Отцу плохо давались слова. Они дробились у него на буквы и вылетали изо рта, причудливо преображёнными, потерявшими первоначальное звучание. Когда на него косо смотрели или смеялись втихомолку, Маруся злилась и говорила, что произношение отца – результат полученного на войне ранения. Насколько правдива была эта информация, Маруся не знала. О войне отец никогда не рассказывал, считая, что страшная правда не для детских ушей. Ещё он уверял, что в военных книгах не написано и половины правды, иначе их никто не стал бы читать, настолько кошмарным было бы их содержание. Маруся не успела вырасти при жизни отца. И остались от него лишь смутные воспоминания да приглушённое хрипловатое «Марыся».

Ей следовало бы получше распорядиться собственной жизнью, сказала мама, когда дочь сообщила, что выходит замуж. В девятнадцать-то лет! Но Маруся любила. Сильно, пылко и безоглядно. Он стал её первым мужчиной, и факт этот впечатлительная девушка никак не могла игнорировать. Любовь, как и брак, должен быть один и на всю жизнь, считала она. И не важно, что семейная жизнь начинается в студенческом общежитии, где невозможно сохранить хотя бы иллюзию интимности.

Её избранник Боря Стойков так не считал, предпочитая помалкивать об оставленной в Софии невесте, которая писала ему длинные, полные тоски письма. От женитьбы на Марусе он уклонялся, объясняя отказ болгарским гражданством, потерей документов и прочей ерундой, в которую безоговорочно верила влюблённая девушка. Свадьбы не приблизило и рождение сына. После окончания института Боря улетел в Болгарию «разбираться с делами» и пропал.

Мама охала: позор на её седую голову! Младшая сестра Аннушка мечтательно вздыхала: несчастная любовь! Как романтично! А старшая Нина, обременённая двумя детьми и мужем, честно назвала Марусю дурой да ещё и набитой.

Маруся поплакала и решила ждать. Через два года Боря решился-таки объявиться, прислав открытку из солнечной Варны. Его измучила совесть, и он решил сообщить, что жив-здоров, счастливо женат и у него всё отлично. Вдруг Маруся решит, что он умер и что-нибудь с собой сделает.

Маруся порвала открытку на мелкие кусочки и решила изменить судьбу. Пошла и поменяла официальную «Марию» на «Марысю». Родным сообщила, что в память об отце. Отчасти так оно и было.

Возможно это польское имя и притянуло к ней Зиновия Шляховского, низкорослого, сутулого с остатками кудрявых волос вокруг лысой макушки. Он трудился на той же фабрике, что и Марыся. Сидел в отделе кадров. При первой встрече трогательно подарил гвоздику на длинной ножке, и Марыся решила: почему бы и нет? Тем более, что мама твердила: мужик в доме нужен. Ей – муж, отец – сыну. Нина, родившая третьего, кричала: Хватай! Уведут! А с лица воду не пить, главное, чтоб человек был хороший.

«Она его за трогательность и полюбила», – считала Аннушка, прижимая к сердцу руки. На самом деле Марыся не любила. Она просто уступила тихому Шляховскому, приходившему каждое утро на работу с неизменной гвоздикой в руке. Он смотрел на неё грустными умоляющими глазами, словно выпрашивающий вкусный кусочек кот. Разве ему можно было отказать?

Марысе Зиновий не был противен. Она с удовольствием играла роль заботливой жены, а когда родилась дочь Иришка, и Шляховский рыдал от счастья на пороге роддома, Марыся тоже не выдержала и прослезилась.

Впрочем один грешок за Зиновием водился. Он оказался очень скупым. Да к тому же обожал составлять планы, сводить дебет с кредитом, и потратить без его ведома лишний рубль оказалось совершенно невозможно. Ему бы в бухгалтерии работать – вот бы он развернулся! Зиновий предпочитал не тратить деньги, а откладывать на чёрный день. Он всё видел наперёд и потому уже в самом конце восьмидесятых засобирался на историческую родину. В тот самый момент и разошлись их пути. Марыся была готова жить с нелюбимым, но таким привычным мужем до конца своих дней, но здесь. Ехать в чужую страну, не зная ни языка, ни традиций, ей казалось крахом всей жизни. Ещё и двое детей на руках!

Сначала Шляховский уговаривал, утверждая, что в Польше у него много родственников, и все они жаждут встречи с его прекрасной женой, что они станут помогать, и Марыся почувствует себя как дома. Потом сдался. Уезжая, оставил бывшей семье трёхкомнатную квартиру и толстую пачку денег, перевязанную красной ленточкой. Марыся прослезилась второй раз. Не таким уж скупым оказался её Зиновий.

Мать даже говорить ничего не стала, махнула рукой и не разговаривала с дочерью целый месяц. А Нина, качавшая на руках пятого ребёнка заявила, что Марыся дура, и не простая, а в квадрате. Мало того, что мужика упустила, так и за границу не уехала. Здесь-то уже всем понятно – развал. Что делать будем? Куда побежим?

Долгое время Марысю мучила мысль о странной закономерности поведения её мужчин. Неужели всем, с кем она решится связать судьбу, рано или поздно суждено уехать в другую страну и пропасть там. Боря Стойков после открытки с курорта не написал больше ни строчки. Шляховский, посылавший несколько лет переводы ей и детям, перебрался во Францию, и след его затерялся. Марысе нравилось думать, что оба они живут счастливо с новыми жёнами и детьми. Она не желала им зла, и прощала то, что они знать ничего не желали каждый о своём ребёнке.

Однажды ночью Марысю пронзила неожиданная мысль, и она растолкала своего любимого (она терпеть не могла слово любовник) Володю Зильбера и напрямую спросила, не собирается ли тот на свою историческую родину, имея в виду Германию. Володя зевнул, почесал переносицу и заявил, что в Израиль не поедет, потому что не выносит жары. Марыся была шокирована. За пять лет плотного общения она не увидела в нём еврея. Володя объяснил, что он не совсем еврей. Его мама русская, а у евреев национальность передаётся от матери. Так что это с какой стороны посмотреть. Впрочем и отец его совсем обрусел. Володя снова зевнул, повернулся на бок и захрапел.

Он был удобным, этот Володя Зильбер. Тихий, покладистый, не очень красивый. Обыкновенный. Никогда ни на чём не настаивал, в любви не признавался, замуж не звал. Довольствовался тем, что имел в данный момент. С ним было уютно, хорошо и спокойно. Жили каждый сам по себе, но всё-таки вместе. Их странный союз, не одобряемый никем из семьи, продержался на удивление долго, целых шестнадцать лет. Закончился он одним ясным весенним днём, когда Володя засмотревшись на что-то, ведомое лишь ему одному, шагнул прямо под колёса грузовика.

Марыся плакала и ругалась на непутёвого Зильбера. Что он там умудрился высмотреть в типовой советской застройке? Что отвлекло его от дороги? И какого чёрта он потащился именно в тот район? Ответов не было, и Марыся злилась. Что толку? Его уже было не вернуть.

После гибели Володи Марыся решила вычеркнуть мужчин из своей жизни. Мама вздыхала: «Как же без мужчины в доме?», Нина убеждала завести одного «для здоровья», а Аннушка не понимала, как жить без любви. Какая любовь? Ты их любишь, а они тебя бросают – уезжают или шагают под колёса. Сама Аннушка замужем никогда не была, детей у неё нет и уже не будет. Ей ли размышлять о любви? Ей ли советовать, как жизнь строить? Аннушка плакала и говорила, что все злые, что любила она и до сих пор любит. Просто любовь не взаимная. А им откуда знать, что у неё в душе творится?

На самом деле Марыся сестре завидовала. Свободная от обязательств, она не мучилась мыслями о том, на какие деньги прокормить детей, где достать для них одежду подешевле. Она не носится как Нина, высунув язык, по магазинам в поисках очередной акции, высчитывая, в котором из них скидка больше. Счастливая, она могла витать в облаках, вздыхая о любви, которой у неё никогда не было. Только мама, с которой осталась жить Аннушка, ограничивала её свободу, превратившись с возрастом в капризную старуху, требовавшую всё больше внимания.

Жить для себя – истинное наслаждение, считала Марыся. Когда вышла замуж и переехала к мужу Иришка, она вздохнула с облегчением. А когда через год собрался жениться сын Лёнька, заикнувшийся было о том, что приведёт молодую жену к матери, Марыся немедленно разменяла оставшуюся от Шляховского трёшку, подарив молодым однокомнатную квартиру. Сама она переехала на окраину.

Ей говорили, что в сорок лет жизнь только начинается. Через десять лет повторили ту же фразу, но с большим сочувствием. В шестьдесят стали откровенно жалеть. Марыся недоумевала: почему её считают несчастной одинокой старухой? Жизнь приносила ей истинное наслаждение. Тяжёлых болезней Марыся не заработала, а мелких болячек у кого не бывает? Её не расстраивала ни маленькая пенсия, ни жизнь в одиночестве.

По утрам она всегда звонила маме, выслушивая её жалобы на недомогание, высокие цены и неблагодарность Аннушки. Днём звонила Нина, обременённая девятью детьми и девятнадцатью внуками. Истории из жизни её отпрысков Марыся слушала вполуха. Не потому, что ей были безразличны собственные родственники. Просто их было так много, а в их жизнях кипели такие страсти, что Марыся каждый раз непременно запутывалась и не могла понять, о ком собственно идёт речь.

Вечером отчитывались сын с дочкой. Исполнив давнее желание матери, они вступили в брак один раз и на всю жизнь. Жили тихо, в чём-то скучно, но Марыся надеялась, что счастливо. Если и случались в их семьях скандалы, то о них ей не докладывали.

Да, Марыся жила одна и одиночеством своим наслаждалась, зная при этом, что существует огромное количество людей, которые непременно придут на помощь, если понадобится.

Развлечения у Марыси были, как любила говорить её внучка Вика, «старческие» – походы в магазин да просмотр телевизора. Из-за одного проклятого магазина всё и произошло. Он открылся в начале марта в соседнем доме как раз напротив Марысиного окна. Обычный супермаркет, ничего особенного. На второй день после открытия Марыся сунула туда свой любопытный нос и ушла разочарованная. Ассортимент как в других магазинах, цены тоже. Сунула нос и забыла на долгие полтора года.

Потом как-то забежала за солью и обомлела. Внутри пахло как в старом советском магазине гнилыми овощами и выедающей глаза хлоркой, которой по всей видимости здесь мыли полы. За кассой скучала продавщица неопределённого возраста, вульгарно накрашенная с ярко-зелёными тенями над накладными ресницами. Вторая лениво ползала по залу, со скоростью улитки выставляя товар. На стуле у дверей дремал престарелый охранник, а в центре зала сиял щербатой улыбкой лопоухий парень с изъеденным оспой лицом.

Парень, оказавшийся управляющим магазина, держался важно несмотря на то, что белая рубашка пузырилась на его спине, а на тёмных брюках явственно выступали даже не двойные, а тройные стрелки. «Вовчик», – прочитала Марыся на его бейджике. Не поверила своим глазам, прочитала ещё раз.

– Вовчик! – сказала она вслух и улыбнулась.

– Вовчик – это фамилия, – ничуть не смутившись, пояснил парень. – Имя вот, выше написано – Константин.

Марыся пожала плечами. Имя Вовчик шло ему больше.

На кассе она протянула пачку соли и тысячную купюру. Кассирша закатила глаза:

– Помельче нет что ли?

Марыся покачала головой. С видом вселенского горя Инна (Марыся успела прочитать её имя на бейджике) открыла кассу и отсчитала сдачу из толстой пачки сотенных купюр.

– Совсем обнаглели! – проворчала она. – Возьмут на копейку, а тащат тысячи. Сдачи не напасёшься!

Марыся улыбнулась и поняла, что теперь станет сюда ходить. Решение это она приняла вовсе не потому, что любила создавать себе трудности, а потом героически их преодолевать, как случается порой с некоторыми людьми. Марысе не хватало экстрима. Для кого-то экстрим – это прыжок с парашютом или дикий спуск по опасной горнолыжной трассе. Марысе же просто хотелось разбавить свои пусть счастливые, но такие спокойные будни. К счастью, оказалось, что продукты в магазине свежие, цены не выше, чем в других. А вот овощи и фрукты брать не следовало.

Странно, но Марысе нравилось, когда ей хамили. Только иногда и не слишком грубо. Хамство удивительным образом будоражило душу, встряхивало и приводило в тонус организм, а лощёных вечно улыбающихся вежливых продавцов Марыся терпеть не могла. Даже щербатая улыбка Вовчика выглядела в этих стенах издевательской насмешкой, а не желанием угодить клиентке и потому особенно согревала.

Марыся ходила в магазин уже два года. За это время убрали пожилого вечно сонного охранника, и на его место пришли меняющие друг друга со скоростью света молодые парни. С такой же скоростью менялись и продавщицы, все как на подбор медленные и унылые. Если и появлялась в магазине весёлая активная девушка, то через пару недель и она превращалась в серое безликое существо, словно работа вытягивала из неё жизненные силы. Неизменным оставался скалящий зубы Вовчик (Марыся решила, что это не улыбка вовсе, а особенное строение черепа) и Инна, пугающая покупателей диким макияжем и длинными кроваво-красными ногтями.

Как-то раз зимой Марыся встретила её на улице. Незнакомый мужчина, по возрасту он мог быть и отцом, и мужем, тащил Инну за руку и безостановочно матерился. Какими только словами он не награждал бедную девушку! А она позволяла себя тащить, и на лице её застыла равнодушная маска. Марыся бросилась бежать через дорогу, но пока она перебралась через сугробы, Инна и её мучитель исчезли. На следующий день в магазине Марыся улыбнулась девушке:

– Всё будет хорошо, – сказала она.

Инна уставилась на неё непонимающим взглядом. Марыся заметила на скуле проступающий сквозь толстый слой пудры синяк.

Вовчик попадался на улице чаще. Стоял вечером на автобусной остановке. Пару раз со скромным букетиком в руках. «Девушку ждёт», – улыбалась Марыся. Однажды припозднилась и увидела, как из подъехавшего автобуса вышла женщина лет пятидесяти, сильно хромавшая на левую ногу.

– Как ты сегодня, мамочка? Всё хорошо? – спросил Вовчик. Женщина неразборчиво ответила. Он взял её за руку, и они медленно побрели вдоль улицы.

Одной из Марысиных утешительниц стала Алла, соседка с четвёртого этажа. То, что утешать Марысю не нужно, она не подозревала. Заявилась на второй день после переезда и сказала, что ничего страшного не произошло, и Марыся всегда может на неё рассчитывать. Ничего и правда не случилось. Всего лишь размен квартиры.

– Я понимаю, – твердила Алла. – Тяжело сниматься с насиженного места.

Не тяжело. Марыся никогда не цеплялась за вещи, пусть даже такие важные, как собственное жильё. Главное, чтобы оно было. В конце-концов не в Магадан же она переехала. Хотя и в Магадане люди живут, и за полярным кругом. Марыся как-то видела сюжет про Диксон, самый северный российский посёлок. И там тоже живут люди.

– Раньше в одном доме несколько поколений жили, – не унималась Алла. – Сейчас что? Отселили мать подальше и радуются. Не расстраивайся! Я тебя не брошу!

Марыся не расстраивалась, понимая, что с этого самого момента обречена на Аллину заботу. Объяснить ей что-то было невозможно. Существовало только два мнения – Аллы и неправильное. Соседку переполняло стремление к добрым делам, и в стремлении этом она не знала меры.

Как то раз вместе она отправилась в магазин вместе с Марысей, чтобы помочь донести тяжёлые сумки. То что сумки не тяжёлые, а сама она старше новой подруги почти на десять лет, Аллу не смутило.

– Какое ужасное место! – поморщилась она, зайдя внутрь.

В следующий раз Алла принесла кусок цемента и сунула его в лицо Вовчика.

– Что это? – не понял парень.

– Это часть ваших раздолбанных ступенек, – издевательски произнесла Алла. – Вы что творите? Хотите, чтобы кто-нибудь лоб расшиб?

Вовчик раздражённо отодвинул от себя кусок:

– А вы побольше ковыряйте эти ступеньки, тогда точно развалятся!

Алла бросила кусок на пол, едва не задев ноги Вовчика и гордо вздёрнув подбородок, вышла.

– Ничего, – прошептала она Марысе. – Я уже в Роспотребнадзор написала и в прокуратуру. Скоро забегают.

– В прокуратуру-то зачем? – не поняла Марыся.

– Для острастки!

Ступеньки всё-таки починили. Примерно через полгода. Только Алла не имела к этому никакого отношения.

– Испугались! – решила она, пребывая в счастливом неведении о своём неучастии в деле. – Красота!

Насчёт красоты Марыся сомневалась. Слишком гладкая и блестящая поверхность уложенной на ступеньки плитки внушало опасения. В самом деле, как только наступила осень, и пошли первые дожди, на ступеньки стало невозможно ступить, их поверхность превратилась в настоящий каток. Зимой ситуация ухудшилась.

Марыся удивлялась тому, как ловко приспособились к неудобствам сотрудники магазина. Инна порхала словно бабочка на своих тонких металлических шпильках, а Вовчик буквально взлетал по ступенькам, балансируя на их рёбрах словно эквилибрист.

Покупатели подобной техникой не владели, потому часто поскальзывались и даже падали. Марысе досталось больше всех. Впрочем, сама виновата. Загляделась на редкое декабрьское солнце, задрав голову, нога и поехала. Вместе с ней поехала и сама Марыся. Упала навзничь, приложившись головой о ступеньку. Повернула голову набок, а у дверей стоят Вовчик, Инна со своим вечно равнодушным лицом, ещё какие-то люди. Вовчик звонит по телефону, а другой рукой стучит по стеклянной двери. Марыся пытается сосредоточиться, буквы пляшут у неё перед глазами, складываясь в фразу «Осторожно, скользкие ступеньки!»

Значит сама виновата, не была осторожной. Марысе захотелось помахать собравшимся рукой, но рука почему-то не слушалась. «Так и умру на ступеньках! Как нелепо!» – подумала она и потеряла сознание.

– Ты что с ума сошла! – кричала Нина. – Рука, нога, сотрясение мозга! Да ещё трещина в тазу! Ты как умудрилась! На ровном месте! Инвалидом остаться хочешь?

Марыся отодвинула телефон от уха, вздохнула, потом спокойно сказала:

– Успокойся, Нин! У тебя же давление. А я, веришь ли, не нарочно.

– Дура ты набитая! – всхлипнула сестра. – Я же о тебе беспокоюсь.

Алла тоже кричала, что засудит и этот дурацкий магазин, и этих сотрудников безмозглых с идиотской улыбочкой, имея в виду конечно же Вовчика. Марыся судиться не хотела. Время, деньги и нервотрёпка. А что в итоге? Хорошо, если что-то заплатят. Только зачем? Как будто деньги время назад отмотают.

– Бессребреница, – обижалась Алла. – Дело не в деньгах, а в справедливости.

Но Марыся знала, что никакой справедливости нет. Чем больше за неё борешься, тем больше всё запутывается. Хотела Алла новые ступеньки – получила. Кому от этого лучше стало? А?

Уже неделю Марыся лежала дома. Её кровать подвинули к окну, и она могла дни напролёт наблюдать за магазином и злосчастными ступеньками. Как она и предполагала, брошенной она не оказалась. Регулярно приезжали дети и внуки, крутилась рядом Алла со своей по большей частью лишней помощью. Только Нина с мамой остались в стороне. Нину привязывало к дому многочисленное семейство, маму – не менее многочисленные болезни.

Чаще всего у Марыси бывала Аннушка. Она бы и вовсе поселилась с сестрой, но оставить маму одну она не могла. Аннушка работала на дому бухгалтером, и своим временем распоряжалась достаточно свободно. Ей было пятьдесят пять, но из-за стройной фигуры и длинной ниже пояса косы издалека её часто принимали за молодую девушку. И только взглянув в лицо, обнаруживали свою ошибку. Аннушка никогда не красилась, носила узкие джинсы и обтягивающие бюст кофточки. Нина считала её наряды вульгарными. Тем более они так и не смогли привлечь ни одного мужчину.

Марыся думала, что у Аннушки аутизм. Она видела передачу про таких людей. Они тоже всегда молчат, не любят чужих людей и смену обстановки. А ещё могут подолгу сидеть за скучной однообразной работой.

– И как с этим сочетаются её наряды? – засомневалась Иришка, когда мать решилась поделиться с ней своими подозрениями.

Марыся не знала, что ответить. В конце-концов одежда у Аннушки пусть облегающая, но со всех сторон закрытая, а это что-нибудь да значит.

Марыся ошибалась насчёт сестры. Она не была аутистом. И старой девой не была. Просто не любила говорить о личном. Марыся очень бы удивилась, узнав, что Аннушка не только читает, но и ходит раз в неделю в библиотеку на встречи литературного клуба. Если бы ей удалось подсмотреть за сестрой, то она бы увидела, с каким жаром та защищает книгу любимого автора, спорит и очень много говорит. Может быть, тогда Марыся бы поняла, что молчит Аннушка по одной причине – у них просто нет общих тем для разговора.

Тишина как испытание проверяет тебя. Сломался телевизор. Сын хотел купить новый, Марыся сказала не надо, я хочу послушать себя. Послушала и ужаснулась, потому что себя не нашла. Кто она такая Марыся Шляховская? Женщина, мать, пенсионерка. Всё верно. Но что отличает её от других?

Не стало вечно бубнящего телевизора, и жизнь словно остановилась. Марыся с ужасом поняла, что у неё нет никаких увлечений, что она не читает книг, не вяжет, не вышивает, не шьёт и не рисует. И много других всяких «не», которые могли бы раскрасить её жизнь. Она даже кроссвордов не гадает. Просто лежит, ест и пьёт, глядя в окно, как по пять раз на день топчется у входа в магазин Вовчик. Топчется из принципа в любую погоду. Курящим же положены перекуры, а он некурящий не обязан работать дольше. Вот и выходит на улицу, как бы курит.

Марыся вспомнила, как смотрела передачу про старческое слабоумие и болезнь Альцгеймера. Врач рассказывал, что люди не тренирующие мозг более подвержены этой болезни. Она в группе риска да ещё и головой ударилась. Амёба бескостная!

Попросила Аннушку принести ей книг. Та обрадовалась, натащила целую стопку. Марыся увлеклась рассказами. Читать длинные произведения утомительно, а рассказы на нескольких страницах рассказывают целые истории. Читала всё – и классику, и современность, и даже фантастику. Аннушка пыталась увлечь сестру поэзией – не срослось.

Когда чтение надоедало, Марыся откладывала книгу и думала. О том, что поменяла бы в своей жизни, если бы могла вернуться назад. Ничего. Только со ступенек постаралась бы не упасть. Вспомнился Володя Зильбер, хороший человек, спокойный. Никому зла не сделал, а удержаться от злого поступка по нынешней жизни сложнее, чем совершить добрый. Что он увидел перед тем, как шагнуть на проезжую часть? Быть может, то же солнце, на которое загляделась Марыся. Дурочка! Солнце конечно же то же самое! Ведь оно одно!

Лежать было скучно. Впервые в жизни Марыся поняла, как ей не хватает привычного движения. Внутри бушевала энергия, которую невозможно потратить. Она тикала словно бомба, и Марыся не находила себе места. Проснувшись однажды ночью, она едва не вскочила с кровати, чтобы выбежать на улицу, так ей не хватало элементарной активности. Стены душили, потолок грозил рухнуть. Марысю охватила паника. Только к утру удалось забыться прерывистым беспокойным сном.

Каждый день забегала Алла и каждый день твердила про то, что нужно что-то делать, не сидеть на месте, не ждать у моря погоды и не опускать руки. Она забегала возбуждённая очередным «проэктом», как она называла решаемые ей проблемы. Именно так, через «э». рассказывала, объясняла, в какую организацию побежит на этот раз, какие заявления напишет. Пожалуется на тех, кто её прогнал и убежит, оставив Марысю в тоске по утраченной возможности передвижения. Сын в очередной раз предложил привезти новый телевизор. Марыся отказалась. Познавать себя больно и страшно, но нужно. А самопознание любит тишину.

Она уже почти оправилась от полученных травм, когда мама в очередном разговоре вдруг упомянула какого-то Серёжу. Упомянула зло, раздражённо. Марыся сидела у окна, отдыхая после недолгой прогулки – бегать как прежде ей ещё не скоро придётся – и занималась самобичеванием. Стоило полежать в тишине несколько месяцев, как внутри обнаружилась пустота, холодная и мерзкая. Жила ведь как-то раньше, не замечала, смеялась всегда. Всех любила, и Борю Стойкова и Шляховского, будь они не ладны! До сих пор любила, не как мужчин, а так по-человечески. Володю, само собой, тоже.

Дочка сказала: «Депрессия». Сказала, что так бывает. У неё тоже было, после гриппа. А это ведь не грипп, это дольше продлится. Пройдёт рано или поздно. Алла говорила, что нельзя сидеть, надо двигаться. Куда? Ничего не хочется.

И вот мама сказала про Серёжу. Сказала, чтобы Аннушка к нему катилась, и плевать, что мать помирает. На следующий день, когда сестра заскочила её проведать, Марыся устроила Аннушке допрос с пристрастием. Что за Серёжа и почему она должна к нему катиться?

Сестра долго мялась, краснела, а потом призналась, что любит Серёжу, а он её. Мама против, потому что Серёжа младше на пятнадцать лет. Но это ничего не значит. Вместе они быть не могут, вот и бегают тайно друг к другу. Точнее это она к нему бегает. Мама ругается.

При всей серьёзности ситуации Марысе захотелось рассмеяться. Представьте себе женщину предпенсионного возраста, которая боится мамы. А потом Аннушка расплакалась, и смеяться расхотелось.

– Мне же так хочется побыть счастливой. Пусть немного, пусть чуть-чуть, – всхлипывала она. – Но как я оставлю маму? Она же не сможет одна, она с ума сойдёт. Нет, она не держит, но у неё сердце больное. Кто станет за ней ухаживать? Кому она нужна кроме меня?

– Мне нужна, – твёрдо сказала Марыся. – И Нине.

– Ты меня прости, – Аннушка опустила голову, – но ты с ней уже лет десять не виделась, только по телефону говоришь. И Нина тоже…

– Я никогда не была счастлива по-настоящему, – продолжала сестра. – Я всю жизнь прожила в ожидании счастья, думала, что впереди ещё много всего. И вот я старуха, а счастья как не было, так и нет.

– Тоже мне старуха! – с досадой сказала Марыся. Ей в голову пришла неожиданная мысль о том, что она-то счастливой была всегда. Плакала только когда отец умер, и Володя погиб, но и тогда быстро в себя пришла, долго не убивалась. Бесчувственная? Нет. Просто душа такая лёгкая, всё плохое быстро забывает.

Не старь себя раньше времени! – приказала она. – Езжай к своему Серёже, а к маме я перееду.

Она и сама до конца не понимала, зачем предложила Аннушке идею с переездом. Спросила только, как фамилия её Серёжи. Услышав в ответ «Потапов», облегчённо вздохнула: «Хорошая фамилия, русская. Никуда не уедет».

Только вспомнился отчего-то мёрзнувший на остановке Вовчик с букетиком в руках и его тихое: «Как ты сегодня, мамочка?» Свою маму Марыся не видела больше десяти лет. И Нину почти не видела, а Аннушка появилась в её жизни только после падения. Детей с внуками редко навещает, любит одиночество. На самом деле любит. Просто кажется, что никто никуда не денется, ни через год, ни через десять, что будут они всегда, что всегда успеешь.

Марыся отправилась в магазин. Там в зале рыдала Инна. Ненакрашенная не похожая на саму себя, она не раскладывала, почти швыряла товар на полку.

– Что случилось? – спросила Марыся, думая, что её опять кто-то избил.

Инна пнула стоявшую на полу коробку и убежала в подсобку.

– У неё отец умер, – объяснила другая продавщица Юля. – Подрался с кем-то, а его убили. Он над ней, знаете как издевался? Бил, а она ревёт дура. Радоваться надо.

– Отец всё-таки, – вздохнул Вовчик. – У меня отца никогда не было. Мама за двоих была. Она у меня замечательная.

– Уж лучше никакого, чем такой. А мама твоя могла бы и получше сыну брюки гладить. Гляди, какие у тебя стрелки интересные!

– Ничего она мне не должна! – огрызнулся Вовчик. – Брюки я сам себе глажу. Просто не умею. Ничего, ещё сто раз поглажу и научусь. А мама моя не для того живёт, чтобы меня обхаживать!

Конечно, никто никому ничего не должен, думала Марыся. И она не должна ничего сестре. Но ей всё-таки было неудобно за своё счастье и за самоустранение от заботы о маме. Могла бы иногда приезжать, ночевать у неё, подарила бы Аннушке немного свободы. А то некрасиво получилось – упорхнули старшие сёстры из родительского гнезда, а младшей и деваться некуда.

На следующее утро Вовчик застал Марысю у двери магазина. Наклонившись, она что-то делала со ступеньками.

– Вы там что диверсию задумали? – крикнул он. – Мстите?

Женщина с трудом разогнулась, и Вовчик увидел лежавшие на ступеньках чёрные резиновые коврики.

– Мой прощальный подарок! – сообщила Марыся. – Уезжаю в Монино. Можно не благодарить!

Улыбнулась и пошла прочь.

«Странная женщина», – подумал Вовчик.

А ещё через несколько дней заявилась Алла. Осмотрела коврики, довольно улыбнулась.

– Можете, когда хотите! – сказала она. – Стоило в прокуратуру написать, как забегали.

Вовчик решил её не разочаровывать. Спросил только, не собирается ли она в Монино.

– Я? – удивилась Алла. – Что мне там делать? Я ещё здесь пригожусь.

«К сожалению», – мысленно прибавил Вовчик.

Ей так хотелось, чтобы кто-нибудь однажды заглянул в её окно. Другие наклеивали на стёкла пленку, отгораживались от мира плотными шторами, воздвигали железный занавес в виде рольставен. Вера убрала всё, что могло помешать прохожему разглядеть её уютную крохотную кухню. Даже цветы покинули привычный подоконник, переселившись в комнату, единственное окно которой уныло таращилось на заросший кустами палисадник.

Верина мама любила цветы. Больше всего герань. Особенно красную. В любом виде – на окнах в горшках, на диванном покрывале, на картинах художников. Художники тоже любили красную герань, и мама часто посылала Веру на поиски очередной репродукции, которая помещалась в рамку и вешалась над кроватью. Через некоторое время её сменяла новая, тоже с геранью.

Вера помнила их все. Особенно дорога ей стала «Женщина с геранью» Каролины Августы Лорд. На тёмном трагическом фоне одинокая старушка, неуловимо похожая на маму, держит в руках горшок с цветком. О чём думает она? Что видится ей? Из окна льётся яркий свет, но мир снаружи её не интересует. Она любит полумрак своей квартиры, красную герань и дочь Верочку.

На улицу мама не выходила. Отговаривалась больными ногами, плохим зрением, изношенным сердцем. Но Вера знала, что мама просто-напросто боится людей. Сама говорила, как они злы, бессердечны и завистливы. Стоит только расслабиться, и они раскинут свои сети, сожрут как сжирает паук угодившую в паутину муху. Людей следовало опасаться, обходить за несколько метров, а разговаривать только по необходимости.

Месяц назад мамы не стало, и Верина жизнь потеряла смысл. Жить как раньше она не могла. Исчез стержень её существования, дающий опору и уверенность в завтрашнем дне. Если бы Веру спросили, любила ли она маму, та бы только пожала плечами, потому что не знала, что такое любовь. Мама была единственным человеком в её жизни, она была её жизнь. Поздний ребёнок, Вера, смутно помнила то время, когда мама ещё работала и водила дочку не в детский сад, а в контору, где с утра до вечера стучали под руками женщин клавиши печатных машинок.

Мама вышла на пенсию, когда Вера заканчивала девятый класс. Перешагнула порог квартиры после последнего рабочего дня и больше никогда из неё не выходила, наделив дочь полномочиями посредника между ней и миром за окном. Инструкции для выходящей «в свет» Веры были предельно точны. Обычно поход в магазин и обратно с подробным перечнем покупок и указанием ни с кем не говорить кроме продавцов. По дороге не следовало останавливаться, сворачивать в сторону и заниматься посторонними вещами. Задержись Вера хотя бы на пять минут, и мама не находила себе покоя.

– Ты слишком наивная и доверчивая, – учила она. – Ничего не стоит тебя заговорить и обмануть. Никогда не выходи на улицу рано утром и поздно вечером. Держись широких освещённых улиц. Там ты всегда сможешь убежать.

Почему мама отпускала её, если так боялась внешнего мира? Она говорила, что Вера ещё молодая и должна иногда проветриваться, чтобы укрепить иммунитет и не подорвать здоровье, находясь в четырёх стенах душной и пыльной квартиры.

Учиться после школы Вера не пошла. «Умом не вышла», – утверждала мама. Вера обижалась. Почему не вышла? Конечно, звёзд с неба она не хватала, но училась без «троек». Аттестат заполняла вереница ровных «четвёрок».

– Это всё из-за твоей памяти, – возражала мама. – Память у тебя хорошая, а сообразительности – ноль. Зачем тебе учиться? Только мучиться.

Вера и не мучилась. Сидела подле мамы, вязала крючком кособоких животных из толстой пряжи, читала книги и смотрела телепередачи про то, как страшно жить на свете. На экране постоянно кого-то убивали, грабили и насиловали. Вера передачам верила и в магазин выбегала в самых крайних случаях. Только став взрослой она начала подозревать, что всё не так плохо, но укоренившийся внутри страх заставлял всё глубже закрываться в собственную раковину в глубине небольшой квартирки.

– Когда я умру, – распорядилась мама, – включи газ на кухне, ляг на кушетку, закрой глаза и засыпай. Больно не будет. А одна ты не проживёшь.

Вера слушала маму, постепенно убеждаясь в собственной беспомощности. Не доверяя памяти, она даже записала в блокноте: «Когда мама умрёт, включить на кухне газ, лечь на кушетку и заснуть». А потом в одной из страшных передач увидела сюжет, как в многоэтажном доме взорвался газ. Погибли несколько человек, в том числе маленький мальчик. Вера задумалась и с недоверием взглянула на листок блокнота. На следующий день ведущий объявил, что взрыв произошёл из-за жильца верхнего этажа, решившего покончить с собой из-за несчастной любви. Сам он, кстати, выжил. Вера вырвала листок из блокнота и разорвала на мелкие кусочки.

Сегодня она сидела в кухне за столом, покрытым клеёнкой в красно-белую клетку, и мечтала, чтобы кто-нибудь заглянул в её окно. Два дня назад ей исполнилось сорок три. У неё не было никакого образования кроме школьного. Она ни дня не работала и очень редко выходила на улицу. А в груди неуёмное желание жить билось со страхом одиночества и желанием включить газ, лечь на кушетку и постараться заснуть.

Организовать похороны оказалось самым простым делом в новой Вериной жизни. Агент из ритуальной службы сам явился в дом, предложил свои услуги, и Вере оставалось только отдать ему отложенные мамой деньги. Как выяснилось позже, переплатила. Ну, и ладно! Сама бы всё равно не справилась.

Сложнее было вычеркнуть маму из памяти. Забывать Вера не хотела, но и помнить оказалось слишком больно. Посмотришь на сиротливо приткнувшиеся в углу прихожей тапочки, и на глаза сами собой набегают непрошеные слёзы. А кружка с незабудками? Зайдёшь в кухню, попадутся на глаза её голубенькие цветочки, и никакой чай в горло не полезет.

Потому Вера и решила избавиться от маминых вещей. Вынесла во двор, расставила в ряд как на рынке. Поколебавшись, написала от руки на альбомном листе «Берите, что хотите! Это бесплатно». К вечеру во дворе ничего не осталось, а Вера с удивлением обнаружила в дверной щели сторублёвую купюру и записку с одним-единственным словом «спасибо». Вот глупая! Вещи можно было продать, а она раздала.

Самым трудным, почти невыполнимым стал поиск работы. Вера долго изучала брошенную в почтовый ящик бесплатную газету с объявлениями и единственное, что смогла отыскать – вакансию продавца в универсаме. Весь следующий день Вера убеждала себя, что быть продавцом несложно и совсем нестрашно. В этой профессии можно найти много хорошего. Наконец-то она научится общаться с людьми, перестанет шарахаться от них, отводить взгляд. Хочешь не хочешь, а придётся здороваться с покупателями, улыбаться и называть цену. Может быть, ей удастся стать такой, как все. Вера думала, что справится с кассой. Чего там справляться? Сиди и сканируй, а умная машина сама посчитает и сообщит, какую сдачу выдать. Ещё нужно будет получить медицинскую книжку. Вера посещала врачей только в раннем детстве, так давно, что уже и не помнила. Мама говорила, что врачи – костоломы и пьяницы, лечат только за деньги и то плохо. Вера побаивалась, вдруг найдут у неё какую-нибудь страшную болезнь, но мысли эти от себя гнала. Ходят же другие люди по больницам, и ничего, не все умирают.

Преисполнившись решимости, Вера отправилась на собеседование. Накануне тщательно вымылась, собрала в высокий пучок длинные начинающие седеть волосы, выстирала и погладила единственный костюм в мелкую клетку. Пиджак экзекуции не перенёс и беспомощно сжался. Вера покрутила его в руках, примерила и осталась довольна эффектом – до стирки он болтался на ней бесформенным мешком. Правда плечи слегка перекосило, а лацканы словно провернули через мясорубку. Под костюм идеально подошла белая блузка с кружевным воротничком. Желтоватые разводы на боках скрыл пиджак, а отсутствующую верхнюю пуговицу заменила крупная чёрная брошь с красными маками.

Образ завершали светло-коричневые чулки (с крохотными затяжками, почти новые) и грубые туфли с бантами на низком квадратном каблуке, больше подходящие молоденькому пажу при королевском дворе, чем грузной сорокатрёхлетней барышне.

Вера повертелась перед зеркалом, мазнула по губам столетней дурно пахнущей помадой и, сложив в узкий лакированный клатч немногочисленные документы, побежала навстречу новой жизни.

Офис сети магазинов располагался в новом серебристо-хрустальном бизнес-центре. Вера никогда не была рядом с ним, только видела издалека возвышающуюся над районом стеклянную башню. Внутри пахло кофе, дорогим парфюмом и выпечкой. Вера растерянно оглянулась. На первом этаже, в глубине притаилось небольшое кафе. «Так вот откуда запах!» – подумала она и успокоилась. Запах еды всегда действовал на неё расслабляюще. В ответ на название фирмы хмурый охранник зевнул, попросил паспорт, а после, нажав кнопку, указал куда-то вдаль и пробормотал: «Третий этаж, до конца».

Вера поехала на лифте. И это было так здорово, потому что лифт был стеклянным, весь, включая пол. Сердце замирало от восторга, и Вера подходила к нужной двери радостная и уверенная, что всё будет хорошо.

В длинном коридоре на кожаных диванах сидели люди. Они обернулись на стук Вериных каблуков, окинули взглядом, кто-то еле слышно хихикнул. «Нервничает», – решила Вера. Она примостилась на краешке дивана, не решаясь спросить, кто последний и что это за очередь. К счастью через пять минут прибежала розовощёкая женщина и на её вопрос, кто последний, все как по команде обернулись и указали на Веру, успевшую к тому времени прочитать висевшую на двери табличку – «Собеседование».

– Значит, хотите у нас работать? – сидевшей напротив девушке на вид было не больше двадцати.

Вера кивнула, мечтая, чтобы пытка поскорее закончилась. В кабинете было нечем дышать, и по её спине струился пот. Вера запоздало подумала, что надо было подушиться перед уходом, от неё же несёт сейчас как от лошади.

– Почему вы хотите работать именно у нас?

Вера сглотнула:

– Я хочу работать в торговле… – робко ответила она.

– Да, но почему именно у нас? – девушка вертела в руке карандаш, что ужасно отвлекало. – Есть много мест, где зарплата выше. Например, ювелирный магазин, магазин одежды, нижнего белья…

Вера вспомнила про свои белые растянутые трусики и бесформенный лифчик. Дышать стало труднее.

– Ну, ладно! Опыта я гляжу у вас нет. Муж, дети?

Вера покачала головой.

– И не было? Странно, почему тогда не работали раньше…

– Мама, – выдавила из себя Вера. – Мама болела…

– Ну, не всю же вашу жизнь она болела.

Вере захотелось бежать, вскочить с этого дурацкого стула, пронестись по ступенькам и не останавливаться до самого дома. Зачем все эти вопросы? Дурацкие анкеты, которые ей дали заполнить? «Кем вы видите себя через пять лет?», «Ваш жизненный девиз», «Ваша жизненная позиция». Её что, в разведку отправляют?

– Всё это замечательно, – девушка откинулась на спинку кресла изучая собеседницу, – но, боюсь, вы не сможете у нас работать. Я же вижу, торговля не ваше. Попытайте счастья на производстве. В ресторан можно пойти, посудомойкой.

– Какой ресторан?

– В какой-нибудь, мало ли ресторанов… да вы не переживайте. Ваши контакты у нас есть, мы вам перезвоним, сообщим о решении.

Вера встала и, как во сне, вышла из кабинета. «Наверное, я килограмм на пять похудела», – подумала она и только на улице вспохватилась, что не написала номера телефона, потому что мобильного у неё не было. Мама говорила: «Опасное излучение». Метнулась было назад, но вспомнила, как внимательно девушка читала её анкету, и всё поняла. Это не её мир. Нечего было и пытаться.

На улице прямо под знаком «Курение запрещено», привалившись к стене, стоял молодой охранник.

– Не взяли? – поинтересовался он.

Вера откинула со лба мокрую чёлку, кивнула.

– Не бери в голову! Не стоят они того! Молоко на губах не обсохло, а строят из себя невесть что! Сидят целыми днями на заднице, кофе хлещут, а от нормальных людей рожи воротят. Ни черта не делают, да и делать ничего не могут, потому что ничего не смыслят в том, что им поручено. Начальству очки втирают! – парень подмигнул, и Вера растаяла. Её восхищали люди, способные непринуждённо ввернуть в речь цитату из любимой книги.

– Сигаретку? – парень протянул ей пачку.

Больше всего на свете Вере хотелось взять сигарету и постоять здесь под запрещающим знаком, разговаривая с этим смешливым и нагловатым парнем. По маминой классификации настоящий альфонс. Но она не курила, потому только махнула рукой и ушла.

Уже дома взглянула на себя в трюмо и устало опустилась на пол. Бледное лицо с красными от жары щеками, мятый костюм, коричневые советского производства чулки, вся в пыльных пятнах лакированная сумочка. Вещи срывались и со злобой запихивались в шкаф, в самый дальний угол, с глаз долой. В дальнем углу обнаружилась мамина шаль, крупной вязки горчичного цвета. Вера разрыдалась, уткнувшись лицом в колючую шерсть.

Если бы мама была рядом! Она бы непременно подсказала, помогла или просто успокоила, сказав, что кругом враги, злые люди. Не нужна Вере никакая работа, проживут на пенсию. Им слава Богу, много не надо. Зачем только она потащилась на это собеседование? Может, и правда стоило послушаться маму, включить газ, лечь на кушетку и постараться заснуть?

Кроме шали в шкафу обнаружилась пачка денег. Бережливая мама не доверяла банкам. Вера вытерла нос, пересчитала тысячные купюры и успокоилась. На первое время хватит. Потом потянула за кончик шали и принялась её распускать. Отыскала крючок и всю ночь вязала из получившейся пряжи длинного тощего зайца. Набила ватой, пришила глаза-пуговицы, вышила нос со ртом, на грудь приколола бант с собственной туфли.

– Вот ты какой, Нафаня! – уже под утро улыбнулась Вера, и заяц отправился жить в кухню на просторный подоконник.

На следующий день Вера отправилась в центр занятости. Женщина в кабинете повертела в руках её документы, отчитала за безделие и долго искала что-то в компьютере. Наконец протянула Вере два направления, по которым Веру впоследствии так и не взяли. Также как и по следующим двум, и по следующим…

Вера получала крохотное пособие, почти не выходила из дома, и в голове её как заклинание стучало: «Включить газ. Лечь на кушетку. Постараться заснуть». Она упорно гнала от себя подобные мысли и принималась мыть свою кухоньку. Потом надевала халат в голубой рубчик и садилась у окна пить чай. Ей мечталось, как кто-нибудь из проходящих мимо повернёт голову, заглянет в окно и удивится чистоте и опрятности её квартиры.

– Какая красивая у вас кухня, – скажет он, – уютная. А заяц-то какой прекрасный.

– Спасибо, – ответит Вера и пригласит незнакомца на чай.

Необязательно, чтобы это был мужчина. Вера давно оставила надежду на любовь и собственную семью. Мама говорила, что не стоит выходить замуж. Мужчины все козлы, изменники и пьяницы. Так чего мучиться?

Народ шёл мимо дома сплошным потоком, но никто никогда не заглядывал в окна. Вера сидела в красивом халате, пила чай и думала, как так произошло, что она оказалась выброшенной из этого мира. Ведь были бунты, крики, угрозы уйти из дома. Мать владела идеальным оружием – больным организмом. Если Вера уйдёт у неё случится инфаркт, инсульт, она умрёт от голода и жажды. И Вера с каждым годом становилась всё тише и тише, впав в конце-концов в состояние полного равнодушия. Только по ночам её посещали странные жаркие желания, в которых стыдно было признаваться даже себе самой. Вскоре и они прошли.

Веру взяли мыть подъезды. На работу она уходила рано утром, возвращалась ещё до полудня. Впереди был целый день, грустный, нудный, одинокий. В один из таких дней Вера решила: Хватит! Топнула ногой, погрозила кулаком кому-то невидимому и решительным шагом двинулась на кухню. Ей не хотелось включать газ, ложиться на кушетку и засыпать. Память ещё сохранила кадры разрушенного взрывом дома. В шкафчике у холодильника лежали мамины таблетки. «Проглочу все до единой!» – решила Вера, перешагивая через порог. И в этот момент её тапочек на оставшейся позади ноге расклеился, раскрыв пасть. Вера зацепилась за порожек и полетела вперёд, приложившись лбом к столешнице.

Лёжа ничком на полу, она подумала о том, что зря бежала, что мамины таблетки давно выброшены, и в доме не найти даже анальгина. Захотелось смеяться, но смех отчего-то не шёл. Вера устроилась поудобней и решила не вставать. Зачем? Ей и так неплохо. Последнее, что пришло ей в голову перед тем, как она потеряла сознание было «Никто так и не посмотрел в моё окно».

Сидевшая у изголовья кровати женщина улыбалась. Вера растерянно заморгала. Кто это? Ангел? А вокруг новая жизнь где-то в параллельной вселенной, где рядом с ней есть человек, готовый заботиться, слушать и понимать.

– Я Ира, – пояснила женщина. – Ира Игнатова из пятого дома. Помнишь? Мне в детстве бабушка всегда косички заплетала, а ленточки всегда разного цвета брала. В одну розовую вплетала, в другую – голубую. Говорила, так красивей.

В памяти ожили картинки. Девочка с длинными светлыми косами бежит по двору.

– Вера! – кричит она, подбегая к дому. – Выходи гулять!

Мама оттесняет Веру от окна, заталкивает в щель между столом и холодильником, приоткрывает форточку и кричит, чтобы девочка перестала хулиганить. Вера видит удивлённый взгляд, слышит своё имя:

– А Вера выйдет?

– Иди отсюда! – повторяет мама. Девочка поворачивается и уходит. За её спиной блестят на солнце банты, голубой и розовый.

– Один раз я тебя даже испугала, вечером, а ты убежала, – продолжила Ира.

Ещё картина. Вере семнадцать. Она спешит домой, задержавшись в магазине. Начинает темнеть, и ей передаётся страх матери, твердившей, что сумерки – любимое время маньяков и прочих тёмных личностей. Вера почти бежит.

– Подожди! – кричит кто-то. Сзади её догоняет девушка с длинными светлыми волосами, собранными в высокий конский хвост. Вера не хочет с ней разговаривать. Она почти во дворе, и мама наверняка смотрит в окно, ждёт её. Если увидит с посторонним, станет ругаться. Вера ускоряется, девушка тоже. Она кричит что-то, но Вера не хочет слушать.

Дома она обнаруживает, что пропала её перчатка, красивая светло-бежевая, отороченная мягким мехом. Обидно до слёз.

– Ты тогда перчатку обронила. Я хотела отдать, а ты убежала.

На следующий день перчатка обнаружилась на придверном коврике. Она лежала на светло-розовой салфетке, а внутрь кто-то вложил маленькую шоколадку «Алёнку». Шоколадку Вера сразу съела, а обёртку потом долго хранила в ящике стола, подальше от мамы.

– Мы с Филипком обычно здесь не ходим, – продолжала Ира. – Просто однажды улицу затопило, мы и отправились в обход. А тут твоё окно и заяц. Он так Филипку понравился, что мы теперь всегда мимо ходим и с зайцем здороваемся.

– Филипок? – удивилась Вера.

– Мой внук.

В кресле сидел мальчик лет четырёх и грыз сушку.

– Привет! – сказал он.

– Привет! – отозвалась Вера.

– Мы сегодня тоже пошли с зайцем поздороваться, смотрим, а там ты лежишь, – объяснила Вера. – Пришлось стекло разбить и залезть. Ты не бойся. У меня у мужа золотые руки. Он завтра тебе новое вставит. Ты лежи. Сейчас скорая приедет.

Врач скорой долго ворчал, хмурился, а под конец пробормотал что-то вроде того, что звонят зря и машину гоняют.

– Порадовался бы, что с человеком всё хорошо, – возмутилась Ира. – Только синяк на лбу.

На следующий день пришёл Ирин муж. Молча вставил новое стекло. Также молча выпил предложенный Верой чай и ушёл.

«Вот и всё, – подумала Вера. – А я даже не знаю, где они живут».

Через неделю в дверь позвонили. На пороге стояла Ира с Филипком.

– Прости, что давно не заходили, – сказала Ира.

– Я болел, – объяснил мальчик и протянул Вере большую обувную коробку. – Тебе подарок.

– Ой, это у меня бабушка вязать любила и после неё столько ниток осталось. Выбрасывать жалко было, они и лежали. А вчера я вспомнила про зайца и подумала, что ты вязать любишь. Вот мы с Филипком и решили их тебе подарить.

Вера взяла коробку, выбрала из неё самые красивые нитки и связала из них зайчиху и пару маленьких зайчат. Посадила их на подоконник рядом с зайцем. Ведь никто не должен быть один. Правда?

А сама Вера только училась жить. Разговаривать по мобильному с Ирой, гулять по парку, собирать с Филипком яркие кленовые листья и просто быть счастливой.

– Мы сами творим свой собственный ад, – сказал мой попутчик, поворачиваясь к окну.

Трое суток пути позади, впереди почти столько же. Душная клейкая атмосфера купе одуряет, клонит в сон. На раскрытой книге невозможно сосредоточиться, мелькающие за окном виды утомляют до тошноты, болит спина, жутко чешется тело. Кажется, будто оно покрыто жирной несмываемой слизью.

Наконец, поезд тормозит у потрёпанного временем вокзала. Название города изувечено местными любителями граффити так, что его невозможно прочесть. Стоянка – сорок минут. Выбегаешь на улицу, задыхаясь от свежего воздуха. Теперь уже никакая сила не затащит обратно в вагон. Решено! Остаюсь здесь! Навсегда! Но через сорок минут всё то же купе, тот же спёртый воздух и надоедливый попутчик, любитель поговорить.

– Уже давно меня мучает одно странное чувство, – рассказывает Сергей Александрович. – Ему трудно дать название, ещё труднее описать. Это не грусть, хотя очень похоже… – он задумывается.

– Вы учитель? – спрашиваю я.

– Что? – Сергей Александрович вздрагивает, возвращаясь в реальность. – Ах, да… конечно, учитель, уже тридцать лет. А как вы угадали?

– У вас красивые ухоженные руки, – улыбаюсь я, – и правильная речь. А ещё у вас нет денег, чтобы лететь на самолёте, а не трястись в этой железной коробке.

– Ну да, ну да, – бормочет он. – это чувство, о котором я говорил…

Ненавижу выслушивать чужие жалобы.

– И кому, в сущности, открыться? – продолжает Сергей Александрович. – Друзьям и коллегам? А как потом общаться после всех откровений, как в глаза смотреть? Пойти к священнику? Но и так заранее известно, что он скажет: молись, сын мой. Есть ещё психологи. Вот только разве можно говорить с человеком, который берёт за это деньги? Так что остаётесь вы, – он улыбнулся, – не думаю, что судьба сведёт нас снова. Впрочем, вы ведь тоже можете поделиться наболевшим. Услуга за услугу, если можно так выразиться.

Я покачала головой:

– У меня нет наболевшего.

– Счастливая… впрочем, вы ещё так молоды… – он снова погрузился в раздумье, – я в вашем возрасте как раз женился. Её звали Марина, мы учились на одном курсе, в разных группах, правда. Не могу сказать, чем она меня зацепила, такая обыкновенная, маленькая, худенькая девочка. Детдомовка. Родители погибли много лет назад, родственников не осталось. Обыкновенная… но что-то в ней всё-таки было, что-то неуловимое, что невозможно выразить словами, а можно только почувствовать.

Мы жили в Ленинграде, в студенческом общежитии, потом получили комнату в комунальной квартире. Высоченные потолки, лепнина, вид из окна потрясающий. Вы бывали когда-нибудь в Ленинграде, извините, в Санкт-Петербурге? На самом деле, этот город всего лишь красивая обманка. Стоит свернуть с главной улицы и тут же на тебя наваливается грязь, сырость, облезлые стены… Но вид из окна! Какой потрясающий воображение вид!

Верите ли вы в знаки? Я имею в виду те, что предсказывают будущее. Не верите. Я тоже когда-то не верил.

Однажды, в то время я был аспирантом, мне в руки совершенно случайно попала тоненькая брошюрка, рассказывающая об умственно отсталых детях. Ради интереса я пролистал её страницы, зацепившись за слово, которое мы так часто произносим, не подозревая об его истинном значении.

«Идиоты – прочитал я – это глубоко умственно отсталые дети. Мышление таких детей практически полностью неразвито, возможна избирательная привязанность к близким взрослым. Обычно они не овладевают даже элементарными навыками самообслуживания. Их общее количество – примерно пять процентов от всех умственно отсталых детей».

Удивляетесь, зачем я выучил наизусть этот текст? Да ведь я читал его потом десятки раз в разных изданиях, и везде одно и то же. Эти дети никому не нужны. Самое большое, что они заслужили – пять строчек в медицинском справочнике. Почему я так заинтересовался этой темой? Ах, да! Я ведь не дорассказал вам про знак. Самое страшное состояло в том, что через несколько месяцев у нас с Мариной родился именно такой ребёнок.

Понимаете, у нас! У двух здоровых, ведущих правильный образ жизни молодых людей! Как? Зачем? Почему? Я сходил с ума, задавая себе вопросы, на которые невозможно ответить. Одно мне было ясно: ребёнка следует отдать в специализированное учреждение, забыть всё словно страшный сон и попытаться жить дальше. Это было ясно мне, врачам, нашим друзьям и сослуживцам, всем кроме Марины. Она категорически отказывалась с ним расставаться. Никакие уговоры на неё не действовали. В конце-концов я пошёл на крайние меры. «Выбирай – сказал я, – или я, или этот ребёнок». Марина не задумавшись ни на минуту, сказала, что никого не держит. Я собрал вещи и переехал в общежитие.

Я не видел её шесть лет. Один наш общий знакомый сказал мне, что ребёнок умер, и я решил попробовать начать всё сначала.

Она открыла мне дверь, ещё более худая, чем прежде, измождённая, в чёрном платке.

– Зачем ты пришёл? – спросила она, будто не удивившись.

– Я соскучился.

– Через шесть лет?

Я молчал, думая про себя, каким же нужно быть дураком, чтобы притащиться к ней просто так, не купив даже хиленькой гвоздички.

– Пашка Репин сказал, что ты женат, – продолжала Марина.

– Уже нет.

– Что так? – на её губах заиграла усмешка.

– Не сошлись характерами.

– Это не ответ. Так всегда говорят, когда хотят скрыть истинную причину.

– Истинная причина в том, что я всегда любил только тебя.

Марина стояла, прикусив губу, словно не зная, что сказать.

– А помнишь, – её лицо побледнело, – нашу свадьбу. Ты сказал тогда, что готов прожить со мной всю жизнь в горе и в радости, – она задрожала – в горе и в радости…

Марина закрыло лицо руками и расхохоталась.

– В горе и в радости, в горе и в радости… – повторяла она, трясясь от хохота.

– Сумасшедшая! – я схватил её за плечи. Внезапно она успокоилась.

– Убирайся! – процедила сквозь зубы. – Прочь! Всё разбито, растоптано! Теперь не склеишь! Катись к чёрту! – и швырнула в меня лежавший в коридоре зонтик.

– В тот день, – продолжал мой попутчик, – я видел её в последний раз. У меня почти получилось её забыть. Я жил, ни о чём особенно не тревожась, сходился и расходился с женщинами… но пять лет назад что-то надломилось в моей душе. Конечно, это произошло не в один миг, но сам момент надлома я помню как сейчас.

Я вернулся вечером из школы, открыл дверь квартиры, и на меня опрокинулась чёрная непроницаемая темнота, немая… ничто, пустота, вакуум… ей невозможно подобрать названия. Я понял, что остался совсем один.

С тех пор и грызёт меня одиночество, не оставляет в покое. С утра до вечера я сижу в школе, домой прихожу только ночевать. Летом работаю в детском лагере да езжу иногда во Владивосток к брату. Вы и представить себе не можете, какую боль доставляют мне эти поездки! Мы ведь, по сути, давно чужие. У Володи семья: дети, внуки. Закон сохранения энергии: если у меня тишина, то у него – переизбыток звука.

Володя, он другой. Он тот, кого я так люблю обличать на своих уроках и кого я называю мещанами, вкладывая в это слово негативный смысл. Он твёрдо стоит на земле. Так твёрдо, что кажется, будто врос в неё по колено. Не читает книг, презрителен к искусству. Его не гложут муки совести, он всегда знает, как следует жить. Все разговоры в его доме вертятся вокруг обыденных мелочей, не приподнимаясь над действительностью. Я там на положении бедного родственника, несчастного дядюшки, которого достоин лишь жалости.

Зачем я туда езжу? Не знаю… родная кровь всё-таки…

А, впрочем, я сбился, я не о том хотел рассказать…

Тогда, пять лет назад, я решил снова отыскать Марину. Поехал к дому, где она жила раньше. Глупо. За столько лет она легко могла переехать. Дверь мне никто не открыл. Спускавшаяся с верхнего этажа старушка пробуравила меня подозрительным взглядом:

– Чего трезвоните? – крикнула она. – Уехали хозяева. Сейчас милицию вызову!

Я ответил, что ищу женщину, жившую здесь много лет назад. Старуха заохала, приложив ладони ко рту, и сказала, что Марина давно погибла, выпав из окна.

– Говорят, окно мыла и не удержалась. Только мы-то все знаем, – старуха понизила голос, – выбросили её или сама выпрыгнула. Знаете почему? – и добавила с торжествующим видом – При ней ведь никакой тряпки не нашли! И тазика с водой тоже не было!

Знаете, что возникло в тот момент в моей душе? Огромное чувство вины, от которого невозможно избавиться. Конечно, она сама… а я, словно толкал её в спину…

Поймите, ведь у неё никого не было на всём белом свете. Я после разузнал, что последние годы своей жизни Марина прожила очень замкнуто, ни с кем не общалась. Наши общие друзья, однокурсники считали её сумасшедшей. И никому не приходило в голову, что ей нужно всего лишь немного любви и участия. Я ведь и сам поощрял подобное отношение. Думал, от безысходности она вернётся ко мне. Не вернулась…

По стеклу прочертили причудливый рисунок струи дождя. Молчание. Погруженность каждого в свои мысли породила неловкость.

– А в Москве, наверное, ещё утро, – произнесла я для того только, чтобы что-то сказать.

– Да, – отозвался Сергей Александрович, – там сейчас одиннадцать? Или десять?

И мы принялись вычислять разницу во времени.

Снег этой весной и сойти-то толком не успел, а в доме напротив уже засуетились. С крыльца своего дома Игорь наблюдал за тем, как выходит на улицу Татьяна, прилаживает к стене хлипкую деревянную лестницу и, забравшись на верхнюю ступеньку, начинает водить по стеклу смоченной в воде тряпкой. Дочка ее, нелюдимая и словно немая, держит в руках таз с теплой водой.

Пестрым Татьяниным халатом играет ветер, приподнимая подол и оголяя стройные ноги еще не старой женщины. -Холодно сегодня! – кричит Игорь на другую сторону улицы. Девочка бросает на него недовольный взгляд, а Татьяна, обернувшись, улыбается: -Так ведь Пасха скоро, – отвечает она на незаданный вопрос, – как на Пасху-то с грязными окнами? Да помнит он все, помнит. Через неделю – Вербное, потом – Пасха, а еще через неделю – Красная горка. Ну, а после – его дни, его работа, его предназначение. Не знает, дуреха, что по ней, по ее будничным привычкам меряет он свою жизнь. Что не доверяет давно календарям, а только ей одной. И мысли все о ней, ей душа заполнена. А у нее свое, сокровенное. «Сумасшедшая», – говорят в деревне, пальцем у виска крутят, обходят стороной. И только Игорь понимает. Потому что сам такой, «сумасшедший». А, может, потому, что любит. Вот Лена его, совсем другая была. Городская, гордая. На огород ни шагу и в доме лишний раз не приберется. Разве что готовила так, что пальчики оближешь. Книги любила очень. Сядет у окна, раскроет томик и до самого вечера листает страницы. А он смотрит на ее тонкий профиль, на непослушные темные кудри и кажется ему, что век готов любоваться. Но в душе-то всё равно Татьяна. Навеки поселилась. Только что он мог сделать, если она Витальку, друга его, выбрала? Теперь вот и Лена на деревенском кладбище покоится, и Виталька пропал ещё во вторую чеченскую. Кажется, ничего не мешает. Да только ждёт Татьяна. Похоронки ведь не было. Потому и сумасшедшая. Никто в деревне не понимает. А Игорь понял. И ещё больше полюбил. Она ведь ни с кем, хотя претендентов косой коси. Татьяна-то красавица. А она всех женихов спровадила, взяла в детском доме девочку и так и живет с дочкой вдвоём, особняком от всех. Разве что к Игорю прибегает, если беда какая приключается. Шесть лет назад ввалилась в дом, натащила снегу, задыхается. -Там ребятишки в интернате мёрзнут. Дров у них совсем мало. Да и толку нет от тех дров – в стенах щели с руку. Всё насквозь промёрзло! Собрали тогда народ, пошли всей толпой. Решили ребят по домам разобрать, пока морозы не стихнут. -А Вы это с какой целью детей к себе заманить хотите? – директор в валенках, в тулупе, шалью замотана. Лицо синее. Видно и сама мучается. – У нас всё хорошо. А что прохладно, так зима на дворе. -Зинаида Юрьевна, – вышел вперёд Игорь. – Зачем врать, сами озябли. Ничего мы ребятишкам не сделаем. Поживут в домашнем тепле, отогреются. Кому ж хуже? -Ничего не знаю. У меня инструкции, – Зинаида закашлялась. – Не положено просто так в чужие руки… а за Вами, Игорь я давно присматриваю. Любите Вы ребятишек. Только вот какой любовью ещё не известно. Времена сейчас страшные, а в вашем сарае им словно мёдом намазано. Чем интересно Вы там занимаетесь? Игорь даже покраснел от возмущения. -Да они там вещички разные мастерят! Из дерева, веток, хлама ненужного, – не выдержала Татьяна. – Всё интересней, чем по улице шляться! -А Павликом зачем интересовались? -Усыновить хотел, – вздохнул Игорь. – Очень он мне приглянулся. -Приглянулся он ему! – усмехнулась Зинаида. – Ты женись сначала, дом обустрой. -Татьяне же отдали девочку. -Татьяна – женщина приличная. А у тебя неизвестно какие наклонности! Так и ушли ни с чем. Ещё две недели стояли морозы, крепче прежнего. Расширили они кладбище. На семь детских могилок. Среди них – Павлик. А в которой не поймешь. Кресты расшатаны, имена на табличках небрежно написаны, полустерты. Игорь как увидел эти могилки, рассердился. Переделал кресты, расшифровал надписи. Потом пошёл по кладбищу и столько заброшенных холмиков отыскал, что в душе похолодело. «И меня также забудут, – пронеслось в голове, – затопчут последнюю память. Будто и не жил вовсе». С тех пор и началась его работа. Каждый год – ставить кресты, поправлять памятники, полоть траву, красить оградки. За всех. За тех, кто не смог придти, потому что сам лежал неподалеку, за тех, кто не захотел, увлекшись суетой жизни и вычеркнув из памяти усопшего. За всех людей на земле, ведь каждый однажды ощутил боль потери. А главное – за себя. Ведь не смог бы спокойно жить, зная, что столько душ позабыто-позаброшено. Татьяна разделалась наконец с окнами, присела на лавку. -Холодно, – кричит Игорь. – Застудишься! Машет рукой, отстань. -Чего весёлая такая? -«Время» смотрел вчера? -Ну, смотрел. -Там сюжет был про одного парня. Он двадцать лет в плену провёл. -Ну, и что? -Так Витальки-то всего пятнадцать лет нет. Может, вернётся? Игорь промолчал. Подумал только о том, что придётся в город ехать. Краски на самом донышке, да цветов прикупить бумажных. Да ещё Марье Николавне цепь новую на оградку. Дел невпроворот. Махнул рукой Татьяне, домой отправился. А пока шёл, то думал, что жив Виталька, и Павлик жив, и старая Марья Ивановна, и неизвестные под покосившимися памятниками. Все они живы, пока про них помнят. А если вдруг забудут, то всегда есть он, Игорь. Один за всех.

Утро выдалось хорошее, светлое. А вот ночь не удалась. Не мог спать. Болела несуществующая правая нога. Фантомная боль, так, кажется называют. Собираюсь на работу.

– В холодильнике, контейнер, хлеб возьми, – бормочет во сне жена, переворачиваясь на другой бок. Одеяло сползло. Накрываю.

Не мастер я писать. Да и не любитель. Это всё для умственной работы. Говорят, помогает. Если какой умственной работой заниматься, никакой маразм не страшен. Мозги как мышцы тренировать надо.

Жена не понимает. Она думает, что у меня уже маразм наступил. В неполные пятьдесят семь! Потому что я обычно занимаюсь тем, что другим даже в голову прийти не может. Вот дневник взялся писать. А ещё я люблю читать. Особенно на немецком. Сядешь, раскроешь книгу, словарь. Тихо. Спокойно. Словно ворожбой какой занимаешься.

Жена не верит. Думает, я притворяюсь, а на самом деле ничего из написанного не понимаю.

– Что ж ты переводчиком не пошёл работать! – кричит она. – Сейчас бы как сыр в масле катались.

Я объяснял: я ведь только читаю и очень медленно. Мне ведь сам процесс нравится. Сын понимает.

– Что ты всё листаешь туда-сюда! – сказал он как-то и установил на мой телефон электронный словарь. Удобно. Но в бумажном всё же интересней копаться.

Вы не подумайте. Я ведь всё могу: и гвоздь забить и кран поменять. Ремонт весь своими руками сделал. А книги так, в свободное время.

На работе считают, что я туповат. Это неправда. Просто я плохо слышу. Или слышу, но совсем не то. Ещё я не умею правильно предложения строить. Все слова у меня в голове путаются и в беспорядке потом выскакивают наружу. Я поэтому писать и начал может, хоть как-то научусь их друг за другом ставить. Хотя писать это не то, что говорить. Да и поздно мне уже, наверное.

На работу еду на метро. Три остановки. Ходить тяжеловато. Я когда устраивался, меня менеджер по кадрам долго брать не хотел.

– Учтите, – твердил он. – У нас работа стоячая. Сидеть нельзя. Сможете?

– Смогу.

– А что с ногой?

– Электричка. Несчастный случай.

– Выпить любите? – менеджер так и впился в меня своими глазками. Они у него противные.

– Почему выпить? – я расстерялся. Под электричку что, только пьяные попадают? – я никогда…

– Знаем мы вас, – вздохнул. – Точно весь день стоять сможете?

– Смогу!

– Хорошо. Только не афишируйте. У нас особые покупатели.

Вот так меня и взяли. Если бы мой покойный отец знал, где я работаю, со стыда бы умер. А я ничего. Абстрагируюсь. Будто это не я.

Раньше я был строителем. А после того, как ногу потерял, пришлось новое место подыскивать. Только кому я нужен! А здесь ничего. Здесь всё равно. Главное, чтобы работал и не афишировал. Да и зарплата побольше чем у многих. А у меня сын на третьем курсе. Жена не работает. У неё ноги больные и сердце пошаливает. Куда ей.

– У тебя работа не бей лежачего! – говорит она. Стоишь целый день, ничего не делаешь! Мог бы подработку взять в выходные. За институт чем платить? А за квартиру?

Не могу я подрабатывать. Сил нет. Это только кажется, что просто. А для меня мука-мученическая. Хорошо ещё, что протез у меня дорогой хороший.

Жена, правда, опять ругается:

– Куча денег в никуда! На старом не проходишь?

Как ей объяснишь? Она иногда так говорит, будто я сам под ту электричку бросился.

Я же не написал ещё, где работаю! В магазине. Элитном. В том самом, в котором батон хлеба из ларька за углом за 28 рублей за сотню продают, потому что он экологически чистый.

У нас всё как устроено: за кассой сидит кассир, рядом ещё двое. Один из тележки продукты достаёт, другой в пакеты упаковывает. Наши покупатели – люди особые, им лишние телодвижения не по статусу производить.

Сначала я работал тем вторым, который упаковывает. Потом прибежал управляющий, раскричался.

– Да он же грохнется тут со своей ногой! Сажайте его на кассу!

Я сел. Только опять все недовольны. Я медленно работаю. Зато каждый вечер всё копеечка в копеечку. Очередей у нас не бывает. Только всё равно нужно поторапливаться, у наших покупателей время – деньги. А я человек маленький. Ещё и вид порчу. Директор хочет, чтобы кассирши молодые и красивые были. Только молодые и красивые другим на жизнь зарабатывают.

Всё-таки нашлось несколько, и меня перевели на кухню. Теперь сижу на стуле ровно, чищу и режу овощи для салата и никого своим лицом не смущаю.

Вчера со мной интересный случай произошёл. В конце рабочего дня пришла девушка, красивая ухоженная. Бродила-бродила по залу, выискивала что-то. Ничего не нашла, убежала. Я к тому времени домой собрался, вышел на улицу. Стою, дышу свежим воздухом. Надышался, поковылял к метро.

Вдруг слышу: машина тормозит, и кто-то меня окрикивает. Та самая девушка.

– Садитесь! – кричит. – Я подвезу.

Машина у неё дорогущая, мне на такую всю жизнь работать. Да и незнакомы мы совсем.

– Садитесь! Садитесь! – повторяет она. – Вы с сумками и хромаете. У вас нога болит?

– Нет у меня ноги, – говорю.

– Тем более садитесь. Вы где живёте?

В общем, влез я кое-как в эту машину. Шофёр на меня глазами зыркнул, недовольно так. Ну, думаю, ждёт тебя сегодня приключение. Маленькое, но своё. Я очень люблю, когда в жизни что-то случается, сбивает с проторенного пути. Как сейчас.

Девушку звали Мира. Полностью Мирослава.

– Красивое имя, – сказал я. Она фыркнула:

– Дурацкое!

Мы помолчали.

– Вы ногу на войне потеряли? – спросила Мира.

– На какой ещё войне?

– Ну… этой с Гитлером, или ещё какой…

Я засмеялся:

– Сколько же мне лет по-вашему?

– Не знаю… лет шестьдесят… – девушка повертела в руках золотой кулончик в виде рыбки.

– А война когда закончилась?

Она засмеялась:

– Прямо как на экзамене. Так на войне или нет?

И я рассказал ей правду. Как шёл усталый после работы, как подошёл к краю платформы, как закружилась голова и как упал под колёса электрички. Чудом жив остался.

Мира расстроилась.

– Мне вас так жалко! – сказала она. – Зачем вы ездили на электричке. Вы должны были вызвать такси или купить себе машину.

– У меня не было на это денег.

– Почему? Вы плохо работали?

– Хорошо. Просто зарплата была маленькой.

– Нужно было найти другую работу!

Смешная, странная. Незнакомая с жизнью. Наивная.

– Вам скучно живётся? – вдруг спросила она.

– По разному.

– А мне почти всегда скучно. Что вы делаете, когда скучно?

Я подумал.

– Читаю или мастерю что-нибудь.

– Читать неинтересно, – вздохнула Мира. – А мастерить я не умею.

– А вы попробуйте, – предложил я. – У меня жена, например, бисером вышивает. Красиво очень.

Девушка замерла, а потом вдруг засмеялась:

– Я что бабка старая?

– Ну, не знаю, – я пожал плечами. – У меня сын по клубам разным ходит, в спортзал…

– Это и я хожу. Надоело!

Несколько минут мы ехали молча.

– А я знаете, что придумала? – Мира улыбнулась. – Ищу что-нибудь редкое.

– Что например?

– Вещи какие-нибудь, еду…

– Еду?

– Ну, да. То, что трудно найти. А я нахожу и покупаю! Вот!

– Это всё, наверное, очень дорого?

– Ну, и ладно! Зато не скучно.

Дальше мы ехали молча. Я сидел и думал о том, какая она несчастная, эта девочка. Если единственное её развлечение – покупать. Разве можно жить только беря и ничего не отдавая взамен.

– Может, вам денег дать? – спросила Мира, когда машина остановилась у моего дома.

– Не надо, – я засмеялся. – Мне хватает.

– Правда? – удивилась она. – Ну, как хотите. Удачи!

– Удачи! – сказал я и направился к подъезду.

Иногда я думаю о том, что неплохо бы иногда помалкивать. Утром рассказал жене про Миру, сказал, что мне её жалко. В ответ получил целую речь.

– Жалко её! – бушевала жена. – А меня тебе не жалко? А сына не жалко? Гроши считаем! Бедная-несчастная! Рассекает на машине с шофёром! Зажралась! Деньги девать некуда! А ты мог бы и взять, не переломился бы! Ты человек маленький. Бери, когда дают и не выступай лишний раз.

– Людочка, – я подошёл к ней, обнял. – Прости меня, пожалуйста.

Она расстерялась.

– Ты чего?

– Я ничего. У тебя сердце больное. Тебе нельзя волноваться.

Теперь я решил ничего ей больше не рассказывать, не расстраивать. Я и один всё переживу: и фантомные боли, и презрительный взгляд директора, и жалость к незнакомой девушке… я человек маленький, незначительный. С меня не убудет.

Звали его Сева, но односельчане называли дурачком. Да и как иначе, если ходит он по селу, никуда не торопится, никуда не рвётся. Другие мечтали выбраться, зацепиться в городе, чем больше город, тем лучше. Они учились, строили кое-какую карьеру. А те, кому не удавалось уехать, грели себя мыслью, что они всё-таки пытались изменить свою жизнь, а не сидели на пятой точке ровно.

Сева умом не блистал, но и инертностью не отличался. Перестроил деревянный родительский дом, завёл скотину да выращивал на огороде разные овощи. Был он молчалив и нелюдим. Кроме как с мамой ни с кем и не общался. Были у него романы, краткосрочные и не обременяющие. Каждую женщину Сева называл любимой, надеялся на крепкий брак и большую семью со множеством детишек, но каждый раз оставался наедине с мамой. Не помогало ни крепкое хозяйство, ни безупречный образ жизни. Никогда Сева не курил и не пробовал спиртного. Но он не мог дать всем этим женщинам того, чего они желали. А именно – возможность посмотреть большой мир и зажить той жизнью, какой им хочется, но которую они сами не могли себе обеспечить. Они уезжали, находили богатых и не очень мужей и забывали про непутёвого Севу, оставшегося в селе «крутить хвосты коровам», как презрительно отзывались они о занятиях своего бывшего любовника.

Мать Севу ругала, называла балбесом, лупила свёрнутым в жгут полотенцем. Больше всего она нервничала, когда тот, закончив хлопотать по хозяйству, собирал небольшой рюкзак и оправлялся за три километра от деревни в заброшенный военный городок. Там, в покинутой пятиэтажке он оборудовал собственное жилище, свободное от косых взглядов и вечных материнских попрёков. Место, где он, пусть недолго, но чувствовал себя свободным. Но не это оглушающее чувство свободы манило Севу в старые казармы. Его увлекала придуманная им самим игра. Он представлял себя сторожем заросшего травой аэродрома, ответственным за содержание взлётно-посадочной полосы, человеком нужным и даже необходимым. Потому и пропалывал пробивавшуюся сквозь асфальт траву, летом подметал, а зимой очищал от снега уходящую в даль полосу.

Как-то вечером обнаружил Сева в своём жилье двух непрошеных гостей, парня и девушку. Девушка, маленькая и худенькая, жалась к стенке, опустив глаза и смущаясь. Парень оказался более разговорчив. Он назвал своё имя, Андрей. Представил спутницу, Полину. Сказал, что воспитывались они вместе в детском доме, полюбили друг друга, а когда пришла пора выпуска, оказалось, что нет у них жилья и идти им некуда. Андрея мать подбросила в дом малютки и имя её неизвестно. А дом Полины сгорел, когда пьяный отчим заснул с непотушенной сигаретой. Им обоим положено жильё. Андрей ходил в администрацию, а там руками разводят. Мол, рады, да нет в наличии свободных квартир. Может, комната? И комнат нет в подведомственном районе.

Махнул Сева рукой: «Живите!» Не моё это хозяйство. Так, захожу иногда, отдыхаю. Полина сразу быт обустраивать начала, на полу пёстрый коврик расстелила. В узкий, оставшийся после прежних хозяев, шкаф две чашки и пару тарелок поставила. Здесь же уместились и кастрюля со сковородкой, ложки и вилки. Вот и весь нехитрый скарб молодой семьи.

Андрей прибился к строительной бригаде, колесящей по округе в поисках заработка. Он считался в ней кем-то вроде мальчика на побегушках, «принеси-подай» и больших денег не зарабатывал. Только не было для него другой работы, тем более без регистрации. В свободное время обивал Андрей пороги администрации, всё бестолку. Нет жилья и не предвидится.

Мать Севы как про новых жильцов узнала, не поленилась, накинула старенькое пальто, сунула ноги в обрезанные валенки и поковыляла к военному городку. Там всплеснула руками, заохала: где это видано, чтобы люди в таких условиях жили, чай не средневековье. Да и морозы того и гляди грянут, а у молодых печечка крохотная. Что такой согреешь? Поворчала мать, отхлестал сына попавшейся под руку веткой за недомыслие, завязала в узелок вещи и забрала ребят с собой.

Сева с Андреем привели в порядок сарайчик в огороде, утеплили стены, сложили печку, кривобокую, но надёжную. «Тут живите!» – скомандовала мать Севы. Полина расплакалась. Что с неё взять, девчонка совсем. Подбежала обниматься, а Нине Ивановне нежности ни к чему, отталкивает. Выдумали тоже! «Спасибо»! Было бы за что! За сараюшку неиспользуемую да за ремонт копеечный!

А Сева всё на аэродром ходит.

– Зачем? – спросил как-то Андрей.

– Надо, – ответил Сева. – Зачем-то же его строили. Нехорошо бросать.

Смотрят односельчане на Севу, смеются. А Андрей подумал-подумал и пошёл как-то с ним вместе. Гребут они снег, расчищают полосу. Андрей всё понять пытается, чем притягивает друга это покинутое место.

Останавливается Сева, поднимает глаза в сияющее от солнечного света небо и говорит:

– Красиво как.

Андрей тоже наверх смотрит. Небо чистое-чистое, а далеко в вышине птица-самолёт движется. От серебристого бока яркий луч отражается. Никогда Андрей самолёта вблизи не видел, только так в небе. И Сева не видел, и Нина Ивановна, и никто в селе. А уж лететь на нём – несбыточная, почти невозможная мечта.

В январе, сразу после нового года, Полина сообщила, что ждёт ребёнка. Андрей нахмурился, понимая, как тяжело теперь придётся, но конечно же очень обрадовался. Сева тоже обрадовался, едва ли не больше отца. Нина Ивановна поворчала для проформы, а после сказала, что глупости всё и в войну рожали. Справятся. А односельчане снова косточки перемывают: молодые совсем, без собственного жилья, без работы постоянной и без каких-либо надежд на будущее. Вырастет очередной голодранец. Будто их и так не хватает! Скорее уж чудо произойдёт в их глухом месте, чем выйдет из этой семьи что-то хорошее.

Чудо произошло третьего февраля. Потемнело небо, загудело. Соскочила с печи Нина Ивановна, перекрестилась и на улицу выскочила. Снаружи уже всё село собралось. Кричат, в небо пальцами тычут, а там – самолёт. Низко-низко летит и всё больше и больше снижается.. Прямо к старому аэродрому направляется. А люди следом бегут. Впереди – Сева с лопатой, позади – Нина Ивановна с соседкой ковыляют, друг друга поддерживают.

В чём же чудо? В том, что экипаж борта вспомнил о заброшенной взлётно-посадочной полосе на окраине леса. В том, что сумел посадить самолёт с неработающим двигателем и что Сева, прозванный дурачком, каждый день следил за аэродромом и расчищал снег.

И вот он стоит в стороне от односельчан и улыбается. Радуется не тому, что в итоге оказался прав, а тому, что приземлился самолёт точно на полосу, лишь чуть-чуть прокатившись вперёд и уткнувшись носом в наметённый сугроб. Тому, что не случилось самого страшного, катастрофы, и видится ему в этом не собственная заслуга, а нечто огромное и сверхъестественное. Не знает он, как и многие стоящие рядом, что чудеса делают сами люди. Иногда даже не подозревая об этом.

Когда объявляют минуту молчания, и бесстрастно отсчитывают секунды, у Андрея Павловича внутри все сжимается. Он представляет себе всех исчезнувших в вязком беспощадном круговороте. Словно наяву проходит перед его глазами нескончаемая колонна из двадцати семи миллионов погибших в той Великой войне и сотни тысяч жертв войн последующих, необъявленных и забытых.

И тогда он плачет… слезы струятся по его щекам, но ему не стыдно.

– Дедушка! – какой-то мальчик дергает его за рукав, – у Вас кто-то погиб, да?

Старик качает головой.

– Совсем никто?

– Я сирота, – объяснил Андрей Павлович, – когда началась война, жил в детском доме.

– А что ж Вы тогда плачете? – удивляется мальчик. – Это же День Победы! Веселый праздник!

– Почему веселый?

– Ну, как же… цирк приехал, карусели на площади, а вечером такой салют забабахают. И, вообще, мы же победили!

– Но они-то погибли, – старик смотрит на румяное счастливое личико. Мальчишке лет двенадцать. В левой руке пара кроваво-красных гвоздик, в правой – розоватый ком сахарной ваты на длинной ножке.

– Двадцать семь миллионов… тысяча таких городов как наш…

– Так они ж Вам никто! – смеется мальчик и, заметив в толпе своего товарища, кричит через всю площадь:

– Лёха, дуй сюда! Здесь офигительное мороженое…

В квартире пусто. Андрей Павлович присел в прихожей на низкий обитый красной тканью пуф. Бросил взгляд на часы – половина третьего. Сын обещал быть в четыре. Старик прикрыл глаза, прислонился к стене, задремал.

Раньше они всегда отмечали этот праздник. Маша застилала стол белоснежной накрахмаленной скатертью. В центре – неизменный букет тюльпанов, бутылка хорошего вина.

Телефонный звонок прервал его сновидения. Андрей Павлович вскочил, скользнув взглядом по часам – без пяти пять, схватил трубку.

– Сыночек, Павлик, ждешь? – забормотал он, тяжело дыша. – Заснул, дурак старый, не слышал. Ты где? У подъезда?

– Да нет. Мы на даче.

– На даче? Да как же на даче?

– Отдыхаем, – вдалеке слышались голоса, играла музыка. – Я подумал, чего тебя в такую даль тащить. В твоем возрасте нужно дома сидеть, телевизор смотреть.

– А праздник как же… – старик почувствовал себя обманутым.

– Дался он тебе, – сын помолчал. – Да и не ветеран ты вовсе.

– Сынок, я вот что тебе хотел сказать…

– Потом, потом. Через неделю приеду, все и расскажешь.

– Да как же… – Андрей Павлович прижал трубку еще сильнее к уху, – сынок…

Но ответом ему были только гудки.

Вечером, когда все речи были сказаны, когда отгрохотал пестрый салют, а любимый фильм Андрея Павловича уже подошел к концу, старик вышел на балкон. Внизу горланила песни кучка пьяных подростков.

– Ребята, – крикнул Андрей Павлович, – вы бы потише, спят люди.

– А тебе чего не спится, хрен старый! – длинноволосый парень швырнул в его сторону пустую бутылку.

– Дедушка, иди к своей бабушке! – это уже женский голос.

– Нет больше моей бабушки, умерла.

– Туда тебе и дорога!

Андрей Павлович вернулся в комнату, постелил постель, вытянулся под одеялом. Не спалось. Вдалеке грохотала музыка.

«Нет больше моей бабушки. Туда тебе и дорога», – вертелось в голове.

«Может, и правда пора?» – подумал старик. Поднялся, прошлепал босыми ногами до коридора, снял трубку.

– Слушаю, – ответил сонный голос Павла.

– Сынок, – начал Андрей Павлович, – сынок, ты только не ругайся…

– Отец, ну что это такое? Совсем из ума выжил? Мне на работу завтра!

– Я ничего, я так просто… а ты точно в субботу приедешь?

– Точно. Что еще?

Старик задумался:

– Спокойной ночи, сынок. И еще… я очень тебя люблю. Ты меня слышишь?

Но ответом ему были гудки.

Уже несколько лет ходят по электричкам два старика. Один, высокий и крепкий, виртуозно играет на баяне. Другой, совсем дряхлый, едва передвигающий ноги, поёт. Его звонкий и чистый почти юношеский голос резко контрастирует с редкими седыми волосами, увядшей кожей и чуть согнутой спиной.

«Через сотни лет, через тысячи не покинь меня, не покинь меня, не покинь…» – поёт он.

– Ерунда какая! – возмущается сидящий рядом со мной мужчина. Ему около шестидесяти, он читает книгу «Об истинной вере» и, как и все адепты многочисленных сект, считает свои слова истиной в последней инстанции.

– Как может человек его возраста петь о любви? – продолжает он. – И, вообще, знает ли он, что такое любовь? Сомневаюсь.

– Вы думаете, что нельзя любить в восемьдесят лет? – спрашиваю я.

– Конечно, нельзя! – мой невольный собеседник от волнения даже подскакивает. – Физиология не позволит.

– По-вашему, существует только физическое влечение?

– Между людьми да. А вот истинная любовь, чистая и безгрешная – это любовь бога. Кстати, рекомендую почитать на эту тему, откроете много нового, – он полез в сумку, – есть один великий человек, новое воплощение Иисуса Христа. Возьмите, вам откроется смысл жизни и смерти, – и сунул мне в руки журнал. «Свет во тьме» – звучало его название.

Старики тем временем двинулись по проходу, собирая мелочь. Я тоже бросила им несколько рублей.

– Что я больше всего ненавижу в людях, – заметил мой сосед, – так это жлобство. Надо же, скоро в гроб, а всё ходят и ходят. За лишнюю копейку удавятся.

– Вы думаете, это они из-за денег делают?

– Ну, не из любви же к искусству!

Мы вышли на одной станции. Мой попутчик взял с меня слово, что я непременно прочитаю подаренный мне журнал и даже написал на нём свой телефон и адрес, где проходят встречи их общества. Потом долго объяснял сущность «исконной веры». Наконец, подошёл мой автобус, и мы распрощались.

Я бросила журнал в урну и быстро прошла в салон.

– Холодно сегодня.

Я обернулась. Рядом со мной сидел тот самый старик из электрички. Говорил он совсем не так, как пел, глухо и невыразительно.

– Здесь холодно очень, – продолжал он. – Я мёрзну всё время. Может, от старости. Мы ведь с Раечкой, женой моей, раньше в Новороссийске жили. У нас там и родственники и друзья все остались. А здесь сын. Вот мы двадцать лет назад и переехали. Зачем переехали? Никого знакомых не завели, а сын от нас совсем отказался.

Я не знала, что сказать. Но, казалось, старику совсем не нужен собеседник. Было достаточно молчаливого слушателя.

– Раечка моя уже семь лет как на небесах. Думал, не переживу её смерть. Всё-таки пятьдесят два года вместе. Знаете, как у Асадова: «Сквозь звёздный мрак, сквозь истину и ложь, сквозь боль и мрак и сквозь ветра потерь мне кажется, что ты ещё придёшь и тихо-тихо постучишься в дверь». Моя Раечка очень его любила, все стихи наизусть знала, и я заодно выучил.

Полупустой автобус скользил по прикрытым первым снегом улицам. Тишина. Время словно остановилось, и никак не хотело двигаться дальше.

– Я тогда, действительно, хотел умереть. Не ел, не пил. Только лежал целыми днями, уставясь в потолок, и звал её. На девятый день она пришла. Села на кровать и стала гладить мою руку. «Я всегда с тобой, – сказала она. – Даже если ты меня не видишь».

Его губы задрожали. Плачет? Или только кажется?

– Она просила меня немного потерпеть, говорила, что мы встретимся там, наверху. И я сказал, что буду ждать. А потом вспомнил её любимые строчки: «Я могу тебя очень ждать, долго-долго и верно-верно, и ночами могу не спать год и два, и всю жизнь, наверно». Она улыбнулась, поцеловала меня в щёку и исчезла.

Пошёл снег. Стало как-то трогательно грустно, захотелось обнять этого старика, утешить словно маленького ребёнка.

– Вот я и жду, – закончил он. – И никак не дождусь. Я теперь почти не могу находиться в квартире. Там она, моя Раечка, её запах, её книги, одежда… – помолчал немного, – кстати, приходите вечером в ДК. Я пою в ансамбле. Сегодня в семь наш творческий вечер.

Я пообещала прийти. Дальше мы ехали молча.

«Зачем же он ходит по электричкам? – думала я, – не из-за денег, это точно. А, может быть, все эти поездки, репетиции и концерты в ДК только лишь для того, чтобы не оставаться один на один с жуткой пустотой квартиры, где каждая вещь напоминает о ней, ушедшей…»

Его не очень пугало одиночество. За долгие годы он даже привык к нему. Вставал рано, в половине шестого. Съедал сваренное вкрутую яйцо и усаживался на балконе наблюдать за выплывающей из темноты улицей.

– Здравствуй, Михал Петрович! – кричала со двора Люська. Усталая плелась она домой после тяжёлой ночной смены. Где она теперь? Её дом, соседнюю пятиэтажку, снесли. Всю улицу ровняют с землёй, скоро и до него доберутся.

Часов в десять можно взять сумку и, выудив из тумбочки несколько потрёпанных купюр, отправиться в магазин за какой-нибудь мелочью. Любимое развлечение старика. Даже телевизор не доставляет столько удовольствия сколько разговор с Натальей, разменявшей за прилавком не один десяток лет.

Давным-давно на пятидесятилетнем юбилее поднимали тост: «Встретимся на твоём столетии!» Михаил Петрович смеялся: «Столько не живут».

Через три месяца ему исполнится ровно сто лет, но никого, желавшего ему тогда долголетия, уже нет на этом свете. С ним случилось самое страшное – он пережил всех: жену, друзей, детей и внуков. Был только один правнук, не подозревающий о его существовании.

После смерти жены старик тосковал не по вкусным блюдам, не по выстиранной и тщательно выглаженной одежде, не по тому особенному запаху чистоты в квартире, который умела создавать только его Галя. Мучило другое: не с кем обсудить прочитанную статью, некому пожаловаться на стреляющую боль в правом ухе, некому рассказать последние городские новости. Иногда, когда не находилось других собеседников, Михаил Петрович беседовал сам с собой.

Одним августовским утром старик медленно шёл по улице, наслаждаясь последним летним теплом. За три часа добредёт он до магазина, поболтает там пару часиков с Натальей (хорошо, что в будни совсем мало покупателей), три часа обратно. Так и день пройдёт.

Промчалась на роликах девушка, задела плечом Михаила Петровича. Старик пошатнулся. Девушка растерянно оглянулась и помчалась дальше.

– Хамка! – пожилая женщина в соломенной шляпке грозно помахала её вслед сумкой. – Вот мы в её годы…

– Неправда, – сказал старик, – Люди ничуть не изменились. Сейчас, как и раньше, много хороших. Но и подлецов, конечно, тоже хватает.

Неделю назад он решил прогуляться до завода, которому отдал больше сорока лет своей жизни. Оказалось, что его больше не существует: цеха давно распроданы частным компаниям. Бетонный забор на месте, только изрисован не пойми чем: непонятные надписи иностранными буквами, многорукие чудовища, кукольные люди с огромными глазами. А рядом солдат с красным знаменем в руке. «9 мая. День Победы» – подписано внизу. Старик прослезился.

«Не потеряно ещё это поколение, – подумал он, – и неважно, что флаг не тот, да и формы такой в сороковые не носили».

Михаил Петрович устало прислонился к дереву.

– Вам плохо? – спросила женщина в шляпке.

– Нет, нет. Всё хорошо. Наверное, солнце.

Женщина в недоумении пожала плечами и отошла.

В магазине сегодня работала грубая худая как спица Алевтина. Бросила взгляд на Михаила Петровича:

– Чего Вам?

– А Наташенька сегодня не работает? – робко поинтересовался он. – Должна бы, среда ведь…

– Померла Ваша Наташенька! – Алевтина резким движением руки смахнула воображаемую пыль с витрины. – Брать чего будете?

– Как же померла? – забеспокоился старик. – Молодая ж совсем.

– Ха, молодая! Седьмой десяток уж разменяла!

– Ну, да, конечно. Для меня ведь все, кому меньше семидесяти, молодые.

– Брать-то чего будете? Очередь задерживаете!

Он купил себе смородиновый щербет в бумажном стаканчике, сел на скамейку в сквере напротив и начал выскребать деревянной палочкой кисло-сладкое мороженое.

В сквере с недавних пор полюбили собираться молодые поэты. Они устраивали публичные чтения на небольшой деревянной эстраде, сохранившейся ещё с советских времён. Сегодня рядом с ней толпились человек семь. Высокий мальчишка с длинными чёрными волосами и подведёнными карандашом глазами загробным голосом читал свои стихи.

Михаил Петрович всё пытался вспомнить, как называют этих, одетых в чёрное подростков, которые любят гулять по кладбищам и уже в пятнадцать лет презирают жизнь, поклоняясь смерти.

Длинноволосого тем временем сменил другой парень, одетый, правда, совсем обычно, но с таким трагическим выражением на веснушчатом лице, что становилось понятно: и ему всё в этом мире опротивело.

«И не осталось никого, – декламировал он. – Лишь только чёрный свет и тени, вниз уводящие ступени да тёмной комнаты окно…»

«Знает ли он, – думал старик, – что на самом деле значат его слова?»

Если знает, решил он, то это настоящая трагедия. А если нет, то обыкновенное баловство. Сегодня его бросила любимая, и весь мир будто рухнул. На самом деле, вокруг полно людей, вся жизнь перед ним… а у Михаила Петровича впереди считанные дни, хорошо если месяцы.

Возле дома разбирали детскую площадку, лавочки уже выкорчевали и погрузили в грузовик.

– Что случилось? – спросил старик у рабочих.

– Переезжаешь скоро, дед! Здесь теперь торговый центр будет с подземной парковкой.

У подъезда на корточках сидел парень, высокий с лохматой соломенно-жёлтой шевелюрой. Обхватив себя руками, дрожал словно от холода.

– Да что с тобой, сынок? – наклонился к нему Михаил Петрович. – Заболел что ли?

Парень посмотрел на него красными, слезящимися глазами.

– Э, да у тебя температура, наверное, – старик потянул его за куртку. – Пойдём-ка ко мне. Я здесь, на втором этаже обитаю.

Парень поднялся и вошёл за ним в подъезд.

– Я тебе чайку горяченького, – суетился на кухне старик. Руки его дрожали то ли от старости, то ли от волнения.

«Наконец-то, – думал он, – живая душа в доме».

– Сейчас, сейчас согреешься…

Парень протянул руку к деревянной разделочной доске на угловом столике, поднял её, размахнулся и что было сил ударил по седой голове старика.

Через неделю сплетничали во дворе старушки. Вынесли из дома стулья, уселись перед подъездом и давай на чём свет стоит ругать строителей.

– Удумали центр какой-то! Морока на старости лет! Хорошо Петрович не дожил!

– А что с Петровичем-то?

– С луны что ль свалилась? Не знаешь ничего.

– Так я в больнице лежала! У меня ж почки!

– Убили Петровича.

– Да как так убили-то?

– Этот, которые колются. Дал по голове и денег забрал.

– Много денег-то?

– Пятьсот рублёв. У меня зять в милиции работает. Так он-то мне сказал, что наркоман этот – Петровича правнук. Только не знал он, что деда своего прибил.

– Так и не знал?

– Ему в милиции только сказали. А он – никакой реакции. «Я не знал», – говорит. И всё.

– Что делается, что делается… – всплеснула руками одна из старушек, и все они дружно перекрестились.

Это были дни горестных раздумий, тревожного ожидания, тайной почти невозможной надежды. Когда десять дней назад Нине сообщили, что её двоюродная сестра попала в больницу с сердечным приступом, женщина, не раздумывая купила билет на поезд и отправилась в самый конец России, в крохотный городок у белорусской границы. Дома остались муж, сварливая старуха-свекровь да шестеро ребятишек.

И сегодня на поминках, когда нет уже Любушки, Нина сидела молча на дальнем конце стола и никак не могла понять, для чего нужна вся эта еда, ящики водки, хвалебные пьяные речи, расписывающие покойную радужными красками, словно не было у той жёстких и трудно выносимых черт характера, а сама она являлась сущим ангелом во плоти, которого при жизни так никто не смог полюбить и отогреть.

Белоголовый Валюша от скуки ковырял пальцем между оконными рамами и доковырялся уже до того, что не смог вытащить пальчик и заорал дурным голосом. Тут же набежали старушки-соседки, заохали, освободили несчастного, подули на распухшее место, подарили конфету на палочке. Валюша сунул конфету в рот и замолчал, изучая незнакомый вкус.

– Жалко мальчонку, – вздохнула баба Женя, соседка. – Куда ж его теперь? В детдом чё ли? – и уставилась на Нину потускневшими от возраста глазами.

– Я не знаю, – растерянно пробормотала та, – а где его отец?

– Сдулся! – усмехнулась баба Женя и не стала больше ничего объяснять.

Поздно ночью, когда Нина беспокойно ворочалась без сна в опустевшей любиной квартире, к её кровати подошёл Валюша, звонко топая по незастеленному полу босыми пятками.

– Мама? – спросил он, наклонив голову и смешно вытянув губы.

– Мамы нет, – наверное, уже в сотый раз за день повторила Нина, – мама уехала. Она… она… – и голос её сорвался.

На следующий день к вокзалу отправилась удивительная процессия. Во главе её – Нина – в одной руке сумка, в другой крохотная Валюшина ладошка. Сам мальчик покорно семенит следом и повторяет только с неподражаемой детской интонацией: мама? Мама? Шествие замыкает баба Женя с детской коляской, служащей тележкой и нагруженной потому всевозможными свёртками и пакетами.

«Правильно ли я сделала, что забрала мальчика?» – думала Нина. Она представила себе лицо мужа, как сдвинет тот брови, рассердится: «Шесть ртов в доме, а ты ещё одного притащила!» Выскочит из своей комнаты свекровь, начнёт ворчать: «Самим жрать нечего!» и окажется Нина у всех виноватая.

– Ту-ту! – закричал Валюша, тыча пальчиком в длинный, растянувшийся на десять вагонов состав.

– Быстрее, быстрее, – засуетилась баба Женя, освобождая коляску, – через пять минут отходит.

Уже в вагоне мальчик в последний раз спросил: «мама?» и в самый момент отправления поезда неожиданно заплакал, словно зная, что никогда больше сюда не вернётся.

Домой доехали быстро, без приключений. От вокзала шли пешком до затерянной среди полей остановки, потом долго ждали кособокий автобус с прогнившей крышей. Нина так и не решилась сообщить домашним дату приезда. Ей не хотелось выяснять отношения на улице. Лучше дома, дома и стены помогают.

Только вышли из автобуса, а по улице уже проносится отрывистый собачий лай. Это Рэй учуял свою хозяйку. И от самой калитки бежит навстречу радостно гогочущая озорная ватага: «Мама, мама приехала!» И тут же останавливается, заметив незнакомого белобрысого мальчонку.

– Это Валюша, – говорит Нина, и голос её дрожит, – ваш братик.

– Ура! – кричит младший Мишутка, и все шестеро бросаются к матери, повиснув на ней гроздьями и едва не затоптав нового члена семьи.

В доме тихо. Пахнет сушёной полынью, которой свекровь посыпает пол. «От паразитов» – говорит она. Нине боязно, тяжело выносить взгляд мужа. Она отводит глаза.

– Любин сынок, – объясняет она. – Поживёт пока с нами, потом куда-нибудь пристроим.

– А чего его пристраивать, – внезапно отвечает Игорь. – Сами что ли не воспитаем?

– Ишь чего удумала! – возмущается свекровь. – В чужие руки ребятёнка спихнуть! На Руси отродясь детских домов не бывало! Где шестеро – там и седьмой не лишний!

Нина улыбается и впервые за последние десять дней ей становится хорошо и спокойно. И это тихое, слегка блаженное состояние можно назвать лишь одним словом – счастье. Ведь надо жить, несмотря на вся потери и расставания.

Иногда это действительно страшно. Стоишь у окна, прижавшись к стеклу щекой, а внизу люди. Много людей. Целый человеческий муравейник. А ты одна. Кажется, что стоит, выйти на улицу, но для Клары это настоящая проблема.

Через дорогу огороженная территория – «Водоканал». Там живёт кот, чёрный с белой грудкой. Каждый день ровно в восемь утра, три часа дня и восемь вечера идёт он по бетонному забору, делая обход. В это время Клара всегда у окна. Она открывает форточку, машет рукой и кричит «Привет!» Кот поворачивает свою лохматую голову и долго смотрит ей в лицо. Потом идёт дальше.

Клара наливает себе какао. Большая коричневая чашка обжигает руки. Девушка смакует каждый глоток, вдыхает аромат. Говорят, какао поднимает настроение. Хорошо, если так. Сегодня она должна, наконец, решиться.

Клара медленно одевается: носки, джинсы, бюстгальтер, свитер. Главное ничего не забыть. В прихожей – сапоги, пальто, шарф. Она берёт ключи и осторожно приоткрывает входную дверь. В подъезде пахнет жареной картошкой. Клара набирает в грудь побольше воздуха и, закрыв глаза, переступает через порог. Шумно выдыхает, запирает дверь.

– Всё хорошо, – шепчет она себе. – Ты молодец.

Девушка делает несколько шагов. На лестнице смех. Кто-то поднимается. Клара не выдерживает и бросается обратно в квартиру. На ходу скидывает одежду. Пусть валяется. Закутывается в халат, прислушиваясь к тишине квартиры.

– Всё хорошо, – повторяет она. – Всё хорошо.

Клара пьёт чай с печеньем, включает компьютер и смотрит очередную дораму.

«Как хорошо, – думает она, – что есть эти наивные корейские сериалы, которые всегда так хорошо заканчиваются».

Сестра смеётся над её увлечением. Не понимает, что Клару лучше всего успокаивает эта яркая далёкая жизнь.

Нина приезжает вечером.

– Опять целый день в интернете? – спрашивает она. – Не надоело?

– Я там только фильмы смотрю, – оправдывается Клара.

– Дурацкие сериалы?

Клара молчит. Нина привезла продукты.

– Слушай, – говорит она, – с этим надо что-то делать.

– С чем?

– Ты прекрасно знаешь.

– Я пытаюсь. Сегодня вышла из квартиры.

– Далеко?

– Нет. Только на площадку.

Нина вздыхает.

– Можно, я буду жить с вами, с твоей семьёй? – просит Клара. – Может, тогда мне станет легче?

– Ты же знаешь, у нас нет места.

– Я могу спать на кухне.

– Не говори глупости!

Сестра уходит, а Клара ложится в кровать. Но уснуть не может. Беспокойные мысли вертятся, кричат.

Это случилось полгода назад. Шёл снег. Толпы людей на рынке. Кларе нужен кролик. Только он. Она запечёт его в духовке, в красном вине. Или в белом? Нужно заглянуть в рецепт. Послезавтра у Игоря день рождения. Как же он удивится! А она скажет, что готовится стать лучшей женой на свете. Клара улыбнулась. И в тот же момент раздался взрыв. Её не задело. По крайней мере, физически. Клара попятилась и побежала домой. Но всё равно перед её глазами вспыхивала ярко-алая кровь на белоснежном снегу, изуродованные тела и дети… там были дети! Кларе хотелось кричать.

Через неделю свадьба. Она просит Игоря подождать. Он не понимает. Клара пытается объяснить, но он не хочет слушать. Нина говорит, что это каприз, что многие переживают подобное, но не запирают себя в квартире. Она её ругает, тащит на улицу. Бесполезно.

– Тебя даже не задело! – возмущается она, но всё равно иногда приходит. Игорь нет.

Клара снова стоит у окна. Дворовые мальчишки стаскивают кота с забора, связывают ему лапы. Кот шипит и извивается.

– Стойте! – кричит девушка и в одном халате выбегает на улицу, отнимает несчастное животное. Мальчишки бросаются врассыпную. Сердце стучит так, что вот-вот взорвётся.

Клара приносит кота домой.

– Будешь жить со мной? – спрашивает она, и ей кажется, что он согласен.

Каждый день в восемь утра, три часа дня и восемь вечера они выходят из дома. Кот забирается на забор, совершая свой обычный обход. Клара идёт следом. Иногда кот водит её к магазину и терпеливо ждёт у входа.

А вчера случилось маленькое чудо. Клара вышла на улицу, а кот остался сидеть на подоконнике. Он смотрел ей вслед то тех пор, пока худенькая фигурка не затерялась среди домов. В этот раз Клара шла одна. И ей было совсем не страшно.

Бывает так, что приезжаешь отдохнуть, снимаешь домик, заселяешься, а там следы прошлого жильца, едва заметные глазу. Наша хозяйка, Анна Петровна, подслеповата и потому в арендованном доме я то и дело нахожу то пуговицу, то катушку ниток, закатившуюся в угол под кроватью. Вчера обнаружила смятую стопку исписанных листов. Часть из них уже использовали в быту, на оставшихся проступают неясные следы чужой жизни. Никогда не читай чужих писем и дневников, твердили мне, но я всё равно сажусь и начинаю читать.

***

…какой-то морок. Целыми днями хожу отрешённо-потерянно, упиваюсь блаженным ничегонеделанием. Достойное занятие для отпускника. В саду дозревают яблоки. Белый налив? Мне нет дела до яблок. Нет дела ни до чего. Днём брожу полусонный, почти бессознательный, дремлю часами у раскрытого окна на кушетке. Иногда приходит Нина, круглолицая некрасивая крепко сбитая женщина. Утверждает, что ей двадцать два. Внешне лет на двадцать больше. Оспины на щеках. «Простая», как принято у нас говорить. Чушь! Люди не механизмы. Каждый по-своему сложен.У Нины корова, которой она очень гордится. Больше в деревне крупной скотины нет, не выгодно держать. В первый день она постучала мне в окно рано утром. В руках трёхлитровая банка. «Испейте, – говорит, – свеженького, парного. Так просто, без денег. Очень вы мне приглянулись». Так и сказала «приглянулись», «испейте», ласково так, по-домашнему. Накануне меня углядела, когда я только приехал. Сумела-таки в темноте разглядеть!Нина тёплая во всех смыслах. Душевная. Прижмётся боком и ничего уже и не надо. Кажется, лежи рядом, грейся, напитывайся теплом. Только натура такая, человеческая, что простого лежания мало становится. Она уходит, а на душе стыд какой-то образуется. Отчего? Взрослые ведь люди, свободные. Только думается мне, у неё любовь, а я пользуюсь…

***

…Разговорился в поезде с одной женщиной. У неё дочка в монастырь ушла, и так хорошо ей там, так благостно.«Зачем, – спрашиваю, – ушла? Молоденькая ведь совсем?»«От злобы людской, от непонимания. Тяжело ей. Душа тонкая. От грубого слова рвётся».Тоже ушёл бы в монастырь, но у меня обязательства: отец, мать, сестра с братом, работа. Не поймут. А может, не так уж мне и надо. Прижмёт – побежишь, ни на кого не оглядываясь. Выбрал альтернативу – деревню. Не самую глухую и не навсегда, на пару недель…

***

…снимают соседний домик. Мать, отец, старик и Настенька. Её я первой увидел. Сидит в кресле под яблоней, книжку читает. Шляпка соломенная, а из-под неё кудри до самой талии. Изящная как куколка фарфоровая. Тургеневская девушка, редкий типаж сегодня. «Здравствуйте, – говорит. – Вы из соседнего дома?» И голову изящно так наклоняет, смеётся. Зубы беленькие, ровные. «Приходите на чай вечером. Скучно без новых людей». Понравился, значит. Мне лестно. Молоденькая девушка улыбается…

***

…стоит какая-то, на дом уставилась. Дурочка деревенская?» – спрашивает брат. Приехал посмотреть, как я. Не спился ли. «Это Нина, – отвечаю. – Живёт здесь неподалёку». «Понятно. Чудная, на корову похожа».«Что ж плохого в корове?»«Да так…»Смотрит на тетрадки, книги. Вздыхает.«Давно уже компьютеры придумали, планшеты, а ты всё пылью бумажной дышишь!»«Я человек тактильный. Мне ощущать надо, щупать, нюхать, ручкой по бумаге водить. От этого наполненность жизни наступает».«Ретроград!»Не спорю…

***

…крутит ручку радиоприёмника. В ответ шумы, треск и скрежет. – Отец! Что ты, ей богу! – Настенькина мать выносит на террасу поднос с чаем и чашками. Старик в углу съёживается, бормочет себе под нос. Через минуту забывает и снова тянется к приёмнику. – Маразм! Ничего не поделаешь, – вздыхает Елена, расставляя чашки. – Все такими будем.Старик находит наконец волну, монотонно бубнящую о политической ситуации в мире. Кратко: всё плохо. Везде война, забастовки, теракты. Удовлетворённый, старик закрывает глаза. Дремлет…

***

…врывается с горящими глазами. Лысеющий с наметившимся брюшком. Вадим, отец Настеньки. Журналист в местной газетке. С гордостью рассказывает про свою работу.– Я считал, что газеты исчезли как класс, – удивляюсь я.– Что вы, что вы! – он машет руками. – Живут и здравствуют! – И на какую же тему пишете?– О! Политическая сатира! Фельетоны! Карикатуры! На злобу дня, так сказать! – после каждого слова Вадим вытягивается, сам превращаясь в восклицательный знак.– У папы замечательные рисунки! – вступает в разговор Настенька. – Смешные. Правда я ничего не понимаю в политике.Думаю о том, что жанр фельетона и карикатур давным-давно скончался. Но я смотрю в сияющие Настенькины глаза и обещаю ознакомиться с творчеством…

***

…перебирает книги. Не думал, что с ней хорошо не только молчать, но и говорить. Раньше Нина много читала. Сейчас забросила. Библиотека закрыта, магазинов нет. Как и лишних денег. – Только я всё подряд читала, – оправдывается она. – Классику не очень. – Про любовь? – усмехаюсь я. Про что же ещё?– Нет, про любовь скучно. Там везде одно и тоже. Неинтересно.От неё коровой и не пахнет вовсе. Только мылом, травой свежескошенной, молоком. Добрая, мягкая, нежная. Настенька – яблочная девушка. Тонкий аромат разливается вокруг, манит. Духи наверное. Интересно, что она читает? Одухотворённая, юная фея с трогательным взглядом. Смотрю на Нину. Прав брат. Глаза и в самом деле как у коровы…

***

…тонкая ниточка, связывающая двух человек, – Настенька нежно берёт меня под руку, кокетливо наклонив голову, улыбается. – Значит любовь – ниточка? – спрашиваю я. Она кивает.– И бабочки в животе, – выдыхает мечтательно. Прелестная, красивая, неземная. Прикоснуться страшно. Слишком чистая…

***

…перед зеркалом. Слёзы катятся по круглому лицу. Говорит, лук резала, а сейчас взяла и рукой глаз потёрла. – Нин, – говорю, – какой глаз?Молчит. Только вертится перед зеркалом. Потом не выдерживает:– Она красивая, да?– Кто?– Соседка приезжая?– Прекрасная, – вырывается у меня. Слёзы ручьём текут по изрытым оспой щекам. Нина никак не может успокоиться. Какой же я дурак…

***

…купил в киоске на станции. Местная газетёнка с мизерным тиражом, и тот не раскуплен. – Почти не берут, – жалуется продавщица. На последней странице – фельетон, как его называет Вадим, посвящённый, страшно сказать, взрыву в одной из ближневосточных столиц. Рядом – чёрно-белый рисунок. Минуту смотрю на него, не дыша. Закрываю глаза. Потом смотрю снова. Нет, мне не померещилось. Действительно там…

***

…начинаю смеяться. На меня смотрят как на сумасшедшего. И без того красное лицо Вадима наливается кровью. Трещит радиоприёмник, сквозь шум пробиваются слова диктора «сильный взрыв… пятеро погибших… причины устанавливаются… никогда раньше… будут наказаны…» – Я там был! Понимаете? Я там был! – кричит Вадим. – Вышел из автобуса, прошёл пару метров, и всё! В клочья! Автобус! Я просто решил прогуляться! Погода хорошая! Ох, сердце! – оседает на стул. Елена приносит ему воды, обмахивает веером. – Как не стыдно радоваться, – говорит она. – Люди погибли. Я не радуюсь. Это истерика. Старик бьёт кулаком по приёмнику, тот пронзительно взвизгивает. Звук отрезвляет меня лучше пощечины.– Читал вашу газетёнку, – говорю я. – Теракт описываете в сатирических тонах. И люди на рисунке в виде попкорна на сковороде. Сейчас не смешно?– Сравнили! – Вадим тяжело дышит. – Необразованные дикари! Зачем мне их жалеть?– Это просто юмор, – говорит Елена. – В конце-концов они же не читают этой газеты.– Да её никто не читает! – взрываюсь я. – А вы пыжитесь от своей мнимой значимости и гнилого чувства юмора! Пустой вы человек!– Не смейте! – вскакивает с кресла Настенька. – Зачем кричите на папу?Как по-тургеневски мило! Какая речь! Разве кто-то сегодня говорит «не смейте»? Я поднимаю упавшую с её колен книгу. Она выскальзывает из самодельной обложки, являя на свет обнажённую пару, слившуюся в страстном поцелуе. Мне снова хочется смеяться.– Это не Тургенев! – кричу я. – Это Салтыков-Щедрин! Наичистейший! Они не понимают, что я хотел…

***

… забегает в дом. – Простите! Я зря на вас накричала. Вы расстроились?Глаза как изумруды. Изумительно. – Вы мне нравитесь. Так нравитесь, – Настенька прижимает к груди руки. – До бабочек в животе.Я подхожу ближе, так близко, что слышу стук её сердца.– Настенька, вы могли бы поехать со мной?– Куда? В Москву? Конечно могла бы…– Нет, – прерываю я. – В другое место далеко-далеко, туда, где нет зла, обид и боли, где только мы и жизнь?– Вы сумасшедший? – её глаза округляются. – Я не могу…Выдыхает:– Сектант!Бежит. Я всё наврал. Никуда я не уеду, как бы не хотел. У меня тоже обязательства. А может, просто не так сильно хочу…

***

…послезавтра, – выдыхает в ночь. – Да, пора домой.– Жалко, что уезжаете, – Нина трёт переносицу. Смешной жест. Только сейчас заметил, что мы так и не перешли на «ты». Правильно брат говорит, ретроград. – Ты бы поехала со мной? – я особо выделяю «ты». – В другое место далеко-далеко, туда, где нет зла, обид и боли, где только мы и жизнь?– Да! – А в Москву? – Да, – Нина отвечает с грустью.– Не хочешь?– Хочу, просто не привыкла я к большим городам. Ещё Машка. Машку жалко.– Корову? – смеюсь. – Ладно, тогда оставайся. Я всё для смеха говорю, а внутри горечь. У неё – корова, у меня – работа. Важно лишь здесь и сейчас. В этом конкретном месте, когда я скучающий отпускник, а она обычная деревенская девушка. Измени хотя бы одну переменную, конструкция придёт в движение и рухнет, разрушая волшебство и спокойствие. И Настенька с её мнимым образом тургеневской барышни может существовать только здесь. В городе она снова вольётся в поток современной, слегка циничной молодёжи. И ей конечно же не нужен стареющий интеллигент в поношенных брюках…

***

… решила, продаю Машку, – Нина почти рыдает. – Хорошей женщине. Она её не убьёт, станет заботиться. Молчу.– Я очень, очень хочу с тобой поехать! – продолжает она.Прислушиваюсь к внутреннему себе. Хочу ли я, чтобы она поехала? Позже звоню брату.– Ну, конечно она хочет, – говорит он. – Не дура значит. Есть желание выбраться из своего Мухосранска!– Зря ты так. Она ради меня корову продаёт.– Ну, если корову… корова – это сильно!Вспоминаю, как Нина плакала и отвечаю:– Ты даже не представляешь насколько сильно…

***

– Анна Петровна, – решилась спросить я. – Не припомните, жила у вас такая, Нина? У неё ещё корова была.

– Машка? Да вон в хлеву стоит!

– Какая Машка? Я про Нину спрашиваю.

– Корова ейная, Машка, – втолковывает мне старуха.

– Нинка мне её продала да к писателю свому мотанула!

– К какому писателю? – интересуюсь я. – Он у вас дом снимал?

– Ну, может и не писатель. Это мы его так прозвали. Сидел всё книжки читал да в тетрадке чевой-то царапал. Потому и писатель. Тихий, не дебоширил. Нинка за ним хвостом ходила.

– Так она с ним уехала?– Куды там! – замахала руками Анна Петровна. – Он один. А она осталась, ходит, ерунду всякую лопочет. Мол, было у меня десять дней счастья, и я их всю жисть помнить буду. Во как! Потом он письмо ей прислал, она и мотанула. Дура! Думала замуж позовёт. А я думаю, он её служанкой себе выписал.

– Вы точно знаете, что служанкой? – от этой новости мне стало как-то грустно.– Все говорят. Да и кому она нужна! Она ж толстая, рябая и того немного… – старуха покрутила пальцем у виска, – с придурью.

Значит обыкновенные слухи. Мало ли что разносят по деревне завистливые бабы.

– И всё-таки, я думаю, что каждый в этой жизни кому-то да нужен, – сказала я. – Просто необходимо время, чтобы отыскать своего человека. Анна Петровна пристально уставилась на меня. В её взгляде ясно читалось, что я такая же как Нина, с лёгкой придурью. Но произнести это вслух она конечно же не могла. Только вздохнула и пошла прочь.