– Мариша, кажется, пирог подгорает!

– Все в порядке, Нонна Терентьевна. Просто убавьте температуру. Я сейчас подойду.

Марина ловко вдела в ухо перламутровую сережку, тряхнула блестящими каштановыми волосами и с удовольствием оглядела себя в зеркало. Из отражения на нее смотрела ладная и подтянутая молодая женщина с задорно вздернутым носиком, усыпанным нежными веснушками, и веселыми серо-зелеными глазами. Вроде все о’кей.

– Мариночка, я боюсь, сгорит, – донеслось из кухни.

– Черт, – вполголоса выругалась Марина и взглянула на часы. Времени просто в обрез. И принесло же свекровь прямо сейчас, когда она так спешит.

Марина выдохнула и сделала приветливое лицо.

– Иду, Нонна Терентьевна. Сейчас.

Она выбежала в кухню. Свекровь, согнувшись в три погибели, изучала сквозь стекло духовки пирог, спокойно наливающийся румянцем.

– Не привыкла я к электрическим духовкам, – пожаловалась она Марине. – С газовой все просто.

– С электрической еще проще. – Марина осторожно отодвинула Нонну Терентьевну от плиты и приоткрыла дверку. – Вот видите, ничего не горит. Был бы запах. А так, через пять минут он будет готов. – Она захлопнула дверцу и хотела было вернуться в комнату, но женщина остановила ее, взяв за руку.

– Прости, Мариш, я знаю, что не вовремя. Страсть, как захотелось вас увидеть. Вот, мешаю тебе, старая дура.

– Нонна Терентьевна, ну какая вы старая? Что за глупости? И мы всегда рады вас видеть. Все, я побежала. Мне через две минуты выходить. Насчет пирога не переживайте, таймер сам сработает. Сережка скоро с работы вернется, дождитесь его и садитесь кушать. В большой кастрюле на плите куриный бульон, на сковородке котлеты. Потом чай пейте с пирогом. Я скоро буду. – Марина чмокнула свекровь в щеку.

– Ладно, Маришенька. Я все поняла. Спасибо тебе. – Нонна Терентьевна уселась за стол.

Марина метнулась в комнату. Мазнула по губам помадой, пшикнула на себя из флакончика любимыми духами. Взяла телефон с подзарядки и выбежала в прихожую. Проверила в сумке паспорт и права.

– Все, я ушла, не скучайте.

– Удачи.

Хлопнула дверь. Марина сбежала по ступенькам с третьего этажа и той же легкой, воздушной походкой пересекла двор. Пискнула сигнализация. Чистенький голубой «Пежо» приветливо мигнул фарами. Марина уселась за руль и глубоко вздохнула.

Визит свекрови пришелся совсем некстати. Через полчаса ее ждет врач, один из лучших гинекологов в городе, профессор, светило медицины. Не хватало еще опоздать.

Марина повернула стартер и улыбнулась в зеркальце своему отражению. Ее переполняла радость. Сегодня ей скажут, что ничто не мешает ей в ближайшем будущем стать мамой. И она станет ею обязательно! Анализы все в норме, курс витаминов пропит. Узи отличное. Остается лишь выслушать рекомендации высококлассного специалиста и договориться с ним на ведение беременности.

Марина, мурлыча веселый мотив, лихо крутанула руль, выехала со двора и свернула на шоссе. Конечно, можно было и не ездить к этому светиле, обойтись какой-нибудь обычной частной клиникой, и вышло бы значительно дешевле. Но Марина привыкла во всем пользоваться самым лучшим. Потомство – дело серьезное, нужно быть уверенной на все сто, что не будет никаких неприятностей.

Машина весело неслась по трассе, за окнами мелькал уже знакомый пейзаж. Марина включила магнитолу и слегка покачивала головой в такт музыке.

Зазвонил телефон. Нинка. Марина прижала трубку к уху.

– Да!

– Ну что? Едешь? – Нина была в курсе Марининых планов.

– Еду. Опаздываю жутко. Нонна Терентьевна вдруг пожаловала с самого утра. Пришлось ставить пирог, ну и все такое.

– Да ладно тебе, Мар, свекруха у тебя хорошая, не то что моя бывшая. Вот та мегера мегерой была, клянусь.

Марина поморщилась. Нинка обожала говорить по телефону, и отвязаться от нее было очень сложно. Движение же вокруг было достаточно оживленным.

– Нин, я за рулем. Давай попозже созвонимся.

– Ну погоди, – заканючила Нинка, – поболтай со мной хоть пару минут. Ты же отлично водишь, чего тебе. А то такая тоска одолела с самого утра.

Марине стало жаль подругу. Нина не так давно пережила тяжелый развод и теперь находилась в перманентной депрессии, которую периодически заливала довольно крепким алкоголем.

– Ну хорошо, давай поболтаем, – согласилась Марина и пошарила в сумочке в поисках гарнитуры.

Однако наушников не было. «Что за черт!» – удивилась она. Наушники всегда лежали у нее в сумке, в одном и том же кармашке. Марина еще порылась на всякий случай в других отделениях, но гарнитуры как след простыл. «Очевидно, вытащила ее вчера для чего-то и забыла», – решила Марина.

Нинка уже весело щебетала ей в ухо. Разговор шел об очередном ухажере, которых после развода у подруги было пруд пруди, и всякий ровно на одну ночь. Нинка на полном серьезе не понимала, почему познакомившийся с ней в баре мужик после страстной ночи исчезает без следа.

– Ведь все было супер, – жаловалась она Марине, – ему понравилось, я точно видела. Почему же он не звонит?

– Нинок, – устало вздохнула Марина. – Может, тебе того… не стоит так сразу… – Она замялась, подыскивая слова, которые не обидели бы подругу.

– Ты имеешь в виду, не сразу в постель ложиться? – напрямую брякнула Нина.

– Ну да, – растерянно согласилась Марина. У нее от телефона вспотело ухо и свело шею.

– Ну а как? – горячо зашептала Нина в трубку. – Мы же взрослые люди. Если я вижу, что это мой мужик!

– Ты так о каждом говоришь, – не выдержала Марина. – У тебя что не мужик – обязательно твой суженый. Как так можно, Нин? Ты же их первый раз видишь, да еще и бухих! В баре.

По краю дороги зарядила вереница кустов. Марина было притормозила, но, взглянув на часы, снова прибавила скорость. С этой Нинкиной болтовней и пробками при выезде из района она уже прилично опаздывала. Марина включила громкую связь и кинула телефон на соседнее сиденье. Какое блаженство! Нинка что-то крякала в трубку, Марина с наслаждением выпрямила спину и покрутила шеей.

– Эй! Я вообще тебя не слышу! – возмущенно гавкнула трубка.

– Сейчас, сейчас. – Марина с сожалением выключила динамик и снова взяла телефон.

– Ну так вот, ты мне не ответила. Позвонить мне ему самой? Или подождать до вечера?

– Позвони, – обреченно согласилась Марина, надеясь таким образом избавиться от надоевшего разговора. – У тебя номер-то есть?

– Вот то-то и оно, что нет. Но я знаю, где его взять. У бармена есть, Толик там завсегдатай. Я тогда сейчас дую туда и…

Впереди показался знак «дорожные работы» и ограничение скорости «40». Марина с досадой мотнула головой: сколько она здесь ездит, и постоянно тут все перекопано. Когда уже закончат этот бесконечный ремонт? Дорога сузилась и перешла в однополосную. Марина слегка нажала на тормоз, продолжая удерживать телефон между плечом и ухом.

Внезапно какая-то большая серая тень закрыла лобовое стекло. Марина вздрогнула от неожиданности и изо всех сил вдавила педаль в пол. Раздался тихий хлопок, машина дернулась, Марина клюнула носом в руль. На какую-то долю секунды она потеряла сознание, но тут же пришла в себя.

За окном клубилось облако пыли. Марина дрожащими руками отстегнула ремень и дернула за ручку дверь. Тут же на колени ей капнуло что-то горячее. Кровь. Из носа струей текла кровь, заливая новенькую белоснежную блузку. Марина выхватила из сумочки пачку влажных салфеток, поспешно вскрыла упаковку и приложила несколько салфеток к носу. Похоже, она налетела на что-то. Что-то было на дороге. Но как она не заметила? Теперь не хватало только опоздать к врачу.

Марина, стараясь держать лицо запрокинутым, вылезла из машины. Сделала шаг вперед, и у нее подкосились ноги: прямо под колесами «Пежо» в пыли лежал окровавленный мужчина. Марина кинулась к нему, схватила за плечо.

– Послушайте! Вы живы? Я сейчас вызову «Скорую»!

Она не помнила, что лепетала. В голове ее звучал отчаянный голос: не может быть! Этого не может быть! Откуда он выскочил на ее голову? Она могла поклясться, что никого поблизости не было.

Рядом остановилось несколько машин. Из одной вышел молодой парень в кожаной куртке и ярко-голубых джинсах. Подошел, присел на корточки перед пострадавшим, взял его руку, запачканную грязью и кровью, и стал слушать пульс.

– Скверно. Сердце не бьется. – Он внимательно посмотрел на Марину.

– Как не бьется? – Марина почувствовала, что пальцы рук становятся ледяными. – Вы что такое говорите?

– Пульса нет. Я врач. – Парень встал. – Надо звонить.

– Куда звонить? – Марина криво улыбнулась. – В ГИБДД?

– Да. И в «Скорую». – Он глянул на нее и добавил чуть мягче: – Как же вас угораздило? Здесь же ограничение скорости.

Марина опустила голову.

– Вы ранены? – спросил ее парень. – У вас кровь. Давайте помогу.

– А, ерунда, это из носа, – хрипло прошептала Марина.

Она никак не могла выйти из ступора. Парень осторожно усадил ее в машину и стал звонить.

Марина сидела, тупо глядя в стекло. Ее мутило, но кровь больше не шла. Надо, наверное, позвонить. Сережке, врачу, отменить запись. Она поискала глазами телефон. Вот он, лежит на полу, под пассажирским сиденьем. Марина подняла его и набрала доктора.

– Да, Марина Владимировна, – отозвался тот. – Я жду вас. Вы скоро?

– Простите, Вадим Артурович. Я не приеду.

– Не приедете? Почему? А я вас ждал. У меня для вас есть кое-что важное. Что-то случилось?

– Да. Случилось. Я сбила человека. – Марина нажала на отбой, не дослушав ответ.

Теперь Сергей. Она ткнула пальцем в экран. Раздались гудки.

– Да, милая, – отозвался веселый Сережкин голос. – Я уже дома! Пирог прелесть! Мы с мамой пьем чай.

– Сереженька, у меня беда. – Марина почувствовала, как предательски защипало в носу. – Ты можешь бросить все и приехать? Скорей!

– Приехать куда? – удивился Сергей.

– Я скину локацию. Пожалуйста, садись в машину и приезжай. Немедленно! Я… я наехала на пешехода.

– Как наехала?! Ты что, Мариночка? Как ты умудрилась? Надеюсь, он цел?

– Сережа, он не дышит! Пожалуйста, я умоляю тебя, приезжай.

Позади послышалась сирена «Скорой». Из подъехавшей машины выскочили врачи и склонились над распростертым на земле телом. Марина поспешно отключила вызов и, выйдя на дорогу, молча наблюдала за их действиями. Вокруг уже плотным кольцом столпился народ.

– Ну тут уже все. Остановка сердца. Смерть наступила сразу же. – Один из врачей, средних лет мужчина с рыжеватыми усиками, принялся что-то строчить в планшете. Двое других, парень помоложе и симпатичная черноволосая девушка, о чем-то тихо переговаривались.

Подъехала машина ГИБДД. Из нее вышел полный, похожий на Винни-Пуха майор и вразвалку направился к толпе. За ним шли двое экспертов-криминалистов.

– Попрошу всех разойтись. Не мешайте работать специалистам. Остаются свидетели, те, кто видел, как произошел наезд. Остальные едут по своим делам.

Он кивнул оперативникам, и те, расчехлив инструменты, принялись изучать место аварии – фотографировали, осматривали дорожное покрытие, измеряли тормозной путь и прочее. Майор тем временем подошел к рыжеватому доктору, перекинулся с ним парой слов, затем сфокусировал взгляд на Марине.

– Вы были за рулем?

– Я.

– Давайте документы. Все давайте, права, паспорт, страховку, регистрационную карточку.

– Да, хорошо. Сейчас. – Марина трясущимися руками сгребла документы из бардачка и протянула их майору.

– Моя фамилия Специй, – представился он будничным тоном и углубился в бумаги. Внимательно изучив их, кивнул: – Так, ладно. Теперь пройдемте ко мне в машину, я должен освидетельствовать вас на предмет наличия в крови алкоголя.

Марина прошла вслед за майором и дыхнула в трубку.

– Расскажите, как было дело, – потребовал Специй.

– Я ехала. После знака снизила скорость.

– До сорока? – перебил Специй.

Марина мгновение поколебалась. Все равно они все узнают.

– До 50. И вдруг… вдруг этот человек кинулся мне под машину.

– Как это кинулся? – Специй смешно надул толстые щеки. – Стоял, стоял – и бросился под колеса? Так, что ли? Или он пытался перейти дорогу в неположенном месте? А?

– Ничего он не пытался. Просто рухнул под мою машину. – Марина в отчаянии сжала пальцы в кулаки, так, что ногти впились в кожу.

– Нарочно? Суицид? – Специй снова надул щеки и вытер вспотевший лоб. – Вы что же, совсем его не видели?

– Совсем, – подтвердила Марина.

– Да где ей людей-то видеть! – послышался вдруг резкий и пронзительный женский голос. Марина обернулась и увидела толстую тетку с обесцвеченными завитками на лбу. – Я с ней рядом ехала почитай от самой заправки. Все по телефону трещала, не переставая. Когда ж это кончится? Телефоны эти запретить надо за рулем, товарищ майор. – Тетка угрожающе потрясла своими кудельками и с ненавистью глянула на Марину.

– Она правду говорит? – спросил ее Специй. – Вы в момент наезда говорили по телефону?

– Говорила, но…

– Ваши «но» меня сейчас мало волнуют. Камер тут нет, поэтому будем опираться на показания свидетелей и судмедэкспертизу.

Марина вдруг очнулась:

– У меня же есть видеорегистратор! Там все видно! Видно, как этот человек кинулся ко мне под колеса!

В крошечных, заплывших жиром глазах Специя зажглось нечто, похожее на любопытство.

– Ну. Покажите ваш регистратор.

Марина бросилась к «Пежо». Схватила камеру и вернулась к гибэдэдэшнику.

– Вот.

Он взял регистратор из ее рук. Ленивым движением прощелкал записи.

– Чего вы мне голову морочите! Тут последнее видео от позавчерашнего числа.

– Как от позавчерашнего? – растерялась Марина. – Не может быть!

– Смотрите сами. – Майор пожал плечами и протянул Марине камеру. Она судорожно уставилась в экран: действительно, ни сегодня, ни вчера ничего не записалось.

– Чистить надо иногда регистратор, – презрительно проговорил Специй. – Он же у вас переполнен, а режим «автоудаление» не работает.

Марина молчала, кусая губы. Сколько раз Сережка ругал ее за то, что она не удаляет устаревшие записи. Марина только рукой махала в ответ и беспечно смеялась. Вот и досмеялась.

– Итак, – нетерпеливо произнес Специй. – Подведем итоги. Вы ехали за рулем, разговаривая по телефону, не пользуясь специальными приспособлениями. Не снизили скорость на указателе. Не заметили человека, вышедшего на дорогу. Возможно, ему было нехорошо, возможно, он психически неуравновешен. Доказательств того, что он бросился вам под колеса, нет.

– Может быть, в машинах, ехавших рядом, есть регистратор? – робко проговорила Марина. – Там был парень-врач. Может, у него?

– Мы допросим его. Но вам по-любому придется ответить за то, что произошло. Вы водитель. Водитель должен быть бдительным. Даже если кто-то хочет угодить к нему под колеса – он должен заметить это и предвосхитить. Особенно если дело происходит на участке с ограничением скорости!

– Сажать таких сразу! – снова встряла злобная тетка, которая никуда не делась, а продолжала стоять рядом, с любопытством наблюдая за Мариной и майором. – Сразу за решетку! Убийца!

– Я бы попросил вас замолчать. – Специй недовольно поморщился.

Подошел один из экспертов.

– Товарищ майор, автомобиль технически исправен. Скорость превышена, правда ненамного.

– Все ясно, – мрачно проговорил Специй. – Продолжайте осмотр, – велел он эксперту и уставил на Марину тяжелый и хмурый взгляд. – Вам придется проехать с нами в отделение. Сразу предупреждаю, несколькими часами здесь не отделаться, звоните родным, предупредите. Возможно, вас не будет до самой ночи.

– До ночи? – испугалась Марина.

– Хорошо, если так. Смотря как следствие квалифицирует ваши действия. Если это административная ответственность – то до ночи. А если нет, то это уже уголовка. Можно и в СИЗО попасть. Так что – звоните.

При слове «СИЗО» Марину качнуло. Она судорожно сглотнула и принялась снова набирать мужа.

– Да, Мариш, я уже вышел. Скоро буду. Ты так и не сбросила мне точку.

– Послушай, Сереж, сюда ехать уже не надо. Меня везут в отделение полиции. Не знаю какое. Говорят, допрос может продлиться до ночи.

– Они что, с ума там посходили? – возмутился Сергей. – Он, этот тип, пришел в себя? Что, так сильно пострадал?

– Сереженька, он… он мертв. Он погиб… – Губы у Марины дрогнули, из глаз хлынули слезы.

– Все, едем. – Специй цепко взял ее за плечо.

– Мариш! Мариша!!! Я не понял! Повтори, что ты сказала… – клокотал в трубке голос Сергея.

– Уберите телефон, – жестко велел Специй. – Предупредили, и ладно. Потом еще будет возможность позвонить. Поехали.

Он посадил Марину в автомобиль и захлопнул дверцу. Взревела сирена. Машина выбралась из кольца зевак и понеслась по шоссе.

Они приехали в серое и мрачное двухэтажное здание. Специй привел Марину в кабинет на втором этаже. За столом сидела миловидная блондинка лет тридцати с хвостиком, с бледным и усталым лицом.

– Вот, Светлана Георгиевна, женщина человека сбила. Насмерть. – Он подтолкнул Марину вперед.

– Проходите, – отозвалась блондинка.

Голос у нее был слегка севший и надтреснутый, но спокойный. У Марины немного отлегло от сердца.

– Тут вот все бумаги, протокол осмотра. – Специй бухнул на стол внушительную стопку документов и вышел за дверь.

– Проходите, присаживайтесь, – повторила блондинка все так же хрипло. Марина подошла к столу и присела на краешек стула. – Паспорт давайте. – Женщина протянула руку. Марина заметила на ней вздувшиеся синие вены. Она вытащила из сумки паспорт и подала следовательше. – Красникова Марина Владимировна. Москвичка, – проговорила та, бегло взглянув на страницы. – Так. Меня зовут Петелина Светлана Георгиевна, я буду заниматься вашим делом. Расскажите по порядку, как все произошло.

– Я ехала к врачу, – проговорила Марина и почувствовала, что у нее пересохло в горле. – Можно… стакан воды?

– Конечно. Вон, кулер в углу. – Петелина кивнула. Марина встала, налила себе воды и жадно выпила. Затем вернулась к столу. – Вы ехали к врачу, – вполне доброжелательно повторила Петелина. – К какому, если не секрет?

– Не секрет. К гинекологу.

– У вас проблемы по женской части? – почему-то оживилась Петелина.

– Нет. Я просто хотела получить консультацию перед тем… перед тем как беременеть.

– Вот как. Ну хорошо. Дальше.

– Дальше… мне позвонила подруга. Близкая подруга. Она… у нее проблемы, и я должна была с ней поговорить.

– Вы пользовались наушниками?

– Нет. Я забыла их дома.

– Вы говорили по телефону, держа трубку в руках, будучи за рулем?

– Да. – Марина опустила голову.

– Но ведь это запрещено. Вы в курсе? Это нарушение, за него положен штраф.

– Я знаю. Я думала – всего пару минут.

Петелина углубилась в лежащие перед ней протоколы.

– Вот, свидетельница Осколова пишет, что ехала параллельно с вами минут десять, и все это время вы говорили по телефону. Это правда?

– Наверное. Не знаю. Мне казалось, что прошло меньше времени. Но… я не буду лгать.

– Правильно. Ложь вам сейчас не поможет. Расскажите, что было дальше. Вы заметили знак?

– Да. Но я… я очень спешила. Врач уже ждал меня…

– Ну как же можно спешить в такой ситуации? – Петелина посмотрела на Марину устало и укоризненно. – Вы же изучали ПДД. Вам наверняка говорили в автошколе, что они писаны кровью. Знак ограничения скорости просто так не поставят.

Марина почувствовала, как лицо заливает жар стыда.

– Ну я же притормозила, – пробормотала она.

Петелина достала из ящика стола носовой платок и вытерла взмокший лоб. Марина видела, что она ничего в принципе не имеет против нее, даже чувствует своеобразную женскую солидарность. И поэтому ей трудно.

– Дальше… Давайте дальше, – проговорила Петелина. – Как произошел наезд?

– Дальше был кошмар. Что-то темное метнулось сбоку мне под колеса. Словно большая черная птица. Машину дернуло. Я упала лицом на руль. Перед этим, разумеется, ударила по тормозам.

Петелина кивнула и снова погрузилась в бумаги, принесенные Специем. Марина терпеливо ждала. Та, казалось, уснула за протоколами. Лицо ее стало неподвижным, взгляд осоловел. Марина осторожно кашлянула. Следовательша подняла на нее глаза.

– Скажите, меня отправят в СИЗО? – спросила Марина.

– В СИЗО? – удивилась Петелина. – Кто вам это сказал?

– Тот майор, который… который приехал на место происшествия.

– Ну, нет. Задерживать вас никто не станет. Пока речь идет об административной ответственности. Конечно, в ходе следствия все может измениться. Сейчас надо будет написать все, что вы мне рассказали. Вот. – Петелина пододвинула Марине лист бумаги и ручку. – Пишите. Спокойно пишите, не торопитесь.

Марина кивнула и взяла ручку. Петелина неловко, боком вылезла из-за стола и пошла к кулеру. Марина с изумлением смотрела на ее огромный живот, обтянутый форменной юбкой. Беременна! Следовательша беременна, почти на сносях. Вот откуда бледный вид, красные глаза, вены на руках и хриплый голос. Бедная. Сидит в душном кабинете, на улице жара.

Петелина жадно выпила один за другим два стакана воды, откашлялась и вернулась на свое место. Марина послушно строчила на листе, изредка кидая на нее любопытные взгляды.

– Все.

– Дайте взглянуть. – Петелина взяла из Марининых рук листок, бегло проглядела его. – Так. Число поставьте и подпись. Подпись с расшифровкой. – Она вздохнула, едва заметно.

– Вы плохо себя чувствуете? – неожиданно для себя спросила ее Марина.

– Я? Плохо? Нет, с чего вы взяли. И вообще это не имеет отношения к делу. – Женщина в очередной раз промокнула платком лицо, на котором блестели бисеринки пота. – Вы можете идти. Вас вызовут.

– Точно могу идти? – Марина не тронулась с места, с недоверием глядя на следовательшу. У нее в ушах все стоял голос Специя, обещавшего ей ночь в изоляторе.

– Точно, – сухо подтвердила Петелина.

Марина вдруг поняла, как той не терпится, чтобы она наконец покинула кабинет. Наверное, у нее все болит: руки, ноги, живот. Хочется расстегнуть тугую форменную одежду, умыться холодной водой, прилечь в кресло.

– Спасибо. Тогда я пошла. – Марина встала и двинулась к двери.

– До встречи, – ровным голосом бросила ей вслед Петелина.

Марина вышла в коридор и увидела Сергея. Тот стоял у окна, вид у него был взволнованный и растерянный.

– Мариша! – Он кинулся к ней, заключил в объятия. – Тебя отпустили?

– Да. Как ты меня нашел?

– Добрые люди помогли. Все нормально?

– О чем ты? – Марина устало покачала головой. – Это только начало. Теперь меня сюда будут регулярно таскать. И… и неизвестно, чем все закончится.

– Все закончится хорошо. Ты ведь не виновата в том, что этот псих кинулся тебе под колеса! – Сергей, продолжая обнимать Марину за плечи, повлек ее к выходу. – Едем домой, там мама в обморочном состоянии. Я даже не стал ей всего пересказывать, сказал, что ты попала в аварию.

На глаза Марины навернулись слезы.

– Господи, Сереж, ну почему именно сегодня? Вообще – почему??? Я ведь хорошо вожу, я не думала, что может так случиться, даже не представляла…

– Перестань, родная, успокойся. – Сергей ласково чмокнул ее в висок. – Тебе нужно домой. Лечь в постель, выпить горячего чая. Поспать.

– И к врачу я не попала… – тихо и безнадежно прошептала Марина, прижимаясь к боку мужа.

– К черту врача. В следующий раз попадешь. Я вообще не понимаю, зачем нужен был этот визит. Только деньги тратить понапрасну и время. Мы оба абсолютно здоровы, это подтверждено анализами.

– Нужен, Сережа. Мне нужен. – Марина подчеркнула слово «мне». – Я хотела стопроцентной уверенности.

– Милая, стопроцентной уверенности не бывает. Видишь, ты предполагаешь, а человек бросается под колеса твоего автомобиля. Надеюсь, следствие докажет твою невиновность.

– И я надеюсь, милый.

Сергей распахнул дверцу своего «Фольксвагена», и Марина плюхнулась на переднее сиденье.

– Что с твоей машиной? – спросил ее Сергей, поворачивая ключ.

– Ее эвакуировали. Неизвестно, когда отдадут и сколько это будет стоить.

– Не думай об этом. – Сергей снова поцеловал ее, на сей раз в щеку. – Это чепуха. Главное, ты цела и невредима, а могла и пострадать от этого сумасшедшего. Подумать только – прыгнуть под машину! Кем это надо быть!

– Перестань, Сережа, – тихо и устало попросила Марина. – Я виновата, и еще как. Я должна, обязана была заметить его!

– Хорошо, не будем больше об этом. – Сергей выжал газ, и автомобиль отъехал от здания МВД. – Домой! И никаких дискуссий. – Он решительно крутанул руль.

Едва Марина и Сергей распахнули дверь квартиры, на них выскочила Нонна Терентьевна. Лицо у нее было сплошь в багровых пятнах – это означало, что давление зашкаливало.

– Боже мой! Мариночка! – Свекровь схватила Марину за плечи и крепко прижала к груди. – Я чуть с ума не сошла! Как ты?

– Я-то нормально. А вот вы, Нонна Терентьевна, должны срочно принять таблетку и лечь. – Марина с тревогой поглядела на пожилую женщину. Не хватало еще, чтобы пришлось вызывать «Скорую». У Нонны Терентьевны гипертонические кризы были не редкостью.

– Какое лечь! – замахала руками свекровь. – Я тебя сейчас кормить буду. Ты ж, наверное, голодная, бедная моя девочка!

Меньше всего Марине сейчас хотелось есть. Вернее, совсем не хотелось. Ее даже слегка мутило. Хотелось остаться одной, закрыться в комнате, задернуть шторы, лечь в кровать и закрыть глаза в спасительном полумраке. Ну, и чтобы Сережка сидел рядом и держал ее руку в своей. А еще гладил по голове и уговаривал, что все обойдется и забудется, как страшный сон. Но – увы – пришлось тащиться на кухню и, давясь, есть суп собственного приготовления и пирог, который Нина Терентьевна таки умудрилась недопечь. От сырого теста в желудке у Марины начались спазмы.

– Ты совсем плохо выглядишь. – Нонна Терентьевна покачала головой. – Тебе надо выпить валерьянки. Или, может, чего покрепче? Коньячку, например?

– Коньячок – это мысль, – согласилась Марина.

Сергей кивнул, достал с полочки бутылку и три рюмки.

– Нет, нет, я не буду. И так голова трещит. – Нонна Терентьевна решительно отодвинула от себя стопку. – И вообще, поеду-ка я домой. Вам, наверное, хочется побыть вдвоем. А я мешаю.

– Глупости, мама, как ты можешь мешать? – вяло возразил Сергей. – Да к тому же за тобой нужен глаз. Вдруг приступ?

– Ничего не будет, – решительно проговорила Нонна Терентьевна. – Таблетку приму и лягу спать. Завтра созвонимся.

Она пошла в прихожую и долго возилась там, шаркая и звеня ключами. Марина понимала, что надо выйти и проводить свекровь, но тело ее словно свинцом налилось. Ноги приросли к полу, шея изнемогала под тяжестью головы. Она продолжала сидеть за столом в каком-то отупении. Сергей встал и пошел вслед за матерью. Слышно было, как они о чем-то переговариваются вполголоса.

– Ладно, счастливо вам, – раздался голос Нонны Терентьевны, и вслед за этим хлопнула дверь.

Марина дождалась, пока муж вернется в кухню.

– Ну? Что будем делать? Еще только девять тридцать. Ляжем спать? – Он налил в рюмки еще коньяку.

– Давай фильм какой-нибудь посмотрим, – неуверенно предложила Марина.

– С удовольствием, – тут же согласился Сергей.

– Я в душ по-быстрому, а ты пока скачай что-нибудь… что-нибудь позитивное. Комедию какую-нибудь. – Марина наконец заставила себя встать.

– Хорошо, зайка. – Сергей кивнул, взялся было за бутылку, но, махнув рукой, закрыл ее и вернул на полку. – Иди, расслабься.

Марина юркнула в уютную, отделанную разноцветной плиткой ванную. Быстро разделась, встала под теплые струи. Намылила голову душистым шампунем. Как хорошо! И тут же она похолодела. А вдруг это последний ее душ в белоснежной ванной, наполнений ароматами дорогого парфюма? Вдруг ее признают виновной в смерти человека и посадят? И ТАМ не будет ни цветастой плитки, ни ароматного геля, ни мягких махровых полотенец…

Марина стряхнула с себя наваждение и резко выключила воду. Она не должна думать об этом. Петелина вполне адекватная женщина, наверняка с ней можно будет договориться. Если что – дать денег. Ей они будут очень кстати. Права, конечно, отнимут, ну да и черт с ними. Поживет пару лет без прав, потом восстановит. Разве это главное?

Марина оглядела себя в большое, в рост, зеркало, вмонтированное в дверь ванной комнаты. Красивая. Молодая. Очень молодая. Такой не место на нарах. У нее все должно быть хорошо. И обязательно будет малыш. Вот разберется с происшествием, и нужно будет потормошить Сережку. Пусть старается над сыном или доченькой.

Марина невольно улыбнулась. Взъерошила мокрые волосы, накинула на плечи огромное синее полотенце. Из спальни доносилась приятная музыка. Очевидно, Сергей нашел то, что просила Марина, какую-то лирическую комедию.

– Ты моя Афродита. – Он сидел на постели с пультом в руке и восторженно смотрел на полуобнаженную жену, стоящую в дверном проеме.

Марина улыбнулась, достала из шкафа шелковую ночнушку и, скинув полотенце, натянула ее на свежее, упругое тело. Затем помотала головой, стараясь слегка просушить волосы.

– Иди ко мне, – позвал Сергей и подвинулся на постели.

Марина послушно залезла к нему. Взгляд ее упал на прикроватную тумбочку – наушники лежали там, целые и невредимые. Черт бы их побрал! Сергей обнял ее и прижал к себе.

– Волосы еще не высохли, – шепотом сказала Марина, – промокнешь.

– Ерунда.

Пульт упал на пол. На экране большого телевизора по голубым волнам плыл белоснежный корабль. Губы Сергея коснулись Марининой шеи и стали медленно опускаться ниже и ниже. Миновали глубокий вырез рубашки и через шелковую ткань направились к животу.

– Сереженька, не сегодня. – Марина осторожно отстранилась. – Сегодня плохой день.

– Малыш, я же хочу тебя отвлечь, – жарко шепнул ей в ухо Сергей. – Тебе станет легче.

– Прости, я не могу.

Он кивнул, убрал руки и лег, отвернувшись к стенке.

– Спокойной ночи, малыш.

– Ты обиделся? – Марина ласково погладила его по голове.

– О чем ты? Спи, родная. Тебе нужно отдохнуть. Утро вечера мудреней.

– А фильм?

– Ну его. Завтра посмотрим.

Марина подняла пульт, выключила экран. В тем– ноте на полке горел лишь красный глаз электронных часов. Марина попыталась разглядеть, который час, но вместо этого погрузилась в мягкую мглу.

Сначала она спала без сновидений, ничего не ощущая и ни о чем не помня. Потом ее стали одолевать кошмары. В них она неслась по трассе на бешеной скорости, и прямо на зебре машина сбивала пешехода, подбрасывая его высоко вверх. Он лежал на асфальте в крови, а Марина пыталась закричать, но у нее выходило только тоненько и хрипло пищать. Тут же страшная картина сворачивалась, чтобы уступить место новой. Теперь мужчина сам шел навстречу Марининому автомобилю, надвигался неуклонно и жутко, как Терминатор. Она пыталась выкрутить руль, но он не поддавался. Машина и человек продолжали сближаться. Мужчина протянул руку и уперся в бампер автомобиля. Смял его, как сминают жестянку из-под пива. Марина снова закричала и проснулась…

Вокруг была темнота, лишь красный глаз часов продолжал подмигивать ей с тумбы. Рядом тихо и ровно сопел Сергей. Марина провела рукой по лбу – он был ледяным и мокрым. Она потихоньку, стараясь не задеть мужа, выскользнула из постели. Юркнула в коридор, зашла в ванную, предварительно щелкнув выключателем. Яркий свет ослепил ее. Постепенно, щурясь, она разглядела в зеркале свое бледное лицо с лиловыми кругами под глазами.

Нет, так нельзя. Надо что-то принять. Глицин, например, или новопассит. Марина судорожно рванула дверцу аптечного шкафчика, вынула блистер с таблетками. Недолго думая, вытащила одну и сунула в рот. Затем прошла на кухню и, налив в стакан воды, запила лекарство. Можно было ложиться обратно в постель, но почему-то вместо того, чтобы идти в спальню, Марина уселась за кухонный стол. Тапочки она не обула, и ноги быстро замерзли, касаясь прохладной плитки на полу. Голые плечи тоже покрылись гусиной кожей. Однако Марина продолжала упрямо сидеть, слегка сгорбившись, подпирая лицо ладонями. За тонкой тюлевой шторкой было темно, лишь в отдалении пробивался тусклый свет фонаря.

Марина думала о том, что совсем скоро, через час с небольшим, настанет утро нового дня, и оно положит начало совсем другой жизни. Она убийца! Как ни крути, что ни говори, она убила человека. Даже если ее оправдают, вряд ли она сумеет когда-нибудь забыть об этом. Никогда больше она не сможет беззаботно смеяться, чувствовать себя легкой, почти невесомой, смотреть в глаза людям без страха и стыда…

Надо встать и идти спать. Тем более таблетка уже действует – у нее смыкаются глаза. Надо спать. Марина сделала над собой чудовищное усилие и встала. Постояла секунду, вглядываясь в темноту за оконным стеклом. Затем медленно пошла в спальню.

Сергей тихонько похрапывал под одеялом. В комнате царили уют и покой. Марина почувствовала, как ее одолевает дремота. Ноги ее подкосились, она с трудом дошла до кровати и юркнула Сергею под теплый бок…

…Как хорошо, что у нее есть Сережка. Милый, добрый, надежный друг, самый родной человек на свете. Они полюбили друг друга почти с первого взгляда, встретившись на вечеринке у общих друзей. Оба в то время оканчивали институты, Марина – иняз, Сережка – станкостроительный. У Марины был жених, деловой и сугубо положительный Ленчик Быковский. Они уже не раз обговаривали свадьбу, их родители общались и симпатизировали друг другу. В тот вечер Ленчик остался дома – у него разболелся зуб. Марина тоже хотела остаться, но все та же Нинка уговорила ее пойти:

– Там классно будет. Много хороших ребят. Может, мне повезет, кто-то приударит за мной. А одной неловко как-то, компания-то чужая. Ну что тебе стоит сходить со мной?

Марина дружила с Нинкой с первого курса института и очень ее любила, поэтому отказать не смогла. Приготовила Ленчику целый термос теплого полоскания, замотала ему щеку теплым шарфом, расцеловала и ушла, пообещав вернуться через несколько часов.

Компания действительно оказалась приятной и веселой. Несколько ребят из Станкина, еще один художник и две симпатичные, приветливые девушки, двоюродные сестры хозяйки дома. Хозяйка, Маша Павловская, или как все ее называли, Муся, приятельница Нины и Марины, окончила иняз два года назад. За это время она успела выскочить замуж и родить сына. Сейчас они с мужем праздновали годовщину своей свадьбы.

Почти все приглашенные были друзьями Мусиного мужа, из гостей самой Муси – только сестры и Нина с Мариной. Сначала посидели за столом, хорошенько выпили, закусили. Муся была знатной кулинаркой, все было чрезвычайно вкусно и разнообразно. Потом разбились на команды и стали играть в умные игры. Мальчишки блестяще шутили, дурачились, Марина и Нина смеялись не переставая. Марина заметила, что Нинка глазеет на одного из парней.

– Хорошенький, – шепнула Нинка Марине на ухо. Лицо ее от жары и алкоголя было свекольно-багровым, глаза хищно блестели.

– Ничего, – согласилась Марина.

Парень действительно был недурен собой, высокий, стройный, с густыми каштановыми волосами и смуглым румянцем на впалых щеках. Пожалуй, он был самым красивым из всей мужской компании. «А у Нинки губа не дура», – неожиданно для себя подумала Марина и тут же вспомнила про Ленчика. Как он там, бедный? Мучается, страдает, пока она тут веселится. Ей стало ужасно стыдно. Нужно немедленно уходить отсюда. Не хватает еще, чтобы она любовалась смазливым мальчишкой, которого видит в первый раз. И в последний.

Марина потихоньку встала. Нина, поглощенная игрой и гляделками с потенциальным кавалером, ничего не заметила, продолжая хохотать и пить шампанское. Марина вышла в коридор и сняла с вешалки свое пальто.

– Ты куда, Мариш? – В коридоре показалась Муся. – Что-то не так?

– Все так, Мусенька. Все прекрасно. У тебя отличная семья, и ты умница. – Марина чмокнула ее в щеку.

– А чего ж тогда уходишь? Мы ж еще не танцевали. Сейчас музыку включим, и айда. Кавалеров у нас хоть отбавляй, на всех хватит.

– Пойду я, Мусь, – твердо проговорила Марина. – Ленька там раскуксился. Флюс у него. К врачу надо, а он дрейфит. Никак не загоню. Плохо ему там одному, пойду. Ты уж не обижайся, хорошо?

– Ну что ты, какие обиды. – Муся обняла Марину и расцеловала в обе щеки. – Так рада вас видеть с Нинкой. Тебя особенно. Скучно дома сидеть. Я не об этом мечтала. Думала работать устроюсь, в хорошее место. А видишь, как вышло. Но ты не думай, – спохватилась она, – я ни о чем не жалею.

– Да я и не думаю. Все у тебя отлично, это видно невооруженным глазом. Пока, я побежала.

– Пока.

Марина вышла за дверь и спустилась по лестнице со второго этажа. Стояла поздняя осень, деревья почти все облетели, под ногами было сыро и слякотно, но сам воздух еще не слишком остыл и был приятно свеж. Марина не успела застегнуть пальто и теперь шла нараспашку, старательно обходя лужи и с удовольствием подставляя разгоряченное лицо легкому ветерку.

Позади хлопнула дверь подъезда. Она невольно обернулась и остановилась: к ней стремительно шел тот самый Нинкин красавчик. Двор был хорошо освещен, и Марина отчетливо видела его лицо, правильные черты, чуть волнистые волосы надо лбом. Он быстро миновал дорожку и остановился в шаге от нее. Повисла напряженная пауза, во время которой Марина лихорадочно соображала, как ей быть. Уйти? Заговорить первой? Спросить, почему он покинул вечеринку?

– Вы почему ушли? – спросил он, прежде чем она на что-то решилась. Голос у него был приятным и бархатистым.

– Мне надо. У меня… дела. – Марина не могла заставить себя оторваться от его лучистых карих глаз.

– Дела, – как эхо повторил он.

– А вы? – неожиданно для себя вырвалось у Марины. – Вы почему ушли?

– А я за тобой. – Он перестал выкать, и все вдруг стало до волшебного простым и понятным. Ноябрьский ветер, разноцветные фонари, отражающиеся в лужах, отдаленный шум автомобилей с шоссе. «Ленчик», – мелькнуло у Марины в голове.

– Я весь вечер на тебя смотрю. Ты такая… такая… – Он замялся.

Марина слегка коснулась его волос и тут же отдернула руку, точно обожглась.

– Какая? – спросила она, почему-то понизив голос до шепота.

– Очень-очень красивая. Я таких никогда не встречал. Так почему ты ушла? Мы могли бы потанцевать.

«У меня парень», – хотела сказать Марина, но вместо этого вдруг задорно тряхнула волосами.

– Ладно, пошли, потанцуем. Чуть-чуть, недолго.

– Вот это другой разговор, – обрадовался он. – Меня зовут Сергей. А ты Марина, я знаю, мне Муся сказала. Идем. – Он взял ее за руку и уверенно повел назад к подъезду.

Марине показалось, что асфальт слегка покачивается под ее ногами. Рука у Сергея была горячая, и от нее шел почти электрический ток, заставляя Марину дрожать и трепетать. Они зашли в квартиру, и первое, что увидела Марина, были Нинкины глаза, полные отчаяния и укоризны. Ну да, ведь Сергей ей понравился. Она имела на него виды. Не по-товарищески вышло, некрасиво и глупо. А Ленчик? Господи, что же это с ней творится? Марина вдруг почувствовала, что ей глубоко фиолетово. Все фиолетово: и Нинкина обида, и Ленчик с его флюсом, и необходимость объясняться с родителями, что-то им говорить…

Из гостиной доносилась приглушенная музыка. Сергей помог Марине снять пальто и увлек ее в комнату, где уже, тесно обнявшись, покачивались пары. Его руки сошлись у нее на талии. Глаза оказались совсем близко. А еще губы. Соблазнительные, пухлые, хорошо обрисованные. «Наверное, так бывает. Вот так, чтобы сразу и наповал», – подумала Марина и окунулась в райскую беспечность…

Ленчик ничего не понимал. Он был в отчаянии. Родители Марины тоже бушевали не одну неделю. Но она была непреклонна. Сергей в одночасье завладел ее жизнью, и ей было плевать на все пересуды. Нинка кидала трубку, Ленчик писал слезные эсэмэски. А Марина с упоением целовалась с Сережкой в подъезде его дома, в кинотеатре, в коридоре общаги.

Все складывалось как по маслу. Через две недели он познакомил ее с матерью. Нонна Терентьевна Марине понравилась – спокойная, доброжелательная, хоть и простоватая. Была, конечно, и ложка дегтя в бочке меда – будущая свекровь растила сына одна, муж ушел давным-давно. Нонна в Сереже души не чаяла, не могла прожить без него и двух часов. Звонила по сто раз, спрашивала, когда он вернется домой. Приходилось торчать у Сережки дома, есть Ноннину стряпню, которой та страшно гордилась и которую Марина в рот взять не могла – кухаркой Нонна была скверной. Марина насильно запихивала в себя бумажные котлеты и недопеченные пироги, делая вид, что ей очень вкусно. Сама же Нонна не переставала восхищаться Мариной – та готовила отлично, а главное, легко и быстро, не погружаясь в этот процесс на много часов. Готовить Марина научилась в общаге – ее родители жили во Владимирской области, ездить оттуда ежедневно в институт было тяжело, и мать добилась, чтобы дочери дали комнату в общежитии. Там сразу, на первом курсе, и выявился Маринин кулинарный талант – она готовила на всю комнату, нисколько этим не тяготясь. В целом же отношения с матерью будущего мужа Марину вполне устраивали, она знала не понаслышке, от подруг, что бывает гораздо хуже…

С Сергеем они вскоре расписались, без пышных празднеств, но все же отметили скромным банкетом. Нинке пришлось смириться, похерить свою обиду и возобновить общение с Мариной – все-таки та была ее единственной подругой. Жили молодые душа в душу в квартире Сергея, доставшейся ему от бабушки, почти не ссорились, путешествовали, ходили в театр и на выставки, иногда любили выпить в теплой компании.

Лет пять Марина не думала о ребенке, наслаждаясь обществом мужа, любимой работой, возможностью посмотреть мир и пожить в свое удовольствие. А потом ее как накрыло. Невозможно стало смотреть на мамочек с колясками, дрожь пробирала до самых поджилок. Марина подолгу зависала возле детских площадок, смотрела на малышей в разноцветных комбинезонах, с красными щеками и сопливыми носиками. У нее от умиления на глазах выступали слезы.

Она четко изложила Сергею свои планы: сначала тотально проверить свое здоровье, потом беременеть. Он не возражал. Нонна Терентьевна, прознав про Маринино желание, пришла в восторг.

– Внук! У меня будет внук! – приговаривала она, блаженно улыбаясь.

Лет ей было немало, за 60. Сына она родила поздно. Конечно, ей не терпелось понянчить малыша.

Все сошлось в приятном консенсусе. Марина через знакомых вышла на отличного гинеколога, созвонилась с ним, сдала все возможные анализы. Сергей тоже обследовался и оказался абсолютно здоровым. Дело было за малым – зачать и благополучно лелеять свой растущий живот. И вот теперь…

Марина прислушалась к ровному дыханию мужа. Спит. Он спит! Как он может спокойно спать, когда над их семьей нависла такая опасность? Впрочем, почему над семьей? Это над ней, Мариной, нависла опасность. Ей грозят тюремный срок и несмываемый позор. Она вдруг почувствовала какое-то ожесточение и отодвинулась на самый край кровати. Ей хотелось отчаянно зарыдать, но глаза были совершенно сухи. Марина судорожно вздохнула и закашлялась. Храп прекратился. Сергей заворочался, что-то буркнул со сна и сел на постели.

– Мариш! Ты чего не спишь? – Он сонно таращил на нее глаза. Она, привыкнув к темноте, хорошо видела его лицо. Волнистую линию волос надо лбом, красивые чувственные губы. – Ты почему на самом краю? – удивленно спросил Сергей. – Так же можно свалиться.

– Я… я… – Марина не договорила.

Внезапная лавина слез прорвалась наружу и хлынула у нее по щекам. Тело ее сотрясали рыдания.

– Ну что ты, что ты, девочка моя, что ты! – Сергей сгреб ее в объятия и тихонько гладил по спине, по волосам, по мокрому лицу. – Не плачь. Все уладится. Я не дам тебя в обиду. Вот увидишь!

Марина хлюпала носом в его крепких горячих руках и думала о том, какая она дура. Решила, что Сережка может отделиться от нее, оставить в беде. А он – вот он, рядом, готовый укрыть ее от всех проблем, сильный, смелый, надежный…

Потом она наконец уснула, уткнувшись мокрым носом в его плечо. Уснула спокойно, без сновидений и без навязчивых кошмаров.

Утром Марина почувствовала себя на удивление бодрой и спокойной. Сергей уже варил кофе на кухне, по привычке напевая себе под нос. Марина сладко потянулась, вскочила с постели и отправилась в ванную, по пути заглянув в кухню и чмокнув мужа в пахнущую корицей щеку. Вдоволь наплескавшись под душем, свежая и румяная, в одном полотенце, она уселась за стол.

Так повелось, что супруги утром завтракали редко, ограничиваясь чашкой кофе с крекером или круассаном, а ланч предпочитали съедать на работе. Кофе неизменно варил сам Сергей, получалось у него это отменно. Марина втянула носом упоительный запах.

– Боже, какой восторг! Я тебя обожаю! – Она ласково улыбнулась мужу.

– И я тебя, сокровище. – Он потрепал ее по мокрым волосам. – Мама звонила.

– В такую рань? – Марина глянула на часы – половина восьмого. – Она уже не спит?

– Она всю ночь не спала. Распсиховалась, хуже некуда.

– Да ладно. – Марина невольно дернула плечиком. – Скажи ей, что я как-то справлюсь. Пусть не переживает так.

– Мы, – выразительно поправил ее Сергей. – Мы справимся. Она хочет приехать сегодня вечером.

– Зачем? – Марина с наслаждением отхлебнула кофе из чашки.

– Не знаю. Просто. Хочет быть рядом. Поддержать.

– Если честно, я надеялась сегодня вечером побыть с тобой вдвоем.

– Понял. – Сергей обезоруживающе улыбнулся. – Так ей и скажу.

– Зачем так? – испугалась. Марина. – Скажи ей… скажи, что мы заняты. Что к нам гости придут.

– Боюсь, она не поверит. Гости в такой ситуации. Но о’кей, что-нибудь придумаю. – Сергей допил свой кофе, сполоснул чашку и, нагнувшись, снова поцеловал Марину. – Тебе не пора в институт?

– Да. Уже опаздываю. Сегодня первая пара. А ты? Когда на работу?

Сергей работал начальником отдела логистики и имел довольно свободный график. Иногда мог уехать на сутки, а иногда уйти из дома лишь к вечеру или вообще остаться.

– Я сегодня выходной.

– Так ты из-за меня вскочил в такую рань? Бедный! – Марина обняла мужа за шею.

– Почему бедный? Провожу тебя и лягу покемарить часа на два. – Сергей хитро подмигнул.

– Ах ты жучара! – Марина шлепнула его пониже спины. – Все ясно с тобой. Ладно, я одеваться.

– Интересное кино. Можно, я понаблюдаю? – Сергей, изловчившись, приподнял край Марининого полотенца.

– Нет, нельзя! Иначе я не попаду на работу. – Марина звонко рассмеялась и, вырвавшись из рук мужа, понеслась в спальню.

Она всегда собиралась быстро. Быстро одевалась, причесывалась, красилась. И всегда при этом ей удавалась выглядеть подтянуто и аккуратно. Через пятнадцать минут, полностью готовая, надушенная тонкими, изящными духами, Марина уже стояла у двери в прихожей.

– Ах, какой запах! – Сергей, вышедший проводить ее, с удовольствием принюхался. – Это те, что я тебе дарил на Восьмое марта?

– Нет. Это мне папа купил на Новый год. – Марина язвительно ухмыльнулась и взяла сумочку.

– Ах так! – Сергей шутливо округлил глаза. Затем спохватился: – Может, тебя подвезти до института?

– Нет, не надо. Я на автобусе доеду. Отдыхай. – Марина скрылась за дверью.

Она легко сбежала по ступенькам, вышла из подъезда и остановилась, глядя на место, где обычно парковала машину. Там нахально примостился старый, покоцанный «Матиз». «Рады стараться», – с досадой подумала Марина. Сердце ее тоскливо сжалось. Где теперь ее любимый малыш и когда она увидит его? Марина усилием воли отогнала грустные мысли и быстро пошла через двор к автобусной остановке.

Едва она села в автобус, зазвонил телефон. Марина глянула на экран – незнакомый номер. Отчего-то ей почудилось недоброе. Она нажала на прием:

– Слушаю.

– Марина Владимировна, это следователь Петелина. Мне нужно, чтобы вы явились ко мне в четверг, в 16:30.

– В четверг? – переспросила Марина. – Уже так скоро? Я думала, на следующей неделе.

– Нет, в этот четверг, – ровным тоном, без раздражения повторила Петелина.

По четвергам у Марины в вузе было заседание кафедры. Она обязана была присутствовать на нем.

– А перенести никак нельзя? – робко спросила она следовательницу. – Хотя бы чуть попозже.

– Перенести нельзя. – В голосе Петелиной наконец послышался металл.

– Хорошо, я вас поняла. Буду. – Марина спрятала трубку.

Интересно, что еще этой беременяшке нужно от нее? Она ведь все выспросила и записала, да еще перед этим толстяк Специй все так же дотошно выспросил и зафиксировал в протокол. Пока Марина думала и гадала, подоспела ее остановка. Она чуть не проехала ее, потому что не привыкла добираться до работы общественным транспортом.

Здание института, как обычно, радовало глаз белыми мраморными колоннами. Марина обожала смотреть на широкие ступени и на витые портики, устремленные в небо. День выдался солнечный, и в дочиста отмытых стеклах старинных окон с решетчатыми рамами плясали трепетные солнечные зайчики. Марина невольно улыбнулась. Ее детище, ее храм, место, где она чувствует себя живой и счастливой. И тут же ее больно кольнуло тревожное чувство. Что, если ее лишат этой радости, навсегда отняв возможность преподавать из-за судимости? Это показалось Марине столь жестоким, что она машинально замотала головой и, закусив губу, побежала через дорогу к зданию.

Первым, кто попался Марине навстречу, был доцент Мишка Смирнов. Несуразно длинный и тощий, в смешных старомодных очках, он стоял перед доской с расписанием, задумчиво изучая наспех пришпиленный сбоку листочек с правками. При виде подошедшей Марины он оживился.

– Ты понимаешь что-нибудь? Я – ничего! – Смирнов звучно прищелкнул длинными худыми пальцами. – Может, ты мне объяснишь?

– Чего ты не понимаешь? – удивилась Марина.

– Вот здесь. – Смирнов ткнул указательным пальцем в листок. – Тут должен был быть второй курс. А значится третий. Моя пара! Я не веду третий курс. Откуда он здесь взялся?

Марина вгляделась повнимательней. Действительно, напротив фамилии Смирнова значилась пара у третьего курса.

– Ну, Миш, я не знаю, спроси у Григория Ильича. Возможно, это замена, кто-то скоропостижно заболел. Бывает.

– Бывает, – сердито нахохлился Смирнов. – А почему меня не предупредили? Должны были по крайней мере позвонить! Мы на этой паре со вторым курсом собирались провести семинар.

– Проведете в следующий раз, – утешила его Марина.

У нее сегодня были все четыре пары. Это значит, до четырех. И потом еще подготовительные курсы.

– Безобразие. – Продолжая бормотать что-то себе под нос, Смирнов побрел в учебную часть.

– Мариш, привет! – окликнули Марину сзади. Она обернулась и увидела преподавательницу литературы, Ольгу Тимофеевну.

– Ты чего такая задумчивая? – Та удивленно подняла брови.

– Задумчивая? Я? – Марина пожала плечами. – Да нет, все нормально. Просто тут Смирнов сейчас бушевал, ему методисты вставили лишнюю пару. Пошел разбираться.

– Так это за Аверину, – уверенно произнесла Ольга Тимофеевна.

– За Аверину? А что с ней?

– А ты ничего не знаешь? Инсульт у нее. В реанимации со вчерашнего дня. Муж звонил. Она теперь до конца семестра не выйдет. Вот спешно и покромсали расписание.

– Господи, вот несчастье, – тихо проговорила Марина.

– Да уж, врагу не пожелаешь. Сильный инсульт, говорят, она без сознания. Врачи ничего не обещают. – Ольга Тимофеевна вздохнула и полезла в сумочку за ингалятором – она была давним астматиком.

Марина кивнула ей на прощание и пошла к своей аудитории. В голове ее вертелась навязчивая мысль: вот так когда-нибудь будут и ее обсуждать. Только не то, как она попала в реанимацию, а как сидит за решеткой. Марина в который раз за день сердито встряхнулась, будто сбрасывая с себя наваждение, и решительно распахнула дверь.

Несмотря на то что до начала занятия оставалось не меньше десяти минут, многие места были уже заняты. Марина улыбнулась студентам, обнажая жемчужные зубки. Среди преподов института она слыла самой либеральной и продвинутой, многие ребята шутливо пытались за ней ухаживать, но, впрочем, никогда не переступали черту. Марине это даже нравилось, ее всегда можно было увидеть в коридоре в окружении двух-трех поклонников. Они носили ей учебники, тетради с лекциями, иногда бегали в буфет за кофе с круассанами, с готовностью подавали пальто и оказывали прочие приятные услуги. Интересно при этом отметить, что женская половина студенчества практически не ревновала своих однокурсников к хорошенькой преподавательнице, а, наоборот, испытывала по отношению к ней такую же симпатию. В этом была вся Марина – она с легкостью ладила и с мужчинами, и с женщинами, всегда умела поддержать любой разговор, вовремя сказать что-то ободряющее, к месту рассмеяться.

– Доброе утро, – поздоровалась Марина с ребятами.

– Доброе, Марина Владимировна, – весело отозвались те.

– Кто рано встает, тому бог дает, – похвалила их Марина. – А те, кто долго спит, в конце концов много потеряют.

– Я бы тоже с удовольствием поспал, – заметил Коля Сопелкин, симпатичный веснушчатый и рыжий паренек, сидевший на первом ряду. – Да вот незадача, мне ехать из Ногинска. Электричка ждать не будет, вот и приходится вставать в пять, да еще и приезжаю всегда заранее. Другая электричка позже, чем надо, приходит.

– Сочувствую, – искренне проговорила Марина и встала за кафедру. – Ладно, у вас есть пять минут подремать, а потом начинаем.

Студенты весело заржали.

День шел легко и непринужденно. К третьей паре Марина почувствовала небольшую усталость. Она сходила в буфет, подкрепилась куриным бульоном с пирожком и выпила свой любимый латте. Народ вокруг обсуждал несчастье, случившееся с Авериной.

– А я ей говорил! – брызгая слюной, кипел профессор Величевский. – Говорил, что так нельзя.

– Как? – выпучив глаза, наскакивала на него пожилая математичка, Софья Севастьяновна.

– Как нельзя, Борис Евсеич?

– Как, как! С давлением шутить нельзя, вот что я вам скажу, матушка. Давление у нее было за двести, а она себе на работу ходила, на дачу ездила, грядки там окучивала.

– Какая я вам матушка, – обиженно надула губы Софья Севастьяновна. – Мы с вами почти ровесники. А давление и у меня скачет. Что ж теперь, на дачу не ездить?

Марина потягивала свой латте и слушала пожилых коллег с задумчивой полуулыбкой. Вот делать им нечего, как разводить сплетни. Разве этим помочь бедной Авериной? А руководству несладко придется, на Лидии Александровне держался весь образовательный процесс, кроме того, она возглавляла ученый совет и была завкафедрой. Кто теперь ее заменит?

Коля Сопелкин, полностью оправдывая свою фамилию, сладко посапывал у Марины под боком – он, как всегда, увязался с ней в буфет, пообедал, и его сморил сон.

– Эй, жертва ранних электричек, просыпайся. – Марина потормошила парня. – У вас пара сейчас начинается.

Сопелкин открыл глаза.

– А… что… Аверина сейчас? Капец! – И тут же пришел в себя. – Ах да, ее же нет. Замена. Да ну его, Смирнова этого, зануда такой. Не пойду. Лучше я у вас на инглише посижу.

– Нет уж, Николай. Дуй на замену. У меня теперь другой курс посидит.

Марина допила кофе и устремилось к выходу.

В три часа позвонил Сергей:

– Зая, можешь говорить?

Он знал, что Марина не всегда имеет возможность взять трубку, если пара в разгаре.

– Могу, солнышко, – ласково прошептала Марина и тихо выскользнула за дверь аудитории.

– Как ты?

– Я в порядке. А ты чем занимаешься? Выспался?

– Отлично выспался. Уже пообедал. Вот, хочу к маме съездить. Что-то она прямо не в себе. И давление огромное.

– Давление? – Марина нахмурилась, вспомнив Аверину. – Да, конечно, поезжай. Вызови ей врача. С этим не шутят. Вот у нас завкафедрой, профессор, слегла. В реанимации, с инсультом. Так что быстренько вызывай.

– Понял тебя. Целую! Постараюсь вернуться до твоего прихода. – Сергей чмокнул трубку и отключился.

Марина представила себе пылающее лицо свекрови, и ее охватило волнение. Не дай бог, случится что. Нонна Терентьевна вообще сдала за минувший год. Один приступ за другим, то давление, то сердце. Вроде и возраст не такой уж старый, всего 67. Когда Марина с Сережкой познакомились, Нонна была свежей и бодрой, почти не болела, летала, как электровеник. И вдруг, почти в одночасье, превратилась в больную развалину. Да еще все принимает так близко к сердцу, плачет, расстраивается. Вот и вчерашнее, случившееся с Мариной, пропустила через себя… Марина кивнула своим мыслям и вернулась в аудиторию к студентам.

Домой она добралась к половине седьмого вечера. Скинула уличные туфли, курточку, вымыла руки и плюхнулась на мягкий диванчик в гостиной. Ноги с непривычки болели. Марина редко обходилась без машины. Сергей, тот привык ходить пешком и ездить на метро – «Фольксваген» они купили совсем недавно. Если нужно было ехать за город по работе, он брал служебный автомобиль. Над Мариной Сергей добродушно посмеивался, называя ее «моя прекрасная автоледи».

Марина сняла ажурные носочки и пошевелила пальчиками, покрытыми вишневым лаком. Ну где там Сережка? Снова застрял у матери. Врача они вызвали, интересно? Может, что-то серьезное? Марина набрала номер мужа.

– Зай, я еду. Скоро буду, – тут же отозвался тот.

– Как там мама? – поинтересовалась Марина.

– Ничего. Врач приходил. Сказал, по-хорошему, надо в больницу. Но ты же знаешь мать – ее в больницу не загонишь.

– А надо бы загнать, – вздохнула Марина и покрутила ступнями. – Ну хоть что-нибудь сделали? Помогли как-то?

– Сделали укол. Давление снизилось. Мы поужинали, и она уснула.

– Поужинали? Так ты не голодный? – Марина добродушно усмехнулась.

– Голодный, зая. Еще какой голодный. Мать – та еще стряпуха, ты в курсе. Так что, жинка, мечи на стол все, что там у нас есть.

– Мечу, – засмеялась Марина и положила телефон на тумбу.

Усталости как не бывало. Она босиком прошла на кухню и открыла холодильник. Что тут у нас есть? Остатки борща, салатик из тунца, пара кусков пирога, котлетки, которые Марина навертела в выходные. Пожалуй, салат с котлетками подойдут для милого семейного ужина. И вот еще чудесное итальянское сухое вино, скромно притулившееся на боковой полочке. Марина накрыла на стол, поставила салатник, фужеры. Котлеты крутились в микроволновке. В дверном замке завозился ключ.

– Зай, я дома! – Сергей заглянул из прихожей в кухню. – Вау, какой запах! Сейчас язык проглочу.

Они мирно и не спеша ужинали. Такие ужины были у них в привычке. Сергей включил магнитолу, и помещение окутал тихий блюз.

– За тебя, солнышко. – Он коснулся своим бокалом Марининого.

– И за тебя. – Марина не смогла подавить вздох.

Сергей пристально глянул на нее.

– Как ты вообще? Как настрой?

– Я в порядке. Настрой боевой. – Подбородок у Марины задрожал.

– Ну-ну, опять? – Сергей взял ее за руки и посадил к себе на колени. – Не думай об этом. Просто не думай, и все. Само собой все разрешится.

– Легко сказать – не думай. – Марина улыбнулась сквозь набежавшие слезы. – Следователь звонила.

– Когда? Ты мне не сказала.

– Утром еще. По дороге на работу.

– Что хотела?

– Сказала прийти к ней в этот четверг.

– У вас же по четвергам кафедра.

– Ну да. – Марина быстро вытерла глаза. – Но теперь, может, ее отменят или перенесут. Аверина-то в больнице.

– Ясно. – Сергей нежно взъерошил ее волосы. – Ты пойдешь?

– А у меня есть выбор? – грустно усмехнулась Марина. – Да, конечно, нужно идти. А ты? – Марина посмотрела на него с надеждой и ожиданием. – Ты сможешь пойти со мной?

Сергей на мгновение задумался.

– Зай, я с завтрашнего дня работаю в области. Всю неделю. Не думаю, что успею вернуться до вечера в четверг. Ты прости, не сердись.

Марина закусила губу, стараясь не разреветься в голос. Весь день с самого утра она тайно лелеяла надежду на то, что пойдет к Петелиной не одна. Она была уверена, что Сережка не бросит ее и будет рядом. Выходит, ошибалась.

– Зай! – Сергей приподнял ее лицо за подбородок и нежно погладил по щеке, вытирая слезы. – Ну не рви мне сердце. Ты же знаешь мое начальство. Зверюги.

– Мне казалось, вовсе нет. Ты вполне распоряжаешься своим временем.

– Это только кажется. – Сергей вздохнул. – Я человек подневольный. Один просчет – и плакала квартальная премия.

– Пусть плачет, – с ожесточением проговорила Марина. – Лучше бы ты был со мной завтра. Пожалуйста, Сереж! – Она посмотрела на него с мольбой.

Он отвел глаза.

– Зайчик, прости, я правда не могу. Это важная поездка. В другой раз обязательно. А в этот ты как-нибудь сама справишься.

Марина кивнула скрепя сердце. Сергей сгреб ее в охапку и поцеловал.

– Пошли спать, малыш, завтра рано вставать.

Марине снилась родительская квартира. Они сидели за столом в гостиной, она, мать и отец, пили чай и разговаривали. Ей было спокойно и уютно, она с удовольствием разглядывала любимую с детства обстановку: старую, но крепкую мебель, картины на стенах, черное лакированное пианино в углу. Когда-то, учась в музыкальной школе, Марина любила играть на нем «К Элизе» и отрывки из Лунной сонаты. Ей захотелось попробовать. Она встала из-за стола, села на скрипучий вертящийся стул, открыла тяжелую крышку. Клавиши были слегка в пыли. Марина тронула их пальцами. Послышался глубокий, слегка надтреснутый звук.

– Давно не настраивали. – Мать подошла и встала рядом.

– Чувствуется. – Марина улыбнулась ей и заиграла Лунную. Инструмент, верно, был расстроен. Хороший, немецкий инструмент, отец покупал его за приличные деньги с рук.

– Надо вызвать мастера, – сказала мать.

– Надо, – подтвердила Марина и неожиданно почувствовала тревогу. Пальцы ее соскочили с клавиш, она перестала играть.

– Ты что? – удивилась мать. – Продолжай. Нам с отцом так нравится. Правда, Володя?

– Конечно, Вера. Ты знаешь, я обожаю, когда Маринка музицирует, – отозвался с дивана отец.

Но Марина не могла больше играть. Тревожное гнетущее чувство с каждой секундой все больше росло, овладевая всем ее существом.

– Ты чем-то расстроена? – спросила мать и обняла Марину за плечи. – Хочешь еще чаю?

– Да, пожалуй, – согласилась та.

Мать вернулась к столу и налила ей чаю в красивую перламутровую чашку.

– Ты давно не приезжала. Не было времени? Замоталась? Я знаю, мама Сережи у вас часто бывает. А с нами ты видишься все реже.

Марине стало стыдно. Это правда – она последнее время почти не ездила к родителям. Добираться до них больше двух часов, в рабочие дни совсем нереально, а в выходные у них с Сережкой все время были какие-то планы. Другое дело, Нонна – та живет неподалеку и сама постоянно наведывается к ним в гости, часто и без спросу.

– Прости, мамуль. Я виновата. Просто дел много было в последнее время. – Марина поставила чашку на стол, подвинулась к матери, прижалась щекой к ее щеке.

– Что ты, родная, я вовсе не обижаюсь. Мы же все понимаем. Пробки, дороги плохие. Ехать одно мучение. Да и у вас с Сергеем своя жизнь, это нормально. Так у всех.

– И все-таки приезжай почаще, – встрял отец, подходя к столу. – Мама скучает. Ты даже не представляешь себе как.

– Почему не представляю? – Марина улыбнулась.

И тут же вспомнила про аварию. Вот откуда это гнетущее чувство тревоги. Она ведь ничего не рассказала родителям. Они не знают, что она под следствием.

– Мам, пап… – Марина замялась. – Мне надо вам кое-что сказать.

– Ты ждешь ребенка? – На лице у матери возникло беспокойство.

– Нет. Не в этом дело. – Марина опустила голову.

– Не в этом? – Мать вздохнула, как показалось Марине, с облегчением. – А я-то уж обрадовалась, – сказала мать и как-то странно моргнула несколько раз.

Марина с удивлением покосилась на нее.

– Я бы очень хотела тебя обрадовать, – проговорила она с грустью, – но боюсь, что новости не будут хорошими.

– Ты пугаешь нас, – снова заволновалась мать, – говори, не тяни.

– Я… я убила человека. Случайно. Сбила на машине.

– Господи, какой кошмар! И ты молчишь! – возмутился отец.

– Я боялась вас расстроить, – тихо проговорила Марина.

– Я вижу, весь вечер вижу, что ты какая-то не такая. – Мать обняла Марину и прижала ее к себе. – Бедная моя девочка. Вов, у тебя же был адвокат знакомый?

– Почему был? И сейчас есть. – Отец тоже обнял Марину с другой стороны. – Я сегодня же позвоню ему. Не переживай, все уладится. Мы не дадим тебя в обиду.

– Спасибо!

Марина чувствовала невероятное облегчение. В объятиях родителей ей было тепло и спокойно. Все будет хорошо.

– Все будет хорошо, – сказала мать. – Вот увидишь. Не надо паниковать. Людям приходится через многое пройти в этой жизни. Не приведи господь. – Она перекрестилась. В глазах ее блеснули слезы.

Марине вдруг показалось, что мать сейчас говорит не о ней, а о себе.

– Ты о чем, ма? – ласково спросила Марина. – Что-то есть, о чем я не знаю?

– Что ты, родная! Ничего нет. – Мать поспешно вытерла слезы.

Отец сумрачно смотрел куда-то в сторону.

– Я просто расстроилась из-за тебя, – тихо проговорила мать. – Но уверяю, все будет хорошо.

– Все будет хорошо, – эхом повторила Марина и проснулась…

В окно ярко светило солнце. Из кухни раздавался звон посуды. Значит, Сережка еще не ушел. Марина вскочила и босиком прошлепала в кухню.

– Соня. – Сергей улыбался ей с чашкой в руке. – Пора вставать, не то проспишь свои пары.

– Я что, не поставила будильник? – удивилась Марина.

– Похоже на то. – Он подмигнул ей. – Хорошо, что у тебя есть я, который просыпается с петухами. Кофе готов, прошу к столу.

– Знаешь, кто мне сегодня снился? – спросила Марина десятью минутами позже, когда они с мужем уютно потягивали латте из красивых стеклянных бокалов.

– Кто?

– Родители. Они обижались, что мы давно не приезжаем.

– Резонно, – согласился Сергей. – Мы действительно давно у них не были.

– Я сказала им про аварию.

– Во сне сказала? Или наяву?

– Во сне. – Марина опустила глаза.

– Почему ты им до сих пор не позвонила? – удивился Сергей. – Я был уверен, что они в курсе.

– Не знаю. – Марина тяжело вздохнула. – Я сама не своя все это время.

– Это я заметил. – Сергей встал и поцеловал ее. – Все, зай, я побежал. Звони, если будут новости. И ничего не бойся. – Он скрылся в прихожей.

Марина машинально допила кофе, так же машинально убрала чашки со стола. Хлопнула дверь. Марина взяла телефон и хотела было набрать мать, но взглянула на время и передумала. Рано, родители еще спят. Отец на пенсии, мать работает всего два дня в неделю. Сегодня у нее выходной. «Позже позвоню, из института», – решила она и пошла собираться на работу.

В институте только и разговору было про Аверину. Утром в деканат звонил ее муж – ей стало хуже. Состояние критическое, врачи сказали готовиться к худшему. Спешно собрали некоторую сумму на лекарства, обсуждали, у кого есть хорошие неврологи, на будущее, если все-таки пронесет. Марина в этой суете немного отвлеклась от своих мрачных мыслей. В обед она наконец дозвонилась матери.

– Вот ведь, легка на помине, – ахнула та в трубку. – Только сейчас отцу сказала – что-то Маришка совсем пропала, который день не звонит.

– Я не пропала, ма, – как можно мягче проговорила Марина. – У меня проблемы.

– Какие проблемы? – заволновалась мать. – Что случилось? Что-то со здоровьем?

– Нет, со здоровьем все в порядке. Мамуль, ты только не пугайся и не нервничай.

– Господи, да уж не тяни, – пролепетала мать, – говори сейчас же, что стряслось. Сергей изменил?

– Что ты! Вовсе не это.

– А что тогда?!

– Мама, я наехала на человека. Он вылетел прямо мне под колеса из кустов. Я его не видела, клянусь.

Воцарилась напряженная пауза.

– Он… жив? – совсем тихо спросил мать.

– Нет. Погиб.

– Бедная моя девочка! Какое несчастье! Почему ты нам сразу не сказала? Ведь тебе нужна помощь. Нужен адвокат.

«Точь-в-точь как во сне», – с суеверным трепетом подумала Марина.

– Прости, мамуль. Я не смогла сразу позвонить. Была в шоке.

– Да что ты извиняешься! Я же все понимаю. У отца есть отличный юрист. Он поможет тебе.

– Мамуль, я вас люблю.

– И мы тебя, детка. Может, нам приехать к тебе?

– Не стоит. Я сама постараюсь до вас добраться в выходные. Обещаю.

– Хорошо. Ради бога, звони, не пропадай.

– Обязательно.

Марина отключила вызов. От разговора с матерью ей стало легче. Какая она дура, что сразу не позвонила ей. Телефон грянул вновь. Сергей.

– Зай, как ты?

– Нормально. Поговорила с мамой.

– Вот и умница. Что она сказала?

– Ужасно разволновалась. Предлагала приехать прямо сейчас. И адвоката.

– Отлично, – бодро отозвался Сергей.

От его беспечного тона Марина ощутила болезненный укол в сердце, однако вслух ничего не сказала.

В четверг она провела свои пары, выпила кофе, аккуратно освежила макияж и поехала к Петелиной.

Чем ближе она подходила к зданию, тем тяжелее двигались ее ноги. Ей хотелось развернуться и убежать прочь. «Что за слюнтяйство! – укоряла себя Марина. – Сейчас же прекратить праздновать труса!» В конце концов, она же не преступница, этот псих сам выскочил ей под колеса, любой другой на ее месте точно так же не успел бы затормозить. Значит, нужно бороться за себя, свою честь и права. Нужно быть спокойной и твердой. Уговоры подействовали. Ноги Марины перестали дрожать противной мелкой дрожью, руки, бывшие ледяными, немного согрелись. Она решительно поднялась по ступенькам и зашла в КПП.

– К кому? – спросил молоденький парень-сержант.

– К Петелиной.

Он слегка замялся:

– Ну проходите.

Марина поднялась на второй этаж и пошла по длинному коридору. Когда она почти поравнялась с кабинетом Петелиной, дверь открылась, и на пороге показалась полная женщина средних лет с пасмурным и отрешенным лицом. Она взглянула мимо Марины и медленно побрела к лестнице. Марина вошла в кабинет и остановилась в растерянности. На месте Петелиной сидел молодой блондин в лейтенантских погонах.

– Здравствуйте, – слегка запинаясь, проговорила Марина.

– Добрый день. Ваша фамилия Красникова? Марина Владимировна?

– Да. – Марина удивленно уставилась на парня. Лицо у того было слегка красноватым, через белесые волосы просвечивала такая же розовая макушка. Ярко-голубые глаза пристально и в упор смотрели на нее.

– А где Светлана Георгиевна? – спросила Марина. – Она должна была меня тут ждать.

– Светлана Георгиевна родила, – будничным тоном произнес лейтенант.

– Как родила? – невольно вырвалось у Марины.

– Обыкновенно. Как рожают. Утром начались схватки, приехала «Скорая», отвезла ее в роддом. У нее сын.

Марина слушала лейтенанта, и ее невольно охватывала дрожь. Значит, Петелиной нет и не будет. Кто же станет заниматься ее делом?

– Вашим делом отныне занимаюсь я, – словно услышав ее немой вопрос, сказал блондин. – Меня зовут Владимир Петрович Ковалев. Проходите, присаживайтесь.

Марина, стараясь выглядеть спокойной и невозмутимой, прошла к столу.

– Так. – Ковалев пододвинул к себе из груды папок, лежащих на столе, одну, раскрыл титульный лист и бегло просмотрел его. – Значит, ехали на запрещенной скорости и разговаривали по телефону. Тормозили кое-как. Не заметили человека, вышедшего на дорогу. Кстати, видели женщину, которая сейчас здесь была? Это жена покойного Гальперина. У него остались несовершеннолетний сын и дочь-студентка. – Он пронзительно глянул на Марину, отчего у той по спине поползли мурашки. – Что молчите? – спросил Ковалев. – Не стыдно вам? Впрочем, таким, как вы, редко бывает стыдно.

Марину настолько ошарашил его тон, что она потеряла дар речи. По сравнению с выдержанной, доброжелательной Петелиной, краснолицый лейтенант выглядел настоящим хамом. Похоже, жесткость была его стилем работы.

– С чего вы взяли, что мне не стыдно? – не– много опомнившись, произнесла Марина. – Я безумно жалею о том, что стала виновницей гибели этого человека! Но, ей-богу – он скрывался в кустах, и его не было видно. Как он мог добровольно кинуться под колеса? Это же самоубийство.

– Как у вас все складно получается. – В голосе Ковалева прозвучала насмешка, но лицо его оставалось непроницаемым. – А я вам скажу на это вот что: Гальперин был серьезно болен. Онкология. Проходил лечение в больнице. После такого лечения люди часто теряют ориентацию в пространстве. Вот он и вышел из кустов. Оттуда кто угодно мог выскочить, ребенок, например. Побежал за ускакавшим мячиком, и вот он уже под колесами автомобиля. Вашего автомобиля, Марина Владимировна. – Он подчеркнул слово «вашего».

Марина молчала, понимая, что попала по полной. В отличие от беременной Петелиной, которой, в сущности, все было по барабану, новый следователь так просто от нее не отстанет. Душу вынет, достанет до печенок.

– Я все понимаю и не отрицаю свою вину, – тихо проговорила она, – но я очень прошу вас все-таки проверить версию самоубийства. Мой видеорегистратор забарахлил, но майор, прибывший на место аварии, обещал мне допросить свидетеля, который, возможно, записал, как все произошло. Это молодой человек, врач по профессии, и…

– Давайте вы не будете мне указывать, как вести следствие, – резко перебил ее Ковалев.

– Я вовсе не указываю, я советую.

– Советы ваши тоже оставьте при себе. – Ковалев захлопнул папку и скрестил руки на груди. – Вот я смотрю на вас, Марина Владимировна, и вижу, что вам не жаль ни погибшего Гальперина, ни его семью. Думаете лишь об одном – как себя обелить. До сих пор не узнали телефон супруги покойного. Не позвонили, не предложили помочь материально. Ведь, судя по вашему виду, вы не бедно живете? Так?

Марина растерянно пожала плечами. Она не понимала, куда он клонит: действительно ли заботится о семье Гальперина или тонко намекает на то, что неплохо бы ему самому оказать материальную помощь. Марина много раз слышала, что следователи за определенное вознаграждение могут запросто поменять ход дела.

– Так прав я или нет? – слегка возвысил голос Ковалев.

Марина взяла себя в руки.

– Мы с мужем, конечно, не олигархи, но, безусловно, можем помочь семье несчастного. Мой адвокат свяжется с его супругой и все обговорит.

– А, у вас уже и адвокат есть, – колко произнес Ковалев. – А я-то по простоте душевной думал вам предложить нашего. Ну что ж. – Он достал из ящика стола какой-то бланк и положил его перед Мариной. – Вот. Заполните, и не смею вас задерживать.

– Что это?

– Это подписка о невыезде. Ваше дело квалифицируется как уголовное. Статья 109, причинение смерти по неосторожности.

Рука Марины дрогнула, листок плавно спланировал на пол.

– Нет! Не может быть! Светлана Георгиевна говорила мне только об административной ответственности.

– Ну, она наверняка предупреждала вас, что все может измениться.

– Что вы такое говорите? – Марина с трудом заставила себя взглянуть лейтенанту в лицо. – Это какое-то недоразумение. Если бы я сбила Гальперина на пешеходном переходе или, к примеру, была бы пьяна, то, наверное, мне действительно грозила бы уголовная ответственность. Но повторяю в сотый раз, он вылетел на дорогу из-за кустов в месте, где переход запрещен!

– А я вам повторяю, что человек был болен! Давайте теперь будем давить насмерть всех неаккуратных пешеходов. Так по-вашему?

Марина устало опустила голову. Она поняла, что бесполезно спорить с этим ярым блюстителем закона и защитником сирых и обиженных. Очевидно, он возомнил себя неким Робин Гудом, а в ней видит только бессовестную нахалку, которая болтает за рулем по телефону без наушников и нарушает скоростной режим.

– Будете подписывать? – спросил Ковалев немного спокойнее.

– Да.

Марина подняла с пола бланк, заполнила нужные строки и поставила подпись.

– Отлично, – совсем миролюбиво проговорил Ковалев и спрятал бланк обратно в ящик стола. – Можете идти. Я вызову вас, если мне понадобится. Это передайте своему адвокату. – Он протянул Марине визитку с номером телефона.

– Спасибо. – Она спрятала визитку в сумочку и быстро, не оборачиваясь, пошла к двери.

Очутившись в коридоре, Марина почувствовала, что ей нечем дышать, и рванула ворот блузки. Голова кружилась, в ногах была страшная слабость.

– Девушка, что с вами? Вы очень бледная. Вам нехорошо? – раздался откуда-то сбоку приветливый тенорок.

Марина обернулась и увидела совсем молоденького паренька в форме сотрудника ППС.

– Спасибо, я… мне… – Она не выдержала и разрыдалась.

– Ну, ну. – Парень осторожно взял ее под локоть и повел к лестнице. – Выйдем на улицу, там ветерок. А то у нас духота, кондей сломался еще вчера, до сих пор не починили.

Они спустились вниз и вышли во двор. Действительно, в лицо Марины подул свежий ветер, и ей стало немного легче.

– Это вы от Ковалева идете? – поинтересовался парнишка.

– От него. – Марина кивнула. – А что?

– Да ничего. – Парень ухмыльнулся. – От него частенько в таком виде выходят. Вы потерпевшая?

– Если бы. Обвиняемая.

– Да ну, – недоверчиво присвистнул парень. – В чем же вас обвиняют?

– Человека сбила. Насмерть.

– Ух ты. – Юный мент сочувственно и понимающе покачал головой. – С каждым может случиться. Лихачила? Или права купила?

– Ни то, ни другое. По телефону говорила. А там эти кусты дурацкие…

– У нас много дурацких кустов, – философски заметил парень. – А по телефону за рулем говорить запрещено. Прямой путь к аварии.

– Я знаю. – Марина тяжело вздохнула.

– С Ковалевым не договоришься. Это все знают.

– Что вы имеете в виду?

– Ну что. – Парнишка выразительно хмыкнул. – Сами понимаете, не маленькая. Только я вам ничего не говорил. – Он на всякий случай обернулся, но рядом никого не было.

– Ну, я пойду. Вижу, вы пришли в себя. Удачи!

– Спасибо. – Марина медленно двинулась в сторону остановки.

Голову ее атаковал шквал мыслей. Если она верно поняла парня, то пытаться дать денег Ковалеву бессмысленно. С другой стороны – не на это ли он намекал, выясняя про ее материальное положение? Парнишка может по молодости не все знать. Марина поняла, что без мужа эти вопросы ей не осилить, и достала телефон.

– Да, зай! – отозвался Сергей. – Ну как?

– Плохо. Очень плохо, – стараясь сдержать слезы, проговорила Марина. – Петелина, представляешь, родила. И теперь у меня другой следователь. Сущий дьявол. Он обещал посадить меня!

– Ты шутишь?! Не может этого быть! Ты же ни в чем не виновата!

– Он так не считает. Напротив, он уверен, что я преступница, убийца и мое место за решеткой.

– Ну это мы еще поглядим! – сердито произнес Сергей.

– Ты бы съездил к нему. Поговорил, как мужчина с мужчиной. Может, стоит предложить ему денег? Хотя… о нем ходит молва, что он неподкупен.

– Я съезжу, зая, непременно съезжу. Посмотрим, подкупен он или нет. Ты сейчас куда?

– Домой, куда еще? А ты? Ты уже освободился?

– Не совсем. Пока еще не в Москве.

– Время уже седьмой час, – возмутилась Марина. – Сколько тебя там будут мурыжить?

– Думаю, еще полчасика – и выдвигаюсь. Что у нас на ужин?

– Голубцы сделаю по-быстрому.

– Отлично. Обожаю голубцы. До встречи! – В трубке воцарилась тишина.

Марина увидела приближающийся автобус и побежала ему навстречу.

Очутившись дома, она без сил опустилась на диван в гостиной. Ей хотелось закрыть глаза, заткнуть уши, чтобы отключиться от всего и не вспоминать о недавнем разговоре со следователем. Однако перед ней все стояло его лицо, красное, как у индейца, с пронзительным и безжалостным взглядом. Марина в отчаянии пнула кулаком диванный валик. В это время зазвонил телефон.

Нинка! Они не разговаривали с момента аварии. Нина звонила несколько раз, но Марина не в состоянии была взять трубку. Вместо нее к телефону подошел Сергей и вкратце описал Нине ситуацию. Марина вздохнула и нажала на прием.

– Мариш! Как ты?

– Ужасно!

– Почему ужасно? – испугалась Нина.

– Я только что вернулась от следователя. Мне грозит тюремный срок.

– Господи, – ахнула Нина. – Не может быть! Сережа сказал, что ты ни в чем не виновата и максимум, что будет, это штраф.

– Как бы не так! Теперь это не административное, а уголовное дело. Я же превысила скорость, и свидетели нашлись, которые видели, как я с тобой трещала по телефону.

Нина подавленно молчала. Марина почувствовала, как ее одолевает злость. Все из-за нее, из-за Нинки. Дернул же ее черт тогда позвонить.

– Мариш, ради бога, прости, – пролепетала в трубку Нина. – Мне так неловко. Ну хочешь, я пойду к твоему следователю и скажу, что это я позвонила? Хочешь?

– Да брось ты, – немного смягчилась Марина. – Ты-то здесь при чем? Виноват водитель. Внимательнее надо было следить за дорогой и ехать медленней. Ты прости, я сейчас не могу говорить. Устала как собака, и настроение отвратное. Давай в другой раз?

– Конечно, – тут же согласилась Нина. – Ты, если что надо, сразу звони. Я приеду и все сделаю.

– Спасибо.

Марина отложила телефон и свернулась калачиком на диване, поджав под себя ноги, уютно пристроила голову на мягкой диванной подушке, закуталась в плед и закрыла глаза, совершенно позабыв об обещанных мужу голубцах.

Вернувшийся домой Сергей застал жену мирно спящей в гостиной. Рядом на полу лежал телефон. Сергей вздохнул, поднял его, поправил плед на Марининых ногах и пошел в кухню импровизировать ужин.

…На улице настоящая весна, яркий сиреневый май. Птицы щебечут с таким упоением, что кажется – ты в раю. В такие дни я вспоминаю наш двор в пору моего детства. Именно в это время, мы, ребятня, высыпали на улицу с великами и гоняли по асфальтовым дорожкам до одурения. Потом играли в вышибалы, в салки, колдунчики, жгли костерок на пустыре и рассказывали друг другу страшные истории про черный-черный дом и прочую чепуху. Наша компания состояла в основном из мальчишек, но было там и несколько девчат, возрастом от 11 до 13 лет.

Как-то раз мы засиделись почти до ночи. Одно за другим стали открываться окна, рассерженные матери звали нас по домам. И только мое окно оставалось по-прежнему закрытым. Друзья мои разбежались, остались только я и девочка по имени Майя. Она училась в параллельном со мной классе, в той же школе. Майя мне совсем не нравилась – у нее были длинные и тощие руки и ноги, и нос, всегда облупленный и усеянный крупными веснушками. А еще она была обладателем невероятно высокого и пронзительного голоса, который тут же пускала в ход, если считала, что ее пытаются обдурить или дискриминировать в наших дворовых играх.

Теперь мы с Майей стояли во дворе под большим раскидистым тополем, и я видел мурашки на ее костлявых голых плечах.

– Тебе холодно? – спросил я как можно более небрежным тоном.

Она кивнула, при этом ее курносый нос задрался высоко кверху – вероятно, она тоже хотела казаться независимой и взрослой. Я снял с себя джинсовку и протянул ей.

– Зачем, не надо, – проговорила Майя, но джинсовку взяла и натянула на замерзшие плечики.

– Что будем делать? – спросил я ее. – Еще погуляем или пойдем по домам?

– Я не хочу домой, – сказала Майя, и в ее глазах я увидел грусть.

– Почему?

– Там мать с отцом вечно орут, ругаются. Папка пьяный приходит каждый день, мамка с ним тоже выпивает. Он на нее замахивается кулаком. Страшно.

Она говорила это будничным тоном, так просто и доверительно, что у меня невольно сжалось сердце – словно кто-то стиснул его в кулаке.

– Пошли к нам, – предложил я Майе неожиданно для самого себя.

– К вам? – Она подняла на меня удивленные глаза. – Но ведь мы с тобой совсем не дружим…

– Какое значение имеет тут дружба? Посидишь немного спокойно в тишине, мать наверняка уже ужин приготовила. Она у меня классно готовит. У тебя-то небось и жрать дома нечего?

– Нечего. – Майя кивнула и шмыгнула своим вздернутым веснушчатым носом.

– Ну так и пойдем.

Я решительно взял ее за руку. Она была прохладной, маленькой, но удивительно крепкой. Мы зашли в подъезд, поднялись в квартиру. Из-за двери на площадку просачивался чудесный аромат жареной курицы. Я заметил, как Майя украдкой сглотнула слюну. Ключа у меня никогда не было, мама не работала и всегда находилась дома. Я позвонил. Тишина. Обычно мама тут же бежала открывать. Неужели она про меня совсем забыла? И домой не зовет, и в квартиру пустить не спешит. Майя смотрела на меня с тревогой. Я снова нажал на звонок. Тот же результат. Может, мама куда-то ушла? Ужин приготовила и вышла по делам? К соседке тете Кате, например.

– Мне, наверное, лучше уйти, – робко проговорила Майя.

– Стой тут. – Я крепче сжал ее руку.

Отец с самого малышового возраста приучил меня к тому, что мужчина должен заботиться о женщине. Даже если эта женщина – двенадцатилетняя веснушчатая соплячка с тощими голыми и ободранными коленками.

– Стой, – повторил я и в третий раз нажал на кнопку.

И тут в коридоре за дверью раздались шаги. Странные это были шаги – мама обычно ходила быстро, почти бегом. А эти шаги были медленными и тяжелыми, шаркающими, как у столетней бабки. Спине стало прохладно, я почувствовал, как на руках выскочили мурашки. Дверь распахнулась, и на пороге перед нами предстала мать. Она была неузнаваемая. Обычно веселая, беспечная, белокурая и голубоглазая, напоминающая порхающую бабочку, сейчас она вся поникла и съежилась, став значительно меньше ростом. Лицо ее было бледным и заплаканным, глаза опухли, подбородок дрожал.

– Вова… – она не договорила, махнула рукой. – Заходи.

– Мама, это Майя. – Я указал на сжавшуюся за моей спиной девчонку. – Можно, она поужинает у нас?

– Майя… – все тем же рассеянным тоном произнесла мать. – Да… да… конечно… заходите оба…

Гнетущее тоскливое чувство возникло у меня под ложечкой и быстро-быстро разлилось по всему телу, достигнув самых кончиков пальцев. Что-то было не так. Но что?

Я зашел в прихожую, Майя несмело шагнула вслед за мной. Мать как-то странно взглянула на меня и быстро ушла в комнату.

– Разувайся, – велел я Майе, – тапочки вон там. И сразу мыть руки.

К этому меня тоже приучил отец – пришел в дом, срочно мыть руки с мылом не меньше полминуты. Майя послушно стянула старые, стоптанные кроссовки и надела гостевые тапки. Я включил ей свет в ванной, и она скрылась за дверью. Хлынула вода из крана. В проеме между комнатой и коридором снова показалась мама. Лицо ее было искажено гримасой боли.

– Володя!

– Да что случилось? – не выдержал я. – Отчего ты плачешь?

– Папу… папу убили… – только и смогла она вымолвить. Потом сползла по стенке на пол.

Я с ужасом смотрел на ее белое лицо и закрытые глаза. Умерла? Обморок? Тихо скрипнула дверь ванной. Майя бесшумно выскользнула в коридор.

– Мама… – почему-то шепотом произнес я. – Надо «Скорую».

– Погоди, не надо. – Майя присела перед мамой на корточки, умелым движением приложила палец к ее шее. – Пульс хороший. Она просто потеряла сознание. Быстренько, принеси воды.

Я пулей понесся на кухню, наполнил стакан и вернулся в прихожую. Майя набрала в рот воды и стала брызгать ею маме в лицо. Веки у той дрогнули, и она открыла глаза.

– Ребятки… – она вдруг зарыдала так громко и безутешно, что у меня закололо в висках. – Вовочка… папы больше нет! Нашего папки! Убили-и-и… – Она завыла, как раненая волчица.

Я совсем растерялся. Стоял как истукан, не смея поверить в то, что услышал, не зная, что делать с обезумевшей от горя матерью. На помощь неожиданно пришла Майя.

– Скорее, – произнесла она спокойным и решительным тоном. – Надо ее поднять и уложить на диван или кровать. Давай, на счет три. Раз, два, три…

Мы одновременно подняли маму под локти и потащили в комнату. Она висела у нас в руках, как тряпичная кукла. Мы положили ее на диван, под голову подсунули подушку, укрыли одеялом. Майя вскипятила чайник, и мы дали ей выпить сладкого чая.

Минут через двадцать мама понемногу пришла в себя и смогла говорить. Она рассказала, что ей позвонили из отделения полиции, где работал отец, и сообщили, что в него стреляли при задержании группы преступников. Ранение оказалось смертельным, и он погиб на месте. Вот почему мама забыла обо мне и не звала на ужин, приготовленный за несколько минут до того, как пришло страшное известие…

Я стоял рядом с диваном, оглушенный и ослепленный. Отец был для меня всем – другом, наставником, человеком, которому можно было поведать обо всем на свете, и он найдет нужные слова для поддержки или разделит с тобой радость. Я просто не представлял себе, как буду без него жить. Я не верил в то, что его нет. Высокий, плечистый, сильный, он легко поднимал на руки и меня, и маму, даже не дрогнув, кружил нас по комнате. А как он рубил дрова в деревне у бабушки! Можно было заглядеться: в одной майке, из-под которой выпирали мощные бицепсы, он размахивался топором и опускал его точно в полено. То с сухим хрустом разламывалось напополам с первого удара. Отец тут же клал другое ему на смену. Хрясь – и это пополам. Полчаса – и готова целая дровница. Он умел все: чинить проводку, поломанные вещи, кататься на лыжах и коньках, делать солнышко на турнике. А еще умел быть нежным и гладить меня по голове, когда я болел, готовить манную кашу, лучшую в мире, и украшать ее мармеладками или дольками мандаринок. Как могли его убить – такого стойкого, смелого, ловкого? Отец дослужился до капитана и через несколько месяцев должен был стать майором. Не стал…

В тот вечер Майя осталась с нами на ночь. Она ухаживала за мамой, клала ей на лоб мокрое полотенце, капала какие-то капли, которые нашла в аптечке, поила с ложечки горячим чаем. При ней я стеснялся плакать, хотя мне хотелось зареветь белугой. Я глотал слезы и выполнял то, что велела мне эта умелая веснушчатая девчонка. Мы уснули лишь под утро – Майя в моей кровати, мама на диване, а я на раскладушке, наспех вынутой из кладовки.

Проснулся я от адской боли в затылке. В глазах было темно, язык стал шершавым и отяжелел. Я хотел встать, но голова у меня закружилась, и я вынужден был сесть на пол возле раскладушки. Видимо, я застонал, потому что на шум пришла из спальни Майя. Поглядев на меня, она всплеснула руками:

– Ты весь красный! Все лицо! Как будто обжегся.

Мама тоже проснулась, с трудом оторвала голову от подушки, но, увидев меня, быстро вскочила.

– Что с тобой, Володя? У тебя температура?

Она дала мне градусник, но жара у меня не оказалось. Тогда мама принесла прибор для измерения давления – у отца частенько оно подскакивало, и мы купили в аптеке аппарат, работающий на батарейках. Мама накачала рукав и уставилась в табло. – 200 на 160! – она даже не сказала, а выдохнула:

– Вова, что это такое, я тебя спрашиваю.

Я промычал в ответ что-то нечленораздельное. Мне было очень плохо, в ушах шумело, слюна была горькой. Словно сквозь пелену я слышал, как мама звонит в «Скорую». Через полчаса приехали медики. Они слушали меня со всех сторон, потом сделали укол и велели лежать, не вставая. Еще через полчаса мне стало немного легче. Я услышал, как в соседней комнате тихонько переговариваются мама и Майя.

– У него так раньше бывало? – спросила Майя, и я понял, что речь идет обо мне.

– Никогда. Это в первый раз, – ответила мать.

– Будем надеяться, что и в последний, – взрослым тоном проговорила Майя.

Она ушла от нас лишь к вечеру, убедившись в том, что мы хоть немного пришли в себя и стали адекватными. Тощая веснушчатая девчонка оказалась настоящей сестрой милосердия. Я понять не мог, откуда в ней столько совершенно недетской стойкости, терпения, доброты. Она знала, что нужно делать, и отлично со всем справлялась.

Когда она ушла, мать стала звонить насчет похорон, а я закрылся у себя в комнате и дал, наконец, волю слезам. Я плакал и представлял себе отца – в форме, с орденом на груди, такого прекрасного, молодого, полного сил и любви к нам с мамой. Никогда этого уже не будет. Никогда! Шмыгая носом, я залез в тумбочку и достал оттуда наш семейный альбом. На каждой странице были фотографии: я, мама с папой, мы втроем, я и отец. Много-много фотографий. Слезы текли по моим щекам, я раскрыл страницу там, где отец был сфотографирован один на фоне серой кирпичной стены здания МВД. Он смотрел на меня и улыбался, фуражка лихо заломлена на затылок, в руках букетик нарциссов. Это они поздравляли сослуживиц с 8 Марта. Я встал на ноги и стоя продолжал смотреть на фотографию.

– Клянусь, я отомщу за тебя! – шептали мои губы. – Клянусь! Я стану тем, кем был ты. Я буду отважным и бесстрашным. Я найду тех, кто это сделал с тобой, и застрелю их. Слышишь, отец? Я обязательно это сделаю.

Дверь приоткрылась, и в комнату вошла мать.

– Похороны завтра в 10 утра. Если Майя захочет, пусть приходит.

Больше она ничего не сказала.

Назавтра с утра зарядил дождь. Помню мутную пелену, и в ней гроб, а в нем кто-то, совсем не похожий на отца. Вокруг рыдания: мать, бабушка, срочно примчавшаяся из деревни, сестры отца, мои тетки, – все плачут в голос. Помню речи: начальника, друзей. «Погиб как герой… будем им гордиться… таких, как он, мало…» Помню Майю – она стояла рядом со мной и держала за руку, как я ее позавчера. Она была серьезна, и лицо у нее стало бледным и строгим, мне показалось, даже веснушки на носу у нее поблекли и стали почти незаметны. Когда пришел мой черед говорить речь над покойным, я выступил вперед и повторил то, что говорил вчера:

– Клянусь, я убью тех, кто это сделал.

Мама испуганно покосилась на меня и дернула за руку. Начальник отца потрепал по волосам. И только Майя незаметно кивнула, полностью оправдывая и поддерживая мои слова…

…Сам не знаю, отчего мне сегодня вдруг вспомнилось все это. Разве что день точь-в-точь такой же солнечный и весенний, как в том трагическом мае. Майя в мае. Милая веснушчатая девочка, у которой не было детства. Я полюбил ее в тот месяц первой мальчишеской любовью, но не мог признаться, слишком мал был и застенчив. Она уехала через год с теткой в другой город – родители ее спились окончательно, и их лишили родительских прав. Майя обещала писать и звонить, но ни того, ни другого не сделала. А я… я сам постеснялся звонить ей – раз молчит, значит, ей хорошо, я ей не нужен. Так она и пропала навсегда, добрая, прекрасная Майя…

Нет, не случайно я вспомнил тот год и свою первую любовь. Эта девушка, пришедшая сегодня ко мне в кабинет Марина Красникова… она чем-то похожа на Майю. Может, веснушками? Или глазами цвета спелого крыжовника? У нее, конечно, нет тощих коленок и длинных, несуразных рук и ног. Но что-то в ней есть от Майи, это факт. Та еще птичка. Гнала на приличной скорости, болтала по телефону, не заметила человека и сбила насмерть. А теперь смотрит своими глазенками и думает, что все ей сойдет с рук. Конечно, она ж красавица. Образованная. Все у нее в жизни зашибись, как круто. Муж, квартира, машина…

Когда меня не взяли в оперативники по причине гипертонии, развившейся с того страшного дня, я пошел работать следователем. Но я помнил о клятве, данной отцу в день похорон. Я не мог убивать преступников из оружия, но я должен был уничтожать их без жалости, находясь на своем месте. Как? Очень просто. Надо быть неподкупным и справедливым, вести следствие кропотливо и тщательно, чтобы никто из нарушивших закон не укрылся от ответственности. Никто и никогда!

Она, эта красотка с зелеными глазами, убила человека. Стало быть, она убийца. И я сделаю все для того, чтобы она оказалась за решеткой. Ей придется ответить за свою беспечность и самонадеянность. И жалеть ее нечего. Даже если она так похожа на веснушчатую Майю…

Адвокат отца оказался высоким, жизнерадостным и краснощеким мужчиной, с почти не тронутой сединой роскошной шевелюрой цвета воронова крыла. Он сидел за столиком кафе, где они с Мариной договорились встретиться, и упоенно изучал газету, потягивая двойной эспрессо. При виде Марины его крупные, слегка на выкате, карие глаза зажглись интересом.

– Какая вы… – Он не договорил, жестом приглашая ее присесть за столик.

Марина кинула на него вопросительно-кокетливый взгляд и села, поправив и без того аккуратную прическу.

– Красавица, – констатировал адвокат и протянул ей руку. – Меня зовут Алексей Михайлович.

– Да, я в курсе, папа говорил. – Марина пожала его широкую, чуть прохладную ладонь.

– Кофе? Чай? Что-нибудь сладкое? – Мужчина с готовностью пододвинул ей меню.

– Нет, благодарю, только кофе. Латте.

– Отлично. Официант! – Алексей Михайлович махнул газетой у себя над головой. Тут же к столику приблизился приятный светловолосый паренек в длинном фартуке.

– Что угодно?

– Нам, пожалуйста, латте. И эклер. – Алексей Михайлович взглянул на Марину и улыбнулся: – На всякий случай. Работа мысли требует сладкого. У кого-то из нас может случиться гипогликемия. А эклеры тут просто объедение. – Он еще раз улыбнулся и подмигнул Марине.

Паренек принес латте. Алексей Михайлович не спеша раскрыл роскошный ежедневник из малиновой кожи.

– Обрисуем вкратце нашу ситуацию. Итак, что мы имеем: наезд на пешехода, произведенный, слава богу, не на переходе, из отягчающих обстоятельств – незначительное превышение скорости и показания свидетелей о том, что водитель в момент наезда и перед этим говорил по телефону, не пользуясь наушниками. Из смягчающих обстоятельств – заросли кустов на тротуаре, которые давно нужно было проредить. Ну и плюс отсутствие судимости и отличные характеристики с места работы. Ведь будут характеристики? – Алексей Михайлович покосился на Марину своим выпученным глазом. Она кивнула. – Ну вот. Я вчера съездил к вашему следователю. Прямо скажем, тип тот еще. Ортодокс. Уверен, что все вокруг должно делаться по справедливости, а любое зло неукоснительно будет наказано.

– Да, это так. – Марина вздохнула. – Меня уже предупредили, что он… – Она неловко замялась. – …он не берет благодарности.

Алексей Михайлович усмехнулся.

– А что вы так смутились? Даже покраснели. Это же обычная практика. Почти любое дело можно развалить за так называемую благодарность. И гораздо более серьезные преступления. Но, к сожалению, не всегда. Найдется такой вот… как его…

– Ковалев, – тихо подсказала Марина.

– Да, Ковалев. И все, тупик.

– Что же мне делать? – встревожилась Марина.

– Полагаться на меня. – Алексей Михайлович аккуратно надкусил эклер. – Будем работать над ситуацией. Попытаемся добиться условки.

– Это возможно?

– Вполне. Конечно, еще многое зависит от судьи и от разных обстоятельств. Но я попытаюсь решить все проблемы.

– Спасибо, – проговорила Марина негромко и опустила глаза.

– Не за что пока. Я очень уважаю вашего отца и искренне хотел бы помочь ему. И вам.

– Скажите… – Марина замялась в нерешительности. – А вот все-таки насчет благодарности. Я думала послать к Ковалеву своего мужа. С конвертом. Как вы думаете, стоит это сделать?

Алексей Михайлович задумчиво забарабанил по столу длинными волосатыми пальцами.

– Я бы отказался от этой затеи. Опасно. Кто знает, как он на это отреагирует. Лучше предложить деньги семье пострадавшего. Это настроит суд благосклонно по отношению к вам.

– Да, да! – спохватилась Марина. – Какая я дура! Я же обещала Ковалеву, что передам через вас компенсацию жене Гальперина. Правда… правда, у нас не так много денег. Мы недавно купили машину для мужа, еще не полностью расплатились с долгами. Но пара сотен найдется.

– Хм. – Адвокат нахмурился и покачал головой. – Маловато будет пары сотен. Вот если бы пару лямчиков…

– Два миллиона? – ахнула Марина и изумленно поглядела на Алексея Михайловича. – Откуда у нас такая сумма?

– Милая, речь идет о вашей свободе. В такой игре все козыри хороши. Продайте машину.

– Не получится. Мужу она нужна для работы.

– Может быть, у вас есть дача? Загородный дом?

– Есть дачный участок. Но он абсолютно голый, на нем даже свет еще не проведен. Его не продашь дорого.

– Скверно. Хорошая компенсация дала бы нам право с уверенностью рассчитывать на условный срок. А так придется полагаться на милость судьи. Да еще этот несговорчивый следак…

Марина почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и поспешно отвернулась.

– Деточка. – Алексей Михайлович мягко тронул ее за плечо. – Вы что? Плачете? Не плачьте раньше времени. Все образуется. Ну нет денег, и не надо. Как-нибудь разберемся. Ну-ка, взгляните на меня. Давайте, давайте, хватит киснуть. – Он осторожно развернул Марину к себе. – Хотите, я закажу вам еще эклер? Честное слово, ну очень вкусно.

Алексей Михайлович улыбнулся. Марина тоже улыбнулась сквозь слезы:

– Ну давайте.

– Вот, это другой разговор.

Он заказал ей еще латте, эклер и корзиночку со взбитыми сливками. Марина, обожавшая сладкое и никогда не полневшая от него, съела и то, и другое. Алексей Михайлович больше не говорил с ней о ДТП, умело переведя разговор в другое русло. Он рассказывал ей о своей юности, которую провел в северных экспедициях, – по первому образованию он был геологом и только в тридцать поступил в юридический и обрел новую специальность.

– Север – это восторг, – с азартом говорил Алексей Михайлович, и глаза его, и без того выпуклые, почти выскакивали из орбит от избытка эмоций. Если бы не болезнь, я бы там до сих пор и работал.

– Что за болезнь? – осторожно поинтересовалась Марина.

– Плеврит. Прохватило как-то на морозе, там это сплошь и рядом. Легкие слабые оказались. Чуть не помер. – Адвокат весело засмеялся, как будто то, что он говорил, было крайне забавным. – Едва выкарабкался. Из геологов меня списали. Вот, пришлось переучиваться. Но я ни о чем не жалею. Мне нравится моя работа. Очень нравится. – Он помолчал, глядя на Марину внимательно. – А вы? Вы любите свою работу?

– Люблю. – Марина вздохнула. – Очень люблю и боюсь потерять. Из-за судимости это вполне возможно.

– Понимаю. – Адвокат посмотрел на нее с сочувствием.

Они еще немного посидели, болтая ни о чем, и разошлись, договорившись созвониться на днях.

Вернувшись домой, Марина позвонила отцу и рассказала ему о встрече с адвокатом. Он молча выслушал ее, не перебивая.

– Ну хорошо. Я очень на него надеюсь. Алексей мастер своего дела.

– Он женат? – зачем-то спросила Марина.

– Нет.

– Вдовец? Или разведен?

– Ни то, ни другое. Это долгая история.

– Расскажи, – попросила Марина.

– Сейчас? – удивился отец. – Может, как-нибудь в другой раз?

– Сейчас. Мне любопытно.

– Ну хорошо. Лешка мой школьный друг. И в десятом классе он влюбился в одну девчонку. Она с нами вместе училась. Очень красивая. Звали Анжеликой. В нее все парни тогда были влюблены. Но он – особый случай. Он просто потерял покой, ждал ее по утрам у подъезда, после уроков караулил возле школы. Внешность у него тогда была никакая – худой, долговязый, уши оттопыренные. Да еще… глаза такие… странные.

– Как у лягушки, – тихо подсказала Марина.

– Точно! Его так и дразнили в классе – Лягушонок. Ну, ты понимаешь сама, Анжелике он был до лампочки. За ней ухаживал наш математик, молодой красавчик на новеньких «Жигулях». На этих самых «Жигулях» он подвозил Анжелику до дому. А бедный Лягушонок… то есть Лешка, понуро смотрел им вслед и брел из школы в одиночестве. Я много раз пытался повлиять на него, объяснить, что не пара он нашей красавице, нечего страдать по этому поводу. Я же не страдаю, хотя Анжелика и мне очень нравилась. Но он меня не слушал. Только приговаривал все время: она будет моей.

И что ты думаешь? Перед самыми выпускными экзаменами случилось чудо. Анжелика и ее математик вдруг повздорили. То ли он ее приревновал к кому-то, то ли она на него за что-то обиделась, факт есть факт – они перестали встречаться. Он больше не ждал ее возле школы, не водил в кафе и даже в сторону ее не смотрел. Сначала мы не верили своему счастью, потом дружно бросились ухаживать за Анжеликой. Наперебой предлагали ей конфеты, мороженое, донести до дому портфель, дать списать домашку. Один Леха молча стоял в стороне, мрачный, как тень отца Гамлета.

– Чего же ты? – поддел я его. – Смотри, уведут Анжелику у тебя из-под носа.

– Не уведут, – буркнул он в ответ…

В тот день в нашей школе был чемпионат по футболу. Наша сборная играла с командой соседней школы. Почти все мальчишки, включая меня, после уроков зависли на спортивном поле. Кто-то играл, кто-то болел. Я и не заметил, что Лешки с нами нет. Болел, как безумный, за наших и орал до хрипоты. Многие девчонки тоже были с нами. Но не Анжелика. Почему-то она ушла домой в этот день – какие-то дела у нее были, что ли, или, может быть, она не слишком любила футбол. А возможно, она просто плохо себя почувствовала, голова разболелась после двух контрольных. Я, честно говоря, и не думал про нее, весь с головой ушел в матч. И отсутствие Лешки тоже не сразу заметил.

А назавтра класс взбудоражила страшная новость. Оказывается, по дороге домой на Анжелику напала невесть откуда взявшаяся стая бродячих собак. Они бы искусали ее и разорвали на клочки, но рядом оказался верный Лешка. Очевидно, он тайком крался за своей возлюбленной. Лешка героически бросился на собак, заслоняя собой Анжелику. Та кричала, плакала, звала на помощь, но рядом, как на грех, никого не было. Собаки набросились на Алексея и чудом не загрызли его. Их отвлек какой-то шум или запах, и они убежали, оставив его лежать в луже крови. Анжелика добежала до ближайшего телефона-автомата и вызвала «Скорую». Лешку отвезли в больницу. Он лежал там целый месяц. Все это время Анжелика ежедневно навещала его, носила фрукты, пирожки, сидела подолгу рядом с постелью. Когда наконец Лешку выписали и он пришел в класс, Анжелику было не узнать – она светилась от счастья.

Они стали встречаться. Поступили в один институт. Вместе ездили на практику в экспедиции. Алексей оказался прав – Анжелика в нем души не чаяла. А уж он для нее готов был горы свернуть. Они мечтали пожениться, но не успели. Им предложили работу на северной геологической станции. Это было очень заманчиво, да и денег можно было хорошенько подзаработать. Анжелика и Лешка решили поехать поработать, а пожениться через год. Будет на что и свадьбу сыграть.

Сказано – сделано. Самолет унес их из Москвы далеко, в вечные снега и морозы. Они писали мне. Вернее, писал Лешка, а Анжелика черкала пару строк в конце писем. Сами письма были восторженными – ребятам нравился Север, обстановка на станции, суровая романтика ледяного края. Я, признаюсь, грешным делом, даже завидовал им – у меня-то жизнь была куда прозаичнее.

Год пролетел незаметно, Лешка и Анжелика должны были вот-вот вернуться и сыграть, наконец, свадьбу. Как вдруг письма от них перестали приходить. Я ждал, писал – ответа не было. Время мобильных телефонов тогда еще не пришло. С огромным трудом я узнал телефон станции и позвонил туда. То, что мне рассказали, повергло меня в шок. Это была настоящая трагедия. Оказывается, примерно месяц назад Анжелика и Лешка пошли кататься на лыжах и попали в снежную бурю. Их искали, но тщетно. Вокруг все завалило сугробами выше головы, связи никакой. Когда их обнаружили через два дня, Анжелика была мертва. Она замерзла насмерть, Лешка ничего не мог сделать. Он жег последние спички, пытаясь развести костер, но пламя гасло под порывами ледяного ветра. Он отдал любимой почти всю свою одежду. Но это не помогло. Самого Лешку забрали в больницу в критическом состоянии. Воспаление легких, перешедшее в тяжелый плеврит, обморожение плюс огромное нервное потрясение. Он не хотел жить, его едва откачали, несколько месяцев выхаживали и все-таки спасли. Он уволился со станции и вернулся в Москву. Неузнаваемый, ссутулившийся, с потухшим взглядом, ослепленный и оглушенный своим горем. Мы, его друзья, старались сделать все, что могли, чтобы вернуть его к жизни. Навещали, звали в компанию, даже пытались знакомить с девушками.

Постепенно, далеко не сразу, он немного оттаял. Устроился на работу, никак не связанную с профессией, стал потихоньку выходить из дому. Но общение с женщинами прекратил полностью. Так и жил бобылем. Поступил в юридический, окончил его, завел адвокатскую практику. И по-прежнему оставался верен своей Анжелике. Верен он ей и до сих пор, в свои 65. Не знаю, были ли у него какие-то отношения, но думаю, что нет. Есть такие преданные души, которые не могут смириться с потерей любимых. Он слишком любил Анжелику. Слишком. Такие потери не восполняются. – Отец замолчал.

Молчала и Марина, потрясенная его рассказом. Ей было до слез жаль Алексея Михайловича. Первым нарушил молчание отец:

– Не говори ему, что я рассказал тебе его историю. Он не любит, когда вспоминают Анжелику.

– Конечно, не скажу. Никогда бы не подумала, что он пережил такую трагедию. Вроде такой позитивный человек, веселый, улыбчивый.

– Это внешняя оболочка. Для клиентов. Внутри он совершенно другой. Ладно, дочка, я тебя, наверное, утомил своим рассказом. Ты спросила, я ответил. Коротко не получилось.

– О чем ты, пап! Спасибо тебе за все. За то, что поддерживаешь, за Алексея Михайловича.

– Не за что, дорогая. Мы с мамой всегда тебя ждем. В любую минутку. Как сможешь, так приезжай. Договорились?

– Договорились, – с теплотой ответила Марина.

Распрощавшись с отцом, она отправилась на кухню и провела ревизию в холодильнике на предмет ужина, а затем уселась в спальне готовиться к завтрашней лекции.

Сергей вернулся, когда еще не было семи.

– Зай, ты где? – крикнул он из коридора.

– Я здесь, – отозвалась Марина, не отрываясь от тетради.

Сергей разделся и заглянул в спальню.

– А кормить меня кто будет? Пушкин?

– Сам возьми в холодильнике. Разогрей и ешь. Там все готовое стоит. Я сейчас, пять минут.

– Да сиди, сиди. – Он засмеялся. – Как адвокат? В двух словах.

– Если в двух, то очень хороший. – Марина подняла голову от конспекта и улыбнулась мужу.

– Это радует. – Сергей тоже улыбнулся. – Что сказал? У нас есть шанс?

– Их было бы больше, если бы мы разыскали где-нибудь два миллиона.

Брови Сергея нахмурились.

– Это он так сказал? Серьезно?

– Да. Речь о компенсации вдове потерпевшего.

– Так много? Зай, я, боюсь, не наскребу такую сумму.

– Сереженька, не переживай, я ему так и сказала.

– Умница. А насчет благодарности для твоего Ковалева спросила?

– Да. Сказал, что не стоит этого делать. Опасно.

– Почему опасно? Что он, не человек, этот следак? Ему бабки не нужны?

– Адвокат считает, что такие, как он, денег не берут.

– Ну это мы еще поглядим, – уверенно произнес Сергей и скрылся за дверью.

Марина дочитала конспект, закончила правки и пришла на кухню. Сергей сидел за столом, рассеянно хлебал суп и смотрел в телефон.

– Ты так подавишься. – Марина ласково потрепала его по голове. – Что там такое? Любовная переписка?

– Угу, – пробормотал он с набитым ртом. – Вкусный суп.

– Это вчерашний. Ты забыл?

– А, точно. Что-то я плохо стал соображать в последнее время. Наверное, это от волнения за тебя.

Марина пододвинула табурет и села напротив него, подперев руками подбородок.

– Я тебя люблю.

– Я тоже, зай.

Тихо звякнул телефон. Сергей скосил глаз на экран.

– Да кто это в самом деле? – возмутилась Марина. – Не дают спокойно поесть.

– Все, все. Это по работе. – Сергей выключил звук и спрятал телефон в карман брюк. – Так, вернемся к нашему недавнему разговору. Я считаю, что нужно навестить Ковалева. Это не повредит следствию.

Марина неуверенно пожала плечами:

– Ну, если ты так настаиваешь…

– Малыш, я знаю, как делаются дела. Своим тоном он дал понять, что нужно заплатить. Это очевидно.

– Алексей Михайлович об этом другого мнения.

– Алексей Михайлович – это адвокат?

– Да.

– Ну откуда он может это знать?

– Он встречался с Ковалевым.

– И что? Ты думаешь, он ему напрямую скажет о том, что ждет от нас денег? Кто об этом говорит вслух? – Сергей доел суп и потянулся за блинчиками. – М-м, вкуснота! Не дрейфь, родная, прорвемся.

Марина кивнула. Она привыкла считать мужа самым авторитетным и умным мужчиной. Слова адвоката стали казаться ей неубедительными. Действительно, что такого, если Сергей предложит Ковалеву небольшую материальную помощь? Может, он смягчится и умерит свой пыл?

– Ладно, уговорил, – сказала она. – Когда ты поедешь к нему?

– На следующей неделе, до этого у меня аврал. Зай, а есть добавка блинчиков?

– Конечно есть, мой обжора, – весело рассмеялась Марина и пошла к плите.

Длинный, многоподъездный дом напоминал муравейник. По асфальтовой дорожке сновали люди, они садились в машины, выходили из них, носили какие-то сумки и пакеты, кое-кто даже грузил огромный неподъемный диван. Во дворе, между чахлых кустиков боярышника и бузины, играли дети, что-то звонко выкрикивали, бегали, салили друг друга.

Я стоял у парковки и смотрел на дом, живущий своей жизнью в лучах предзакатного солнца. Самая окраина, захудалый район возле МКАД. Вдалеке виднелась ЛЭП. Я нажал на сигнализацию и взглянул на адрес, который был записан в заметках телефона. Хабаровская, 19, квартира 5.

Я не спеша направился по дорожке к подъезду. Навстречу мне шла сердитая бабка с двумя пустыми полиэтиленовыми пакетами. Я сделал шаг в сторону, чтобы пропустить ее, но она упрямо протаранила меня своим боком. Есть же такие бабки-скандалистки, все им не так, их даже собаки боятся, никогда на них не гавкнут.

– Глаза разуй! – рявкнула на меня бабка. – Идет тут, как по променаду.

Я удивился, откуда она знает такое слово, как «променад».

– Простите. Я пытался вам уступить дорогу, но, видимо, у меня это не совсем получилось.

Она посмотрела на меня цепкими глазками в щеточке коротких седоватых ресниц.

– Ходят тут всякие!

Я еще больше посторонился, так, чтобы она могла свободно пройти по дорожке мимо меня. Бормоча что-то неодобрительное, старуха почесала вперед, размахивая пакетами, как пустыми ведрами.

– Простите!

Оклик вырвался у меня против воли. Бабка встала как вкопанная и повернула ко мне лицо, по которому было видно, что она готова к бою.

– Чего тебе?

Пакеты угрожающе шуршали и хрустели у нее в руках.

– Вы ведь давно тут живете, в этом доме?

– Ну, давно. А что?

– Вы знаете Гальпериных?

Она наклонила голову набок.

– Конечно, знаю. Максима-то покойного и Анну? Кто их не знает.

– Скажите, как они жили последнее время? Ссорились?

Бабка взглянула на меня грозно:

– Это еще зачем тебе? Что ты тут вынюхиваешь?

– Вот. – Я протянул ей удостоверение.

Она долго и придирчиво сверяла фотокарточку с моей физиономией. – Лейтенант, значит. – Бабка пожевала тонкими губами. – А чего ж не капитан? У меня сынок был в чине капитана. В ВДВ служил. Убили его в Афгане. – Ее взгляд сделался бездонным.

– Соболезную, – произнес я как можно мягче. – Не дослужился я еще до капитана. Но надеюсь, что скоро им стану. Так что насчет Гальпериных?

– Не ссорились они, – уверенно буркнула бабка. – Они хорошо жили. Максим Аннушку любил. Детки у них хорошие выросли. Да вот беда, хворал он давно. Болезнь из него все соки-то и выкачала.

– Вы знаете, как он погиб?

Она кивнула:

– Кто ж этого не знает? Тут у нас все как на ладони.

– Вы общались с ним? Разговаривали?

– Ну иногда.

– Он ничего такого не говорил вам? Ну, что он устал от такой жизни и у него нет сил…

Бабка взглянула на меня с неодобрением:

– Еще чего. Он вообще о своей болезни не распространялся. Мы с ним все больше о погоде разговаривали да о том, что в мире творится.

– Вы увлекаетесь политикой? – удивился я.

– А как же! – гордо напыжилась бабка.

– Спасибо вам, – поблагодарил я ее.

– Не за что. – Она посмотрела на меня без прежней злости, в глазах ее была тоска.

Мне стало жаль ее – я представил себе всю ее жизнь, одинокую и бесполезную после потери сына.

– Еще последний вопрос.

– Ну?

– Вы случайно не видели, не приходил ли кто-нибудь к Анне в последние дни?

– К Анне? Да тут куча мала была, все какие-то эксперты, криминалисты. Потом из похоронного бюро.

– Ясно. А больше никого не было? Может быть, мужчина, высокий такой, с выпученными глазами? Или молодая женщина, шатенка?

– Никого вроде.

– С деньгами у нее туго, верно?

Бабка махнула рукой.

– Не то слово. Вся в долгах. На Максово лечение куча средств уходила. Да все равно не помогло.

– Еще раз спасибо. – Я поклонился старухе.

– Да ладно. – Она зашуршала своими пакетами и побрела по дорожке, вероятно, в магазин.

Я подошел к крайнему подъезду и набрал на домофоне цифру пять. Послышался писк. Затем знакомый глуховатый женский голос произнес:

– Кто там?

Анну я допрашивал дважды. Оба раза она показалась мне неплохой женщиной, спокойной, сдержанной, вежливой. Несчастья в семье ее не сломили, она готова была тянуть свою лямку дальше, ради детей. О покойном муже говорила с теплотой и без раздражения.

– Кто это? – повторила Анна, поскольку я замешкался и не ответил.

– Лейтенант Ковалев. Откройте, пожалуйста.

Дверь запищала по-другому. Я толкнул ее и очутился в подъезде, насквозь пропитанном запахом кошачьей мочи. Квартира номер 5 находилась на втором этаже. Анна уже ждала меня, распахнув дверь и высунувшись на лестничную площадку.

– Здравствуйте, – поздоровался я.

– Добрый вечер. – Она посторонилась, пропуская меня в тесную прихожую. – Что случилось? Какие-то вопросы?

В полумраке коридора лицо ее казалось серым и усталым. Наверное, только-только пришла с работы. Небось и поужинать не успела. Только я об этом подумал, с кухни донеслось угрожающее шипение.

– Я сейчас! – вскинулась Анна и умчалась от меня в кухню.

Я снял ботинки и потихоньку заглянул в единственную комнату. Там было много старой мебели: большой диван, диван поменьше, письменный стол, шкаф и, наконец, у самого окна, кушетка. Ощущение было, что это склад какого-нибудь комиссионного магазина. На кушетке сидел мальчик лет 12 – сын Гальпериных, Павлик. Сидел он тихо, как мышь, в руке какая-то книжка. При виде меня он вскочил и вежливо кивнул. Я жестом усадил его обратно.

– А где сестра?

– На работе. В кафе.

– Ясно.

Я потихоньку прошел в кухню, где на плите кипели в ковшике три тощие, длинные сосиски. Рядом тихо булькала кастрюля побольше, с макаронами.

– Садитесь, – пригласила Анна.

Я сел за аккуратный столик, покрытый красивой клеенкой, сплошь в больших красных яблоках.

– Могу предложить макароны. Сосисок больше нет. – Анна немного нервно усмехнулась и достала с полки три тарелки.

– Нет-нет, я уже ужинал, спасибо, – остановил я ее. – Если только чаю.

Она поставила передо мной стеклянную чашку.

– Сахар на столе.

– Благодарю.

– Так зачем вы пришли? – Она смотрела на меня с тщательно скрываемым раздражением.

Ее можно было понять. Ей нужно было накормить сына, поесть самой, сделать какие-то хозяйственные дела, например, запустить стирку, проверить у Павлика уроки. Ей явно было не до визитов.

– Не волнуйтесь, Анна Николаевна, я всего на два слова. Пару вопросов о вашем муже.

– Пару вопросов… – эхом повторила она и стала накладывать в тарелку макароны. – Столько их уже задали. Неужели что-то еще не ясно?

Мне стало жутко стыдно. Я вдруг представил себе, как живет Марина Красникова. Я никогда не был у нее в квартире, но в этот момент воображение услужливо и ярко нарисовало мне чудесное уютное гнездышко, отделанное по последней моде. На кухне запах пирогов и дорогого кофе. В спальне милая подсветка и аромат французских духов. Да-да, именно так должна жить такая девушка, как Марина. А здесь со всех сторон на меня наступали вопиющая нищета и убогость. Мне захотелось немедленно встать и уйти отсюда, дать покой хозяйке дома. В самом деле, следствие почти окончено, все непонятные и спорные вопросы прояснены, и надо быть последним подонком и сволочью, чтобы беспокоить несчастную женщину в надежде накопать еще какие-то улики и детали.

И все же я сказал:

– Анна Николаевна, я еще раз должен спросить у вас: как вы думаете, ваш муж не мог слишком сильно страдать от своей болезни? Настолько сильно, что… что ему не хотелось больше жить.

Вопрос выглядел, мягко говоря, очень и очень жестоким. Анна уставилась на меня недоуменным взглядом.

– Да вы что! Вы же не хуже моего знаете, что экспертиза не установила самоубийство! Максим верил в Бога, он любил нас. Он никогда бы не пошел на такое! Никогда. – В голосе ее послышались слезы.

В дверь просунулось испуганное лицо Павлика.

– Мам, ты что? Что случилось? Почему ты плачешь?

– Вот, Паша, лейтенант Ковалев не доверяет экспертизе. Думает, что папа не просто так под машину попал, а нарочно… – Она спохватилась, закрыла рот рукой.

Глаза мальчика округлилось, в них отразились ужас и страдание. Я не мог больше этого выносить.

– Простите меня. – Я встал, не допив чай, и быстро пошел в прихожую.

Обуваясь, я слышал, как тихо разговаривают в кухне Анна и ее сын. Она успокаивала мальчика, шептала что-то ласковое. Я потихоньку вышел из квартиры и закрыл дверь. Уши у меня горели, как у нашкодившего школяра, но я чувствовал себя удовлетворенным.

Я сделал все, что должен был, все, что мог, чтобы поставить точку в этом деле. Через две недели суд. И Марину Красникову ждет тюремный срок. Пусть небольшой, но реальный. Впрочем, я уверен, таких, как она, ничто не сломает, даже тюрьма. Ведь она из породы тех несгибаемых, веснушчатых девчонок, которые в нужный момент становятся семижильными, несмотря на кажущуюся хрупкость. Стало быть, ничего страшного в том, что случится, нет. Ничего…

Едва я подъехал к дому, как к моей машине подошел незнакомый мужчина.

– Здравствуйте, – поздоровался он в раскрытое окошко. – Я муж Марины Красниковой. Меня зовут Сергей. Сергей Леонидович.

– Очень приятно. – Я вылез из своего старенького «Форда» и захлопнул дверцу. – Владимир Петрович.

Он протянул мне руку, но я сделал вид, что не заметил этого, и направился к подъезду. Красников шел следом за мной. У двери подъезда он остановился.

– Я бы хотел переговорить с вами с глазу на глаз.

– Поздновато для бесед, не находите? – Я выразительно взглянул на часы.

– Простите. Работа. Только недавно освободился.

Я понял, что он не отстанет. Так же мне было ясно, для чего он пожаловал. Он был не один такой, чей-то муж, отец, брат, которые надеялись отмазать от ответственности своих жен, дочерей, сестер. Они регулярно появлялись то у меня в кабинете, то в моей квартире. Неизвестно, как они узнавали адрес и телефон, но узнавали. Им казалось, что деньги решают все. В самом деле – несколько сотен для бедного полицейского неплохая сумма. За нее можно запросто развалить дело, определенным образом поработать со свидетелями, переписать показания. Они вылетали от меня, как вылетает пробка из бутылки шампанского. С гневом, недоумением и проклятиями. На работе к этому привыкли и только посмеивались – очередной «летун» от Ковалева.

Я зашел в подъезд. Красников не отставал от меня ни на шаг. Молча мы сели в лифт. Я отпер дверь. Он с любопытством заглянул внутрь, точно надеясь увидеть там медвежью берлогу. При виде чистенько отремонтированной квартирки на лице его отразилось удивление:

– Можно, я войду?

– Заходите.

Мы вошли в прихожую. Он не стал разуваться, сразу потопал в гостиную, по-хозяйски уселся на диван.

– Что вы хотели? – Я сел рядом с ним на стул.

Перед глазами у меня стояло серое, одутловатое лицо Анны Гальпериной. Что стоило этому надменному индюку продать свою машину и отдать ей деньги? Ей бы они очень пригодились.

– Владимир Петрович, я пришел поговорить с вами о своей жене.

– Понимаю. – Я кивнул. – Что вы хотите узнать? Следствие по ее делу подходит к концу. На суде ее скорее всего признают виновной. Дадут срок. Небольшой.

– Вот насчет этого я и хотел поговорить. – Он жестом фокусника извлек из внутреннего кармана пиджака аккуратный белый конверт и протянул его мне.

Ну так и есть. Решили действовать наверняка – в самом деле, зачем давать деньги Гальпериным, не проще ли на них же подкупить следователя? И все будет шито-крыто. Я смотрел на Марининого мужа. Там, в темноте, на улице, я не мог как следует его разглядеть. Но здесь, в комнате, при ярком свете люстры, он был у меня как на ладони. Высокий, плечистый, с гордым, породистым профилем и слегка надменным ртом. Они с Мариной отлично смотрелись рядом – оба красивые, холеные, подтянутые, со вкусом одетые и причесанные.

Поскольку я молчал, он повторил:

– Возьмите, это вам.

– За что?

– Ну как, за что? Вы же понимаете. – Он сделал попытку пристроить конверт прямо мне в руки. Однако я не шевельнулся.

– Пожалуйста, Владимир Петрович. Моя жена должна остаться на свободе.

Весь его вид выражал уверенность в том, что он поступает правильно. Что только так и можно поступать в данном случае.

– Как Марина Владимировна может остаться на свободе, если по ее вине погиб человек?

Он сморщился, как будто съел незрелую сливу. Нетерпеливо закинул одну длинную ногу на другую.

– Давайте мы сейчас не будем обсуждать, кто и как погиб. Я не за этим сюда пришел.

– Понимаю. Вы пришли дать взятку должностному лицу. Верно?

Интересно было наблюдать за его лицом. За тем, как с него клочьями слезают уверенность и надменность. Именно клочьями, как расползаются на небе облака от сильного ветра. Они сползали, обнажая бессильную ярость и страх. Он понял, наконец, что я откровенно издеваюсь над ним, понял и почувствовал себя идиотом.

– Ну зачем вы так… – Голос его, лишенный повелительной интонации, превратился в петушиный юношеский тенорок. – Зачем так буквально. Я же от чистого сердца…

– От чистого сердца нужно было идти к жене Гальперина. Давно нужно было идти. Она кормит детей одними макаронами и считает сосиски. А мне ваши деньги ни к чему.

Я встал, давая понять, что разговор окончен. Он тоже поднялся. Он был на голову выше меня, но в этот момент казался гораздо ниже, может быть, потому, что сильно сутулился. Судорожным, неловким движением он сунул конверт обратно за пазуху.

– Вы еще пожалеете! Я найду на вас управу! Я пожалуюсь вашему начальству!

Все это он произносил сиплым и злым полушепотом, боком пробираясь к двери.

– Зря ругаетесь, – спокойно бросил я ему вслед. – Я ведь могу новое дело завести. О даче взятки.

Дверь оглушительно хлопнула мне в лицо. Я представил себе, как Красников нервным, широким шагом пересекает двор, садится за руль своего автомобиля, отчаянно крутит стартер, на скорости с визгом выезжает из двора и звонит Марине.

Она, наверное, сидит дома и ждет его. Волнуется. Ведь он обещал, что все устроит наилучшим образом. Она верит ему. Верит, что он самый умный и сильный и всегда знает, как правильно поступить. Сама-то она понимает, что виновата. Я это отлично разглядел. В глубине души она себя казнит гораздо больше, нежели это сделаю я или суд. Он, Красников, ворвется в квартиру, как ураган, будет кричать, обзывать меня самыми бранными словами. Она станет его успокаивать, говорить, чтобы он не нервничал, усадит за стол, накормит вкусным ужином, и он скиснет и потухнет. Потом они лягут спать, и он совсем успокоится, будет вдыхать нежный аромат ее прекрасного молодого тела, трогать его со всех сторон, наслаждаться…

Я так ясно нарисовал себе эту картинку Марининого вечера, словно видел ее на самом деле…

Смешно. Какое мне дело до этих Красниковых? Таких, как они, пруд пруди. Сытые, надменные, считающие себя хозяевами жизни. А кто-то, как Гальперины, ютится в однушке, под ЛЭП, болеет и погибает под колесами их автомобилей. Кто защитит их, если не я?

Я не спеша прошел в кухню, включил чайник, затем снял рубашку и брюки и отправился в душ.

– Это какой-то законченный идиот! Ему нравится издеваться над людьми, унижать их. – Сергей сидел за столом, обхватив руками голову. Глаза его сверкали гневом. – И он совершенный ортодокс! Совершенный!

– Да, Алексей Михайлович именно так его и называл, – грустно проговорила Марина. – Он знал, что все бесполезно.

– Да что он мог знать, твой Алексей Михайлович? – взорвался Сергей. – Что ты заладила: знал, знал. Тоже мне, пророк Магомет.

Марина вскинула на него печальные и удивленные глаза.

– Сережа, ну зачем ты так? Он же хочет нам помочь.

– Ага, помочь! Оттяпать пару миллионов в пользу вдовы этого камикадзе, рванувшего к тебе под колеса. Хороша помощь!

– Ну он же не настаивает. Нет так нет.

Пыл Сергея внезапно угас. Он устало уронил руки на стол и покачал головой.

– Короче, Зай, я не знаю, что делать. Этот мент уже сшил тебе дело, обратного хода нет.

– Что ты имеешь в виду? – упавшим голосом проговорила Марина.

– То, что тебе придется… придется отсидеть. Немного, но придется. Это ужасно. – Сергей закрыл лицо руками.

Марине вдруг стало смешно. Действительно, не забавно ли – роли поменялись. Вначале она психовала, а Сергей говорил ей, что все это ерунда и гроша ломаного не стоит. А теперь наоборот: у нее на душе удивительное и необъяснимое спокойствие, а Сережка рвет на себе волосы. Она подошла к мужу и положила руку ему на плечо.

– Перестань. Не терзай себя.

Он поднял на нее больные глаза:

– Как не терзать? Что с нами теперь будет?

– Ничего не будет. Отсижу и выйду. Слава богу, не десять лет.

Сергей прижал Маринину ладонь к своей щеке.

– Ты моя удивительная малышка. Такая… такая смелая, такая отважная девочка. Я люблю тебя…

– И я тебя.

Они обнялись. Марина слышала, как стучит его сердце. Саму ее точно льдом сковало – во всем ее существе не осталось ни одной эмоции, лишь холодная, равнодушная обреченность.

Последующие недели были заполнены неприятными хлопотами и бесконечной суетой. Марину еще раз вызвал к себе Ковалев. Она сидела в знакомом уже кабинете, стараясь укрыться от его холодного, насмешливого взгляда.

– Что, Марина Владимировна, пустили в ход тяжелую артиллерию? Мужа прислали с конвертом?

– Я никого не присылала. Он сам. – Марина опустила глаза.

– Ах как трогательно. Так любит вас, что готов раскошелиться. Вот это высокие отношения.

– Послушайте, оставьте мою семью в покое, – не выдержала Марина. – Какое вам дело до наших отношений? Занимайтесь своими обязанностями и перестаньте наконец издеваться.

– Я и не думал издеваться, – спокойно произнес Ковалев. – Просто это свинство – пытаться откупиться от следствия. Вы ведь так и не предложили деньги вдове покойного и его детям, хотя обещали это сделать.

Марина невольно покраснела:

– Я не отказываюсь от своего обещания. Просто… просто мы еще не успели…

– Ну конечно. Куда успеть за целый месяц? – Ковалев усмехнулся. – Вы, Марина Владимировна, не перестаете меня удивлять.

Марина не нашлась, что ему ответить, и промолчала. Он рассеянно пролистал ее дело и по обыкновению захлопнул папку.

– Что ж, следствие окончено. Ваша вина полностью доказана. Вы будете обвиняться по статье 109 УК РФ – причинение смерти по неосторожности.

Марина подняла на него глаза:

– Сколько мне грозит?

Ковалев пожал плечами:

– Точно сказать не могу. Но думаю, не больше двух лет, учитывая отсутствие ранее судимостей.

– Два года… – Марина моргнула и опустила ресницы, стараясь скрыть одинокую слезинку.

Нет, она не будет плакать перед Ковалевым, не дождется он этого. Никогда не дождется. Она чувствовала, что он смотрит на нее. Небось, радехонек, что у него получилось отправить ее за решетку.

– Идите домой, Марина Владимировна, – произнес Ковалев неожиданно мягким тоном. – Работайте с вашим адвокатом, готовьтесь к суду. И принесите копии характеристик с места работы. Мне они нужны в дело.

Марина глянула на него с удивлением. Его лицо было чуть бледней обыкновенного, в пронзительно-голубых глазах притаилось какое-то странное выражение, то ли грусти, то ли тоски.

– Я привезу характеристику завтра, – сказала Марина.

– Завтра меня не будет. Оставьте на КПП с пометкой «для Ковалева».

– Хорошо.

Марина кивнула ему и вышла из кабинета. На этот раз ей не было дурно, вероятно, она немного привыкла к Ковалеву, и у нее выработались по отношению к нему некие антитела.

Было только два часа дня. Марина вдруг почувствовала адский голод и вспомнила, что утром, перед визитом к Ковалеву не могла ничего съесть, а лишь выпила чашку кофе. «Зайду куда-нибудь перекушу, – решила она, но для начала позвоню Сережке». Она набрала номер. Раздались долгие гудки. Наконец голос Сергея произнес:

– Да, Зай.

– Я освободилась. Ты где сейчас?

– Я? – Он слегка замялся. – Заехал пообедать в наш погребок.

– Правда? – обрадовалась Марина.

Погребок был небольшим, стильным и уютным баром, находящимся неподалеку от Сергеева офиса. Они с Мариной частенько обедали там.

– И давно ты здесь?

– Недавно.

– Слушай, а если я возьму такси и приеду к тебе? Я быстро, десять минут, не больше. Нужно как-то отвлечься от общения с Ковалевым, не то я задушу кого-нибудь по дороге.

В трубке воцарилось молчание.

– Сереж! – позвала Марина. – Ты тут?

– Тут я, Зая, тут. Просто я… я немного тороплюсь. Мне нужно съездить в одно место.

– Ну, Сереженька, десять минут! – взмолилась Марина. – Закажи мне мои любимые острые крылышки с соусом. И знаешь, еще что… еще вишневое пиво! Надо же воспользоваться пешим образом жизни.

– Пиво? – рассеянно переспросил Сергей. – Ну хорошо. Только не задерживайся.

– Я мигом! – обрадовалась Марина.

Она по-быстрому вызвала такси и поехала в погребок. Водитель высадил ее не у самого бара, а на парковке, от который ко входу вела аккуратная дорожка, выложенная красивой розовой плиткой. Марина сразу увидела машину Сергея. Та стояла прямо напротив нее, свежевымытая, чистенькая и блестящая. Вот замечательно, он еще успеет подкинуть ее до дому, перед тем как ехать по своим делам. Она невольно засмотрелась в боковое зеркальце на свое отражение. Вид вполне себе, даже несколько воинственный. Эк как допек ее Ковалев!

Марина пригладила волосы, поправила воротничок блузки, оторвала наконец взгляд от зеркальца и тут увидела Нину! Та шла по дорожке прямо ей навстречу. Нина тоже заметила ее, глаза у нее округлились:

– Мариш!

– Нинка! Ты как здесь?

Нина жила совсем в другом районе, в часе езды отсюда.

– К мастеру ездила. – Нина подошла к Марине вплотную. – Там, за баром, недалеко есть салон. Мне координаты дали. Отличный мастер. Могу познакомить.

Марина с любопытством оглядела подругу. Нинка действительно выглядела великолепно. Они не виделись примерно месяц, и за это время с подругой произошли явные метаморфозы. Волосы, обычно плохо прокрашенные и небрежно стянутые в хвост, сейчас были тщательно и стильно промелированы и уложены. На лице умелый макияж. Но главное – Нинка похудела килограммов на пять и была одета с иголочки: новенькие голубые джинсы, красиво обтягивающиеся упругие бедра, голубая джинсовка с аппликациями и кружевами, на ногах дорогущие туфли на шпильке.

– Молодчина! – похвалила ее Марина. – Вид просто супер!

– Стараюсь. – Нина скромно потупила очи долу и тут же спохватилась: – Маришка, я очень спешу. Все хочу тебе позвонить, и никак не выходит. То одно, то другое. Надо будет как-нибудь нормально поболтать.

– Надо будет. Учитывая, что вскоре я могу оказаться в местах не столь отдаленных, – проговорила Марина с ноткой ехидства.

Нина действительно в последнее время совсем пропала, не звонила, а лишь писала, и то крайне редко и лаконично. Другое дело, что Марине самой было не до общения с ней.

– Да что ты такое говоришь! – Нина замахала руками. – Все будет ок. Вот увидишь! Когда суд? Я приду, обязательно.

Марина назвала дату. Нина поспешно кивнула и чмокнула ее в щеку.

– На связи.

Она медленно и неуклюже зацокала по плитке на своих каблучищах к видневшейся невдалеке автобусной остановке. Марина пару секунд глядела на ее обтянутый джинсами виляющий зад. Не иначе Нинка нашла-таки себе кавалера. И явно при деньгах. Иначе чем объяснить такое преображение? Ну и хорошо, наконец-то на ее улице праздник. Странно только, что она до сих пор не похвасталась Марине своим романом. Марина улыбнулась и пошла по дорожке к погребку.

Сергей сидел за их любимым столиком, перед ним стояла тарелка с остатками цыпленка табака и другая – с салатом «Цезарь». На противоположном конце стола дымились только что принесенные крылышки.

– Привет! – Марина обняла мужа. – Я такая голодная, что готова тебя съесть. Где, кстати, мое пиво?

– Сейчас принесут. – Марина заметила, что вид у Сергея какой-то неловкий.

– Ты мне не рад? – Она шутливо уперла руки в боки.

– Ты что, зая? Я тебе всегда рад. Я просто… просто удивляюсь, откуда у тебя силы на все это… на крылышки, на пиво. Ты просто непостижимая женщина.

– Да, я такая. – Марина поцеловала его и села за стол.

От крылышек шел вкусный и крепкий аромат. Официант принес на подносе пиво, открыл бутылку, налил в высокий бокал бордовую жидкость. Марина сделала глоток, за ним другой. Сергей смотрел на нее молча, в глазах его было странное выражение.

– Ну что? Что ты так уставился? Ну люблю я пиво, особенно фруктовое, ты же знаешь. – Марина залпом выпила весь бокал. В ушах приятно зашумело, руки и ноги стали теплыми. – Хочу еще!

– Зая, мне кажется, это перебор. – Сергей кисло улыбнулся и встал.

– Ты куда? – удивилась Марина.

– Мне надо идти. Я же говорил тебе, что тороплюсь.

– Но я еще не съела крылышки! Сереж! – Марина капризно надула губки. – Это, может быть, наш с тобой последний раз в кафе. Когда теперь мы так посидим?

– Мариш, ты пьяная. – Сергей мягко щелкнул ее по носу.

– Ну и что, что пьяная? Зато мне хорошо! Ты не представляешь, что это такое – сидеть в кабинете у Ковалева. Смотреть на его красную физиономию, на эти глаза… бррр… – Марина театрально поежилась. – Нет, я положительно заслужила еще пива!

– Зая, милая, мне некогда. Или поехали, я тебя быстро отвезу домой, или… – Сергей развел руками.

Марина откинулась на спинку тяжелого, деревянного стула.

– То есть ты не даешь мне даже чуть-чуть расслабиться?

– Прости. Расслабишься дома. У нас есть остатки коньяка.

– Я не хочу коньяк! Я хочу пиво! – Марина сердито закусила губу.

– Ты идешь? – Сергей взял с соседнего стула борсетку.

– Нет, я остаюсь! – проговорила Марина с вызовом.

– Ну хорошо. Если что – звони. На метро не езжай, вызови такси.

– Спасибо за заботу, любимый. – Марина послала Сергею воздушный поцелуй.

Он хмыкнул и пошел к выходу. Марина жестом подозвала официанта.

– Пожалуйста, еще пива.

– Будет сделано. – Тот улыбнулся.

Через пять минут перед ней стоял новый бокал. Марина макала крылышки в соус, потягивала пиво и чувствовала невероятное наслаждение. Шум в ее голове усилился, ей стало легко и весело. Даже Ковалев перестал казаться отвратительным варваром. Она вспомнила его последний, печальный взгляд и ухмыльнулась.

– Что, красномордик, тебе тоже бывает несладко? Небось, живешь один. Какая девушка уживется с таким солдафоном?

Марина говорила сама с собой, не стесняясь окружающих ее посетителей. Она уже была сильно пьяна. Ее начало слегка подташнивать. Глаза слипались. Крылышки она не доела, и официант унес тарелку.

– Может быть, вам принести чашечку ко– фе? – спросил он Марину сочувственно, видя, как ее развезло.

– Нет, спасибо, дайте счет. – Она вдруг почувствовала тревогу и тоску.

Почему она тут одна? Где Сергей? Зачем он бросил ее в таком состоянии? А она? Что она наговорила ему?

Марина быстро расплатилась и вышла на улицу. Дул прохладный ветерок. Ее голые плечи озябли и покрылись мурашками. Такси не находилось так долго, что Марина уже отчаялась вызвать машину через свое любимое приложение. Наконец подъехал белый «Киа Риа». За рулем сидел пожилой седобородый кавказец.

– Вах, какая дэвушка! – Он галантно отодвинул переднее кресло и удобно откинул спинку. – Присаживайтесь. Вам холодно? Я могу печку включить.

– Включите, – попросила Марина и покосилась на шофера с опаской: как бы этот седобородый аксакал не увез ее куда подальше.

Однако опасения ее оказались напрасны. Через пятнадцать минут бородатый остановился возле ее подъезда.

– Всэго хорошего, красавица! – Он улыбнулся, демонстрируя невероятно белые и крепкие зубы, явно не импланты, а собственные.

Марина поблагодарила его и пошла к двери. Она долго не могла попасть ключом в замочную скважину. Ее знобило, от крылышек началась изжога. Наконец она зашла в квартиру. Прихожая была темной. Марина щелкнула выключателем и оглядела пустую вешалку. Неужели Сергея до сих пор нет? Куда он делся? И что это за бесконечная работа в области, длящаяся до позднего вечера?

Марина сняла босоножки, прошла в гостиную и без сил опустилась на диван. Хмель постепенно проходил, и ее одолевали грусть и хандра. Скоро, очень скоро они с Сережкой расстанутся. Она не представляла себе, как будет без него. На протяжении всех семи лет их брака они практически никогда не оказывались врозь и не разлучались более чем на сутки. Кто будет заботиться о нем, кормить? Нонна старая, больная, да и Сергей отвык от ее стряпни. А главное – как он обойдется без женщины?

Этот вопрос беспокоил Марину вот уже целую неделю. Она боялась себе в этом признаться, гнала прочь неприятные мысли, но они упорно возвращались вновь и вновь. Сергей огромное значение придавал близости, и Марина никогда не отказывала ему в этом. Даже если болела и неважно себя чувствовала – даже тогда она старалась надолго не оставлять мужа на голодном пайке. Марина стеснялась поговорить с Сергеем напрямую и обсудить с ним этот щекотливый вопрос. Конечно, ей будут положены свидания. Но их будет крайне мало. А все остальное время?

Марина сердито мотнула головой. О чем она думает? Ей нужно собрать волю в кулак и приготовиться к тяжелой жизни в заключении. А она заранее ревнует мужа к несуществующим соперницам. В конце концов, как же выходят из положения те женщины, которые вынашивают ребенка, и врачи велят им лежать всю беременность и вообще не шевелиться?

За дверью послышались шаги. Марина поспешно вскочила, но шаги удалились в соседнюю квартиру. Нет, это ни в какие ворота не лезет. Уже восемь, а его все нет. Марина набрала номер мужа. Опять гудки. С каких это пор он перестал сразу брать трубку? Она в сердцах сбросила и снова нажала на прием.

– Да, Мариш. Прости. Не мог подойти. У нас совещание.

– Ты на часы смотрел? Без пяти восемь.

– Какое это имеет значение? У нас проблемы. Мы срываем сроки, думаем, как выйти из положения.

– Может, хватит думать, особенно накануне того, как жену должны посадить в тюрьму?

Марина была вне себя от гнева. Никогда она не позволяла себе говорить с Сергеем таким тоном. Но сейчас ее точно прорвало.

– Тихо, Зая, не кричи. Тебя слышно. Я здесь не один. Ты добралась до дому?

– Давно. Когда ты приедешь? – Она немного успокоилась, но все равно ее трясло от злости.

– Скоро. Через час. Или чуть позже. Ты держись, отдыхай.

– Еще чего! Я тебя дождусь.

– Ну как знаешь. Целую. – Он отключился.

Марина пошла в спальню и переоделась в домашнее. Поставила чайник. Заварила свежий, ароматный чай. Сделала себе бутерброд с ветчиной и села на свое любимое место у окна. Приятные мелочи – красивый стеклянный бокал, стильная салфетка на столе, только что распустившаяся оранжевая орхидея на чисто вымытом подоконнике, уютный розовый светильник под потолком – все вдруг показалось ей таким важным, грозящим в одночасье исчезнуть и перестать существовать. Почему мы мало ценим эти прекрасные мгновения покоя и неги, вечно суетясь и спеша куда-то, считая остановку едва ли не катастрофой, почему не радуемся расцветшему цветку, солнечному зайчику, пробившемуся сквозь шторы, подсохшей лужице на тротуаре, весело пускающему пар чайнику?

Теперь, когда вокруг все грозило стать серым и безрадостным, Марина особенно остро почувствовала тоску по разноцветному миру. Она осторожно дотронулась до лепестка орхидеи – он был нежным и прохладным на ощупь. Марина постаралась запомнить это ощущение прохлады и свежести. Оглянулась вокруг, впитывая в себя все многообразие красок, милые, домашние запахи и звуки.

Снова послышались шаги на площадке. В замке заскрежетал ключ.

– Зая!

Марина вскочила и бросилась в прихожую. Молча повисла у мужа на шее.

– Прости меня! Прости, пожалуйста.

Он обнял ее и прижал к себе.

– Зая, милая, за что извиняешься? Ты что? Что с тобой?

– Ничего. – Она плакала и смеялась одновременно. Волосы ее растрепались и упали на побледневшие щеки, в мокрых глазах плескались нежность и отчаяние.

– Солнышко мое, ну успокойся. – Сергей поднял Марину на руки и понес в спальню.

– Не смей забывать меня! Слышишь, не смей! – Она покрывала его лицо страстными поцелуями.

– Я и не думал тебя забывать.

– Думал, думал! Ты думаешь не обо мне, а о чем-то другом. О своей дурацкой работе! Ненавижу ее!

– Девочка моя, ты просто устала. Слишком сильное напряжение за последнее время, стресс. Увидишь, мы все преодолеем. Все будет хорошо.

Он баюкал, как ребенка, тихо и ласково похлопывая по спине. Постепенно ей стало тепло и уютно, веки отяжелели, комната стала уплывать, а с нею и все мысли, тяжкие и горькие. Наступили сладкое забвение и долгожданный покой.

Суд пришелся на самую середину июня. День выдался чудесный, солнечный, ясный. Свежий ветерок нежно колебал юную зелень, на небе не было ни облачка. Однако Марине было не до того, чтобы наслаждаться погодой. Ночь накануне она провела без сна, и с утра у нее нещадно болела голова.

Едва они с Сергеем проснулись, начался бесконечный телефонный трезвон. Звонили мать, Нонна Терентьевна, Алексей Михайлович, Нина, коллеги Сергея по работе. Даже Мишка Смирнов, и тот умудрился позвонить и сказать:

– Мариш, я непременно приду. Непременно. Держись.

Марина, морщась от боли, выпила одну за другой две таблетки анальгина. Ей хотелось лишь одного – чтобы этот день уже прошел и все оказалось позади. Они с Сергеем завтракали молча, каждый погруженный в свои мысли.

– Зая, опаздываем. – Сергей кивнул на часы.

– Сейчас. Кофе допью, и идем.

Марина, обжигаясь, допила кофе и пошла собираться. Тщательно навела макияж, так же тщательно причесалась. Несколько раз перекрасила губы. Глянула в зеркало – на нее смотрело бледное, напряженное лицо, брови страдальчески сдвинуты, под глазами тени. Марина не к месту вспомнила знаменитую картину Сурикова «Боярыня Морозова». Там героиню везут в ссылку. А она-то чего так сдрейфила? Никто ее казнить не собирается. А за проступки свои нужно отвечать. Марина выпрямилась и гордо вскинула голову. Посмотрела в зеркало еще раз – ну вот, уже лучше.

– Мариша! – крикнул из прихожей Сергей.

– Иду!

Она вышла в коридор. Он стоял уже обутый, с борсеткой в руке.

– Выглядишь просто супер. – Он оглядел ее с ног до головы, в глазах его было восхищение.

– Стараюсь. – Марина сделала попытку улыбнуться, однако губы не вполне слушались ее.

– Присядем на дорожку, – сказал Сергей.

Они присели на тумбу для обуви.

– Теперь идем.

Время было удачным – час пик уже прошел и основной поток машин успел рассосаться. Сергей и Марина доехали до здания суда за каких-то пятнадцать минут. В вестибюле их уже ждали Алексей Михайлович и родители Марины.

Мать сразу бросилась обнимать дочь. Отец и адвокат стояли в стороне и о чем-то вполголоса разговаривали.

– Главное, держись, – говорила мать быстрым, сбивчивым полушепотом, при этом суетливо поглаживая Марину по плечу. – Держись, что бы ни случилось. Помни, мы, женщины, народ сильный, мы все можем. Больше, чем мужчины. «Зачем она сейчас об этом говорит?» – с тоской подумала Марина.

Ей вдруг ужасно захотелось, чтобы отец подошел и просто постоял с ней молча какое-то время. Точно услышав ее мысли, тот кивнул Алексею Михайловичу и направился к ней.

– Девочка моя. – Она заметила, что подбородок его дрожит.

Марина поцеловала его в колючую, пахнущую одеколоном щеку.

– Леша сделал все, что мог. Остальное в руках Господа Бога. – Отец прижал Марину к себе и на мгновение затих.

Так они стояли минуту или немного больше.

Постепенно в вестибюле собирался народ. Приехала Нонна Терентьевна, суетливая, бледная, с трясущимися губами. Сергей отвел ее в угол и усадил на банкетку. Она сидела молча, то и дело прикладывая к глазам платок.

Наконец всех позвали в зал. Марина увидела Анну Гальперину, та сидела в первом ряду, на ней было длинное, свободное трикотажное платье, скрывающее полноту, пегие бесцветные волосы небрежно заколоты в подобие пучка. Рядом с ней сидела тоненькая, миловидная девушка лет 20, дочь. Анна скользнула по Марине равнодушным взглядом и уставилась куда-то в сторону.

Марину усадили на скамью подсудимых, рядом сел Алексей Михайлович. Она окинула глазами зал. Сколько знакомых лиц! Вон Мишка Смирнов, машет ей рукой, вон Ольга Тимофеевна, и даже в конце, на последнем ряду, сам профессор Величевский. Надо же, не поленился приехать из своего Южного Бутова!

Марина перевела взгляд в сторону и увидела Нину. Рядом с ней сидели Сергей и Нонна Терентьевна. Нина поймала Маринин взгляд и послала ей воздушный поцелуй. Сергей молчал, вид у него был серьезный и сосредоточенный. Нонна что-то все время шептала ему на ухо, а он морщился и отмахивался от нее.

Через ряд от Нонны и Сергея сидели Маринины родители. На отца больно было смотреть – плечи поникли, весь седой, глаза красные и воспаленные. Мать выглядела лучше: как всегда, накрашенная, тщательно причесанная, слегка экзальтированная, но в целом спокойная.

Пришла судья, полная пожилая женщина в очках с лицом усталым и добродушным. При взгляде на нее у Марины немного отлегло от сердца. Может, она пожалеет ее, войдет в ее положение?

Суд начался внезапно и буднично. Судья вещала ровным монотонным голосом. Выступил прокурор. Потом свидетели. Затем пришел черед Алексея Михайловича. Он подробно зачитал характеристики, данные Марине с места работы, несколько раз повторил, что она опаздывала на прием к врачу, не обошел вниманием кусты на обочине, нарушающие нормальный обзор. Упомянул он и о том, что Марина готова выплатить семье Гальперина денежную компенсацию.

Прокурор требовал два года колонии общего режима, Алексей попросил срок ополовинить и заменить на условный.

В общем, все шло так, как и предполагалось. В зале было невероятно душно, и Маринина голова, успокоившаяся было от таблеток, разболелась вновь. Кто-то распахнул окно, и в помещение ворвался свежий ветерок. Послышались шепот, шорох, кашель.

Слово предоставили Анне. Она тихо, себе под нос, пробормотала, что не знает, как жить после смерти мужа. Что он не собирался умирать, а, наоборот, надеялся поправиться. Ее тут же перебил Алексей Михайлович, предоставил суду письменное заключение врачей, в котором черным по белому было сказано, что их пациент неизлечим. Анна кусала губы, моргала редкими белесыми ресницами, по залу несся сочувственный шепоток. Наконец она села, и дочь стала гладить ее по плечу.

Слово дали Марине. Она, стараясь говорить спокойно и четко, сказала, что полностью признает свою вину, что в тот день спешила, забыла дома гарнитуру. Попросила прощения у Анны и ее детей, подтвердила, что готова предложить ей в качестве компенсации ту сумму, о которой только что говорил адвокат.

Судья слушала и кивала. Очки ее запотели, и она то и дело протирала их платочком.

– Суд удаляется для вынесения приговора.

Марина села, поправила волосы и тут увидела в конце зала, у самой двери, Ковалева. Черт его сюда принес! Она могла поклясться, что полчаса назад его там не было. Решил насладиться ее позором, послушать приговор? Марине страстно захотелось его разочаровать. Пусть видит, что она совершенно спокойна и хладнокровна, пусть не думает, что она будет рыдать и заламывать руки. Марина выпрямила и без того безупречно ровную спину, надела на лицо гордое и даже слегка надменное выражение и отвернулась от Ковалева в сторону.

Вернулись присяжные и судья.

– Тихо. Оглашается приговор по делу Красниковой Марины Владимировны…

В ушах у Марины гулко запульсировала кровь. Дышать стало тяжело, руки оледенели и взмокли. Однако она продолжала стоять, не шелохнувшись, все так же выпрямившись, глядя прямо перед собой.

– Суд присяжных признал Красникову Марину Владимировну виновной по статье 109 УК РФ «причинение смерти по неосторожности» и, учитывая смягчающие обстоятельства, положительные характеристики с места работы и отсутствие предыдущих судимостей, приговаривает ее к 2 годам заключения с отбыванием срока в колонии общего режима. Приговор может быть обжалован в течение двух недель.

Зал взорвался гулом. Марина продолжала стоять, ей показалось, что она окаменела. Плечи и спина, точно каменные, скулы неподвижны, даже глазные яблоки застыли и не шевелятся.

– Доченька! – Это выкрикнул из зала отец.

Он вскочил с места и протянул руки к Марине. Мать удерживала его за плечи. В голос рыдала Нонна Терентьевна. Сергей, бледный и растерянный, тоже встал и смотрел на Марину отчаянным взглядом. Она помахала ему рукой и попыталась улыбнуться, но губы словно судорогой свело.

– Зая! Я тебя люблю. Слышишь, милая, все кончится. Все пройдет! Держись! – Он говорил тихо, но Марина отчетливо слышала каждое слово, несмотря на то что в зале было шумно.

– Марина, мои глубокие сожаления. – Алексей Михайлович сжал ее руку и слегка поклонился. – Все-таки срок небольшой. Можно будет выйти по УДО. И я еще надеюсь на апелляцию.

– Апелляция, да. – К Марине наконец вернулась возможность шевелить губами. – Да, хорошо, спасибо. Я буду ждать.

– Мы будем на связи. Я скоро с вами встречусь. Принесу все необходимое. Не переживайте, это хоть и тяжелое испытание, но недолгое. Берегите себя.

К Марине подошли двое конвоиров.

– Идемте с нами.

– Прощайте. – Марина кивнула адвокату.

– Нет, до свидания!

Он отошел в сторону. Перед тем как выйти из зала, Марина не удержалась и посмотрела вдаль, туда, где стоял Ковалев. Он был на месте. Глядел на нее, слегка прищурившись, скрестив руки на груди. Марина вскинула голову и двинулась вслед за конвоиром.

Коридор был длинный и узкий, он вился змеей, заворачивая то влево, то вправо. Марина шла впереди, за ней один из охранников. Гулко цокали шаги. Ее привели в какую-то комнату, где усатая тетка в форме заставила ее раздеться, поднять руки, раздвинуть ноги, долго шарила по ее телу цепкими и равнодушными пальцами. Затем ей разрешили одеться и приказали сдать все ценные вещи и украшения. Телефон тоже велели сдать.

– Как же я свяжусь с родными? – попробовала возразить Марина.

– А зачем связываться? – усатая пожала плечами. – Пусть привозят передачи. Напишите им, что нужно.

– Но адвокат… он должен подать на апелляцию…

– Адвоката пустят. Вам сообщат.

Марина поняла, что дальнейшие вопросы бесполезны, и замолчала. После досмотра конвойный повел ее по тому же коридору в камеру. Тоскливо и натужно запела тяжелая железная дверь.

– Вперед, – коротко скомандовал конвоир.

Марина шагнула в холодный полумрак. Дверь снова заскрипела, на той же унылой ноте. И стало тихо. Под потолком тускло горела единственная лампочка, освещая стоящие по бокам комнаты кровати. Их было шесть. Четыре занятые, две пустые. Марина машинально двинулась к той, что была ближе к окну. Подошла, кинула на железную сетку выданную ей скатку.

– Ну привет, красотка, – раздался сбоку густой и сочный бас. Мужской бас.

Марина вздрогнула и обернулась. Напротив, на кровати, сидела необъятных размеров тетка. Лицо ее было синюшно-багровым, жидкие волосы на голове сколоты в дульку, в крошечных глазах-щелках светилось любопытство.

– Здравствуйте, – тихо поздоровалась Марина.

– Как звать? – Толстуха колыхнула мощными грудями под фланелевой рубахой.

– Марина.

– Я Люба. Это вот Сонька. А там в углу Марь Иванна.

Марина посмотрела в угол и увидела сухонькую старушку. Та глядела на нее добрыми, выцветшими голубыми глазами и улыбалась губами-ниточками.

– За что тебя? Какая статья?

– 109.

– Тью, – присвистнула Люба и снова колыхнула бюстом. – Кого ж ты замочила? Хахаля небось? Изменял?

– Да вы что? – Марина аж поперхнулась и закашляла.

– Нет? – Толстуха пожала плечами. – Ну, значит, не угадала, обычно по неосторожности так и бывает. Либо пьет мужик и бьет почем зря. Баба, чтоб защититься, возьмет, к примеру, ножик или тяпку для рубки мяса. Да и хрясь его промеж глаз. А ты чего ж?

– Человека сбила. На машине. Не увидела, как он на дорогу вышел.

– Как же не увидела, милая? – вступила в разговор Марь Иванна. – Разве ж вас этому не учили, когда корочку выдавали в етой… в автошколе?

Она приосанилась, довольная тем, что выговорила сложное словосочетание.

– Он неожиданно выскочил, из-за кустов. Словно прятался там.

– Ну да, держи карман, – встряла Сонька, красивая, черноволосая деваха, прохожая на цыганку. – Прям сидел он там, бедолага, в кустах, и ждал, пока ты проедешь на своем авто. Небось, неслась как полоумная. Все вы на машинках своих дорогущих лихачите, как последние гниды. Все вам похвастаться хочется, мол, вон какая у меня тачка, летит, как ветер. А потом – кирдык, и нету человека. Или прохожего сбил, или на встречку вылетел и в лоб кого-нибудь долбанул.

– Я не лихачила, – тихо, но твердо проговорила Марина. – Он действительно вылетел ко мне под колеса.

– А если сам виноват и сам вылетел, чего ж тебя тогда сюда, к нам? – Сонька презрительно скривила полные, сочные губы.

– Правда, за что? – поддержала ее Люба.

– Это случилось в месте, где была ограничена скорость. Я ехала немного быстрее. И еще… по телефону говорила. Но даже если бы и не говорила – все равно мне было не затормозить так быстро. Он точно выпал на дорогу.

– Вот врет, не краснеет, – все так же презрительно протянула Сонька. – Все они такие, эти мажорки.

– Я не мажорка. – Марина вдруг вспомнила Ковалева, и ее переполнила ненависть. – Я не мажорка! – повторила она громче. – Я просто ехала и говорила с подругой. Ее бросил очередной мужчина и она страдала. А этот… этот дурень вдруг выскочил на проезжую часть.

– Друзьям помогать, это по понятиям, – с долей уважения произнесла Люба. – Ладно, девки, не базарьте. Сколько дали?

– Два года.

– Тьфу. – Люба смачно сплюнула на пол. – Это ж разве срок? Ерунда одна. Вот мне десятку впаяли. И Соньке восемь годков. Марь Иванне, той поменьше – пять. Так что ты тут у нас одна такая, в шоколаде. – Люба расхохоталась басом.

Марина хотела расстелить постель, но взгляд ее невольно упал на последнюю занятую койку, в самом углу, у отхожего места. На ней, отвернувшись к стене, лежала худенькая фигурка, завернутая в серое шерстяное одеяло. Марина вопросительно посмотрела на Любу. Та слегка наклонила голову.

– Эту лучше не трогай. Смурная она, психанутая. С ней каши не сваришь.

– Как ее зовут?

– Танька. Танька-балерина.

– Почему балерина? – удивилась Марина.

– Потому, – отрезала Люба. – Танцевала она где-то. То ли в театре, то ли в клубе. Там и встретила его.

– Кого?

– Хахеля своего. Который мозги ей делал, а после, как залетела она, лыжи навострил и слинял.

– Бросил ее? – с невольным сочувствием спросила Марина.

– Понятное дело, бросил.

– И что? Она его… того? – шепотом поинтересовалась Марина.

– Не его, – так же понизив голос, сказала Люба.

– А кого? – Марина почувствовала внезапный ужас.

– Ребеночка она того. Задушила мальчонку. Говорит, танцевать больно хотела. А с дитем не потанцуешь. Говорю же, психанутая. – Люба покосилась на Танькину койку и дернула плечом.

Марина молчала, пораженная тем, что услышала. Задушить младенца, которого сама родила? Это же в голове не укладывается. Что должно твориться в душе у этой несчастной Таньки?

– Ты стелись давай, – проговорила своим густым басом Люба и зевнула. – Тут подъем раненько, потом не поспишь. Да и привыкай, в лагерь отправят, вставать будешь в полшестого, и на работы.

– А скоро ль отправят? – спросила Марина, раскатывая матрас.

– Кого как. Меня на следующей неделе. Соньку обещали послезавтра. А Марь Иванна еще побудет с тобой. Про Таньку ничего не скажу, не знаю. Ложитесь, бабы, приятных вам сновидений. Сонька, выруби лампу.

Сонька послушно повернула щербатый выключатель, и в камере стало темно. Марина наконец постелила белье и улеглась под колючее одеяло. Вокруг было тихо, только Марь Иванна бормотала молитву, да поскрипывали пружины кровати под мощным телом Любы.

«И это теперь будет моей жизнью, – подумала Марина с невероятной горечью и безнадегой. – Ни платьев, ни причесок, ни салонов красоты. Ни белых мраморных институтских ступеней. Ни тихих посиделок с Сережей на кухне. Ничего. Только сырость каменных стен и эти лица, опухшие, бессмысленные, грубые голоса, равнодушие и мрак». Она пыталась уговорить себя, что два года – это чрезвычайно малый срок, они быстро пролетят, и она вернется к нормальной жизни. Возможно, ее даже снова возьмут в институт. И маленького они с Сережкой сделают, обязательно, какие ее годы…

Однако, несмотря на эти утешения, сердце Марины рвалось на части. Она представляла себе Сергея, одного в квартире. Вот он кипятит чай, садится у окна, обхватывает голову руками. Как теперь жить им – в разлуке, в одиночестве, не видя, не слыша друг друга? Телефон у нее отобрали, и теперь все разговоры будут только с разрешения начальства и строго регламентированы. Да еще в присутствии соглядатаев. Остается слабая надежда на апелляцию, но Марина уже не верит в нее…

Кровать в дальнем углу тихонько скрипнула. Марина открыла глаза. Мимо нее, точно тень, кралась хрупкая, почти бесплотная фигурка. Танька. Чего ей не спится?

– Че бродишь, полуночница? – грубо рявкнула Люба и громко зевнула. – Параша чай рядом, куда прешься?

Танька ничего не ответила, дошла до двери и села у порога, обхватив руками тонкие коленки. Марине вдруг стало жаль ее. Пол ледяной, застудит все себе внутри. Она потихоньку встала и подошла к сидящей на полу девушке.

– Зачем ты так? Нужно спать. Иди ложись.

Она дотронулась до Танькиной руки – та была как лед.

– Оставь ее, – сонно пробормотала Люба. – Не видишь, полоумная она. И как только ее в дурку не упекли, не пойму. Не место ей здесь.

– Идем, – повторила Марина, пропустив сквозь уши совет Любы. Она потянула девушку за руку, и та поддалась, медленно встала на ноги. Даже в темноте Марина видела, как она дрожит, у нее зуб на зуб не попадал. – Идем. Ты ляжешь и уснешь. Вот так. – Она, как ребенка, отвела ее к кровати, уложила и подоткнула сбоку одеяло. Танька, продолжая дрожать, повернулась к стенке и затихла.

– Тоже мне, мать Тереза тут нашлась, – недовольно проворчала Сонька. – Не хватало еще розовых соплей.

– Заткнись, – коротко велела ей Люба.

– Господи милосердный, на все твоя воля, – пробормотала Марь Ивановна и в темноте перекрестилась.

Марина снова улеглась. Ей отчего-то стало легче и спокойней. Ее пальцы еще чувствовали холодное прикосновение Танькиной худой ладошки. Перед глазами стояло бледное лицо с огромными глазами, полными боли, и трясущимися губами. «Вот кто воистину несчастен, а не я, – подумала Марина. – У меня есть Сережка, есть любимая работа, родители, дом. У этой девочки – ничего, кроме страшного греха, который она совершила в минуту отчаяния». Она не заметила, как уснула, свернувшись клубочком под ужасным одеялом.

В шесть ее разбудил громкий окрик:

– Подъем.

Она на мгновение открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого света. Реальность показалась ей продолжением сна, ей захотелось немедленно проснуться у себя дома, в уютной и теплой спальне, под боком у Сергея. Однако резкие голоса Любы и Соньки окончательно уверили ее в том, что она не спит.

День тянулся долго и муторно. Делать было абсолютно нечего, кроме как слушать пустую и злобную болтовню сокамерниц. Из нее Марина, однако, узнала много интересного. Например, то, что тщедушная Марь Иванна сидит за наркотики. А также, что за определенную мзду один из конвоиров, Сашок, дает позвонить на пять минут. И много чего еще.

Она написала записку Сергею, в которой подробно перечислила, что ей принести, упомянув и деньги. Назавтра ей передали все, что она просила, кроме денег. Пришлось воспользоваться средствами Марь Иванны, которая великодушно предложила ей в долг. В тот же вечер сговорчивый Сашок принес Марине кнопочный телефон, и она дрожащими руками набрала Сергея.

– Зая! – Тот был вне себя от радости. – Как ты?

– Нормально. Пока все терпимо. Как у вас? Что родители, Нонна Терентьевна?

– Все переживают за тебя. Мы перезваниваемся каждый день. Адвокат твой уже подал документы на апелляцию. Тебя там не обижают?

– Нет. Все спокойно.

– Ты не мерзнешь? Не голодаешь?

– Нет, нет. Сережа, успокойся, меня кормят, и условия сносные. Нужны деньги, чтобы звонить. Узнайте, как их передать.

– Узнаем, зая! Не волнуйся.

– Я скучаю по тебе! – Марина глубоко вздохнула, чтобы не заплакать.

– И я скучаю, родная! Считаю дни до твоего возвращения.

«А ведь это идея», – подумала Марина. Закончив разговор с Сергеем, она начертила на листке бумаги нечто вроде календаря. Ровно 730 дней. Если каждый день зачеркивать одну из цифр, срок будет наглядно уменьшаться. И станет легче…

Нужно не сдаваться, ни в коем случае не превращаться в озлобленное, пустоголовое создание, лениво и покорно принимающее свою участь. Марина стала по утрам делать зарядку, а после завтрака переводила тексты из вузовского учебника, который передал ей Сергей, и читала в подлиннике Диккенса, чем вызывала непонятную и ужасную неприязнь Любы. Соньку через пару дней действительно отправили на этап, и место ее в камере заняла другая заключенная, Серафима. Она была значительно приятнее, чем Сонька, гораздо добрей и спокойней, но имела скверную привычку громко кричать во сне.

Спать стало невозможно, Серафима просыпалась по три раза за ночь, захлебывалась воплями, бормотала какую-то ересь. Марина терпела, стиснув зубы и накрыв голову тощей жесткой подушкой. Апелляция должна была прийти со дня на день. После нее – этап и колония.

Через неделю ее вызвали на свидание с Алексеем Михайловичем. При виде его, сияющего, как медный таз, у Марины с трепетом забилось сердце.

– Поздравляю! Поздравляю! Мариночка, я вас поздравляю!!!

Марина остановилась на месте, не решаясь сделать следующий шаг.

– Неужели… – Она не договорила.

Ноги ее ослабели, и она невольно ухватилась за спинку металлического стула, стоящего на пути к столу, за которым сидел адвокат.

– Срок скостили до года и пяти месяцев! Это победа! Подумайте, пять лишних месяцев! Это же огромная разница.

Марина почувствовала, как на плечи ей свалилась тяжелая глыба разочарования. В мечтах она уже нарисовала себе, как выходит из тяжелых железных ворот, ее встречает Сергей и все, все…

– Вы не рады? – Лягушачьи глаза Алексея Михайловича уставились на нее с удивлением и тревогой.

– Конечно, рада. – Марина сделала шаг и села. – Просто я… я надеялась…

Алексей Михайлович кивнул с пониманием.

– Милая, оправдательный приговор в этом случае из ряда фантастики. И так-то нужно благодарить судьбу. Они провели дополнительную экспертизу, которая показала, что уровень обзора действительно был сильно снижен. Но скорость-то… скорость остается превышенной на 10 км в час. И телефон…

– Да, ясно. – Марина вздохнула, пытаясь овладеть собой.

Значит, все-таки этап. Напрасно в самой глубине души она лелеяла призрачную надежду на то, что ее освободят. Теперь эта надежда умерла. Надо смириться. Переделать календарь на меньшее количество дней и вести его методично и строго.

– Куда меня отправят? – спросила она Алексея Михайловича.

Тот покачал головой.

– Это никому не известно. Но вы не волнуйтесь – колония общего режима сродни лагерному поселению. Там вполне нормальные бараки, похожие на общежития, восьмичасовой рабочий день, есть бытовые удобства, клубы для устройства досуга, библиотека. Короче, существовать там можно, главное, смириться с тем, что вы все время будете под надзором и с невозможностью побыть одной.

Марина слушала адвоката, а перед глазами у нее стояла белоснежное здание института. Никогда больше она не взойдет по мраморным ступеням, не откроет за железное кольцо тяжелую дубовую дверь. Незадолго до суда, когда она забирала в отделе кадров характеристики, Марину предупредили, что ее уволят. С судимостью в учебных заведениях преподавать нельзя. Методист, Григорий Ильич, сообщил ей это, чуть не плача – он очень симпатизировал молодой преподавательнице английского.

Что ж, вместо милой квартирки с персиковыми стенами – серый барак, вместо широких коридоров и сводчатых арок института – клуб, где поют, танцуют и вышивают крестиком такие, как Люба, Сонька, а теперь и она…

Алексей Михайлович не кривил душой, когда говорил Марине, что лагерная жизнь не так страшна, как кажется. Колония, в которую привезли Марину, считалась одной из старейших в области. Ее особенностью было то, что она предназначалась для впервые осужденных женщин. На территории помимо бараков располагались административное здание, столовая, клуб, санитарная часть, прачечная и свой собственный храм.

Вновь прибывших поместили на двухнедельный карантин в один из старых корпусов. Большинство же бараков было недавно отремонтировано, помимо спален в них находились помещения для приготовления пищи, душевые, комнаты отдыха и кладовые. Выйдя с карантина, немного осмотревшись и пообвыкнув на новом месте, Марина, к своему удивлению, поняла, что тут вполне можно существовать, если не нарушать режим и не слишком себя жалеть. Им с Танькой не удалось попасть в один отряд, хотя Марина просила об этом начальство. Танька по этому поводу очень страдала и проплакала всю ночь перед расселением. Она боялась, что, узнав, за что она осуждена, ее начнут травить или вовсе убьют. Марина утешала ее как могла, успокаивая тем, что они смогут видеться во время работы и вечером в клубе.

Начальницей отряда, в который попала Марина, была молодая женщина-майор, звали ее Ирина Святославовна Спиридонова. Ростом она была примерно с Марину, такой же комплекции, черноволосая, ладная, с холодными синими глазами. Марине она понравилась, но девчонки, которые жили в колонии давно, Спиридонову не любили.

– Слишком много о себе понимает, – сказала про нее боевая рыжая Шура, кровать которой стояла по соседству с Марининой. – Стерва, одним словом.

Была ли стервой Спиридонова или нет, неизвестно, но девчонки ее боялись. Хотя она редко повышала голос, но могла так посмотреть на провинившуюся, что у последней душа уходила в пятки. При этом синие глаза начальницы темнели от гнева и в них отчетливо читалась угроза. Спиридонова следила за дисциплиной в отряде, проводила поверки, занималась распределением свиданий и другой организационной работой. За бытовой порядок отвечала дневальная Люська – полная и близорукая женщина лет сорока с лишним, похожая на неуклюжего тюленя. Работу свою, однако, Люська знала хорошо – вовсю шмонала девчонок, заставляла по десять раз перестилать постель, безжалостно выкидывала из тумбочек неположенные вещи, требовала намывать пол до нереальной чистоты. Между Спиридоновой и Люськой существовала какая-то непонятная связь. Начальница наделяла дневальную почти неограниченными полномочиями, разговаривала с ней иным тоном, нежели с остальными заключенными, часто улыбалась и секретничала вполголоса. Причины такой симпатии молодой красивой женщины, к тому же наделенной властью, к возрастной, неопрятной и малообразованной зэчке никто не знал. Поговаривали, что Люська дальняя родственница Спиридоновой, и поэтому ее специально распределили именно в эту колонию. Однако факты эти были не проверены.

Большую часть отряда составляли совсем молодые девчонки, в основном сидевшие за наркоту. Марина в первые же дни пребывания в отряде наслушалась леденящих душу историй, которые повергли ее в изумление и трепет. Оказывается, можно было регулярно нарушать закон, даже не предполагая, что совершаешь противоправные действия. Тихая Даша, спавшая у окна, пыталась раздобыть какие-нибудь деньги для лечения больной сестренки. Она порылась в интернете и нашла, как ей показалось, вполне приличную работу курьера. График ей понравился, условия оплаты тоже. Она три месяца носила по заказчикам плотно запечатанные пакеты, нисколько не догадываясь, что возит по городу героин. Через три месяца к ней пришли из полиции и забрали в СИЗО. Другая девушка, Кристина, согласилась хранить у себя вещи своего парня. Парень благополучно исчез, а Кристина исправно держала у себя в кладовке большой облезлый чемодан и рюкзак, доверху набитый какими-то коробками и свертками. Посмотреть, что в них, она боялась – парень был крут на расправу и частенько поднимал на нее руку. Любимого Кристина не дождалась, зато вместо него к ней явились суровые мужики из отдела по борьбе с наркотиками. Рюкзак вскрыли – там оказался амфетамин. Марину поражала безграмотность и темнота этих девчонок. Все они были не москвички, без образования, едва окончили восемь классов. У всех поголовно родители пили или их вовсе не имелось, а вместо них были какие-то бабки и тетки. Только рыжая Шура отучилась в медицинском училище и даже успела поработать в детской больнице. Она единственная осознавала, на что идет, польстившись на быстрые деньги и связавшись с преступной шайкой, промышлявшей сбытом запрещенных психотропных средств.

На следующий день после приезда Марине разрешили позвонить домой. Мобильные телефоны были запрещены, но заключенные могли звонить по специальной карте или пользоваться видеосвязью. Марина попробовала вызвать по видео Сергея, но тот был на работе и видео включать отказался. Они беседовали по телефону. Марина вкратце описала ему обстановку, сказала, что все более или менее нормально, и спросила, когда он приедет к ней на свидание. Свидание нужно было обговаривать заранее, писать заявление на имя начальника колонии и ждать его одобрения, поэтому начинать всю эту волокиту следовало как можно раньше. Сергей в трубку осыпал Марину самыми нежными словами, но насчет приезда ничего конкретного не сказал.

– Зая, пусть лучше сначала приедут твои родители. Они очень скучают, им это просто необходимо.

– А тебе? – Марина покосилась на пожилую охранницу, стоящую поблизости. – Тебе необходимо? Или не настолько?

– Малыш, ну что за вопросы ты задаешь? Конечно, мне необходимо тебя видеть! Но подумай сама, как я буду выглядеть, если приеду к тебе на полчаса-час? Я должен точно знать, что свободен и располагаю временем. Пусть едут мать с отцом, они как раз разведают обстановку, а затем и я по горячим следам.

– Ладно, – скрепя сердце согласилась Марина и повесила трубку.

– Муж? – спросила охранница и зевнула.

– Муж.

– Муж объелся груш. Эх, сколько работаю здесь, одна и та же песня. Только вы, девки, сюда, мужики ваши налево. Звоните, сопли жуете, ждете их – а им-то плевать на вас. Вы для них никто, зэчки лагерные. – Она сделала пару шагов к Марине и доверительно зашептала ей на ухо: – Ты ему не звони часто-то, не балуй. Пусть потоскует. Не то только ты его и видела.

Марине стало так отвратительно и мерзко, что захотелось вцепиться в морщинистую физиономию охранницы. Как это унизительно, что твои разговоры с близким человеком слушают чужие, равнодушные уши. Она едва сдержалась и произнесла холодно и сухо:

– Мой муж не такой. Он не собирается мне изменять. Просто у него много работы.

– Знаем мы ихнюю работу. – Тетка ухмыльнулась. – Ладно, ты иди себе. А слова мои попомнишь еще. Иди.

Марина вышла из переговорной. На следующий день она позвонила матери и договорилась, что они с отцом приедут через три недели.

День в колонии начинался в половине шестого. Подъем, заправка постелей, водные процедуры. Затем отряды строились на поверку. Спиридонова по списку выкликала фамилии, а заключенные должны были сделать шаг вперед и назвать свои имя-отчество. Потом завтракали и шли на работу в швейный цех. Марина жала ногой на педаль, передвигала ткань вдоль лапки, а мысли ее были далеко-далеко.

Она думала о Сергее. Конечно, он прав, что хочет полностью освободиться, чтобы приехать к ней. Самое лучшее – долгосрочное свидание. Заключенным в колонии полагалось в год до шести краткосрочных (по четыре часа) и три-четыре долгосрочных свидания. Долгосрочные – те, которые длятся три-пять дней. И можно жить с близким человеком в специально отведенных для этого помещениях, проще говоря, домиках, которые оборудованы всем необходимым для семейной жизни.

Вот о таком свидании мечтала Марина. В самом деле, какой резон сидеть рядом несколько часов и даже не иметь возможности дотронуться друг до дружки. Несомненно, Сережка прав. Она нажимала себе педаль, ткань плавно плыла в ее руках, машинка тихо тарахтела. Шить Марина любила с детства, и восемь часов в цеху ее почти не утомляли. Она работала быстро и аккуратно, строчки у нее выходили ровными и красивыми, и вскоре мастерица стала ставить ее в пример всему цеху.

Так пролетели три недели. К Марине приехали родители. Они сидели в маленьком кафе, недавно открывшемся на территории колонии и специально предназначенном для свиданий. Ассортимент там был весьма скуден и неказист: чай, кофе, яичница-глазунья, жареная картошка и пирожки с капустой. Однако Марине было приятно находиться здесь после барака. Можно было бы вообразить себе, что она на воле, если бы не две женщины в форме и с оружием, стоявшие у входа.

Родители были счастливы и взволнованны. Мать то и дело щупала Марину за плечо, проверяя, не похудела ли она. Отец сиял и норовил пересказать все новости, которые произошли за время ее отсутствия.

– Представляешь, у Марковых дочка в институт поступила! Не в какой-нибудь, а в Бауманку! Сама, представляешь, без репетиторов! – Он смотрел на Марину, ожидая ее реакции. Та кивала и улыбалась. – А позавчера у нас в доме трубы стали менять. Капремонт.

Мать дергала его за рукав.

– Перестань! Какое ей дело до твоих труб и до Марковых! Мариш, расскажи лучше, как ты тут живешь?

– Ой, да как живу, – Марина невольно поморщилась. – Работаю целыми днями. По вечерам в клуб хожу.

– На танцы? – оживился отец и тут же, поняв, что сморозил чушь, хлопнул себя по лбу. – Ну да, какие тут танцы.

– Тут много кружков, – сказала Марина. – Даже хор есть. Я еще не выбрала, чем займусь. Может, буду плести макраме, или пойду учиться рисовать.

– Чего тебе учиться, если ты с детства отлично рисуешь! – высокомерно заметила мать.

– Ну, поучиться чему-то всегда неплохо. – Марина сделала небольшую паузу, потом спросила: – Мам, а как там Сергей? Вы звоните друг другу?

– Редко.

Мать опустила голову. У Марины защемило сердце.

– Почему редко?

– Сам он не звонит, а нам ему все время звонить неловко.

– Он просто очень занят. У него последнее время с работой какие-то неполадки.

– Возможно, – сухо проговорила мать, и Марине не понравился ее тон.

Она решила перевести разговор на другую тему:

– Ну а Нонна как? С ней-то, надеюсь, вы общаетесь?

Мать вдруг поспешно встала.

– Мне надо в туалет. Есть здесь туалет?

Она затравленно взглянула на Марину.

– Есть. Вон он, – удивленно проговорила та и указала на дверь с надписью «М» и «Ж».

Мать быстро удалилась.

– Она какая-то нервная в последнее время, – задумчиво произнес отец. – Все дергается, срывается по любому поводу. Наверное, из-за тебя переживает.

– Теперь-то уже чего переживать? – грустно усмехнулась Марина. – Надо принять все как есть.

– Ты мудрый человечек, – сказал отец с нежностью. – Мудрый и сильный. Я горжусь тобой.

Четыре часа пролетели незаметно. О Нонне больше не говорили, о Сергее тоже. Проводив родителей, Марина вернулась в отряд. Ей было тоскливо и тревожно. Помимо воли, вспоминались слова той противной тетки-охранницы. Почему Сергей так себя ведет? Мог бы позвонить родителям. Мог бы писать почаще, а он шлет одно письмо в десять дней. И когда его ждать, тоже неизвестно.

Эту ночь Марина провела в слезах. Она не плакала ни разу с тех пор, как ее вывели из зала суда и посадили в автозак. Ни разу – ни в СИЗО, ни во время этапа, ни тут в колонии. Слезы были горько-соленые на вкус, и Марина беззвучно глотала их, зная, что кругом чуткие уши.

Прошло еще недели две. Писем от Сергея больше не было. Передачи приходили лишь от родителей. Марина сделала несколько попыток позвонить мужу, но он не брал трубку. Особо часто звонить было нельзя, и она оставила эти попытки. Постепенно ее охватывало отчаяние. Она не могла ни есть, ни спать, ни работать. Когда в цеху во время перерыва к ней подходила Танька, Марина не замечала ее. Танька смотрела на нее своими огромными глазами, полными мольбы, но Марине было не нее. Она неотступно день и ночь думала о том, что же произошло. Отчего Сергей пропал? Может, с ним что-то случилось? Какая-то беда? Наверное, стоит позвонить Нонне? Или лучше родителям?

Пока Марина терзалась сомнениями, пришло письмо от матери. Оно было длинным и сумбурным. В нем она извинялась, что вела себя во время свидания как дура. Умоляла Марину не расстраиваться и не волноваться.

«Ты спрашивала, звонит ли нам твой муж. Я не могла тебе сказать правду в глаза. Не могла видеть твоих слез. Марина, я месяц назад видела Сергея. Он был не один. С ним была Нина. Да-да, твоя подруга Нина. Я приехала к вам домой, надеясь застать его там, потому что он не отвечал на звонки. Дело было поздним вечером. Я позвонила в дверь, и он открыл мне. Он думал, что это курьер из пиццерии. Он ждал пиццу. И пиво, и салаты. Он хотел закрыть дверь, но я не дала ему этого сделать и зашла в квартиру. Громко играла музыка. Под вешалкой в прихожей стояли женские туфли. Пахло женскими духами.

– Сереж, привезли? – раздался из комнаты голос, и в коридор вышла Нина. При виде меня она смутилась, покраснела и юркнула обратно в комнату, как мышь.

– Что это такое? – спросила я Сергея.

Мне хотелось кинуться на него и расцарапать ему физиономию.

– Что это? – кричала я, не помня себя. – Моя дочь в тюрьме, а ты водишь сюда баб! Да еще каких! Они же с Мариной подруги! Как тебе не совестно!

Он молчал, но оправдываться даже не думал. Раздался звонок в дверь – это пришел настоящий курьер. Сергей взял у него пиццу и остальные продукты, понес их в комнату. Я стояла посреди прихожей, как дура. Я думала о том, что тебе скажу. На послезавтра у нас с отцом были куплены билеты на поезд. Мы должны были ехать к тебе в колонию. Я заглянула в комнату. Твой муж и твоя подруга… они сидели на диване и целовались! Целовались! Они даже не посмотрели, ушла ли я. Я плюнула, выбежала на лестничную клетку и хлопнула дверью…

Я могла бы не описывать этого так подробно, но я подумала, что тебе надо это знать. Он не приедет к тебе, Марина. Твой Сергей – больше не муж тебе. Он подлый предатель. Ты не должна его прощать. Чем меньше ты будешь о нем думать, тем лучше. Папе я ничего не сказала – у него за то время, как тебя забрали, был еще один сердечный приступ. Прости, ради бога, прости меня. Твоя мама».

Марина читала письмо, и у нее земля уходила из-под ног. Письмо явилось объяснением всему. Всему, что происходило еще задолго до суда. Что началось сразу, как она попала в аварию. Сергей стал задерживаться на работе, хотя раньше приходил вовремя. Он начал переписываться в телефоне, постоянно получал эсэмэски, что-то строчил в ответ.

Тогда, возле погребка, Нинка встретилась Марине вовсе не случайно. Она шла от Сергея, поспешно убегала с места преступления. Он не хотел, чтобы Марина приезжала, но не мог ей запретить это сделать. Нинкины шмотки были куплены на деньги Сергея. И героем ее нового романа был не кто иной, как он! Из бара он поехал к ней и пробыл у нее до ночи. А потом клялся Марине в любви, обнимал ее и целовал…

Чем же Нинка купила его? Как умудрилась затащить к себе в постель? Она никогда не нравилась Сергею, он много раз говорил об этом Марине. Зачем она ему понадобилась? Понял, что будет тяжело без женской ласки? Два года одному – для него это слишком сложное испытание. Решил, что Нинка вполне подойдет для замены – все-таки не чужая. Другую еще поискать нужно, да неизвестно, какая она окажется – вдруг злобная и меркантильная. А Нинка неприхотлива – после всех ее разочарований она Сергею ноги готова целовать.

Марина сложила письмо в конверт и спрятала его в тумбочку. Поколебалась немного и достала оттуда телефонную карточку. Подошла к охраннице в переговорную:

– Можно позвонить?

Та кивнула. Слава богу, это была другая охранница, не та, что учила ее уму-разуму, когда она в прошлый раз говорила с Сергеем. Марина набрала номер. Прослушала вереницу длинных гудков. Не подходит. Значит, все правильно написала мама. Все так и есть. Она сунула карточку в карман и вышла в коридор. Там стояла другая охранница. Они повсюду, на каждом шагу. Невозможно нигде ни на минуту остаться одной, без присмотра. Невозможно окунуться в свою беду, оплакать ее, убаюкать. От этого можно сойти с ума.

Утром в воскресенье меня разбудил телефонный звонок.

– Володичка!

Это была бабуля Тоня. Я не узнал ее голоса, до того он был хриплый и надтреснутый.

– Бабуль, что случилось? Ты простыла?

– За земляникой вчера в лес ходила. Провалилась в овраг, ноги промочила, старая дура. Кхе-кхе… – Она закашлялась.

Кашель был скверный, сухой и надсадный. Я начал волноваться:

– Ба, ты температуру мерила?

– Мерила. Тридцать восемь с хвостиком.

– Это может быть воспаление легких. Так, лежи, не вставай. Я приеду сейчас. Молока горячего выпей и ложись.

Она в ответ что-то залопотала насчет моего выходного и того, что не хочет портить мне отдых.

– Слышишь меня? Лежать. Это приказ. – Я отключил вызов.

Нужно было ехать, и как можно быстрей. Бабуле Тоне в прошлом году исполнилось 86, возраст солидный. Пневмония в таком возрасте переносится скверно. Я наспех поджарил яичницу, выпил чаю и вышел во двор. Тут меня ждал неприятный сюрприз. Лобовое стекло моего «Форда» было сплошь в трещинах, боковое зеркало валялось на асфальте, разбитое вдребезги. Кто-то ночью постарался – то ли недоброжелатель, то ли просто въехали со всей дури и умотали. На всякий случай я оглядел машину – записки с номером телефона виновника нигде не было.

Я представил себе, сколько времени у меня займет поездка до сервиса, плюс ремонт лобовухи и покупка нового зеркала. Выходило как минимум часа два с половиной. Проще было доехать на электричке. Станция у меня под боком. До нее пешком минут десять. По дороге я забежал в аптеку, купил всяких порошков и микстур от кашля и пачку горчичников. Бабуля в детстве всегда лечила меня от кашля горчичниками – поставит на ночь, а утром, глядишь, грудь разложило, да и жар прошел.

Через каких-то полчаса я сидел в полупустом вагоне и с интересом смотрел в серое от грязи окно, за которым тянулись бесконечные бетонные стены, разрисованные разноцветными граффити. Стены сменились зелеными полями, затем еловым лесом, потом снова полями. Замелькали деревушки, одна, другая. Я сошел на тихой, утопающей в зелени платформе и в компании двух толстых теток, увешанных сумками, и бородатого мужичка с рюкзаком и удочками за плечами зашагал по узенькой тропинке, вьющейся в высокой траве.

Вот он, знакомый забор, старенький, но крепкий, его еще отец делал, так надежно, что никакое время ему не страшно. Я толкнул калитку, и она мягко поддалась. Дорожка, аккуратно выложенная плиткой, вела к крыльцу тоже старенького, но удивительно ладного и уютного дома. Окна с резными петухами украшали затейливые занавески. Я тщательно вытер ноги о коврик на крыльце и вошел в избу. Сразу меня окутал неповторимый и восхитительный запах детства. Пахло медом и молоком, земляникой, печным дымом. Бабуля лежала в кровати, до подбородка укрытая ватным одеялом и кашляла, кашляла.

– Володичка.

Я обнял ее и расцеловал.

– Там на столе в миске оладушки. В погребе творог свежий, утром брала у соседки. Ты с земляникой-то съешь…

Это она с температурой ухитрилась напечь оладий, да не чуть-чуть, а целую гору. Я вскипятил чайник, растворил порошки, сделал горячего молока с медом.

– Ты полежи, я за врачом схожу.

Она послушно кивнула. Доктор в деревне проживает на соседней улице. Старый, добродушный Михеич. Если кому нездоровится, все сразу бегут к нему. Михеич не знаком с УЗИ и КТ, он чует болезнь пальцами своих худых, костистых рук. Приникает ухом к груди больного, выстукивает допотопным способом, выщупывает и выносит вердикт. Вердикт этот всегда верный. Глядя на то, как Михеич колдует над своими пациентами, я всегда думаю, что неплохо бы его перебросить в московскую клинику – глядишь, меньше бы было в районе летальных исходов.

Я стучу в дверь Михеичу и молюсь лишь об одном – чтобы он не успел с утра надраться. Михеич, что греха таить, уважает самогон – это его единственное скверное качество. Однако оно сильно осложняет жизнь страждущим его помощи. Я стучу, и – о радость! – Михеич идет мне открывать. Я слышу тяжелые шаркающие шаги, Михеич ходит по дому исключительно в галошах на босу ногу. Лязгает замок.

– Володька! – Старик трясет жиденькой, клочковатой бородой. От него пахнет самогоном и квашеной капустой. – Ты чего это, с утра пораньше?

– Михеич, баба Тоня заболела. Кашляет, температура.

– Эк ее угораздило. – Михеич хмурит кустистые брови. – Ну пойдем, глянем.

Я жду, пока он натянет кирзовые сапоги и старый, обшарпанный рыбацкий плащ. С крючка в сенях он снимает тощую сумку, в которой у него лежат инструменты: стетоскоп, палочка для горла, грелка и прочая ерунда. Мы идем к нам во двор. Зайдя в избу, Михеич долго и тщательно моет руки в раковине – в позапрошлом году я провел бабуле Тоне водопровод в дом. Затем подходит к больной и приказывает:

– Раздевайся, Антонина.

Бабуля, охая и вздыхая, стаскивает с себя телогрейку и рубаху. Михеич слушает ее стетоскопом, потом просто ухом. Стучит ей по ребрам. Снова слушает. Кусает обвисшие усы.

– Нет, не пневмония это. Бронхит. Я травку дам, ее нужно заваривать и пить три раза в день.

– А горчичник? – спрашиваю я, радостный от того, что у бабули не воспаление легких.

– Горчичник на ночь можно, хуже не будет.

Бабуля одевается. Я благодарю Михеича, угощаю его оладьями и земляникой. Вижу, что он бы с удовольствием взял поллитровкой, но у бабули в доме спиртного не водится, а сам я не пью.

Проводив Михеича, я завариваю травку, настаиваю ее, процеживаю через марлю и даю бабуле. Потом варю обед – суп из картошки и макарон, котлеты из замороженного фарша. Бабуля ест мало, от жара у нее нет аппетита. Потом она засыпает, а я слушаю ее дыхание во сне и выхожу во двор.

Темно. Все небо усыпано яркими серебряными звездами. Пахнет яблоками и навозом. За забором слышен собачий лай. Я достаю телефон и звоню начальству с просьбой дать мне назавтра выходной в счет накопленных отгулов. Начальство злится, кричит, но разрешает явиться на работу во вторник. Я убираю телефон в карман джинсовки и долго сижу на крыльце, глядя на звездное небо. Я представляю себе, что звезды – это вовсе не маленькие далекие светила, а глаза тех, кто ушел от нас далеко-далеко. Оттуда, с неба, смотрят на меня глаза отца, глядят внимательно, замечая все, любую мелочь, каждый штришок.

А еще – я думаю о Марине Красниковой. Я думаю о ней каждый день, с тех пор как увидел ее. Интересно, как она? Осталась ли такой же гордячкой или ее сломали лагерные будни? Перед моими глазами встает ее лицо, каким было оно после прочтения приговора. Бледное, но совершенно спокойное. Высоко поднятая голова. Знала бы она, что снится мне почти каждую ночь…

Марина, Мариночка. Глаза-бирюза. Золотые веснушки на носу. Ты меня ненавидишь, и правильно. Поделом мне. Зато все по справедливости. Все по правилам. По чести. Черт бы побрал ее, эту честь…

К утру бабуле стало лучше. Она начала кашлять помягче, не так натужно, и жар спал. Я сварганил отличную глазунью с ветчиной и помидорами, и бабуля с аппетитом поела. После завтрака я дал ей выпить травы.

– Спасибо тебе, Володичка. – Голубые, слезящиеся глаза смотрели на меня с нежностью. – Если б не ты, померла бы…

– Я тебе дам, померла! – сердито ворчал я, а внутри меня тлел уголек тревоги.

Бабуля – единственный близкий человек, который есть у меня на свете. После смерти отца с матерью начали твориться всякие нехорошие дела. То она на подоконник встанет и стоит, глядит на двор, то украдкой веревку на шею примеряет. То купит в аптеке пузырек со снотворным и, закрывшись в ванной, подбрасывает его содержимое на руке.

Меня, двенадцатилетнего, тогда обуял ужас. Я боялся заснуть, все следил за матерью, мне казалось – вот закрою глаза, а проснусь, и ее уже не будет в живых. Я никому не говорил, что творится у нас дома, кроме Майи. Она приходила к нам, и тогда я мог хоть немного расслабиться и поспать. Как-то Майя сказала мне, что так больше продолжаться не может – мать надо показать врачу. Психиатру. Легко сказать – показать. А как? Она и слушать не хотела, чтобы идти к доктору. На все уговоры упрямо твердила:

– Я здорова!

И тут – о радость! – к нам приехала бабуля Тоня. После смерти отца она три месяца сидела у себя в деревне, ни с кем не общалась, почти не выходила из дому. И вот решилась, приехала. Бабуля сразу поняла, что дело труба. Через день к нам домой пришли двое дюжих мужчин. Они закрылись с матерью в комнате, о чем-то долго беседовали. Потом послышался ужасный крик. Это был даже не крик, а вопль раненого зверя. Бабуля поспешно схватила меня в охапку и утащила в соседнюю комнату, плотно захлопнув дверь. Когда минут через двадцать мы вышли в коридор, матери в квартире не было.

Ее положили в больницу. Надолго. Тогда я впервые услышал страшное слово «шизофрения». Его шепотом произнесла бабуля, когда говорила с кем-то по телефону. Бабуля осталась жить у нас дома. Она вставала с петухами, готовила, намывала полы, стирала и гладила мою одежду. Когда я просыпался, на столе в кухне меня неизменно ждало блюдо, полное румяных блинов, оладий или пирожков.

Бабуля умела не только потрясающе готовить и содержать дом в стерильной чистоте. Она неплохо разбиралась в математике и иногда помогала мне делать домашнее задание. Также она всегда знала, как правильно пишется то или иное слово, и ей не требовались для этого учебники.

Не скрою, я скучал по матери. Первое время все ждал, что ее выпустят из больницы, и она вернется домой. Прежняя, красивая, веселая и молодая. Но время шло, а ей становилось только хуже. Смерть отца погубила ее, лишила жизненных сил. Даже я стал ей не нужен. Она жаждала уйти туда, куда ушел ее любимый, и никакие лекарства не в силах были помочь ей.

И постепенно я привык. К бабуле, к ее тихому, ласковому голосу, к мягким рукам, к доброму, немного беззащитному взгляду. Я боялся лишь одного – что и она покинет меня, как отец и мать. Я берег ее, не давал поднимать тяжести, следил, чтобы она отдыхала, научился убирать квартиру. Летом она взяла меня в деревню, и там на воле и свежем воздухе я провел счастливых три месяца.

Так и повелось. Осенью и зимой мы жили в городе, а в конце весны съезжали в деревню. Мать умерла через четыре года. Я окончил школу, поступил в академию. Когда мне исполнилось восемнадцать, бабуля тихонько собрала свои вещи и уехала насовсем.

– Ты теперь взрослый, Володичка, не хочу тебе мешать. Живи один, ты все умеешь. А я всегда буду рядом. Если что, приеду. Или ты ко мне.

Соседи и друзья наши недоумевали: как можно оставить одного совсем юного мальчишку? Не ровен час, начнет водить компании, сделает из квартиры притон либо станет питаться в сухомятку и наживет гастрит. Но бабуля Тоня была мудрой женщиной. Она знала, что никаких компаний я водить не буду, а уж готовить я умел не хуже любой хозяйки.

Сначала она приезжала ко мне каждые выходные, потом раз в две недели, потом раз в месяц. Мы часто созванивались, я знал, что мог рассказать ей об всем, что меня интересует и волнует.

Последние годы бабуля Тоня сильно сдала. Согнулась, похудела. Стала часто болеть. Я в любое время срывался и ездил к ней. Предлагал взять к себе – но она категорически отказывалась. «Я в своем доме всю жизнь прожила, в нем и помру»…

– Поправляйся, бабуля, а я к тебе на неделе еще приеду, вечерком, после работы. Машину починю и приеду.

Я обнял ее, поправил подушку, одеяло и вышел из дому. Стоял жаркий июльский полдень. Я шел полем, и над моей головой роились разноцветные бабочки и голубые стрекозы. Пахло гречишным медом и клевером. Мне не хотелось ехать в Москву, тянуло снять рубашку и лечь в эту траву, подставив лицо под солнечные лучи. Нажариться как следует, и в речку. Она у нас в деревне маленькая, но удивительно чистая. И вода в ней студеная даже в жару.

Я два года не был в отпуске. Все были, а я нет. Понятное дело – им нужнее, у кого-то семья, дети, хозяйство, а я один, у меня ничего и никого. Вот и уступаю им свою очередь, а сам довольствуюсь поездками в деревню на выходных.

С этими мыслями я дошел до станции, купил билет и в ожидании электрички уселся на хлипкую, давно не крашеную лавочку с краю платформы. Вокруг собирался народ. Лето, все курсируют из деревни в город, из города в деревню. Мимо прошли две симпатичные загорелые девчонки в коротеньких шортах и солнцезащитных очках. Одна из них посмотрела на меня и улыбнулась. Я тоже ей улыбнулся и даже рукой помахал. Проехал пацан на велосипеде.

С противоположной стороны послышался гудок, и к платформе медленно подползла зеленая змея электрички. Из разъехавшихся дверей высыпала целая толпа. Я глянул в телефон – электричка в Москву должна была прийти через минуту. Эх, жалко уезжать…

Я с грустью и завистью посмотрел на разноцветный людской хоровод на соседней платформе и вдруг замер. Взгляд мой выхватил из толпы знакомую фигуру. Я привстал с лавочки.

Анна. Это была Анна Гальперина собственной персоной. В длинном, почти до пят, холщовом сарафане, в модной соломенной шляпке, с небольшим матерчатым рюкзачком за плечами. Я узнал ее почти сразу же, хотя выглядела она совсем не так, как раньше. Я хотел окликнуть ее, но вместо этого вдруг сорвался с перрона и кинулся к лестнице. Сбоку послышался свист – это шла электричка. Моя электричка. Но мне уже было все равно. Продираясь сквозь толпу дачников, я бежал вслед за Анной Гальпериной, прячась за чужими спинами.

Она пересекла дорожку, отделяющую насыпь от грунтовки, по которой ходили рейсовые автобусы и маршрутки, и встала под козырьком остановки. Я задержался неподалеку, приникнув к стене местного магазинчика. Вид у Анны был весьма вальяжный и довольный. Она достала из кармана телефон и принялась болтать по нему. Слов мне было не разобрать. Интересно, как ее сюда занесло? В гости к кому-то приехала? К родственникам? Но на допросах она говорила, что у нее нет родственников за городом и дети никогда не бывали на даче.

А может, у нее роман? Похоронила мужа и решила устроить личную жизнь? Пока я думал да гадал, подошел автобус. Анна залезла внутрь. Я дождался, когда автобус наполнится, и вскочил в закрывающиеся двери. Она ехала впереди, я сзади. Выглядывая из-за чьих-то плеч, я видел ее лицо – с тонко выщипанными бровями и сильно накрашенными губами. Я никогда не видел Анну с макияжем. Она была очень даже ничего, только слишком полновата на мой вкус…

Освободилось место, и Анна уселась у окошка, продолжая говорить по телефону. Мне было невыносимо жарко. Я вспотел и думал о том, что скажу начальству. Как буду оправдываться за прогул. Да и вообще, для чего я поперся за Анной? Какая мне разница, куда она ездит из Москвы?

Автобус со скрежетом затормозил. Толпа повалила к выходу. Анна продолжала сидеть. В салоне стало пусто. Я побоялся, что она заметит меня и узнает. Но она была всецело поглощена разговором. Я перевел дух, достал платок, вытер мокрое лицо.

– Котово, – крикнул водитель. – Выходит кто на Котово?

– Я! – Анна вскочила и двинулась к выходу.

Я встал у задних дверей в ожидании. Водитель открыл двери перед Анной. Только одни. Задние двери он решил не открывать. Я смотрел, как Анна, не торопясь, спускается с подножки. Ноги ее, обутые в серые мокасины, коснулись земли. Двери со скрипом начали закрываться. Я пулей пролетел через салон и, протиснувшись через них, выскочил из автобуса, больно прищемив плечо. Водитель громко выругался и дал по газам.

Анна уже шла по дорожке к виднеющемуся впереди перелеску. Я пристроился за ней. Мы миновали стройные ряды молодых елочек и вышли с другой стороны перелеска. Перед нами оказалась широкая улица, за оградой стояли дома, хорошие, все минимум по два этажа. Вдоль штакетника тянулась серая металлическая труба газопровода.

Нехилая, однако, деревня. И газ есть. Я продолжал преследовать Анну. Та сначала шла по центральной улице, затем свернула влево. Прошла пару участков и остановилась у коричневого забора из профнастила. Стащила с плеч рюкзак и достала из кармашка связку ключей.

Вот это да. Похоже, Анна пришла сюда вовсе не в гости. Словно подтверждая мои мысли, она по-хозяйски повернула ключ в замке и толкнула калитку. Взгляду моему представился симпатичный участок с ровным зеленым газоном, клумбами и цветниками, а также с парой теплиц. В углу участка высился двухэтажный дом из пеноблоков с красивой застекленной верандой. Больше ничего я рассмотреть не успел, так как Анна захлопнула калитку. Я отошел подальше от забора и задумался.

Откуда у Анны Гальпериной такой дом? Он стоит довольно дорого, миллионов шесть-семь, не меньше. Постояв еще немного, я подошел обратно к калитке и постучал. Ответом было молчание. Я стукнул сильнее. Послышался шорох травы. Калитка открылась, и передо мной появилась Анна. Она близоруко сощурила глаза, всматриваясь, и лицо ее побледнело.

– Вы?

– Я.

– Что вам надо?

– Вот, шел мимо, смотрю – знакомое лицо. Решил заглянуть в гости, узнать, как дела.

– Нормально все, – ответила она довольно грубо и хотела закрыть калитку, но я придержал ее руку и зашел на участок.

– Хорошенький домик. И участок ничего. Газом топитесь?

Она кивнула, хмурясь и переступая с ноги на ногу.

– Что ж, хорошее дело. А квартирку свою никак продали?

– Еще чего! – Анна посмотрела на меня с откровенной злостью. – Что я – сумасшедшая? Отсюда в Москву не наездишься.

– Это верно, – согласился я. – Может, пригласите на чашку чая?

– Мне некогда. Я тороплюсь. У меня дела.

Я пожал плечами:

– Раньше вы были более гостеприимны.

Она ухмыльнулась:

– То было раньше.

– А сейчас что изменилось? Откуда деньги на такую покупку?

– Вам-то какое дело? – сердито прошипела Анна.

– Вы правы, Анна Николаевна, никакого. Я просто спросил. Можете не отвечать.

Она нервно дернула плечом:

– Да ладно, я отвечу. Бабка у меня в соседнем селе жила. Умерла месяц назад. Деньги копила всю жизнь, вот, мне достались.

– Хорошая бабка. – Я усмехнулся. – Всем бы такую.

Анна взглянула на меня в упор. Она отлично понимала, что сказанное ею можно легко проверить. Но знала она также и то, что следствие по делу гибели ее мужа прекращено.

– Ладно, Анна Николаевна. Не буду вам мешать. Пошел я. Хорошего вам отдыха.

Анна вздохнула с явным облегчением:

– Спасибо.

– Не за что. Одно одолжение, будьте любезны?

Она поглядела на меня с тревогой:

– Какое одолжение?

– Дайте мне адресок вашей покойной бабушки.

Ее тонкие брови взметнулись наверх и сошлись над переносицей:

– Это еще зачем?

– Да, видите ли, хочу тоже прикупить себе домик. Думаю, то село будет как раз.

Несколько секунд мы буравили друг друга взглядом. Затем Анна криво усмехнулась:

– Вы ведь не успокоитесь, так? Будете копать, как крот.

Я кивнул.

– Село Верхнее Полозово. Бабку звали Галина Маякова.

– Благодарю. – Я слегка поклонился и вышел на улицу.

Калитка за мной захлопнулась. Я открыл расписание электричек. Так и есть, перерыв. Ну и достанется мне сегодня на орехи. Придется писать рапорт. Я медленно побрел по дороге обратно к перелеску, периодически оборачиваясь и посматривая на выглядывающий из-за забора дом Анны Гальпериной. Как она изменилась, совсем не похожа на ту несчастную, затравленную женщину, которая варила на тесной кухоньке последнюю сосиску. Неужели так бывает – сначала не везет так не везет, а потом вдруг жизнь поворачивается солнечной стороной. Умирают бабки, оставляют деньги.

В перелеске закуковала кукушка. Я невольно стал считать. Один раз, два, три… на четвертом она замолчала. Я тихо чертыхнулся и увидел автобус, подъезжающий к остановке. Следующий будет через час, не меньше. Я бросился бежать по тропинке. Кукушка над моей головой ожила и стала куковать снова. Она куковала и куковала, словно ее заело. Я слышал ее, влезая в салон автобуса. Это был тот самый автобус, который привез меня от станции. Я узнал его по скрипу дверей и по хриплому голосу шофера.

– Котово. Следующее Пеньки. Передаем за проезд.

Я нашарил в кармане какую-то мелочь, сунул ее в окошко и сел на то место, где сидела Анна. Автобус трясся и подпрыгивал, в окно нещадно палило солнце. Я ехал и думал о том, как кстати мне вчера ночью разбили машину. Невероятно кстати…

Марина решила больше не звонить и не писать Сергею. В самом деле, нужно иметь гордость. Если он забыл ее, предал, то пусть. Она переживет, не умрет. Однако не так-то просто было следовать своему решению. Каждое утро Марина просыпалась с одной-единственной мыслью – сегодня Сережка ей позвонит. Сегодня ее позовут к телефону. Или придет письмо. Он напишет ей, что скучает и жить без нее не может. Попросит прощения за Нинку, будет умолять все забыть.

Все утро, пока Марина умывалась, завтракала, шла на работу, она была уверена, что так и будет. После обеда ее уверенность начинала таять и к вечеру сменялась горьким отчаянием. Ей хотелось сжаться в комок, спрятаться в темный угол и заплакать навзрыд. Но вокруг были сотни пар чужих, злых, насмешливых глаз. Они только и ждали ее слез, они всегда ждали чьих-то слез со злорадством, присущим всем обиженным и несчастным. Марина из последних сил заставляла себя выпрямить спину, поднять голову и проглотить подступающие к горлу рыдания. Только ночью, укрывшись с головой одеялом, она давала себе волю. Кусала зубами мокрую от слез подушку, утыкалась в нее горячим лбом. «Сережа, Сереженька, как же так? Как ты мог так со мной поступить? Ведь ты же любил меня, целовал, называл «моя сладкая девочка», «мой зайчик». Что же с тобой случилось, Сереженька?» Она шептала эти слова беззвучно, но с такой неистовой силой и страстью, что, казалось, железное изголовье кровати должно было не выдержать и расплавиться.

О Нине она вообще не могла думать. Ее тошнило при одной мысли о ней. Подруга, называется. Добилась своего, утащила сладкий кусок. Чтобы как-то отвлечься, Марина записалась-таки в кружок макраме. Она затащила туда и Таньку, чтобы та поменьше торчала в своем отряде. Таньке плести макраме не нравилось, она сидела и смотрела, как это делает Марина. У самой Марины выходило замечательно: она сплела себе подвеску, салфетку на тумбочку и браслет. Браслет оказался ей великоват, и она решила подарить его Спиридоновой. Дождалась, когда начальница зайдет к ним и протянула маленький пакетик.

– Что это? – удивилась та.

– Откройте. Это вам. Подарок.

Спиридонова нахмурилась, но пакет вскрыла.

– Красиво. – Она повертела браслет в руках. – Тонкая работа. Раньше этим занималась?

– Никогда.

Начальница кивнула:

– Ну да, ты же у нас миссис умелые ручки. Мастер на тебя не нахвалится.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила Марина.

– Я буду носить. – Спиридонова повернулась к ней спиной и хотела было идти, но вдруг обернулась. – Браслет – это хорошо. А что с глазами?

– Что? – не поняла Марина.

– Глаза опухшие. Почему? Вроде никто не обижает. Или есть что-то? Говори, не стесняйся.

– Никто меня не обижает, – тихо проговорила Марина, стараясь заставить подбородок не дрожать.

– Так, отставить истерики. – Спиридонова открыла дверь. – Идем со мной.

Она привела Марину к себе в кабинет. Марина здесь еще не была. Над столом висела большая цветная фотография – белокурая малышка лет пяти в ажурной панамке.

– Дочка? – Марина кивнула на снимок.

– Дочка. Присаживайся. – Спиридонова указала на стул в углу.

Марина села и опустила глаза.

– Вот что я тебе скажу. – Спиридонова подошла и встала рядом. – Плакать здесь нельзя. Со слезами теряешь силы. А они здесь нужны. Иначе не выжить. Ты мне поверь, я тут уже десять лет. Многое повидала.

– Я верю, – проговорила Марина.

– Точно никто не обижает?

– Нет.

– Дома что-то?

Марина кивнула и закрыла лицо руками.

– Я же ясно сказала – отставить истерику. Не то отправлю в ШИЗО. Что случилось?

– Муж… – прошептала Марина сквозь слезы. – Муж… бросил… не пишет, не звонит. Не приехал ни разу. Его моя мама видела… видела с моей… подругой… – Горло перехватил спазм. Марина замолчала, глядя на Спиридонову полными слез глазами.

Та тоже молчала, только хмурила изящно нарисованные брови.

– Ну что муж. Что подруга. Дети есть?

Марина покачала головой:

– Нет.

– Нет, ну и слава богу. Как говорится, катись колбаской по Малой Спасской. – Спиридонова вдруг улыбнулась. Ее улыбка была крайней редкостью, и Марина поглядела на начальницу с удивлением. – Мой вот тоже спутался и именно что с подругой. Марьяшке годик всего был. Я с ней в сквере гуляла, вернулась – а они в спальне. Ну я взяла швабру и их обоих в чем мать родила за дверь и вышибла. Ничего, жива. Чего о таких жалеть? Ты ж не Дашка, не Кристина, не Шурка. Молодая, красивая, образованная. Выйдешь через год по УДО, пошлешь его к такой-то фене. Найдешь себе другого, в сто раз лучше. А станешь сырость разводить, от твоей красоты ничего не останется. Будешь, как Люська, с опухшей мордой ходить. Та тоже дура, два года проревела, своего благоверного оплакивая. Распустила себя, а была сорок шестого размера. Дальше больше, ушами хлопала, так на базе, где она работала, товар на кругленькую сумму сперли, да на нее и свалили. Подставили по полной. Вот так плакать-то.

– Откуда вы все это знаете? – Марина изумленно глядела на начальницу.

– Я про всех все знаю. – Спиридонова закусила губу и отвернулась от Марины к окну. Помолчала немного и тихо добавила: – Сестра она моя. Старшая. Чтоб ее разорвало.

– Сестра?!

Марина сидела пораженная. Вот, оказывается, чем объясняется расположенность начальницы к дневальной. В голову не могло прийти такое, настолько они разные. Совершенно непохожие.

– Короче, я тебе ничего не говорила. – Спиридонова сощурила глаза. В них была угроза. – Пикнешь кому-нибудь, смотри.

– Не пикну.

– Плакать не будешь больше?

– Нет.

– Тогда свободна. А за браслет спасибо.

Марина вышла из кабинета и вернулась в спальню. Люська дремала на своей кровати после ночного дежурства. Марина покосилась на нее с любопытством и принялась разбираться в тумбочке.

Слова Спиридоновой подействовали на Марину отрезвляюще. В самом деле, если она будет плакать каждую ночь, в кого она превратится в скором времени? Жизнь не закончилась, она продолжается. И календарь ее пестрит зачеркиваниями. Одна шестая срока позади, если надеяться на УДО, как сказала начальница.

Марина решила возобновить занятия английским и ежедневно читала не менее десяти страниц в подлиннике. Она плела макраме, и ее работы уже красовались на лагерной выставке. Мастер перевела ее в бригадиры. Словом, Марина прилагала все силы к тому, чтобы у начальства были веские основания рекомендовать ее к условно-досрочному освобождению.

В начале августа вдруг зарядили дожди. Погода испортилась, стало холодно. Сидя за машинкой в цеху, Марина с грустью поглядывала в окна, сплошь залитые водой. За ними все было серо и безрадостно. «И это ведь еще лето в разгаре, – думала она с тоской. – А что будет осенью?» Ливни были такие сильные, что женщины успевали вымокнуть до нитки, добираясь из цехов в бараки.

В один из таких дней, Марина, вернувшись с работы, как всегда, скинула мокрую одежду и отправилась в душ. Нагревшись как следует, она переоделась и вернулась в спальню, думая, чем ей заняться вечером – идти в клуб или остаться дома и побольше почитать? Она вдруг с удивлением заметила, что стала называть барак домом. Да, ко всему привыкает человек, не зря так говорится. Дверь открылась, и вошла Спиридонова.

– Красникова, пляши.

Марина вскочила с кровати.

– Письмо? Из дома?

– Лучше. К тебе приехали. Быстренько собирайся и дуй в административный корпус. Тебя там ждут.

Марина лихорадочно натягивала вещи, руки ее тряслись. Неужели Сережка приехал! Даже не предупредил, вот поросенок. А она – в каком виде! Только после душа, лицо красное, волосы не до конца просохли. Марина глянула в маленькое карманное зеркальце. Слегка мазнула губы помадой. Накинула на голову палантин, надела бушлат, сунула ноги в сапоги и выбежала на улицу. К ее радости, дождь стал значительно меньше, почти закончился. Она побежала к административному корпусу, стараясь обходить многочисленные глубокие лужи.

– Красникова? – Сержант на посту оглядел ее цепким взглядом. – Зайдите к начальнику.

– Зачем? – удивилась Марина.

– Отставить разговоры. Направо второй кабинет.

Недоумевая, Марина повернула направо по коридору и остановилась перед дверью с табличкой «Начальник колонии, полковник Городков В. К.». «Что еще придумал Сережка, – вертелось у нее в мозгу. – Почему не сделать все по-людски? При чем здесь начальник?» Она постучала.

– Зайдите, – ответил густой бас.

Марина толкнула дверь и вошла. Первым, кого она увидела, был… Ковалев! Он стоял рядом с крепким седоватым мужчиной лет сорока пяти, румяным и низкорослым. Это и был полковник Городков, начальник женской колонии. От изумления Марина попятилась назад и уперлась спиной в дверь.

– Заходите, Красникова, не топчитесь на пороге, примета есть плохая, – все тем же густым, почти оперным басом, проговорил Городков.

Марина сделала пару шагов вперед.

– Вот, разрешите представить. – Он кивнул на Ковалева. – Сын моего покойного друга. Петя Ковалев был мне, как брат.

Марина во все глаза смотрела на Ковалева. Лицо того было невозмутимым, по обыкновению красноватым, но совершенно спокойным. Он слегка наклонил голову в знак приветствия, но ничего не произнес.

– Я… не… – начала Марина, но полковник перебил ее:

– Лейтенант хочет побеседовать с вами. Вы сейчас пройдете по коридору, вас проводят. Там есть место, где можно спокойно посидеть. Все ясно?

– Ясно. – Марина кивнула.

– Тогда идите. – Полковник хлопнул Ковалева по плечу.

В коридоре давешний сержант бодро прищелкнул каблуками.

– Товарищ лейтенант, туда. – Он провел Марину и Ковалева к кабинету с надписью «Бухгалтерия». – Заходите, там свободно. Бухгалтеры переехали на второй этаж.

Ковалев распахнул перед Мариной дверь, и она вошла в комнату, где стояли стол, пара кресел и небольшой диванчик. Ковалев плотно прикрыл дверь и остановился напротив Марины.

– Присаживайтесь, Марина Владимировна.

– Что это еще за фокусы? – вполголоса, но со злостью, проговорила Марина. – Зачем вы здесь? Соскучились по чтению нравоучений? Решили напомнить мне, какая я сволочь?

– Присядьте, – мягко, но настойчиво повторил Ковалев. – Мне нужно вам кое-что сказать.

– Интересно что? Опять напомнить о вдове Гальперина? О том, что она варит детям последние сосиски?

– Вы не ошиблись, я хочу поговорить именно об Анне Гальпериной. – Ковалев взглянула Марине прямо в глаза. Было в его взгляде нечто такое, что заставило Марину умерить свой злобный пыл и замолчать.

– Присядьте уже, – в третий раз попросил Ковалев.

Марина села на диванчик. Он придвинул кресло и сел рядом.

– Что вы хотели сказать? – Марина слегка откинулась на спинку и высокомерно подняла голову.

– Послушайте, Марина Владимировна. Похоже, не все так просто в вашем деле.

Она с изумлением уставилась на него:

– В смысле – не просто? Экспертиза была ошибочной? Возникли доказательства, что это все-таки самоубийство?

– Экспертизу никто не пересматривал. И дело давно закрыто. Но… возникли новые детали. О них знаю только я.

– Почему только вы?

– Потому что я встретил Анну Гальперину на подмосковной железнодорожной станции. Она ехала… она ехала к себе на дачу. Вернее, в загородный дом.

– Какой дом? Что вы, бредите? У нее же ничего, кроме сосисок, нет.

– Не было. Но это в прошлом, пока шло следствие по вашему делу. А теперь у нее есть домик в два этажа, с газом и чудесным садом. Она купила его через два месяца после смерти мужа.

Марина молча во все глаза смотрела на Ковалева. Она не вполне понимала, о чем он говорит. Гальперина, дом, газ…

– Что вы так смотрите на меня? – потерял терпение Ковалев. – Вы же умная женщина. Пошевелите мозгами.

– Вы хотите… вы хотите сказать, что кто-то… заплатил Гальпериной за смерть супруга?!

Ковалев кивнул:

– Именно это я и хочу сказать.

– И… что… что теперь?

– Теперь я хочу узнать, кто именно это сделал. Кто дал Анне Гальпериной такую баснословную для нее сумму. А главное – зачем. Иными словами, я хочу понять мотив того человека, которому нужно было, чтобы вы оказались здесь.

– Оказалась здесь? То есть вы считаете, что Гальперину купили специально, чтобы обвинить меня в наезде и посадить?!

– Ну а как еще? К сожалению, все не так просто. Тот, или те, кто это задумали, действовали хитро и осторожно. На счетах у Анны ноль. Деньги передали наличкой. Анна утверждает, что получила их в наследство от бабки. Я проверил – действительно бабка была. Но вот сколько у нее было накоплено денег – об этом никто не может знать наверняка. Может, она всю жизнь сидела на хлебе и воде. Получается, что обвинить Анну не в чем. Ну умерла бабка, передала перед смертью ей деньги, которые хранила в чулке. Что здесь противозаконного?

– Так, может быть… так и есть? – почему-то шепотом спросила Марина. – Может, деньги от бабушки, а не от кого-то, кто хотел меня подставить?

– Как-то с трудом верится. – Ковалев хмыкнул. – Впрочем, чего только не бывает. Я многого навидался. Но нужно проверить.

– Как проверить?

– Вот за этим я к вам и приехал. Дело вряд ли разрешат открыть заново. Скажут именно так: деньги от бабки. Но я намерен во всем разобраться. Во всем! – Он рубанул рукой воздух.

Марина невольно выпрямилась на диване. Вид у Ковалева был грозный и решительный.

– Чем я-то могу вам помочь? – спросила она.

– Всем. Я должен знать, кто мог желать вам зла и почему. Подумайте, у вас не было врагов? Может быть, на работе подсидели кого-нибудь? Или не поделили что-то с родственниками?

– Глупости! У меня кругом одни друзья. И из родственников только пожилые родители, которые во мне души не чают.

– И все-таки. Не торопитесь, подумайте как следует. Проанализируйте свое окружение. Кому вы могли перейти дорогу? Может быть, не сейчас, а в прошлом?

Марину вдруг кольнуло. Нинка! Она же когда-то увела у нее Сергея прямо из-под носа. Правда, между ними не было романа, но вдруг Нинка еще с тех пор затаила на нее обиду? Вдруг все подстроено именно ею? И позвонила она нарочно как раз в то время, как Марина ехала мимо кустов, где прятался Гальперин, чтобы отвлечь ее от дороги! Ковалев внимательно смотрел на Марину, очевидно, от него не укрылась работа ее мысли.

– Ну что? Вспомнили что-нибудь.

– Да. Я не вполне уверена, что это так. Но моя подруга, Нина… она была влюблена в Сергея. Он понравился ей на вечеринке, на которой мы были вместе. Он выбрал меня.

– Это мотив, – одобрительно проговорил Ковалев. – Самый распространенный, кстати, мотив. Ревность, зависть, вражда за партнера.

– Но прошло уже семь лет.

– В таких делах срок давности роли не играет. Ваша подруга могла на время забыть об обиде, а потом она вспыхнула с новой силой. Что-то явилось катализатором.

– Развод. Нина неудачно вышла замуж и недавно развелась. У нее была депрессия.

– Ну вот. Видите, у нас уже есть версия. Осталось ее отработать. Кстати, не она ли позвонила вам, когда вы управляли машиной?

– Она.

– Тогда это еще более крепкая версия. Просто железобетонная. – Ковалев удовлетворенно кивнул. Помолчал немного и спросил: – А как сейчас ваш муж? Он навещает вас? Пишет?

Марина вспыхнула:

– Это не ваше дело!

– Ошибаетесь, мое, если хотите, чтобы я вам помог выйти отсюда и снять судимость. Мне надо знать, нет ли между ним и Ниной тайной связи.

Марина опустила голову. Ей было мучительно стыдно и больно.

– Я вижу, что попал в точку, – мягко произнес Ковалев. – В любом случае я уверен, что такая женщина, как вы, стойко переживет предательство мужа и подруги. Главное сейчас не это. Главное – восстановить справедливость.

Тон его был настолько убедительным, что Марине вдруг стало легче. Боль, мгновение назад терзавшая ее, неожиданно отступила. Она почувствовала, как спокойствие и уверенность Ковалева передаются ей.

– Хорошо, – тем же доброжелательным и твердым тоном проговорил он и встал. – Я займусь этой подругой, а заодно и вашим мужем. Надо понять, не вместе ли они действовали против вас. Как фамилия Нины?

– Спешнева Нина Станиславовна.

– Отлично. Надеюсь, у вас в телефоне есть ее фото?

– Есть. Но телефон отобрали.

– Это не проблема. Думаю, я смогу получить к нему доступ на время. Полковник, как вы уже слышали, друг моего отца. У него было много друзей, с Василием Кирилловичем они долгое время работали вместе. Когда я узнал, что именно он – начальник вашей колонии, я просто не поверил в такую удачу. Но, видимо, судьба дает вам шанс. Я договорился с полковником, если мне будет надо связаться с вами, вас вызовут к телефону. И вот еще… – Он слегка замялся. – Я вам там передачу оставил. Кое-какие продукты, теплые носки.

– Носки? – Марина потеряла дар речи. – Да вы что…

– Носки, – перебил Ковалев и вдруг улыбнулся. Голубые глаза его при этом вспыхнули и стали цвета летнего неба. – Бабушка моя вязала. Натуральная собачья шерсть. – Он повернулся и вышел из комнаты.

Марина продолжала сидеть, ошеломленная всем, что только что произошло. В дверь заглянул охранник:

– Красникова, идемте. Я сопровожу вас в отряд.

Марина встала и рассеянно двинулась к выходу.

Весь этот день и следующий она была сама не своя. Ее лихорадило, но это было приятное возбуждение. Впервые за время, что с ней произошла трагедия, она взглянула на нее не как на несчастный случай, в котором она была полностью виновата, а как на таинственную и подлую интригу, где ей отводилась другая роль – жертвы. Марина и помыслить не могла, чтобы снять со своих плеч ответственность за смерть Гальперина, которая давила на нее тяжелой глыбой. И вот теперь плечи ее расправились, и в легкие ворвался чистый воздух.

Нинка подставила ее. Захотела вернуть себе Сергея и придумала ужасный план. Как она его придумала – другой вопрос. Марина не сомневалась, что Ковалев в конце концов докопается до правды – ведь он поистине неудержим и хватка у него бульдожья. Ее интересовало, откуда у Нинки взялись такие деньжищи. Но и об этом она старалась до поры до времени не думать. Надо ждать. Спокойно жить и ждать. Ковалев обязательно свяжется с ней и сообщит, как продвигается расследование. На этом Марина прекратила себя растравливать и сосредоточилась на чтении и плетении макраме.

…Нины Спешневой дома не оказалось. Я нашел ее в местном баре. Она сидела у барной стойки и, судя по всему, была уже вполне хороша. Платье ее задралось на ляжке, волосы растрепались в беспорядке, лицо было влажным и красным, под глазами растеклась тушь. Рядом с ней вертелся какой-то козел, плешивый, с круглым брюшком и черными висячими усами – короче, полный отстой. Гремела музыка, танцпол был усеян парами. Вокруг чувствовался острый запах разгоряченных тел и алкоголя. Я обогнул столики и подошел к бару:

– Нина?

Она взглянула на меня с недоумением:

– Мы знакомы?

В это время усатый протянул свою волосатую руку и попытался положить ее Нине на оголенное колено. Он меня сильно раздражал, этот плешивый таракан.

– Шел бы ты отсюда по-хорошему, – сказал я ему вполне дружелюбно.

– Чего? – ощетинился он своими усами, точь-в – точь как насекомое, на которое он был так похож. – Сам вали. Это моя баба. Я за нее сегодня плачу.

– Сколько она тебе должна?

– Не твое собачье дело, – огрызнулся таракан.

– Что ж ты такой грубый? – спросил я и легонько сжал его кисть.

Он сморщился, точно старый гриб, и заверещал:

– Хулиганье! На помощь! Бьют!

– Да кто тебя трогает, – усмехнулся бармен, давно наблюдающий за нами. – Шел бы ты, Вася, лесом, раз тебя об этом попросили.

– Его Васей звать? – Я подмигнул парню.

– Да, Васей. Каждый вечер тут ошивается, не везет ему с бабами.

– Вот что, Василий, – я сунул ему в карман тысячу, – надеюсь, это покроет твои сегодняшние расходы. Иди, поищи другую подружку. А эта мне нужна.

Таракан-Вася достал купюру из кармана, повертел ее в пальцах, проверил на свет и только что не языком лизнул.

– Ну лады. Так и быть. – Он сполз с барного табурета на пол и нетвердой походкой врезался в гущу столиков.

Нина продолжала сверлить меня взглядом, теперь уже откровенно изумленным.

– Так мы знакомы? – повторила она и носовым платком отерла помаду, расплывшуюся по подбородку.

– Я лейтенант Ковалев. Вел следствие по делу вашей подруги, Марины Красниковой.

– Ах это ты! Сволочь поганая! – Нина скорчила злобную физиономию.

Я понял, что она очень сильно пьяна – в противном случае она бы не рискнула так оскорблять сотрудника МВД.

– Погодите ругаться, – как можно спокойней проговорил я. – Мне нужно с вами поговорить. Это важно.

– Нам не о чем разговаривать! Из-за вас моя подруга сейчас в колонии! Вы злодей и подлец.

– Из-за меня? А я думаю, что из-за вас.

Ее лицо вмиг побелело, глаза, сощуренные в щелки, открылись.

– Что?! Чего ты несешь? Я-то тут при чем?

– Нина, давайте отойдем отсюда, – предложил я. – Тут очень шумно. Невозможно ничего услышать.

Она нехотя встала. Ноги плохо держали ее, и я подхватил ее под локоть. Расталкивая посетителей бара, я вывел ее на улицу и посадил в машину.

– Что ты от меня хочешь? – Она уставила на меня ненавидящие глаза.

Я решил идти ва-банк и не ходить вокруг да около.

– Это ты заплатила Гальпериной за смерть ее мужа?

– Что?! – Она отшатнулась от меня и стукнулась затылком об подголовник. – Заплатила Гальпериной? Я?! Ты спятил, мент?

– У тебя роман с мужем Марины. Сергей твой любовник! Признайся, это же правда. Кстати, почему ты здесь? Он отпускает тебя шляться по барам? Интересные отношения.

Она вдруг хихикнула. Это выглядело настолько странно и нелепо, что я опешил. Нина меж тем продолжала хихикать. Плечи ее дергались, голова тряслась, как в припадке. Постепенно смех ее становился все громче и визгливей, пока я не понял, что это обычная истерика.

– Замолчи! – Я несильно шлепнул ее по щеке. Она ойкнула и затихла. Из глаз ее медленно текли слезы. – Ты плохо кончишь, – сказал я мягче. – Нельзя столько пить и постоянно менять кавалеров. Зачем тебе понадобился Сергей?

– Отвали. – Она всхлипнула и обняла себя за голые плечи обеими руками. – Нет у нас никакого романа. Ему… ему плевать на меня. Всегда было плевать, с самой первой минуты знакомства. Ему была нужна только Маринка. Только она. А я так, в койке поваляться.

– Почему же он не пишет ей, не звонит, не ездит на свидания?

– А я почем знаю? Он вызовет меня, и я бегу, как собачка. Потом ему надоедает, и он выгоняет меня. Все меня выгоня-я-ют… – Она заревела в голос.

Мне стало ее немного жаль. Опустившаяся, несчастная девчонка, никому не нужная, пьяная. Я сомневался, чтобы она могла провернуть такую блестящую операцию по посадке в тюрьму подруги. Тут я заметил на ее пальце кольцо с россыпью бриллиантов. Оно было явно недешевым. Сергей подарил? Я еще раз внимательно оглядел тихо скулящую Нину. Одета она была хоть и вульгарно, но в дорогие брендовые шмотки. Другое дело, сидели они на ней фигово. Я взял сумочку из ее обмякших рук и пошарил там в поисках телефона.

– Эй, ты что творишь! – слабо вякнула она.

Так и есть – в кармашке лежал новенький айфон последней модели. Такой стоит кучу денег.

– Скажи пароль, – потребовал я у Нины.

– Еще чего.

– Иначе я заберу его с собой, и мне его взломают.

– Не имеешь права! Это воровство.

Я усмехнулся и отдал ей телефон. Я знал, что ничего интересного там не найду.

– Откуда у тебя деньги? На одежду, на кольцо, на айфон. Сергей дал?

– Ха, Сергей. – Она громко фыркнула. – Как бы не так. Ему жалко для меня лишнего куска пиццы! Жмот проклятый! И за что я люблю его-о… – Она снова зарыдала, на сей раз уткнувшись мокрым носом мне в плечо.

– Перестань. – Я достал платок, вытер ей лицо, высморкал. Налил воды из бутылки – у меня в машине всегда припасена бутылочка минералки. Нинка сидела и хлюпала носом, глядя перед собой бессмысленным взором.

– Так откуда у тебя деньги? – повторил я свой вопрос.

– Тетка прислала.

Я хмыкнул. Везде сплошные тетки и бабки. Мир просто состоит из добрых тетенек, рассылающих денежки своим племянницам.

– Не морочь мне голову. Нет у тебя никаких теток. Кто заплатил тебе и за что?

– Никто.

Я понял, что она будет стоять насмерть. Допрашивать ее официально я не имел права. Держать в машине и угрожать тоже. Протрезвеет, напишет на меня жалобу начальству.

– Ладно. Отвезу тебя домой.

Я завел машину. Нина тут же закрыла глаза и захрапела, заваливаясь на бок. Я довез ее до самого подъезда, растолкал и вытащил из машины.

– Топай проспись. Не то в следующий раз, когда твой Красников надумает позвать тебя, придется звонить в вытрезвитель.

Она грязно выругалась и, шатаясь, побрела к двери. Я подождал, пока она зайдет в подъезд, и выехал со двора.

Я ехал по ночным улицам, ярко освещенным фонарями, и думал, куда мне податься дальше в своем расследовании. С Ниной вопрос так и остался открытым – неизвестно, откуда она берет деньги на красивые вещи, украшения и гаджеты. Даже если она не заказчица преступления, то однозначно как-то связана с ним. Но как?

Я остановился на светофоре. Рядом со мной встала старенькая «Нексия». В салоне было полно молодежи, две девушки и два парня. За рулем сидел совсем юнец, чем-то похожий на меня, такой же белобрысый. Он высунулся из раскрытого окошка и подмигнул мне. Я тоже ему подмигнул. Зажегся зеленый свет. «Нексия» фыркнула и умчалась. Я не спеша тронулся с места…

…Хорошо. Положим, Нина так сильно любит Красникова. Настолько сильно, что бегает за ним, как собачонка. Тогда очевидно, что она готова выполнить любые его поручения и приказы. Например, позвонить Марине в нужный момент и спровоцировать аварию. А он за это допустит ее до тела и купит, к примеру, колечко. Или кофточку. Или новенький айфон. А потом будет разыгрывать из себя безутешного мужа и даже совать взятки следователю, чтобы тот вел дело помягче.

Итак, вообразим, что организатор преступления – Сергей Красников. Чем же ему не угодила жена? Отчего он решил засадить ее в тюрьму? Срок небольшой, он прекрасно понимал, что надолго она не сядет. Зачем же? Зачем? Мозг мой начал плавиться. Возможно, Красников хотел, чтобы Марина перестала работать в институте. Его это не устраивало. Может, мечтал, что она будет домохозяйкой. Сядет дома и станет готовить ему борщи.

Нет, это тупо. Для такого сажать в тюрьму? Но тогда для чего? Может быть, у Красникова тайный роман? Вовсе не с Ниной, та просто для прикрытия, для отвода глаз. Вдруг у него есть молодая пассия, к примеру, на работе? Но почему тюрьма? Не проще ли потребовать развод? Или у него на уме какие-то финансовые махинации? Не хочет делить при разводе совместно нажитое?

Бред. Марина, хоть и осужденная, не теряет прав на имущество. Значит, тут что-то сложней. Какая-то интрига, о которой мы с Мариной даже не догадываемся. И пролить на нее свет может лишь один человек – сам Сергей Красников. Нужно понаблюдать за ним. Посмотреть, с кем он общается, кроме Нины. Найти бы еще для этого время – с моим плотным рабочим графиком. Ну да ладно, придумаю что-нибудь.

В середине августа неожиданно заболела Танька. Она не вышла на работу в цех. Марина спросила у мастера, в чем дело.

– Что-то с животом вроде, – ответила та. – Сказали, в больничке она. Ночью забрали.

Закончив работу, Марина попросилась у Спиридоновой навестить Таньку. Та дала ей разрешение. Танька лежала одна в крошечной палате, лицо белое, глаза закрыты. В руке капельница.

– Что с ней? – спросила Марина у молоденькой симпатичной докторши.

– Разрыв яичника. Видимо, была киста. Ее ночью прооперировали.

– Как она?

Врачиха вздохнула.

– А вы не видите? Состояние тяжелое. Было внутреннее кровотечение, много крови потеряла.

– Может быть, ее надо перевезти в другую больницу? В какой-нибудь крупный центр, где есть оборудование?

Девушка покачала головой.

– Это сложно. Во-первых, центр далеко, во-вторых, ее нельзя сейчас транспортировать. Она сразу же умрет.

– Ну так сделайте что-нибудь! – крикнула Марина в отчаянии.

– Вы мне тут не кричите, – неожиданно жестко проговорила врач. – Сами разберемся. Пришли – так сидите тихо. Или я вас выгоню.

– Ладно. – Марина присела у Танькиной кровати. – Танюша, – позвала она шепотом. – Таня.

Танькины веки дрогнули. Она приоткрыла глаза и облизала пересохшие губы.

– Пить… хочется…

Марина вопросительно взглянула на врачиху.

– Ей нельзя пить. Можете смочить марлю и промокнуть ей губы. – Она протянула Марине сложенную вчетверо марлю. Марина намочила ее в воде и обтерла сухие, потрескавшиеся Танькины губы. На бескровном лице Таньки возникло выражение блаженства. – Спа… си… бо…

– Все будет хорошо. – Марина погладила ее по одеялу. – Ты поправишься.

Танька еле заметно качнула головой.

– Прекрати, – строго проговорила Марина, у которой предательски защипало в носу. – Ты обязательно поправишься. Иначе и быть не может. Ты совсем молоденькая, организм сильный. Будет бороться.

– Ребеночек… там… я… к нему… – Танька шептала почти беззвучно, но Марина понимала каждое слово. Ее охватило такое отчаяние, что даже дышать стал тяжело.

– Танька, прошу тебя, перестань. Ну как я без тебя? Вот через шесть лет выйдешь отсюда, приедешь ко мне. Будем жить рядом. Я тебя на работу устрою в какой-нибудь дом творчества. Будешь там детей учить танцевать. А, Танька?

– Не хочу… танцевать. Хочу туда… к нему…

Танькины веки безвольно упали. Она замолчала.

– Что с ней? – Марина посмотрела на докторшу полными ужаса глазами.

– Ничего. Она уснула. У нее совсем мало сил. Столько крови потерять. Пусть спит. Оставьте ее.

Марина упрямо помотала головой:

– Нет, я буду здесь.

– Вас хватятся в отряде. Будут проблемы.

– Не будут. Я схожу отпрошусь до вечера.

Марина сходила к Спиридоновой. Та напряглась, но разрешила ей побыть с Танькой в течение дня. Марина сидела у Танькиной постели и думала о том, что эта девочка стала ей как сестра. И ей не важно, какое тяжкое преступление она совершила. Она даже не представляет себе, как будет жить без Таньки, без ее робкого, тихого голоса, без огромных глаз, полных нежности и боли. Ну почему так? Почему она должна была заболеть? Неужели Бог наказывает за грехи? Тогда почему ходят безнаказанными те, кто втянул в преступный бизнес несчастных Дашу и Кристину? И еще сотни других подлецов и злодеев…

Она начала понимать Ковалева. Он хоть и не Бог, но стремился помочь тому совершить возмездие. Хотел, чтобы обиженным и несчастным было хоть немного легче от сознания, что тот, кто их обидел, получил по заслугам. Он жаждал справедливости. А есть ли она, эта справедливость? Вдруг ее вовсе нет и все устроено по законам хаоса. В кого-то, как в Таньку, попадет бумеранг, в кого-то нет. И сделать с этим ничего нельзя, только смириться…

Марина не заметила, как задремала. Ей снился Ковалев с упрямым и решительным выражением лица. Он что-то говорил ей, но слов она разобрать не могла. И почему-то смеялась. Он перестал говорить и тоже начал смеяться. Они вместе хохотали до упаду, так, что у Марины на глазах выступили слезы…

– Эй, потише. – Докторша потрясла Марину за плечо. – Спать идите в другое место. А то вы во сне каркаете, как ворона.

Марина открыла глаза. Танька по-прежнему лежала без движений. Марине показалось, ее лицо немного порозовело.

– Ей лучше? – спросила она у девушки.

Та покачала головой.

– Нет. У нее жар. 39.

– О господи. Что же делать?

– Я колю ей антибиотик. Что еще можно сделать?

Марина закрыла лицо руками, сгорбилось на стуле и так замерла. За окном тихо шел дождь.

…Всю неделю я ездил за Сергеем Красниковым след в след. Пришлось-таки взять отпуск, хотя, конечно, грустно было тратить его на такую ерунду. Лучше бы поехал к бабуле Тоне, помогал ей с хозяйством, купался в речке. Но ключевым моментом здесь была Марина Красникова. Я обещал ей, что найду преступника. Значит, должен его найти, и точка.

Красников, надо сказать, мотался на машине будь здоров. То в Балашиху поедет, то в Пушкино, то в Королев. Иногда он оставался в Москве, в офисе. Я пас его с утра до вечера и ничего особенного не обнаружил. Он выходил из дома в половине девятого, садился в машину и ехал по делам. Во время поездок никакие женщины его не сопровождали. Один раз я видел у его подъезда Нину. Она тщетно звонила в домофон, но ей никто не открыл. Она ушла восвояси, а я сделал вывод, что отношения между ней и Сергеем близятся к концу.

Я был уверен, что в выходные Красников останется дома, но каково же было мое удивление, когда утром в субботу он снова сел в машину, попутно разговаривая по телефону. Разговор я хорошо слышал, он был исключительно деловой. Кажется, Красникова срочно вызвали в офис. Я решил оставить его в покое до вечера. У меня скопилось несметное количество дел, и нужно было хоть немного побыть дома.

Я запустил стиралку, протер полы, посидел немного в компе, выполняя работу, которую взял с собой на время отпуска. День пролетел, как на крыльях. Начало темнеть. Как-никак близилась осень, и дни стали заметно короче. Накрапывал противный мелкий дождик. Он лил уже вторую неделю, словно в небе образовалась некая пробоина, которую некому было заклеить. Выходить из дома не хотелось. Вскипятить бы чаю, сделать пару бутербродов и засесть у телевизора, вольготно развалившись в кресле… Однако я усилием воли выдернул себя из уютно-ленивой дремоты и вышел в темноту под дождь.

«Форд», который я утром гонял на мойку, стоял чистенький и отмытый, с новой лобовухой и зеркальцем. Я сел и включил радио «Шансон». Все мои коллеги обожали «Милицейскую волну», а я признавал только эту радиостанцию. Под приятные переборы гитары я выехал со двора.

Окна Марининой квартиры были темны. Я вычислил их давно, еще с первого дня, как стал следить за Красниковым. Значит, он еще не вернулся. Я глянул на часы – почти одиннадцать. Может, устал и лег спать пораньше?

Я обошел парковку, разыскивая красниковский автомобиль, но его нигде не было. Значит, не спит. Возможно, они с Ниной помирились и сидят в каком-нибудь баре. Впрочем, это легко проверить. Я набрал номер Спешневой.

– Але. Кто это? – отозвалась она сонным голосом.

– Не нужен кредит под пять процентов годовых? – спросил я ее и прислушался: в трубке было тихо. Ни голосов, ни музыки.

– Идите к черту! – Нина выругалась и бросила трубку.

Нет, Красников не с ней. Он точно не поедет в ее халупу на окраине Москвы. Так где же он, бес его раздери? Сколько можно тут мокнуть из-за него?

Только я собрался сесть в машину и ехать домой сушиться, двор осветили фары. Это был «Фольксваген» Красникова, я хорошо видел номер. Он подъехал к парковке и долго елозил взад-вперед, прежде чем сумел нормально встать. Я ждал. Наконец дверца открылась и из нее вышел Красников.

Боже, в каком виде он был! По сравнению с ним Нину Спешневу можно было считать трезвой, как стеклышко. Сергей едва держался на ногах. Непонятно, как он вел машину в таком состоянии и почему его не задержали гайцы. Он хотел включить сигнализацию, но выронил брелок. Тот лежал в полуметре от его ноги, но Сергей не мог его найти. Чертыхался, светил фонариком от телефона. Я едва удержался, чтобы не поднять брелок и не сунуть ему в руки.

Наконец он справился с брелоком, закрыл машину и, шатаясь, побрел к подъезду. Я пошел за ним. Я еще не знал, что буду делать дальше. Ноги сами вели меня вслед за Красниковым. Видимо, он услышал шаги за спиной и обернулся:

– Ты? – Он покачнулся и схватился рукой за косяк.

– Я. Поговорим?

Это было забавно. Будто повтор какого-то фильма, но только роли поменялись местами. То он рвался ко мне домой, то теперь я предлагал ему поговорить, стоя у его подъезда.

– О чем нам с тобой разговаривать? – произнес он, пьяно растягивая слова. – Убирайся вон.

– Небось, ждешь в гости Нину? – Я старался заглянуть ему в глаза, но он упорно смотрел себе под ноги.

– Не твое собачье дело. Вали отсюда.

Он набрал код на двери и вошел вовнутрь. Я последовал за ним.

– Да японский городовой! – рявкнул Красников. – Что тебе от меня нужно? Что ты докопался до меня?

Он хотел вызвать лифт, но вместо этого с размаху сел на ступеньки. Очевидно, ноги его больше не держали. В следующую минуту его стошнило. При свете подъездной лампы я видел его лицо. Выглядел он, мягко говоря, не фонтан. Ясно было, что пьет он часто, возможно, и ежедневно, после работы. Я подхватил его под мышки и затащил в лифт. Мы поднялись к нему на этаж.

– Давай ключи. – Я протянул руку.

Он что-то пробормотал и полез в карман. Неловко шарил там, так долго, что у меня лопнуло терпение. Я обыскал его одежду, нашел ключ и отпер дверь. Втолкнул в квартиру упирающегося Красникова, стащил с него куртку и кроссовки, завел в ванную и сунул головой под кран. Он фыркал и булькал, как морской котик в дельфинарии, попутно извергая проклятия в мой адрес. Наконец я кинул ему полотенце.

– Вытирайся. И иди в комнату.

К моему удивлению, он послушно протопал в гостиную и плюхнулся на диван.

– О, черт, как же тошно. – Красников закрыл руками лицо.

Я принес ему с кухни воды.

– На. Пей.

Он выпил большими жадными глотками весь стакан до дна. Глянул на меня осоловелыми глазами, в глубине которых начал пробиваться росток сознания.

– Презираешь меня? Правильно. Я сам себя презираю. Кто я такой? Подонок. Дерьмо. Маринка… она ждет меня. Звонила мне, писала… А я… – Он безнадежно махнул рукой. – Зачем я связался с этой Нинкой, с этой шлюхой? Это все из-за нее.

– Что из-за нее? – спросил я и сел рядом с ним.

– Когда Маринка сбила этого… как его…

– Гальперина. Его звали Максим Гальперин.

– Ну да, Гальперина, будь он неладен. Мы были с ней на нервах, думали, как быть, как сделать так, чтобы ее не осудили. Она переживала, плакала часто. Я привык к тому, что она моя ласковая зайка, всегда веселая, нежная… А тут ей будто стало не до меня. Хочу дотронуться до нее – она шарахается в сторону.

– Еще бы ей было до тебя! По ее вине человек погиб. Тут с ума бы не сойти.

– Не понял я этого. – Сергей облизал вновь пересохшие губы. – Дурак был. Не въезжал. Думал, ну ладно, погиб и погиб. Как-нибудь все уладится. А она стала сама не своя. Тогда-то Нинка и объявилась. Мы всегда дружили, я видел, что нравлюсь ей. Что стоит лишь пальцем поманить – и она будет тут как тут. Но мне она была по барабану. Мы, правда, иногда созванивались с ней, но редко. А тут вдруг она начала писать мне. Сначала якобы Мариной интересовалась, как у нее дела и все такое. Потом попросила подъехать, наладить интернет. Ну я и согласился. Почему бы нет?

Приехал, все сделал. Она ужинать меня посадила. Вина налила. Я не хотел – я же за рулем. Но она уговорила – мол, пару бокалов можно. Мне уже давно хотелось расслабиться. Хоть один вечер не говорить об этой долбаной аварии. Секса хотелось нормального, а не плачущую бабу под боком, которую надо успокаивать. Я выпил бокал, затем другой и третий. Как-то само собой мы с Нинкой оказались в ее постели. Она была огонь. Так мне тогда показалось. Выполняла каждое мое желание, буквально уморила меня. Я тогда еле выполз от нее. Маринке соврал, что работал далеко за городом. Она была недовольна, но поверила.

Утром я пришел в ужас. Я крыл себя последними словами. Любимая в беде, а я… Эх… – Сергей сокрушенно покачал головой и развалился на диване, вытянув перед собой ноги на полкомнаты. Весь вид его был настолько отвратителен, что мне захотелось немедленно встать и уйти. Но я продолжал сидеть и слушать.

– Мне было стыдно. Я поклялся больше не общаться с Нинкой. Но в обед она написала мне, что скучает. И ждет меня в любое время. Я не ответил. Она продолжала писать. И я… я не выдержал. Я стал отвечать ей. Между нами возникла жутко пошлая переписка, которая несказанно возбуждала меня. Я уже не мог остановиться. Пришел домой и все продолжал писать. Марина даже сделала мне замечание.

Назавтра я снова приехал к Нине. Все повторилось. Я существовал как в тумане. Я продолжал любить Марину, но уже не мог без Нинки. Ее тело гипнотизировало меня. Мы стали встречаться все чаще, я водил ее в кафе, катал на машине. Возвращался домой и видел печальные Маринины глаза. Мне хотелось провалиться под землю от стыда. Но в то же время, чем тяжелее мне было, тем больше меня влекло к Нине.

Так продолжалось, пока Марину не осудили. В первый же вечер, когда ее увезли в СИЗО, ко мне приехала Нинка. Я не звал ее. Она приехала сама. Я не мог выгнать ее. Да и не хотел. Мы отлично провели вечер и ночь. Она хотела остаться у меня в квартире и подождать с работы, но я не позволил. Сказал, чтобы убиралась вон. Приедет, когда позову. Она обиделась, плакала. Но недели через полторы снова явилась как ни в чем не бывало. Мы заказали пиццу, пиво, закуски.

И в это время заявилась мать Марины. Она была в шоке. Она орала, что я чудовище и предатель. Что ее дочь не станет иметь со мной больше дела. Признаться честно, я очень испугался. Я не сомневался, что она все расскажет Маринке. И как тогда я взгляну ей в глаза? Как?

Она ушла. Нина залезла ко мне на колени, стала меня обнимать и целовать. Мы выпили огромное количество пива, и я перестал что-либо соображать.

Спустя три дня мне позвонила Марина. Ее только-только доставили в колонию. Я был настолько растерян, что не знал, что сказать. Вдруг мать уже успела как-то сообщить ей? На всякий случай я постарался быть с ней максимально нежным и ласковым. Она требовала, чтобы я назвал дату своего приезда к ней. А я думал о том, что вот приеду – а она уже будет в курсе про меня и Нинку. Я наплел ей что-то про работу и про то, что сначала должны приехать родители. Не знаю, для чего я это сказал, мной руководили страх и стыд. Я не представлял, как взгляну ей в глаза.

Так и пошло. Она звонила – я не брал трубку. Писала – я не отвечал. Потом она перестала звонить и писать, и я понял наверняка, что она все знает. Ну и пусть. Пусть. – Он рубанул кулаком воздух. – Все кончено. Я знаю Маринку. Она не простит меня. Никогда.

– Конечно, не простит, – подтвердил я. – Такое не прощают.

– Ты-то здесь зачем? – Он посмотрел на меня уже вполне трезвым взглядом.

– Забыл, кто дотащил тебя до квартиры? Сейчас бы лежал внизу на ступеньках и блевал.

– Что вообще тебе здесь надо? Что ты тут вынюхиваешь? Сам ее засадил, а теперь вынюхиваешь.

– Ладно, я пойду. – Я встал. – Спокойной ночи.

– Э, стой. – Он завозился на диване, тщетно пытаясь подняться. – Стой, я сказал, говори правду, что тебе было нужно!

Я вышел в коридор, быстро оделся и был таков. Дождь на улице уже превратился в настоящий ливень. Дул сильный ветер. Мокрый «Форд» сиротливо стоял под деревом. Я сел в него и поехал домой. Спать.

Наутро я проснулся с дикой головной болью. Померил давление – 200 на 150. Я выпил таблетку и прилег на диван. Голова по-прежнему болела, но меньше. Я лежал и анализировал вчерашний рассказ Сергея. По нему выходило, что он тоже жертва. Жертва собственного безволия и распущенности. А дура-Нинка страдает от любви к этому животному…

Стоп. А если не страдает?

Я резко сел на диване, так резко, что у меня перед глазами поплыли черные мушки. А если то, что она устроила у меня в машине, было талантливым спектаклем? Что, если… да, так и есть! Нинка не просто так стала писать Сергею и провоцировать его на измену. Это было сделано нарочно! Это – часть плана, того самого, который привел Марину в тюрьму. Нине платили по двойному тарифу: за то, что она позвонила Марине в нужное время, и за то, что соблазняла ее мужа. Намеренно соблазняла, добиваясь трещины в их отношениях. И добилась. Так что, если выбирать между Сергеем и Ниной, жертва именно Красников. Но что мне это дает? По-прежнему ничего. Я так и не знаю имени того, кому нужно было разрушить Маринину семью.

Голова разболелась вновь. Я посмотрел на часы – время десять утра. Пора взять тайм-аут. Через двадцать минут я уже сидел в машине. «Форд» уносил меня все дальше из дождливой Москвы, туда, где ждал меня самый близкий и родной человек, для которого я по-прежнему оставался ребенком, требующим заботы и участия…

В избе пахнет пирогами и листьями смородины. На столе стоит самовар. Я смотрю на бабулю – она выглядит неплохо, лицо румяное от жара духовки, в которой пеклись пироги. Она уже почти совсем не кашляет, только иногда кхекнет тихонько, прикрывая рот рукавом белой кружевной блузки.

– Наконец ты приехал, – говорит бабуля и наливает мне из самовара чай.

В заварной чайник добавлены листья мяты и смородины и еще какая-то трава, названия которой я не помню. Я пью чай, и голова моя проходит, как по волшебству. Бабуля приносит из спальни тонометр, измеряет мне давление – оно нормальное. – Ты какой-то грустный, Володичка. У тебя неприятности на работе?

– Нет, бабуль, все нормально.

– А что тогда? Влюбился?

Она смотрит пристально и хитро. Мне хочется обнять ее и поцеловать в седой висок.

– Чего молчишь? Расскажи, кто она?

– Бабуля, я дурак. Самый глупый дурак на планете Земля.

Я упираюсь лбом в ее лоб, чистый, без единой морщинки, будто ей не за восемьдесят, а максимум тридцать.

– Ну вот. – Она гладит меня по голове, как в детстве, когда я температурил, разбивал коленки или получал пару в школе. – Ну почему дурак? Нет, я не согласна.

– Дурак, потому что не разобрался. Сделал ошибочные выводы. Потому что из-за меня Марина сейчас в лагере.

– Марина? Ее зовут Марина?

Я понуро киваю.

– Почему она в лагере? Ну-ка, рассказывай.

И я рассказываю. Подробно, с того самого момента, как меня назначили на место родившей Светки Петелиной. С момента, как впервые увидел Марину в дверях кабинета. И до вчерашней беседы с Сергеем Красниковым. Бабуля слушает молча и внимательно, периодически подливая мне в чашку кипяток.

– Ну что ты так переживаешь? – говорит она, когда я умолкаю. – Ты же действовал по закону. Откуда ты мог знать, что тут не простое ДТП, а целое преступление? А не заболей я тогда – ты бы и не встретил эту… эту…

– Анну.

– Вот-вот, Анну. Тогда бы ты вовсе понятия не имел, что тот несчастный погиб не просто так.

У бабули все просто и логично. Так же просто и логично она решала задачки из учебника в моем детстве. «Смотри, вот тут пункт «А», а тут пункт «Б». Я невольно улыбаюсь. – Видишь, тебе уже легче, – радуется бабуля. – Ты поедешь к ней. Вы вместе подумаете и все решите.

– Она наверняка ненавидит меня.

– Ну и что? От любви до ненависти один шаг, и наоборот тоже, от ненависти до любви. Все в твоих руках, Володичка. Ты упорный, ты справишься, я знаю.

Бабуля смотрит на меня, в глазах у нее целое море нежности. Как хорошо, что я приехал сюда. Здесь даже дождь другой – он пахнет жасмином и сливами. Он стучит в окно и убаюкивает, навевая целебный сон, после которого будут ясное утро, светлый день и новые силы.

Танька умерла через два дня. Ее похоронили на погосте недалеко от храма. На похороны, кроме начальника колонии и местного батюшки, пришли только несколько девчонок из ее отряда и Марина. Из родных никто не приехал – Танька была одна на всем свете. Она лежала в горбу, спокойная и умиротворенная, какой никогда не была при жизни.

– Вот и отмучилась, – тихо проговорила одна из девушек, у которой через плечо была перекинута толстая черная коса.

Она осторожно дотронулась до Танькиного лба, но целовать не стала. Другая девчонка вообще ничего не сказала, только смахнула слезу и отошла в сторону.

Марина тихо плакала. Сердце ее разрывалось на части. Танька была здесь для нее единственным близким существом, своим безмолвным взглядом она поддерживала ее, не давая впасть в уныние. Сергея она потеряла. Теперь и Таньку. Марина подошла к гробу и поцеловала Таньку в лоб.

– Покойся с миром, Танюша. Я никогда тебя не забуду.

Потом они помянули вновь преставившуюся рабу божью, Татьяну. Выпили по стопке водки, закусили черным хлебом и пирожками с капустой.

Потянулись тоскливые, черные дни. Марина сидела за машинкой, и ей все казалось, что Танька вот-вот подойдет к ней, положит руку на плечо, скажет тихим голосом что-нибудь ласковое. Она больше не могла плести макраме, английское чтение тоже забросила и в свободные минуты сидела где-нибудь в углу, глядя в одну точку. Такой и застала ее Спиридонова.

– Красникова, подъем. Тебя снова к начальству вызывают. – Она поглядела на нее с завистливым интересом. – Похоже, подфартило тебе.

Из-за смерти Таньки Марина почти позабыла про Ковалева. Она почувствовала, как забилось сердце, и поспешила к дверям. Возможно, он что-то разузнал и хочет ей рассказать. Боже, неужели она сможет выйти отсюда, из этих ненавистных стен?

На сей раз охранник проводил ее из барака до той самой бухгалтерии, где они беседовали в прошлый раз. Ковалев ждал ее, сидя в одном из кресел.

– Здравствуйте, Марина Владимировна.

При первом же взгляде на него Марине стало ясно, что в своих исканиях он не слишком продвинулся. Лицо его было мрачным, взгляд серьезный и суровый.

– Здравствуйте, Владимир Петрович.

– Как поживаете?

Марина пожала плечами:

– Вашими молитвами.

– Не надо язвить. – Он взъерошил свой короткий ежик.

– Я и не думала язвить. Может быть, поговорим о деле? Я так понимаю, что с Ниной все глухо? Это не она?

– Я думаю, нет.

Марина кивнула и вздохнула:

– Кто же тогда?

– Вот это мы с вами должны выяснить.

– Как я могу что-то выяснить, находясь здесь? Это вы должны выяснять, раз взялись за это.

– Должен. Не отрицаю, – проговорил Ковалев.

Марина вдруг заметила, что он как-то странно дышит. Как будто ему не хватает воздуха, чтобы сделать полный вдох.

– Что с вами? Вам плохо? – Она внимательней взглянула на его лицо: оно было красней обычного.

Он молчал, глядя куда-то в сторону. Марине показалось, что он сейчас грохнется с кресла прямо ей под ноги. Взгляд его заволокло пеленой.

– Владимир Петрович! Володя… – Последнее слово вырвалось само собой. – Володя, вы меня слышите? У вас высокое давление? Надо срочно измерить. Вы ужасно выглядите.

Марина старалась говорить мягко, но в то же время убедительно, однако Ковалев упрямо мотнул головой.

– Ерунда. Сейчас пройдет.

Он вынул из кармана коробочку, достал оттуда таблетку и съел ее, запив водой из бутылки.

– Вот и все. – Он посмотрел на Марину и улыбнулся. Чуть-чуть, самыми краешками губ. – Вы назвали меня Володей.

– Ну и что? Можно подумать, вы не Володя.

– Тогда можно мне называть вас Мариной?

Она вздохнула:

– Почему нет? Как говорится, хоть груздем назови, только в кузов не клади.

– Не расстраиваетесь, Марина. Мы найдем его. Или их. Тех, кто все это устроил.

– Что-то я сомневаюсь в этом. Легче найти черную кошку в темной комнате.

Ковалев уже совсем отошел. Видимо, таблетка была сильная. Краснота с его лица спала, дыхание стало ровным. Только на лбу блестели капельки пота.

– Нина не заказчик преступления. Она его исполнитель. Такая же, как Максим Гальперин. Им обоим платил один и тот же человек. Максиму – чтобы он бросился к вам под колеса, Нине – чтобы отвлекла вас своей болтовней. И еще… – Ковалев сделал многозначительную паузу. – И еще, чтобы она соблазнила вашего мужа.

– Соблазнила Сергея? Не может этого быть! Вы хотите сказать, она не просто так спуталась с ним?! Не потому, что он ей нравится?

– Нет, – проговорил Ковалев убежденно. – Сначала я тоже думал, что она влюблена в него, как кошка, и готова бежать по первому его зову. Но потом понял, что это не так. – Он посмотрел на Марину в упор и произнес жестко: – Я был у вашего мужа. Он пьет без просыпа. Каждый вечер напивается до поросячьего визга. Поэтому и не приезжает к вам, и не пишет. Нина устроила на него настоящую атаку и добилась своего. Ваш Сергей безвольный слюнтяй, маменькин сынок, привыкший, что все должны крутиться вокруг него и ублажать его. Вы чуть отвлеклись – и он тут же побежал за лаской к Нине, благо она ему ее предлагала в избытке.

Марина слушала Ковалева и думала о том, что он прав. Прав, как это ни больно и ни обидно слушать. Несмотря на внешнюю силу и стать, Сергей в душе капризный ребенок, и она всегда об этом знала, просто не хотела признавать.

– Я что-то утратила связь, – задумчиво проговорила Марина. – Сергей пьет. Не едет ко мне, оттого что ему стыдно из-за Нины. Она соблазнила его, потому что кто-то заплатил ей за это. И за то, что она позвонила мне в тот трагический момент, когда я сбила Гальперина. Но как все это связано?

– Очень просто. – Ковалев слегка прищурился. – Цель у человека, который договорился с Гальпериным о его смерти, была одна: разлучить вас с Сергеем. Для этого все средства оказались хороши. В том числе и Нина, которую подсунули ему как приманку.

– Вы говорите ужасные вещи. – Марина невольно поежилась. – Кто хотел разлучить меня с моим мужем? И зачем – если это не Нина?

– Этого я пока не могу сказать. Будем копать с другой стороны.

– С какой стороны? – не поняла Марина.

– Со стороны Гальперина. Ведь не так просто найти человека, который готов умереть, чтобы его близким достались деньги. Для этого должны быть очень веские основания. Как преступник вышел на Гальперина? Возможно, он был с ним знаком. Лично или через кого-то.

– Все это очень сложно для меня. – Марина помотала головой.

– Ничего сложного. Это мог быть, например, врач, у которого лечился Гальперин. Или медсестра.

– Но зачем им разлучать нас с Сергеем?

– Им незачем. Они могли свести с Гальпериным того, кому это было нужно.

– Так мы будем долго искать.

– Не так долго, как кажется. Я завтра же съезжу в диспансер, где наблюдался Гальперин. Поговорю с персоналом, расспрошу, может, кто-то что-то видел.

– Хорошо.

– Мне пора идти. – Ковалев встал.

– Да, конечно. Спасибо, что приехали. Вообще спасибо… за все.

Марина тоже встала, и теперь они стояли почти вплотную друг к другу.

– Ерунда, – нарочито небрежно произнес Ковалев. – Перефразируя Гоголя, я вас посадил, я вас и освобожу. Даю слово.

– Я верю вам, Володя.

– До свидания, Марина.

После визита Ковалева Марине стало легче. Она не хотела признаться себе в том, что он ее трогает. Старается, ездит, утешает ее, держится эдаким суровым мачо, а ведь он серьезно болен.

Она постепенно вернулась к обычной жизни, стала нормально работать, возобновила чтение, несколько раз сходила в клуб. Теперь она ждала приезда Ковалева со дня на день. Ей даже не столь важно было, смог ли он что-то еще разузнать об организаторе преступления, как просто повидать его и поговорить с ним. Поэтому она была несказанно рада, когда ее вызвали в кабинет к Городкову и дали в руки телефон, на другом конце которого висел Ковалев.

– Марина, здравствуйте! Как вы там?

– Я нормально. Как у вас дела? Были в диспансере?

– Еще нет. Я прошу прощения. Работы после отпуска навалилось выше крыши. Пришлось разгребать. Этот диспансер у черта на рогах, мне ехать до него больше часа по пробкам. Но я обязательно съезжу, завтра или послезавтра.

– А где находится диспансер? У меня свекровь в каком-то уборщицей работает. Может, ее расспросить? Я дам телефон.

В трубке возникла пауза.

– Свекровь? – наконец переспросил Ковалев.

– Да. Ее зовут Нонна Терентьевна.

– И в каком диспансере она работает?

– На Новосибирской.

– Да ну? – Ковалев снова замолчал.

Молчал он долго, и Марина потеряла терпение.

– Володя! Ну чего вы там, уснули? Меня сейчас выгонят отсюда.

– Не выгонят. Василий Кириллович дал мне полчаса.

– Все равно. Скажите что-нибудь. Вы будете разговаривать с Нонной?

– Я вот что вам скажу, Марина. По ходу, ваша свекровь и есть тот самый организатор преступления.

Марина чуть не выронила трубку.

– Вы в уме? Может, у вас там снова давление шарахнуло? Нонне под семьдесят, она живет на одну пенсию, мы с Сергеем ей периодически подкидывали денег. И она… она меня обожает. У нас никогда не было никаких конфликтов.

– И все-таки, – упрямо произнес Ковалев. – Это именно тот диспансер, на Новосибирской. Гальперин там наблюдался не один год. Такие совпадения, Марина, всегда вызывают подозрения. Это свежая версия, ею надо заняться и как можно быстрее.

– Но зачем Нонне было разлучать нас с Сергеем? Она с самого начала одобряла наш брак, подарила нам квартиру Сережиной бабушки, постоянно ездила в гости. Я не представляю, чтобы она могла все это замыслить и провернуть. Это просто бред сумасшедшего.

– Пускай бред. Все равно надо проверить. Вы виделись со свекровью в тот день, когда произошла авария?

– Да. Она нагрянула без звонка с самого утра. Сказала, что соскучилась. Навязалась помочь мне на кухне. Я из-за нее стала опаздывать к врачу.

– Да-да, помню, вы спешили к врачу. К какому?

Марина замялась:

– К женскому.

– Что, были проблемы?

– Нет, я просто собиралась родить ребенка от Сергея.

– А зачем врач?

– Я хотела, чтобы он проверил мое здоровье. Чтобы дал разрешение на беременность.

– Первый раз слышу, что на то, чтобы забеременеть, нужно разрешение, – хмыкнул Ковалев.

– Вы еще много чего не слышали, – рассердилась Марина.

Ее начинал злить этот бесполезный разговор. Сначала Ковалев наехал на Нонну, теперь сует свой нос в ту область, где он полный профан.

– Давайте прощаться, – сухо сказала она.

– Я не понимаю, на что вы обиделись? Я ведь не сказал ничего такого.

– Я вовсе не обиделась. Просто… мне тяжело об этом вспоминать. Вам не понять.

– Хорошо. Не будем вспоминать. Скажите мне только фамилию врача и место, где он работает.

– Это еще зачем? – удивилась Марина.

– Надо. Пожалуйста.

– Ерунда какая-то, – недовольно пробормотала Марина. – Ну хорошо. Барбер Вадим Артурович. Клиника «Аист» на Левобережной.

– Благодарю. Я скоро приеду, Марина. Бабушка для вас варенье передала. Вишневое и клубничное.

– Ваша бабушка знает о моем существовании?!

– Знает, – довольно подтвердил Ковалев.

– И где я нахожусь, тоже знает?

– Ну разумеется. Поэтому и передала варенье.

– Володя, вы удивительный человек. Как в вас все это сочетается? Варенье и… и все остальное…

– Как-то сочетается. Все, Марин, время вышло. Василий Кириллович будет ругаться. До встречи.

– До встречи.

…Клиника «Аист» располагалась в новом и современном двухэтажном здании из стекла и бетона. Небольшой, но очень зеленый и ухоженный двор украшала каменная статуя аиста, несущего в корзинке двух пухлощеких младенцев. Из клюва аиста била тощая струйка фонтана.

Я зашел в стеклянные двери и оказался в светлом, стильно отделанном холле. Окрашенные в бежевый цвет стены украшали постеры в стиле модерн, повсюду стояли удобные кожаные диванчики. В одном углу располагался кулер с водой, в другом кофейный автомат. Сбоку находилась полукруглая стойка-ресепшен, за которой стояла улыбчивая девушка.

– Здравствуйте. Что вы хотели?

– Скажите, Вадим Артурович сегодня на работе? Я бы хотел с ним поговорить.

Девушка лучезарно улыбнулась:

– К Вадиму Артуровичу нужно записываться заранее. И потом… – Она деликатно понизила голос. – Это женский доктор. Вы хотите записать свою жену?

– Нет, я просто должен его увидеть. Ненадолго, минут на двадцать.

– Это невозможно, – заволновалась девица. – У Вадима Артуровича прием, у него пациентка! Она будет там до трех часов.

– А потом?

– Потом другая. До половины четвертого.

– Хорошо, – терпеливо проговорил я. – Ну а потом?

– Потом Вадим Артурович уезжает на конференцию.

Елки-моталки! Я вздохнул и полез за пазуху за удостоверением. Предъявил его девушке. Та посмотрела на меня со страхом.

– Ну я не знаю. Я сейчас ему позвоню. Может быть, он как-то… – Она сняла трубку селектора. – Алло! Вадим Артурович, бога ради, извините, тут к вам посетитель. Да, я знаю, что заняты… знаю… – Ее лицо покрылось красными пятнами.

В трубке что-то громко трещало и клокотало. Девушка кинула на меня беспомощный взгляд. Я взял у нее селектор:

– Добрый день, Вадим Артурович. Это лейтенант Ковалев из Следственного комитета.

Динамик рявкнул и захлебнулся. Воцарилось молчание. Потом приятный баритон произнес:

– Добрый день. Что вам угодно?

– Мне нужно поговорить с вами. Это не займет много времени. Можно, я поднимусь?

– Конечно, поднимайтесь. Кабинет номер 203. Я сейчас освобожусь.

Я вернул трубку девушке, улыбнулся ей и пошел к лестнице. У дверей двести третьего кабинета меня ждал крошечный сухой старичок в голубом халате и шапочке.

– Вадим Артурович?

– Да, я. Простите, у меня там пациентка. – Он кивнул на дверь за его спиной. – Пройдемте в соседний кабинет.

Мы зашли в просторное и светлое помещение. За шторкой была оборудована смотровая, часть кабинета занимали письменный стол, тумба с оргтехникой и два больших роскошных кресла. Между ними примостился симпатичный сервировочный столик, на котором стояла кофемашина.

– Присаживайтесь, – пригласил меня Вадим Артурович.

Я уселся в одно из кресел и буквально утонул в нем. Шея моя удобно устроилась в подголовнике, руки улеглись на подлокотниках. Вот такое бы кресло ко мне в кабинет – а то сидишь по восемь часов на обычном деревянном стуле с варварски жесткой спинкой.

– Кофе? – предложил Вадим Артурович.

– Нет, спасибо.

– А я так выпью. – Он нажал на кнопку кофемашины. Она поворчала и наполнила чашку ароматным эспрессо. – Я слушаю вас. – Вадим Артурович уселся в соседнее кресло и с удовольствием сделал глоток из чашки.

– Я пришел поговорить с вами по поводу вашей пациентки, Марины Красниковой. Вы ее помните?

Лицо доктора напряглось, на лбу возникли три ровные, как по линейке, морщинки.

– Красникова. Красникова… Да! – Он посмотрел на меня пристально и внимательно. – Да, я помню ее. Она была у меня на приеме два или три раза. Сдала анализы. Записалась на следующий прием. И… и не приехала. Что-то там у нее стряслось, авария, что ли…

– Она сбила человека. К сожалению, насмерть.

– Какой кошмар. – Вадим Артурович еще отхлебнул из чашки. – Знаете, это весьма печально. И еще печальней, что она не доехала до меня.

Я почувствовал, как внутри что-то екнуло.

– Почему печально?

– Видите ли, это конфиденциальная информация. Я не могу вам ее открыть. Вы ведь слышали о врачебной тайне.

– Послушайте, я слышал о врачебной тайне. Но в данном случае я пытаюсь помочь Красниковой. Она сидит в тюрьме. Ее осудили по статье «Причинение смерти по неосторожности».

– При чем здесь ее диагноз?

– У следствия есть версия, что ДТП было подстроено специально, чтобы подставить Красникову. Иными словами, кто-то пытался избавиться от нее, лишив свободы. Мы ищем мотивы для совершения преступления. Поэтому мне нужно знать, какой конкретно диагноз вы поставили Красниковой. Чем она страдала?

– Видите ли, – Вадим Артурович замялся, – это сложный момент. У Марины обнаружилось редкое генетическое заболевание. Собственно, оно настолько редкое, что его могли вообще не обнаружить – мало где делается такое исследование, и к нему должны быть веские показания. Мне показались странными и подозрительными некоторые ее анализы, и я… я отправил их в специальную лабораторию. Оттуда пришел ответ.

Я слушал, затаив дыхание. Вадим Артурович снял очки, протер их салфеткой и продолжал:

– Да, ответ. Марина Красникова рисковала родить ребенка с врожденным заболеванием. Это страшное заболевание, вызывающее различные уродства. Долго такие дети не живут, от силы три-пять лет. Но не все так плохо. Ген передается по материнской линии, и страдают от него лишь младенцы мужского пола. Иными словами, Марине ни в коем случае нельзя иметь сына. А дочь можно. Девочка будет абсолютно здорова. – Он замолчал и поглядел на меня с ожиданием. – Вот, собственно, это я и хотел сказать Красниковой в тот день. Но не сказал.

– Спасибо! Спасибо вам большое! Вы даже представить себе не можете, насколько то, что вы рассказали, важно для Марины.

Врач слегка пожевал губами и снова протер очки.

– Пожалуйста. Я рад был помочь. А вы, молодой человек, не пугайтесь. Сейчас есть прекрасные способы зачать ребенка необходимого пола. ЭКО ИКСИ, например.

Видимо, я выглядел настолько растерянным и нелепым, что он улыбнулся.

– Вы ведь не просто как следователь пришли сюда? Я вижу по вашему лицу – Марина вам дорога. Так вот, она может иметь детей. Здоровых детей. Просто это будут девочки. – Вадим Артурович встал. – А теперь, простите, я вас покину. Меня ждет пациентка. Если что – приходите вместе, я все подробно вам расскажу. Дам указания и рекомендации, как действовать. Желаю удачи. – Он вышел, оставив кабинет открытым.

Я сидел, ошеломленный тем, что узнал, и невероятной проницательностью маститого доктора. Не зря Марина так к нему стремилась, что даже плюнула на дорожный знак. Я с некоторым сожалением встал с кресла, вышел в коридор и спустился вниз. Девушка с ресепшена глянула на меня с опаской.

– Спасибо вам, – поблагодарил я ее и толкнул стеклянную дверь.

Очутившись на улице, я понял, что весь взмок от пота. Нужно было как-то обработать ту информацию, которая свалилась на меня только что. Итак – Марина несет в себе дефектный ген. Ген, ставящий под угрозу потомство ее и Сергея Красникова. Положим, мать Сергея каким-то образом узнала об этом. Тогда она могла испугаться и захотеть, чтобы ее сын поскорее порвал с этой женщиной. Положим, ее не устраивало ЭКО, она желала, чтобы ее внуки появились на свет естественным путем. Или она мечтала о мальчике. Или еще что-то…

Я споткнулся и едва не грохнулся на асфальт. Проходящая мимо женщина с малышкой лет пяти посмотрела на меня с осуждением, наверное, решила, что я пьяный. Я остановился и прислонился к кирпичной стене ближайшего дома. Черт! Все это замечательно, но есть одно но: ОТКУДА Нонна Терентьевна могла знать про Маринино заболевание, если сама Марина о нем не знала? Этот вопрос заводил в тупик все остальные версии и догадки.

Я зашел в ближайший «Макдак» и набрал начальника колонии.

– Василий Кириллович, это опять Ковалев. Простите за беспокойство.

– День добрый. Да, действительно, что-то ты зачастил. Не могу позвать твою пассию к телефону – она сейчас на работе, в цеху.

Я с досадой глянул на часы – ну да, четверть четвертого. Рабочий день у заключенных до четырех.

– Василий Кириллович, а нельзя ее сегодня пораньше освободить? Очень нужно, пожалуйста.

– Эх, Володя, Володя. Ты, кажется, увлекся Красниковой. Отец бы не одобрил.

– Неправда. Он бы понял.

– Ну ладно, ладно, не кипишуй. Перезвони через десять минут. Приведут твою Красникову.

– Большое спасибо!

Я отключился. Вокруг все весело и азартно поглощали пищу. Я взял себе чизбургер с картофелем и колу, но кусок не лез мне в горло. Произошедшая с Мариной чертовщина казалась мне настолько загадочной и необъяснимой, что я почти не надеялся ее распутать. Откуда безграмотная санитарка могла узнать, что невестка больна редким заболеванием? Я едва дождался, пока пройдут десять минут и снова позвонил Василию Кирилловичу.

– Да, да, даю трубку. – В телефоне что-то затрещало, фыркнуло, и потом знакомый голос, от которого у меня потеплело на сердце, произнес:

– Слушаю.

– Марина, это я, Владимир.

– Да, Володя, здравствуйте!

Я вдруг понял, что от волнения со всей силы сжимаю пальцами край столешницы. Надо взять себя в руки, что за безумие.

– Марина, я сейчас был у вашего врача. У Вадима Артуровича.

– Вот как. – В ее голосе прозвучала насмешка. – Ну и что он вам сказал?

– Марина, я не могу сейчас объяснить вам это по телефону. Я обязательно все расскажу при встрече. Но мне нужно знать, где и кем работала ваша свекровь в течение жизни. Кроме онкологического диспансера.

Наступила пауза. Наконец Марина произнесла неуверенно:

– Я могу ошибиться, но попробую вспомнить. До диспансера она вроде бы мыла какой-то офис.

– Медицинский?

– Нет. Обычный, там чем-то торговали.

– Так. Еще?

– Еще она точно работала в продуктовом. Тоже уборщицей.

– Нет, все не то. – Я со злостью шарахнул кулаком по несчастному столу.

– В смысле «не то»? – удивилась Марина. – А что вам надо?

– Мне нужно какое-нибудь медицинское учреждение, поликлиника, больница, женская консультация. Что-то, имеющее отношении к беременности, к гинекологии.

– Роддом! Она работала в роддоме! Точно, Сергей говорил мне. Она там познакомилась с его отцом.

– Вот, это уже теплее. Не помните, какой роддом?

– Вы шутите? Конечно, нет.

– Ну да, конечно. Хорошо, спасибо. Я послезавтра обязательно приеду. И варенье привезу. Слышите, Марина?

– Слышу, Володя. Я вас отлично слышу, не нужно кричать.

Я оглянулся по сторонам. За соседним столом сидела компания: два парня и три девушки. Они смотрели на меня как на сумасшедшего. Я глупо улыбнулся. Это была скорее ухмылка, дурацкая и неловкая.

– Володя, вы тут? – позвала в трубку Марина.

– Да. Я тут. Я прощаюсь с вами.

– До свидания.

Она отключилась. Я встал, отнес в отходы поднос с нетронутым чизбургером, вышел из «Макдака» и поехал домой. По дороге позвонил бабуле – узнать, как у нее дела.

– Все у меня хорошо, Володичка, – успокоила она меня. – Ты-то как себя чувствуешь?

– Я отлично, – соврал я, хотя всю последнюю неделю лопал таблетки от давления.

– Приедешь на выходных? – спросила бабуля.

– На этих нет. Поеду к Марине. А на следующих обязательно.

– Ну хорошо, – послушно согласилась она.

Я приехал домой и открыл в компьютере полный список роддомов Москвы. Мне предстояла нехилая работенка. Хорошо, что у Марининой свекрови довольно редкие имя-отчество.

За окнами плавала жара. Плюс 27. Погода, похоже, взбесилась: сначала осенние дожди посреди лета, теперь на излете августа июльский зной. Я включил кондиционер и набрал первый номер из списка.

– Здравствуйте, лейтенант Ковалев, Следственный комитет. Мне надо знать, не работала ли в прошлом у вас уборщицей некая Нонна Терентьевна Красникова.

– Сейчас взгляну в архиве, – произнес усталый женский голос. Я терпеливо ждал. – Нет, не работала.

– Спасибо, извините за беспокойство.

Я повесил трубку и набрал следующий номер. Потом еще и еще. Где-то мне хамили, где-то говорили вежливо и с пониманием, но везде отвечали одно и то же:

– Нет, такой не было.

За окном сгустились сумерки. Жара, наконец, спала, и стало прохладно. Я выключил кондей, открыл окно, и в комнату подул приятный ветерок. Я протер воспаленные глаза. Зашел в кухню, достал из холодильника котлеты, кинул их на сковородку и только сейчас вспомнил, что не ел с утра. Испорченный чизбургер из «Макдака» не в счет. Котлеты заманчиво шкворчали, пока я нарезал салат из помидоров и огурцов. Я предвкушал отличный ужин. На сегодня звонков хватит, справочная и отдел кадров уже закрылись. Буду звонить завтра утром с работы.

Легко было сказать – буду звонить с работы. А где взять время на эти звонки? С самого утра то одно, то другое, то бумаги заполни, то со свидетелями поговори. То съезди по делам. Наконец в полдень у меня выдалась свободная минутка. Я набрал очередной номер – к сожалению, он был в списке далеко не последний, где-то из середины.

– Слушаю, – ответил совсем молодой и звонкий голосок.

– Отдел кадров?

– Да. Что вы хотели?

– Это лейтенант Ковалев из Следственного комитета. Не могли бы вы посмотреть в архиве, не работала ли у вас давным-давно уборщицей Нонна Терентьевна Красникова.

– Могу. Но это займет некоторое время. Хотите, я перезвоню вам?

– Конечно, хочу. – Я продиктовал номер.

– О’кей.

Девушка повесила трубку. Я позвонил еще по двум номерам, по одному никто не подошел, по-другому довольно быстро сказали, что Красникова у них не работала. Позвонил начальник, отругал меня за незаконченный отчет и велел немедленно прислать его. Я, чертыхаясь, открыл файл и принялся за работу. Раздался звонок мобильного.

– Да, – рявкнул я, готовый разорвать на куски того, кто отвлекает меня от важного дела. – Это из отдела кадров вас беспокоят. Вы знаете, Красникова Нонна Терентьевна у нас не работала, но зато работала Нонна Терентьевна Панкратова.

Я выпрямился на стуле.

– Уборщицей работала?

– Да. Уборщицей и санитаркой.

– Не скажете, какого года она рождения?

– Конечно, скажу. У меня в руках ее личное дело. – Девушка назвала дату и год рождения уборщицы.

– Огромное вам спасибо!

– Не за что. – Она отключилась.

Я встал из-за стола, совершенно позабыв про отчет. Судя по году рождения, Панкратовой сейчас должно было быть 68 лет. Как раз столько, сколько Марининой свекрови. Будем считать, что Панкратова – девичья фамилия Нонны Красниковой. Значит, надо ехать в роддом. Выяснять, не было ли у Нонны романа с каким-нибудь врачом, который мог бы просветить ее насчет редких генетических болезней у младенцев. Или, может быть, там были пациентки, дети которых страдали от этой болезни, и Нонна могла наглядно видеть их? Возможно, у этих женщин были какие-то общие черты, которые она обнаружила у Марины, и в силу своей необразованности решила, что та родит ей больного внука?

Все это звучало совсем неубедительно и вообще казалось чем-то из области фантастики. Но откуда еще Нонна Терентьевна могла знать о том, что существуют такие риски?

Я еле заставил себя засесть обратно за комп и закончить, наконец, проклятый отчет. Собственноручно отнес его в кабинет начальнику, выслушал много интересного в свой адрес и благополучно пошел обедать в нашу столовку.

Я ел борщ и гуляш и понимал, что в роддом нужно ехать уже сегодня, потому что нынче четверг. Завтра будет пятница, короткий день. А в субботу я должен быть у Марины. Непременно, потому что обещал ей приехать в эти вы– ходные.

Роддом, в который я приехал, был одним из старейших в Москве. Я попросил позвать мне кого-нибудь из врачей постарше и поопытнее. Мне предстояло непростое дело – объяснить работникам роддома, кого я ищу и чего, собственно, мне надо. Вскоре пришла пожилая сестра и пригласила меня следовать за ней. Она привела меня в зал для выписки рожениц.

– В отделение нельзя. Врач сейчас спустится.

Минут через десять приехал на лифте красивый, как артист, статный мужчина лет пятидесяти с хвостиком.

– Олег Романович Старцев, – представился он мне. – Чем могу служить?

– Лейтенант Ковалев.

Мы обменялись рукопожатиями.

– Мне нужно знать, есть ли кто-нибудь в отделении из старых врачей. Тех, кто помнит, что было в роддоме давно, тридцать дет назад.

– Тридцать лет назад я только окончил институт. Мои коллеги – сплошь молодые доктора. Так что… – Олег Романович развел руками.

– Но неужели нет кого-нибудь, кто тогда работал? Хотя бы на пенсии, – не сдавался я.

Он немного подумал:

– Пожалуй, есть. Да, точно есть. Это профессор, Яков Дмитриевич Лозинский. Собственно, он основатель этого роддома. Работал там со дня открытия.

– Сколько же ему лет? – удивился я.

– Далеко за девяносто. В этом и проблема. – Олег Романович улыбнулся. – Сомневаюсь, что он сможет вам помочь. В таком возрасте мозги уже не работают.

– И все-таки я попробую, – сказал я. – Можете дать мне его адрес?

– Отчего же не могу. Конечно. – Олег Романович покопался в своем телефоне. – Вот, записывайте. Садово-Триумфальная, 27. Квартира 11.

– Большое вам спасибо.

Мы снова пожали друг другу руки, и я помчался по новому адресу. На звонок дверь открыла пожилая женщина в фартуке и косынке.

– Вы к кому? – спросила она строго.

– Я к Якову Дмитриевичу.

– Яков Дмитриевич отдыхает. Его нельзя беспокоить еще час.

– Но я не смогу ждать целый час. У меня работа. Пожалуйста, – попросил я.

– Нельзя. У него режим.

Она протянула руку, чтобы закрыть дверь, и в это время откуда-то из недр квартиры раздался дребезжащий старческий голос:

– Ольга Ивановна, кто там?

– Электрик, – нахально соврала Ольга Ивановна.

– Опять электрик? Он же вчера уже приходил.

Женщина в сердцах хлопнула себя руками по переднику.

– Все-то он помнит! Мне б такую память.

Я решил ловить момент.

– Яков Дмитрич! – крикнул я как можно громче. – Я не электрик. Я следователь. Меня зовут лейтенант Ковалев. И я к вам по важному делу.

Ольга Ивановна мгновенно превратилась в разъяренную фурию:

– Как вам не стыдно? Яков Дмитрич старый больной человек. Ему нужно днем спать два часа минимум! Сейчас же уходите отсюда.

– Ольга Ивановна, пустите его, – продребезжал голос из комнаты. – Пустите, я не хочу больше спать.

– Да что ты будешь делать! – Женщина сделала несчастное лицо и посторонилась, пропуская меня в просторную прихожую. – Ну идите, что теперь. Только разуйтесь и руки вымойте с мылом. Ванная вон там. – Она махнула рукой вправо.

Я переобулся в тапочки, вымыл руки душистым мылом, вытер их махровым полотенцем с вышитым на нем петухом и прошел по длинному извилистому коридору в большую комнату с потолками не ниже трех метров. По всему периметру комнаты стояли книжные шкафы от пола до потолка. У окна в кресле-качалке, укрытый полосатым пледом, полулежал высокий, худой старик с острой седой бородкой, ужасно напоминающий Дон Кихота.

– Проходите, молодой человек. Возьмите стул. Вон там, да. Зачем вы пришли?

Я послушно взял стул и сел возле кресла. Мне ужасно нравилась эта квартира. В ней чувствовался старый интеллигентский дух. Такая квартира была у одного из друзей отца, кажется, профессора биологии. Меня приводили туда в гости, и я с удовольствием вдыхал запах старинной мебели и книг.

– Простите, что побеспокоил вас. Мне сказали, что вы проработали в роддоме почти пятьдесят лет.

Он кивнул с гордостью:

– Да, это так. А что вы хотели?

– Я хотел бы знать, не было ли за время вашей работы такого случая, когда женщина родила ребенка с глубокими патологиями? Это даже не просто патология, это редкое генетическое заболевание, передающееся по наследству от матери к дочери. Страдают же им только мальчики.

Дон Кихот посмотрел на меня внимательно и потеребил белоснежную бородку:

– Да. Был такой случай. Давно. Больше тридцати лет назад. Молодая женщина родила ребенка. Мальчика. Это было ужасно. Он… выглядел так страшно, что наши сестрички боялись брать его на руки. Я не буду рассказывать вам подробности, вам это ни к чему. Мы все были уверены, что мамочка откажется от ребенка. Но она забрала его и выписалась домой. Как сложилась ее дальнейшая судьба, я не в курсе.

Я едва удержался, чтобы не вскочить со стула и не пуститься в пляс. Победа! Значит, я правильно все вычислил. Нонна видела женщину, родившую ребенка с Марининым синдромом. Вот почему она знала об этом. Наверняка существовали какие-то признаки.

– Скажите, а есть внешние признаки того, что женщина – носитель плохого гена?

Яков Дмитрич покачал головой:

– Абсолютно никаких. Это видно лишь по анализам. Тогда таких не делали.

Я понял, что радость моя была преждевременной и спросил:

– Вы, конечно, не помните, как звали эту женщину?

Я задал этот вопрос просто так, для проформы, понимая, что по-любому придется идти в архив, и даже там сведения вряд ли могли сохраниться – эра компьютерных технологий тогда была далеко в будущем, и все бумаги наверняка успели уничтожить за давностью.

Яков Дмитриевич посмотрел на меня и неожиданно улыбнулся:

– Что касается моей памяти, она у меня еще ого-го, несмотря на то что мне осенью будет 94. Я помню многих моих пациенток, которые рожали у меня и пять, и десять лет назад. Но, конечно, тех, которые были тридцать лет назад, я не вспомню.

Я понимающе кивнул, стараясь подавить вздох. Что ж, придется топать в архив и пытать счастья там. Ох и долгая получится волокита. Но что поделать…

– Знаете, – сказал доктор и потеребил свою белоснежную бородку. – А ведь я предвидел, что доживу до глубокой старости. И что некоторые события ускользнут из моей памяти. Я все это знал наперед.

Я взглянул на него с недоумением. К чему это он клонит? Яков Дмитриевич осторожно поднялся с кресла и короткими шажками просеменил к огромному шкафу, стоящему в углу. Открыл дверцу, пошарил на одной из полок и достал пухлый, потрепанный ежедневник.

– Вот, молодой человек. – Он потряс ежедневником у меня перед носом. – Вот моя недостающая память.

Я смотрел на него во все глаза. Вот это врачи были у нас в стране тридцать лет назад! Воистину титаны своего дела.

– Неужели там записано имя этой женщины? – не поверил я.

– Там все записано. Думаете, у меня один такой блокнот? Ошибаетесь, их десять! И все лежат у меня в этом шкафу, в хронологическом порядке.

Профессор такими же мелкими шажками вернулся и сел обратно в свое кресло.

– Сейчас поглядим. – Он послюнил указательный палец и принялся перелистывать страницу за страницей. Я ждал, затаив дыхание.

– Вот! – торжественно произнес Яков Дмитриевич. – Вот она. Баранова Вера Ильинична. Ей было 24 года, когда она родила младенца. Мальчика. Да, точно, Баранова Вера Ильинична.

– Вы просто гений! – не выдержал я. И, окончательно обнаглев, спросил: – У вас не остался ее адрес?

– Адреса нет. – Доктор с сожалением покачал головой. Только имя, фамилия и диагноз. Я же для себя записывал, для науки, так сказать.

– Я ваш должник, – сказал я и встал. – Мы должны гордиться такими, как вы.

Он смущенно улыбнулся и снова потеребил бородку. Я видел, что ему очень приятно. Конечно, он скучал здесь один, хоть и в прекрасной квартире, с хорошим уходом, но без любимой работы, маясь вынужденным бездельем.

– Я рад, что сумел вам помочь, молодой человек. Заходите еще, буду рад.

– Обязательно зайду.

Я вышел в прихожую, куда тут же прибежала дотошная Ольга Ивановна.

– Все? Поговорили?

Я кивнул.

– Ну и ладно. А что ж уходите? Я там чайку организовала. С бутербродами. Яков Дмитриевич любит попить чайку.

– Спасибо. Я очень тороплюсь. В следующий раз, когда приду, куплю торт, специально для чаепития.

– А вы придете? – Ольга Ивановна посмотрела на меня с недоверием.

– Постараюсь. – Мне не хотелось обманывать ее. Я не был вполне уверен, что найду время для повторного визита. Но если получится – то почему бы нет? – До свидания, – сказал я Ольге Ивановне.

– Всего хорошего.

Последний телефонный разговор с Ковалевым Марину сильно заинтриговал. Что же такое мог поведать ему врач?

Она напрягла память и вспомнила, как звонила Вадиму Артуровичу, глядя на распростертое на асфальте тело. Кажется, он тогда что-то пытался ей сказать, но она не дослушала и бросила трубку. Кажется… да точно, он сказал: «У меня для вас кое-что есть». И вот это «кое-что» теперь знает Ковалев? Интересно, почему он вдруг решил посетить ее доктора? Какую связь это имеет с Нонной Терентьевной? И при чем здесь место, где она работала?

Ковалев обещал приехать в выходные. Ночь с пятницы на субботу Марина плохо спала, то и дело просыпалась, ворочаясь и вздыхая. Под конец Шура не выдержала и зло прошептала:

– Уймись уже, задолбала крутиться.

– Сама уймись, – огрызнулась Марина.

Она уже была готова подумать, что заболевает, но нет – лоб у нее был холодный, и никаких симптомов простуды. Окончательно проснувшись, Марина поняла причину своего плохого сна – она волновалась из-за Ковалева. Вдруг его что-то задержало в Москве и он не приедет? Мысль о том, что ей придется ждать его целую неделю, а может, и две, привела ее в отчаяние.

Она на автомате застелила постель, умылась, позавтракала, выполнила какие-то мелкие распоряжения Люськи по уборке спальни и в остальное время бесцельно слонялась взад-вперед по коридору, то и дело подглядывая на часы. В обед она не выдержала и пошла к Спиридоновой.

– Простите, меня не вызывали к начальнику?

Та взглянула на нее с долей злорадства:

– Нет.

Марина подумала, что девчонки правильно называют начальницу стервой. Стерва и есть, хотя здорово тогда помогла ей прийти в себя после предательства Сергея. Марина ушла в спальню и решила, чтобы отвлечься, устроить стирку. Только собрала вещи в пакет и зашла в душевую, как прибежала Даша:

– Марин, быстрей, там тебя ищут.

Марина бросилась за Дашей из душевой. У двери в их отряд ее ждал охранник из административного корпуса.

– Красникова, на выход.

Марина увидела Спиридонову – та стояла чуть поодаль и молча смотрела на нее. Она еле сдержала торжествующую ухмылку и пошла вслед за парнем.

– Ну вот, я приехал, как обещал. – Ковалев стоял перед Мариной и улыбался. Вид у него был куда лучше, чем в прошлый раз. В глазах светилось торжество.

– Вы обещали рассказать, что сказал врач.

– Я все расскажу. Давайте присядем, в ногах правды нет.

Они сидели друг напротив друга, Марина смотрела на Ковалева, на его упрямо выпирающий подбородок и смешной ежик. Какой же он еще молодой, совсем мальчишка. Наверное, нет и 25. И почему она так боялась его?

– Марина, вы только не переживайте. То, что я скажу… это не совсем обычно. И, наверное, не слишком приятно.

Марина ясно увидела, что он волнуется. Это волнение тут же передалось ей. Она сглотнула слюну.

– Что такое? Что сказал Вадим Артурович? Говорите же, не тяните кота за хвост.

– Он сказал, что ваши анализы… они свидетельствуют о том, что у вас редкое генетическое заболевание.

Ковалев выпалил это одним духом.

– Генетическое заболевание? Нет, этого не может быть! Я совершенно здорова! Все обследования это показали.

– Не все, к сожалению. Последнее обследование выявило тот ген. Своего рода генетическую ошибку.

– И… что это за ошибка? – Марина посмотрела на Ковалева огромными от ужаса глазами.

Он протянул руку и дотронулся до ее пальцев. Потом осторожно накрыл ее ладонь своей.

– Тихо. Спокойно. Я сказал, не надо переживать.

Марина сидела не шелохнувшись, сжавшись в комок.

– Этот ген, который обнаружился у вас, он вызывает уродство у плода. Проще говоря, вы рискуете родить больного ребенка. Очень больного. Нежизнеспособного.

– Нет!

Марина вырвала свою руку из рук Ковалева и тихо заплакала. Он молчал, опустив голову.

– Нет, – повторила Марина горьким шепотом. – Я вам не верю. Вы все придумали.

– Марин, зачем мне что-то придумывать? Вы не дослушали до конца. Все не так плохо.

Она подняла на него мокрые глаза.

– Не так плохо? Я в тюрьме. И у меня никогда не будет ребенка. Что может быть хуже?

– Будет у вас ребенок! Только это будет девочка. Дочка.

– Почему… почему дочка? – растерялась Марина.

– Потому. – Он снова взял ее за руку. Она не сопротивлялась. – Это заболевание передается только мальчикам. Девочкам оно не опасно. Так что не стоит реветь.

Марина всхлипнула и улыбнулась сквозь слезы. Ей вдруг захотелось положить голову Ковалеву на плечо. Но она постеснялась сделать это.

– Хорошо. А при чем здесь Нонна Терентьевна?

– Она работала в роддоме, где давным-давно рожала женщина с подобным заболеванием. Очевидно, она видела ребенка, и на нее он произвел впечатление. Такое сильное, что она запомнила это на всю жизнь. С чего-то она решила, что вы носитель подобного гена.

– С чего?!

– Этого я пока не узнал. Но обязательно узнаю. Думаю, она уловила у вас какие-то внешние признаки, какие были у той женщины. На самом деле их не существует, но мало ли что могло прийти в голову человеку в ее возрасте и с ее интеллектом? Вот она и напридумывала себе всяческих ужасов. Так или иначе, у меня есть фамилия и имя той роженицы. Ее зовут Вера Ильинична Баранова. Когда она родила, ей было 24 года.

Маринина рука в руке Ковалева дрогнула.

– Как ее зовут?

– Вера Ильинична Баранова. Вы… вы знакомы с ней?

– Это моя мать! Ее имя и отчество Вера Ильинична. А девичья фамилия Баранова. Но… у нее нет детей, кроме меня. И не было.

Марина в растерянности взглянула на Ковалева. Тот тоже был удивлен:

– Вы уверены, что детей больше не было?

– Уверена. Она никогда не говорила мне. Она…

Марина вдруг осеклась. Перед ней, точно калейдоскоп, завертелась вся ее жизнь. Немолодые родители, всегда немного печальные, отец с вечной задумчивостью в глазах. Мать… мать, часто говорящая загадками, внушающая Марине, что женщины гораздо сильнее мужчин. Наконец, сон, в котором она решила, что Марина беременна, и испугалась. Да, она испугалась! И вздохнула с облегчением, когда выяснилось, что это не так. Неужели они скрыли от нее существование брата? Никогда, ни единого слова…

– Мне кажется, у меня был брат, – прошептала Марина, придвинувшись к Ковалеву совсем близко, так, что их колени соприкасались. – Это было до моего рождения. Вероятно… вероятно, он умер. Мама никогда ничего мне не говорила, но она… она страдала. Всю жизнь. Я это чувствовала, но не могла объяснить. А Нонна за месяц до аварии спрашивала у меня девичью фамилию матери. Видимо, она узнала ее. Не сразу. Они редко встречались. Очень редко. Но, наверное, настал момент, когда она вспомнила ее. И да – после этого у нее начались гипертонические приступы. Она стала болеть, сердце шалило. Я как раз ходила по врачам и говорила ей, что собираюсь завести ребенка.

– Ну вот вам и разгадка. – Ковалев улыбнулся и осторожным движением убрал с Марининого лба прядь волос. – Она была в шоке. Обнаружила, что любимая невестка – дочь той самой несчастной, которая родила больного мальчика. Она наверняка знала, что заболевание передается по материнской линии – об этом шумел весь роддом. И она не нашла ничего лучшего, как подстроить аварию и упрятать вас за решетку. Отыскала в диспансере обреченного на смерть, нищего Гальперина, договорилась с ним, что обеспечит его семью. Утром рокового дня пришла к вам домой и задержала, чтобы вы всю дорогу спешили, а предварительно подкупила Нину, которая должна была отвлечь вас разговорами.

– Она еще вынула у меня из сумки наушники, – все так же шепотом проговорила Марина. – Я искала их и не нашла, а потом обнаружила на тумбочке в спальне. Теперь я понимаю, что это дело ее рук.

– Вероятно, Нонна Терентьевна не слишком разбирается в Уголовном кодексе. Она думала, что вам дадут приличный срок. А чтобы сын наверняка расстался с вами, она попросила все ту же Нину стать его любовницей. Нина должна была добиться, чтобы вы, находясь в колонии, узнали об их связи. Тогда браку конец.

– Фантастика. – Марина покачала головой. – Это в страшном сне не приснится.

– Согласен. Меня сейчас другое волнует.

– Что?

– Как все это доказать? И еще – где Нонна Терентьевна взяла деньги, чтобы заплатить Гальперину и Нине. Впрочем, надеюсь, мы это быстро узнаем.

– Как?

– Думаю, ваша свекровь имела какую-то недвижимость, о которой вам не говорила до поры до времени. Она привыкла выкручиваться по жизни, прошла огонь и воду. Такие люди часто оказываются единственными наследниками каких-нибудь одиноких тетушек, не в пример Анне Гальпериной и Нине.

– Володя, вы докажете, что это не просто ДТП? Что все подстроено? Вы вытащите меня отсюда? – Марина поглядела на Ковалева с надеждой.

– Конечно. Я сделаю все, что смогу. Для начала потрясем Нину и Анну. Думаю, они признаются. Ну или придумаем что-то другое.

Марина вдруг осознала, что они с Ковалевым по-прежнему держатся за руки и вот-вот начнут обниматься. Ей стало невероятно стыдно. Она потихоньку отстранилась. Он увидел, что она очнулась и ей неприятно. Лицо его нахмурилось и стало непроницаемым.

– Варенье я передал в отряд. Попробуйте, бабушка вкусно варит. Я позвоню. – Он встал и быстро вышел из комнаты.

Назавтра Марина позвонила матери.

– Рада тебя слышать, дорогая! Мы скоро собираемся навестить тебя.

– Послушай, мне надо кое о чем тебя спросить.

– О чем? – насторожилась мать.

– Почему вы скрыли от меня, что у вас был еще ребенок? Мальчик.

– Что?! Откуда ты… – Мать не договорила. В трубке послышался сдавленный плач. – Это неправда, – пролепетала мать сквозь слезы. – Ты единственная. Кто тебе сказал эту чушь? Нонна? Она что, приезжала к тебе?

– Нет, это не Нонна. Но я знаю об этом. Как ты могла, мама? Как ты могла не сказать мне, что я рискую родить калеку?

– Я хотела! – Мать зарыдала с новой силой. – Но я не могла. Все откладывала и откладывала… пока ты не попала в колонию. Я подумала, что это… это даже лучше, у меня есть тайм-аут. Пойми, это так тяжело для меня.

– Я понимаю. Но и ты пойми! Из-за этого я здесь! Нонна работала уборщицей в роддоме, где ты рожала. Она узнала тебя. И решила избавиться от меня, чтобы я не нарожала ей внуков-уродов.

– Не говори так! – крикнула мать. – Твой брат был вовсе не урод. Он был чудесный малыш, и мы… мы любили его! Я и отец. Мы тогда еще не поженились, Тема родился вне брака. Но Володя принял нас с ним, не отвернулся. Мы делали все, что могли. Все, что только можно было сделать. Но он умер. Ему было пять лет. Через два года родилась ты. Мы посовещались и решили, что ты ничего не будешь об этом знать. Для твоего же блага.

– Спасибо, конечно. Но это было глупо. И безответственно.

– Прости меня. Прости, детка. Я… я по-прежнему его люблю. Своего бедного мальчика. Я помню каждый его вздох.

Марина вдруг поняла, что напрасно винит мать. Все эти годы та продолжала жить в прошлом, в том времени, когда у нее родился сын с поломанным геном. Когда она нашла в себе силы смириться и принять его таким, какой он есть. На большее ее сил уже не хватило.

– Ладно, мам, не плачь. Все хорошо. Возможно, я скоро выйду на свободу.

– Прости меня, – снова повторила мать. – Прости.

– Прощаю.

Марина повесила трубку и вышла из переговорной. Она вдруг вспомнила рассказ отца о трагической судьбе Алексея Михайловича. Есть же такие люди, как адвокат, как ее мать. Раз отдав свое сердце кому-то, они уже не могут изменить этому человеку, будь то любимая женщина или ребенок-калека. Интересно, принадлежит ли к подобному типу Ковалев? Способен ли он любить так преданно и самозабвенно или, как Сергей, сломается при первых же трудностях?

Марина сама себе поразилась. Почему это интересует ее? Какое ей дело до чувств Ковалева, да и есть ли вообще у него какие-то чувства? Может, им двигают исключительно присущая ему жажда справедливости и профессиональный азарт? Она решила не думать больше об этом. Только-только в душе зарубцевалась рана от предательства Сергея. Нет сил надеяться и мечтать. Пусть все идет как идет, как начертано судьбой…

Я долго думал, кому первому нанести визит, Нине или Анне, и остановился на Анне. Все-таки она замешана в деле больше Нины. Той и предъявить, по сути, нечего, а Анну за ее действия ждет серьезная ответственность.

Первой, кого я увидел, подходя к подъезду Гальпериных, была моя старая знакомая, та самая злобная старушенция, у которой сын погиб в Афгане. Она сидела на лавочке и сердито бубнила что-то на ухо другой бабке, которая держала на привязи крошечную белую болонку.

– Здравствуйте, – поздоровался я с ней.

Старуха кинула на меня свирепый взгляд.

– Вы меня не узнаете? Я лейтенант Ковалев, приходил сюда, помните?

– Ну помню, – пробурчала бабка. – И что с того? Зачем опять пожаловал? Времени-то сколько прошло.

– Нужно уточнить одну вещь.

Я вдруг подумал, что сам Бог послал мне эту старушенцию. Ведь ее бдительности может позавидовать любой сотрудник госбезопасности. Тут же, словно подтверждая мои мысли, бабка поинтересовалась:

– Какую вещь?

Я достал смартфон и показал ей фотографию Нонны Терентьевны, которую нашел в телефоне у Марины.

– Скажите, эта женщина не приходила к Анне Гальпериной? Может, вы видели их вместе? Или ее одну здесь, возле подъезда?

Бабка взглянула на экран и кивнула:

– Да, видела. Не так давно она приходила к Нюте. Всего разок. Больше ее не было.

– Вы сможете это подтвердить официально?

– Это как? – не поняла старушенция.

– Ну дать показания. Для протокола.

– А кто она такая, эта тетка?

– Это служебная тайна. – Я приложил палец к губам.

К моему удивлению, бабка закивала понимающе:

– Ясно. Подтвердить подтвержу. Если надо, зовите. У меня глаз-алмаз, я ее сразу узнаю.

Я понял, что для нее это настоящее развлечение в тоскливой череде будней, наполненных лишь болтовней на лавочке и хождениями по магазинам.

– Я обязательно свяжусь с вами, – пообещал я бабке и зашел в подъезд, благо он был приоткрыт по случаю жары.

Мне повезло: дома оказался один Павлик. Я с порога продемонстрировал ему фото Нонны.

– Скажи, ты видел эту тетю? Она когда-нибудь приходила к вам?

Он посмотрел на снимок внимательно и серьезно и кивнул:

– Приходила. Она маме деньги приносила. Много, целую сумку.

Я даже обалдел от такой удачи:

– Скажи, ты видел, что это были деньги?

Он кивнул:

– Мама еще ей расписку назад вернула.

– Какую расписку?

– Что она обязуется выплатить ей эти деньги.

– А, ну да, – протянул я задумчиво.

Значит, расписка у Нонны, и она ее давно уничтожила. А жаль. Расписка была бы отличным доказательством Марининой невиновности. Павлик стоял рядом и смотрел на меня каким-то странным взглядом. В его глазах я увидел некое самодовольство и даже торжество.

– Ты что-то хочешь мне сказать? – спросил я его.

Он заколебался. Видно было, что он одновременно опасается и жаждет раскрыть мне какую-то свою тайну.

– Говори, не бойся, – ободрил его я.

– Я эту расписку сфоткал! Ну, перед тем как мама ее отдала.

– Зачем?

– Мало ли что. Олька, сестра, она на юриста учится. Она мне говорила, что любой документ нужно обязательно сфоткать, вдруг пригодится.

– Это точно.

Я смотрел на этого юного Павлика Морозова – даже имя совпадало. Он и не подозревал, что подводит мать под уголовную статью. Просто удовлетворял свое мальчишеское любопытство.

– И где фотография? Она цела или ты ее удалил?

– Зачем удалил? Вот она. – Павлик вынул из кармана телефон, открыл галерею и показал мне расписку: «Я, Красникова Нонна Терентьевна, такие-то паспортные данные, обязуюсь выплатить Гальпериной Анне Николаевне 7 миллионов рублей в счет ранее взятого долга».

Ниже шли число и роспись. Число было за три дня до аварии, до того как Максим Гальперин погиб.

– Будь добр, перешли мне фото, – попросил я Павлика.

– Зачем?

– Я подошью его к делу о гибели твоего отца. Так надо.

Он пожал плечами:

– Ладно.

Я смотрел, как он набирает мой номер в Вотсапе. Только бы не передумал, не испугался чего-нибудь. Его палец нажал на стрелку «переслать». Мой телефон тихонько дзинькнул. Уф, слава богу. В дверях завозился ключ.

– Мама, – обрадовался Павлик.

– Ну здрасьте. – Анна стояла на пороге с двумя огромными сумками продуктов. Явно там были не одни сосиски, из одного пакета торчала палка копченой колбасы, из другого хвостик ананаса. – Я и не сомневалась, что вы заявитесь сюда, – сказала Анна и поставила пакеты на пол. – Мне еще тетя Катя во дворе сказала, что у нас гости. Ну что, проверили бабку?

– Проверил.

– Довольны? Почему бы теперь не оставить нас в покое?

– Вашу добрую бабушку-фею зовут вовсе не Галина Маякова, а Нонна Красникова. Ведь так?

Она отшатнулась от меня к двери.

– Что за чепуха? Какая еще Нонна Красникова?

– Свекровь Марины Красниковой, которая якобы сбила вашего мужа.

– Павлик… выйди. Поди в комнату… – слабым голосом проговорила Анна.

Мальчик кинул на нас любопытный взгляд, однако послушно скрылся за дверью. Впрочем, я не был уверен, что он нас не подслушивает.

– Я не знаю никакой Нонны, – твердо произнесла Анна, довольно быстро взяв себя в руки.

– А это? – Я продемонстрировал ей экран телефона с распиской. – Это разве не ваша подпись?

– Боже… откуда это у вас? Ах мерзавец! Щенок. – Она без сил опустилась на банкетку. – Начитался детективов, паразит. Это ведь он вам прислал, Павлик?

Я кивнул:

– Анна Николаевна, я думаю, вам стоит самой все рассказать, как есть. Чистосердечное признание смягчает вину.

– Это не я! – Анна вскочила. – Не я! Я ни в чем не виновата. Это все она, эта Нонна. Она придумала, подговорила Макса. Я ничего не знала! Они с Максимом сказали мне, что Нонна должна вернуть какой-то долг, какой якобы брала когда-то у Макса, когда он был еще здоров.

– И вы поверили этому? Особенно когда Максима не стало через три дня.

– Не очень поверила. У Максима никогда не было таких денег. Но я не виновата, правда. Идите к Нонне, допрашивайте ее. Я не отвечаю за действия ее и мужа.

– Действительно, за действия мужа вам уже не ответить. Но деньги-то вы взяли, выждав безопасное время. И купили на них дом.

– Я не виновата, – снова, как попугай, повторила Анна.

Я понял, что дальнейший разговор бессмыслен.

– Ладно. Я пойду. Вас вызовут.

– Дело закрыто.

– Его откроют. Не сомневайтесь. Вашей расписки и показаний соседки хватит, чтобы его открыли заново.

– Кати? Вот стерва. – Анна выругалась.

Я захлопнул дверь.

Теперь оставалась Нина. Собственно, не так уж она была и нужна: есть свидетель в лице старухи-соседки, есть документ в виде расписки – этого достаточно, чтобы дело вернули на доследование. Там допросят и Нонну, проверят все ее денежные операции за последнее время, наверняка найдут какую-нибудь крупную имущественную продажу. Плюс очная ставка с Анной – и дело в шляпе.

Все-таки я решил съездить к Спешневой домой, посмотреть ей в глаза, спросить, не стыдно ли было рушить жизнь подруги. Однако Нины дома не оказалось. Я подумал, вдруг она снова ошивается у порога Красникова. Только я собрался ехать туда, как вдруг увидел Нину – та брела к подъезду. Так медленно, словно улитка, нога за ногу.

Я терпеливо ждал, пока она подойдет. Наконец Нина приблизилась ко мне, и я удивился произошедшей с ней метаморфозе. Она была совершенно трезвой, бледное и опухшее лицо почти без косметики. Не замечая меня, Нина прошла мимо и остановилась у двери подъезда, скрючившись и прикрыв ладонью рот. Так она стояла с минуту или чуть больше. Затем выпрямилась и глубоко вздохнула. Ничего не понимая, я подошел к ней поближе.

– Здравствуй, Нина.

Она равнодушно взглянула на меня и вяло произнесла:

– Здравствуйте.

Я не поверил ушам – она называла меня на «вы». А, впрочем, ну да, она же была трезва.

– Как дела с Сергеем? – спросил я ее, чтобы как-то начать разговор.

Вместо ответа она как-то странно поморщилась и снова прикрыла рукой рот.

– В чем дело? Тебе нехорошо?

– Меня… тошнит… – выдавила она и тут же отвернулась, согнувшись пополам.

Я смотрел, как содрогается ее тело, и в голове моей возникла догадка:

– Ты что, беременна?

Она, не оборачиваясь, кивнула. Я подождал, пока ее желудок до конца извергнет свое содержимое.

– От Сергея?

– Да. – Она вытерла рот рукой.

– Какой срок?

– Два месяца.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга. В ее глазах читалось страдание. Я понял, чего она боится. Ребенок, зачатый в беспробудном пьянстве, вполне мог родиться неполноценным.

– Может, тебе стоит избавиться от беременности? – спросил я мягче.

Она помотала головой.

– У меня отрицательный резус. Аборт делать нельзя.

Я кивнул. Нина наказала себя сама. Мало того что Сергей никогда не женится на ней и ребенок будет расти без отца. Так еще и больной ребенок, возможно.

– Иди домой, – сказал я Нине. – Иди и постарайся отдохнуть. Возможно, все еще обойдется.

Она всхлипнула без слез и начала набирать код домофона, но вдруг остановилась. Посмотрела на меня потухшим взглядом.

– Вы хотели знать, кто мне платил? Так вот, я скажу. Это мать Сергея, Нонна! Она хотела, чтобы мы с Сережей стали любовниками. Чтобы они с Маринкой расстались. Я… я дам показания на Нонну. Все расскажу. Все. Ненавижу ее! Тварь!

Ее глаза сверкнули. Она быстро распахнула дверь подъезда и скрылась за ней.

…Нонна домыла пол, выжала тряпку, вылила ведро с грязной водой в унитаз и поставила швабру в каптерку. Ее рабочий день окончился, можно было идти домой. По дороге она заглянула в магазин, купила себе на ужин баночку икры. Нонна обожала икру с самого детства, когда она была для нее недоступна по причине крайней бедности…

Она росла без родителей, в семье у двоюродной тетки. Денег на нее почти не тратили, держали в строгости. Учиться тоже особо не заставляли, и Нонна, через пень-колоду окончив восемь классов, устроилась на работу.

Она мыла полы в гастрономе, помогала принимать товар, словом, всегда была на подхвате. Там ее и заметил пожилой грузчик по имени Семен. Он положил на Нонну глаз и вскоре позвал замуж. Она не противилась. Особой внешностью бог ее не наделил, а из приданого у нее был лишь комплект старого, вылинявшего постельного белья, которым снабдила ее тетка на совершеннолетие. Сыграли скромную свадьбу, Нонна переехала к Семену, и начался ад.

Семен оказался жутким алкоголиком. Напившись, он жестоко колотил Нонну и таскал ее за волосы. Она пряталась от него под кровать, убегала из дому и ночевала на работе в подсобке. Но потом все равно возвращалась – в подсобке надолго не заночуешь, а идти ей было некуда – тетка, как выдала ее за Семена, так сразу предупредила:

– Обратно ни ногой.

Нонна терпела три года. Ходила в синяках, от любого окрика втягивала голову в плечи, научилась ловко уворачиваться от тяжелого мужнего кулака. Через три года Семен умер от пьянства. Квартиру забрали его дети, появившиеся невесть откуда, как только отца не стало.

Нонне снова стало некуда податься. Магазин ей осточертел, и она устроилась в роддом на две ставки – уборщицы и санитарки. Санитаркам выделяли служебное жилье – крохотную комнатку в подсобном помещении. Там Нонна и ютилась вечерами, приходя с дежурства без задних ног. Однако она была довольна. Никто больше не лупил ее, не унижал, она могла ночью спокойно спать, не опасаясь проснуться от грубого окрика или удара сапога.

Нонна ловко справлялась со своими обязанностями, намывала полы, протирала подоконники, таскала горшки, возила каталки с роженицами. Вскоре она поняла, что ее должность позволяет ей иметь некие неучтенные доходы. Посещения в роддоме были строго запрещены, а родственники жаждали повидаться с молодыми мамочками. Нонна за небольшую мзду выводила девчонок к мужьям, мамам и свекровям через служебный вход. Она рисковала – если бы заведующий отделением или старшая медсестра засекли ее, то тут же уволили бы. Но Нонна была не из робких, три года с буйным супругом научили ее ничего не бояться. Она ходила по отделению, как по собственной вотчине, грела уши, подслушивая разговоры сестер и врачей, болтала с пациентками и чувствовала себя как рыба в воде.

В один из дней она везла из родильного зала каталку, на которой молча, стиснув зубы, лежала темноволосая девчонка. Лицо бледное, губы искусаны в кровь.

– Красавица, эй, чего такая мрачная? – пошутила другая санитарка, Лена, помогавшая Нонне катить каталку. – Кого родила?

– Сына, – тихо и как-то исступленно прошептала девушка.

– Намучилась, поди. – Лена сочувственно покачала головой.

– Намучилась.

– Ну ты не хлюпай, завтра все уже забудется. Будешь кормить своего богатыря. Папка обрадуется, сережки тебе купит или колечко.

Чернявая вместо ответа перевернулась на другой бок. Нонне почудилось в ней что-то странное. Она много повидала новоиспеченных мамочек, были и такие, что отказывались от младенцев, и те, у которых детишки лежали в специальном кувезе, приходя в себя после не слишком удачных родов. Но эта девица не подходила ни под одну из категорий. Весь вид ее выражал такую отчаянную степень страдания и безнадежности, что сердце схватывало.

Нонна помогла ей перелечь на кровать, укрыла одеялом, принесла лед. Девушка по-прежнему молчала, не произнося ни слова. Она не плакала, как другие девчонки, у которых с детишками были нелады. Просто лежала, глядя в потолок. Вечером того же дня Нонна подслушала разговор двух медсестер.

– Слышала, из четвертой палаты, Баранова, урода родила. Врачи говорят, такое раз на миллион случается. Генетическое заболевание. Передается по материнской линии только младенцам мужского пола.

– Да, слышала, слышала, – сказала другая сестра. – Все отделение об этом говорит. Бедняга. Нормальная вроде женщина, не пьет, не курит, не наркоманка какая.

– Говорю тебе, это генетическое. Пей не пей, не спасет.

– Что теперь будет с ребеночком?

– Не знаю. Наверное, в дом инвалидов отправят. Да врач сказал, такие долго не живут. Год-другой. Ну пять в исключительных случаях. Потом все равно смерть, да еще и мучительная.

– Ох, Господи Иисусе, – со вздохом проговорила вторая сестра.

Нонна отошла подальше от сестер, покусывая губы, перед ее глазами стояло бледное отрешенное лицо девушки на каталке. Так вот, значит, в чем дело. Ужас, врагу не пожелаешь такого. И откуда берутся столь страшные болячки?

Назавтра она уговорила детскую сестру пустить ее в боксы для новорожденных. Специальной реанимации в больнице не было, и мальчик Барановой лежал в общей палате, но поодаль от всех, в кувезе под лампой. Через стекло Нонна смогла разглядеть странное, похожее на марсианское личико. Ручек у ребенка не было, ножки лишь по колено. Ее продрал холод, по спине поползли мурашки. «Что бы я стала делать, родись у меня такой уродец?» – подумала Нонна и отошла от стекла. Она не сомневалась, что оставила бы ребенка в роддоме. Наверное, так и поступит несчастная Баранова.

Нонна вернулась в отделение и заглянула к ней в палату. Черноволосая уже не лежала, а сидела, отвернувшись к окну и слегка наклонившись. Подойдя к кровати, Нонна с изумлением увидела, что она сцеживает молоко из груди в специальную мензурку.

– Что, грудь болит? – осторожно спросила она девушку.

Та повернула к ней бледное лицо с запекшимися губами.

– Нет. Врач сказал, малыша можно покормить. Пока через зонд.

– Ты хочешь его кормить? – не поверила своим ушам Нонна.

– Да, а что? – Теперь пришла пора удивляться чернявой.

– Да нет, ничего, – спохватилась Нонна. Она уже хотела уйти, но тут словно черт ее дернул.

– А ты видела его? Ребенка своего? – спросила она у Барановой.

Та помотала головой.

– Хочешь увидеть?

– А разве можно? – Черные глаза, полные страдания, с мольбой уставились на Нонну.

– Можно, – твердо проговорила та.

Через полчаса они уже вместе стояли у стеклянной стены. Нонна боялась, что девчонка грохнется в обморок, поэтому прихватила с собой пузырек нашатыря. Но Баранова не думала терять сознания. Она стояла и смотрела в кювез, лицо ее оставалось спокойным и даже слегка просветлело.

– Ну что? – тихо спросила Нонна.

– В каком смысле «что»? – Девушка вопросительно вскинула брови.

– Зачем тебе его кормить? Ты же не возьмешь его отсюда.

– Возьму.

По тому, как она это произнесла, с каким холодным, уверенным спокойствием, Нонна поняла, что так и будет. Баранова заберет своего калеку-сына домой, будет нянчить его и пестовать, заранее зная, что жить ему всего ничего и что он обречен.

Странные люди. Нонна не понимала, откуда такие берутся. Ей почему-то стало не по себе.

– Ну что, пошли уже? Насмотрелась, небось?

– Еще чуть-чуть, – попросила Баранова. – Он такой… такой хорошенький. Я немножко еще посмотрю на него, а то врач не разрешает. Спасибо вам. – Она доверчиво глянула на Нонну.

Той и вовсе сделалось муторно. Она кивнула и отошла в сторону, дожидаясь, пока Баранова налюбуется на свое отродье. А та продолжала стоять у прозрачной стены, губы ее шевелились. До Нонны долетали тихие обрывки фраз.

– Мой хороший! Мой самый лучший мальчик на свете. Все будет хорошо, и я тебя люблю. Мы скоро поедем домой.

Наконец девушка отошла от стекла.

– Я готова. Идемте.

Нонна проводила ее в палату. Вечером она никак не могла уснуть в своей подсобке. Страшное, инопланетное лицо ребенка все стояло у нее перед глазами. А в ушах звучал голос Барановой, ласково увещевающий младенца…

Наутро она пришла к выводу, что Баранова находится в состоянии аффекта. Нечто вроде послеродового психоза. Пройдет немного времени, она одумается и поступит так, как поступила бы сама Нонна, как сделали бы почти все, будучи в таком положении. Она принялась ждать. Однако ничего не менялось. Баранова прилежно сцеживалась пять раз в день и отправляла молоко в бокс. Вскоре врачи разрешили ей навещать младенца. А через десять дней она ушла, прижимая к груди голубой сверток. Ушла в сопровождении мужчины и сухонькой старушки, которая все время крестила голубое одеяльце и ревностно подтыкала кружевной уголок.

Нонна тщательно вымыла палату, перестелила постель Барановой. Ей хотелось отвлечься от мыслей, не дававших ей покоя. Почему, откуда у этой девушки есть силы молча и смиренно нести своей крест?

Она еще долго не могла забыть Баранову и ее больного ребенка. Постепенно, однако, ее образ стерся из памяти Нонны. Она перестала думать об этом, а вскоре познакомилась с молодым медбратом, проходившим в больнице практику. Между женщиной и юношей вспыхнул роман. Нонна оказалась беременна. Мать Матвея – так звали медбрата – была категорически против их брака, потому что Нонна была старше Моти почти на десять лет. Однако они все равно стали жить вместе.

Родился Сергей. Едва Нонна пришла в себя от боли родовых схваток, она истерически потребовала показать ей малыша. Цепким взглядом вонзилась в его личико. Два глаза, носик пуговкой, губки бантиком. Ручки, ножки – все на месте.

– Скажите, он здоров? – простонала Нонна, силясь поднять голову с родового стола.

– Успокойтесь, у вас отличный малыш, 9/10 по шкале Апгар.

Нонна счастливо улыбнулась и бессильно распласталась на столе…

Пропищал домофон, Нонна открыла дверь подъезда и поднялась в квартиру. За воспоминаниями она не заметила, как дошла до дома. Она включила свет, разделась и присела в спальне у окна. Есть ей пока не хотелось, а воспоминания все продолжали лезть в голову, яркие, настойчивые, словно картинки на экране телевизора…

День бежал за днем. Молодые жили в квартире, доставшейся Матвею от деда, Сережа рос, смешно лепетал, делал первые шаги, потом заговорил. Нонна была счастлива. Она не замечала ничего вокруг, кроме любимого сыночка. Ей казалось – краше и умней его никого нет. Другие дети виделись ей чуть ли не умственно отсталыми и малосимпатичными. Она гордилась сыном, даже в магазин входила с гордо поднятой головой, ведя закутанного Сережку за руку.

Ее почти не расстроило признание Матвея в том, что он встретил другую. Встретил – ну и ладно. Главное, он же не выгонит их с сыном на улицу! Матвей выгонять собственного ребенка не собирался, но квартиру предложил разменять. Нонне досталась маленькая однушка на окраине. Она была чрезвычайно этому рада. Работала на двух работах, растила сына, Мотя периодически подбрасывал ей деньжат, а его мать неожиданно стала проявлять интерес к внуку и под конец жизни даже переписала на него квартиру.

Незаметно пролетело время. Сергей вырос, выучился в школе, поступил в институт, окончил его. Глядя на красавца сына, Нонна умилялась и смахивала слезу. Она и мечтать не могла о таком, она, простая девчонка-сирота, истязаемая мужем, бездомная, ничем не примечательная. Теперь они с сыном жили себе не тужили. Бабушка умерла, Нонна сдавала ее квартиру, сама продолжала работать санитаркой в больнице и уборщицей в онкодиспансере, Сергей тоже подрабатывал, да и Матвей не забывал их, периодически подбрасывая копеечку.

И тут неожиданно грянул сюрприз. Сережка влюбился. Нонна понимала, что когда-нибудь этот момент настанет, мысленно себя к нему готовила, хотя и осознавала, что отдать любимого сына какой-то чужой девчонке ей будет ох как нелегко. Она изо всех сил изобразила спокойствие и попросила привести избранницу на чай.

Марина ей очень понравилась. Во-первых, красавица, во-вторых, с отличным образованием. Уже работает, имеет права, серьезная, хозяйственная, такой не жалко подарить свое сокровище. Нонна смирилась и даже почувствовала себя счастливой. Предстояла свадьба, она отдала молодым подкопленные деньги и скрепя сердце подарила бабушкину квартиру.

Настал момент знакомства с родителями невесты. Отец Марины произвел на Нонну хорошее впечатление – солидный, доброжелательный, с юмором. А вот мать вызвала неприязнь. Черноволосая, похожая на цыганку, с какой-то непонятной вечной печалью на правильном, строгом лице – она будила в Нонне смутную тревогу, которую та сама себе не могла объяснить. Тем не менее внешне все выглядело чинно и мирно. Сообща подготовили свадьбу, раз в месяц встречались либо у молодых, либо у Нонны за празднично накрытым столом. Отец Марины шутил, галантно ухаживал за Нонной, а мать все больше молчала, глядя куда-то мимо всех своими огромными черными глазами. Нонна про себя прозвала ее Цыганкой.

Прошло несколько лет. Ребята жили дружно и весело, Нонна на них нарадоваться не могла. Ей исполнилось 66, и она стала подумывать о том, чтобы уйти на заслуженный отдых. Здоровье не радовало, сказались лишения и тяжелый труд в молодые годы, а также не прошли без следа мужнины побои. Все больше Нонна мечтала о том, чтобы осесть дома и нянчить внучат. А тут – вот радость-то – Марина сама заговорила о детях. Мол, хочет ребенка в ближайшем будущем, как Нонна к этому отнесется? Нонна ликовала. Она обняла невестку, расцеловала ее, торжественно поклялась во всем ей помогать, беречь как зеницу ока.

Марина бегала по врачам, Нонна терпеливо ждала у телефона. Вечером выслушивала последние новости, осыпала невестку комплиментами и грезила, грезила малышом.

Тот день не предвещал ничего плохого. Наоборот, с утра позвонил Сережка, сказал, что вечером к ним собираются в гости Маринины родители, которые по делам приехали в Москву. Пригласил мать заглянуть на огонек.

– Конечно, милый, я обязательно приду, – проворковала в трубку Нонна. – Спасибо за приглашение.

Она купила торт, связку бананов и виноград и, вызвав такси, поехала на квартиру к Сергею.

Вечер получился теплым и душевным. Марина запекла изумительную утку в меду с начинкой из чернослива и яблок. Ее родители наготовили салатов и привезли отличного белого вина. Ноннин торт произвел фурор.

Часов в десять все немного осоловели. Сергей с тестем вышли на балкон покурить и поболтать. Марине позвонили по работе, и она ушла с телефоном в спальню. В гостиной остались только Нонна и Вера Ильинична. Подвыпившая Нонна пребывала в чудесном настроении. Белое вино сделало свое дело – Цыганка перестала казаться ей непонятной и странной, она почувствовала к ней симпатию и даже нежность.

– Верочка, я такая счастливая. – Нонна подсела ближе и обняла куму. – Жду не дождусь, когда Мариша подарит мне внука. Какое это будет счастье!

Вера сидела молча, по обыкновению глядя куда-то вдаль, мимо Нонны. Та по-свойски толкнула ее в бок.

– Вер, не пойму, ты что, не рада? Ребятки хотят потомства.

– Ну почему не рада? – спокойно и негромко проговорила Вера. – Конечно, я рада. Это такой подарок.

– Вот именно! – подхватила Нонна. – Давай еще по бокальчику? За наших деток? – Она взяла бутылку и разлила остатки вина в бокалы.

Вера молча пригубила вино и смахнула что-то с ресниц. Нонне показалось, что она плачет. Она удивленно уставилась на куму, но глаза у той были абсолютно сухими.

– Да, за деток, – тихо проговорила Вера и выпила бокал до дна.

Нонна никак не могла оторвать взгляд от ее лица. Ей вдруг почудилось оно смутно знакомым. Где она могла видеть это лицо, эти исступленные глаза, плотно сжатые губы? Внезапно ее как обухом по голове ударило. Девчонка в роддоме, родившая больного ребенка! Вера точь-в-точь походила на нее. Те же правильные, строгие черты, тот же взгляд – в себя.

– Вера, скажи, у тебя Маришка единственная дочь? – Нонна спросила и прикусила язык.

Вера посмотрела на нее в упор, в ее спокойном, отрешенном взгляде впервые читалось удивление.

– Почему вы спрашиваете, Нонна?

Нонна пожала плечами.

– Так просто, смотрю, вы не слишком молодые родители. Может, было чего?

Вера несколько секунд молчала, потом кивнула:

– Было. Мальчик был, сын. Он умер, чуть-чуть не дожив до пяти. Марина ни о чем не знает, мы ей не сказали. – Плечи Веры слегка ссутулились, глаза сделались еще печальней. Она строго взглянула на Нонну. – Вы тоже не говорите. Обещайте, что не скажете.

– Не скажу. Вот те крест. – Нонна истово перекрестилась, а внутри у нее все дрожало и трепетало.

Та самая девчонка с редким генетическим заболеванием – и она мать ее невестки! Врач говорил, оно передается по материнской линии и страдают им только младенцы мужского пола! Стало быть, Марина – носитель дефектного гена. Возьмет и родит такого же уродца, как ее мамаша.

«Перестань, – принялась уговаривать себя Нонна, – возможно, Вера вовсе не та девица. Как ее фамилия… Баранова! Да, Баранова. А Марина до замужества была Колокольцева. Значит, это все просто выдумка, и нет никакой опасности». Но что-то подсказывало ей, что она не ошибается.

Гости вскоре разошлись. Через пару дней Нонна снова нагрянула к сыну. Дома была одна Марина. Нонна затеяла разговор о ее матери, вскользь да исподволь поинтересовалась – когда они с отцом поженились. Марина пожала плечами.

– Не помню. Кажется … – Она назвала год. Это было на год позднее, чем то событие, о котором помнила Нонна. Значит, Вера тогда родила вне брака.

– А как мамина девичья фамилия? – спросила она Марину.

– Баранова. Хорошо хоть, не Козлова. – Марина весело рассмеялась.

Нонна сидела, оцепенев, и смотрела на невестку. Смеется. Радуется жизни. Не знает, какую бомбу носит внутри себя. И эта смазливая беспечная девчонка хочет навсегда лишить покоя и счастья ее сына! Ее кровиночку, с таким трудом вынянченную, выпестованную. Сделать его отцом больного ребенка с лицом монстра и отсутствующими конечностями! Нет, не бывать этому!

– Что с вами, Нонна Теретьевна? – обеспокоенно спросила Марина, глядя в побелевшее лицо свекрови. – Вам плохо?

Нонна опомнилась и взяла себя в руки.

– Нет, нет. Все хорошо. Просто… сердце что-то кольнуло.

– Надо врача, – еще больше взволновалась Марина. – Давайте вызову «Скорую».

– Не надо. – Нонна поспешно замахала руками. – Все уже прошло. Поеду я домой.

– Как домой? – удивилась Марина. – А Сережа? Вы ж его не дождались.

– Что мне Сережа? Я вот с тобой проговорила, как с дочкой. Спасибо тебе. А Сереженьку я в следующий раз повидаю. – Нонна быстро оделась и ушла.

Всю дорогу до дома ее колбасило так, что действительно разболелось сердце. Она должна остановить Марину, помешать ей произвести на свет больное потомство. Избавить сына от ужасной опасности. Не нужна ему такая жена! Пусть у нее хоть тысяча других достоинств, страшный ген все перевешивает.

Нонна за всю свою жизнь так и не получила образования, и ей невдомек было, что в современном мире существуют врачи-генетики, которые могут высчитать вероятность существования различных пороков у плода. Да и как обратишься к генетикам, если родная мать не сказала дочери о том, какая опасность может подстерегать ее на пути к деторождению? Нет, легче всего, да и верней, сделать так, чтобы Марина перестала быть женой Сергея. Но как?

Нонна зашла в свою квартиру, выпила корвалолу, таблеток от давления и принялась думать тяжкую думу. Сын невестку любит. Если ему все рассказать – вряд ли он бросит ее. Скорей всего, не поверит матери, а Вера и не признается, что сын у нее родился больным. Стало быть, простыми уговорами тут не ограничиться. Нужно что-то придумать, что-то такое, что надежно разлучило бы Марину с Сергеем.

Сначала Нонна думала скомпрометировать невестку в глазах сына. Нанять человека, чтоб ухаживал за ней. Сделать фотки, показать Сергею. Глядишь, приревнует, вспылит, да и выгонит неверную жену. Однако Нонна быстро отмела этот вариант. Она была уверена, что Марина не клюнет ни на чьи ухаживания. Вокруг нее и так было много мужчин, она купалась в их внимании, но в ее сердце существовал только муж. Да и не факт, что терзаемый ревностью Сергей сразу захочет расстаться с Мариной, вдруг это лишь подбросит дров в костер его страсти к ней, заставит бороться за любимую, а не прогонять ее вон?

Но что же тогда делать? Как быть? Счет идет на дни – Марина вовсю ходит по врачам, те говорят, что она абсолютно здорова. Вот-вот она гордо продемонстрирует мужу тест с двумя полосками. И тогда Нонна умрет от горя.

Она ломала голову всю неделю, но так ничего и не смогла придумать. Организм реагировал на стресс. Нонна стала сама не своя, мучилась бессонницей, потеряла аппетит. Ее одолевали давление и сердечные приступы. Сергей и Марина волновались, вызывали матери врачей. Те кололи уколы, прописывали таблетки, но ничего не помогало.

Веру Нонна видеть не могла. Когда ее в очередной раз позвали в гости, где семейство должно было собраться полным составом, она отказалась, сославшись на скверное самочувствие. Ночами вместо сна ей виделся уродливый младенец без рук и ног. Нонна была на грани безумия, еще чуть-чуть – и попадет в психушку.

Она почти перестала ходить на работу, брала один больничный за другим, и в один прекрасный день ей позвонили от имени начальства и предупредили, что если она не приступит к своим обязанностям, то ее ждет увольнение. Нонна работой дорожила – близко от дома, неплохое подспорье к мизерной пенсии, да и тоскливо сидеть одной в четырех стенах день-деньской. Пришлось скрутить себя в бараний рог и бежать в диспансер.

Она мыла полы в коридоре, а мысли ее все блуждали вокруг неразрешимой проблемы. Внезапно дверь кабинета распахнулась прямо перед ее носом, и к ней навстречу вышел высокий, худой мужчина. Он прошел прямо по мокрому линолеуму, только что протертому Нонной. Та не выдержала:

– Смотри, куда топаешь! Я же не могу за каждым мыть.

Худой обернулся и рассеянно поглядел на Нонну:

– Вы это мне?

Лицо его было изжелта-бледным, на голове отрастал короткий седой ежик. «После химии», – машинально отметила про себя Нонна, а вслух сказала чуть более вежливей: – Вам, кому ж еще.

– Прошу прощения, – извинился худой. – Я не заметил, что пол мокрый.

Он помолчал, дожидаясь от Нонны каких-то ответных слов, и, не дождавшись, пошел по коридору к выходу. Когда до поворота в лифтовой холл оставалось не больше метра, мужчина вдруг покачнулся и стал оседать на пол.

– Эй, вы чего? – Нонна бросила швабру и кинулась к нему. Подхватила под руки и поразилась тому, какой он легкий. Словно из него выкачали всю плоть и остались только оболочка да кости. Она осторожно усадила его на пол, оперла голову о стену. – Что, плохо?

Мужчина кивнул. Полуприкрытые веки без ресниц тихо трепетали. Губы были лиловыми и сухими.

– Я вызову доктора. – Нонна поднялась было на ноги, но худой вдруг удержал ее, ухватив за руку холодными тонкими пальцами.

– Не надо… доктора. Я только от него. Он не поможет… никто не поможет… – Он прерывисто вздохнул.

Нонна послушно остановилась.

– Посидите со мной, – попросил худой. – Чуть-чуть. Просто посидите, подержите меня за руку. Пожалуйста. – Он открыл глаза и посмотрел на Нонну с мольбой. Глаза у него были чем-то похожи на Мотины – такие же зеленовато-серые, большие, добрые. Нонна кивнула и присела на корточки, хоть это было довольно нелегко с ее комплекцией. – Как вас зовут?

– Нонна. Нонна Терентьевна.

– А меня Максим. Максим Гальперин. Я тут уже пятый год. Хожу, хожу, а толку нет. Проклятая опухоль все возвращается и возвращается. И травили ее, и облучали, все напрасно. Вот так. А когда-то я был очень даже ничего. И профессия у меня отличная, редкая.

– Какая? – почему-то полушепотом спросила Нонна.

– Я скрипичный мастер. Скрипки делаю. Вернее, делал. Сейчас на это нет сил. Все время по больницам, растерял постепенно всех заказчиков.

Нонна слушала молча. Она совсем не представляла себе, чем занимается скрипичный мастер. Скрипку она видела пару раз в жизни, классической музыкой не интересовалась. Тем не менее худой был ей в высшей степени симпатичен. Она взглянула на часы: без пяти семь. Диспансер через пять минут закрывается.

– Пойдемте ко мне в каптерку, – решительно произнесла Нонна и протянула мужчину за рукав. – Я вас чаем сладким напою. Вам полегче станет. А то как до дому доберетесь?

Худой, казалось, только и ждал этих слов, сразу согласно закивал. Нонна интуитивно поняла, что ему хочется выговориться, и чтобы кто-то посторонний выслушал его или хотя бы просто молча посочувствовал.

Она помогла ему подняться, они не спеша прошли по опустевшему коридору. Нонна привела Максима в подсобку, вскипятила чайник, положила в чашку две ложки сахару, достала с подоконника шоколадный батончик. Он пил чай, обжигаясь, ел батончик, на его бескровном лице вспыхнули два багровых пятна румянца. Нонна молча сидела рядом.

– Ну как? Получше?

– Еще как получше. – Максим улыбнулся сухими губами. – Спасибо вам! Вы моя спасительница.

– Ну уж и скажете тоже, – хмыкнула Нонна, но ей было приятно. – Женаты? – спросила она его. Он кивнул. – И детишки есть?

– Двое. Дочка и сын. Дочь в институте учится, сын еще школьник.

– Как у вас с женой?

Максим усмехнулся:

– Анна отличная супруга. Она прошла со мной все круги ада. Никогда не пожаловалась на усталость, ни в чем меня не упрекнула.

– Молодец какая, – похвалила Нонна.

– Конечно, молодец. Герой. – Максим тяжело вздохнул и замолчал.

– Может, чаю еще? – тихо предложила Нонна.

– Давайте чаю. – Максим посмотрел на нее, в глазах его была тоска. – Нонна… можно я без отчества?

Она поспешно кивнула.

– Нонночка, если бы вы знали, как мы устали. Как я устал. Меня все равно не станет – год, другой, даже третий, и конец. Медицина сейчас творит чудеса, капельницы и лекарства позволят мне немного дольше продержаться на плаву, но и они бессильны.

– Не надо думать об этом, – постаралась утешить его Нонна.

– О чем об этом? – Максим вдруг искренне рассмеялся. – О смерти? Вы думаете, я боюсь смерти? О нет, смею вас заверить. Смерть в моем случае – облегчение, конец многолетним мукам. Меня страшит другое. Аня и дети. За эти годы я высосал из семейной копилки все сбережения. Мы банкроты. У нас нет ничего – ни нормального жилья, ни дачи, ни приличного автомобиля. Счета в банке тоже нет. Что останется им, когда я умру? Дочка уже сейчас вынуждена работать официанткой в мерзкой забегаловке, где к ней пристают директор и посетители кавказской национальности. Я не могу ее защитить, я, отец, каждый день вижу, как она плачет, тихо, тайком, спрятавшись в своем уголке. У нее нет красивой одежды, маникюр она делает себе сама, волосы тоже укладывает сама. Ее сверстницы ездят на курорты и сидят в кафе, а она ночами пишет курсовые им за гроши. Сына в школе гнобят за отсутствие модного смартфона. Аня… она превратилась в старуху. А ей только 45! Она должна быть ягодкой, а выглядит как печеная груша. И в этом виноват я. Пройдет время, и они вспомнят обо мне. Вспомнят недобрым словом. Как человека, который не смог поднять свою семью.

– Глупости вы говорите, Максим, – твердо проговорила Нонна. – Они будут вспоминать вас с теплотой и любовью. При чем тут деньги и обеспечение?

– Нонночка, деньги важны в этом мире. Поверьте мне, я представитель романтической профессии. Когда-то скрипки пели в моих руках, я считал, что это настоящее счастье – создавать чудо, способное заставить людей плакать и смеяться. Но мне платили за это деньги. Большие деньги. Я не знал, что такое нужда. А когда узнал, понял, что романтика романтикой, но кушать хочется ежедневно. Эх, Нонна, не повезло мне. У меня весь род такой, невезучий.

– Как это? – удивилась Нонна.

– Вот так. Дед крепко выпивал и однажды пьяный замерз насмерть в ста метрах от своего дома. Мать мучилась с молодости гипертонией и умерла от инсульта, не дожив до сорока. Отец… нет, отец жив. Но мы с ним всю жизнь не общаемся.

– Почему?

– Когда мать умерла, он был сам не свой. Пить не пил, но чудил сильно. Лихачил, гонял на большой скорости на своем «жигуленке». Как-то сбил насмерть пешехода. Его, разумеется, посадили. В тюрьме он сошелся с бывалыми зэками, и пошло-поехало. Только он освободился, тут же сел за какое-то другое преступление, то ли воровство, то ли мелкий грабеж. Мы с братом его не видели. Нас растила тетка, суровая дама, ласкового слова лишнего не скажет. Такая вот история с географией… – Максим взглянул на Нонну вопросительно, мол, как ей понравился его рассказ о семье.

Но Нонна его не слышала. У нее в ушах звучала одна фраза: «Сбил пешехода насмерть. Его посадили». Она представила себе Марину за рулем ее новенького автомобиля. Вечно крутится-вертится, любуется на себя в зеркало, то губки подкрасит, то волосы подправит. И стрекочет по телефону, как сорока. Что, если…

Ее прошиб пот. Стало так душно, что закружилась голова.

– С вами все в порядке? – Максим глядел на нее с тревогой. – Вы очень покраснели. Не давление ли?

– Оно самое, – пропыхтела сквозь зубы Нонна. – Нам пора идти, а то сейчас корпус закроют.

– Да-да, конечно, – спохватился Гальперин. – Простите ради бога. Мне так хорошо тут с вами сидеть. Я давно не чувствовал себя так спокойно и комфортно. Дома Аня все больше молчит, конечно, ей не до разговоров, она чуть живая после двух работ приходит, а еще готовка, уборка, стирка и так далее. А с вами, Нонна, я себя хоть немного человеком почувствовал.

Они закрыли подсобку и вышли на улицу. Темнело, один за другим зажигались фонари. Гальперин с наслаждением вдохнул влажный весенний воздух и тут же зашелся сухим надсадным кашлем. Нонна с испугом смотрела, как он содрогается, складываясь пополам. На лбу у него вспухла синяя вена, губы стали черными. Наконец он откашлялся и обессиленный прислонился к плечу Нонны.

– Уфф… хоть бы все это кончилось поскорее.

В глазах его было страдание. Нонна промолчала, взяла его под руку и медленно повела к ограде. Она проводила его до самого дома, благо жил он совсем близко к диспансеру.

– Спасибо вам, – еще раз поблагодарил ее Гальперин.

– Не за что.

Они немного постояли молча. Он не спешил уходить и как будто колебался, желая что-то еще сказать. Наконец решился:

– Нонна, а если я еще зайду к вам на чай?

Ей только этого и надо было.

– Конечно, заходите. Я буду рада.

– Я приду! – Он улыбнулся и пошел к подъезду.

Нонну всю трясло. Картина, которая стояла перед ее глазами, была настолько ужасна и страшна, что она поражалась сама себе, как в ее голову могло прийти такое. Она, эта картина, была до предела яркой, детализированной, словно реальной. Бампер Марининого «Пежо», измазанный дорожной пылью, серый асфальт в крови, лежащее под колесами распластанное тело мужчины и глаза Марины, в которых бились испуг и отчаяние. Нонна попыталась прогнать это видение прочь, но оно не уходило, а только делалось еще ярче. Она стиснула кулаки в карманах пальто и медленно побрела домой.

Неделю Нонна старалась прийти в себя и выбросить из головы преступные мысли. Но вместо этого невольно разрабатывала план, благодаря которому Марина попадет за решетку. Она поможет несчастному Гальперину, прекратит его страдания, а взамен обеспечит его семью.

Это был маленький Ноннин секрет, о котором она не говорила никому, даже сыну. Та самая тетка, которая растила ее до совершеннолетия и с которой все эти годы Нонна не поддерживала никаких отношений, умерла год назад. Муж ее, Ноннин дядя, умер еще раньше. Каково же было удивление Нонны, когда ей позвонили и сообщили, что она является единственной наследницей однокомнатной квартиры в одном из спальных районов. Детей у тетки не было, однако Нонна была уверена, что кто-то давно уже подсуетился и квартиру прибрал к рукам. Но нет – ей снова повезло, как тогда с Мотиной матерью.

Нонна втихаря оформила документы на квартиру, думая в скором будущем сделать сыну и невестке царский подарок, однако до поры до времени молчала, как партизан. И вот теперь квартира должна была пойти в дело. Цена ей была около семи-восьми миллионов, именно во столько Нонна оценила добровольную гибель Гальперина под колесами Марининой машины.

Теперь оставалось ждать, когда Гальперин явится к ней в подсобку на чай. И он пришел. Принес коробочку конфет и трогательный желтый тюльпан. Выглядел он хуже некуда, лицо из желтого сделалось зеленоватым, под глазами сгустились свинцовые тени. Нонна накрыла скромный импровизированный стол: чай, конфеты, пару творожных сырков, бывших у нее в заначке, да большое зеленое яблоко, порезанное на дольки. Максим пил чай, по обыкновению, обжигая язык, хрумкал яблоком и снова говорил, говорил. Жаловался на несправедливую судьбу, рассказывал, как страдают дочь и сын, как терпеливая Аня стала срываться и кричать на него, что он загубил ей жизнь.

– Хоть бы не слышать всего этого и не видеть, – с болью говорил он Нонне. – Разве я виноват в том, что заболел? Если б я знал, как им помочь, я б не задумываясь, отдал бы все. Даже жизнь.

Нонна не спеша прожевала конфету. Потом взглянула на Максима пристально:

– А если бы такая возможность появилась?

Он перестал хрустеть яблоком и уставился на Нонну.

– Что… что вы имеете в виду?

Она встала и на всякий случай проверила, нет ли кого за дверью каптерки. Но в коридоре было пусто. Нонна вернулась и села обратно на крохотный, продавленный диванчик.

– Я имею в виду деньги. Большие деньги для вашей семьи.

– Откуда? – хрипло произнес Гальперин.

– Это не так важно. – Нонна снова смерила его пристальным взглядом.

Он судорожно сглотнул.

– А что важно?

– То, за что эти деньги будут даны.

– За что же?

Нонна молчала, она никак не могла решиться произнести роковую фразу. Максим тоже молчал, нетерпеливо ерзая на диване. Наконец она тихо спросила:

– Максим, вы ведь сказали, что не боитесь смерти? Это правда?

Он кивнул, не отрывая от нее глаз.

– Вот за это… – Нонна не договорила, сделала выразительный жест рукой.

Гальперин отшатнулся от нее в сторону.

– Вы хотите сказать, что я… что я должен наложить на себя руки?!

– Не совсем так.

– А как? Самоубийство – грех. Я верующий человек. Если бы не это, я бы уже давно… – Он обхватил голову руками и стал мерно раскачиваться в тоске и безысходности.

Нонна смотрела на это неизбывное страдание, и ее мучила совесть. Куда она полезла? На что замахнулась? И где взять силы, чтобы провернуть такое?

Однако перед ее глазами тут же встал крохотный младенец, вернее, его обрубок. Страшное, нечеловеческое личико, сморщенное в плаче, от которого кровь стыла в жилах…

Она решительно мотнула головой, отгоняя последние сомнения.

– Это не будет самоубийством!

Гальперин оторвал руки от лица, губы его зашевелились почти беззвучно.

– А что же это будет?

– Это будет убийство. Убийство по неосторожности. Точь-в-точь такое, какое совершил ваш отец. Только теперь жертвой будете вы.

– Я не понимаю, о чем вы говорите. – Гальперин часто заморгал от волнения. – Кто меня убьет? Кто будет за рулем авто? И как технически это можно выполнить?

– Об этом мы поговорим отдельно и все обсудим. Продумаем детали. Все должно выглядеть так, будто вы переходили дорогу, вам стало нехорошо, а невнимательный водитель сбил вас.

– Кто же этот ваш… ваш враг? – тихо спросил Гальперин.

– Этого вам лучше не знать. Я напишу расписку для вашей жены. В ней я обязуюсь передать ей деньги, якобы взятые ранее в долг. Ровно семь миллионов. Этого хватит, чтобы вы спокойно покинули этот мир?

– Но ведь это все равно самоубийство. – Максим упрямо закусил губу.

– В какой-то мере да. Но ваши близкие будут обеспечены, они не будут нуждаться. Выбор за вами.

Максим угрюмо молчал. У Нонны болезненно сжалось сердце. Откажется. Конечно, любой бы на его месте послал ее ко всем чертям, да еще и в полицию бы настучал. Нонна, однако, не опасалась, что Максим сдаст ее в полицию – слишком уж он был доходяга, такому не до объяснений с властями, да и доказательств у него никаких – в случае чего Нонна скажет, что все ему привиделось в больном бреду. Но вот отказаться – это он вполне мог.

– Ну что? – осторожно спросила она.

– Мне надо подумать.

– Как долго?

– Хотя бы неделю.

Нонна кивнула. Он распрощался и ушел.

На следующий день Нонна позвонила знакомому риелтору.

– Хочу продать квартиру.

– Хотите – продадим, – бодро ответил тот.

Через пару дней нашелся покупатель. Он готов был тут же отдать деньги, но просил немного снизить цену. Нонна решила пока не уступать. Максим молчит, может, и не потребуется продавать квартиру.

Гальперин исчез. Не появился он ни через неделю, ни через две. Нонна уже поставила крест на своей затее, и, честно говоря, была этому рада. Задуманное ею злодейство было настолько коварным и безжалостным, что она содрогалась, представляя себе, как все это будет.

Нонна продолжала ходить на работу, риелтору пока дала отбой, изо всех сил старалась до поры до времени избегать визитов к сыну с невесткой. И вдруг неожиданно появился Гальперин. Она мыла полы в холле и увидела его, идущего по коридору к ней навстречу. Нонна сразу поняла, что он решился, созрел. У нее подкосились ноги от страха. Она стояла и смотрела, как он подходит все ближе. Глаза его на бледном лице горели почти безумным пламенем. Он подошел к ней вплотную, на Нонну пахнуло ментоловым запахом валидола.

– Здравствуйте, давненько вас не видела, – пролепетала Нонна. – Как здоровье?

– Пошли. Идем к вам. – Он цепко взял ее под руку.

Больные, сидевшие в очереди в кабинет, посмотрели на них с удивлением и любопытством. Нонна быстро кинула тряпку в ведро и послушно пошла по коридору за Гальпериным. Едва за ними захлопнулась дверь каптерки, он выпалил ей в лицо:

– Я согласен!

Она смотрела на него, леденея от ужаса, а он все говорил, говорил:

– Я понял, так дальше нельзя. Я должен помочь им. Помочь моим близким. И я помогу. Вы должны мне все рассказать. Все подробности, детали. И непременно расписка…

– Да, да, да, – перебила его Нонна.

Ей вдруг захотелось вытолкать его из комнатенки, а самой позабыть об их разговоре как о дурном сне. Однако она пересилила себя:

– Расписка будет. Об остальном надо думать.

Нонна не случайно решилась на преступление именно в сообществе Гальперина. Интуиция с самого начала подсказывала ей, что он обладает недюжинным умом и широкими знаниями во всех областях, без которых невозможно было разработать план, позволяющий упрятать Марину в тюрьму. Гальперин все рассчитал технически точно. Сам нашел место, где проще всего будет осуществить наезд, предварительно несколько раз проследив на такси за Марининым маршрутом к врачу. Посоветовал для верности отвлечь Марину телефонным разговором, перед этим вытащив из ее сумки наушники. Нонна позвонила Нине – та сидела в полной заднице, без работы, без денег, в обнимку с бутылкой. Она была счастлива, когда Нонна предложила ей деньги, и выполнила все, что та ей велела: мешала Марине следить за дорогой своей болтовней, а после закрутила шуры-муры с Сергеем.

То, что лучшая подруга по ее милости попадет за решетку и рассорится с мужем, Нину особо не смущало. В глубине души она считала, что Марине несправедливо повезло в этой жизни, и мечтала взять реванш.

Все вышло лучше не бывает. Гальперин шагнул под колеса Марининой машины и погиб на месте, поскольку был очень слаб. Сергей клюнул на Нинины ухаживания. Марину осудили и дали ей срок. Нонна выждала некоторое время, встретилась с Анной и передала ей деньги. Нине же она продолжала приплачивать, чтобы та по-прежнему ублажала Сергея, отвлекая его от Марины.

Нонна сама себе поражалась. 68 лет, образования восемь классов, больное сердце и сосуды – а на-ко ж, провернула такое дело! И не будет у нее теперь больных внуков, родятся нормальные, от здоровой женщины. Правда, женщину эту надо еще найти, да отвратить Сергея от бутылки, к которой он пристрастился после разрыва с Мариной. Но это уже другой разговор, об этом она подумает позже…

Нонна тяжело поднялась с дивана и пошла в кухню. Есть ей по-прежнему не хотелось, разве что выпить чаю с чем-нибудь сладким. Она открыла верхнюю полочку и потянулась за пастилой, которую купила накануне в супермаркете. Внезапно у нее сильно кольнуло в левом боку. «Сердце, будь оно неладно», – подумала Нонна.

Она достала пастилу, поставила ее на стол, налила в чашку чаю и хотела уже отпить глоточек – Нонна любила горячий чай, чтобы обжигал, – но тут ее снова скрутила боль. Она была сильнее прежней. Нонна испугалась. Нашарила в кармане халата телефон. Набрала сына.

– Сереженька, это я. Что-то плохо мне, сынок. Сердце прихватывает. Ты, может, приедешь?

Сергей в ответ пробормотал что-то неразборчивое. Нонна поняла, что он снова под мухой.

– Сыночек, ты бы бросил пить, – жалобно простонала она.

Бок уже ломил целиком, от нижних ребер до самого плеча. Дышать стало тяжело. Сергей чертыхнулся и отключился. Нонна стала тыкать пальцами в клавиши, стараясь набрать «Скорую». Но пальцы срывались и соскальзывали. Она задела локтем чашку, и кипяток хлынул ей на колени. Нонна не почувствовала боли от ожога – по сравнению с главной болью эта была каплей в море.

«А была б Маринка, тут же прилетела бы ко мне, – мелькнула у нее в голове крамольная мысль. – Либо Сережку прислала бы. Он у нее и не пил вовсе».

Нет, нет. Все правильно. Главное, ее внуки будут здоровы. Главное, не наплодить уродцев, избежать генетической ошибки природы…

Как же больно… Нонна схватилась пальцами за столешницу, но тут же разжала их и повалилась на пол. Она лежала, уткнувшись лбом в ножку стола, стиснув зубы от невыносимой боли.

«Где же ты, сынок? Я умираю. Пожалуйста, услышь меня…»

Но Сергей Красников не слышал зова матери. Он валялся на диване в окружении пустых бутылок и спал тяжелым похмельным сном. Ему снилась Марина – такая, какой он впервые увидел ее на вечеринке у Муси Павловской – юная, беспечная и прекрасная. Сергей во сне плакал и скрежетал зубами.

Ясным утром первого сентября ворота колонии распахнулись, выпуская Марину на волю. В машине ее ждал Ковалев. Она уселась рядом с ним, вздохнула полной грудью, до конца еще не веря, что все кончилось хорошо и она больше не осужденная.

Дело по наезду на Максима Гальперина переквалифицировали в административное, по которому Марина, как виновница наезда, должна была заплатить штраф и денежную компенсацию супруге покойного, Анне Гальпериной. Однако Анна находилась под следствием, и ей грозил срок за соучастие в уголовном преступлении. Поэтому компенсацию должна была получить дочь Гальпериных, Ольга.

Все это Марине объяснил специально приехавший к ней в колонию майор из Следственного комитета, который теперь вел ее дело. Ковалев же заявил, что он умывает руки, и теперь будет общаться с Мариной исключительно на личные темы.

– Куда мы едем? – спросила Марина Ковалева, с удовольствием глядя в окно на только-только начинающие желтеть деревья.

Вопрос был не праздным. Ехать к Сергею ей категорически не хотелось, жить она там больше не собиралась, а за вещами можно было заехать и попозже.

Ехать к родителям? Марина понимала, что должна объясниться с матерью. Поговорить о том, что было у нее на душе все эти годы. Возможно, поплакать вместе. Но не сегодня!

Сегодня такой день, и дети идут в школу, и на небе так ярко и весело сияет солнце. А само небо точь-в-точь как глаза у Ковалева – голубое-голубое. И он молчит, крутит себе баранку и молчит, только губы кривит, стараясь спрятать улыбку.

– Что ты лыбишься? – Марина ткнула Ковалева кулаком в плечо.

– О, мы уже на «ты»? Не прошло и года.

– Слава богу, что не прошло. Так ты не ответил, куда мы едем?

– А куда ты хочешь?

Она снова взглянула на желтеющуюся листву за окнами.

– Мне все равно. Куда ты скажешь.

– Тогда поехали к бабуле! Она нас накормит. И баньку затопит. Попаришься, и все забудешь. Все.

– Хорошо. Поехали. – Марина улыбнулась и по-хозяйски взъерошила его короткую шевелюру.

«А от него получится симпатичная дочка, – подумала она с теплотой, – надо будет как-нибудь вскоре навестить Вадима Артуровича».