Я решил написать о том дне, когда на Землю сбросили ядерную бомбу. Я начал с опроса разных людей: «Что конкретно вы делали в тот самый день, о чем разговаривали с соседями, к какому врачу у вас был запланирован визит?» и все такое в таком духе. Тайная организация по разработке и созданию оружия массового поражения – сокращенно ТОРС ОМП – прислала мне на почту гневные отзывы о проделываемой мной работе. Как они об этом узнали, даже догадаться трудно.

«Нам известно наперед о каждом запланированном вами шаге, вы у нас на крючке» и все такое прочее. Я стал проверять комнату, которую я на тот момент снимал в постсоветском панельном доме, на предмет всеразличных подслушивающих и подсматривающих устройств. Ничего так и не обнаружив, я сел за работу, и тут мне пришла в голову идея: в ответ на такое обращение и скрытые, как мне показалось, в нем угрозы, призвать вассалов из ТОРС ОМП к дальнейшей финансовой помощи в предприятии, которое я задумал. Клин клином, как говорится. И это сработало.

Взамен на мои просьбы в финансировании, я обязал себя следовать их планам сокрытия и фальсификации реальной информации. Таким образом, я получал доступ к дополнительным сведениям, которых мне было не видать, как собственных ушей или небного язычка, не прибегни я к подобной уловке, что называется внедрение.

Многие вопросы мне приходилось обсуждать с их агентами, которые следили за каждым моим шагом и могли в любое время пожаловать ко мне домой; сколько бы я ни менял дверной замок, им удавалось его вскрыть, и тогда они начинали долгие расспросы о том, сколько страниц мной исписывается каждый день, сколько частей, глав, абзацев, планирую ли я ставить там-то и там-то точку или же запятую…и все такое в таком же духе. Потом же, когда я послушно проходил эту стандартную процедуру, которую я прозвал анкетированием, они начинали с того, что просили что-нибудь выпить (по этой причине мне приходилось постоянно держать дома спиртное в больших количествах), и затем пускались в длинные, порой даже сентиментальные рассуждения на тему жизни и смерти. Мне приходилось работать по ночам; когда агенты, следившие за мной, теряли бдительность, я сворачивал рукопись в полиэтиленовый пакет и прятал в сливном бачке.

Я ясно понимал, что меня не очень-то интересуют такие вопросы как мировое господство или там эра высоких технологий. Я знал, что ни за что не напечатаю и строчки о том, как какие-то там ученые собираются по вечерам в кегельбане пропустить стаканчик-другой. Единственный доступный для меня формат – это роман в романе, заключенный в жесткие рамки обыденности, потому что фантазировать у меня получалось всегда из рук вон плохо. Это не значит, что я классический реалист, я не пишу документалистику в субботней прессе, потому что и это тоже у меня навряд ли бы вышло на уровне хотя бы выше среднего. Корнем и главной движущей силой моей работы стали случайные события, сами собой произошедшие, я просто переносил это самое на бумагу и таким образом шел дальше, дальше и дальше, пока не дошел до текущего предисловия, которое, как мне показалось, будет очень кстати, чтобы как-то прояснить некоторые детали.

*******

Наркоманы, подсевшие на ещё не синтезированные наркотики, сутенеры, сдающие в аренду человеческие души, воры, вынужденные просить милостыню, и писатели, пишущие от руки. Здесь считается плохим тоном, если у тебя нет собственной пишущей машинки.

– Вы пишете от руки? Какое хамство!

В местном портовом притоне негде жопы уронить. Битком моряков и прочей швали. Девочки с верхнего этажа просятся на коленки к мужчинам в широкополых шляпах, дымящих сигарами и судорожно печатающих, печатающих на своих портативных вапро и телетайпах, транскрибаторах речи. Потные и безжалостные официанты разносят выпивку, а бармены протирают стаканы и разливают, разливают и разливают. Какое-то время назад быть писателем было невыгодно и даже очень опасно; теперь же это стало новым суперпопулярным занятием для мудаков, наркоманов, воров и продавцов с черного рынка.

Использование методов автоматического письма, то есть потока свободных ассоциаций, дает возможность предсказывать будущее. Только не в том классическом понимании, в котором преподносят это гадалки и уличные пророки. Влияет ли напечатанный текст на окружающую меня действительность? Да, конечно. Или же он написан под диктовку этой самой действительностью? И это тоже. Ну а что же тогда главенствует в таком случае? А разве это важно? Важнее, что напечатанный текст имеет отношение к вещам, которые только произойдут, и которые обычный человек не в состоянии увидеть или предсказать. Я не удивлюсь, если пророк на самом деле гадал не на кофейной гуще, а на методе нарезок Гайсина.

Вечером у меня была запланирована встреча, но я на нее попросту не пошел. Я опоздал на последний паром, отходящий в Санта-Монику. На телефон отвечать было бы в моем случае крайне безалаберно, и я сбрасывал раз сто. Каждый раз, когда телефон начинал вибрировать у меня в кармане, я с закрытыми глазами должен был достать языком до кончика носа и только потом сбросить. Для меня это превратилось в некий ритуал, и как жить дальше без него я не представлял. Прохожие на улицах вели себя сдержанно и даже слегка побаивались меня. Таким макаром я добрался до таксофона, но у меня не оказалось мелочи. Тогда я нырнул в оживленный поток на углу Лексингтон-авеню и Сто двадцатой. Никто меня не преследовал, я встал у местного гей-клуба и через витрины наблюдал за прохожими. Некоторые из них были похожи на следопытов. Например, тот мужичок с мультяшным гульфиком и собачонкой. Или молокосос в курсантской форме, который подошел стрельнуть сигу. Сбоку у него на ремне болталась фляга – сто пудов не с минеральной водой. Глаза его были зеркальными. Или ещё была шлюха, которая тоже за радость прицепилась и начала домогаться до меня на предмет угостить ее по минимуму выпивкой, забуриться в дешманский мотель, а дальше дело за ней. Денег у меня не было. Вернее, я точно этого не знал, так как опасался наткнуться на жучок, если полезу в бумажник. Они не должны прознать, что я их раскусил, пусть лучше думают, что я у них на крючке.

Какая-то старушенция в латексном красном комбинезоне просит, чтобы я помог ей перейти дорогу. Разве она не видит, что я и шага ступить не могу? Одним только взглядом мне удаётся ее переубедить, и она удаляется до ближайшего таксофона. Изредка я поглядываю на нее, как бы она не наделала глупостей. Она же пялится на меня и разговаривает с кем-то в этот момент по телефону. Понятно сразу, что обсуждаемым предметом являюсь я. Неужели ей хватило смекалки разгадать?

– Не нужно строить из себя жертву, месье.

– Странно, инспектор. У меня нет привычки шуметь, друзей у меня мало, и я не вожу…

– Меня это не интересует, у меня других дел полно, как видите…но я получаю жалобы, и мой долг – поддерживать порядок. Настоятельно рекомендую вам: перестаньте заниматься ерундой по ночам.

На стол лёг измятый кусок туалетной бумаги.

– Ваш паспорт в ужасном состоянии. Замените обложку и, так уж и быть, я закрою на это глаза.

Лёха вернулся в квартиру и переоделся. Накрасил губы, подстриг ногти и нанес толстый слой красного лака. От запаха ему дало в голову. Он подошел к зеркалу, пошатываясь на одной ноге.

– Сволочи.

В дверь постучали.

– Ну что мне теперь, жить перестать?

В голове у Лёхи калейдоскопом помчались события. Одно за другим. Рабочие снизу латали козырёк крыши. За дверью никого не было. Но стучать так и не перестали.

– Оставьте меня в покое, черт бы вас подрал!

Лёха кинулся в окно, и портьеры задрожали от порывов холодного ветра.

Я проснулся от громоподобных тарелок Бетховена. Эта ритмика сводила меня с ума, сквозь кошмарную пелену сна я видел ужасные картины повешения, линчевания, сжигания заживо. Но эти картинки были, как правило, мне не доступны, я знал, что это всего лишь картинки и не больше, всего лишь осколки новообразований, пусть и галлюцинаторных, но всё же не имеющих ничего общего с реальностью. Мой друг поневоле, профессор Кёрви, много рассказывал мне о них.

– Они призваны, чтобы напугать нас. Усыпить здравый смысл и растворить все имеющиеся у нас надежды.

Они были призваны растоптать мой здравый смысл.

Санитары забегали. Ещё один скрипач. Его звали Джо. Мало того что он был глухонемым, так ещё в нём брезжила индейская кровь. Он рассказывал истории племени Аяхуаске с помощью интерактивных видений. Аппарата для передачи эмоций, как здесь это называли. Ночью, когда дежурный фельдшер уходил «по фишке» домой, а сторож валялся где-то пьяный на задворках, я и Джо – мы садились в процедурной, натягивали на головы резиновые коробки с кучей болтающихся проводов и разговаривали с помощью мыслей. Его мир был туманным, заброшенным и настолько откровенным, что время от времени я протирал глаза рукавом больничной рубахи. Тут обычно врывался Кёрви и снимал нас на видеокамеру – «для опытов» – как он говорил, и благодарил нас каждый раз, когда наш с ним диалог доходил до катарсиса. Доктор Кёрви умело вел дневник, так что старшие санитары не знали, где он его прячет. Они часто заглядывали под матрац, совали трубку с лампочкой ему в желудок, но и там ничего не находили. В отделении был один единственный таксофон – связь с внешним миром. Но им обычно никто не пользовался. Зачем лишний раз марать себя рассказами близких, как хорошо им живется на том свете.

И вот когда мы все братией спустились на больничное кладбище, было дождливое утро. Листья, желтые, висели на ветках клена и шелестели в такт молитве священника. Что это было за зрелище, когда черный санитар решил справить половую нужду за яблоней, оступился, и на него тут же набросилась стая земляных крыс. Те повылазили из-под земли как бульдозеры и вцепились в черное и блестящее, словно пластмассовое, лицо. Сколько было крику! Доктор Кёрви сознательно установил камеру прямо под яблоней, другая была у него в руках. Он записывал звуковые дорожки всех разговоров пациентов и медперсонала. Иногда он даже забывал выключить диктофон во время помывки или вечернего туалета. Во время хозяйственных работ или игры в очко. Часами, в выходной день, когда в отделении никого не оставалось, мы пили кофе и слушали сделанные им записи.

******

Однажды таксофон, что стоял у нас в отделении, зазвонил, никто кажется, этого даже не заметил. Я поднял трубку, доктор Кёрви стоял рядом и подслушивал.

– Колян, – раздался голос на том конце провода.

– Колян слушает.

Уже тогда я понял, что это был Лёха Довлатов. Лёха с того, другого мира.

– У меня хорошие новости. Тебя сегодня выпустят, и мы можем смотаться в город.

– Да? С чего ты такое взял?

– Мне звонил доктор Кёрви и сказал, что дела твои идут в гору. К понедельнику ты окончательно поправишься, а сегодня можно смотаться до мотеля, снять пару шлюх, посмотреть телек и попить пива, что скажешь?

Если бы всё было так просто. Доктор Кёрви ждал, пока я открою рот, чтобы пихнуть мне пилюлю с аяхуаске. Старшая сестра смотрела на меня сквозь солнцезащитные очки, приехали копы и детективы и начали вести допрос. ФСБ интересовалась моим прошлым. Будущее их мало заботило, более того, сами они боялись со мной разговаривать с глазу на глаз, поэтому внедряли в моё воображение всякого рода устройства и приходили всегда некстати, тогда, когда я совершенно их не ждал; они были галлюцинациями, миражами на мокром от луж асфальте, в то время как горели лампочки дневного света светило солнце я ставил холодное пиво…

Эти лакированные, на размер больше ботинки, как в гангстерских фильмах, затертый до дыр пол, кровяные разводы от раздавленной мухи и пена в стакане с теплым пивом. Большой Стэн пялится на какую-то девицу в рваном пальто – разносчицу газировки:

– Эй, милочка, нас обслужишь?

Тут подплывает Эдди, после страйка он воодушевлен и даже слегка напуган.

– Ну что, ребята, как вам такой бросок?

Стэн судорожно оглядывается по сторонам и видит на табло сумму очков – на табло, на девицу с газировкой, на меня, на Эдди, снова на табло, – и я вдруг понимаю, что сейчас произойдёт что-то неприятное.

– Я вот что тебе скажу, – начинает Большой Стэн свою любимую песню. – Мы знакомы уже черт знает сколько времени, но я так до сих пор не понял, кто ты, хрен его знает…только знаю точно, что ты слишком хороший мужик, чтобы зря потратить жизнь! Слушай, почему бы тебе не заняться делом? Если не хочешь, то хотя бы сделай милость, не губи себя на этих улицах, ловить тут нечего, мы оба это прекрасно знаем. Пока молод, пока ещё способен производить на женщин такое впечатление, что любая, вот смотри, в лепешку расшибется, лишь бы сделать тебе приятное, бросай ты эту суку, что поселилась у тебя в квартире. Сматывайся хоть прямо сейчас, да куда угодно, хоть на край света. Если тебе нужны для этого деньги, я достану… Хоть я и понимаю, что пользы от этого будет немного, это по сути как в унитаз бабки спустить, но всё же…

Стэн начинал впадать в сентиментальность, и тут в бар прошмыгнул залетный. В штатском и шляпе-стетсоне.

– Нам многого не надо, лишь бы отельчик держался на плаву, – пустился с ним в разъяснения бармен.

– Этот притон приносит тебе немалую прибыль… – начал было залетный.

– Баксы требует, баксы! – подсказал кто-то из зала.

Бармен полез в кассовый аппарат – тут-то мы и вмешаемся.

– Какого черта здесь происходит? – завопит Стэн. И достанет пушку настолько резко в своей фирменной манере, что залётный даже не успеет глазом моргнуть.

Кэш к тому времени уже будет лежать на барной стойке, возле белого от пены стакана. Запакованный в чемоданчик, всё как положено.

– Теперь мы тебя крышуем, засранец, усек? спросит он бармена, не спуская пушки с кровоточащего тела. А теперь, медленно садись на четвереньки и начинай принюхиваться, говорит он залетному, и давай, говорит, чеши, вон, где сортир знаешь, там и сиди пока не дам сигнала, что можно выходить. Усек? уточнит Стэн у залетного.

Тот будто созреет для кипиша: встанет на четвереньки и начнет принюхиваться, как собачонка, но сделает он это неохотно; его наверно не станет тревожить, что пушка торчит у него во рту и жжет изнутри, не давая спокойно сосредоточиться.

– И без глупостей давай.

Я заграбастаю бабки и начну потихоньку пятиться к телефонной будке, чтобы вызвать такси.

– Закажи пиццы, жрать охота, не могу. Лопата есть? – спросит Стэн, мочась прямо на пол.

Так, собственно, всё и произошло.

Доктор включил записывающее устройство.

– А представьте, если вам только кажется, что люди вокруг считают вас ненормальным. Представьте, что вы нормальный.

На записи трудно различались детские голоса. Мой закадровый голос был наложен сверху. Я не сразу его узнал:

– Мне нравится это состояние, но временами мне в нём дискомфортно. Иногда мне на ум приходят странные вещи.

– Какие, например?

Я смутно помню этот сеанс. Навряд ли в нём содержалось что-то до конца откровенное. Доктор Кёрви никогда не пользовался моим доверием. Наоборот, к нему я относился как к своему злейшему врагу, а к нашим сеансам – как к пытке. «Сколько вы приняли сегодня таблеток?» – начинал доктор.

– Что вы добавляете в эти таблетки, что выписываете мне? Яд? Наркотики? Психотики? Что?

Доктор немного отвлекается – засмотрелся в окно на чьи-то ножки. Солнечные лучи гибнут под пыльной портьерой. Я сижу как обычно – спиной к двери. И чувствую себя крайне взволнованным, так что мне становится всё трудней и трудней контролировать ситуацию.

Доктор (смеясь): А что если вам только кажется, что я добавляю вам что-то в таблетки?

Мой голос (с реверберацией): Вы хотите сказать, что меня вообще возможно не существует?

Доктор: Нет. Вы существуете, но лишь наполовину, что конечно, только усугубляет ситуацию.

Мой голос (отдаленный): Как Том Сойер?

Доктор: Не совсем.

I’ve got a bike

You can ride it if you like

– Вы доктор, вам виднее, – заключил я, когда перешли к результатам анализов.

– Вот именно. Надо сказать, я давно уже определил ваш диагноз… как на грех, ничего утешительного, но, – доктор нехотя поднимается, отпирает сейф и выключает записывающее устройство (кнопка отщелкивается), – но, к счастью, нам все так же придется с вами встречаться, по тем же дням и в то же время.

Шумит в ушах.

Выкатываюсь на улицу: весь в пуху и перьях, и мчусь, мчусь вдоль по тротуару дальше и дальше отсюда…

*****

– Что-нибудь будете заказывать? – бубнила себе под нос хромая барменша, одновременно протирая стаканы, в то время как Большой Стэн увлеченно рассказывал мне про свои давешние похождения с одной негритянкой из закусочной в Китайском квартале.

– Ну и задница, я тебе скажу. – Он жадно отхлебнул из моей кружки. – Так тебе скажу, баба она что надо, точняк не из бракованных, и движется в слабую долю в стиле регги. Будто у нее заноза в трусиках и она хочет, чтобы ее хорошенько расчесали.

По словам Стэна, всё происходило в телефонной будке на углу третьей и четвертой улицы. И пока он её пялил, та набирала номер по телефону и лепетала с кем-то на французском.

– И все таращились на нас, ты прикинь, в час пик, угол третьей и четвертой?

Барменша поставила холодный стакан с пивом и скрылась за стойкой, ища скатившуюся муху, которую сама же только что прихлопнула.

– Ну а у тебя что? Уже купил билеты?

– Какие билеты? – удивленно осведомился я, но уже затылком чувствовал приближение классического Стэновского монолога.

– Как какие, мать твою? Конечно же билеты на самолет, в поездах сейчас ехать небезопасно, а в самолетах, особенно в бизнес-классе, можно подцепить нормальную контролёршу и пожамкаться с ней в местном сортире.

– Ты имел в виду бортпроводницу?

– Какая к черту разница, ты как пилотку не называй, она все равно возьмет и в один день присядет тебе на яйца, – пробубнил себе под нос Большой Стэн, явно расстроившись.

Рассказывать ему то, что произошло со мной ночью, желания не было совсем никакого, и я решил немного соврать.

– Да знаешь, я позвонил в эту сраную компанию по бронированию авиабилетов… – Боковым зрением я увидел, как Большой Стэн лихо так приложился к моему пиву и таращится на меня одним глазом.

– Ну и? – спросил он набитым ртом, и пиво потекло по подбородку.

– Да нихрена. Они сказали, что билетов пока нет и не будет. Самолет у них сломался, что-то вроде того.

Даже самый отчаянный глупец не повелся бы на такой расклад, но Большого Стэна не смутить, он заглатывает мою ложь, как младенец разбавленное пюре, и просит добавки.

– Ну а что эта сучка, наверно, жутко разозлилась? Она всё ещё у тебя селится или че? Я бы долго это терпеть не стал и перестрелял бы их всех к чертовой матери. – Стэн достал пушку, и телка рядом, походившая на шлюху, отскочила на метр и свалилась на пол, прижав голову руками.

– Какого хрена? Убери пушку, еп мать.

Мне становилось некомфортно, и стало совсем не по себе, когда я заметил залетевшего в этот момент копа. В коповских очках, он нервно прошагал прямиком к нам и свалился на то место, где до него сидела шлюха.

– Генри. – Большой Стэн спрятал пушку во внутренний карман пальто и достал откуда-то из-под полы маленький коричневый чемоданчик.

– Всё путём ребята?

– А то.

– Я не считаю себя неудачником… – начал коп.

– Какой же ты неудачник?

– Возможно, я не возьму эту высоту.

– Всё может быть, – решили мы подбодрить копа.

– Лучше уж проиграть и закончить круглым лузером, чем как все ходить в шеренге, говорить «да», когда всё внутри кричит «нет».

– Хорошо сказано.

Я бы даже выписал ему аплодисменты.

– Ты славный малый, – начал своим спокойным «стэновским» тоном Большой Стэн, обращаясь к копу, – только немного странный, но поэт ты гениальный, в этом я не сомневаюсь. Знаешь, если тебе будет негде жить, то можешь перебраться ко мне на квартиру.

Коп лихорадочно поглядел на Стэна, потом на меня, на Стэна, на цветы в вазе, на вазу, потом на свои ботинки в пыли и ошметках грязи, на циферблаты старинных часов с кукушкой, на шары для боулинга…

Большой Стэн ждал реакции копа, лениво потягивая из кружки островки пены.

– Я всё равно уезжаю на несколько месяцев, поэтому можешь считать…в общем, с тебя всего навсего оплачивать счета, которые приносит почтальон каждые десять дней и опускать в ящик по пять шиллингов на мелкие нужды.

Стэн свалил связку ключей, которую тайком выхватил у меня из кармана, прямо на барную стойку; та звонко ударилась о столешницу. В этот момент я очень четко представил себе лицо Стеллы, когда в ванную к ней залетит коп в коповских очках и начнет распаковывать чемоданы.

Пьянчуги у музыкального автомата недобро обернулись, но на том всё и закончилось…или началось…

– На несколько месяцев? – переспросил я, наперед зная, что Большого Стэна больше не увижу. Ему тут же снесет крышу от всех этих кабаре и девиц…и… в общем, я понимал его. Он хочет жить.

И я тоже.

Чудесная музыка пришла мне на помощь: окно было открыто, и там – включенное стерео, и я сразу понял, что должен делать. Это осознание пришло настолько четким, что мысли – серебряное вино – протекали сквозь мой разум со скоростью звука. Эта была идея, словно вылитая из титана. Она заключалась сама в себе, как будто ничего другого никогда раньше и не было.

– Держите его, он сейчас выпутается!

– А чёрт, бля. Он прокусил мне палец!

Ещё бы мне не пытаться выпутаться. Не сопротивляться. Я прямо-таки трясся в кресле под лампами, которые били мне прямо в лицо, но даже не пытался отвернуться или закрыть глаза. Воспоминания насильно вгоняли в мой мозг, что называется внедряли, как опасную вирусную программу. Они могли запрограммировать меня Бонапартом, и я, без сомнений, им бы стал.

Белый чепчик в стерильных перчатках повернулся и сказал:

– Скоро ты станешь совсем другим человеком.

Когда коп подошел…

Меня слегка подпустило. Видать, они вкололи мне успокоительное. Теперь передо мной предрассветное небо в Паблтоне. На фоне неба – улетающая депеша ласточек.

– Внимание, запускаю программу, три, два, раз…

Чепчики засуетились и забегали. Чего суетиться? Изо рта у меня сочилась густая слюна, а в глазах двоилось. Я с интересом наблюдал за тем, как движется линчеванная под потолком, белая как рай лампочка, и слушал, как скрипит электричество в проводах. После того как с меня сняли кандалы и помыли под жесткой струёй хлорированного раствора, какой-то тип, которого звали Пик, вызвался показать мне все имеющиеся достопримечательности.

– Я тебе здесь всё покажу, всё расскажу, будешь как дома. И хоть и не полагается этого делать, проведу небольшую экскурсию, пока надсмотрщики на обеде.

– Да? Знаешь это было бы здорово, – пытался я его подбодрить. Сразу видно, над ним хорошо поработали, как и надо мной. На лбу у него светился продольный рубец.

– Тут, знаешь, везде торчат эти самые – радиоприёмники.

То, о чем говорил Пик, было всего-навсего стандартными ФБРовскими жучками, понатыканными, как оказалось, повсюду. Под подушками, в чашках с чаем, в карманах больничных халатов и даже в шариках для пинг-понга.

– На самом деле я не из космоса! – жирный негр тронул меня за плечо.

– Это вождь. И он на самом деле не из космоса, – пояснил Пик. – А ну пошел с дороги, вождь! Мы не за тем здесь, чтобы слушать твои бредни. Мы серьезные люди, Л-Джей, так ведь или я не прав?

Пока Пик пытался прогнать зависшего у нас на пути огромного негра, которого здесь все звали вождем, лицо его несколько раз поменялось. Причем перемены эти были настолько разительны, что я терялся в догадках, реальный ли передо мной человек или только плод моего воображения; голова его начинала мотаться по всей комнате как проколотый воздушный шарик; он переставал быть тем странным типом средних лет в больничной пижаме с разрезом на спине, отчего был виден белый зад, и с взъерошенными рыжими волосами и двухнедельной твердой щетиной, которой при желании можно было оттирать ржавчину с металлических труб.

– Поехали, поехали дальше. Я тебе сейчас здесь всё покажу… Это телевизор.

В углу над столиком для пинг-понга, на кране, висел маленький бесцветный телевизор «Юность». Так вот, смотри на него и молись. Молись и бейся головой об стену. Это ведь им нужно. Этого они так хотят. Знаешь, Джерри, а ты не похож на ненормального. Я, конечно, не знаю, может быть ты ещё больший псих, чем Папаша Римский, но ведь не поэтому ты здесь, согласись?

В какой-то момент мне даже показалось, что Пик может читать мои мысли. Что он один из них. Он называл меня Джерри или Л-Джеем. Впоследствии я выяснил, что Пик попал сюда после заварушки во Вьетнаме. Там ему хорошенько заехали по черепушке, так что он даже потерял на какое-то время память. Потом в голове у него всплыли два имени – Джерри и Л-Джей. Это всё, что он имел в своем багаже из прошлой жизни.

– И знаешь что ещё? Здесь вообще нет сумасшедших, все эти люди здесь добровольно, они лишь хотят немного расслабиться. Но если ты настоящий псих и попытаешься дать дёру, то тебя все равно поймают, свяжут и поработают над тобой хорошенько.

Мы подошли к клетке с 12-ю обезьянами.

– Здесь у нас игры, игры, игры…игр…

Карты с голыми бабами, домино, шашки, валяющиеся прямо на полу инструкции от конструктора, который я собирал в детстве.

Почему-то я сразу понял, что встрял здесь надолго.

Мой пёс – Бакли – слыл заядлым пьяницей. Откуда он у меня появился, я точно не вспомню. На дворе стоял тот душный полдень, когда плавится асфальт, а вместе с ним километровые пробки на автотрассе. Я валялся прямо на полу под тремя вентиляторами, жадно хватая воздух пересохшими губами. Бакли то и дело носился до морозильника и обратно за новой партией льда, лакал пиво и ссал прямо с балкона. По ящику, как всегда впрочем с недавнего времени, обсуждали вопрос инородных тел. Репортеры опрашивали местных жителей на предмет светящихся тел:

– Я видел НЛО своими глазами прямо вот здесь! – Какой-то ополоумевший старикан с винтовкой в руках показывал на невспаханное поле, по которому бегали метровые крысы.

– Я принимала вчера ванну, и, откуда ни возьмись, появилась эта космическая тварь с рогами и козлиной бородкой! – Тётка заглотнула полбутылки вискаря и забегала по столу. – Эта тварь, она здесь!

Оператор пытался выловить тварь из космоса крупным планом:

– Что там, Билли?

– Это труп земляной крысы, сэр.

Другая женщина, живущая на ранчо за городом, утверждала, что её прошлой ночью изнасиловало некое существо, представшее сначала ей во сне, а затем сошедшее с картины напротив телевизора.

– Теперь здесь пустое место, видите? – Оператор взял крупно – на картине вроде как и вправду не доставало фрагмента.

*****

ЗАТЕМНЕНИЕ.

СЛОВО БЕРЁТ УЧЁНЫЙ СТАРЕЦ В ЧЁРНОЙ МАНТИИ: в некотором поле образуется воздушная воронка, диаметром сначала с консервную банку, дыра расходится внутрь, появляются пористые окончания, чувствительные розовые присоски, как у моллюсков. По мере увеличения воронка начинает раскручиваться, набирая скорость. Но это только кажущийся эффект. На самом деле, – старец остановился и подался всем телом вперед и таким образом прямо влип в телекамеру, оставив на экране мокрые разводы, – что-то извне пытается выбраться наружу.

– Оно забрало мою газонокосилку.

Монтажер снова вставляет кадры людей с улиц.

– Сожрало мою руку!

За кадром пустили голос.

Когда образовавшаяся воронка достигает диаметра канализационного люка – тут начинается самый треш.

– Поднялся нехеровый такой ветрище…

– … И тут оно начинает засасывать в себя все что ни попадя: карандаши, документы из принтера, телефонные справочники, карманные часы, грязные кофейные чашки, мокрое бельё с веревки…

– Я схватился руками за стол, но меня все равно отнесло в сторону, слава богу, что в полу у меня была дырка, и я успел удержаться за выступ. За окном я слышал чудовищной силы раскаты грома, сверкала, не переставая, молния, шары-сгустки электричества летали из стороны в сторону, как бейсбольные мячи…

******

ЗАТЕМНЕНИЕ.

СЛОВА ДИКТОРА: После взрыва на нашу планету попадает инородное тело из космического пространства. Ученые сделали кое-какие подсчеты и пришли к выводу, что такой «обмен любезностями» происходит, как правило, в радиусе километра от места образования воронки. Взрыв рождает в себе нечто…

Это не животное,

не предмет обихода,

не машина

и даже не человек

одним словом это какой-то многоуровневый пиздец….

Странно представить, что собственная жена дропнула бедолагу Пика в этот сраный гадюшник.

– Она была шлюхой высшей категории, прошу заметить.

Пик рассказал, что имел неосторожность снять её в одном захолустном месте – борделе Мадам Тессо – за пятьдесят песо. Это сущие пустяки по сравнению с тем, какие доходы Пик имел в то время с практики адвоката. Он крышевал бандитские синдикаты и всяких хуесосов-политиканов.

– Бабла приваливало мне как надо, только эта сука повадилась у меня воровать. Я ей всё прощал. Не мог иначе.

Стелла пришла ко мне в один на редкость дождливый день с просьбой переночевать. Естественно, денег у неё не было ни в этот раз, ни на следующий день, когда она пришла снова без песо на кармане. Таким образом, она получила халявную хату, а я безотказную игрушку для утех. Причем высшей категории. В какой-то момент дела мои пошли, что называется, в гору. Я уже имел несколько полезных знакомств и с легкостью договорился с барменом арендовать нежилое помещение на втором этаже, там же где снимала и мадам Тессо, совсем за бесценок. Мы продавали фотокарточки с голыми бабами тут же в баре.

– Обычно, когда Джо надерется, он теряет голову от любой дырки.

– Ты же знаешь, Стю, как ведутся тут дела.

– Что есть, того не отнять.

И на этом заканчивались наши разговоры. Мы со Стю знали друг о друге не больше, чем можно знать о любом прохожем на улице, который часто встречается в автобусе, в метро или бистро. Но с точки зрения деловых отношений я доверял ему больше, чем доверял бы собственной матери.

Бывало, я случайно встречал его в коридорах борделя, где он плутал в беспамятстве.

То было хорошее время для нас обоих, это уж точно, которого теперь не отнять.

Я сидел один за барной стойкой, крутил хула-хуп.

Какая-то шлюха, что терлась с доморощенными байкерами, похоже, переключилась на меня. Приняв меня за сумасшедшего или дурачка, она явно продавала свои блядские услуги. Или же, на крайняк, хотела выпить за мой счет. Иметь или не иметь всё и сразу? Люди появляются, а потом исчезают, не оставляя никаких следов, словно в кошмарном сне. Словно в павильоне с декорациями. Я отослал бармена за двойной водкой с лаймом.

– Я слышала, у вас сегодня день не задался?

– Ну, что-то типа того.

– Как давно вы были с женщиной?

Мы поднялись ко мне в кабинет, и она стала раздеваться. Потом легла на мой стол и раздвинула ноги. Потом достала из чулок помаду.

– А это ещё что за хуйня? – спросила она, когда я вставил ей пушку в рот.

Я: Я буду задавать вопросы, а ты кивать или мычать, если я буду говорить что-то неправильно. Ты работаешь у Мадам Тессо?

Шлюха: (замычала).

Я запустил звукозаписывающее устройство. И стал ждать ее реакции. Она же прикусила ствол и попыталась выбить его из моих рук. Но нет, милочка! Теперь тебе никуда от меня не деться, и даже не думай рыпаться. Я – настоящий ураган, когда заведен.

Она схватила меня за яйца и вывернула наизнанку. Тогда я швырнул её о стену, и она вырубилась.

Обыскав её сумочку, я наткнулся на очень интересные вещи. Например, прибор для стирания отпечатков пальцев. Аэрозоль «Чистые ручки», который на время удаляет узоры на коже. У неё так же имелся ствол, правда, небольшой, такой «миник», размером с зажигалку, но довольно удобный. Пачка травки, несколько упаковок транквилизатора и контрацепции, мыльница и переносной утюг для денег.

– Что представляет собой реальность? – кинул профессор мысль в аудиторию.

Никто не шелохнулся.

Слышно было, как гудят лампы.

Тогда профессор вышел из-за кафедры и продолжил свои рассуждения:

– Каждый из вас знает два состояния: бодрствование и сон.

За передним столом девчонка с брекетами собирала Кубик Рубика.

– Знает трёхмерное пространство, в котором есть длина, ширина и глубина. Как обувная коробка. Потом вы узнаете о четвёртом измерении – времени. Хммм… – профессор прикусил язык и задумался, – говорят, их может быть и пять, и шесть, и семь…

– Пошел в жопу, умник хренов! – неистовствовал некто на задних рядах.

Жирнецкая муха приземлилась и поползла под дверь, но профессор вовремя среагировал и выключил её из игры. Кто-то вздрогнул. Кого-то пробрало на «ха-ха». Профессор всмотрелся в аудиторию – в самую её глубину – но там никого не было. Кое-где на столах лежали несколько комков смятой бумаги, пачки от жвачек; по полу разбросаны волосы. Профессор не на шутку насторожился, когда вдруг заметил, что куда-то исчезла трибуна, за которой он только что стоял; кусок мела, что держал в руке, будто бы растворился, как и он сам.

Подойдя к раковине, профессор заметил, что находится совсем не в аудитории, а где-то в другом месте, похожем на его собственную ванную комнату, и что вот она – его зубная щетка, которую уже пора бы сменить на новую, зеркало, в котором отражалась кафельная плитка, и он сам, с хлебными крошками, запутавшимися в волосках на груди.

А камера всё отдалялась и отдалялась…и отдалялась…

Кого-то снова пробрало на «ха-ха».

Тогда он снял накладную бороду…

Со Стеллой мы обычно встречались у египетской лавки с иероглифами, загорающимися по ночам неоном. Она покупала пачку жевательной резинки «Виагра» и ультрамодные колёса, пачку сигарет «Лаки-Страйк» и четыре банки пива – по две на брата.

Мы пёхали пешком на девятый этаж, потому что лифт сломался. Так, по крайней мере, было написано на табличке красным маркером, небрежно, будто бы детская шалость. Бывало, к нам заглядывали мусора, Стелла сама им открывала, меня это мало заботило. Я обычно залегал на дно и был нем как рыба, боялся даже пикнуть. Тишина радовала меня больше всего. Тишина и умиротворенность. Стеллу же вечно пробирало на «почесать языком». Тогда я предлагал ей вразумительную альтернативу. Воздух вокруг казался едким и опасным для жизни, и лишний раз открывать рот было как-то затруднительно. Иногда полезным было включить телевизор и посмотреть порнушку. Подумать о своём.

– Если есть на Земле рай, то это здесь.

– Да разве это рай.

Стелла могла, в общем-то, вступить в дискуссию и с ведущим программы про «Рыбалку», и с дикторским голосом на дискавери-ченэл.

Прогуливаясь в парке, мы непременно подсаживались на скамейку к одному из них – обычных пассажиров, и подслушивали их разговоры. Пристально наблюдали за беспечно бредущими прохожими. Глаза наши – твои объективы, а мозги – бобины с кинопленкой. Так мы наматывали круги по оживленным улицам, обедали в придорожном кафе блинчиками с мороженым, и когда колеса отпускали, возвращались в отель и смотрели порнуху, крепко обнявшись и держась за руки. Бывало, стащим бумажник у какого-нибудь важного господина, задремавшего в вагоне метро, и непременно после этого переведем какую-нибудь старушенцию через дорогу. Чтобы подчистить карму.

Мы переходили дорогу и направлялись в бар «Алкота», двери всегда были нараспашку, болтались на скрипучих проржавевших петлях, как в салуне дикого запада. Потом шли в кино. Стю как обычно засиживался в монтажной допоздна, и мы его там навещали.

– Много у вас таких штучек? – спрашивал Стю.

– А что, тебе дать один? – спрашивала его Стелла. Стю был просто не рожден, чтобы кого-нибудь трахнуть. – Я даже не знаю, если честно, – Стелла начинала лениво рыться в сумочке. – Я знаю твою гнилую душонку. Монашку из себя строить не надо.

– На, держи, – говорит.

– Давай два, – говорит Стю.

– А минет тебе не сделать? – Стелла вываливает на асфальт целый вагон презиков. Выдают на работе вместо перчаток.

Когда кинопроектор вдруг останавливался, мы вспоминали, что надо вызвать такси. На этом день заканчивался, и тем было здорово.

Ничего не происходит с тех самых пор, как механизм, отвечающий за смену моих жизненных циклов, вышел из строя. Мир несется сломя голову, выворачивается наизнанку… я же топчусь на одном месте. Люди рождаются и умирают. В тот день, когда родился я, шел дождь. Это единственное событие в моей жизни, о котором я бы мог упомянуть. Для того чтобы хоть что-то изменить, я принял ЛСД. Но моё сознание не изменилось, а если я и почувствовал какие-то перемены, то они были несущественны, мимолетны и возможно даже неправдоподобны….

Я наблюдаю за тем, как мир несется сломя голову, как выворачивается наизнанку; я наблюдаю за тем, как у кого-то что-то происходит. За тем, как люди, которых я встречаю в автобусе каждый день, в супермаркете через дорогу, в пивных ларьках, борделях и на улицах, те ежедневные лица, у которых всегда что-то происходит, как они спешат на работу, как недовольны тем, что их обрызгал самосвал, как возбуждены, стоя на краю платформы, кидаясь на несущийся им вслед поезд. Будь то покупка нового велосипеда, запись на прием к проктологу, психоаналитику, массажисту… визит шлюхи, доставщика пиццы, горничной в номер, заказ в кафе, ресторане, интернет-магазине, по почте, в рассрочку; поход в банк, детский сад, школу, на работу, в магазин; просто так, в кино, шопинг, на футбольный матч… в бар, на самолете, везде, в поезде, бесплатно, платно, интересно, неинтересно, горячо, холодно, как придется, что придется, как получится, хорошо, плохо и, в конечном счете, безмятежно и текуче, как жизнь, смерть, рождение, похороны и покупка машины, новой квартиры; жены, мамы, папы, дяди, полицейские, врачи, супервайзеры, контролеры, проверяющие билеты, и пассажиры, спешащие за шаурмой и пивом после работы, учебы, детсада, прогулки, бассейна, петтинга в автобусе, забастовки, простоя, переезда, перелета, планетария, кино, дзюдо, африканских джунглей и Вильяма Свифта. Как старая мудрость, пошлость, истинная, нерушимая, незыблемая, простая, сложная, дурацкая, ненужная, ничем не запоминающаяся, предсказуемая, пустая, полная, никакая, как будто ничего не происходит.

– О ревности здесь дело не идет, просто будь с ней поаккуратнее, – наставлял я бедолагу, которого ничто уже не могло хоть как-то отвлечь. Стю казался настолько возбужденным, что пока мы ехали в такси, он кончил несколько раз, пока водитель небрежно тормозил, и Стю валился Стелле на коленки.

В отеле мы открыли шампанское. Вилли произнес грандиозную речь, я скромно вторил ему. И затем мы оставили голубков наедине, предварительно повесив на ручку двери табличку «не беспокоить»; ниже: «идет дезинсекция!».

Через секунду зажегся экран телевизора, мы притащили заранее кассеты с порнухой и ящик пива.

– Пускай развлекаются.

Вилли вел машину слегка нервно. Потом включился портативный экранчик, а на нем – вот тебе диво – Стю, который не знает с чего ему начать. Ретируется в санузел. Отливает. Стелла же стоит непринужденно посреди комнаты, шмотки разбросаны по полу, голова запрокинута, и курит косяк, выдувая дым по-пижонски в потолок. Соски её кровоточат молочной смесью «агуша». Она одевает футболку Стю, которая наверно насквозь пропахла потом и пивом, и мокрая ткань небрежно обволакивает вздыбившиеся соски, а влажные губы сами по себе расходятся, как неисправная молния на пальто.

– Открой окно! – приказывает она.

Стю слушается. В таком запашке можно и задохнуться. Правильно. Это пойдет ему на пользу. Кровь приливает к голове, я слышу шум города и редкие гудки клаксона, запах поп-корна.

– Выключи свет!

И я выключаю. В комнате всё равно светло. Мебель с торшерами оживает и начинает переговариваться. Стелла подходит ближе. Вид у неё совсем ангельский. На ум приходит, что ей нет ещё пятнадцати. Она обвивает меня словно цветок мертвое дерево и процеживает сквозь зубы, когда наши лица достаточно сближаются: «А теперь, давай снимай штаны!».

Пока она у меня отсасывала, кто-то пристроился и засадил ей сзади. Не знаю, кто это мог быть, даже угадывать не пытаюсь, было темно, а квартира моя сплошной проходной двор для всякой швали, которая в те времена ошивалась поблизости.

В любом случае, я и до этого замечал что-то неладное в себе, отчего возникало вопросов больше, чем ответов на них. Пренебрежительное отношение окружавших меня людей к моей персоне стало фактором номер один, но подумать о том, что это всего лишь побочный эффект того, что происходило на самом деле, в голову мне не приходило. И прийти не могло ни в коем случае. В очередной раз, когда Стелла, стоя на коленях, отсасывала у меня, и кто-то, как я уже упомянул, пристроился к ней сзади, и засадил поглубже, отчего всё тело её вздрогнуло.... тут-то я и нащупал этот зачерствелый рубец у неё на затылке. Будто бы целый мозг вынули и засунули обратно, предварительно, конечно же, подвергнув определенным манипуляциям. После моего открытия жизнь, вершившаяся всё то время вокруг, стала интересовать меня куда меньше; большую часть времени я проводил в архивах и искал, искал, искал. То, сам не знаю что.

В старой газетенке датированной прошлым столетием, я наткнулся на интересный случай. Заголовок гласил: «Доктор Кёрви реанимировал мертвеца». Дед доктора Кёрви, точнее дед его деда, был человеком малообщительным и, что называется, не от мира сего; большую часть времени он проводил в своей лаборатории. Это при том, что жизнь он вел довольно праздную и не чурался выпить. Во время очередного эксперимента, который, как указано, связан был с изучением психоделических грибов, переборщив с дозой, он откинулся от сердечного приступа прямо на скамейке в городском парке. В состоянии галлюцинаций его мог напугать или даже повергнуть в ужас, силуэт затаившейся на ветке совы или жука-короеда, ползущего по асфальту в лунном сиянии.

С раннего утра Стелла разбудила меня, и спросила, заходил ли к нам кто-то прошлой ночью. Я сказал, что не имею ни малейшего понятия.

– Ты заметила что-то странное? – спросил я.

– Даже не знаю, как сказать.

Её киска была аккуратной маленькой пещеркой, но стоило мне ласками разбудить зверя, живущего в ней, как распахивался прикрывающий убежище, шелковистый занавес – врата ада, и она становилась плотоядным цветком, ненасытным ртом младенца жадно сосущим меня.

Кем была она когда-то? Супермоделью, продавщицей в модном бутике, официанткой? Неважно. Сейчас она машина, действующая по четко заданной программе. За ней тянется целый шлейф радиосигналов, которые я научусь со временем перехватывать с помощью старого радиоприемника.

Таксист сидел спереди, и я четко видел рубец на его затылке. Эмоции его определенно притуплены.

Лошадь сдохла – отшвартовывайся

Жизнь, она – вот она. Только протяни руку – дотронешься. По утрам мы обычно отплывали. Я заправлял топливом полный бак и давал команду молодому индейцу Билли, чтобы тот отшвартовывался. Вилли успевал в самый последний момент покурить папиросу. Стю бежал и кричал с пирса: подождите меня, чертовы ублюдки! Штормовое предупреждение, сэр. Да? Именно. Лодкам нельзя выходить на воду. Унесет к чертовой матери. Ты же меня хорошо знаешь, дружок. Я каждый день утром регистрируюсь и отплываю. Иначе мне не прокормить семью. Имя, спрашивает секундант. Майлз Чарли. Капитан корабля «Майями битч». Время отплытия. Через пять минут, говорю. Выхожу через пять минут десять секунд, сразу как только заправлюсь горючим. Счастливого пути! желает секундант, и я вскрываюсь в портовой лавке снастей; покупаю леску и кокаиновых червей на прикормку.

Однажды Стелла навязалась плыть с нами. Всю дорогу она ныла от скуки, потом же нырнула под винты катера, и никто после этого её не видел. Билли притаранил пива. Как обычно целое море. Что тут у тебя, Билли? Пиво. Много пива? Целое море пива. Отлично. Берем тебя с собой, будешь наживлять.

Косолапый мальчуган с ручной макакой на плече долго махал нам вслед, пока мы не исчезли в тумане. Свиньи топтались в тумане, взбирались на навозную кучу. Свинья грязь всегда найдет – старая индейская поговорка. Билли-бой откупоривает пиво. Это точно, говорю я, а сам думаю о своем.

Ангел подошел к лейтенанту вплотную и прихватил того за воротник:

– Ты знаком с чувством, когда не знаешь, проснулся ты или спишь?

– Конечно.

– Примешь синюю таблетку и тут же очнешься дома в постели, будто ничего и не было. Примешь красную таблетку, и войдёшь в страну чудес. Кроличью нору. Что ты выберешь???

Короткая ночь.

Слышу будто бы под подушкой

грохочет поезд.

Неправдоподобное шапито

То был самый обычный день, ничем не лучше и не хуже остальных.

– Шляпу, мистер Арчер?

Старик из шляпного киоска вымывал шлангом пятна крови и сгустки говна с асфальта.

Мистер Макинтоши сметал с дорожки не до конца остывшие гильзы после ночной заварушки, постоянно поправляя козырек на фуражке, который вечно спадал ему на край носа.

– Будет буря, – напутствовал он.

Но небо было таким чистым, что видно было каждый клюв паривших в небе стервятников. Стая летучих мышей, прилипшая к электропроводам.

– Точно будет. Говорю вам. Лучше бегите скорее за зонтиком. Пока не поздно, мистер Арчер. Пока не поздно. Говорю вам.

Сухое осеннее утро. Сухое утро…..утро…..

Подойдя к офису, я не смог открыть дверь: ключ обломился напополам и остался торчать в замке. Пришлось разбить стекло. Не успел я выпить чашку кофе, как забежала женщина с криком: «Помогите!», вытирая слюни с подбородка. Я предложил ей выпить, и она согласилась, но первым делом настояла пройти в уборную, где смачно обдристалась, заглушая вскрики ударами по трубам. В итоге оказалось, что дело касалось массовых убийств уличных бродяг. Один из которых так приглянулся миссис, что та подкармливала его каждый день на паперти церкви.

– Он так забавно рыгал после пива, что я, в конечном счете, покупала ему по три упаковки.

– И что же вы от меня хотите?

– Найдите его. Прошу вас.

Она протянула мне конверт с баксами. Видно, знает, как меня уговорить.

Магические свойства денег известны ещё с давних времен. Греки, например, прятали деньги под подушку, поджидая Санту, египтяне замуровывали золото в глиняные слитки, из которых со временем лепили пирамиды. Так же как зима начинается в мае, самый летний день всегда случается в октябре. Жаркий полуденный туман рассекал волны ядовитых машин. В каждой кабине-аквариуме поза, вызывающая смущения радиослушателей гипнотического послания из далекого, случившегося пару автозаправок назад похмелья. Не всякое убойное зловоние можно принимать на свой счет. Так же как не все лучшие моменты жизни можно воспринимать как краеугольные случаи безудержного веселья, во время которого умер один-два соплежуя – так говорил Стю, когда его освободили.

Много лет прошло, и я ехал в потном салоне автобуса с засаленными окнами, наконец, повидать своего друга. Первый вдох свободы всегда труден, как смертельно скучен первый поход в кинотеатр. Когда Стю привел меня на мой первый киносеанс, меня тошнило и чуть не вырвало, меня снедал звук тормозящего кинопроектора. Свет неприятно собирал пыль с красных кресел и черной глухой ткани по бокам. Мы заплатили по пять центов и взяли по три батончика «Сластены Мэри» и уселись на заднем ряду. Тогда я ещё не знал, что сзади садятся подростки, планирующие заняться петтингом. От двух бабищ, сидевших через сидение от меня, разило половой смазкой, смердело возбужденной пиздой, одной вселенской выгребной ямой, черной дырой, из которой выходят поколения роботов-насильников, посудомойщиков, землероев и клерков. Они зарабатывают на жизнь как хотят. Я зарабатываю так, как хочу я. Единственное, что нас связывает – это дыра, из которой мы появились и которая поглотит любого восставшего. Дыра поглотит чемодан, набитый долларами, и даже не чихнет. Глубочайшее в мире отверстие, поглощающее людей, их деньги, квартиры и всю домашнюю утварь за один присест. Там хватит места разместить легион крестоносцев, лабиринт Фавна и арену гладиаторов. Древние греки прятали деньги под подушку, когда ждали Санту. Они наряжали дешевые деревья мишурой и высохшей овечьей кожей. Египтяне не имели склонности убивать животных, они погребали свои мысли заживо. Каждый экономит как может, так же как природа экономит свои ресурсы, производя на свет дегенератов или умалишенных маньяков убийц. Нет ничего святого, нет запрещающего. Как нет ипотеки у того, кто живет по воровским законам. Как нет конца в том, что не следует начинать. Нет радости, есть только выбор радости. Нет ужаса, есть только беспредельный страх, который распространяется по каждой клеточке мозга. После того как мы со Стю прокатились по старым кабакам и злачным местам в городе, он спросил, стоит ли ещё в гараже наш фордик?

Я жил в каком-то отчужденном мире, в котором находил свежесть, грезящуюся мне по ночам. Не сомкнув глаз, я подолгу разглядывал занавески, которые выглядели каждый раз по-разному. Неведомая сила поддерживала в них жизнь. И они взлетали. Пока не упал первый снег, на гнилые листья. В саду вырыли ямы земляные крысы. Жуткие ливни. Красное свечение исходит с запада. Курс держим на северо-восток. Умытый геморроем воспетый осенью в лучах июльского солнца. Играл на лицах пожарных серый дым, слиток неба мерещился тварям, поджидавшим в подворотне жертву.

– Военная мощь для великой победы. Саботируй всё!

В город нагрянул цирк шапито, и парни в черных плащах рыщут ночью при полной луне в поисках кровавых подтеков в лужах на черном асфальте. Кроваво-красный сок, размазанный по стене. Надпись «хуй» на обложке. Я выпадаю из реальности? Да, отвечает мне чей-то голос с потолка. Я лежу под светом торшера, и плывущие ночные тени кажутся мне людскими силуэтами. Притаившийся за занавесками ждёт; выйти через черный ход. Гейзер из канализационного люка. Такси. Вывески порносалонов, наркопритонов и борделей. Коридорный мальчишка получил чаевых на три рубля больше. Жди беды. За то, что слишком много видел он. Остался молчать с перерезанным горлом утром в понедельник.

Стю как-то проболтался, что в детстве отец оставил на пианино, за которым ему следовало заниматься по четыре часа в день, книгу с фотографиями пораженных болезнью гениталий. Процесс гниения так въелся ему в мозг, что Стю вынужден был испытывать отвращение к половому акту ещё долгие годы. Любимый в нашем обществе минет Стю мог наблюдать лишь через пыльный монитор своего ноутбука, за которым он денно и нощно мастурбировал как заведенный. В те дни мы ещё работали вместе в компании по транскрибации. В потном офисе не было места, чтобы нормально обсудить насущные проблемы, «бормотание» очередного бестселлера внедрялось в подсознание через наушники, которые снимать запрещалось, а ещё это раздражающее до печенок постукивание клавиш печатных машинок… И даже если кому-то приспичит встать и прогуляться до сортира, то и там его настигнет «бормотание» и «клацанье». Бормотание и клацанье настолько глубоко проникали под кожу, что, как воздух, срочно требовалось ухватить ход своих собственных мыслей. Платили немногим немало по сорок тысяч тако в неделю, и это вроде как сглаживало, пусть и ненадолго, первое отвратное впечатление от этой работы.

И вот, захожу я в сортир,… а как можно не любить старомодные мужские сортиры: цитрусовый запах дисков-освежителей в длинном фарфоровом писсуаре, кабинки с деревянными дверями, отделенные друг от друга холодным мрамором; тонкие раковины на кривом монолите обнаженных труб; заляпанные зеркала над металлическими полочками; за всеми голосами – едва различимая непрерывная капель, раздутая эхом мокрого фарфора и холодного кафельного пола, мозаика на котором вблизи почти похожа на исламский орнамент…

проскальзываю, по-шпионски пробравшись мимо мисс Гнильсон, и передо мной всплывает статуя Стю. Тот стоит, облокотившись на подоконник, и закуривает очередную сигарету.

– Не знаю, ман, что делать даже.

Стю судорожно, как он умеет, порылся в карманах, где собственно и наскреб немного мелочи. В этот момент в сортир залетает, словно черт принёс, Большой Стэн и говорит:

– Я тут знаете что подумал, ребят, может, послать кого-нибудь за пивом?

Сначала я подумал, что он станет снова промывать нам мозги, что мы, мол, хуи пинать сюда пришли, и целыми днями только и курим дурь по толчкам. Но в этот раз он оказался более благоразумным боссом и даже глазом не моргнул. Мозги у него временами напрочь съезжали, так что он переставал слышать ход своих мыслей. Его остро интересовал вопрос интимных зон случайных прохожих по дороге на работу, проблемы пищеварительного тракта, на которые он постоянно жаловался, явно испытывая от этого по-настоящему райское удовольствие.

Одной из излюбленных тем была дрочка его сына-подростка, которого Стэн не видел тринадцать лет. Юнец без передыху мастурбировал как заведенный день и ночь напролёт. Учительница по английской литературе позвонила вчера Стэну:

– Она мне, значит, говорит: «Милый, когда мы уже пойдем с тобой на премьеру нового голливудского говна, которое показывают в «Алкоте»? А я ей: «Ну что, крошка, хочешь пизденку свою размять, так приезжай!»

– Каким образом эта недоебанная пизда относится к подростковой дрочке твоего сынка, скажешь ты на милость или нет? – Стю приходилось постоянно корректировать полет мысли Стэна, иначе тот мог так глубоко погрузиться в подробности, что основное повествование скрывалось под толстенным слоем пыли или погружалось на дно Тихо-ледовитого океана.

Я не раз задумывался о том, что не будь Стэн таким занудой, то вполне мог бы вести собственную колонку в ридерсдайджест или же даже выпускать собственный журнал про натурализм. «Я не раз представлял, как бы это получилось у тебя, написать роман, – говорил я Стэну, – и уверен, – говорил, – получилось бы очень задорное порево».

Это была бы история в декорациях спагетти-вестерна с отголоском Фрэнка Синатры. Его герои ходили бы в шляпах, с револьверами вместо членов, тыкали бы каждого встречного прохожего со словами: «хрен ли ты тут делаешь, вали нахрен говнюк», фильм по его роману был бы снят на черно-белую пленку в стенах ночного Чикаго, усыпанного гильзами от пулемета, Томпсоном и падшими ангелами с грязными лицами.

Когда я покинул офис, на улице уже светало. Из ворот выносили еще одного жмура. Патологоанатом, с синим, свисающим как у индюка подбородком, сверял часы.

– В этом городе все как-то не так стало, – обратился ко мне гробовщик в помятой шляпе.

Мускулы на его лице напряглись.

Гробовщик стёр пот со лба и принялся дальше за работу.

По тропинке стелились женские пеньюары и мужские рубашки, шапки и теннисные бейсболки. В высокой траве шумел перевернутый пикап. Колеса всё ещё крутились. В воздухе витала стая мух с налитыми кровью глазищами. И вот я оказался в кошмаре, который снился мне прошлой ночью. Мысль-проскочила-снаряд – и стало абсолютно понятно, что сейчас в траве под самым деревом, облепленным стаей стервятников, я обнаружу разувеченный в месиво труп. Капли крови на его щеках успели засохнуть и превратились в продолговатый синяк. Все происходило на самом деле.

– Это заколка Бобби. – Девчушка качалась, как качается водоросль, под высохшей секвойей. – Я не могу найти кошелёк. Мама меня убьёт, там были все мои кредитки. Он был у меня в сумочке, а теперь его там нет!

– Вас срочно нужно доставить в госпиталь, – поделился я будто сам с собой своими тревожными наблюдениями.

– Но там были все кредитки! Он был вот здесь, а теперь его там нет, она меня со свету сживёт, пропало! всё пропало! – ненашутку садясь на измену.

А её не так-то просто будет переубедить. Пробитая, будто изрешеченная из пулемета, голова спадала с плеч и держалась лишь отчасти, покачиваясь из стороны в сторону, как маятник, от дуновений ветра. Она зальёт всю машину кровью, подумал я. Я попытался поднять её, но она резко отскочила в сторону и спряталась за деревом.

– Оставь меня! – прошипела она сквозь кровоточащие десны, словно взбешенная зверушка, и побежала к перевернутому пикапу.

Тут её осенило:

– Чёрт! У меня почему-то все волосы липкие… – запустив пальцы в сбившиеся в комок волосы, она нащупала, видимо, по-настоящему нихреновую дырку. – У меня все волосы липкие, – проговорила чуть дыша, обращаясь к кому-то, будто лежит с этим кем-то на соседней подушке. Тихо и остроумно.

– Вы должны поехать со мной. Дело дрянь, по-другому не скажешь.

– Роберт! Роберт! Я должна найти кошелёк! Там были все мои кредитки! – Последний приступ паники обрушился по поводу всё того же кошелька, который она до сих пор не могла найти. – Ничего не говорите об этом маме…

– Об этом не беспокойтесь.

Я успел подхватить её прямо у самой земли, и вместе с ней рухнул на колени, крепко сжимая её в своих объятиях.

– Где моя расческа?! – спросила она, но поперхнулась кровью.

Тогда я перевернул её на бок. Изо рта хлынул фонтан.

– Дайте мне помаду, – проговорили мёртвые губы, – она у меня в сумочке. Дайте помаду…

Остерегайся необдуманных поступков. Не доверяй даже самому себе. Все, что может произойти хорошего в твоей жизни, – уже произошло. Ты появился на этот свет, чтобы всегда быть начеку. Семь раз отмерь. Один отрежь. Будь аккуратен и не налегай на спиртное. Залегай на дно при каждом удобном случае. Не верь тому, кто учит тебя жизни. У тебя нет жизни – есть только правильно спланированные выходные. Есть долги по коммунальной квартире, за газ, свет, долг Тони за два козырных туза в рукаве, смотрителю банка за «фишку», страховому агенту, продавцу в магазине – за бесплатное пиво, государству, систематической работе, за которую тебе не платят, и ты ещё должен куче народу, которых в глаза не видел. Поэтому стоит постоянно мотать на ус. Бытие на ножах. С самим собой, со своей совестью, кроватью, банкой с анчоусами в холодильнике, окружающей средой. Временем сыт не будешь. Деньги можно жрать прямо так. Можно делать всё что угодно – только в застрахованном виде твоя жизнь чего-то стоит. В ином случае ты кусок наполовину из мяса, наполовину из говна и мочи. Твой единственный шанс – не доверять никому, даже самому себе. Иначе могут возникнуть проблемы с законом, с воровским криминалом, с регулировщиком на перекрестке Лексингтон авеню. Твой единственный вариант – точить на ус. То, что плохо усваивается – умирает в земле. Не умирают только анчоусы в банке, запечатанные, усыпленные, умытые пеплом, капающим на ковер в прихожей. Только ты сам в силах себе помочь. Так сделай же это. Не ты – так кто же? Один в поле не воин.

Воин не один в поле.

Это просто ветер шумит в ветвях деревьев Мидлтауна.

Эдди был хорошим мальчиком, и мама его, в принципе, всегда хвалила – за исключением тех случаев, когда тот собирал грибы на поляне и возвращался домой поздно ночью. Эдди продавал товары и делал это неплохо. Менеджер и тот был всегда им доволен, а то и разрешал вместе с ним постоять в курилке и потолковать о работе.

Когда я пришел устраиваться по армейской квоте в салон свадебных люстр, Эдди приставили ко мне как человека, который «введет меня в курс всех дел, касающихся продажи свадебных люстр». Тот встал в стойку передо мной, как принимающий игрок, и говорит:

– Давай, эт самое, – говорит, – продай мне вот эту ручку. – Классический пример в подобных случаях.

– Свадебные люстры – это которые вешают на свадебных церемониях? – спрашиваю.

Эдди брезгливо меня оглядел с головы до пят, и мне показалось, он даже мысленно меня возненавидел до такой степени, что это не лишило его капли удовольствия.

– Помимо свадебных церемоний их ещё много где используют. Например, в дамских уборных, – сказал он и неловко поморщился.

Эдди был славным малым, и в его силах было впихнуть все что угодно, особенно свадебные люстры. Не говоря уже о шариковой ручке. Тем более они оснащены новомодными записывающими устройствами и видеорегистраторами. Эдди на одном дыхании рассказал мне всё о положительных нюансах приобретения и использования свадебных люстр и даже предложил быстро оформить кредит. Что не могло не привести меня в восхищение.

– Отличная работа, я берусь, – говорю.

Эдди ухмыльнулся самым мерзким образом и прошел наскоро в кладовую. Вместо него вышел управляющий и предложил мне выпить с ним кофе. «Как ваше ничего?» и всё в таком духе. И так мы просидели, пролистывая каталог свадебных люстр, наверно, минут тридцать. Потом, как гром среди ясного неба, появляется банковский душеприказчик и просит подойти, размахивает чеком, который, кажется, должен подписать управляющий. Неужели они хотят взять с меня деньги за выпитый кофе, подумал я, и непринужденно направился к кассе.

– Подпишите здесь. – Эдди уже не такой любезный. В устах его яд, и он распространяется по всему торговому залу. Он ликующе указывает мне место, где я пропустил поставить подпись.

– Какого хрена я должен покупать вашу люстру? – спрашиваю я и будто загипнотизированный сдираю со стола треклятый листок и разрываю его на две части. Эдди негодующе топчется на месте, так и норовит выполнить прыжок. Менеджер просто в ахуе, берет и закуривает, да так закуривает, будто это его последняя сигарета, а в руках у меня пушка и нацелена она на него.

– Вы можете не подписывать этот договор, – пространно тарабанит себе под нос управляющий, – это всё равно просто формальность. Мы пришлем люстру к вам с водителем. У него на руках будут все квитанции.

Эдди непринужденно пропустил кучу чеков через кассовый аппарат, который был настолько старым и медлительным, что казалось, работает из последних сил и вот-вот задымится или сразу взорвется.

За что боролся, на то и напоролся

Первый рабочий день я внимательно слушал и записывал то, что наговаривал доктор Кёрви в микрофон, подключенный к записывающему устройству. На следующий день, прослушав записанную мной лекцию, я испытал ужас от открытия, которое меня посетило. Вместо воска доктор притащил в мешке выкопанный на кладбище труп и, пытаясь вдохнуть в него жизнь, всю ночь проблевал в толчке, а весь следующий день просидел над старинными фолиантами. Но все тщетно. Труп остался лежать трупом.

Так продолжалось с неделю. В воскресенье доктор Кёрви не сомкнул глаз и, приняв изрядную дозу какой-то жидкости, призванной стимулировать его мыслительные процессы, ходил из угла в угол всё то время, пока его не поразил разряд спокойствия и умиротворения. Дело было сделано в его коварном мозгу – и теперь только оставалось воплотить его в реальность. Он поднял меня среди ночи, и мы принялись за работу; уже к рассвету тело мертвеца подало первые признаки жизни, и доктор, подойдя к открытому настежь окну, подозвал разносчика молока, чтобы тот поднялся.

На кровать ко мне садится – черный человек,

черный человек,

черный человек.

Размахивая флажком, я шел вперед, туда, где меня ждала работа, а с губ рвалось обещание воспитать еще более верных граждан, вырастить из них морских свинок – если это пойдет на пользу нашей славной республике! Дайте мне ружье и покажите мишень! Я докажу, какой я патриот. Россия – та, что для патриотов, – иди вперед! Свобода или смерть! А какая разница? Одна нация, нерушимая, etc. Преданность закону стопроцентная, честолюбие безграничное, прошлое безупречное, энергия бьёт ключом, будущее нерушимое. Никаких болезней, зависимостей, комплексов, пороков. Готов работать, согнувшись в три погибели, не видя ничего вокруг, стоять в строю, салютовать флагу и даже доносить на ближнего своего. Все, чего я прошу, мистер, – это дать мне шанс.

– Слишком поздно! – звучит голос из темноты.

– Поздно? Но почему?

– А вот потому! Знай, что перед тобой 146 804 493 человека, все как один впавшие в оцепенение каталептики, и все на сто процентов сработаны из чистой стали; каждая кандидатура одобрена Советом по здравоохранению, Патриархом, Дочерьми Партии, Русичами и национальной идеологией.

– Дайте мне ружье! Дайте ружье, и я разнесу себе череп! Такой позор!

Позор действительно непереносимый. Хуже того, это самое настоящее узаконенное дерьмо.

– Пошли вы к черту! – салютую я. – Я знаю свои права!

Коварный план доктора Кёрви навряд ли когда-нибудь осуществился бы без моей помощи. Теперь я понимаю это как никогда четко и ясно, будто бы мозаика, до того лениво собирающаяся и выстраивающаяся во что-то нелогичное и уродское, наконец сложилась в стройную картинку. Я вынужден был пойти так далеко, что сочинил план нелепейших оправданий и гнул несгибаемую линию защиты, как если бы представал перед великим судом, не имея права на адвоката. Всё дело в том, что те рвения, к которым я был склонен когда-то: покинуть эту нищую страну, найти дело по душе и предаться забвению где-нибудь на тихом побережье – весь этот юношеский максимализм заключался в одном – мечтать изо дня в день о том, как я, беспечный, передвигаюсь в кабриолете по пустынной трассе с охапкой денег: в лицо со страшной силой дует соленый бриз, а на соседнем сиденье лежит чемоданчик с медикаментами и всевозможными наркотиками, да ещё и пишущая машинка в багажнике… Какой же всё-таки это вздор, учитывая, что на дворе 21 век, и нет таких дорог, которые могли бы быть сегодня пустынными, нет больше необитаемых островов, и не имеет никакого смысла пользоваться старинной пишущей машинкой, в мире-то высоких технологий! Да это и впрямь можно назвать мазохизмом. Как хорошо, что я отказался от этих дурацких мечтаний, которые только мешали мне принять человеческий облик. Теперь же я сознательно отворачиваюсь от прошлого, настоящего и не имею никакого интереса к будущему. Теперь я не намерен чего-то желать и кому-то что-то доказывать. Я чистый лист, без прошлого и будущего. Без обязательств и принципов. И только в таком состоянии я могу осуществить то, что мне предначертано. Ни доктор Кёрви, каким бы одержимым он ни был, ни кто-либо ещё. А – я! Именно я. Когда-нибудь люди перестанут читать книги. В них больше не будет надобности, ведь будет только одна книга – Библия. На ней сойдутся кресты всего мироздания. Полчища зомби станут беспрепятственно расхаживать по улицам, подкрепляться в придорожных бистро и совершать покупки в магазинах спортивных товаров. Виртуальность станет неотъемлемой частью жизни. Вместо кино или библиотеки потоки зомби устремятся в супермаркеты за абонементом в тренажерные залы. В таком случае я готов посадить себя на цепь, запереть под дюжиной замков и забить фанерой все окна. Я готов исполнить свой долг и оставить последний отпечаток сознательного хомоподобного прямоходящего существа на закате рода человеческого, пусть и впустую, но потратить время, отведенное мне. Потратить его без остатка.

В то время я имел привычку носить остановившиеся часы, которые до дури натирали мне руку.

Бывало, ко мне подойдет на улице какой-нибудь бродячий пёс и спросит: «Сколько время, браток?». Я долго всматриваюсь в циферблат, стрелки которого, окостенелые и мертвецки тихие, начинали вдруг двигаться.

Бродячий пёс весь во внимание, ему срочно нужно отлить: «Ну, что там, сколько натикало, а?» – пытается он заглянуть мне за спину.

Я отвернулся и продолжаю всматриваться в циферблат.

«Речь пойдет о классическом герое дикого запада с парой потертых кольтов наготове и жуткой паранойей в печенках».

Ещё какое-то время Стелла приходила навещать меня каждый день. Но после того как я проиграл за карточным столом все деньги мистеру Макмерфи, которого воротило от пропаганды здорового образа жизни, и был он, что называется, «всегда за любой движ», она вдруг резко потеряла ко мне всякий интерес.

По его настоянию даже установили цветной телевизор в комнате для карт и курения. Эй, сестричка-медсестричка, Макмерфи подозвал к нашему столу молоденькую санитарку и заказал кофе. И пошевеливайся, причмокнув, сказал он. Разливает по тяжелым свинцовым стаканам, и пар заструился в наши ноздри, так что мы, одурманенные, завизжали во все глотки. Телевизор рычит посреди ночного, покрытого колодой карт столика. А ну-ка все заткнулись. Вилли подал голос откуда-то из темноты. По радио передавали прогноз погоды, а мы смотрели чемпионат. А какого хрена? Макмерфи подсадил нас на бейсбол, и с недавних пор я так увлекся, что начал собирать наклейки с игроками национальной лиги. Вот это я понимаю, приложился, да ребята? Макмерфи владел будто бы магией убеждения, и все разом закивали. Да, точняк, Мак. Угораздило же его. Макмерфи только замычал и бросил горсть попкорна в телеящик. Да, дело говоришь, вождь. Здорово приложился. Ты и не на такое способен. Да…и даже не думай отнекиваться, вождь. Ты вон какой здоровый, прямо скала. Правильно, ребята? Карты сливались с табачным дымом. Ещё кофе изрядно поднакрыло. Лица расплылись в одну сплошную какофонию. По радио передавали бейсбол. Мы сидели за ночным, с торшером, столиком, устланным колодой карт, и смотрели сквозь туман прогноз погоды по телеящику…

Мак явно был самым нормальным. Многие же из нас не знали разницы между тройкой и тузом. Не отличили бы горячее от холодного. Куда уж говорить, остальные попросту не помнили своего имени. А ты как здесь оказался, приятель? Мак, да и все ребята за столом вдруг уставились на меня. Что, язык проглотил? Гляньте, его сейчас вырвет! Да все нормально, братишка. Просто, говорю я, память отшибло, ни черта не вспомню. Мак был первым, с кем я перекинулся словечком. Значит, и то, что было секунду назад, не помнишь? Мак хитро закинул шестерку под стол. Ни черта не помню. Да, занятный случай. Тебе не повезло, братишка. Я бы повесился, если бы забыл, как в первый раз засадил палку своей училке. Даааа… Макмерфи мечтательно протянул, тогда я был в ударе. Та вертелась подо мной, будто вместо хуя у меня там электродрель. Как сейчас вижу, как мокрое пятно расширяется, блестит, и сквозь аромат дешевых духов все отчетливее проступает запах пизды. Матильда – так её звали – треплет моего приятеля по головке, щекочет яйца. Сделав вид, что слегка задумался, Макмерфи скинул ещё одну карту и выкинул стрит. Я не помню, кто я такой, говорю, но как играть в покер я помню. В тот же момент выкладываю фул-хауc…

Я долго бродил бесцельно по улицам. Пока что-то происходило. Внутри.

– Вы доктор, вам виднее.

– Чем-то нездоровым попахивает. – Доктор ходил вокруг да около, дымя французскими сигарами. «Чем-то нездоровым попахивает», – повторял он, каждый раз сбрасывая пепел в фаянсовую пепельницу в форме анаконды.

– Вроде не болит.

Доктор слушает меня стетоскопом и записывает наблюдения в блокнот: «Учащенность пульса, подрагивание конечностей… ничего особенного».

Моё состояние усложнялось тем, что я стал хуже видеть. Всё будто бы погрязло в серой дымке, и я редко различал силуэты собора Парижской Богоматери и Эйфелевой башни.

За спиной завсегдатаи наступают друг другу на плечи в попытках вскарабкаться на стену изобилия, и распутанные оголенные провода щекочут им щеки электричеством.

– Можно ли как-нибудь побыстрее?

И все такое в таком духе.

В супермаркете я бы снял квартиру. В супермаркете есть любое дерьмо на любой вкус. В супермаркете люди толпятся в очередях, рожают, рождаются, умирают, перерождаются, трахаются, снова рождаются и умирают, думают о супермаркете во сне, мечтают побыстрее вернуться из отпуска и отправиться, наконец, в любимый супермаркет, супермаркет, супермаркет. Там есть тарелки, вилки, резинка на вечер, солнцезащитные очки, которые сейчас на тебе, кстати, они тоже из супермаркета. Ты рожден в эру супермаркета, сынок. И вывертеться никак уже не получится. Хочешь ты этого или нет, но ты живешь, чтобы ходить в супермаркет. Покупать и платить. В супермаркете есть всё, что тебе нужно. Аттракцион и зверинец, очередь и огромная лужа блевотины. Кто-то сожрал черничный пирог прямо на кассе, не дотянул до дома. Бродячие псы столпились у витрин Мегаломарта, чтобы посмотреть программу «Время». От паперти собора Парижской Богоматери они передислоцировались поближе к крыльцу супермаркета, чтобы выклянчить мелочь. Производство остановилось, станки сломались. Книги не печатают; больше некому пойти в кино, кинотеатры закрылись НАВСЕГДА. Проекторы сдали на металлолом в соседнем супермаркете.

Куда подевался мир подвального джаза, звук саксофона, запах сигаретных ожогов в переполненном кинозале… Ты застал только развалины, сынок, будь как дома. Вместо газетных киосков африканец с прилипшим на лоб айфоном клянчит мелочь; в переходе, вместо стоянки для цирка шапито, возвели супермаркет. Войди в супермаркет, теперь ты дома. Слушай, что тебе говорит жирнуха в супермаркете, ты все равно уже на крючке и никак не соскочишь; ты вынужден идти в супермаркет через дорогу, на автозаправочной станции, возле метро, морга, больницы, остановки, детского сада, возле другого супермаркета, который ещё не открылся, на его месте уже стоит и новый супермаркет и поблескивает всеми цветами радуги. Супермаркет, супермаркет, супермаркет. Больше грязи, вони, касс, видеокамер и жучков, больше прилавков и светящихся неоновых лампочек на вывеске «Супермаркет», больше дерьма. Дайте мне футболки, которые быстро растворяются и впитываются под кожу, одноразовые кредитные карты, запах моря, имитированный под взрывчатку, виртуальную реальность, имитацию жизни, воспоминания о вкусе молока, макароны с приправой дорогого парфюма, подобие кофе и электронные сигареты. Ты куришь цифровую технику, пьёшь разбавленную мочой колу, не пиво, а пивной напиток, кефир с кислым вкусом, березовый сок в термоупаковке, коктейль выращенных под лампами омаров. Ты и твоё неконтролируемое слабоумие, проявляющееся на фоне светящегося экранчика в темноте вагона метро. Ты устал от очередей, рекламных роликов, симуляторов реальности и имитаторов жизни, от побрякушек века высоких технологий. Ты ищешь, что бы тебе сделать со своим временем. Это неправильно. Быть в чем-то до конца уверенным.

Можно подумать, я свихнулся и мне чудятся бесы, преследующие меня в ночных кошмарах. Хочу абсолютно заверить вас, что это совершенно не так. Точно глазами ребенка, я вижу всё очень отчетливо и понятно. Глазами статуи, веками простоявшей на одном и том же месте. Возможно, я самый здравомыслящий из всех ныне живущих на Земле. Доктор Кёрви замер подле меня, пытаясь попасть иглой в мою обнаженную ночному сквозняку вену. Ребята носились как ни в чём ни бывало вокруг теннисного стола. Кто-то залипал с открытым ртом у зарешеченного окна, пуская слюни на подоконник, по которому ползали навозные жуки. Сейчас вам станет немного легче. Вам непременно полегчает. Повис на плече у меня какой-то умалишенный. Доктор в это время уже снимал перчатки над мусорным баком: кто следующий, ребята? прокричал он осипшим голосом и присоединился к раскладке. Я раздам, ребята. Какой-то бродячий пес громко выругался: ПОШЛИ БЫ ВЫ ВСЕ НАХУЙ! Непременно, старик Вилли. Медсестра вколола ему солидную дозу транквилизатора, и того сразу же прибило в позе лотоса.

Подошло время обеда, кто-то за столом произнес молитву, и мы приступили к обсуждению: кто как провел утро. Доктор привстал, чтобы начать свою стандартную речь восхвалением всевышнего, и да прибудет с нами сила ума и твердая память. Никто не шелохнулся, и доктор позвал к столу медсестру, чтобы та принесла графин с вином и трехлитровую банку самогона. Пошевеливайся! Давай пошевеливайся! подгоняли её ребята, когда сестричка подергивающимися от недосыпа руками принялась разливать по стаканам.

Получив всеобщее одобрение, кто-то включил радио, но в тот вечер по нему были одни помехи. Так мы сидели в темноте, пока не послышался первый храп, после начальных залпов которого меня самого резко вырубило.

«Вылепленное из грязи утро. К твоим ногам приклеился последний напускной осведомитель».

В баре ко мне подсел мужик, некий Диккенс, и представился старшим помощником коронера окружного суда. Своими сальными обрубками он теребил шляпу у меня за спиной. Думал, что я не замечу его напускного напряжения. Чертов осведомитель – такое представление о нем я сформировал сразу, как увидел его физиономию. Я бы хотел поговорить с вами неофициально, заметил он. Я не должен этого делать, но иначе поступить я не могу. Мы заказали ещё выпить. Диккенс продолжал ломаться как маленькая девочка. Дело всё в том, что на вскрытии мы обнаружили в животе вашей жены инородный предмет. Как оказалось, она была беременна. На третьем месяце. Мне очень жаль.

Со Стеллой мы не занимались сексом уже много лет. Я, конечно, не стал говорить об этом Диккенсу, иначе бы у него, чего неладное, сложилось неправильное обо мне мнение. За выпивку платил он, я хотел всего лишь растянуть это удовольствие. Вам уже известно что-либо об орудии преступления? Диккенс меня не слышал, он плыл будто в тумане. Мне не хочется на вас давить, что называется, но я бы хотел знать всё, что знаете вы. Мне так будет спокойнее. Я понимаю. И Диккенс пустился в объяснения того, как труп вылетел в окно и свалился на corvette пятьдесят третьего года, припаркованный во дворе….

Колян поднимался по лестнице, когда услышал странный звук. В бардачке у него хранились всякие лекарства против плохого настроения. И шестизарядный кольт, из которого он полчаса назад сбивал консервные банки на городской свалке. Когда он выломал дверь, то увидел болтающуюся под потолком лампочку, окрашенную в красный от крови цвет. И клубы дыма. Дальше всё происходило по сюжету классического боевика-вестерна. Коповская сирена послышалась без опозданий, в самый тот момент, когда Колян тщетно пытался вытащить развороченное тело, жадно цепляющееся за провода и с головой утопающее в битом стекле. Подоспевшим копам оставалось только сложить всё это как дважды два. Шах и мат, что называется.

Колян инстинктивно потянулся за ремень. Послышалось биение гильз сквозь пулеметные очереди и щелчки затворов двустволок и укороченных Смит-Вессонов…

На пыльные ботинки свиней посыпались перья,

копы повылазили из убежищ и начали фотографироваться на память.

Вода падает с яркого воздуха

Падает словно волосы

Падают на плечи девочки.

Вода падает

Оставляя лужи на асфальте –

грязные зеркала для облаков и рикошетированных пуль

Она падает

На крышу салуна, на мою лошадь и на мои револьверы

Многие зовут это дождём.

Позволь системе себя уничтожить.

Позволь накрутить на тесак твои внутренности.

Дай шанс ей.

Хотя бы один простой шанс полностью стереть тебя в порошок.

Подчиняйся распорядку дня и потакай ей во всем – хуже все равно не будет.

Растворись и слейся с её внутренностями.

Проникнись и ежесекундно отчитывайся о каждом шаге, который задумал и которой мешает спать по ночам. О том, что могло быть и чего не случилось.

Мучайся необъяснимой тревогой, сгори огнем в ночи, рассыпающаяся на глазах реальность – дело рук системы.

Которой, ты должен подчиняться.

Срастись с ней!

Будь ей!

Чтобы, когда выдастся подходящий случай, её уничтожить!

После того как я отыгрался, ребята стали, мягко говоря, меня недолюбливать. То кто-нибудь подставит подножку в душе, то подольёт кипятка мне в ножную ванночку. Медсестры побаивались подолгу оставаться в моей палате. Зато я разом раздал все свои долги, затарился косячками и бутылкой мексиканской текилы, даже осталась щебень для звонка по межгороду.

Стелла бросилась мне в объятья, и от её запаха мне сразу же дало в голову. Она сходу сообщает мне, что сняла для нас номер в гостинице через дорогу, там недорого и довольно уютно, одно только дело, мухи там до жути кусачие.

Макмерфи подошел проводить меня и, пихнув мне под ремень какую-то записку для некой Сюзи, что жила там же через дорогу, шепнул, словно глухонемой, широко раскрывая рот, заветные три буквы – ШВК – шлюха высшей категории. От этого на душе мне сразу стало легче.

Спустя лет пять или шесть я вернулся в город.

Вышел на угол Лексингтон и Сто двадцатой. Мои старые приятели ждали меня с распростертыми объятиями. Стю глумился над какой-то официанткой и, завидев мой кипиш, стремительно выскочил к автостоянке за залетными пассажирами. Вилли наблюдал за тем, как я стремглав несусь не пойми куда не пойми зачем. На меня свалилась труба подачи аварийного топлива и придавила к полу. Агх, черт бы её подрал, эту ебучую трубу аварийного топлива! Черт бы!

И вот я вернулся в город, и первое, что сказал Стю: я видел ваш альбом в музыкальном магазине…бла-бла-бла…. немудрено, что вы так популярны….бла-бла-бла… где ты остановился? В отеле, говорю, «Миллион Долларов». Прикинь, по комнате ездит андройд и выметает каждую пылинку с ботинок. Ничего се чудеса. В кровати бухая целочка, которая автоматически делает минет утром, днем и вечером перед сном. Ну а бар внизу есть? И все такое в таком духе.

На углу Лексингтон мы с встретились с парнем лет пятидесяти. По словам Томми, это был некий Уильям Берроуз, «человек без имени и прошлого». Тот самый Берроуз продал нам немного ритуальных грибов Psilócybe semilanceáta. Мы захавали, и я вижу первый глюк: стою на берегу моря, и падальщики трутся подле моих ног, будто бы им тут маслом намазано. Охранники не пускают меня в зрительный зал. Я прыгаю со сцены и со всего размаха вышибаю мозги из этой твари. Твари, которые окружили меня со всех сторон. Я падаю на асфальт, заросший мхом и лишайником, расплескиваюсь, как сгусток березового сока. Асфальт греет. Меня заливают цементом, и кто-то кричит из зала, что хочет попкорна с кока-колой…

Кого-то неожиданно пробирало на «ха-ха», пока камера всё отдалялась, отдалялась, отдалялась, отдал…

Далекий треск подгоревшей платы, паленые индейские волосы, жужжание разомкнутых проводов то усиливающихся, то исчезающих, развинчивая по комнате, раскручивая все нужные болтики, взрывает мой мозг изнутри.

– Что с лицом, котик?

Вечно куда-то убегает, и почему-то каждый раз возвращается ко мне. Ставит в неловкое положение.

– Не дёргайся. – Берет початую бутылку водки и выплескивает. – Дезинфекция! Умойся, котик. Приговаривает.

Тонкая граница между сном и явью размывается, оставляя в воздухе красноватую дымку с запахом ацетона. Следующая остановка – меж синюшных ног пропитой лесбиянки из эрогальни мадам Тессо.

И пока она корчится в судорогах под свист кипящего чайника, я создаю декорации для счастливого конца: размазываю помаду по лицу и растягиваю рот в блаженной ухмылке.

Меня выпустили раньше, чем я потерял интерес к окружающему. Двери захлопнулись, и я оказался на улице, один, без гроша в кармане, с продольным швом на затылке – знак того, что надо мной поработали хорошенько. Макмерфи стоял у окна и махал рукой. Ему хотелось бы быть на моем месте. Факт стопроцентный. Он так сконфужен, что даже не спустился пожать руку на прощанье. Я же, в свою очередь, не заставил себя долго ждать и словил попутку до Мидлтауна, а там уже пересел на паром до Санта-Фэ. Я был до того возбужден, что после столь утомительной пешей прогулки я рвался в бой, словно молодой артиллерист в окопе под огнём; я ерзал и стонал от безделья. Не мог усидеть на месте и смеялся без причины каждый раз, как мысль заводила меня обратно в отделение. И вот уже я разливаю бурбон по стаканам и произношу молитву, перетасовывая при этом карты, лапая молоденькую кисулю и мастерски закручивая самый здоровенный косяк в истории человечества.

Жизнь, кажется, началась ровно в тот момент, когда я потерял к ней всякий интерес. Сейчас всё будет хорошечно! Будет в порядочке! Доктор отбивает на солнце мои окровавленные внутренности. Точит напильник и водит им по безоружной плоти, обрамленной язвами и ожогами. Лучше ввести обезболивание, вам так не кажется, док? говорю я, с трудом сдерживая нервный смех. Принесите наркотики, сестра! Они во втором боксе в банке слева! командует тот и мечтательно отходит к окну; включает радио. Кнопка звонко отщелкивает. Ловись, рыбка, большая и маленькая, ловись, приговаривает он.

Достает спиннинг и закидывает за воротник.

Прохожие на улицах вели себя сдержанно и даже слегка побаивались меня. Таким макаром я добрался до таксофона, но у меня не оказалось мелочи. Тогда я нырнул в оживленный поток на углу Лексингтон-авеню и Сто двадцатой. Никто меня не преследовал, я встал у местного гей-клуба и через витрины наблюдал за прохожими. Некоторые из них были похожи на следопытов. Например, тот мужичок с мультяшным гульфиком и собачонкой. Или молокосос в курсантской форме, который подошел стрельнуть сигу. Сбоку у него на ремне болталась фляга – сто пудов не с минеральной водой. Глаза его были зеркальными. Или ещё была шлюха, которая тоже за радость прицепилась и стала домогаться до меня на предмет угостить ее по минимуму выпивкой, забуриться в дешманский мотель, а дальше дело за ней. Денег у меня с собой не было. Вернее, я точно этого не знал, так как опасался наткнуться на жучок, если полезу в бумажник. Они не должны прознать, что я их раскусил, пусть лучше думают, что я у них на крючке.

Я ей выдал всё как есть, прямо в лоб. Этой злобной шлюхе. На этот раз она меня не одурачила ни на секунду. Я знал, что схватился за раскаленную кочергу и её надо бросить, бросить раньше, чем она спалит мне руку… я остановился у придорожного кафе выпить бутылку пива – ту, о которой я подумывал с самого начала… только теперь она была мне ещё нужнее… чтобы избавиться от кисловатого привкуса, что преследовал меня. Будто-то бы шел за мной по пятам, ни на секунду меня не отпуская. Я не хотел ехать в офис и заскочил в кегельбан, катнуть несколько шаров, размять мышцы, чтобы хоть на время отвлечься от своих мыслей. Обедать мне не хотелось, в кино не тянуло, так что на обратном пути я поехал домой, поставил машину в гараж и поднялся к себе. Вскоре пошел дождь, и я смотрел, как темнеет на улице, не включая свет. Это мне тоже не помогло. Меня внутри словно перекрутило, и я всё ещё держался за эту раскаленную кочергу… и тут вдруг до меня дошло, что я так от нее и не отделался… что крючок, которым она меня подцепила, был слишком прочным… что между нами ещё не всё было кончено, всё только начиналось… так что когда в 8 часов позвонят в дверь, я, даже не задумываясь, пойму кто это, словно ничего не было в мире более естественного…

Тихий прибрежный штиль запутался в волосах моих яиц. Продувает, только в путь. Какая-то мексиканка щекочет волоски язычком – видать знает, как мне угодить. Стопроцентное попадание! думаю я про себя, когда та встает на четвереньки и принюхивается к моему приятелю, который уже шурует во всю прыть у неё во рту. Вздрагивая от радости. Кто-то переключил канал по радио. Стакан с пивом свалился на прибрежный песок, засасывающий меня в своё монотонное семяизвержение.

− Ну что, ты уже собрал вещички? Да, говорю, всё, говорю, в полном боекомплекте. Стелла ходит взад-перед, мозоля глаза, капая на мозги вопросом: эй, ну что, собрал вещички? Ну что, вещички собрал-то? На пике нервных окончаний голос её звучит угрожающе… Нет, всё, хватит! Не бывать больше этому! Колян тут как тут подоспел как всегда вовремя. Не хочешь? протягивает мне своё пойло. Это уже пятый, говорю, мне ещё в метро ехать. Так может тебе и не стоит, братишка? Я имею в виду, что тебе всё равно такое не осилить… вернешься, рано или поздно вернешься. Одним днем меньше, больше… какая к черту разница? Какое к черту твоё дело, говорю, правильно? Правильно, говорит Стелла. А сама причмокивает в поисках лаве, которые по сей день сами опускались ей на распростертую ладонь и смывались в большинстве случаев благополучно в канализацию. Нет, говорю, на этот раз всё очень серьезно. Больше вы меня навряд ли увидите!

Когда-нибудь всё возвращается к отправной точке, в то место, откуда берет начало. В ванной я обнаружил грязные ботинки. И не смытое дерьмо в толчке. Колян – весь в ссадинах и синяках, грязный и неряшливый − валялся на коврике подле умывальника. На коповском мандраже он тут же вскочил, как услышал щелчок дверного замка. Моему удивлению не было бы предела, если бы Колян, как ни в чём ни бывало, затянул старую песню «о том, о сем»… ну нет же, он тут же присел на карачки и стал обнюхивать меня с ног до головы. В мозг Коляну вмонтировали мини-передатчик, глаза же – служат объективами. Он записывает информацию на пленку, которую напрямую качают свиньи, сидя у себя в потных офисах, очкарики во фраках пентакля, наркоторговцы и правительственные манипуляторы. Транслирует на миллиард маленьких экранчиков, стереодинамиков, подключенных к всемирному подсматривающему оку. Нет ли за мной хвоста? спросил он, не на шутку остерегаясь копов.

За дверью послышался свинячий писк,

он становился всё непереносимее с каждой секундой, пока не зациклился.

Стелла подошла открыть.

Ставлю холодную бутылку пива на раскаленный асфальт, коп подходит незаметно, не снимая очков… он мочится прямо на пол моей ванной комнаты.

− Смотрел мультфильм про Микки-Мауса? спрашивает незнакомый голос. Знаешь какой сегодня день? спрашивает голос где-то на задворках моей черепной коробки. Среда, говорит, а в среду может случиться всё что угодно!

Коридорный тронул меня за плечо. В метро в час-пик не продохнуть, говорит. Особенно после взрыва чертовой бомбы. Чего стоит взять и расслабиться, отдаться захватившему тебя потоку и поплыть в страну грез. Примешь красную таблетку – телепортнешься в новое измерение, синюю – очнешься в метро в час-пик с замиранием сердца. Растоптанный толпой китаезов в собственной ванной комнате. Тебе чего, спрашиваю я. Мальчишка тянет мне трубу. Вас к телефону, говорит. А сам лыбится как заведенный зверёк; рыщет в ногах залетных пассажиров и собирает мелочь, ползая на четвереньках.

− Вас к телефону, мистер Арчер. Спасибо, киса. Сделай два американо, киса.

В кабинет завалилась шлюха и плюхнулась в кресло для посетителей. Мой Лешенька пропал, будто сквозь землю провалился. А я-то чем могу вам помочь, мисс…? Для вас просто Стелла, говорит, потирая нос кокосом. Лешенька пропал, будто сквозь землю провалился, растворился, словно пердёж в воздухе, понимаете, о чем я? Детектив доверительно кивнул и взялся за калькулятор. Лешенька был местным шалопаем; копы называют подобного рода контингент бродячими псами, что спят ночью на улицах, в парке или на привокзальной площади. Несколько дней назад откинулся с психушки для особо буйных. Имел связь с некоторым мистером Макмёри или Макмёрфи (следствие пока не установило), который проходил по делу о карибской контрабанде. Ничего противозаконного он не совершал, кроме того, что подпизживал бухло в магазине через дорогу. За что и загремел.

В дверь постучали. Детектив схватился за револьвер и сделал предупредительный выстрел. Шлюха не промах, тоже встрепенулась и сныкалась под стол. Войдите. А, это ты, Чарли. Мисс Стелла, познакомьтесь, это Чарли Дэвис, мой ассистент – он будет заниматься лично вами. Может быть у вас есть ещё что нам сообщить? Шлюха уже вовсю делала Арчеру минет. Сбегай в ларек за сигаретами, Чарли, приказал он. Чарли парень не промах, пристроился сзади. Когда телефон зазвонил, Арчер успел кончить и тут же схватился за нейлоновую трубку дрожащей рукой, чудом успев на последнем гудке. Привет, а ты когда-нибудь смотрел мультфильм про Микки-Мауса? Знаешь, какой сегодня день? Да, сказал детектив, знаю. Сегодня среда, а в среду может случиться всё что угодно!

− Когда ты напиваешься, то становишься похож на женоненавистника!

Стю с яростной жестокостью пиздил какую-то карлицу, которая привязалась к нам на углу Сто двадцатой и хотела всего лишь сделать кому-нибудь минет за пять баксов.

− Черт, блядь! Большого Стэна в сию же секунду вывернуло на испещренную сигаретными ожогами рубашку.

− Эй, братан, остынь, ты всю печенку ей отобьешь. Стю же не слушал; его раздирало на части. Он схватил её сумочку и стал вытряхивать всё содержимое, трясясь в конвульсиях, как ненормальный. Ей богу, остынь. Остынь, братишка.

− Эта шлюха полюбас стравит нас свинопасам… у неё тут целая горсть этих маленьких жучков, целая горсть этой хуйни, вы только гляньте! Ебанная сука! Мы в полной жопе теперь из-за этой потаскухи. Черт бы вас всех подрал!… Пора сматываться. Стэна рвало в классический аквариум, стоявший возле телефонной будки. Я вызову такси. Да, давай вызывай это гребанное такси! А что? Что в этом плохого, дружище? Что плохого в этом гребанном такси, а? Стю видимо не на шутку разозлился, когда я спросил про гребанное такси. Этот сукин сын, как пить дать, попросит у тебя чаевые − это раз. Все, включая меня, дружно закивали. И Стю продолжал. Он полюбас повезет тебя через весь город, чтобы ненароком угодить в гребанную пробку, чтобы на счетчике накапало побольше лаве. Это два. Ага. Ага. Братишка. И молись, чтобы он не оказался гребанным копом, когда ты будешь просовывать ему меченные баксы. Это три.

Шлюха вскочила под шумок и

помчалась,

постепенно стираясь из виду,

из нашей памяти,

не имеющей ничего общего с этим местом,

с этой улицей и этим миром,

поселившимся в наших черепных коробках и

не в силах оттуда выбраться.

Милый, можешь пока посмотреть телек или косячок скрутить. Нет, говорю, может позже. Я был так взволнован, что не смог бы и задницу подтереть как следует. Завернуть косячок было для меня чем-то сверхсложным, как, например, пройтись по канату с завязанными глазами. Я чувствовал себя циркачом, не в силах выполнить самый простой трюк. Так я был напуган.

Шлюха − её звали Стелла − что-то добавила в кофе и зачесала языком «о том, о сём». У меня, знаешь ли, большие проблемы, крошка, у меня хуй не стоит, говорю. Это ничего страшного, говорит она, и сама пялится на «лежака», что исподволь заглядывается и на неё тоже и чуть ли дар речи не теряет, как её начинает разносить на «ха-ха». Давай посмотрим другую передачу, предлагет она. Не дождавшись моей реакции, переключает. Обвал снега в Гватемале продолжает набирать новые жертвы. Один человек погиб в результате природных катаклизмов. Кто следующий − делаете ставки на сайте три даблъю дефис даблъю точка дефис точка су. Или звоните нам на мобильный… Стелла тянется к телефону и тут же набирает номер… тебе, надеюсь, не надо рано вставать, спрашивает она в трубку, а сама пялится на моего приятеля, болтающегося беспомощно между ног. Нет, говорю, не надо. Я просто спросила, говорит, потому что мне кажется, что ты именно тот, с кем я действительно могу поговорить… а то, говорит, сегодня вечером я чувствую… я чувствую, что могу сорваться, я чувствую, что здесь произойдет что-то невероятное… я чувствую себя такой возбужденной, вууух! Ты молодец, что пришел, говорит и не верит в свои слова, будто не ей самой они были только что произнесены. Я пока пойду приму душ, а ты не скучай и скури всё-таки косячок, я настаиваю, говорит она и заговорщически подмигивает. Конечно, да, говорю, душ, вероятно, пойдет на пользу, если у тебя был трудный день. Она пощекотала мне подбородок, пожамкала моего приятеля, как бы на прощанье. Ты молодец, всё понимаешь, говорит и удаляется. С ней удалилась и комната, в которой я находился, кровать, на которой я сидел, телек, который я смотрел, и шахматная доска с разбросанными на ней резинками и стимуляторами реакции. Всё исчезло, будто бы и не бывало вовсе. Будто бы и не снилось никогда.

− Давайте-ка, ребята, поднажмём! Давайте! У нас мало времени! Стю ждал, пока мы начнём грузить ящики с пивом и соски в его мега-габаритный фургончик. Смотри, не пророни вот этот экземпляр! приговаривал он, когда очередь дошла до его суперпрофессионального спиннинга. Осторожней, осторожней, мать вашу, это ж, блядь, трофей, а не бутафория! Оленьи рога мы погрузили в самую последнюю очередь, чтобы повесить над входом в лагерь как устрашающий реквизит; точно пулемет, Стю выдавал сверхценные идеи одну за другой, очевидно считая себя нашим духовным лидером. Бьюсь об заклад, при нем всегда был его Ремингтон с оптическим прицелом. С ним в обнимку он спал, ел, держа палец у курка, а когда принимал душ, то ставил его рядом со шторкой.

− На всё про всё у нас три минуты, взбудоражился он, когда понял, что в жизни мало прикола, эй бля, какого черта, где мои сигариллы? Ричмонд Вирджиния. Кто мне скажет на милость? Нам оставалось только пожать плечами. Не знаю, братишка, может выпали где по дороге? Стэн тихонько постанывал, и его потряхивало, точно в судороге. Стю был явно не доволен таким исходом событий. Этот ублюдок что, нажрался ещё до того как мы успели тронуться?

Черный кот перебежал дорогу

и я увидел её

она шла мне навстречу

в облегающем платье

волосы её лоснились в солнечных лучах

то было явление

лишь отчасти сопряженное с действительностью

Стелла приперлась со спиногрызом в котомке, тем самым застав нас врасплох. А это ещё кто? спросил Стю. Я бы быстренько притерся к соске, время от времени кровоточащей агушей, и заливаясь от смеха, как самый обыкновенный младенец, заснул у неё на руках.

− И где же канарейка? Откуда ты знаешь? Знаю что? Так ты не знаешь, говорит Колян. Тогда идем.... Я покажу тебе канарейку. Сюрприз услышать, что в моём доме поет женщина, да? Ага. Настоящий сюрприз. Стелла, ты в приличном виде? Я? Стелла встала на четвереньки лицом к стене. Колян подошел и начал обнюхивать, засовывая нос прямо в её растопыренную мокрощелку.

Я присосался к невредимой шее, как вампир из готического романа. Её губы, словно рыбьи, раскрылись и, удивленно глядя на меня, задвигались, внимая всем моим ласкам. Но потом в один момент губы эти похолодели, словно стальные; ручонки, до того нежно поглаживающие моего приятеля по головке, сжались со страшной силой, будто тиски. С этого момента я понял, что попался на крючок. Ещё через какое-то мгновение она ни с того ни с сего разрыдалась, впрыгнула мне на плечи и, устроившись там поудобнее, свесила ножки как маленькая девочка, в такт ими побалтывая из стороны в сторону. Прячась от всего мира за промокшей тканью мужского трико.

Я знал, что все его планы и мечты погибнут из-за неё. Я знал, что Колян ничего не сможет с ней сделать, я знал, что ему не хватит сил вышвырнуть её. Я знал, что должен избавиться от неё раньше, чем она начнет выуживать.

Стелла, позвал я, тихонько поднимаясь по лестнице, ты в приличном виде? Я? Стелла стояла спиной ко мне перед зеркалом, наводила марафет и поглаживала изредка свою киску. Когда же она увидела, что вошел я, у неё там что-то так зачесалось. Я хочу, чтобы ты сейчас же собирала вещички… мы сваливаем! Она будто бы и не обратила на мои слова никакого внимания; стоит и поглаживает свою пизденку, поглядывая на меня через зеркало. Точнее ты сваливаешь. Правда? Да, говорю, это так. Ты со мной так не сделаешь… лишь проговорила она, отдаваясь моему страстному поцелую. Ещё как сделаю, приговаривал я, пока она стонала, а я тужился изо всех сил, чтобы кончить. Кишка тонка, приговаривала она. Кишка, бля, у тебя слишком тонка. Словно в кошмарном сне, я схватил пульт от телевизора и ударил её по голове. Не ожидав подобного развития событий, она вскочила, словно гиена, и впала в позу, готовая в любой момент на меня наброситься. Мне пришлось действовать быстро и наугад. Пульт от телевизора, который я сжимал всё это время с яростной силой, отрикошетив от стены, распался на микромолекулы и взмыл в воздух. Так что я уже не мог его контролировать.

− Скучный мир, что в нем хорошего? Колян всегда был из тех самых защитников мирских благ. Он считал, что этот мир стоит того чтобы в нем жить, жить по-настоящему, без оглядки на будущее и прошлое, проходящее и постоянное, без оглядки на себя и других… моему удивлению не было бы предела, если бы Колян, как ни в чём ни бывало, затянул старую песню «о том, о сем»… или же присел на карачки на коповском мандраже и стал обнюхивать меня с ног до головы… Теперь он лежал мертвым грузом там – в ванне, до краёв затопленной собачьим жиром. Типичное самоубийство, задвинутое под несчастный случай, − любимое лакомство копов, которые уже на подходе. Я перекрыл воду и слил остатки в канализацию вместе с электробритвой, которая будто бы растаяла от напряжения. Его труп очень скоро начнёт разлагаться, подумалось мне. Пойду, поищу его парадный костюм.

*******

Это же надо было так облажаться! Не заметив того, я оказался в лужице блевотины. Сорок новеньких блестящих лавочек, не изгаженных и даже уже успевших высохнуть после дождя. Даже смешно! А я-то решил, что мне начало везти по-крупному. Я был уверен в том, что ухватил удачу за хвост, что я на чертовом гребне волны, я был уверен в том, что всё, что я делаю или сделаю, − божественный промысел. Я был уверен в том, что ангелы позаботятся обо мне, что бы ни случилось… что я неприкосновенен. Я был уверен…

Стая ворон, взмывшая в небо, оскорбляла меня самыми блядскими словами, пока не скрылась из виду. Прохожие в парке хмуро косились на меня так, будто каждому из них я проиграл в карты кругленькую сумму. Я встал и начал кланяться каждому. Приговаривая: чего изволите, мадам? Женщинам особенно нравилось. Может куннилингус? А, мисс? С теми, кто с кавалерами, я заигрывал и давал прикурить, или как фокусник выхватывал из тайного кармана по леденцу. Возвращаться никак не хотелось. В ванной по-прежнему остывал жмур, требующий особого внимания. Стелла спала очень крепко, почти не дыша. У неё жар. Рано или поздно Колян начнет распадаться. От вони соседи повыпрыгивают из окон. Они будут долго и настойчиво тарабанить в дверь, и тогда Стелла проснется. Ей придется подойти открыть. Тут-то они и заметят её болезненный вид и станут настаивать на том, чтобы немедленно её осмотреть. Потом же, когда одному из них приспичит срочно помочиться, он обнаружит Коляна, принимающего душ в парадном костюме. Копу сообщат по внутренней связи, что в доме таком-то таком-то произошло жестокое блядское убийство. А тут я, тут как тут, с вывернутыми наружу карманами; копы начнут меня обхаживать и выуживать информацию − то самое, что они любят больше всего.

Чтобы окончательно не сбрендить, мне требовалось как-то проявить себя. Пусть сама судьба меня испытает, пусть сама действительность укажет мне путь. Если мне и суждено что-то хорошее в этой жизни, то так тому и быть, если же суждено сгинуть с лица земли никем, и ничем при этом не запомниться, подобно миллиону пузырьков света и пыли, подымающихся от шоссе в жаркий полдень… то пусть так, я возражать не стану.

− У меня был друг, говорю я негритянке с букетом венеры по имени Кэсс, которая в этот момент мне смачно отсасывала. Его преследовала неотступная мечта вернуться в материнское лоно… Я раздвигаю заросли густого кустарника, сидя на карачках, и однажды мечта осуществилась. Всё хорошо, говорит Кэсс, всё хорошо. Иди ко мне, мой мальчик.

Раздался стук в дверь, выпадение пуповины, и Кэсс подошла открыть. В комнате тут же оказалось с десяток оголтелых спиногрызов, и каждый из них яростно требовал в рот соску, кровоточащую агушей, cнова и снова, не в силах остановиться. Каждый в своих внутренностях. Слышали когда-нибудь как вопиют уста? Я годами слышал. Свои. Я не хотел домой, никого не хотел видеть, мне нужно было исчезнуть на пару дней. Лечь на дно. Затеряться среди людей пропащих, безумных, проклятых. Они − реальность мира, и я горжусь, что я с ними. Идите, проваливайте отсюда. Поиграйте в пейнтбол. Поиграете со своими пиписьками. Наигравшись с писькой Кэсс, я решил дать своему приятелю с ней познакомиться. Истекающая соком пелена мне тут же приоткрылась, всепоглощающе забирая меня, словно засасывая во внутрь, в бездонный бак, и я сорвался с обрыва. В кипящую лаву срывался я снова и снова. Утопая в её менструальной шахте. Потный и изнеможенный, я, словно умытый плодными водами и первородной смазкой, смеюсь, смотря в глаза смерти. Бесконечной и растягивающейся всё шире и шире в довольной ухмылке. И яркая вспышка света проникает сквозь кровоток ко всем моим членам и внутренним органам… от такого же безграничного и безудержного веселья, которое после того благодатного дня, и я уверен в этом точно, мне уже не испытать никогда. Даже близко не приблизиться.

Мне бы только кончить, детка. Я почти на подходе. Правда? спрашивает Стелла. Конечно правда, говорю. И тут я не лукавил. Обычно стопроцентную истину чувствуешь за версту. А наглую и лживую выдумку понимаешь с полуслова. Стелла делала мне минет, когда кто-то пристроился к ней сзади. Дело шло к утру. И вроде бы тени на стене заиграли новыми красками. Алый и туманный рассвет отражался в зеркале. В нем проступали четких три силуэта. Какая-то мохнатка села мне на лицо своей сварливой пиздёнкой, и мне пришлось лобзать её до тех пор, пока та не засосала меня внутрь, в бездонный колодец, в свое беспробудное и бесконечное нутро. Я не видел света, не видел тени, не видел вообще ничего, что обычно можно увидеть в нашем привычном мире.

Да благословит господь землю обетованную! Да благословит пизду бескрайнюю и туманную. Благословит сучий сок, льющийся в стаканы из-под красного вина. Благословит господь землю, населенную всякой богоугодной тварью. Свидетелями, саентологами и политиками. Аминь. Аминь три раза. Аминь. По радио подошла к концу церковная утренняя передача. Ту жидкость, словно святую воду и воистину священный напиток, испил я сполна. Наглотался надолго и по самые не балуй, да так, что пришлось вызвать врача на дом, делать искусственное дыхание. Сестра, вдох. Молоденькая медсестричка подошла вплотную и, сдернув с меня штаны, произвела внутримышечную инъекцию. Ещё разок. Доктор Кёрви старался помочь ей, но она до того была нерасторопна, ещё настолько юна и невинна, что не целовалась, наверное, ни разу с парнями. Она не почувствовала, как мой приятель подал голос. А теперь раздвинь ножки пошире. Да, красотуля, писька у тебя что надо. Можешь ею гордиться. Юная пилотка сработала четко и своевременно. Теперь отсасывай. Отсасывай! ВСЁ ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ ОТСАСЫВАЙ! Доктор забегал по комнате как заведенный зверёк, аплодируя самому себе.

Большой Стэн приперся на перрон, чтобы проводить меня. Стоит у ларька с сигаретами, чешет яйца и судорожно оглядывается по сторонам в поисках дамских пиписек, которых на перроне всегда полным-полно. Рядом скачет, точно обезьянка, бьется прямо-таки в агонии от раздирающей её на куски похоти, его новая подружка, симпотяга Сюзи Куник. Куником её прозвали, потому что один отъехавший на спидах псих делал ей куннилингус восемь часов, не отрывая губ от её пизды. Даже воды не пил? Не-а. Мда, жутко. Стэн похлопал Сюзи по жопке. Эй, малышка, что у тебя здесь такое? Будто нашел сундук с сокровищем, Стэн по локоть лишился руки в её трусиках. Таким сосредоточенным я никогда его раньше не видел. По лбу его бегали капельки потуги, лицо покраснело до неузнаваемости, можно было подумать, сейчас его разорвет на части. Достав нечто внушительное по размерам из нутра, недр совести и многоликости, из бездонной ямы смерти, страха и сонливости, из бесконечной и бескрайней пустыни, из безысходности и небытия, достав, он передал сверток мне. От него жутко разило пиздой. Такого едкого и забалдевшего запаха стоила бы целая армия пёзд, легион… спасибо, спасибо, дружище, говорю. Там, куда ляжет мой путь, сгодится всё что угодно. Багажа со мной всё равно никакого. Я сунул свёрток за пазуху и отправился против течения безжалостных пассажиров, готовых в секунду разорвать меня на части, лишь бы немного перевести дыхание. Запыхавшихся и измотанных. Каждый со своей обезвоженностью на плечах. Каждый со своими тараканами в голове.

Жизнь, кажется, стала налаживаться ровно в тот момент, когда надежды на то, что что-то наладится, совсем не осталось. Начнём с того, что теперь в кармане у меня водились лаве. Мне не приходилось больше слоняться без дела по улице и собирать мусор. Я купил новую одежду, бритвенный станок, в магазине спортивных товаров пару гантель, и установил турник в комнате. У меня были работа, наличные и свой уголок, где я мог расслабиться. Кажется, это всё что только нужно нормальному человеку. Только кайф продолжался недолго. Словно нырок глубоко в подземелье памяти, раздался голос Большого Стэна. Точно в самом ужасном кошмаре, я небрежно уронил трубку на рычаг. Извините. Вы ошиблись номером. Помимо новой одежды и образа жизни, поменялась дикция, с помощью которой раньше я, давясь, выплевывал из себя хоть слово. Поменялся сам голос, изменилась прическа, цвет волос, кожа, и самое главное − лицо. Теперь меня нелегко будет узнать в толпе вот таким вот залетным пассажирам типа Большого Стэна, который, я уверен в этом точно, всё это время сидел на чемоданах и только и ждал удачного случая. Липкий и приторный запах западни щекочет глаза, и они вдруг гаснут, как лампочки в магнитофоне, рот перекашивает лик смерти.

Доктор Кёрви сдирает с меня бинты и промывает кожу специальным раствором. Начать сначала. Начать сначала. Приговаривает он.

− Можете ли вы рекомендовать нам нового клиента? Возможно, деловой коллега или ваш сосед? Необязательно близко знать человека, чтобы понять, что он может воспользоваться услугой, которую мы предлагаем. Колян чудесным образом переродился, воскрес, словно вернулся с того света. Оттуда не возвращаются, говорю я. Я жив. Живее всех живых. Видишь? Последним ударом стала телеграмма от Стеллы, написанная её рукой, и в этом сомнений быть не может.

Стелла пишет:

Я собиралась прочесть всего пару фраз, просто чтобы у меня там намокло, и дилдо легче вошел во влагалище. Но первое же предложение, которое я прочитала, оно было про женщину, молодую и неопытную, она всегда была так возбуждена, что кончила бы даже если бы вообще ничего не делала… Это предложение так меня возбудило… вуууух, я почувствовала себя такой страстной и вульгарной, что уже не могла оставаться на грани текста, мне захотелось войти в него, войти в эти слова, и это вхождение… пока я сидела с дилдо, вставленным в пизду (наверное со стороны это смотрелось безобразно и противно)… это вхождение было сродни движению по коридорам и стенам, сотканным из моей нарастающей сексуальной энергии. Так я оказалась в пространстве, которое не было моим телом….

Тут я понял, что так просто мне от них не отделаться. Я понял, что то предприятие, в которое я свято верил и чтил все эти годы, не стоило и выеденного яйца, не стоило того, чтобы его начинать. Теперь-то я хорошо усвоил урок, который так хотела преподать мне действительность. Я бесспорно перевоспитался. Очистился и готов следовать плану незыблемому и единственно правильному, тому, который предлагает мне сама же действительность. Нерушимая и неприступная. Истинная и бескомпромиссная. Зачем выдумывать велосипед? Ты всё равно вернешься, рано или поздно ты всё равно вернешься к отправной точке – той, с которой начал. Той, которую не следовало начинать.

Я понял, что вассалы из ТОРС ОМП (сокр. от "тайная организация по разработке и созданию оружия массового поражения") жестоким образом надо мной надругались. Новая жизнь с чистого листа и без забот на которую они строили для меня планы, она была всего лишь миражом и никогда на самом деле не существовала. То был всего лишь плод чьего-то больного воображения, чьего-то прогнившего до корней самолюбия. Иначе и быть не могло. В общем, мне ничего не осталось, кроме того чтобы подчиниться. Расслабиться, заказать вечернюю телепрограмму, перевернуться поудобнее, забыть обо всём и получать удовольствие.

О, как же смешно выглядят все мои былые убеждения и принципы, которые были придуманы даже не мной, словно вылепленные из дерьма, раздутые на пустом месте и не имеющие ничего общего с моей жизнью. Жизнь, которая не имеет ничего общего с этой планетой. Жизнь, которая так рьяно отстаивала свои права, а теперь отстранилась и затихла. Она больше не пылает ярким огнем. В ней нет искры, и этим она прекрасна. Она не содержит в себе ничего, кроме незыблемой истины и здравого смысла. Она есть совершенство, наяву пустившее свои корни глубоко в недра благоразумия и рассудительности.

Теперь-то я понял, что должен делать. Я увидел себя в роли универсального солдата Рокки Бальбоа. Я увидел те скрытые пути и витиеватые дорожки, ведущие далеко вперед.

Спасибо Кате и Вике за то, что приложили свои руки и оставили неизгладимый след в истории человечества.