий, но сногсшибательный успех Версаче был обусловлен во многом его стремлением опрокинуть устоявшиеся понятия о высоком статусе и хорошем вкусе. «Он [Версаче], по сути, возвел вульгарность в ранг закона, — писала модный критик Холли Брубах. — Все эти попугайские цвета и барочные принты, все эти псевдоантичные мотивы — всё это дурно пахло „новыми деньгами“, а ему нравилось в них купаться, гордо реять на их мутной волне, швырять их пачками в лицо каждому, кто выскажет хотя бы тень недоумения или недостатка уважения. До Версаче нувориши уповали на то, что со временем освоятся и уподобятся старым денежным мешкам; он это тенденцию переломил и обернул вспять».

Человека, столь горячечно озабоченного идеей собственного возвышения, каковым являлся Эндрю Кьюненен, подобная атмосфера не могла не взбесить. И сказочная пошлость здешних вечеринок не могла не оскорблять его возвышенного, как у любого нарцисса, чувства прекрасного. Вульгарный материализм Версаче всё опошлял.

Ну и главное, оба были южными итальянцами по крови: Версаче — калабрийцем, Эндрю — наполовину сицилийцем. Оба были к тому же и уроженцами южных портовых городов, воспитанными в глубоко религиозной римско-католической атмосфере. Оба начинали самостоятельную жизнь с нуля, хотя у Версаче не было даже такого задела, как привилегированная Епископская школа в качестве альма-матер. И однако же вот он, Версаче, в окружении семьи, которой гордится и от которой ему нет и не было нужды скрывать свою нетрадиционную сексуальную ориентацию; вот любящий многолетний партнер всегда при нем; вот богатства всего мира у его ног, включая роскошные дворцы с панорамными видами из окон, которые по первому зову можно наполнить сонмами ангелоподобных мальчиков. За исключением мальчиков, о которых Эндрю в отрочестве не помышлял, жизнь Версаче была, по сути, воплощением мечтательного определения понятия «успех», сформулированного тринадцатилетним Кьюнененом в анкете-заявлении о приеме в Епископскую. Версаче, казалось, с непринужденной легкостью набрел на клад с золотыми слитками, отыскать который так долго и тщетно надеялся отец Эндрю.

Вынужденно затаиваясь в гостиничном номере-клоповнике, питаясь там всухомятку и отваживаясь появляться на улице лишь с наступлением темноты, Эндрю имел массу времени для размышления и разжигания в себе ярости. Отслеживая в СМИ передвижения Версаче по городу и читая о его пышной жизни на Южном берегу, Эндрю всё больше понимал, что нет ничего невозможного в том, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте и приблизиться к Версаче на расстояние вытянутой руки. В статье об образе жизни Версаче на вилле Casa Casuarina, опубликованной в Vanity Fair, один из подзаголовков гласил: «Стиль жизни Версаче — умопомрачительная квинтэссенция этики потребления. Подтекст — абсолютная свобода». А Эндрю был загнан в угол и обложен флажками.

«Эндрю явно был готов двигать булками за деньги. Я это с первого момента понял, как его увидел. И он был вечно на дозе. Я его и подсадил. На это дело он не скупился», — рассказывает Ронни, сорокатрехлетний постоялец Normandy Plaza с небесно-голубыми глазами и свалявшимися светлыми волосами — ходящий по улицам, как правило, босиком ВИЧ-инфицированный наркоман, живущий на пособие по инвалидности. С Эндрю они виделись практически ежедневно, пока Кьюненен скрывался в Майами-Бич от ФБР и полиции. Ронни много где бывал и хорошо знал уличную жизнь в окрестностях гостиницы. В 1997 году он снимал номер вскладчину с одной лесбиянкой и обычно проводил на улице время, когда соседка спала. Поэтому он и не мог не обратить внимания на постоянно припаркованный прямо перед гостиницей красный пикап с южнокаролинским номером; он вообще, похоже, никогда не уезжал, поскольку, выходя в пять-шесть часов утра на крыльцо гостиницы с чаем, Ронни всегда видел его там. Частенько видел он и самого Эндрю: «В любое время суток этот парень выходил из гостиницы, озираясь по сторонам, в бейсболке и темных очках. Я всякий раз здоровался: „Привет, всё путём?“ Наконец он подошел, спросил:

— Где тут крэк взять можно?

— Пойдем, покажу».

По прибытии Эндрю предъявил менеджеру гостиницы Мириам Эрнандес французский паспорт и водительское удостоверение на имя двадцатисемилетнего Курта Мэтью Де-Марса. Настоящий Курт Де-Марс был из числа последних приятелей Эндрю по Калифорнии.

Мириам Эрнандес — добродушная кубинка лет шестидесяти, работающая на ресепшене Normandy Plaza и никуда оттуда на протяжении своей многочасовой смены не отлучающаяся. 12 мая около 20:00 Эндрю впервые вошел в гостиничный холл в той самой одежде, которую и проносит бессменно на протяжении всех двух месяцев своего пребывания в Майами-Бич: шорты, спортивная майка без рукавов, сандалии без задника и небольшой походный рюкзак за спиной. Он представился туристом и заплатил за одну ночь в номере 116 тридцать долларов плюс налог. Мириам — хозяйка милая, но строгая в вопросах оплаты. Гостиница принимает только наличные. «На следующее утро я ему позвонила в номер в десять утра, пожелала доброго утра и спросила, как он. В десять тридцать он подошел и заплатил еще за сутки. В восемь вечера вышел в город, чтобы где-нибудь перекусить». По такому расписанию прошло три дня. На четвертый день Эндрю поинтересовался недельными расценками. «Хотел тут квартирку подыскать, — объяснил он Мириам, — ничего подходящего нет».

Тогда она предложила ему номер получше для постоянных жильцов, по соседству с Ронни на втором этаже за 32,50 долларов в сутки плюс налог. За телефон Эндрю платить не захотел и попросил его отключить. После этого он стал ежедневно спускаться в десятом часу вечера купить еды. Поужинав в номере, уходил из гостиницы повторно в одиннадцатом часу, надолго ли — неизвестно. «Обратно он мимо меня больше не возвращался. В девять вечера мы открываем калитку, ведущую на пляж, — объясняет Мириам. — И через нее можно хоть всю ночь ходить туда-обратно, не заглядывая сюда. Как-то вечером он спросил меня, как бы ему постирать вещи. „А стиральным порошком не богаты?“ Я даже вздрогнула — настолько невиданно очаровательная у него оказалась улыбка. И зубы идеальные». За все время до этого Мириам не видела, чтобы Эндрю хоть раз улыбнулся. «Очень одиноким выглядел, — говорит она. — Ни разу никого в гости не привел, с другими постояльцами совершенно не общался». Мириам, похоже, была совершенно не в курсе тайных дел Эндрю и Ронни.

Эндрю регулярно покупал кокаиновый крэк у дилера по имени Лайл порциями за десять, сорок или сто долларов (последняя весила два с небольшим грамма). «Ему определенно нравилась эта дурь, — говорит Лайл. — В основном крэк ему продавала пара девочек, которые на меня работают. Но и сам я с ним раз десять точно встречался. Приходил он к нам через день. Был всегда какой-то зашуганный, то и дело озирался, оглядывался через плечо». Итак, Эндрю тратил на крэк несколько сотен долларов в неделю, но вопросов, откуда у него деньги, продавцы ему, понятное дело, не задавали. «Через меня тридцать-сорок покупателей в неделю проходит, — говорит Лайл. — Он просто был одним из них. Мне было совершенно все равно, кто он такой. Есть деньги — бери товар». «Эндрю вписывался в местный пейзаж до полной неприметности. Держался всегда один, — рассказывает Ронни и добавляет: — Натуралам кажется, что мир геев такой же, как и привычный им. А на самом деле в мире геев всё иначе: если ты обо мне заботишься, то и я о тебе всегда позабочусь. В гей-сообществе все мы так тесно переплетены между собой, что образуем единую ткань, особый народ… Но мы не любим об этом распространяться».

Эндрю погрузился на самое дно мира проституток, сутенеров и наркодилеров, раскинувшегося всего-то в паре миль к северу от блестящего надводного мира Версаче. Лайл ежедневно проходил мимо красного пикапа Эндрю, пока 12 июня тот не переставил его на муниципальную крытую парковку на 13-й улице, всего в нескольких кварталах от виллы Версаче. Вскоре Эндрю наловчился отправлять заказы Лайлу на пейджер и посылать Ронни за дурью, которую Ларри или его девочки приносили в McDonald’s или Denny’s в двух кварталах от гостиницы. Курили Эндрю и Ронни обычно на пару в номере того или другого. Еще Эндрю взял за привычку ежедневно покупать поллитровку дешевой водки McCormick в винном магазине через дорогу, которую иногда там же и опорожнял из горла, презрев негодование продавца. Доведя себя до кондиции, Эндрю уединялся в ванной комнате. «Без понятия, чем он там занимался», — говорит Ронни, клянущийся, что секса с Эндрю у них не было ни разу. Ронни был нужен Эндрю исключительно как подручный, но он обижался, когда другие постояльцы нет-нет да и называли его шестеркой при Эндрю. «Ну да, я ходил за него с копами перетирать, он мне за это двадцать баксов отстегивал, нехило же! Зачем он тут на самом деле — он никогда не говорил. Но я все улаживал. Были и другие люди, которые за него с копами терки терли. Я-то уже понял, что он тут делал. Скрывался. Но я же не знал, что он людей убивал.

А вышло всё как-то так. Сидел я тут на задах. Он опять мимо идет, ну а я гляжу на него этак вопросительно и проницательно.

— Что уставился? Нравлюсь? — спрашивает Энди.

— Да, — отвечаю, — попка у тебя симпотная. Я вот думаю, не срубить ли нам бабок.

— А на чем?

— Ну так ты же булками двигать умеешь?

— Доводилось, — ответил Энди.

Так всё и закрутилось».

Ронни, знавший Кьюненена исключительно под именем Энди, как раз и научил его хитрости входа-выхода из отеля через заднюю калитку и встречи ночных гостей прямо у нее. «Он ни разу мне ни словом не обмолвился о том, кто он и откуда. Ну а я свел его с некоторыми старыми, но очень богатыми ребятами из окрестных мест. Для свиданий они использовали мой номер, на этом и я зарабатывал», — рассказывает Ронни. По его словам, среди клиентов Эндрю был один «британский сэр, — старый-престарый, старше Господа Бога, с состоянием в 93 млн», с которым сам он познакомился, работая в «шикарной церкви» в соседнем районе Бэл-Харбор. «Богатейшие люди мира тут живут, — делится своим наблюдением Ронни. — <…> И Сакс, и Нейман, и Гуччи открыли тут свои магазины». Кто бы ни был этот «сэр», он стал первым клиентом Эндрю по наводке Ронни, который, впрочем, признаёт, что монополии на поставку клиентов не имел, поскольку Эндрю и сам успешно их снимал, курсируя по гей-пляжу, начинавшемуся в пяти кварталах от гостиницы, а иногда и просто у входа в соседний отель, где останавливались туристы из Германии. «Однажды он привел в номер парня в браслете Cartier, — вспоминает Ронни. — А когда тот из гостиницы уходил, браслета на нем больше не было».

Через какое-то время тем не менее наличные у Эндрю начали иссякать, и Лайл, почуяв, что рискует лишиться выгодного клиента, решил вмешаться. «Дважды я сводил его еще с парой геев-проститутов», — рассказывает он, — чтобы помочь им скооперироваться в краже ювелирных изделий. Как говорит Лайл: «Проститутом-то он, конечно, был, но и перед кражей со взломом не останавливался, да и вообще срубал деньги на чем только мог. Он же специально целый день высиживал в гостинице, чтобы ночью тайком пойти на дело через черный ход. И чем он там только не промышлял. Крал в основном ювелирку: брюлики, „рыжьё“, всё, что в рюкзаке легко заныкать». Лайл до сих пор гордится перстнем с печаткой, полученным им от Эндрю в обмен на дозу крэка: «Снял его прямо с пальца и вручил мне в обмен на дозу ценой в двадцатку». Тем же маршрутом вскоре проследовали и дорогой плеер, и позолоченный бритвенный станок…

26 июня у потерпевшего по имени Робин Эвери неизвестный сдернул бумажник прямо из продуктовой тележки в супермаркете неподалеку от Normandy Plaza. Перед пропажей, по словам Эвери, рядом с ним отирался некто весьма похожий на Эндрю Кьюненена. Прежде чем потерпевший успел заблокировать украденные у него кредитные карты, некто похожий на Эндрю успел расплатиться ими за дорогие покупки в соседнем радиомагазине.

Роджер Фалин, владелец Normandy Plaza, лично дальше холла собственной гостиницы заглядывать не отваживается: «Я взял за правило не подниматься на этажи с номерами, дабы не давать повода для обвинений в причастности к чему бы то ни было. Только по настоянию и в сопровождении полиции, если что». Никто, кроме Ронни, не обращал на Эндрю никакого внимания, и жизнь его там протекала скудно и уныло. Прожив две недели с понедельной оплатой, Эндрю вечером спустился на ресепшен и сказал: «Мириам, так и не находится подходящая квартира. Давайте я буду платить вам помесячно». Тогда он вручила ему ключи от номера 322 с видом на море и предложила скидку до 650 долларов в месяц. Эндрю сказал: «Очень мило с вашей стороны».

За входной дверью в номере 322 имеется тесный коридорчик со стенным шкафом по левую руку, через который попадаешь в комнату с двуспальной кроватью под пестрым покрывалом с салатово-розовым цветочным принтом, персиками и васильками. Мебель выкрашена в самые аляповатые и несочетающиеся цвета, а дополняет картину ярко-зеленый половик. Шторный карниз погнут. В углу стоит телевизор, у противоположной стены — замызганная ржавая электроплита с крошечной духовкой, раковина и холодильник. Вид на море оценить не удалось — настолько грязными оказались окна. Крошечный санузел с душевой кабинкой выложен кафелем. В коридорах гостиницы чисто и пахнет хлоркой, но хрустальные люстры все побиты, и большинство лампочек в них давно перегорели.

В этом маленьком запущенном номере, куда он, как выяснилось, практически не пускал горничных, Эндрю окружил себя книгами с детальными описаниями миров своей мечты, в которые он всё еще надеялся в перспективе ускользнуть. В тусклом сумраке своего неопрятного убежища он читал биографии людей великой славы и богатства: Уильяма Пейли, Конде Наста, Слим Кейт[87]. Также там были «Как ирландцы спасли цивилизацию»[88] и дилогия Роберта Грейвза об императоре Клавдии[89], любимом историческом персонаже Эндрю еще со времен учебы в Епископской. Он читал сборник «Эссе об искусстве» Джона Апдайка[90], «Романтический бунт» Кеннета Кларка[91], другие книги по искусству и архитектуре и, наконец, биографию современного художника Фрэнсиса Бэкона[92], выбравшего в личной жизни нелегкую стезю пассивного партнера по жесткому садомазо.

К 7 июля прошло уже почти две недели, как Эндрю не на что было наведаться к Лайлу за дозой. Он был на грани отчаяния. Попробовал заложить золотую монету, украденную еще у Ли Миглина. Владелица ломбарда «Наличные на пляже» Вивиан Оливия предложила Эндрю 190 долларов, чем очень его огорчила. «Почему так мало даете, я же ее намного дороже покупал?» — жалобно заныл он. «Я ему объяснила принцип и смысл работы ломбардов, — вспоминает Оливия. — Потом я попросила какое-нибудь удостоверение личности, и он дал мне свой американский паспорт на имя Эндрю Ф. Кьюненена». На вопрос об адресе Эндрю ответил: «Коллинз-авеню, 6979, Normandy Plaza, комната 205». То есть вместо собственного номера 322 назвал номер Ронни. Оливия запомнила, что он был с двухдневной щетиной, бледный, в бейсболке и круглых очках. На квитанциях он расписался как Эндрю Кьюненен. «Проценты — девятнадцать долларов в месяц, — объяснила Оливия. — Три месяца пропустите — лишитесь залога». Эндрю заверил ее, что выкупит монету раньше.

Как и положено по закону, Оливия сделала копии паспорта Эндрю и анкеты-заявления с указанием его адреса в Normandy Plaza и отправила в полицию Майами-Бич. Там они и сгинули среди вороха бумаг.

Изыскивал ли Эндрю, будучи в бегах, иные способы добычи денег, кроме вышеописанных, — неясно. Джек Кэмпбелл, влиятельный и богатый владелец гей-бани в Майами-Бич, нанимающий моделей для порновидео и проводящий часть жизни в Сан-Диего, заявляет, что Эндрю, вероятно, пытался устроиться к нему на работу еще в Калифорнии. В мае Эндрю, у которого сохранилась его визитная карточка, наведался к Кэмпбеллу в гости в Коконат-гроув, в береговой части Майами. Эндрю был в бейсболке и с черным рюкзаком и никак не тянул на модель. Он даже стеснялся снять рубашку, чтобы сфотографироваться с голым торсом. Адреса на прощание Эндрю не оставил, сказал только: «Живу на Южном пляже, кочую с места на место, так что я сам с вами свяжусь».

Учитывая все те труды, которые Эндрю предпринимал для того, чтобы затаиться от полиции в Normandy Plaza, единственным объяснением неожиданного интереса к работе моделью может служить желание Эндрю выйти на клиентуру побогаче. Бар в Майами-Бич, где Эндрю бывал регулярно — вплоть до последних дней перед убийством Версаче, — назывался Boardwalk и был известным местом съема платных партнеров, расположенным в районе Северного пляжа. Туда приходят пожилые гомосексуалы, где к их услугам всегда широкий выбор полуобнаженных мальчиков, отжигающих танцы на «панели» — импровизированной деревянной сцене с «языком». Приглянувшимся танцорам папики суют купюры в трусы и уводят их с собой. Мики, один из барменов, говорит об Эндрю, что «это лицо примелькалось и запомнилось» ему на протяжении всего мая и начала июня. А вот на Южном пляже, по словам Бобби Гилмартина, вице-президента сети гостиниц Florida Hotel Network, прекрасно знающего местную специфику, таким, как Эндрю, ловить было нечего. «На Южном пляже для этого дела нужно быть двадцатилетним венесуэльцем с дизайнерской стрижкой на лобке».

Где он реально появлялся в южной части города, так это в популярной закусочной 11^th Street Diner на углу Вашингтон-авеню и 11-й улицы. Там его запомнили очень хорошо. А самое смешное в выборе Эндрю заключается в том, что по другую сторону Вашингтон-авеню от этого кафе расположен полицейский департамент Майами-Бич, начальник и сотрудники которого только в этом заведении и обедают.

Во всех юрисдикциях, где Эндрю оставил кровавый след, правоохранители были убеждены, что с их территории он исчез с концами. «Мы знали, что он направляется на восток; потом поняли, что он двинулся к югу, — говорит Кевин Рикетт, глава оперативно-розыскной спецгруппы ФБР по поимке Кьюненена, базировавшейся в Миннеаполисе. — Мы ни разу не видели, чтобы он куда бы то ни было возвращался. И ни на одном месте он подолгу не задерживался, новыми знакомствами не обзаводился». Но как в такой ситуации было понять, где искать Эндрю?

Уильям Хагмайер, глава спецотдела ФБР по составлению психологических профилей особо опасных серийных преступников, лично снимавший в свое время признательные показания с Теда Банди, вспоминает, что в конце мая на рабочем совещании высказал предположение: «А ведь этот парень несется очертя голову по тому же маршруту, что и Банди; следующая остановка — Флорида». Банди в семидесятых, выехав с северо-запада, пересек страну, убивая своих жертв в Милуоки и Чикаго, а затем кровавым транзитом через Нью-Джерси, Вашингтон и Атланту прибыл во Флориду, где и закончил свой скорбный путь. «Предположение было из разряда безумных догадок, поскольку на тот момент мы даже не знали, были ли у него какие-то знакомства во Флориде, норы, где бы он мог там залечь на дно. Но ведь и у Банди никого во Флориде не было. Ему просто захотелось в теплые края». Интуиция Хагмайера не подвела, вот только никто к его догадке не прислушался. Психологов-криминалистов привлекли к делу лишь после убийства Уильяма Риза и сотрудничали с ними неохотно. Судя по документам ФБР, датированным 20 мая, отдел по борьбе с педофилией и серийными убийствами (CASKU) так и не получил запрошенных и «крайне важных для полной проработки характеристик убийцы» фотографий с мест преступления и из морга[93].

Объясняется это просто: ФБР следовало действовавшей служебной инструкции, которая предписывала не считаться с личностными качествами объявленного в розыск беглого преступника; к тому же и Кевин Рикетт, аналитического склада ума 31-летний гладколицый агент, внешне похожий скорее на аспиранта университета, чем на ищейку из ФБР, считал себя никак не глупее психологов. «Нам и так было ясно, что за тип этот Кьюненен, — безапелляционно заявляет Рикетт. — Мы сотни его приятелей допросили. И не нужен нам никакой отдел по составлению профилей для научного обоснования того, что искать его нужно по гей-барам, где такие, как он, привыкли зависать».

13 мая в чикагское отделение ФБР позвонил Филип Меррилл и предложил добровольную помощь — собственную и супруги Лиз Котэ — в розыске Эндрю, которого охарактеризовал как «хрупкого мотылька, постоянно устремлявшегося в своих буйных фантазиях к свету мира богатых». Вскоре Меррилла пригласили в отделение ФБР в Лос-Анджелесе, где, по его словам, состоялся разговор следующего содержания.

— Куда, по-вашему, он теперь может отправиться и на кого попытается выйти? — спросил фэбээровец.

— Во Флориду, к Версаче, — ответил Меррилл, который клянется, что это была его первая же версия.

На вопрос агента ФБР о других возможных вариантах, где и с кем Эндрю может теперь зависать, Мерилл ответил:

— Джанни Версаче и Гарри де Вильдт — первые кандидаты. А в плане мест — думайте о Флориде и других подобных славных местах. Плюс к тому там ему проще всего скрываться в толпе.

Утверждения Меррилла проверить никак нельзя, поскольку упомянутый им агент ФБР из Лос-Анджелеса, по его словам, разговор не записывал и от каких-либо комментариев относительно его содержания отказался.

В официальной же версии, запротоколированной в чикагском отделе ФБР, доступ к которой мне чудом удалось получить, ссылаясь на федеральный закон о свободе доступа к информации, Меррилл сообщает ФБР лишь: «Думайте о местах, которые показывают у Робина Лича[94]. В Ньюарк он точно не поедет». Также с его слов записано, что Эндрю «подражал образу жизни богатых и знаменитых, пытаясь выставить себя их подобием», и «если Кьюненена где и ловить, то в эксклюзивных загородных клубах и дорогих ресторанах».

В начале июня дал показания ФБР и Норман Блэчфорд, также сообщивший, что искать Эндрю следует, вероятно, в Майами, а точнее, в окрестностях Южного пляжа. Ничем конкретным Блэчфорд свою наводку подкрепить не мог. Просто так ему подсказывала интуиция, исходя из рассказов самого Эндрю о том, что он бывал в Южной Флориде и ему там понравилось. Разве не логично предположить, что он где-то там и затерялся? И снова предположения Блэчфорда в файлы ФБР не попали.

Задним числом можно с уверенностью говорить о том, что устроенная ФБР облава на Эндрю Кьюненена провалилась из-за нагромождения смехотворных случайностей и упущенных возможностей. О знакомстве Эндрю с Версаче еще до убийства модельера сообщали ФБР, по их словам, и Меррилл, и Дуг Стаблфилд, и Илай Гулд — и всё впустую: имя Версаче до его смерти в файлах ФБР не значится. Еще занимательнее звучала высказанная рядом высокопоставленных чинов ФБР идея, что для них в процессе отлова беглого убийцы Кьюненена не имеет никакого значения не только склад характера Эндрю, но и его сексуальная ориентация. «СМИ продолжают упорно увязывать его сексуальные предпочтения с его деяниями. А нам все равно, — заявил Пол Филип, высокий элегантный афроамериканец, возглавлявший отделение ФБР в Майами в период федерального розыска Кьюненена. — Нельзя вот так вот брать половой вопрос и класть его в основу расследования. Мы не делали на это упора. Вообще, отнюдь не очевидно, что все это хоть как-то связано с тем, что он гей».

Кроме того, правоохранители и близко не подобрались к ответу на вопрос о степени наркозависимости и масштабах дилерства Эндрю в его бытность в Сан-Диего; также никогда не проводилось сколь бы то ни было серьезного изучения психотического эффекта от регулярного употребления кристаллического метамфетамина, а тем более в сочетании с не менее регулярным употреблением кокаина. Питер Эхерн, заместитель главы ФБР в Сан-Диего, говорит: «Мы занимаем третье место в стране по числу банковских ограблений, в прошлом году зарегистрировано триста с лишним эпизодов, и в половине случаев отметились торчки, причем именно потребители „кристалла“, грабившие ради поддержания привычной дозы».

Вероятно, нежелание ФБР принимать во внимание гомосексуализм Эндрю и учитывать этот фактор в расследовании серии совершенных им убийств стало следствием чувства смущения, вызываемого в обществе гомосексуалами. В последнее время это отношение пересматривается, но в сознании правоохранителей оно по-прежнему доминирует. «Между собой мы такие убийства раньше квалифицировали как „пидероцид“», — поделился со мною один следователь из Флориды. Ну и стоит ли удивляться после этого взаимному предубеждению друг против друга правоохранителей и представителей ЛГБТ-сообщества? Констанция Поттер, координатор отделения проекта «Геи и лесбиянки против насилия» в Миннеаполисе, говорит: «Три четверти геев в полицию [как потерпевшие] не обращаются. Кто-то не хочет раскрываться. Кто-то испытывает чувство вины или стыда. <…> Имеет место и накопившееся недоверие, и общеизвестные истории проволочек или отсутствия реакции [со стороны полиции]». Давно сложилась традиция обоюдного противопоставления полиции и геев по принципу «они и мы». «Нам доводилось беседовать со множеством таких, кто даже после четырех убийств, совершенных Кьюнененом, продолжал говорить: „Понадобится — спрячу его у себя надежно и не выдам“», — жалуется замглавы ФБР Сан-Диего Питер Эхерн.

«Так уж принято в гей-сообществе, — заявляет Дэррил Купер, бывший глава проекта „Геи и лесбиянки против насилия“. — Многие из нас способны вписаться в мейнстрим, но есть и такие сегменты нашего сообщества, которые этого объективно сделать не могут. Кто-то претерпел от натуралов такое, что больше ничего общего иметь с ними не желает. Кто-то вырос в крошечных городках, где быть геем — несмываемое позорное клеймо, а единственная возможность для однополого секса — заниматься им тайно и противоправно в туалетах баров или в парках под покровом ночи; так они и приучаются к мысли, что иначе геям никак нельзя». Понятно, что копы, наводящие шмон в подобных местах, геям никак не союзники. «В гей-сообществах всегда был силен страх, что если тебя убьют где-нибудь в подворотне, то полиция даже и расследовать ничего толком не станет, — говорит Купер. — Зафиксирована масса случаев, когда они вовсе игнорировали убийства геев или спокойно позволяли преступникам скрыться».

Во избежание дискриминации и для пробуждения сознательности коалиция «Геи и лесбиянки против насилия» взяла на контроль расследование дела Эндрю Кьюненена уже на ранней стадии. «Когда Кьюненена рвануло, мы начали проводить еженедельные телефонные конференции между пятнадцатью крупнейшими городами, — рассказывает Купер. — Кьюненен не привлекал общенационального внимания до убийства в Чикаго, и только после него его объявили в федеральный розыск». Хотя в телефонных конференциях принимали участие крупнейшие города страны плюс известные своей криминогенностью Детройт и Эль-Пасо, от Флориды в ней участвовал только Джексонвилл. Майами представлен не был по причине, в частности, недостаточной организованности местного гей-сообщества.

12 июня Эндрю стал четыреста сорок девятым преступником, попавшим в список «Десять самых разыскиваемых ФБР». Во многом это оказалось результатом усилий телепрограммы «Их разыскивают в Америке», ставшей высокоэффективным инструментом отлова скрывающихся от ФБР преступников. Продолжая освещать дело Кьюненена, программа одновременно подстегивала ФБР к активизации действий. «Пришлось поднажать. Посвятили ему целый специальный выпуск „Их разыскивают…“, — рассказывает Боб Лонг, пресс-атташе чикагского офиса ФБР, часто принимающий участие в этом телешоу. — Мне кажется, он всех там переплюнул!»

Для ФБР столь стремительная раскрутка дела — случай достаточно необычный. «Мы сделали всё возможное для скорейшего включения его в топ-10 разыскиваемых, — говорит заместитель помощника директора ФБР по оперативно-розыскной работе Роджер Уилер. — Обычно на то, чтобы добиться включения кого-то в десятку самых разыскиваемых, уходит месяца полтора, если это не бомбисты-террористы». В вашингтонской штаб-квартире ФБР считают ход с привлечением массового внимания очень выигрышным. «Когда Кьюненен попал в топ-10, это стало крупным общественно значимым событием», — считает пресс-секретарь сыскного отдела ФБР Эд Когсуэлл. Бывший в ту пору вторым человеком в ФБР Уильям Эспозито говорит: «Если ты в десятке, значит, ты особо опасен, и о тебе известно не только ФБР, но и всем до единого правоохранителям. Твоими фотографиями все стены и заборы обклеены. Кроме того, любые сигналы или наводки, поступающие в Бюро относительно лиц, входящих в топ-10, должны обрабатываться и проверяться в течение часа».

На передовой, однако, рядовые бойцы с преступностью шапкозакидательского энтузиазма генералов не разделяли. К тому же ФБР настолько привыкло охранять свою территорию от посягательств извне, что часто отбивало у полиции на местах всякую охоту к сотрудничеству. «До Версаче нам всего-то и прислали два мутных фото по факсу, — рассказывает Кристина Куинн, координатор проекта „Геи и лесбиянки против насилия“ в Нью-Йорке. — ФБР определенно никак не взаимодействовало с полицейским управлением Нью-Йорка. За фотографиями из десятки самых разыскиваемых мне пришлось обращаться в ФБР, в полиции их не было. Да и выпросить эти фотографии у ФБР удалось лишь потому, что мы объявили награду в десять тысяч долларов за поимку Кьюненена. Поначалу мы использовали фото из газет и интернета, но они были отвратительного качества. Потом удалось раскрутить федералов на подборку приемлемых фотографий. Но полиции Нью-Йорка они их предоставлять по-прежнему отказывались».

В непосредственной близости от штаб-квартиры ФБР, а именно в Вашингтоне, сотрудничество было налажено образцово-показательное — и с полицией, и с местным гей-сообществом. Но не в Майами! Офис ФБР в Майами всегда загружен делами по горло, как нигде в других уголках страны, поскольку находится на самом пересечении маршрутов наркотрафика и, как следствие, в эпицентре войн за рынки сбыта. Деньги наркомафии здесь вездесущи и всемогущи настолько, что даже римско-католическая архиепархия Майами, как недавно выяснилось, служила, сама о том не ведая, прачечной для отмывания денег колумбийского наркокартеля через программу благотворительного жилищно-ипотечного кредитования. Ну и коррупция в здешних краях свирепствует такая, что даже результаты выборов мэра Майами всё в том же 1997 году пришлось аннулировать. Таким образом, объявление в розыск какого-то серийного убийцы-гея, пусть даже и включенного в «топ-10 разыскиваемых ФБР», прошло совершенно незамеченным, за исключением большого материала в Miami Herald, на который, впрочем, никто не обратил внимания.

Так что дело Кьюненена ФБР в Майами приоритетным не считало. Соответственно, и вести его было поручено малоопытному Киту Эвансу, чей стаж работы в ФБР исчислялся всего тринадцатью месяцами. «Да они специально поручают дела из топ-10 салагам, — говорит федеральный прокурор Майами, — потому что знают, что такие [преступники] либо исчезают с концами, либо являются с повинной».

Эванс, гладко выбритый коренастый 31-летний агент, перешел на службу в ФБР из местной полиции флоридского города Плантейшен. В двадцатых числах мая, по словам Филипа, в бюро Майами поступил сигнал, что Кьюненена видели в Уэст-Палм-Бич, в ста километрах к северу. Стройку, на которой заметили рабочего, похожего на Эндрю, оцепили, подозреваемого нашли, отвезли на допрос и отпустили, «отстирав», как на жаргоне ФБР называется формальная процедура опознания. После этого Эванс с напарницей по имени Талара Грубер решили наведаться в Форт-Лодердейл, поскольку сочли логичным поискать Эндрю среди тусовки вокруг намечавшегося там слета общества скрытой гей-элиты ГМ — в ФБР были в курсе, что в Калифорнии Эндрю имел дело с представителями этой группы.

В мае Кит Эванс посетил с обязательным визитом по поводу Эндрю полицию Майами-Бич. На руках у него была единственная листовка с фото Эндрю и ориентировкой на него, и беседу там он имел с сержантом Лори Видер, открытой лесбиянкой, одной из всего двух офицеров полиции Майами-Бич, не скрывавших в ту пору принадлежности к ЛГБТ-сообществу. Эванс попросил Лори помочь установить контакты с местными ЛГБТ-группами, чтобы провести операцию под прикрытием в окрестных гей-клубах. Инстинкт подсказывал Видер, что листовку с портретом Эндрю нужно распространить через гей-издания и по клубам, чтобы все знали, как он выглядит, но Эванс ей это делать запретил. «Сказал: нельзя, и всё тут», — пожимает плечами Видер.

Ту же идею — немедленно распространить информацию об Эндрю по гей-тусовке — пытался при первом знакомстве с Эвансом предложить и детектив убойного отдела Пол Скримшоу, и тоже безуспешно. Самое смешное, что через два месяца именно Скримшоу, вдумчивому копу предпенсионного возраста, будет поручено вести расследование убийства Версаче. Эванс объяснял свое нежелание распространять информацию об Эндрю среди местных геев тем, что хотел вести расследование как можно более негласно и бесшумно.

«В итоге, — вспоминает Скримшоу, — 16 мая вывесили этот листок с Кьюнененом в единственном экземпляре на стенде с разыскиваемыми в убойном отделе — и забыли. Листовкой больше, листовкой меньше…» Так она там и провисела ровно два месяца безо всякого внимания до самого убийства Версаче.

По словам лейтенанта Карлоса Норьеги, осуществлявшего общее руководство расследованием убийства полицией Майами-Бич, «Кит хотел лишь переговорить с гей-сообществом на предмет внедрения агентов в их тайное „подполье“ и мир нелегальных эскорт-услуг для геев». Лори Видер свела Эванса с Деннисом Лейвой, геем из городской администрации, живущим в районе Южного пляжа, который мог посодействовать вербовке там осведомителей.

В мае же Кит Эванс позвонил Дилии Ло, главе ЛГБТ-центра в Форт-Лодердейле. «Они [фэбээровцы] хотели назначить встречу, на которой мы обсудили бы, как им лучше подойти к налаживанию контактов с гей-сообществом. Им нужны были имена лидеров, координаты определенных людей», — говорит она. Реально до такой встречи дошло только в середине июня. Кит Эванс пообещал снабдить Ло листовками с ориентировкой и забыл об этом. Последним, кто пообещал Ло листовки, была Талара Грубер, все-таки сдержавшая слово, но случилось это «всего» через двое суток после… убийства Версаче. В конце концов Ло изготовила листовки самостоятельно на основе имевшихся в открытом доступе материалов и распространила их через местные ЛГБТ-издания заодно с предупреждением гей-сообществу Форт-Лодердейла о том, что нужно в любой момент быть готовыми к визитам и допросам ФБР.

В Майами за все время до убийства Версаче промелькнуло единственное упоминание об Эндрю Кьюненене в одной из местных гей-газет, а листовки с информацией о том, что он разыскивается, не распространялись вовсе. Лишь 2 июля 1997 года в еженедельном местном журнале Scoop, печатающем в основном анонсы развлечений для геев, появилась статья «Многоликий убийца объявлен в розыск ФБР» — и это была единственная публикация об Эндрю в многочисленных гей-изданиях южной Флориды. Спасибо и на этом Scoop и автору полностраничной статьи, местному радиожурналисту Дэну Прайору, который, натолкнувшись на информацию о Кьюненене в интернете, счел своим долгом настоять на ее публикации, поскольку обеспокоился безопасностью «многочисленного контингента богатейших геев, обитающих в южной Флориде». Больше никаких предупреждений не было.

Если бы ФБР приняло решение открыто сотрудничать с гей-сообществом Майами-Бич и, в частности, района Южного пляжа вместо того, чтобы идти на поводу у Пола Филипа, считавшего, что сексуальная ориентация Эндрю к убийствам и расследованию отношения не имеет, оно вполне могло бы воспользоваться уникальными наработками полицейского управления Майами-Бич, полученными в результате многолетней и весьма нестандартной низовой работы с местным гей-сообществом.

«Что лично меня просто убивает: достаточно было просто повесить постеры с его портретом, и всё! У нас же крошечный городишко, все бы только об этом и говорили… — высказывает свою точку зрения главред Ocean Drive Гленн Албин, впечатлившийся обилием плакатов с объявлениями о розыске Эндрю, виденных им в мае в ходе поездки в Нью-Йорк. — Да у нас бы этого типа в момент словили!»

Единственным исключением стал гей-бар «Моби Дик» в Форт-Лодердейле, с танцующими мальчиками под съем престарелыми посетителями. Его владелец Уэйд Гибсон получил листовку с ориентировкой и сообщил фэбээровцам, что, кажется, видел Эндрю при полном параде в баре играющим на бильярде с престарелым клиентом. ФБР отреагировало незамедлительно: оцепило стоянку и устроило шмон, не обращая внимания на мольбы Гибсона «не губить ему бизнес». Но парочка, похоже, ускользнула раньше.

«Реальность такова, — говорит Дилия Ло, — что, если бы ФБР доводило всё до конца, Кьюненена быстро поймали бы. Им просто следовало более ответственно подходить к распространению листовок». Причем провал розыска не связан с предвзятым отношением ФБР к геям. «Это преступная халатность, а не гомофобия. Они работали спустя рукава, вот и всё. Фэбээровцы не отнеслись к этому делу достаточно серьезно».

В июле 1997 года пятидесятилетний Джанни Версаче готовился к долгожданному качественному скачку в своем бизнесе. После нескольких лет тщательной подготовки он замахнулся — не много не мало — на то, чтобы стать первым в истории итальянским модным дизайнером, акции компании которого, Gianni Versace S.p.A., будут котироваться на мировых фондовых рынках — и на Итальянской бирже в Милане, и на бирже в Нью-Йорке. Эта поездка в Америку — прежде всего в Нью-Йорк и лишь затем в Майами-Бич — была крайне важна для Версаче. Он прибыл на Уолл-стрит подписывать предварительное соглашение с ведущим инвестиционным банком Morgan Stanley, чтобы тот дал финансовые гарантии, необходимые для первичного размещения акций.

По итогам 1996 года Versace Group (англоязычное название его компании) отчиталась о годовом обороте на уровне полумиллиарда долларов (в пересчете с итальянских лир) и чистой прибыли в 42,8 млн долларов. Однако многие источники считали это сильной недооценкой реальной стоимости компании. Назывались цифры и под миллиард долларов (не вполне корректные, поскольку приплюсовывали выручку от торговли товарами других производителей под брендом Versace Group), а лондонская Financial Times в октябре 1997 года и вовсе сообщила, что после размещения акций капитализация группы «оценивается в колоссальную сумму 1,4 млрд долларов», то есть в тридцать раз выше годовой прибыли. Но всем этим взятым с потолка оценкам предшествовало, напротив, резкое падение и прибыли (до 33 млн долларов), и оборота (до 560 млн долларов) Versace Group по итогам 1997 года. Да и 33 млн долларов чистой прибыли — цифра дутая, поскольку 20 млн из них приходится на единовременную выплату лондонской страховой компанией Lloyds компенсации по полису страхования жизни самого Джанни Версаче.

Договор с Morgan Stanley Джанни Версаче подписал в четверг 10 июля. Перед этим на протяжении нескольких месяцев кряду брат и, по совместительству, башковитый гендиректор его компании Санто Версаче пытался всячески сдерживать расходы Джанни и даже тайком припрятал его кредитные карты. В преддверии акционирования бизнеса семья также спешно переписала всю личную собственность — дорогие дома, коллекции антиквариата и произведений искусства и т. п. на сумму порядка 100 млн долларов — на общество с ограниченной ответственностью под названием Ordersystem. Поскольку раскрутка новоявленной компании также велась по большей части за собственный счет, а услуги целой армии публицистов, фотографов и рекламщиков (включая траты на приглашенных звезд и дорогие приемы), привлеченных для этой цели, оценивались в 70 млн долларов, то можно составить некоторое представление об уровне экстравагантности, к которому привык Джанни Версаче. Позже, впрочем, семья будет всячески оправдывать эти неумеренные траты на привлечение высокооплачиваемой массовки простым аргументом: «А как иначе было заманить столько людей на наши шоу?»

Жить на столь широкую ногу становилось все труднее, и акционированию предстояло стать кульминацией дела всей жизни Джанни, Санто и Донателлы. Чтобы подобраться к этому переломному моменту, и Джанни, и его бизнесу пришлось пройти через большие трудности. Во-первых, ходили слухи о том, что семья Версаче, будучи родом из печально известного южно-итальянского города Реджо-ди-Калабрия, была как-то связана с мафией. Как иначе, задавалось вопросом международное сообщество модельеров, они могли возникнуть на горизонте буквально из ниоткуда и начать щедро разбрасываться деньгами и открывать по всему миру массу бутиков «с нуля»?

Пока их компания была сугубо частным предприятием, все свои дела Версаче держали в глубокой тайне. Несмотря на то что в соответствии с итальянскими законами компания Versace исправно публиковала финансовые декларации и проходила аудиторские проверки, проводившиеся итальянским подразделением крупнейшей международной бухгалтерской фирмы KPMG, слухи о причастности семьи Версаче к темным делам продолжали упорно циркулировать. Но, стоило этим слухам просочиться в печать, Версаче тут же подавали на опубликовавшее их издание в суд, что особенно хорошо срабатывало в Великобритании, где бремя доказательства возложено на СМИ, — в отличие от США, где защищаться должен потерпевший. В 1994 году, например, лондонская The Independent в воскресном выпуске полюбопытствовала относительно финансов Версаче: «Сколько же он реально продает? <…> Ведь если просуммировать, то цифры-то не сходятся», — и вынуждена была потом публиковать опровержения с извинениями и выплачивать Версаче внушительную компенсацию за моральный ущерб.

Чем ближе дело подходило к размещению акций, тем меньше звучало подобных назойливых вопросов. Даже старомодные финансовые фирмы типа Morgan Stanley в веселые восьмидесятые заметно снизили требовательность к партнерам, дабы не проиграть в ужесточившейся конкурентной борьбе. Тем не менее, чтобы успешно пройти смотрины у столь солидного инвестиционного банка, финансовая отчетность фирмы Версаче была подвергнута комплексной экспертизе. К тому же всего за два месяца до акционирования, в мае 1997 года, Санто Версаче получил полтора года условно за взятки итальянским налоговым чиновникам в 1990 и 1991 годах[95].

Несмотря на эту маленькую неприятность, всё шло по плану. «Итальянский коммерческий банк» со своей стороны провел проверку фирмы Версаче в Милане. Сид Рутберг, долгие годы освещавший финансовые аспекты модной индустрии в Woman’s Wear Daily, говорит, что аудиты в те дни проводились не особо тщательно: «Если кто-то из должностных лиц фирмы оказывался под арестом или судом, тогда, конечно, это вскрывалось, как и в случае арбитражного урегулирования каких-либо претензий. А вот откуда взялся первоначальный капитал, — подобными вопросами никто не задавался как не имеющими отношения к делу. Важно текущее положение дел в бизнесе, а в остальном — если только не выявится что-то уж совсем вопиющее — никто не озадачивался подтверждением источников доходов якобы от продаж или вопросами о фактическом местонахождении их производств. Скажем, получили они когда-то стартовый капитал из неблаговидных источников. Ну и что с того? Это никому не интересно».

Однако неприятные вопросы в отношении финансов Versace Group все не утихали. Не белыми ли нитками шиты цифры? Компания заявляла, что лишь 15 % ее доходов генерируется в США, стране с крупнейшей в мире экономикой. «Если твоя продукция не продается здесь, она не продается нигде! — сказал один ведущий обозреватель мира моды. — По другим владельцам крупных компаний сразу видно, что они ведут бизнес и много работают, но только не по Версаче». Из различных отчетов следовало также, что и азиатский рынок сбыта приносит Versace Group всего 13–25 % от общего объема продаж. Но были ли какие-то доказательства того, что оставшуюся львиную долю доходов Версаче приносят продажи в Европе, на Ближнем и Среднем Востоке, в Африке, Латинской Америке и Канаде? Перед публичным акционированием выступавшие гарантами инвестиционные банки — нью-йоркский Morgan Stanley и миланский «Итальянский коммерческий банк» — обязаны были внимательно изучить источники доходов компании.

В первую очередь банкиры ознакомились с результатами аудита финансово-бухгалтерской отчетности, подготовленными итальянским подразделением KPMG. Источник, близкий к банковским структурам, проводившим предварительное обследование Versace Group, сообщает: «Они провели достаточно дотошный аудит балансовых документов и отчетов о продажах». Однако в инвестиционных банках, по информации из того же источника, обратили внимание на то, что «компания недополучает прибыль из-за бессистемного и даже безалаберного характера из бизнеса. <…> От-кутюр у них продается очень плохо. Что хорошо продается, так это джинсы, парфюмерия, сумки. А от-кутюр и не может хорошо продаваться, потому что рыночный сегмент крошечный, а цены завышены. На от-кутюр они смотрят как на маркетинговый инструмент, призванный создать Версаче громкое имя в мировых столицах моды».

Главную ответственность за анализ состояния дел Versace нес «Итальянский коммерческий банк», а американский банк-поручитель Morgan Stanley, по сведениям из достоверного источника, положился на результаты проверки, проведенной итальянскими коллегами и не выявившей у фирмы ни связей с мафией, ни фактов отмывания денег. В Morgan Stanley частных расследований не заказывали, ограничиваясь «многократными заверениями [итальянской стороны] о том, что в прошлом Джанни, возможно и водил знакомство с кое-какими гнусными типами, но компания к этому непричастна». Кроме того, сказали итальянские банкиры доверившимся им американским коллегам, «нет никаких свидетельств, что эти дружки когда-либо играли хоть какую-то роль в делах компании».

Подписав в Нью-Йорке все необходимые документы с Morgan Stanley, Джанни Версаче сразу же вылетел в Майами. Он всегда заявлял, что на Южный пляж прибывает исключительно для отдыха, но неизвестно, мог ли он себе когда-либо позволить по-настоящему расслабиться. На Версаче постоянно давил двойной груз: нужно было всегда и везде оставаться креативным и одновременно нести ответственность за слишком многих и за слишком многое. В конце концов, именно от него зависят и молодые бойцы его армии дизайнеров, и продавцы его бутиков по всему миру, и члены его семьи — все они в конечном счете кормятся за счет его идей и его фантазии. «Ни один крупный дом моды в мире не идентифицируется столь же тесно с личностью и образом жизни своего создателя и титульного дизайнера, как Versace», — отмечала Business Week. И вот Джанни Версаче предстояло превратить свою частную фирму в публичную акционерную компанию, чтобы реализовать свои мечты о завоевании новых мировых рынков. Он хотел стать первопроходцем среди итальянских модельеров и твердо вознамерился сделать свой бренд столь же узнаваемым во всем мире, как торговая марка какой-нибудь кока-колы. Просто поражает то упорство, с которым он добивался поставленной цели на фоне тщательно охраняемой страшной тайны его жизни: ни один человек ни в мире моды, ни в бизнесе даже не догадывался, что Джанни Версаче был ВИЧ-инфицированным.

Теперь же утечки столь шокирующей информации и подавно нельзя было допустить, поскольку последствия ее огласки для бизнеса были бы непредсказуемыми. Перспективу акционирования его компании это бы точно поставило под угрозу. Что стояло за непреклонным желанием Версаче развернуть свой бизнес в глобальных масштабах, в то время как его собственная жизнь была в такой опасности? Железные нервы? Алчность? Безрассудство? Поинтересовавшись у одного финансового аналитика, помешало ли бы известие о том, что Версаче ВИЧ-инфицирован, успешному размещению акций его компании на фондовых рынках, я услышала в ответ: «Спрашиваете! Можете себе представить ситуацию, что вам предлагают купить акции Диснея, но при этом добавляют: „Правда, сам Уолт смертельно болен и в любой момент может умереть…“ Много ли желающих найдется среди инвесторов? Кстати, почему-то этот интересный вопрос ни разу не становился предметом судебных слушаний».

Ни в каком другом бизнесе, вероятно, от имиджа одного-единственного человека не зависит столь многое, как в моде и дизайне. «Когда весь многомиллионный бизнес всецело зависит от творческих способностей одного модельера, тот просто обязан пребывать в добром здравии и хорошей форме», — писала Irish Times после смерти Версаче, прозорливо задаваясь вопросом о состоянии здоровья модельера на момент убийства и ссылаясь на пример другого итальянского модного дизайнера Франко Москино, умершего от СПИДа в 1994 году, о болезни которого до его смерти публике не сообщалось. Американский модельер Перри Эллис в 1986 году умер также от СПИДа, но общественность узнала о причинах тяжелой болезни лишь перед самой его кончиной, а на следующий год у его коллеги и соотечественника Уилли Смита ВИЧ-инфекцию как первопричину смертельного недуга, по словам его адвоката, и вовсе диагностировали лишь на смертном одре. «Слишком многое поставлено на кон, чтобы рисковать, скармливая потребителям какую-либо информацию, кроме строго отобранного нескончаемого потока диетических сведений, — писала Irish Times. — Джанни Версаче прекрасно знал об этом и на протяжении всей карьеры тщательно следил за тем, чтобы сторонние наблюдатели имели доступ лишь к его отретушированному образу».

Если успех бизнеса Версаче зависел от его личной креативности и посвященности в тайны ремесла, а значит, и от его работоспособности и состояния здоровья, то какая же злая ирония судьбы заключается в том, что физическое здоровье и финансовое благополучие самого Версаче было тесно увязано с его сексуальной жизнью: дизайнер, наряжавший женщин под уличных девок и призывавший весь мир этим восторгаться; бизнесмен, построивший свою империю на торговле сексом, сам он вынужден был украдкой покупать себе сексуальные утехи и держать свои истинные предпочтения в строжайшей тайне. Для всего мира Джанни и Антонио Д’Амико являли образчик хранящей глубокую верность друг другу моногамной гей-пары — именно этот имидж впоследствии будет использован для опровержения самой возможности того, что у Версаче могла быть связь с таким человеком, как Эндрю Кьюненен. Однако же в начале и середине девяностых годов Джейми Кордона, красивый колумбиец, работавший одно время дресс-контролером на входе в «Варшаву», регулярно приводил мальчиков к Версаче и Антонио Д’Амико по их просьбе. Иногда смотрины устраивались прямо в одном ближайших клубов, где кандидатов выстраивали в шеренгу, а Версаче их лично придирчиво осматривал; иногда Джейми сам выбирал подходящего проститута, но всегда всё делалось скрытно, и мальчики появлялись на вилле Версаче и исчезали оттуда исключительно через черный ход.

Эскорт по имени Алекс рассказывает, что впервые Джейми выбрал его из толпы в гриль-баре Palace, популярном месте сбора неподалеку от виллы Casa Casuarina прямо на той же улице. Джейми отвел его к черному ходу и «проинструктировал, что нужно подняться по задней лестнице прямо наверх в спальню Джанни и Антонио. Там они перекинулись со мною парой слов и перешли к сексу». Алекс, по его словам, почувствовал, что «весь этот сценарий нужнее был скорее мистеру Д’Амико, чем мистеру Версаче». Впоследствии Алекс еще несколько раз прибывал туда по вызову за деньги.

На протяжении года с лишним — с марта 1994-го по май 1995-го — Версаче с озера Комо практически никуда, включая Южный пляж, не выезжал. При его нечастых появлениях на европейских подиумах, чтобы раскланяться под аплодисменты после модного показа, многие замечали, что он осунулся и выглядит изможденным. Наконец в СМИ просочились слухи, что модельер страдает редкой формой рака внутреннего уха и проходит курс химиотерапии. Тем не менее всесокрушающая махина паблисити по-прежнему неслась вперед на всех парах; Версаче продолжал ставить модельные шоу. Когда в конце 1995 года он вернулся на Южный пляж, те, кто вовсе не видел его с прошлого приезда, пришли в ужас. Один из таких свидетелей рассказывает: «Он же еле-еле до угла квартала способен был дойти, да и то его Антонио постоянно под руку придерживал». Другой частый гость на вилле Casa Casuarina говорит, что Версаче за завтраком съедал целую кучу всевозможных рецептурных лекарств, которые были разложены у него перед тарелкой. «Джанни выглядел так, будто у него шнур питания выдернули из розетки, — всякая энергия в нем иссякла».

Некогда кипучий и деятельный маэстро выглядел депрессивно-угрюмым, замкнутым и уставшим от всего на свете. «В последние четыре года жизни Джанни стал относиться к окружающим до неприличия пренебрежительно, — продолжает тот же источник. — Он сделался желчным и ничего, кроме гадостей, о людях не говорил. Энергии ему хватало лишь на ругань и жалобы». Джанни, будто древнеримский император, вдруг пресытился материальными благами, и они стали вызывать у него лишь изжогу. «В последние пару лет Джанни Версаче стало очевидным образом все равно, удастся ли ему еще в этой жизни с кем-то переспать хотя бы раз или нет, — сообщает наблюдатель. — Он был совершенно безразличным ко всему, выжатым, уставшим. В первые пару лет здесь он же был весь на взводе. А затем сделался угрюмым и опустошенным из-за тщеты всего этого. Джанни даже ни малейших попыток больше не предпринимал, чтобы заполучить мальчиков в постель. Иссяк фонтан, остался жалкий ручеек. Да, трудно быть дивой, что-то в тебе происходит из-за этого такое, что, видимо, охватывает полная безнадега», — заключает он.

В 1996 году Джанни снова слег — на этот раз якобы из-за злокачественной опухоли в щеке, — и Донателла, которую предположительно еще с 1993 года брат готовил себе в преемницы, стала всё настойчивее заявлять о себе в качестве самостоятельной силы в мире модного дизайна и затеяла собственную линию не столь дорогой, как у брата, одежды Versus. В начале 1996 года между братом и сестрой случился открытый разлад из-за того, что Джанни не согласился с выбранной Донателлой стратегией рекламной кампании на предстоящий весенне-летний сезон. Кроме того, она явно стала заступать за очерченные ей границы. Однако в последние полгода перед смертью самочувствие Джанни заметно улучшилось, как и у многих ВИЧ-инфицированных в тот период, благодаря новым методам поддерживающей медикаментозной терапии — и семья вернулась к реализации планов осуществления давней мечты о превращении их фирмы в публичное акционерное общество.

Так что, не перейди ему дорогу Эндрю Кьюненен, Джанни Версаче вполне мог жить, процветать и утаивать от мира свою страшную тайну еще долгие годы.

В начале второй недели июля у Эндрю как раз заканчивался срок оплаченного им пребывания в гостинице Normandy Plaza, но он предупредил консьержку Мириам Эрнандес, что задержится еще дня на три.

— Подыскал наконец квартиру. К выходным съеду!

— Даже жаль такого милого постояльца терять, — ответила добросердечная Мириам. — Удачи тебе на новом месте, мальчик!

— Спасибо, — ответил явно тронутый Эндрю. — Вы такая милая хозяйка…

За вторник, среду и четверг Эндрю заплатил Мириам по полной суточной ставке. В пятницу утром Мириам спросила: «Ну что, Курт, съезжаешь-таки сегодня?»

— Нет, завтра, — ответил Эндрю.

— Тогда давай плати еще за ночь!

— А можно завтра, при выписке? Я правда очень-очень устал сегодня. Сил нет спуститься к вам.

Мириам вполне удовлетворилась этим объяснением. «В конце-то концов, — рассказывает она, — этот парень у нас прожил, считай, два месяца». В пятницу она Эндрю так и не видела, а вечером передала через своего брата Альберто, оставшегося за дежурного на ночь, чтобы утром передал заступающему на смену Роберто, что «из номера 322 съезжают и должны при выезде заплатить за ночь».

В пятницу 11 июля около 21:00 Эндрю привычно пересек Коллинз-авеню и заказал в ближайшем фастфуде Miami Subs большой сэндвич с тунцом навынос. Обслуживавший его Кенни Бенджамин признал в Эндрю персонажа из «Их разыскивают в Америке» и немедленно позвонил в полицию. Дежурному он объяснил, что к ним в кафе только что заходил объявленный в розыск преступник, судя по внешности, но имени и точного дня выхода передачи в эфир он не помнит.

— Это без шуток, уважаемый! — добавил он.

— Окей, и где он сейчас?

— Зашел с улицы, заказал еду навынос, получил — и вот только что вышел; идет дальше по улице, наверное.

— Мужчина? Белый или черный?

— Ну, парень такой — знаете, тот самый, на которого давали ориентировку в «Их разыскивают в Америке». Ну, тот самый, который сначала убил своего голубого любовника, а потом еще несколько человек, чуть ли не четверых.

Кенни показалось поначалу, что он говорит чуть ли не в пустоту. Но нет. Просто Кенни, к его несчастью, звонил с телефона, который находился под видеонаблюдением с недавно установленной перед входом в его фастфуд камеры, и позвонил не вовремя, поскольку именно в тот момент все в полиции были заняты другими делами, а так — да, его сигнал был записан, и через несколько минут полиция устремилась по указанному им адресу. Увы, поздно. Эндрю к тому времени нигде поблизости уже не было.

В пятницу вечером Версаче с Антонио и еще одним другом посидели за пиццей в итальянском ресторане Bang, принадлежавшем приятелю Джанни, немного расслабились и ушли достаточно рано. Версаче все еще отходил от напряжения после постановки серии модных шоу в Париже и последующих переговоров в Нью-Йорке. А всего в паре кварталов оттуда Эндрю тем же вечером видели в клубе «Твист», где, между прочим, советовал его высматривать фэбээровцам Деннис Лейва. Эндрю оттанцевал один танец с парикмахером из Палм-Бич по имени Брэд. Представившийся ему как «Энди из Калифорнии», Кьюненен, по словам Брэда, всего его залапал и затискал, а на вопрос, чем он занимается по жизни, глазом не моргнув, ответил: «Я серийный убийца! Ха-ха! Шучу. В банке служу», — и растворился в толпе.

Одет тем вечером Эндрю был, кстати, вполне приличествующим для банковского служащего образом — в брюки и классическую рубашку с длинным рукавом. Менеджер «Твиста» Фрэнк Скоттолини, три бармена и один завсегдатай убеждены, что видели там Эндрю в тот уик-энд неоднократно. Бармену Гари Мантосу Эндрю сообщил, что живет теперь в Бразилии, в Сан-Паулу, но вообще-то родом из Сан-Диего, а в Майами ему нравится, поскольку «тут всё как в Лос-Анджелесе восьмидесятых». Эндрю сидел за стойкой бара и пытался разговорить какого-то пожилого посетителя. «Видно было, что он никого тут не знает, — говорит Мантос. — И он очень старался произвести эффектное впечатление».

Когда Альберто, ночной клерк гостиницы, позвонил Эндрю в номер в десять утра в субботу, тот сказал, что через десять минут спустится расплатиться. В половине одиннадцатого до Альберто дошло, что постоялец улизнул, не заплатив, через заднюю калитку. Поднявшись в номер 322, Альберт обнаружил его открытым и пустым. Ключ был оставлен на тумбочке. Кроме того, в номере остались пустая коробка из-под машинки для стрижки волос, снятые, вероятно, под ноль волосы Эндрю и коробка из-под корсета.

В воскресенье вечером Версаче с Антонио и еще одним другом сходили в кино на «Контакт»[96]. В понедельник вечером Версаче, судя по всему, из дома не выходил, а Эндрю вроде бы видели в Liquid на вечеринке «Жирная черная киска», где он бахвалился, что якобы живет в одном из самых роскошных особняков у пляжа.

Во вторник 15 июля спозаранку Эндрю был уже на ногах, как и Версаче, успевший совершить утреннюю прогулку за три квартала от дома в News Cafe и купить там пять журналов. Одетый в серо-черный костюм собственной марки, Джанни Версаче вернулся к порогу своей виллы примерно в 8:40. На другой стороне улицы его поджидал Эндрю в шортах и безрукавке поверх мешковатой футболки и черной бейсболке с козырьком, надвинутым на глаза. Накинув рюкзак на правое плечо, Кьюненен быстро пересек дорогу, проскользнул мимо Мерсихи Колакович, отведшей дочь в школу и возвращавшейся домой. Не обращая внимания на Колакович, Эндрю быстро поднялся по ступеням крыльца к парадному входу в особняк, хозяин которого как раз принагнулся, вставляя ключ в замок кованой железной калитки. Колакович, пройдя мимо них, в последний раз оглянулась посмотреть на модного дизайнера, которого узнала в лицо. Выглядевший совершенно безмятежным Версаче улыбнулся ей в ответ за мгновение до того, как Колакович стала единственной свидетельницей его убийства.

Версаче потерял сознание мгновенно, и напрасно, по сути, санитары поддерживали сердцебиение в его теле в карете скорой помощи по пути в больницу им. Джексона в Майами. Эндрю подошел к Версаче со спины с украденным у Джеффа Трэйла полуавтоматическим пистолетом Taurus и выстрелил тому в затылок. Первая разрывная пуля вошла в голову за левым ухом ближе к шее и разрушила основание головного мозга. О том, что выстрел был произведен с близкого расстояния, свидетельствовала так называемая пороховая татуировка на шее жертвы — ожог круглой формы диаметром с пятидесятицентовую монету. Из-за особой конструкции пули Golden Saber повышенной убойной силы с раскрывающимися после вылета из ствола лепестками на передке входное отверстие и само по себе было больше, чем от обычной пули. Выйдя с другой стороны основания черепа Версаче, пуля попала в массивный чугунный прут ворот дома и разлетелась на осколки, один из которых попал точно в глаз сидевшей на ограде горлице, о трупике которой перед входом следствие также не забыло упомянуть в протоколе.

Первым выстрелом голову Версаче с открытыми глазами развернуло лицом к убийце, и второй выстрел пришелся ему в правую скулу. Сделан он был уже совсем в упор, поскольку пуля разорвалась уже внутри головы и расколола свод черепа. Версаче рухнул на ступени и остался лежать в луже крови. Мерсиха Колакович так и застыла в ужасе на тротуаре в считанных метрах от места убийства. Эндрю, демонстрируя леденящее душу хладнокровие, размеренной походкой удалился с места расправы вдоль по Оушен-драйв. Колакович только и запомнилась его странноватая походка, как у Дональда Дака, немного враскорячку. Почти сразу же распахнулась парадная дверь виллы Casa Casuarina, откуда к Версаче с криками «нет! нет!» устремился Антонио. Тут же рядом оказался сосед Лазаро Кинтана, пришедший поиграть в теннис с Антонио и увидевший у входа застывшую в ужасе Колакович. «Что случилось?» — встревоженно спросил он. Прохожая просто указала на тело и на удалявшегося в направлении Двенадцатой улицы Эндрю. Кинтана всё понял и бросился за ним в погоню с криками: «Стоять, тварь!»

Эндрю даже шагу не прибавил, а спокойно свернул налево за угол на Двенадцатую улицу, а с неё — сразу же направо в переулок Оушен-корт и по нему направился к крытой многоярусной гаражной стоянке на Тринадцатой улице, где вот уже пять недель держал красный пикап Уильяма Риза. Три мусорщика на углу Двенадцатой улицы и Оушен-корт увидели, что Кинтана гонится за Эндрю. Тот предупредил их, что преследуемый вооружен, но тут Эндрю и сам обернулся и навел на них пистолет. Кинтана тут же прекратил погоню, а мусорщики и не думали к ней присоединяться, понимая, что в глухом переулке против вооруженного преступника им ловить нечего, кроме разве что пули в лоб. Вчетвером они побежали в обход, к пересечению 12-й улицы с Коллинз-авеню, в надежде засечь Эндрю за квартал оттуда на выходе с 13-й улицы на Коллинз, как раз у выезда из гаража. Убийца там не появился, зато на островке безопасности посреди авеню стояла полицейская машина с включенной мигалкой.

Полиция там занималась разбирательством по поводу мелкого ДТП на перекрестке Коллинз-авеню и 13-й улицы и на прошмыгнувшего мимо Эндрю ни малейшего внимания не обратила. Пострадавшим от наезда, по странному совпадению, оказался местный гей-активист Гари Найт. Несмотря на сильно ушибленное колено и общий шок от аварии, Найт успел заметить, как человек, похожий по описаниям на разыскиваемого Эндрю, остановил такси, закинул рюкзак на заднее сиденье, сел в салон и уехал.

Через дорогу наискосок от Casa Casuarina сотрудник муниципальной технической службы по имени Виктор Монтенегро был занят ремонтом парковочного счетчика между 10-й и 11-й улицами, когда раздался первый выстрел. Техник поднял голову и увидел, как Эндрю вторично стреляет Версаче в лицо, а затем хладнокровно удаляется по Оушен-драйв. Монтенегро тут же по рации вызвал полицию и поспешил к Версаче в надежде помочь. Тем временем Чарльз Подеста, повар Версаче, уже звонил по номеру 911 в единую диспетчерскую экстренных служб, где его звонок зафиксирован в 8:44 утра: «Человека застрелили! Срочно скорую и полицию!» Двое патрульных на мотоциклах подоспели буквально через пару минут и обнаружили Версаче лежащим в луже крови на ступенях крыльца. Офицер Кэлвин Линкольн, подоспевший первым, признаков жизни у жертвы покушения не обнаружил. Работник расположенной неподалеку гостиницы Astor по имени Давид Родригес как раз шел на службу, когда услышал выстрелы, а через пару минут увидел на крыльце особняка тело Версаче и подтягивающихся к нему людей. Сандалии при падении с ног Версаче слетели, рядом с убитым лежали рассыпавшиеся по ступеням осколки солнцезащитных очков. «Я стал инстинктивно озираться в поисках камеры — настолько всё это выглядело похожим на постановочную съемку», — рассказывает Родригес. Придя на работу в Astor, он так и объяснил менеджеру своей смены Лауре Шеридан причину небольшого опоздания на работу: «Так там же у дома Версаче кино снимают про его убийство».

Если уж сама сцена убийства в представления о реальности укладывалась с трудом, то его последствия и вовсе оказались сюрреалистичными.

Для полиции Майами-Бич утро 15 июля ознаменовало наступление очередного «черного вторника». «Всё самое серьезное вечно приходится на вторники, — констатирует местный детектив Пол Маркус, — большинство убийств, крупных пожаров и всё подобное. Просыпаешься утром, смотришь на календарь: вторник? О боже ж мой, ну всё, сейчас начнется!» Сержант Маркус как раз и был на дежурстве в убойном отделе, когда один за другим посыпались звонки по поводу убийства по адресу Оушен-драйв, 1116. При этом не повезло ему вдвойне, поскольку по графику у него был выходной, но его попросили выйти на подмену, поскольку его коллега сержант Джордж Наварро взял отгул. Детектив Пол Скримшо — самый опытный из всего убойного отдела полиции Майами-Бич следователь с одиннадцатилетним стажем работы — пулей вылетел на место преступления и прибыл туда в 8:55. Патрульный на мотоцикле первым делом спросил у него:

— Вы уже в курсе, кого тут уложили?

— Нет, не в курсе, — ответил Скримшо, показывая всем видом, что ему это без разницы.

— Джанни Версаче.

— Что?! Ну мы и вляпались…

А сержант Маркус тут же отреагировал: «Тогда я звоню начальству и вызываю подмогу». И «подмога» не заставила себя ждать. «Первыми слетелись журналисты из всяческих СМИ, — продолжает Маркус. — Как из ниоткуда обрушились, с чистого неба. На лужайке через дорогу их всё прибывало и прибывало. Потом им там стало тесно, и они перехлестнулись через край и заполонили собою всё пространство в пределах видимости». К этому моменту начала подтягиваться и местная полиция. Дело в том, что в полицейском департаменте Майами-Бич, расположенном неподалеку от Южного пляжа, как раз было время полуторачасового пересменка, но благодаря этому к месту происшествия подоспели патрульные и ночной, и дневной смен. Поскольку мусорщики видели, как Эндрю убегал к гаражной парковке, полиция оцепила ее всю уже к 8:56. Дополнительный наряд был выслан и к месту мелкого ДТП неподалеку. Все входы на стоянку были заблокированы. В 9:12, прочесывая многоярусную парковку, на третьем уровне обнаружили красный пикап «шевроле», а рядом с ним — скинутые грязные черную безрукавку, серую майку и шорты. Майка была еще влажной от пота. Под водительским креслом был найден черный рюкзачок. А вот проверка номера из Южной Каролины ничего не дала, поскольку владелец о его пропаже никогда не заявлял.

В 9:17 патрульный сообщил из переулка, выходящего к парковке, что заметил на крыше мужчину в красной рубашке и темных очках. «Не знаю, возможно, это просто работник. Подошел к краю, огляделся. Ходит туда-сюда. Смуглый, латиноамериканской наружности. Похож на охранника, у них такие рубашки бывают». Кто бы ни был тот человек, разгуливавший по крыше гаража, через несколько минут, когда туда поднялась полиция, он уже исчез[97].

«На первый взгляд убийство очень смахивало на классическое заказное», — говорит Скримшо. Тем более что и мертвая птица — традиционная метка, оставляемая итальянской мафией в знак сведения счетов, — тут как тут. Поэтому о нем решили сразу же поставить в известность ФБР, откуда вскоре прибыла бригада в составе четырех агентов отдела расследования заказных убийств. Две стреляные гильзы от десятимиллиметровых патронов нашли еще до их приезда — одну на тротуаре, вторую на ступенях (ровно посередине между гильзами лежал трупик горлицы).

В 9:21 врачи Центра травматологии им. Райдера при больнице им. Джексона официально констатировали смерть Джанни Версаче. Дежуривший при реанимационной палате детектив Гус Санчес составил опись ценностей, найденных при убитом: 1173,63 наличными и образок Богоматери Меджугорской[98]. Хотя организованную религию Версаче в своих интервью поносил на чем свет стоит, семья потребовала допустить к телу священника для соборования. Сопроводив служителя церкви к телу, Санчес, к полному своему удивлению, обнаружил, что «футболка Версаче из палаты исчезла — совершенно бесследно». А позже, рассказывает Санчес, по «непроверенным слухам», исчезли и все рентгеновские снимки Версаче. Неужто грязные мародеры начали растаскивать всё, что имело касательство к убитому, на сувениры с первых же минут после смерти? Медсестра сказала Санчесу, что футболку, вероятно, сняли в реанимационной, а потом выбросили.

В критически важные первые часы после убийства, когда все силы правоохранителей были подняты по боевой тревоге на поимку преступника, значительная их часть, увы, была отвлечена на погоню по ложному следу. По первым звонкам с описаниями стрелявшего в Версаче трудно было понять его истинную расовую принадлежность: одни говорили, белый, другие — черный, третьи — смуглый метис. Молодой полицейский-стажер засек поблизости темнокожего субъекта, с которым имел давние счеты. Этот условно-досрочно освобожденный маргинал, похоже, имел на кармане дозу наркотиков и потому бросился бежать по проезду Эспаньола, уводя за собой прочь от гаража большую часть полицейских. Стажер, инициировавший погоню, вызвал по рации подкрепление — и парня таки обложили и поймали. А потом отпустили, поскольку никакого отношения к убийству Версаче он явно не имел, а дозу, если и была, успел скинуть. Пока они гонялись не за тем, говорит Пол Скримшо, «Эндрю вполне мог воспользоваться шансом и спокойно улизнуть по Коллинз-авеню».

Правоохранители к тому времени заполнили особняк и разве что друг об друга там не спотыкались. На запах славы Версаче слетелся целый рой высокопоставленных чинов. Из прокуратуры штата, в частности, откуда редко кто выезжает на место преступления, прибыла целая делегация — и стала позировать для фотографов из газет. Но все-таки спланированное это убийство или спонтанное? Никто понятия не имел, но большинству полицейских интуитивно казалось, что едва ли это случайность. Эксперты полицейского управления штата занялись криминалистическим обследованием места преступления. Понаехала еще целая туча фэбээровцев — «до такой степени, что проходу от их следователей не было, все сновали туда-сюда и что-то выспрашивали, не выполняя при этом никаких конкретных функций, — жалуется Маркус. — Весь Оушен-драйв был запружен агентами, весь параллельный проулок. На пике их там не меньше полусотни человек топталось». В первые часы импровизированный штаб расследования разместился в парадной столовой особняка. Для обитателей дома это стало дополнительным шоком: даже погоревать негде. Маркус говорит: «Мистер Д’Амико не хотел, чтобы дом превращался в командный пункт. Он был в отчаянии. Всё названивал и рвался в больницу. Затем сообщили, что Версаче умер. Я ему тогда говорю: „Послушайте, там вы никому уже ничем не поможете. А здесь вы жизненно необходимы следствию“». Но Антонио было не удержать, он настоял, что поедет туда. «Пришлось ради того, чтобы дать ему выехать, отгонять полицейские машины и снимать ленты ограждения».

В нескольких кварталах от места убийства, в кабинете шефа полиции Майами-Бич Ричарда Баррето в 10:00 началось совещание на высшем уровне с участием главы и членов городской администрации, прокуратуры штата и координатора по развитию туризма Майами-Бич Майкла Аллера. Чуть больше часа прошло с момента убийства Версаче, а городские власти уже всецело и глубоко озаботились тем, как бы им по возможности замять это дело и не допустить громкого резонанса в ущерб репутации города как лучшего места для беззаботного отдыха эскапистов. Когда в 1993 году в Майами убили с целью ограбления двух туристов из Германии, по репутации курорта был нанесен тяжелый удар. А тут на ближайшие выходные был запланирован первый «Карнавальный круиз» с пресс-конференцией для ЛГБТ-изданий, и новость об убийстве знаменитости прямо на ЮБ порушила бы устроителям все планы. Товарищ прокурора штата Розмари Антоначчи-Поллок, участвовавшая в том совещании, рассказывает: «Все пиарщики и политтехнологи были уже тут как тут и спорили, под каким соусом им теперь это преподносить. Конструктивному расследованию это никак не способствовало. И глава администрации, и шеф полиции города думали лишь об одном: как не навредить туризму в южной Флориде».

Пока гражданские вились ужами, служивые в форме пытались установить владельца красного пикапа. Первый блин вышел комом: номера из Южной Каролины оказались от другой машины. Стали пробивать машину по VIN. Диспетчер полиции Майами-Бич Джерри Забровски совсем уже было отчаялся, замучившись обзванивать регистрационные отделы всех городов со всей страны, когда на помощь подоспели фэбээровцы и догадались пробить красный пикап по базе данных собственного суперкомпьютера, в которой он мог оказаться, правда, лишь при условии, что ранее уже проходил по уголовному делу, которое вело ФБР. Эта блестящая идея пришла в голову только что прибывшему на место сержанту Джорджу Наварро, которому в итоге и поручат руководить расследованием. Стремительно растущий по службе тридцатисемилетний агент, недавно переведенный в оперативно-следственное управление из службы собственной безопасности ФБР, припозднился, у него был официальный выходной и его не сразу нашли в гольф-клубе, чтобы передать приказ немедленно явиться к месту ЧП. Его босс, лейтенант Карлос Норьега, признанный лучшим оперативником ФБР по итогам 1986 года, к тому времени давно был там. С этого момента наконец определилась иерархия оперативной следственной бригады по делу об убийстве в Майами-Бич: Норьега — руководитель расследования, Наварро — главный следователь от ФБР, Скримшо — главный следователь от полиции.

Ближе к полудню подъехал Кит Эванс, сыщик ФБР в Майами, занимавшийся розыском Эндрю Кьюненена, которого оповестили, что убийца Версаче по некоторым описаниям весьма похож на Эндрю. «Подозрение, что это Кьюненен, у нас к приезду Эванса начало перерастать в уверенность, — говорит Скримшо. — Мы достаточно набрали показаний для такого вывода. Когда мы сообщили об этом Эвансу, он даже лицом просветлел». Папка с досье на Кьюненена у Кита Эванса была всегда при себе. Скримшо и Маркус связались по рации с гаражом, чтобы узнать, не удалось ли уже пробить VIN пикапа по базе. «Я передаю Киту и Наварро, что пока результатов нет, — рассказывает Скримшо. — Тут Кит вдруг говорит:

— Стоп! Красный пикап? А модель какая?

— „Шевроле 1500“.

— Давайте его VIN сюда.

Он порылся в своем досье, сверил с номером пикапа, угнанного в Нью-Джерси, и говорит:

— О боги! Да это же пикап Уильяма Риза! Того самого, которого, по нашей версии, убил в Нью-Джерси Эндрю Кьюненен…

— Вот черт! Так это ж, выходит, и здесь Кьюненен! — воскликнул Кит Эванс».

«Мы очень обрадовались, когда всё так ловко сложилось с этим пикапом, — вспоминает Маркус. — Одно дело — теряться в догадках, кто это мог сделать. И совсем другое — знать это наверняка; дальше дело идет куда веселее».

За два с небольшим часа ответ на важнейший вопрос о личности преступника был получен. Со всех сторон раздались вздохи облегчения озабоченных последствиями убийства для имиджа Майами. Теперь на повестке дня оставалась лишь задача поимки Кьюненена. Тут, кстати, выяснился интересный факт. После двух месяцев висения портрета Эндрю на стенде убойного отдела в числе десяти опаснейших преступников, объявленных в национальный розыск, лишь три сотрудника полиции Майами-Бич знали о том, кто это вообще такой. «Как он хоть выглядит-то?» — дуэтом спросили Наварро и Норьега у Кита Эванса.

В 13:00 началась пресс-конференция, на которой правоохранители решили не оглашать информацию о Кьюненене, дабы его не спугнуть, — это стало, похоже, входить у них в систему, что весьма прискорбно. А по завершении пресс-конференции Эванс предложил подвезти Норьегу и Наварро до полицейского управления на своей машине. На заднем сиденье машины Эванса Норьега и Наварро и увидели ответ на свой вопрос: там стояли полные коробки с тиражом листовок о розыске Эндрю Кьюненена с его портретом.

Меньше суток понадобилось для того, чтобы убийство Версаче сделалось главной темой обсуждения в стране, а я оказалась в самой гуще событий. С самого начала, однако, была дана отмашка делать всё для максимального затруднения объективного освещения этой истории в прессе. На языке местной полиции дело об убийстве Версаче квалифицировалось как «ОПА — острый политический аврал». На самом деле, по словам детектива Пола Скримшо, «с Версаче вышла не просто ОПА, а невиданная доселе, полнейшая, жуткая ОПА». Через считанные минуты после стрельбы к месту преступления подкатили первые фургоны телевизионщиков. Самый расторопный барышник, едва завидев тело Версаче на ступенях крыльца Casa Casuarina, уже слетал домой за «поляроидом», но сфотографировать успел лишь босые ноги застреленного модельера, торчащие из задней двери кареты скорой помощи, однако это не помешало прощелыге запросить у газетчиков за свой снимок 30 000 долларов и 48 часов не спускать цену. Не выгорело. Главный денежный приз «за удачный спуск» (оборот из лексикона порноактрис) достался оператору канала ABC, бросившему малоприбыльную съемку сюжета о малолетней пациентке больницы им. Джексона, срочно нуждавшейся в донорской почке, и помчавшегося снимать на видеокамеру и фотографировать, как в травматологию завозят на каталке чье-то окровавленное тело. И — бинго, черт подери! Оказалось, что это не кто-то, а сам Версаче! В первые часы после убийства последовало десять попыток хакерского взлома компьютерной информационной системы больницы желающими ознакомиться с медицинским заключением и историей болезни Версаче.

Правоохранители быстро оказались погребены под завалами рутинной работы. На стотысячное население Майами-Бич приходится всего триста полицейских. В полицейских управлениях городов подобного размера многие функции до сих пор не компьютеризованы. И понимание руководством департамента полиции Майами-Бич, что значит делать работу тщательно и качественно, вступило в непримиримое противоречие с потребностью круглосуточных новостных каналов в жареных фактах и их представлениях об оперативности следственно-розыскных мероприятий. Могло показаться, что правоохранители и журналисты существуют в параллельных вселенных с разным темпом хода времени, а вот ощущения реальной помощи следствию со стороны журналистов, увы, не возникало. У местных же властей первым сработал охранительный инстинкт: они бросились на защиту города от ущерба имиджу и занялись сбором доказательств собственной невиновности в произошедшем на случай суда, — в этом плане реакция городских властей Майами-Бич мало чем отличалась от реакции их коллег из Миннеаполиса и Чикаго на убийства Трэйла и Миглина. И здесь местной полиции также было строго велено помалкивать.

Прокуратура штата, опасаясь (или же, напротив, втайне надеясь) получить на руки случай масштаба дела О. Дж. Симпсона, приняла все меры предосторожности, чтобы не допустить утечек из полиции даже самоочевидных фактов. «У присяжных под влиянием дела О. Дж. [Симпсона] теперь сложились принципиально иные взгляды на уголовную юстицию, государственное обвинение и функции полиции», — говорит Майкл Бэнд, в те годы — первый помощник генпрокурора штата Флорида, отвечавший за надзор над расследованием убийства Версаче. Присяжные стали проявлять, по его ощущениям, больший скепсис по отношению к доказательствам обвинения: «Ну а как им не быть скептичными? Им нужна уверенность в добросовестности и полиции, и всего, что им предъявляют». Ошеломляющий проигрыш в суде по делу Симпсона окружной прокуратуры Лос-Анджелеса произвел на Бэнда столь глубокое впечатление, что он тут же созвал межведомственное совещание с участием главного судмедэксперта, начальника убойного отдела и еще нескольких высших чинов правоохранительных органов административного округа Майами-Дейд, он же 11-й судебный округ штата Флорида и строго-настрого разъяснил им, что у них в округе подобных проколов быть не должно. Но в итоге он таки их получил по полной программе.

Отношения между полицией и СМИ как не заладились с первого дня, так и пошли наперекосяк уже и в дальнейшем. Гейл Брайт, местный телерепортер ABC, каким-то образом успела узнать до всяких официальных сообщений, что следствие на Эндрю вывел красный пикап, чем утерла, конечно, нос конкурентам на перенасыщенном информационном рынке. На пресс-конференции, начавшейся в 16:30 по местному времени в день убийства Версаче, Брайт задала прямой вопрос шефу полиции Майами-Бич Ричарду Баррето, «не тот ли парень, которого повсюду разыскивает ФБР», и есть главный подозреваемый в убийстве Версаче. Но куда там… Баррето, седовласый, ростом под два метра, бравый на вид благодаря парадной форме борец с преступностью, отказался подтвердить не только то, что подозрения падают на Эндрю, но даже и сам факт существования красного пикапа, который как раз в тот момент провозили на эвакуаторе за окнами под прицелами телекамер. Нет так нет: с этого момента обе стороны — правоохранители и журналисты — строго придерживались принципа «табачок врозь» касательно имеющейся у них информации.

Для Майкла Бэнда, лично присутствовавшего на той пресс-конференции, лобовой вопрос Брайт, однако, означал одно: нас сливают. «Само то, что какая-то репортерша осведомлена настолько, чтобы задать столь точечный вопрос, мне лично послужил указанием, что от нас идет прямая утечка», — говорит он. Между тем полиция предупредила сотрудников о недопустимости огласки любой информации по делу Версаче под угрозой строжайших оргвыводов.

Именно в первые часы, когда полицейскому начальству было самое время бить тревогу и объявлять Эндрю в розыск по всем постам, оно предпочло игру в молчанку и вместо массированной облавы занялось тщательной «профессиональной подготовкой» опознания подозреваемого по фотографиям. Лейтенант Карлос Норьега вспоминает: «Как только мы установили, что это дело рук Кьюненена, нам нужно было снова собрать [отпущенных к тому времени] свидетелей на опознание его по фото». Но, если бы фотографии Эндрю стали показывать по всем каналам, это смазало бы картину опознания. Были и другие технические трудности, которые могли вызвать у правоохранителей последующие осложнения в суде. Фото Эндрю с листовки о его объявлении в розыск не подходило по формату: лицо там было дано слишком крупным планом по сравнению со стандартными фотографиями на документы похожих людей, которые имелись в распоряжении у полиции. «По закону, — говорит Норьега, — все фотографии должны быть идентичного размера и формата. Иначе защита успешно опротестует результаты опознания в суде на том основании, что фото обвиняемого выделялось из общего ряда». Подготовить удовлетворительный ряд фотографий удалось лишь ближе к вечеру. Но тут выяснилось, что главная свидетельница — очевидица убийства Мерсиха Колакович — бесследно исчезла, и ее саму впору объявлять в розыск, поскольку полиции она сообщила вымышленную фамилию Лилиан де Фео и чужой адрес. Кроме того, лицо Эндрю было настолько типичным для Майами-Бич, что одну из фотографий из сравнительного ряда пришлось забраковать, поскольку представленный на ней местный полицейский был похож на Эндрю как брат-близнец. Ну и вся эта подготовка оказалась проделанной втуне: никто из свидетелей Кьюненена не опознал.

Тем не менее Пол Скримшо был преисполнен решимости выдвинуть против Эндрю обвинение в убийстве Джанни Версаче. Пикап Уильяма Риза, как и «лексус» Ли Миглина до этого, был начинен десятками улик против него, начиная с водительского удостоверения Кьюненена и заканчивая техпаспортом на «лексус» в бардачке «шевроле» Риза. Гильзы с места убийства Версаче были идентичны гильзам с мест убийства Мэдсона и Риза. Правда, окончательного экспертного подтверждения того, что все трое были убиты из одного пистолета, еще нужно было дождаться из баллистической лаборатории ФБР в Вашингтоне, а оно будет получено лишь на следующий день. Улик против Эндрю, казалось Скримшо, более чем достаточно, но вскоре выяснилось, что в прокуратуре штата придерживаются иного мнения. «Майкл Бэнд, когда мы запросили у него ордер на основании косвенных улик через десять или двенадцать часов после убийства, заявил нам: „Не будет вам ни ордера, ни официального прокурорского обвинения от меня без пистолета или чистосердечного признания подозреваемого“».

«Я не хотел выдавать ордера на арест, у меня для этого не было оснований, — говорит Бэнд. — Самого пистолета у меня не было, было только заключение баллистической экспертизы, что это тот же пистолет. Откуда мне знать, может, он его давно скинул, а кто-то другой подобрал и использовал?» Скримшо был в ярости, чувствуя, что прокуратура вставляет расследованию палки в колеса из-за того, что Версаче был богат и знаменит, а прокуроры в таких случаях всегда всё тормозят. «Это создавало массу ненужного дополнительного давления на нас, — сетует он, — из-за их постоянного присутствия и желания всё делать по-своему». Скримшо, как следователь, не привык быть на побегушках у прокуратуры, а тут всё именно так и выходило. И, если со СМИ полиция жила в разном временнóм темпе, то с прокуратурой следователи, похоже, вовсе обитали в параллельных и никак не пересекающихся реальностях.

В законодательстве Флориды действуют два положения, работающих в пользу обвиняемых: право на судебное рассмотрение в ускоренном порядке в течение 180 дней и один из самых либеральных уголовно-процессуальных кодексов. Если бы прокуратура Флориды выдала ордер на арест Кьюненена, тот получил бы право требовать слушания его дела судом Флориды в ускоренном порядке до выдачи его властям других штатов. Более того, обвинение не сможет инкриминировать ему предыдущие преступления[99], а присяжных попросят принять во внимание то смягчающее обстоятельство, что обвиняемый был ранее не судим, и воздержаться от вынесения ему смертного приговора. Далее, его флоридские адвокаты будут иметь право давать отвод любым свидетелям обвинения из других штатов, зато сами получат полный доступ к полицейским отчетам по делу Кьюненена, имеющимся в этих штатах. Таким образом, его адвокаты сумеют максимально подготовиться к готовящимся прокуратурами других штатов обвинениям и сделают всё, чтобы развалить их в будущих судах.

Ближе к вечеру во вторник был выпущен второй пресс-релиз, где сообщалось, что готовится опознание подозреваемого по фотографии, и выражалась просьба к журналистам «с осторожностью подходить к огласке информации, которая может повредить ходу расследования». Последнее было криком в пустоту. Как говорит сержант Джордж Наварро: «СМИ — это же головорезы! Им всегда было плевать на дело». Главное — увлекательный сюжет. Наконец в 20:30 появился и третий за сутки пресс-релиз, в котором официально сообщалось о том, что всем было известно еще в первой половине дня: полицией разыскивается «Эндрю Кьюненен, 27 лет, белый, ростом 175–180 см, волосы тёмные, глаза карие. О Кьюненене известно, что он занимается мужской проституцией и обслуживает богатых клиентов. Разыскиваемый образован, хорошо одет и имеет высокую культуру речи. Кьюненен вооружен и очень опасен».

В ближайшие десять дней на всем протяжении Оушен-драйв гуляющих будет неотступно преследовать лицо Эндрю — с экрана множества телевизоров, установленных в бесчисленных уличных барах и кафе. Следы крови на ступенях крыльца особняка долго не смывали, а само крыльцо превратилось в подобие алтаря Версаче. Репортажи об Эндрю и Версаче на английском и испанском языках будут накатывать на Южный пляж с той же неумолимой регулярностью, что и океанические приливы. «Новостное кафе», куда Версаче ходил за журналами во время последней в его жизни утренней прогулки, было теперь оккупировано иностранными тележурналистами.

Вскрытие произвели в день убийства ближе к вечеру. По закону штата Флорида тело любого погибшего в результате насильственной смерти должно храниться в морге не менее 48 часов. Поскольку процедура аутопсии во Флориде предусматривает обязательную проверку на ВИЧ-инфекцию, неизбежно всплывала на поверхность столь тщательно скрываемая семьей убитого тайна, что Джанни Версаче был инфицирован. Но близкие Версаче не желали ждать 48 часов; они хотели как можно быстрее кремировать тело и вывезти прах на родину. Более того, они и с полицией общаться не желали до отъезда. «Они хотели, чтобы в обход формальностей тело им отдали сразу же, — рассказывает главный помощник генпрокурора штата Майкл Бэнд. — Обратились с этим ко мне. Я им жестко сказал: „Абсолютно исключено!“»

Аутопсию производила доктор Эмма Лю, миниатюрная китайская красавица: конский хвостик, губки бантиком, брови пагодами. В кабинете у нее на видном месте была выставлена диадема из папье-маше с какого-то конкурса с надписью «Королева сцены». Доктор Лю также впервые в своей карьере произвела вскрытие трупа горлицы с крыльца Версаче, так называемую пекопсию, сделав вывод, что «птичку убило срикошетировавшим осколком пули».

Вскрытие Версаче далось проще. «Несовместимые с жизнью повреждения головного мозга в результате двух пулевых ранений выстрелами с близкого расстояния», — гласило заключение. «Мы знали, что дело очень резонансное, — говорит доктор Лю, — и делали всё с максимальной тщательностью и строго по инструкциям». В организме Версаче, рассказывает она, были обнаружены следы рецептурных лекарств. Но «никаких опасных для жизни естественных патологий у него на тот момент не было».

Утром в среду тело Версаче было выдано семье из морга при похоронном доме Riverside Gordon на севере Майами. Этот неприметный морг при малоизвестном и тихом еврейском кладбище был выбран для проведения вскрытия во избежание шумихи, но это не помогло: папарацци к выдаче тела слетелись и туда.

Санто и Донателла Версаче прибыли в Майами накануне вечером частным самолетом в сопровождении телохранителя и держались стоически и отрешенно. После гибели брата они делали всё возможное, чтобы в прямом и переносном смысле дистанцироваться от Эндрю Кьюненена и расследования дела об убийстве Джанни. И сама семья, и ее публичные представители и адвокаты, съехавшиеся на виллу Casa Casuarina, всячески подчеркивали, что Джанни не был знаком с Эндрю Кьюнененом, и отказывались давать показания полиции раньше четверга. Поначалу они хотели было объявить награду за поимку Эндрю, но полиция их отговорила. «Мы им сказали: „Давайте повременим и посмотрим, как что пойдет“, — рассказывает лейтенант Норьега. — Мы же и так десять тысяч долларов [награды за помощь в поимке] объявили. Нам не хотелось, чтобы всё выглядело так, что мы вовсе не в состоянии его отловить».

И Скримшо, и Наварро, и агентам ФБР не терпелось побеседовать с семьей Версаче, но брат с сестрой твердо стояли на своем: не раньше четверга. Роль посредников между следствием и родными жертвы взяли на себя прокурор штата по округу Майами-Дейд Кэти Фернандес Рандл и ее заместительница Розмари Антоначчи-Поллок. «Они заявили, что ради нас на это идут, поскольку им проще будет с семейством договориться», — рассказывает Наварро. Однако Донателла и Санто вовсе отказались беседовать с американскими правоохранителями до прибытия своего адвоката из Италии, а заодно наняли в Майами и местного юриста.

Домашнюю прислугу полиция допросила еще во вторник. Антонио признался одному из детективов, что они с Версаче пользовались услугами мальчиков из эскорт-агентства, но только в Нью-Йорке и никогда — в Майами, а кроме того, по его словам, последний подобный случай был почти три года назад[100]. Скримшо тем временем выдвинул четыре версии возможных мотивов убийства Версаче: 1) заказ итальянской мафии; 2) ограбление; 3) месть за подхваченную от Версаче ВИЧ-инфекцию; 4) немотивированное спонтанное убийство. Задумывался он и о пятой: «На какую сумму и в чью пользу была застрахована жизнь Версаче? — размышлял Скримшо. — Не выгоднее ли близким его смерть, чем дальнейшая жизнь? Я подобные вопросы странными не нахожу. При любом убийстве всегда первым делом проверяют на причастность близких. Такими предположениями не разбрасываются, они обязательны для рассмотрения на начальных этапах расследования».

Возможности спросить об этом лично ему так и не подвернулось, но Скримшо показалось, что дамы из прокуратуры попросту робели перед семьей знаменитости. «На словах Кэти Рандл с семьей Версаче договорилась при мне в первый же день у них на дому, — жалуется Скримшо. — А после этого они нас два дня даже на порог не пускали, — и мы ходили как обо***ные в ожидании, когда же нас соизволят удостоить аудиенции. Да, я зол на них, потому что прокуратура штата в первые дни откровеннейшим образом препятствовала расследованию по горячим следам, всячески ограждая семью от беспокойства и вмешиваясь в принятие решений по вопросам, которые вообще не входят в компетенцию этих прокурорш!»

Из-за того, что общее руководство следствием было поручено прокуратуре штата, детективам не удалось провести привычного «совещания с ближайшими родственниками», чтобы выслушать их предположения и задать наводящие вопросы. «Нам так и не дали ни разу посидеть и обстоятельно побеседовать с Донателлой или Санто. Странное осталось ощущение», — говорит Наварро. Они с Китом Эвансом вынуждены были довольствоваться беседами исключительно с адвокатами семьи. Донателло и Санто на время их посещения демонстративно удалялись в другие части дома, а их адвокаты лишь «отрицали любые контакты семьи с мафией или какие-либо противоправные действия с их стороны».

В среду сотрудник ФБР, отвечающий за связь с посольством Италии в Вашингтоне, позвонил Скримшо с предложением посреднической помощи в получении следствием ответов на интересующие вопросы о Версаче и его бизнесе от итальянских властей. Скримшо интересовало прежде всего, не осталось ли в Италии каких-либо незакрытых расследований в отношении Версаче и компании. Всего двумя месяцами раньше, в мае 1997 года, суд вынес Санто приговор по обвинению в даче взятки, который впоследствии был обжалован и отменен. Но Скримшо об этом так и не сказали.

Также в среду всем весом своего авторитета Версаче принялись давить на власти всех уровней, чтобы им позволили в тот же день эвакуировать тело Джанни на родину, не дожидаясь истечения положенных 48 часов. Пока тело бальзамировали (из морга в бюро ритуальных услуг оно было передано в 8:50), у входа в похоронную контору шла безобразная свара между адвокатами Версаче и юристами похоронного бюро, отказывавшимися выдавать тело в обход закона. Перепалка длилась несколько часов. «Разнять их удалось только мэру», — говорит Майкл Бэнд из прокуратуры штата. По другой версии обстановка накалилась до такой степени, что за санкцией на вывоз тела в обход закона семья обратилась по телефону лично к губернатору Флориды Лотону Чайлзу — и получила отказ.

Днем в среду, перед отправкой в крематорий родные попрощались с телом. Израэл Сэндс, флорист и сосед Версаче по Майами-Бич, сотворил пять изысканных венков, которыми обставили гроб, и каждый венок олицетворял одного из членов семьи покойного: белый — Донателлу, синий — Санто, ярко-желтый — самого Джанни, розовый и голубой — его племянницу Аллегру и племянника Даниэля.

И лишь в четверг утром Джанни Версаче наконец кремировали. Урну затем поместили в деревянный ящик побольше и опечатали, стянув металлизированной лентой, в присутствии консула Италии. Донателла попросила украсить ящик сверху множеством белых орхидей. В этот же день вечером Донателла выехала в аэропорт, чтобы никогда в жизни больше не возвращаться на Южный берег.

Убийство Версаче и его широкомасштабное освещение в СМИ стали серьезной встряской как для ФБР, так и для местных правоохранителей. «Именно и только пресса всё раздула до таких масштабов», — говорит о последующем ходе расследования Питер Эхерн из управления ФБР в Сан-Диего. Эндрю Кьюненен внезапно сделался объектом, вероятно, одной из крупнейших, если не самой масштабной спецоперации по охоте на отдельно взятого человека за всю историю ФБР, сравнимой разве что с операциями по поимке Джеймса Эрла Рея, убийцы Мартина Лютера Кинга, или, если копнуть поглубже в историю, Джона Диллинджера[101]. Многочисленные вещдоки, найденные в пикапе Билла Риза, послужили основанием для выдачи ордера на арест Кьюненена властями и Чикаго, и Нью-Джерси с формулировкой «предумышленное убийство при отягчающих обстоятельствах», что влекло смертный приговор и там, и там: в Нью-Джерси — по федеральным законам, поскольку Риз был убит на территории федерального подчинения, а в Чикаго — по законам штата Иллинойс.

В первые часы после гибели Версаче полиции Майами приходилось работать ногами и лишь иногда прибегать к помощи редких по тем временам компьютеров, а уже через считанные дни их отдел под завязку уснастили новейшими технологиями, да еще дали аналитиков, которым предоставили всю компьютерную мощь управления ФБР во Флориде, и открыли им доступ к ресурсам, имеющимся в штаб-квартире федералов в Вашингтоне, включая сеть агентов всех 56 региональных управлений ФБР.

«После убийства Версаче, — говорит бывший второй замдиректора ФБР Уильям Эспозито, — я созвал всех, кто так или иначе отвечал за это расследование, и сказал им: „Слушайте, теперь мы просто обязаны найти этого парня. Активизируйте работу командного центра. Давайте по две пресс-конференции в день с участием всех офицеров, задействованных в операции. Мне без разницы, сколько агентов вы отправите на улицы; посылайте хоть всех четырехсот. Я хочу, чтобы вы его нашли. Хоть весь город по камням разберите, но найдите!“»

Пока в Управлении правоохранительных органов штата Флорида, осуществлявшем общее руководство операцией, составляли и изучали хронологический график перемещений и преступлений Кьюненена, из нового оперативного штаба, развернутого в конференц-зале полицейского управления Майами-Бич, наконец распространили по всему Южному берегу листовки с ориентировками на Эндрю. Пол Филип превратил свой кабинет в мини-телестудию, «чтобы вызвать огонь на себя и отвести его от боевых частей, — несколько неуклюже шутит он. — Прямо в шесть утра начинали рабочий день со съемки для утреннего выпуска Today». Собственное первое интервью, по словам Филипа, он давал «либо Good Morning America, либо Today, в зависимости от того, чья бригада победит в кулачном бою за это право, а последнее — полуночному выпуску Nightline».

В среду утром лейтенанту Норьеге позвонила Вивиан Оливия из ломбарда «Наличные на пляже» и поинтересовалась судьбой поданной ею за шесть дней до этого, 10 июля, копии закладной на золотую монету, сданную в ломбард Эндрю Кьюнененом, с указанием его персональных данных. В полицейском управлении формы из ломбардов обрабатывались вручную и данные о них в компьютер не заводились.

Узнав из закладной адрес Эндрю, полиция ранним утром в среду нагрянула в Normandy Plaza. Тридцать человек оцепили и прочесали гостиницу, а «еще пятеро копов показались на крыше дома напротив и высматривали, не побежит ли он куда, — рассказывает владелец Normandy Plaza Роджер Фалин. — Они и всю улицу оцепили. В считанные минуты их там скопилось уже больше полусотни».

Показательно, что во время облавы на Normandy Plaza никто (!) из сотрудников и постояльцев Эндрю не опознал. Пол Филип говорит: «К несчастью для нас, когда мы там были, на них явно еще не снизошло „просветление“».

«А через день к Мириам вдруг вернулась память, и она не только опознала его, но и в деталях описала, какой у него отличный педикюр и накачанные икроножные мышцы». Мириам Эрнандес оправдывается по поводу кратковременной потери памяти: «Я подумала, вроде бы знакомое лицо, но припомнить, кто это именно, не могла. Может, от страха. Они же меня так испугали, сказав, что он серийный убийца — пятерых уже угрохал. И номер вспомнить не могла, он же в трех номерах успел пожить. <…> Потом они сказали: „Эндрю Кьюненен“. Я ответила: „Так его зовут? Нет, такой у нас точно не проживал“». Весь четверг Мириам ломала голову, где же она видела парня с фото. «Так и вертелось в голове, даже уснуть не могла. А наутро вдруг будто озарило. Я тут же пошла туда, где у нас хранятся регистрационные карточки, отыскала его и позвала брата: „Вот этот парень, которого ищут“». Мириам, по ее словам, сразу же позвонила в местный отдел ФБР, но там трубку не взяли. Тогда она через какое-то время дозвонилась в Управление правоохранительных органов штата Флорида, а уже оттуда около 16:00 передали в полицию Майами-Бич, что нужно обыскать номер 322. Раньше его не обыскивали, поскольку ордер был выдан на обыск только занятых номеров, а бывший номер Эндрю пустовал. Но еще до прибытия полиции в ту пятницу, вспоминает Мириам, «нагрянули репортеры изо всех газет».

Местные жители стали свидетелями небывалой операции по развертыванию на их территории колоссальных сил медиаресурсов. Оснащенные спутниковыми антеннами и круглосуточными дежурными бригадами ТВ-фургоны (10 000 долларов прямых расходов в сутки на боевую единицу как минимум) стали тут явлением обыденным. Время от времени телевизионщики выходили за всякие рамки и ставили окружающий мир на грань неконтролируемого конфликта. В четверг, например, в соседнем районе Майами-Спрингс нашли связанный по рукам и ногам окровавленный труп врача-кубинца. В убийстве с целью ограбления подозревался проникший в дом жертвы молодой человек. Сам врач, у которого на Кубе остались жена и дети, в гомосексуальных наклонностях замечен не был. Но, поскольку человек, подозреваемый в его убийстве, по описанию походил на Эндрю, СМИ немедленно и с истеричными нотами приплели и это дело к раздуваемому ими ажиотажу вокруг охоты на Кьюненена в прямом эфире.

Величайшей постановкой специально для медиа стала первая из двух поминальных месс по Версаче. В пятницу в 11:00 в католическом соборном костеле Св. Патрика в Майами началась торжественная заупокойная литургия по Джанни Версаче, и участвовали в службе сразу несколько священников, включая двух епископов. Официально за организацию литургии отвечала архиепархия Майами, от имени которой и были разосланы приглашения и выпущен пресс-релиз. Из особняка Casa Casuarina в храм прислали пышные цветочные убранства.

«Очень странная была служба, — рассказывает Израэл Сэндс. — Священник из кожи вон лез, чтобы быть на уровне паствы по степени светского лоска. Помянул Мадонну, да и запел прямо с кафедры „Where Do We Go from Here?“[102] из „Эвиты“». Тара Соломон говорит: «Мы даже плакать перестали, и челюсти у нас вежливо отвисли». «И проповедь священник прочел милейшую, — добавляет Сэндс, — сказал, что помянутая в Ветхом завете разноцветная одежда Иосифа[103] — это знак Божьего благоволения к стилю Версаче. И семью его, не убоявшись Бога, уподобил Святому семейству. И ничего, громом его не разразило!»

Скримшо всё больше и больше воротило от происходящего. «Прокуратура штата поставила нас в такое положение, что мы оказались на побегушках по их наводкам вместо того, чтобы проводить полноценное расследование, которое было нужно нам самим». ФБР делиться информацией с местной полицией также не желало.

Еще одним моментом, из-за которого у следователя Скримшо буквально опускались руки, было нежелание итальянских коллег сообщать запрашиваемую у них информацию о Версаче и его бизнесе. «Поначалу итальянец [которому поручена была связь с американскими правоохранителями] сказал мне, что сделает буквально всё возможное, чтобы нам помочь, — повествует Скримшо. — Когда же я ему перезвонил [с конкретным вопросом], не ведется ли у них какое-нибудь расследование о связях Версаче, всякое общение между нами и закончилось. Больше он на мои звонки не отвечал, взял и просто исчез для меня с лица земли».

Зато со всех концов света понеслись ложные и бесполезные наводки. Швейцарский экстрасенс с помощью магического маятника определил, что Эндрю направляется из Оттавы в Монреаль. В тот же день «очевидцы» видели его «живьем» и в Бразилии, и в Мексике. Среди дезинформации едва не затерялся единственный достоверный сигнал, имевший далеко идущие последствия: Гильермо Волпе, вернувшись в Майами-Бич в среду 16 мая из четырехдневной поездки, пошел проведать свою парусную яхту длиной 7,5 м у пирса неподалеку от Коллинз-авеню в районе Индиан-Крик, что в пятнадцати кварталах к северу от Normandy Plaza, и обнаружил, что на ней в его отсутствие кто-то побывал. На столе лежали недоеденная засохшая пита и ворох газет, открытых на страницах с сюжетами об убийстве Версаче, включая даже прибывшую с родины покойного модельера миланскую Corriere Della Sera. Оглядевшись, он также заметил на скамейке неподалеку человека, похожего на Кьюненена, углубившегося в изучение руководства по навигации, которое, как он позже догадался, с его же яхты и было похищено. Полиция не обнаружила никаких следов Кьюненена на яхте, зато нашла там красное поло, которое могло быть на человеке, которого полицейский видел на крыше гаражной парковки на 13-й улице, куда его привела собака-ищейка сразу после убийства Версаче.

К воскресенью, на пятый день после убийства Версаче, никаких признаков скорой поимки Эндрю по-прежнему не было, и следствие, по сути, застопорилось. Фэбээровцы к выходным собрали вещи и покинули здание полиции Майами-Бич, вернувшись в собственную штаб-квартиру в Майами. Кое-кто усмотрел в этом жесте знак презрения со стороны ФБР в адрес полицейских, прошляпивших залоговую квитанцию из ломбарда и допустивших массу других глупых ляпов. Пол Маллет из ФБР Майами, однако, утверждает, что это вовсе не так, а отправились восвояси они исключительно для того, чтобы лишний раз не смущать местную полицию и «не мешать ей в расследовании убийства».

В воскресенье поступило сообщение о том, что Эндрю видели в отеле «Хилтон» при аэропорте Майами. Розмари Антоначчи-Поллок, в ходе выезда туда сопровождавшая опергруппу, высланную на задержание, рассказывает: «Вооружились так, будто на войну собрались». Действительно, взвод спецназа ФБР в шлемах и бронежилетах производил впечатление. Двух горничных, сообщивших о том, что им привиделся Кьюненен, испугали до полусмерти. В результате составили список подозрительных номеров, снятых без предварительного бронирования, за наличные или одинокими мужчинами. Входить в номера агентам ФБР дозволялось, только постучавшись и представившись. «Из одного номера, сколько ни стучали, ответа не получили, — рассказывает Антоначчи-Поллок, — решили штурмовать, вынесли дверь — и обнаружили мертвецки пьяную семейную пару, будить которую было бесполезно».

В очередной раз вышла пустая трата времени. Эндрю в «Хилтоне» не было.

Бывшие знакомые Эндрю были в те дни не единственной категорией калифорнийцев, пришедшей в состоянии нервного перевозбуждения. Весь личный состав управления ФБР по Сан-Диего выстроили во фронт, обязав дважды в день отчитываться перед высоким начальством в Вашингтоне в формате телеконференций. Агенту Ричарду Сибли, который отвечал за обеспечение безопасности национального съезда Республиканской партии США в Сан-Диего в 1996 году, поручили организовать местный командный пункт. «Я сказал Сибли: „После того как замочили Версаче, сам понимаешь, какой пошел наброс дерьма по поводу этого дела. Нужно быть готовыми к тому, что вот-вот всё выйдет из-под контроля“, — рассказывает первый замдиректора ФБР в Чикаго Питер Эхерн. — Как сказал, так всё и вышло».

В Сан-Диего устроили оперативно-командный центр с дополнительным персоналом и компьютерным оснащением, каждое утро готовый к первой за день конференции, начинавшейся в 7:30 по местному времени. Давление нарастало. Агенты ФБР, ранее не питавшие ни малейшего интереса к личным качествам беглого преступника, массово высыпали на улицы города и принялись разузнавать об Эндрю каждую мелочь.

Одним из главных приоритетов было еще раз попытаться выйти на тех людей из круга общения Кьюненена, с которыми раньше не удалось связаться, и повторно вытрясти всё, что только можно, из его старых друзей, которые раньше, возможно, что-то недоговаривали. Но из рапортов ФБР категорически невозможно понять, были или вовсе не были приняты во внимание такие подсказки и намеки этих друзей, как, например, показания Шейна О’Брайена, сообщившего Бюро, что Эндрю рассказывал о своих ежегодных обедах с Версаче с 1991 года. Был ли дан ход подобной непроверенной информации? Если и был, агенты ФБР явно не чувствовали, что им чего-то недостает в данных по делу Версаче, и не сочли нужным раскрывать подобные показания в официальных документах, подшитых к этому делу.

После убийства Версаче при любом упоминании высокопоставленных, состоятельных или влиятельных геев в контексте расследования дела Эндрю (а таковых было множество) все подобные VIP незамедлительно уведомлялись ФБР о том, что им может грозить опасность, особенно если речь шла об обитателях Западного побережья.

В Сан-Франциско ФБР наведалось к местным светским львам Гордону Гетти[106] и Гарри де Вильдту — к обоим впервые. «Похоже, они почуяли, что Гордона Гетти и меня нужно первыми предупредить, — сказал Гарри де Вильдт в интервью San Francisco Chronicle. — Наверно, мы с Гордоном были его главными кумирами в Сан-Франциско. Судя по всему, он восхищался нашим стилем жизни так же, как и карьерным успехом Джанни Версаче». Дэвид Геффен, получив предупреждение от ФБР, отмел предположение, что Эндрю может представлять для него какую-либо угрозу, а вот Стивен Спилберг, получив аналогичное предупреждение, незамедлительно связался с кинокомпанией DreamWorks, с которой в тот момент сотрудничал, и затребовал усиление личной охраны.

Истерия в СМИ послужила детонатором своеобразной массовой истерики в Хиллкресте. На выходные был запланирован традиционный праздничный гей-парад, но местный народ вместо предвкушения веселья будто окаменел от ужаса, что вот вернется вдруг по этому случаю к ним Эндрю Кьюненен и устроит кровавую баню. Хотя ФБР ничего об этом публично не сообщало, агентам Бюро и полиции Сиэтла в те дни дал показания пассивный гей по имени Аарон, представившийся близким другом Эндрю по Лос-Анджелесу. Он заявил, что на днях списывался с Эндрю по e-mail, и тот сообщил, что собирается обратно в Калифорнию. Также Аарон сообщил властям, что Эндрю купил себе канадский паспорт за 3200 долларов. Согласно протоколам ФБР, Аарон «не допытывался у него ни о чем конкретном, а просто спросил, зачем он устроил то, что устроил. Кьюненен ответил, что устал от того, что все его используют. <…> Допрашивающие не сомневаются в том, что далеко не всё в его [Аарона] рассказах правда. Возможно, он лукавил из желания привлечь к своей персоне внимание полиции, или продемонстрировать свою лояльность Эндрю, или из боязни попасть в фокус внимания СМИ, или, более чем вероятно, его больше всего тревожило, что его уличат в соучастии в преступлениях или укрывательстве Кьюненена».

Тут важно, однако, еще и то, что эти давние друзья, с которыми Эндрю выходил на связь, явились в правоохранительные органы и дали признательные показания отнюдь не по собственной инициативе. Напротив, ФБР разыскало их по наводкам других допрашиваемых из числа знакомых Эндрю. ФБР остро нуждалось в дополнительных свидетелях, не боящихся раскрыться, как геи, но понятия не имело, где и как их искать. В Сан-Диего ситуация в этом плане складывалась настолько отчаянная, что Эхерн вынужден был обратиться за помощью к уволенному за скрытый гомосексуализм в 1990 году из рядов ФБР после двадцати лет безупречной службы бывшему агенту Фрэнку Баттино, который успел к тому времени написать и опубликовать остро-разоблачительную книгу о пережитом опыте под заголовком «Спецагент: гей — и в недрах ФБР»[107]. Баттино рассказывает: «Так что вот уже у нас и понедельник наступил [шестой день после убийства Версаче], а ФБР ко мне, сáмому видному гею-фэбээровцу в стране, всё не обращается. Мне же известны геи — агенты ФБР по всей стране. Казалось бы, с кем им связываться, как не со мной». Наконец к нему обратилась женщина-агент, даже и не занимавшаяся собственно делом Кьюненена, и поинтересовалась, связывались ли с ним уже на предмет контактов. Когда Баттино ответил, что нет, она устроила ему встречу с Эхерном за кофе. «Мне эти посиделки с ним за чашкой кофе на многое глаза открыли, с ними общаться — как по минному полю ходить, — вспоминает Эхерн. — Я ему: „Гомосексуальное сообщество…“ А он в ответ: „У нас так не принято говорить, мы предпочитаем, чтобы нас называли гей-сообщество“».

Баттино еще раньше объяснил женщине-агенту: «Это очень трудный случай для ФБР, потому что источников у них нет, а гей-сообщество им не доверяет. Это же не сообщество черных, где источники годами нарабатывались. Множество геев скрывает свою ориентацию, и как на них выйти в таком случае?»

И они заключили сделку: Баттино получает в ФБР Сан-Диего оплачиваемую должность консультанта с рабочим местом и телефоном в штаб-квартире и будет преподавать там «азбуку гей-культуры», как он сам ее назвал. «Им нужно понять, что из себя представляет сообщество геев и лесбиянок, а также и то, насколько многим эти люди рискуют, соглашаясь разговаривать с агентами», — сказал Баттино. Кроме того, он предложил: «Почему бы не дать мне в пару гея из числа хорошо знающих Кьюненена и не отправить нас в Майами на рекогносцировку?»

Но самое главное: у ФБР так и не было ни малейшей зацепки или наводки, которые позволяли бы хотя бы приблизительно судить о том, где именно находится Эндрю Кьюненен в действительности. Джозеф Туми, инспектор убойного отдела полиции Сан-Франциско, регулярно присутствовавший при телеконференциях в местном офисе ФБР в период розыска, говорит: «У меня сложилось впечатление, что они понятия не имели о том, что он все еще во Флориде».

В Хиллкресте, где народ совсем уже поехал, тайные агенты ФБР заполонили все улицы.

Когда в четверг полиция и ФБР пришли в ЛГБТ-центр обсудить с местным сообществом всеобщую озабоченность назначенным на уик-энд гей-парадом и вопросы охраны правопорядка и слежки за возможным появлением Эндрю, журналистов там собралось больше, чем участников. Все теле- и радиостанции страны, тридцать фургонов со спутниковыми тарелками. Эхерна встреча, организованная полицией Сан-Диего, потрясла. «Ждали обвинений, типа „плохо работаете, мало делаете“. Ничего подобного: конструктивный обмен информацией, обсуждение подготовки к параду». И, в довершение воспоминаний о собственном удивлении, Эхерн спрашивает меня: «Да, а про радугу-то вы слышали? Нет? Стою я там себе в сторонке. Вдруг все внезапно как закричат: „Смотрите! Смотрите на небо!“ А там яркая, огромная, полная радуга прямо над собранием».

Через неделю после убийства Версаче и почти через три месяца с момента убийства Джеффа Трэйла у полиции и прокуратуры по-прежнему не было вразумительного представления о личности и мотивах Эндрю Кьюненена. И лишь тогда наконец направили экстренное задание — составить психологический портрет Эндрю — в спецотдел ФБР по борьбе с педофилией и серийными убийствами (CASKU). Процедура составления профиля разыскиваемого была назначена на среду 23 июля в штаб-квартире спецотдела в Куантико, штат Виргиния, куда были приглашены, помимо следователей ФБР, и руководители полицейских расследований, в частности Тичич, Райвард и Скримшо. Следователи и психологи-криминалисты надеялись, что объединенными усилиями им удастся лучше понять Эндрю и разгадать, где он может скрываться. Следователи всех юрисдикций должны были представить накопленные доказательства, свидетельства и картины с места преступлений. Но это мероприятие планировалось лишь в качестве подготовительного к главному совещанию, назначенному на 11:00 в пятницу 25 июля в Майами первым заместителем генпрокурора штата Флорида Майклом Бэндом с тем, чтобы согласовать позиции правоохранителей и гособвинителей всех штатов таким образом, чтобы — если и когда Эндрю поймают — суд над ним вышел скорым, а приговор — неотвратимым и желательно смертным.

До этого совещания информационного обмена, по сути, не было. Власти Нью-Джерси не выпускали из цепких рук «лексус» Миглина. В Миннеаполисе до сих пор не провели ДНК-экспертизу окровавленных джинсов и бритвенных приборов из двух несессеров на предмет их сопоставления со сбритой щетиной из дома Миглина в Чикаго и следами на одежде, найденной во Флориде. Запрошенных для анализа образцов крови из багажника «лексуса» в Чикаго из Нью-Джерси также не дождались. Бэнд настоял, чтобы Скримшо, минуя лабораторию Департамента правоохранительных органов штата Флорида, срочно отвез одежду, оставленную предположительно Кьюнененом возле красного пикапа, на анализ крови в ближайшую сертифицированную лабораторию.

И вот лед тронулся: отпечаток большого пальца Эндрю с закладной из ломбарда совпал с отпечатком, оставленным им при получении водительских прав в Калифорнии, которые он оставил в бардачке красного пикапа, а в понедельник Дьюк Миглин подтвердил ФБР, что из сейфа его отца действительно пропали сувенирные золотые монеты; Ли Миглин награждал этими монетами особо отличившихся сотрудников, а заявить об их пропаже просто забыли. Пропажа монет, идентичных сданной Эндрю в ломбард, из сейфа Миглина поднимала новый вопрос: как мог Эндрю открыть его личный сейф, если он сразу же приступил к расправе над ним в гараже? Значит ли это, что Эндрю заставил Ли Миглина сообщить ему код от сейфа под пытками посреди расправы? Или же они вместе поднимались в дом?

При этом полиция Чикаго откровенно не желала принимать во внимание показания одного проститута, заявившего 18 июля, через три дня после убийства Версаче, что он дважды оказывал платные сексуальные услуги Ли Миглину и Эндрю как паре. «Они почему-то считали это незначимым, — вспоминает Тичич, — а нам оставалось только переглядываться и выдыхать: „Ничего себе!“»

Подобные вопросы были причиной головной боли для следователей повсеместно. В Миннеаполисе против Эндрю до сих пор не было выдвинуто официального обвинения в убийстве Джеффа Трэйла, потому что имеющейся доказательной базы было недостаточно для суда. В Чисаго заключили сделку с ФБР, по которой местная полиция соглашалась уступить право первого обвинения штату, где предусмотрена смертная казнь, в обмен на помощь ФБР в сборе вещественных доказательств по делу. Понимали это следователи из Чисаго или нет, но допущенная их экспертом ошибка с определением времени смерти Дэвида Мэдсона ставила их дело под угрозу проигрыша в суде. Пока что ни в одной другой юрисдикции, кроме Чикаго и Майами, не было ни единого отпечатка пальца Эндрю, совпадавшего с найденными на водительских правах и залоговом билете. Наиболее веской уликой были пули калибра 10 мм, выпущенные из пистолета Джеффа Трэйла. Но пока не найден сам пистолет, железным доказательством для суда это не служило.

Скримшо тем временем всё пытался как-то разрешить дилемму относительно ВИЧ-инфекции как возможного мотива убийства Версаче. Проверить эту версию можно было, лишь точно зная результаты анализа ДНК крови обоих на ВИЧ-инфекцию. Хотя властям Флориды результаты тестирования Версаче на ВИЧ были известны по результатам аутопсии, законы штата о неразглашении конфиденциальной информации запрещали сообщать данные о структуре ДНК покойного даже Скримшо, возглавлявшему расследование столь громкого убийства. Этот запрет, однако, впоследствии не помешал патологоанатому, проводившему вскрытие Эндрю, объявить публично, что ВИЧ-инфекции у него не было.

На ФБР столь жесткие ограничения доступа к результатам вирусологических анализов ДНК не распространялись. «Поскольку официальных результатов нам не давали, кроме „факта смерти“ [Версаче], мы собирались взять и проверить образцы ДНК с одежды обоих еще до поимки Эндрю, — объясняет Скримшо. — Если бы у обоих нашли ДНК с идентичным штаммом вируса, дело можно было бы закрывать. Можно было бы сказать тогда, что один из них заразил другого ВИЧ, вирусологическое исследование ДНК позволяет идентифицировать и сравнивать штаммы; если у обоих в цепочке ДНК идентичный штамм, значит, можно предполагать общий для обоих источник заражения». Скримшо однозначно не стал бы погружаться в дебри вирусологии, если бы не был уверен в правоте своей догадки: «Мне нужно было знать доподлинно, была у Джанни Версаче ВИЧ-инфекция или нет, и мне все-таки удалось добраться до результатов аутопсии и убедиться в том, что да, он был ВИЧ-инфицированным».

Узнав об этом, Скримшо понял причину отчаянной решимости семьи Версаче срочно кремировать тело и покинуть страну. К тому же его запросы о делах Версаче в Италии европейские коллеги решили игнорировать, в то время как по-хорошему он ожидал всестороннего сотрудничества по столь важному делу. Эфир был забит сюжетами о расследовании убийства Версаче, облава на Кьюненена держала в напряжении население всей страны, а усилия по расследованию по-прежнему оставались практически нескоординированными. «Нам нужна была общая информация о Версаче, о его прошлом, о том, что он собой представлял как человек. Нам нужно было понять, что мы, собственно, ищем тут, — говорит Скримшо. — Нужна нам была также информация о личности Кьюненена. А вот от ФБР никакой информации в порядке обратной связи мы не получали, сколько ни просили. Тут вдруг фокус [внимания] переключился — к пятнице, когда пришла информация из Normandy Plaza, — и на полную катушку пошла облава на него».

К этому времени ФБР полностью пересмотрело отношение к делу. От заявлений об отсутствии какого бы то ни было интереса к личностным качествам и психологическому профилю Эндрю, который являлся для них исключительно беглым преступником, Бюро перешло к практике проведения дважды в день видеоконференций, направленных на то, чтобы препарировать и изучить психику Эндрю до мельчайших деталей. В ходе этих дистанционных совещаний уточнялись «все факты его биографии до появления в Миннесоте, его образ жизни, — говорит Грегори Джонс, агент ФБР, курировавший ход расследования дела Кьюненена в Майами. — Так и начала прорисовываться общая картина, а из нее — подсказки, в каком направлении копать дальше. Нас особенно интересовали всяческие нюансы: детальные описания его привычек и пристрастий, особенности поведения, излюбленные злачные места и бары». Вдруг оказалось, что и нетрадиционная сексуальная ориентация Эндрю имеет к делу самое прямое отношение, что раньше отрицалось. «С точки зрения психологии и мотивов убийства это, конечно, важно, — заявляет Джонс. — Не важно это было, пока шла обычная облава на беглого преступника».

Джонс говорит, что по результатам этих брифингов «вырисовался портрет очень хладнокровного и расчетливого человека. Мы слышали, что у него высокий IQ». Руководивший составлением психологического профиля Уильям Хагмайер рассказывает: «Мы пытались узнать о нем буквально всё, чтобы выявить его уязвимые места или болезненные точки, надавив на которые, можно было бы попытаться выманить его из укрытия. Ну и конечно, мы продолжали постоянно давить на него, чтобы [в СМИ] всё выглядело так, что мы обложили его со всех сторон и вот-вот загоним в ловушку».

Психологи-криминалисты, составлявшие профиль Эндрю, быстро почувствовали, что на Кьюненена вполне может возыметь нужное действие обращение его старой подруги Лиз Котэ, долгое время гостеприимно дававшей Эндрю приют под крышей своего дома, потому что Лиз однозначно будет держаться более независимо и выглядеть менее подконтрольной ФБР, чем члены его собственной семьи.

Содержание, текст и интонации обращения были продуманы тщательнейшим образом. Лиз Котэ ласково и нежно увещевала Эндрю на их тайном общем языке, пересыпанном никому чужому не известными милыми прозвищами ее собственных детей. «Поскольку он был всецело порождением стиля и великого тщеславия, — говорит Меррилл, — представлялось куда более вероятным, что из бегов его удастся выманить именно учтивым, вежливым и ласковым обращением».

Лиз Котэ сказала на камеру: «Тот Эндрю Кьюненен, которого я знаю, не склонен к насилию. Тот Эндрю Кьюненен — крестный отец моих детей, а не вор. <…> Пожалуйста, прекрати это. Я же знаю, что важнее всего в мире для тебя мнение других. Так ведь у тебя по-прежнему есть шанс показать всему миру, какой ты на самом деле, явить себя таким, каким знаю тебя я, каким помнят тебя твои крестные дети. Пора уже положить всему этому мирный конец. <…> Диди любит тебя, Шмусик. У меня тут для тебя еще и особое послание от нашей мартышки. Гримми передает, что всё так же любит Дядю Обезьяну и никогда тебя не забудет. Да, и не за горами ведь не только твой день рождения, но и еще кое-чей, кто тебя любит и кому вот-вот исполнится пять лет». А завершила свое видеообращение Лиз Котэ на латыни, будто нарочно напоминая Эндрю о его детстве в роли мальчика при алтаре: «Dominus vobiscum!»[108]

Попытки выманить Эндрю через СМИ, однако, вполне могли играть ему на руку. Именно паблисити — вот что могло вызывать у него наиболее сильное возбуждение. При такого рода серийных убийствах «по мере наращивания скорости личная мотивация уступает место значительно более мощной: „Смотрите, я же могу, как Господь Бог, играть жизнями кого угодно по своему выбору, и я хочу, чтобы все и каждый об этом знали и помнили!“» Хагмайер объясняет, что многие серийные убийцы оставляют на местах преступлений характерные метки, следы или артефакты именно что в память о себе, по которым их впоследствии и идентифицируют, что и делает их печально знаменитыми: «Смотрите, „Сын Сэма“»[109] — тот оставлял записки. Плюс к тому стрелял из одного и того же револьвера калибра 11 мм. Так же узнаваем и почерк «Душителя из Атланты»[110]. Эндрю, очевидно, прекрасно сознавал, что его личность как убийцы правоохранители установили. Именно поэтому, «разъезжая по стране, ему обязательно нужно было повсюду оставлять нечто вроде автографов, — заключает Хагмайер. — Возможно, именно это и объясняет его характерный почерк — кражу автомобилей жертв с последующим оставлением их на видном месте, чтобы их непременно нашли, а затем показывали в национальных СМИ. Это укрепляет его в сознании собственной силы, всемогущества и власти над другими людьми — не только жертвами, но и правоохранителями, и журналистами. Тут уже начинается подобие шахматной партии. Мы в органах вынуждены делать ответные ходы на убийства и другие его ходы, но шахматной доской при этом служит медийное поле. Именно там отражается очередной его ход, узнав о котором из СМИ, мы вынуждены делать ответный ход, а наша реакция, опять же через СМИ, часто диктует следующий ход уже ему».

Психологи-криминалисты хотели обеспечить нагнетание психического давления на Эндрю, под которым он не решился бы покинуть Майами. В то же время им нужно было понять, что именно его толкало на убийства. Они снова и снова разбирали картины его преступлений, пытаясь вычислить, что он может предпринять дальше. «Кьюненен не раз использовал десятимиллиметровый ствол, причем один и тот же, — говорит Хагмайер, — и это важно, что он его не сбрасывал, потому что по-настоящему искушенные убийцы избавляются от орудий преступления незамедлительно. А вот многие серийные убийцы огнестрельным оружием вовсе не пользуются. Первое убийство многие серийщики совершают путем рукоприкладства, поскольку первая жертва обычно либо показательна и символична либо является объектом смертельной личной ненависти и желания ее изничтожить, а такое желание приятнее реализовать собственными руками, чем с помощью огнестрельного оружия».

Про убийство Версаче Хагмайер говорит: «Стрельба на публику. Высочайший риск для преступника; массу людей привлек — и хотел, чтобы все непременно знали, что это сделал именно он». Вне зависимости от того, «символизировал лично» Версаче что-либо для Эндрю или нет, он являл собою «олицетворение богатого и безмерно успешного, высшей пробы гомосексуала, каким самому Эндрю Кьюненену было в жизни не сделаться, и он это понимал, — говорит Хагмайер. — Единственный путь к славе для него оставался — проследовать по стопам Джона Хинкли[111]. Об убийстве Ли Миглина много писали, а вот убийство Риза освещалось гораздо меньше, по крайней мере для удовлетворения его тщеславия. Но там его, по большому счету, пикап интересовал, а не слава, из-за него он этого Риза и грохнул, насколько я понимаю.

Не факт, что после [Риза] он еще и других людей не убивал, откуда нам знать? — продолжает Хагмайер. — Но вот Версаче, сдается мне, он нарочно убил именно таким способом, чтобы всем и каждому было ясно, что это сделал именно он, и чтобы все об этом знали и говорили. Сам он всё больше деградирует, чувствует себя всё хуже, но аппетиты его эго от этого не ослабевают, ну и тогда, типа, „помирать, так с музыкой, почему бы нет?!“ Теперь вот встает вопрос: что он замыслит после Версаче, если не попадется? А замыслит он очередное убийство, вот только неясно, по какой из двух возможных причин: будет ли это убийство по необходимости, скажем, снова ради автомобиля? Или же он сочтет Версаче пройденным этапом и замахнется на кого-нибудь ступенькой выше?»

В системе ценностей Эндрю «ступенькой выше» Версаче мог стать кто-нибудь наподобие Элтона Джона. Другая возможность, с которой приходилось считаться ФБР, состояла в громком убийстве какого-нибудь высокопоставленного политика нетрадиционной ориентации — вариации на тему дела Харви Милка[112]. Он мог выбрать кого-нибудь такого, чье убийство «станет громким инфоповодом. Кто олицетворяет даже и не обязательно богатство, но всенепременно власть».

Поскольку выехать из Майами-Бич на материк можно только по одной из дамб, которые, как и аэропорт, были под постоянным наблюдением, правоохранители полагали, что никуда Эндрю из Флориды не денется. Но минуло уже девять дней с убийства Версаче, а доподлинно видели Кьюненена в последний раз через считанные минуты после убийства, когда он ускользнул в проулок за гаражом. В новостях же в ту среду сообщили, что владелец магазина в Нью-Гэмпшире клянется, что видел его за рулем белого «мерседеса», ехавшего на север, к канадской границе. Хагмайеру тогда же позвонил из Майами старый друг по Бюро и сообщил, что по его каналам поступили сигналы, указывающие на то, что Эндрю улизнул в Центральную Америку. Но Хагмайер был уверен, что Эндрю никуда не денется: «Я сказал, что, если он сразу не исчез из Майами, значит, он планирует умереть в Майами».

Фернандо Каррейра, иммигрант из Португалии, прожил во Флориде двадцать лет. До этого он жил в Нью-Йорке, где держал аттракционы и сигарную лавку на Манхэттене и очень гордился тем, что являлся основателем Ассоциации торговцев Нижнего Ист-Сайда, основной задачей которой являлось оказание содействия местной полиции в борьбе с преступностью в этом неспокойном в те годы районе. За это он даже удостоился жетона спецагента полиции Нью-Йорка. На момент охоты на Кьюненена Каррейре был 71 год, его жене — 49 лет, а их единственному сыну — пятнадцать. Зарабатывал на жизнь Фернандо теперь тем, что присматривал за чужим имуществом в отсутствие хозяев, и одним из объектов под его надзором как раз и был светло-голубой двухэтажный плавучий дом, стоявший на приколе в протоке Индиан-Крик по адресу Коллинз-авеню, 5250, неподалеку от приметных отелей Eden Roc и Fontainebleau.

Перед входом на этот украшенный белым резным орнаментом и разноцветными фонариками небольшой жилой дебаркадер был устроен трехъярусный фонтан из белой лепнины, а крыльцо было защищено от солнца белой маркизой. Принадлежала плавучая недвижимость колоритному, с забранной в хвост гривой черных с проседью волос немцу по имени Торстен Райнек, появлявшемуся в Майами лишь наездами, а постоянно жившему в Лас-Вегасе, где он содержал гей-баню «Аполлон». Постоянные обитатели Normandy Plaza давно заприметили этот плавучий дом: перед ним то и дело парковались дорогие машины — «экскалибуры», «роллс-ройсы», «бентли» — и всё разные. У дома на дебаркадере была богатая история. В незапамятные времена, рассказывают, он был построен специально для съемок какого-то давно забытого телесериала, а после этого многократно переходил из рук в руки, но частенько, по словам Джека Кэмпбелла, местного коллеги Райнека по банному бизнесу, служил «домом свиданий» для богатых геев, не желавших приводить снятых в парке «Фламинго» мальчиков к себе на виллы, расположенные по другую сторону Индиан-Крик.

В субботу 19 июля Каррейре, по его словам, позвонил из Лас-Вегаса Райнек и поинтересовался, как там его плавучий дом. Каррейра сообщил, что заглядывал на днях, всё в порядке. В следующий раз Каррейра с супругой подъехали к плавучему дому в среду 23 июля около 15:45. На этот раз верхний из двух замков на входной двери оказался сломан, но с ним у Каррейры и раньше случались проблемы. Но, когда он вставил ключ в нижний замок, вдруг выяснилось, что дверь и вовсе отперта. Он её распахнул и сразу подозвал жену: «Смотри, тут кто-то побывал. А может, и сейчас здесь». Когда они зашли внутрь, подозрения только усилились, поскольку весь свет оказался включен, а окна зашторены изнутри, хотя раньше не были. Каррейра осторожно проследовал в гостиную, выходящую окнами на воду, и там его ждал сюрприз: из снятых диванных подушек на полу была устроена лежанка с одеялом, а опрокинутое кресло было придвинуто к двери, похоже, чтобы им можно было быстро забаррикадироваться. Фернандо Каррейра подошел к самому дивану. «Посмотрел с левой стороны от него, — рассказывает он, — а там пара мужских ботинок. Увидев их, сразу сказал жене: „Тут кто-то ночует. И он прямо сейчас здесь, в доме“».

У Каррейры всегда был при себе пистолет в поясной кобуре. Он извлек его, взял наизготовку, собрался было продолжить осмотр — и тут раздался громкий выстрел со второго этажа, где находилась главная спальня. «Бабахнуло оглушительно, и я поспешил ретироваться оттуда», — вспоминает он. Фернандо решил, что неизвестный стрелял в него и, по счастью, промахнулся. Они с женой в ужасе выбежали на набережную и затаились в кустах. Каррейра был уверен, что стрелявший со второго этажа его видел и запомнил.

Он пытался было набрать 911 с сотового телефона, но из-за нервной дрожи пальцы не слушались. Он только и смог в избранных нажать номер сына и попросить его вызвать полицию, объяснив куда и почему. Полиция прибыла на место через четыре минуты после вызова. Командир дежурного наряда сообщил в диспетчерскую штаб-квартиры:

— Прибыли на место, заняли позицию в укрытии за бетонным ограждением набережной.

— Какого цвета дом?

— Тот, что светло-голубой.

Через считанные минуты диспетчер вызвал по рации в подкрепление катер береговой патрульной службы: «Ориентируйтесь на голубой плавучий дом. <…> Если объект еще там, то он внутри и вооружен».

Офицер полиции отвел Каррейру с женой в другой плавучий дом, пришвартованный неподалеку, и предложил: «…посидеть наверху, не показывая носа. Он же вооружен и очень опасен». «И лишь услышав это стандартное „вооружен и очень опасен“, — рассказывает Каррейра, — я вдруг отчетливо понял, что это, похоже, тот самый неуловимый Кьюненен и есть»[113].

На этот раз полиция действовала по принципу исключения всяческих рисков и многократной перестраховки. По всем полицейским волнам с треском разнеслось: «Немедленно перекрыть движение на всем протяжении Коллинз-авеню»[114].

Первое сообщение об инциденте в полиции квалифицировали как «незаконное проникновение со взломом и захват жилищной собственности преступником, оказывающим вооруженное сопротивление». Ал Боза, пресс-секретарь полиции Майами-Бич, вспоминает, что вздохнул с облегчением: «Слава Богу, хоть какая-то передышка будет. Журналисты на время устремятся в другое место. Нашелся же идиот, чтобы вломиться в чужой дом лишь ради того, чтобы отдохнуть на халяву на роскошном курорте». Поскольку из поступившего звонка никоим образом не следовало, что «вооруженный захват собственности» имеет хоть какое-то отношение к делу Кьюненена, на освещение этого события для СМИ Боза откомандировал своего заместителя Бобби Эрнандеса.

К среде шумиха вокруг истории Кьюненена, бушевавшая целую неделю, «пошла на спад. Всем стало реально казаться, что он все-таки смылся отсюда, улизнул каким-то образом». Но уже через считанные минуты после вызова полиции Каррейрой детектив Гус Санчес, услышав переговоры об этом по рации, призвал начальство к бдительности: «Довожу до вашего сведения, что разыскиваемый нами субъект на днях уже забирался на чужое плавсредство, прошу иметь это в виду». К тому же, по словам Санчеса, «у нас была информация от осведомителей, что Кьюненен может скрываться на какой-нибудь посудине в районе причалов, откуда поступил вызов. Вот я и предупредил их, чтобы держали ухо востро и относились к нарушителю как к особо опасному субъекту, которого мы ищем». Плавучий дом быстро окружили.

«Вызываем вертушки для прикрытия с воздуха на всякий случай, — звучало на полицейской волне, — и не начинать штурма до прибытия группы захвата из округа или из Майами».

Спустя несколько минут кто-то еще из полицейских радировал: «Нахожусь на крыше здания напротив плавучего дома. В плавучем доме нет выхода на крышу изнутри. Повторяю: выхода на крышу нет, а входная дверь по-прежнему распахнута».

Норьега назначил Наварро командовать захватом внутренних помещений, а еще одного офицера — оцеплением плавучего дома по периметру. «Меньше всего мне хотелось устраивать из этого цирк», — говорит Норьега. Но поздно: телевизионщики уже слетались отовсюду на величайшее шоу дня в масштабах планеты.

В течение последующих двух часов хаос лишь нарастал и усугублялся. Коллинз-авеню была перекрыта в нескольких кварталах и к северу, и к югу от плавучего дома, где транспорт заворачивали в объезд, создавая пробки. Местные жители не могли проехать домой. По обе стороны от блокпостов улица была битком забита припаркованными машинами. Самые находчивые пытались проникнуть к своим домам в объезд оцепления через пляж, но их и там перехватывали.

Да и жители этого района ставили операцию под угрозу срыва. Оцепленный участок Коллинз-авеню застроен высотными жилыми домами с роскошными квартирами и дорогими отелями, обитатели которых высыпали на балконы и, перегнувшись через перила, глазели на смертельный аттракцион. По другую сторону Индейской протоки «полиция обшаривала задние дворы в поисках репортеров, чтобы изгнать их из зоны огневого поражения», — вспоминает Джим де Феде из New Times. «Прямо над головой зависли вертолеты, люди гроздьями свешивались с балконов — а как же, такое событие!» — говорит детектив Гус Санчес.

В 16:30 впервые возникли подозрения, что плавучий дом был выбран в качестве места укрытия отнюдь не случайно: лейтенант полиции Майами-Бич, отвечающий за связь с Управлением по борьбе с незаконным оборотом наркотиков в Майами, проинформировал Наварро о том, что владелец плавучего дома Торстен Райнек, «похоже, имел какие-то связи с Джанни Версаче». Ух ты, как интересно! Но пока что было не до того, чтобы тянуть за эту ниточку.

На штурм «плавучей крепости» была вызвана подмога из большого Майами, но никакой прямой оперативной связи с полицией Майами-Бич, контролировавшей периметр, наладить не успели. «Всё это требовало времени — пока подготовили команду, пока пытались завязать переговоры с предполагаемым преступником, — говорит детектив Пол Маркус, участвовавший в операции в составе бригады, выдвинутой к месту событий полицией Майами-Бич. — Стационарный телефон в плавучем доме был отключен, хотели было подкинуть ему мобильный, но решили, что надежнее все-таки проводной, и нам удалось его заправить в дом. Трубку внутри не снимали, сколько мы ни твердили в мегафон: „Снимите трубку! Ответьте на звонок!“»

К тому времени всё небо окрест было, как гигантскими леденцами на палочках, утыкано поднятыми над ТВ-фургонами на шестах спутниковыми антеннами. Местные станции вели телерепортажи в прямом эфире на английском и испанском языках, а полиция задействовала под командный пункт расположенную через дорогу от плавучего дома пожарную часть. «Всё выглядело как в кино, — вспоминает Маркус. — Подтянулось ФБР с компьютерами». Тем временем с воздуха панораму событий снимали и транслировали вертолеты телекомпаний, особо досаждавшие бойцам СОБР Майами-Дейд своими маневрами у них прямо над головой, мешавшими как следует развернуться и подготовиться к штурму.

«В оперативном штабе говорили: „Слушайте, нужно обесточить этот плавучий дом. Можно это как-то сделать?“» — рассказывает Джон Уолш, которого допустили и туда. Они не хотели, чтобы тот или те, кто в доме, подсматривали по телевизору за их действиями, поскольку ход осады и штурма транслировался с вертолетов в мельчайших подробностях. Бобби Эрнандес говорит: «Я заявлял им, как боевой офицер, что это прямая угроза безопасности, колоссальная уязвимость. Без толку, телевизионщики не отступались».

Наконец вертолеты телевизионщиков удалось отогнать, и они обещали не возвращаться до отключения электричества в плавучем доме. СМИ до сих пор не имели никакой информации от полиции, которая могла бы указывать на то, что проводимая спецоперация имеет какое-то отношение к делу Кьюненена, а иначе и быть не могло, поскольку никто доподлинно не знал, он или не он скрывается в плавучем доме.

В вечерних новостях кадры с места осады «плавучей крепости» перемежались фотографиями с траурной мессы по Джанни Версаче, отслуженной накануне в историческом Duomo di Milano[115]. Принцесса Диана и Элтон Джон сидели там рядом друг с другом. Но, вероятно, памятуя о том, как принцесса незадолго до этого манкировала его благотворительным сбором в пользу фонда борьбы со СПИДом, на котором была заодно проведена и презентация книги Версаче «Рок и гонорары», Элтон Джон внешне не вполне благосклонно принимал всяческие попытки Дианы его утешить[116]. Осведомленные люди из правительственных кругов Италии говорили, что за честь отпевания в кафедральном соборе семья Версаче пожертвовала ему миллиард лир (порядка 750 тысяч долларов).

В 20:0 °CОБР Майами-Дейд забросал плавучий дом дымовыми шашками и свето-шумовыми гранатами. «После этого мы еще раз попытались установить с ним связь, но ответа не получили», — говорит заместитель пресс-секретаря полиции Майами-Бич Бобби Эрнандес. Около семи вечера Эрнандес позвонил своему шефу Алу Бозе и сказал, что тому лучше было бы поскорее подъехать на место лично.

— Если честно, Бобби, звонков у меня несделанных еще тьма-тьмущая, — ответил Боза.

Тогда, чтобы репортеры, если и подслушают, не поняли, Эрнандес объяснил коллеге по-испански:

— Creo que tenemos nuestro socio[117].

«Тут только до меня впервые дошло, что это же действительно может оказаться Кьюненен», — рассказывает Боза, тут же бросивший текучку и выехавший к месту задержания. Параллельно с этим Наварро позвонил с той же новостью в прокуратуру Майклу Бэнду: «Майкл, весьма вероятно, что это он». Бэнда до места действия подвез как раз Боза, но обсуждать им по пути между собой было, по сути, нечего. «Большинству журналистов, у кого есть хоть одна извилина в мозгу, — говорит Бэнд, — мое появление сигнализировало о том, что дело серьезнейшее».

В начале девятого прибыл и шеф полиции Баррето. В 20:20 бойцы СОБР Майами-Дейд наконец в первый раз проникли на борт плавучего дома. Никого не обнаружив на первом этаже, собровцы поднялись на второй и нашли в главной спальне «труп с огнестрельным ранением в голову и пистолетом в руке». Выражаясь сухим языком полицейского протокола: «Субъект был на ощупь окоченевшим, пульс не прощупывался. По предварительному заключению смерть наступила за несколько часов до обнаружения тела».

Мне в Вашингтоне нервов не хватало досидеть до конца сеанса «Самолета президента». Дьюк Миглин на экране промелькивает на считанные секунды, да еще и в шлемофоне, — так что его и узнать трудно, не говоря уже о том, чтобы определить, «во вкусе» Эндрю он или нет. Посреди очередного искрометного экшена я протиснулась на выход из середины ряда и побежала к ближайшему таксофону.

— Нашли тело Кьюненена? — спросила я коллегу.

— Нет. Расслабься уже. Не оказалось его на той посудине.

Я вздохнула с облегчением, хотя и верилось с трудом в такую осечку, в частности, из-за того, что и до этого полиция всю дорогу держала язык за зубами, темнила, недоговаривала и даже откровенно вводила в заблуждение и обманывала журналистов. Мало кто из освещавших эту историю верил полицейским на слово, а я к тому времени и вовсе перестала обращать внимание на их заявления.

Домой в Майами после совещания в Куантико Скримшо добрался около девяти часов вечера. Первым делом он позвонил по домашнему телефону своему напарнику Полу Маркусу. Трубку сняла жена, сказавшая: «Так он еще с пляжа не вернулся». «Тут я включаю телевизор, — вспоминает Скримшо, — а там как раз Маркуса среди прочих в прямом эфире и показывают, а комментатор говорит, что ни преступника, ни тела в плавучем доме не нашли и ничего нового пока не происходит. Я думаю: „Ну что там за возню опять затеяли — столько народу согнали делать мартышкин труд во внеурочное время по очередной ложной наводке!“ Но мне тут же звонит Пелоси и говорит:

— Срочно подтягивайся сюда, мы его добыли-таки.

— Кого? — спрашиваю я.

— Кьюненена.

— И где он?

— В плавучем доме.

— Да ладно, у меня телек включен. Хорош уже шутки шутить!

— Да там он, только вот зажмуриться[118] успел, гад.

— А по телевизору говорят, что не нашли никого.

— Мы им соврали.

— Выезжаю!»

Вокруг и внутри плавучего дома царило ажиотажное возбуждение. «Нам приходилось сновать туда-сюда — на борт, потом в пожарную часть посмотреть, что они там по ящику показывают, потом обратно на борт, — рассказывает Маркус. — По телевизору можно было оценить всю масштабность происходящего, а потом, выйдя к причалу, сравнить это с тем, как всё обстоит в реальности. Редко, знаете ли, удается подглядеть, как творится история. Начинаешь определенно понимать, что тут важно всё делать на совесть».

Для начала нужно было как можно скорее идентифицировать труп. Сколько ни пытались проветрить помещение при помощи принесенных вентиляторов, слезоточивого газа внутри плавучего дома оставалось столько, что работать без противогазов там было положительно невозможно. После собровцев внутрь дома вошли сержант Наварро и фэбээровский опер Кит Эванс (оба в противогазах) и первым делом распахнули все двери и окна, чтобы устроить сквозняк. Около 21:30 они поднялись в верхнюю спальню, не сговариваясь повернулись друг к другу лицом и грянули хором: «Это он!»

Заросшая многодневной щетиной голова Эндрю с открытыми глазами покоилась на двух подложенных под нее стопкой окровавленных подушках. Он покончил с собой выстрелом в рот. Кровь во рту, ушах и ноздрях успела спечься, но подушки ею пропитались насквозь. Пистолет Джеффа Трэйла так и не выпал из откинутой отдачей от выстрела на живот руки, а единственная стреляная гильза тускло блестела в проходе между кроватью и раздвижным окном.

К 22:00 всё высшее руководство правоохранительных органов страны было поставлено в известность: охота на Эндрю Кьюненена окончена.

Засим на арену вышли криминалисты, принявшиеся снимать место действия на фото- и видеокамеры, и судмедэксперты. Но и тут не обошлось без странностей, причем пошли они сразу и буквально косяком. Замóк с передней двери, например, был найден в морозильной камере холодильника. Дверцы кухонных шкафов были открыты нараспашку, а на разделочном столе стоял поставленный на попа бинокль. Поддон душевой кабины был использован в качестве мусоросборника для оберток и пустых стаканов из фастфуда, а на кофейном столике в гостиной стояла полная до краев тарелка ореховой скорлупы. В нижней части живота — между пупком и паховой областью — на теле Эндрю обнаружили гнойный абсцесс, развившийся вокруг колющей раны диаметром с карандаш. На захламленном столе гостиной, среди прочего, были найдены и протирочный спирт, и марлевые бинты (как свежие, так и окровавленные), и пустая упаковка из-под парацетамола. Был найден и пустой флакон из-под неустановленного рецептурного лекарства, выписанного владельцу дома, на маркировке которого ничего кроме фамилии заказчика «Райнек» не значилось. Ну и, конечно, как же без этого — стопка глянцевых журналов, верхним из которых — как наглядное свидетельство того, что, даже спасаясь от беспрецедентной сумасшедшей облавы на него, Эндрю Кьюненен не изменял своим вкусам, — Vogue.

В 22:19 ведущий новостей NBC Пит Уильямс по сведениям, полученным им из собственных источников в штаб-квартире ФБР в Вашингтоне, объявил по каналам CNBC и MSNBC, что «внутри плавучего дома обнаружен труп». Источник сообщил, что у полиции есть все основания полагать, что Эндрю застрелился из того же самого оружия, которое использовал для убийства Джанни Версаче.

Для судебно-медицинской идентификации тела Эндрю посреди ночи пришлось прибегнуть к услугам полиции Майами, которая таким образом снова перехватила контроль над делом. Оттуда выслали мобильный командный пункт, представляющий собой оснащенный, среди прочего, всем необходимым для криминалистической экспертизы автобус.

Наконец в 5:10 утра дактилоскописты отложили лупы в сторону и подписали заключение экспертизы: полное совпадение. Так Эндрю Кьюненен был официально признан мертвым. К этому времени агент Грегори Джонс, главный координатор расследования дела Кьюненена со стороны ФБР, уже не спал двое суток.

Под мерный шум продолжавших работать телекамер тело Эндрю наконец вынесли из плавучего дома и отправили на вскрытие, назначенное на 6:45 утра в четверг 24 июля. «Эй, пацан, хочешь попозировать национальному телевидению? — спросил кто-то из опытных сослуживцев у Санчеса. — Тогда берись за носилки с телом — и вперед!»

Никто из имевших прямое отношение к расследованию дела Кьюненена в полиции Майами-Бич не верит, что Эндрю мог оказаться на борту именно этого плавучего дома по чистой случайности.

«Нутром чую, что Кьюненен прекрасно знал об этом плавучем доме заранее», — сказал на следующий же день шеф местной полиции Баррето.

«Думаю, Эндрю бывал там и раньше и знал об этом месте, и еще кто-то явно помог ему там укрыться», — говорит сержант Наварро.

«Уверен в наличии связи между Джанни и Эндрю. Иначе как бы он оказался в этом плавучем доме? — вопрошает Гари Шиаффо, главный следователь по делу о проникновении Кьюненена на борт. — Жилых плавсредств там не так уж и много. Как он узнал, что именно это пустует? Почему проник туда с легкостью?»

Однако самоубийство Эндрю сняло такую гору с плеч правоохранителей всех ведомств, а главное — ФБР, что его дело спешили закрыть. «Умер и умер, и делу конец, — отрезал Скримшо. — Положим, я чувствую, что Кьюненена вполне могли использовать, — но это же мое личное мнение. К делу мои догадки не подошьешь. Если у меня нет подкрепляющих доказательств, то и не пойдет это всё никуда». Скримшо был крайне недоволен уже одним тем, что его собственное начальство в полиции Майами-Бич сразу же закрыло дальнейшее расследование, хотя сам он считал, что оно далеко от завершения: «Остались зияющие пустоты, требовавшие дальнейшего разбирательства». Как и сержант Наварро, и детектив Дейл Твист, Скримшо до какого-то момента все еще надеялся получить сколь бы то ни было вразумительные ответы на запросы в вышестоящие инстанции на предмет расследования цепочек, ведущих от владельцев плавучего дома к международному криминальному сообществу. Вместо этого все они получили, по словам Твиста, «ноль интереса на входе и ноль результатов на выходе, — а почему, я даже и догадываться не смею».

Скримшо недолюбливает всякие конспирологические теории и досужие домыслы, но случившееся не может не наводить на мысли о том, что Эндрю скрывался в плавучем доме, потому что «ждал там обещанного вознаграждения и отправки в сказочные страны за тридевять земель, а дождался лишь того, что на него спустили всех собак. Рискованно, конечно, доверять такие заказы непрофессионалу, зато в случае провала никто глубоко копать не будет: псих и псих».

Через пять месяцев после смерти Эндрю Кьюненена «Плавучий дом ужасов», как его окрестила Miami Herald, все еще дрейфовал по газетным заголовкам. Сперва Фернандо Каррейра продолжил заботиться теперь уже не о сохранности этого имущества, а о том, чтобы сполна пожать плоды своей бдительности, и СМИ освещали это его начинание с завидной регулярностью. В итоге Каррейра срубил в общей сложности 55 000 долларов денежных вознаграждений из целого ряда источников, включая ФБР, проект «Геи и лесбиянки против насилия», полицию Майами-Бич, Департамент правоохранительных органов штата Флорида, администрацию округа Дейд и Бюро по развитию туризма в большом Майами, — но многое из этого далось ему не без борьбы и сопутствующих ей издержек.

Всего через день после обнаружения Эндрю на вверенном его попечению плавсредстве Каррейра нанял боевитого адвоката, который за предоплату устроил ему «круг почета» (в собственном сопровождении, разумеется) с посещением родного для сторожа Нью-Йорка и появлением в популярных СМИ. Нью-йоркские телеканалы и издания устроили бурную кампанию в защиту попранных прав бывшего согражданина после того, как мэр Нью-Йорка Рудольф Джулиани[119] отказался выплачивать обещанные городом 10 000 долларов за поимку Эндрю под «смехотворным предлогом», что Каррейра не звонил на организованную аппаратом его мэрии горячую линию. Славящийся неуступчивостью Джулиани на пиар-разводку не повелся и не впечатлился даже предъявленным сторожем наградным знаком «Почетный полицейский Нью-Йорка», чем больнейшим образом уязвил самолюбие Каррейры, — но тут уже в Майами устыдились за скаредность нью-йоркских коллег и выплатили обиженному эти десять тысяч из собственного бюджета.

А еще у Каррейры, как выяснилось, была генеральная нотариальная доверенность на плавучий дом, доступ к которому приносил Каррейре регулярный доход. И тут выяснилось, что жилище медленно, но верно идет ко дну. К 23 декабря угол крена составлял уже 30°. Похоже, имело место диверсия: нанятый Каррейро ныряльщик обнаружил между причальной стенкой набережной и бортом плавучего дома специально вклиненный между ними деревянный брус, который и проломил борт при просадке плавучего дома во время отлива[120].

В любом случае, городские власти с этим разбираться не пожелали, а вознамерились это плавсредство поскорее уничтожить. Но, прежде чем судьба плавучего дома была решена окончательно, Каррейра предпринял последнюю отчаянную попытку спасти его, вернув плавучесть. Посудину нужно было максимально разгрузить, прежде чем откачивать воду из трюма, и прямо на причале была устроена импровизированная распродажа сувениров с борта всем желающим.

8 января 1998 года город изъял плавучий дом на утилизацию как не подлежащий восстановлению, но судно простояло на приколе в ремонтно-технической зоне внутреннего порта до 28 января, когда и прекратило свое существование.

А в гостинице Normandy Plaza полностью изменили нумерацию сдаваемых апартаментов, дабы постояльцев не воротило с души при мысли о том, что в их номере раньше жил Эндрю Кьюненен.

Сумбур и хаос продолжали плотно окутывать дело Кьюненена. При вскрытии в организме Эндрю наркотиков не обнаружили, но исследования его волос на их употребление в недавнем прошлом проведено не было, а поэтому ничего определенного относительно того, когда и какие наркотики он мог употреблять, если вовсе употреблял, сказать теперь невозможно. Труп Эндрю также превратился в самоценный экспонат «учебной прозекторской» при морге, где мимо него стройными рядами шествовали высокопоставленные правоохранители, городские чиновники и прочие VIP-посетители, причем некоторые из них, по рассказам, даже позировали для фотографий на фоне тела, в то время как остальные ограничивались съемками одного лишь трупа. Наконец через пару дней на двери прозекторской появилась бумажка с надписью от руки: «Вход воспрещен».

Вскоре Скримшо поступил сигнал о том, что кто-то из служащих крематория, куда поступило тело Эндрю, пытается продать в качестве сувенира бирку с ноги трупа. Тело не было передано родным, а отправлено на кремацию по месту нахождения, потому что родители Эндрю в очередной раз перессорились вдрызг — на этот раз именно из-за того, кому из них причитается тело сына. Отец Эндрю поначалу настаивал, чтобы оно было погребено на Филиппинах, но в итоге урну с прахом предали земле в Калифорнии.

Едва ли не единственное, в чем Пит и Марианна были единодушны, — это мнение, что их Эндрю застрелил Версаче по заказу мафии. Эта мысль запала им в голову после того, как они услышали комментарии Франка Монте, частного сыщика итальянских кровей из Нью-Йорка, настаивавшего на том, что Джанни Версаче незадолго до гибели нанял его, чтобы расследовать убийство одного своего друга и выяснить, не отмывала ли мафия каким-либо образом деньги через компанию Версаче.

Шумиха вокруг описанных событий в бульварных СМИ и производная от нее денежная лихорадка кардинально изменили жизнь тех, кто погрел на них руки, и взаимоотношения между ними. Эрик Гринмен сделался в Хиллкресте изгоем из-за того, что за 85 000 долларов наплел National Enquirer небылиц про маниакальную одержимость Эндрю Томом Крузом, которые поражали всех, кто знал Кьюненена, своей смехотворностью. Эрик плакал от обиды всю дорогу до банка, а, обналичив чек, купил нарядный автомобиль с откидным верхом и укатил на нем с глаз долой на долгие месяцы.

Роббинс Томпсон горько сожалел о том, что сбежал в Мексику сразу после начала серии преступлений своего старого близкого друга. После смерти Эндрю он счел, что заслуживает компенсации за моральный ущерб, понесенный им в результате столь бесцеремонного лишения его удобного статуса скрытого гея, и отправился в турне по бульварным СМИ, заработав, в частности, пять тысяч долларов за появление в Hard Copy и чуть поменьше — за участие в ток-шоу Сэлли Джесси Рафаэль[121]. Но к разбору пятизначных сумм в долларах Роббинс опоздал.

Трэйлы и Мэдсоны общения со СМИ избегали, но журналисты их все равно не оставляли в покое наедине с их скорбью. Обе семьи учредили памятные стипендии имени своих безвременно погибших сыновей.

Мэдсоны неустанно работали над тем, чтобы убедить общественность в непричастности их сына Дэвида к убийству Джеффри Трэйла. Они настаивали, что Эндрю насильственно удерживал Дэвида Мэдсона при себе и убил его не через несколько дней после Трэйла, как следует из официальной версии, а почти сразу же вслед за первой жертвой.

16 июня 1998 года, через год с лишним после смерти Дэвида, полиция Миннеаполиса созвала специальную пресс-конференцию, чтобы еще раз и со всей ответственностью официально заявить: «Никаких фактов или свидетельств, указывающих на причастность Дэвида Мэдсона к убийству Джеффри Трэйла, не имеется». Не заявляя об этом прямо, руководство полицейского управления, конечно же, сделало это, чтобы утешить Мэдсонов и отвязаться наконец от их адвокатов. На пресс-конференции был наконец оглашен официальный «отказ в возбуждении уголовного дела против Дэвида Мэдсона по обвинению в соучастии в убийстве Джеффа Трэйла».

Миглины продолжали настаивать на том, что Ли стал случайной жертвой ничем не мотивированного спонтанного убийства. Дьюк на время забросил актерскую карьеру, чтобы помочь матери разобраться в делах унаследованной отцовской империи недвижимости.

Ребекка, вдова Уильяма Риза, после убийства мужа ушла в затворничество. Перед телекамерами она выступила лишь однажды, еще в то время, когда Эндрю разгуливал на свободе, и единственной целью ее появления в эфире программы Dateline, по ее словам, было довести до всеобщего сведения, что ее муж геем не был совершенно точно.

Семья Версаче так и не признала, что Джанни был знаком с Эндрю Кьюнененом. «Я уверена, что мой брат с ним никогда не встречался», — заявила Донателла Версаче. В первые недели после убийства Джанни Версаче его семья не проявляла ни малейшего интереса к ходу полицейского расследования. По иронии судьбы продажи компании взлетели до небес. Трагедия принесла торговой марке Versace то, к чему сам модельер тщетно стремился при жизни: мгновенную узнаваемость бренда во всем мире. В интервью, данном Кэти Курик[122] в программе Dateline в декабре 1998 года, Донателла заявила, что ее «бесят люди, не сумевшие своевременно упрятать [Эндрю Кьюненена] в тюрьму и ставшие тем самым соучастниками» убийства Версаче. В том же интервью она сообщила, что за полгода до своей смерти Джанни «чудесным образом исцелился» от неоперабельной злокачественной опухоли внутреннего уха.

В оставленном им завещании Джанни Версаче отписал 45 % акций Versace S.p.A. одиннадцатилетней племяннице Аллегре, а свою коллекцию произведений искусства — ее брату Даниэлю. Донателла и Санто и так владели существенными долями в компании.

Антонио Д’Амико было назначено пожизненное денежное довольствие в размере около тридцати тысяч долларов в месяц (с защитой от инфляции по индексу покупательной способности) и привилегированным правом бесплатного проживания в любых принадлежащих Версаче особняках по всему миру. Антонио, однако, заявил в интервью одной канадской газете: «Ноги моей там [в покоях Версаче] больше не будет, ведь это означало бы лишь продление мучительных и бесплодных страданий». Ну и для окончательного дистанцирования Донателла и Санто заключили с Антонио сделку о замене ежемесячного содержания единовременной выплатой круглой суммы, получив которую, Д’Амико вернулся в родную Флоренцию и открыл там собственный дизайнерский бизнес.

Версаче были преисполнены намерения и дальше придерживаться собственной версии всей истории, которая бы шла только на пользу тщательно выкраиваемому ими имиджу Донателлы как сподвижницы и преемницы Джанни на пути к триумфу, с тем чтобы сделать ее новым олицетворением модельного дома Версаче. Для закрепления за Джанни Версаче посмертного образа «великой исторической фигуры в модном дизайне XX века» семья вложила немалые средства в создание ретроспективной коллекции его работ в Институте костюма при Метрополитен-музее в Нью-Йорке, которое частично было проспонсировано также и журналом Vogue. Церемонию открытия этой экспозиции в декабре 1997 года почтили своим вниманием Мадонна, Стинг, Шер и Элтон Джон.

Поначалу Версаче заявляли о неизменности давно вынашиваемых планов размещения акций Versace S.p.A. через Нью-йоркскую и Миланскую фондовые биржи. В июле 1998 года, однако, ими было объявлено, что реализация этих планов откладывается на неопределенный срок из-за юридических осложнений в Италии, где закон предписывал передачу доли Аллегры в управление внешнему попечительскому фонду до ее совершеннолетия. Что до новых моделей одежды, созданных лично Донателлой для дома мод Версаче, то после того как схлынула волна похвал из сочувствия, они стали получать весьма неоднозначные отзывы.

Вилла Casa Casuarina вскоре сделалась местом массового паломничества туристов на южной оконечности пляжа Майами-Бич. Как-то раз я застала там сценку, как молодая европейская туристка в мини-юбке и деревянных сабо, перегнувшись через цепь ограждения, выуживает макулатурную почту из прорези переполненного из-за долгого отсутствия хозяев почтового ящика.

Вскоре по завершении охоты на Кьюненена руководство ФБР пригласило в Вашингтон представителей целого ряда ЛГБТ-организаций. Обращаясь к ним незадолго до собственной отставки, второй человек в Бюро Уильям Эспозито заявил: «Нам нужно налаживать и улучшать взаимоотношения, потому что, если за вами охотятся убийцы или садисты, нам нужно иметь возможность приходить вам на помощь».

В ответ Дэррил Купер, бывший глава проекта «Геи и лесбиянки против насилия», заметил: «Полагаю, из-за того, что нас столь долгие годы обрисовывали исключительно в негативном свете, в гей-сообществе найдется немало людей, которые хотят, чтобы Америка увидела нас такими, какие мы есть на самом деле. Но, боюсь, тут действует какая-то цензура».

Дело Кьюненена всколыхнуло в ЛГБТ-прессе волну бурных дискуссий о том, как освещается в СМИ, ориентированных на широкую публику, проблема преступности в их сообществе. Известная писательница, автор детективов из Майами Эдна Бьюкенен[123] вынуждена была уйти в подполье после сделанных ею по телевидению неосмотрительных заявлений, которые истолковали как обвинение гей-сообщества Южного пляжа в том, что оно само на себя навлекает криминал своими рекламными кампаниями по привлечению туда жаждущего развлечений и приключений гей-сброда со всего мира.

Полиции Майами-Бич также досталось, особенно поначалу, много как справедливой, так и огульной критики за то, как она подходила к расследованию дела Кьюненена, а завершилось всё служебным расследованием, которым руководил лично глава администрации Майами-Бич Хосе Гарсия-Педроса. В итоговом отчете за его подписью содержится детальный разбор реальных событий и причин таких конфузов, как запоздалый выезд наряда в фастфуд по звонку на 911, провороненная закладная из ломбарда, история с крытой парковкой, перекрытие Коллинз-авеню, действия бригады, проводившей обыск в Normandy Plaza, закрытие пресс-службы полиции на выходные в критический период розыска и, наконец, дезинформация СМИ относительно обнаружения в плавучем доме трупа.

Итоговый отчет следствия по делу Кьюненена полиция Майами-Бич опубликовала лишь в последние дни 1997 года, зато вышел он весьма впечатляющим — семьсот страниц в трех томах в пластиковом переплете, тысяча с лишним фотографий. На пресс-конференции с объявлением итогов расследования глава местной полиции Баррето заявил, что им не удалось прийти к какому-либо заключению относительно причин, побудивших Эндрю к убийству. «Доподлинный ответ на этот вопрос канул на дно вместе с посудиной, образно говоря, когда Эндрю Кьюненен совершил самоубийство», — резюмировал он.

Пол Скримшо не готов был смириться с таким заключением. Разочаровавшись в службе после двадцати лет работы в органах, он подал рапорт об увольнении и в июле 1998 года, выйдя в отставку, переехал из Майами-Бич в безлюдные горы в глуши штата Нью-Мексико. Ему до сих пор не дает покоя величайшее в его карьере дело, которое ему так и не дали расследовать до конца. В его голове до сих пор не укладывается, что пуля, которую Эндрю Кьюненен пустил в голову себе, произвела в головном мозге, по сути, такие же разрушения, как и пуля, всаженная им в голову Версаче. Каким-то диким образом выходило, что в этом своем последнем акте отчаяния Эндрю Кьюненен сумел-таки уравнять себя с Версаче, человеком, чья слава и богатство, как он чувствовал, могли бы по праву принадлежать и ему. Печально, однако, что единственный оказавшийся доступным Эндрю Кьюненену путь к всеобщему признанию пролегал через выстрелы, кровь и зло.

Незадолго до обнаружения тела Кьюненена Роббинс Томпсон на живописном закате вышел в море на яхте доктора Уильяма Кроуфорда в компании Нормана Блэчфорда, чтобы еще раз осмыслить случившееся, и они сошлись во мнении, что всё дело в роковом предначертании, довлевшем над судьбой Эндрю. Роббинс говорит: «Чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что он изначально знал, что пускается в самоубийственный забег. Ведь он всегда мог вернуться к Норману — но не желал этого. Просто он, вероятно, возжаждал взрывной славы, захотел уйти из жизни с шумом, как рок-звезда: жить быстро, умереть молодым и навсегда красивым».

Дабы уйти от унизительного чувства никчемности своей вчистую проигранной жизни, Эндрю Кьюненен, растративший всуе свои таланты и живший решительно одними лишь поверхностными представлениями, нанес миру контрудар. Распаляемое наркотиками и приводящее в иступленную ярость чувство полного и безоговорочного гибельного краха собственной жизни властно толкало его на путь уничтожения других, включая единственного человека, которого он, не исключено, действительно когда-то любил. За исключением Уильяма Риза, каждый из погибших от рук Эндрю Кьюненена — и Джефф Трэйл, и Дэвид Мэдсон, и Ли Миглин, и Джанни Версаче — ощущался им как частица себя самого. И в конечном итоге Эндрю Кьюненен явил миру горестное свидетельство того, до чего способны довести нереализованные мечты о пошлых мирских утехах. Жил-был мальчик, мечтавший о большом доме с красивым видом на океан, — и закончил он свой жизненный путь, как и грезилось, у воды… затравленным зверем, оставшись один на один с последним спутником своей никчемной жизни — пистолетом.