Птицы летят, оглашая воздух тихими протяжными криками, похожими на жалобы безвременно ушедших на поля Налу[3]. Ни одного белого ибиса не видел я с тех пор, как сомкнулись двери священной гробницы, где упокоилось земное тело живого бога, владыки страны Кемет[4], воссиявшего в Осирисе фараона Небхепрура Тутанхамона... моего мальчика, моего возлюбленного сына, хотя великий грех для простого жреца произносить подобные слова. Но слова мои подобны шелесту тростника, растущего в изобилии по берегам Хапи[5], ибо ветер умчит их, и они сольются с таинственным светом даров Нут[6], и когда богиня склонится над моим мальчиком и превратит его в одну из бессмертных звёзд, звезда эта будет дышать горечью моих слов, как дышат цветами обитатели блаженных полей. Ибо поистине нет под солнцем Кемет человека, который так любил бы фараона Тутанхамона, как верховный жрец храма бога Тота[7], много изведавший и не познавший истины, недостойный Мернепта. Стоя на плоской крыше храма, я слежу за полётом птичьих стай и смотрю в небо, пустое для меня. Шестьдесят восемь раз мои глаза видели разлив Хапи, и песчаные бури житейских невзгод до сих пор не поглотили меня. Все они прошли надо мною, не причинив вреда, и лишь одна высушила сердце, и стало оно подобно полю, лишённому влаги. Так говорю я, жрец Мернепта, ибо знаю, что говорю. Когда-то от одного из жрецов нашего храма я услышал древнее предание о том, что где-то далеко-далеко, в странах, где люди умеют говорить на языке птиц и животных, лежат неподвижные чёрные озёра, в которых не отражается ни пролетевшая птица, ни колеблющийся у берега тростник, ни склонившийся над водой человек. Ба[8] моё стало подобно такому озеру в день великого гнева и великой скорби, когда Осирис[9] отвратил своё лицо от страны Кемет и страшная пустыня Запада обратила к нам лик своих чудовищ...

Мне давно снились реки, голубые и прозрачные, обильные рыбой, благодатные, как Хапи, но более приветливые, манящие погрузить в них уставшие от трудов ладони. В тот год в пятидесятый раз надо мной взошла звезда Сопдет[10] и жрецы возвестили разлив великой реки. В ту ночь сон не сомкнул моих глаз, и это было хорошо, ибо за мной пришли люди из царского дворца и велели собираться и идти с ними. Меня часто просили прийти во дворец, ибо бог мудрости Тот наделил меня даром исцеления и позволил мне знать многие тайны врачебного ремесла. Люди говорили, что мои заклинания отгоняют злых духов болезни так, как это не под силу ни одному жрецу, и мне оставалось только верить, ибо я видел действие этих заклинаний. Но в ту ночь я не мог обратиться к моему богу-покровителю Тоту, ибо мой бог страдал, мой бог был повержен, моего бога не было. Надо всем царил тогда солнечный бог Атон, могучий и грозный, правящий в стране Кемет именем своего сына, фараона Эхнатона. Мне было запрещено произносить вслух имя моего бога, но никто не мог запретить мне взывать к нему мысленно, и я, собираясь во дворец, безмолвно просил Тота снизойти и просветить мой разум, чтобы я мог помочь несчастной, нуждающейся в моей помощи. Эта несчастная была одна из дочерей Аменхотепа III[11] и родная сестра нынешнего фараона, красавица Нефернаи, на долю которой выпало величайшее счастье и величайшая скорбь. Её муж, доводящийся ей двоюродным братом, был храбр, как Хор[12], и погиб в ожесточённой схватке с хатти[13] близ города Хальпы[14], оставив юную жену носящей под сердцем его ребёнка. Я знал, что чёрная скорбь может не только иссушить сердце матери, но и погубить плод, и пытался утешить бедную вдову рассказами о блаженных полях Налу, где её молодой супруг вдыхает аромат самых чудесных цветов и ожидает её лишь по истечении назначенного ей срока, исполнившей свой долг, давшей жизнь его ребёнку, вырастившей и воспитавшей его. Она слушала молча, и под её длинными опущенными ресницами мне виделись тёмные реки слёз, идущие от зрачков в глубину сердца и питающие его невыразимой горечью. Она слушала, но слова мои не долетали до слуха её измученного Ба, где царил жгучий ветер пустыни, злой ветер Сетха[15]. В эту ночь настал её час, и я спешил к ложу роженицы, чтобы облегчить, по возможности, её тяжкие муки. Она страдала уже много часов, и окружающие успели привыкнуть к её глухим стонам и жалобным крикам и переговаривались уже не шёпотом, а вполголоса, и, в который раз подливая масла в светильники, гадали, когда свершится предназначенное — в ночной час или уже на рассвете, когда на небосклоне появится золотой солнечный диск. Когда я вошёл в её покои, она лежала совсем тихо, закрыв глаза. Но руки её были подняты и пальцы сцеплены над головой, и я понял, что судорога только что свела её тело и она изо всех сил сдерживает крик. Она была очень хрупка, хотя и происходила из рода Аменхотепа III, где женщины рождались более крепкими и здоровыми, чем мужчины. Услышав мои шаги, она открыла глаза, и я увидел в них тихо колыхавшиеся тростники блаженных полей. Я поклонился и приблизился, и она посмотрела на меня блуждающим взглядом, не узнавая. Жалобный крик вновь разомкнул её искусанные губы и полетел в высоту, туда, где на потолке справляли весенний брачный пир узкогорлые птицы, созданные рукой и мыслью искусного художника.

Она была молода, очень молода, но она хотела уйти в ночь к своему супругу, чтобы не иссякло воспоминание о недолгих ночах, проведённых с ним на брачном ложе, и я знал, что не в силах повернуть к жизни человека, глаза которого мечтают увидеть врата Аменти[16]. Однако я попытался унять кровотечение, обессиливающее её, и мне удалось на краткое время подарить отдых её измученному телу. Я сел около Нефернаи и поднёс к её губам кубок с целебными травами, она выпила всего несколько глотков и вновь откинулась на ложе, и золотые коршуны в изголовье вновь осенили её своими громадными крыльями. Лицо её таяло у меня на глазах, и тёмные тени уже пролегали под глазами и в углах рта, но она крепилась и даже пыталась улыбнуться, благодаря меня за заботу. Я укрыл её ноги тёплой шкурой леопарда и посоветовал думать о ребёнке, которому она должна помочь появиться на свет. Нефернаи долго молчала, временами лицо её искажала лёгкая судорога, но она тотчас же проходила, и роженица отдыхала, ожидая нового приступа боли. Как она была красива, о боги, как красива! Глядя на её угасающее лицо, в котором всё явственнее проступал внутренний свет, предвещающий близкую разлуку с земным, я вспомнил изображение богини Хатхор[17], виденное мною однажды в юности в одном из храмов города Хемену[18]. У той богини были такие же миндалевидные глаза, полные бесконечной любви и муки, и такая же складка пролегала в уголках божественных уст, и так же тонка была рука лучезарной, прижимающая к груди полураскрывшийся бутон цветка. Словно наяву, я видел перед собой лик Золотой[19], и мне казалось, что, избавив от мук Нефернаи, я избавлю от них и страдающую богиню, которая теперь ждала своего часа в полуразрушенном храме.

— Потерпи немного, госпожа, — сказал я ей, — когда первый луч солнца коснётся твоего прекрасного лица, твой ребёнок родится, и твои муки потонут в глубинах радости, ведомой только матерям, и ты больше не вспомнишь о них.

— Когда луч солнца коснётся моего лица, Мернепта, я умру, — тихо сказала она, и в голосе её были спокойствие и лёгкая грусть. — Я молю великую Исиду[20] лишь об одном — чтобы она даровала мне счастье увидеть моё дитя, будь то сын или дочь.

Она сказала «великую Исиду», не побоявшись произнести запретное имя на ложе смерти. Я знал, что она права, и боялся, что она покинет этот мир раньше, чем раздастся первый крик ребёнка, даже если мне удастся извлечь его живым. Я вновь принялся читать заклинания, и мои слова набегали на её угасающее сознание, как волны, то принося облегчение, то тревожа его. Вдруг она вскрикнула пронзительно и страшно, как раненая птица, и в этот миг появился на свет ребёнок, мальчик, такой хрупкий, что, казалось, тельце его было не толще стебля голубого лотоса. Я успел подхватить ребёнка и поднести его к самому лицу умирающей, и она коснулась кончиком носа[21] лобика новорождённого, даря ему свой прощальный поцелуй. Потом черты её осветились небывалым сиянием, она глубоко вздохнула и покинула обитель земной радости. Не впервые глазам моим предстало скорбное зрелище страданий и смерти, но тогда моё Ба почувствовало невыносимую боль, словно было рассечено на куски оружием злобного Сетха. Я держал на руках мальчика, у которого в первый миг жизни на земле ещё была мать, но который уже был сиротой, и видел, что он родился болезненным и слабым и что мне предстоит взять на себя заботы о его здоровье. Даже по неопределённым мягким чертам младенческого личика можно было увидеть, что мальчик этот будет красавцем, ибо его широко расставленные чёрные глаза были огромны, а пухлые губы очерчены столь чётко, что казались обведёнными пурпурной краской. Он едва вскрикнул, и кое-кому из толпившихся рядом показалось, что это был всего лишь последний вздох и что младенец уже отправился вслед за своей матерью в страну Запада, где оба они увидят отважного воина, уже забывшего о жестоких ранах, причинённых стрелами хатти. Но он был жив, хотя и очень слаб, хотя и теплилась его жизнь подобно угасающему светильнику среди непроглядной тьмы. Жрецы, среди которых первое место принадлежало Туту, одному из ближайших советников Эхнатона и верховному жрецу Дома Солнца[22] в городе, называемом Горизонт Атона[23], монотонно затянули полагающиеся заклинания над новорождённым царевичем, ещё одним отпрыском царского дома Аменхотепов. Моё скромное присутствие в покое, где величайшее таинство жизни так тесно сплелось с величайшим таинством смерти, мне самому уже казалось ненужным, но я всё не мог оторвать взгляда от прекрасного лица умершей Нефернаи. Исполняя предречённое ею, по её бледным щекам тихо скользили мягкие ласковые лучи только что взошедшего солнца, но поистине казалось, что свет, излучаемый этим лицом, превосходит золотой блеск царственного Атона. Необычайно красиво выглядел и сам покой, убранство которого свидетельствовало о тонком вкусе той, кому он служил при её жизни, и птицы на потолке, казалось, с шелестом расправляли свои белые и розоватые крылья, и журавли плавно выгибали шеи, красуясь перед своими подругами, и нарисованные тростники были полны птичьих криков. А на полу покоя раскинулся цветущий луг, где цветы соперничали друг с другом в красоте и яркости лепестков, и в солнечном свете всё дышало на нём, всё жило своей маленькой жизнью. Помню, тогда мне подумалось, что самым мрачным из всего убранства выглядело изображение солнечного диска, ибо оно поражало мертвенностью и торжественностью и как будто было создано только для того, чтобы ему поклонялись, всё равно, с любовью или без любви, с истинной верой, как Эхнатон, или с показной, как большинство его родственников и придворных. Я не заметил, как появилась в покое царица Нефр-эт, прекрасная, царственная Нефр-эт, чья улыбка была подобна улыбке Исиды, освещающей миры, чей гнев был подобен холодному блеску вод Хапи, когда сердится великая река и не выходит из своих берегов, чтобы насытить поля драгоценной влагой. Бросил взгляд на ложе, она сразу увидела, что Нефернаи мертва. Глаза её, лучистые огромные глаза, наполнились слезами и стали подобны чёрным озёрам, но озёрам живым, встревоженным порывом злого ветра, и она прижала руки к груди, всматриваясь в лицо умершей, и её губы тихо зашептали какие-то молитвы. Потом она подошла к младенцу, которого уже спеленали, и коснулась кончиком носа его лба, как незадолго перед этим сделала Нефернаи. Когда она обратилась ко мне, глаза её всё ещё были полны слёз, но она уже взяла себя в руки и заговорила твёрдым и ровным голосом.

— Возьми младенца и ступай за мной, достойный жрец Мернепта. Пусть увидит его фараон, пусть возложит на него руку благословения, пусть наречёт его именем, угодным ему. Я же клянусь священным именем Атона, что никто не назовёт этого мальчика покинутым и одиноким, пока мои ноги ступают по земле, а глаза видят блеск царственного Солнца.

Так могла сказать только царица Нефр-эт, и она знала, что именно эти слова должны достичь слуха Нефернаи. Клянусь священными таинствами храмов, тогда мне почудилось, что на губах умершей появилась улыбка, лёгкая, как воздух, и тотчас растворилась в потоке солнечных лучей, оповещая Ка[24] Нефернаи о том, что её сын обрёл мать в царице Нефр-эт. Повинуясь воле лучезарной, я взял на руки младенца и вслед за царицей отправился в покои фараона Эхнатона. Он был бледен, великий сын царственного Солнца, и глаза его заливала тоска, такая тоска, что даже солнечный свет тонул в ней, подобно тому, как исчезают лучи в подводном сумраке Хапи, где всегда царит уныние и тишина, как в печальных краях, где томятся обречённые на страдания узники. Я пал ниц перед величием владыки Обеих Земель[25], а Нефр-эт взяла у меня младенца и поднесла его фараону, как подносят драгоценный дар, и положила его ему на колени, а сама встала рядом, печальная и царственная, воистину божественная госпожа. Лицо Эхнатона, некрасивое, тяжеловесное, не умело становиться прекрасным ни в радости, ни в великой скорби, и только большие умные глаза освещали это лицо, заставляя окружающих помимо своей воли замечать в нём нечто воистину царское, воистину божественное. Он склонился над младенцем, приподнял его на руках, все хранили молчание, и слышно было только тяжёлое дыхание фараона, сердце которого безуспешно боролось с нахлынувшей на него скорбью. Всей стране Кемет было известно, как страстно желал сына Эхнатон, как горячо молился всякий раз, когда узнавал о том, что царица зачала, как горько сокрушался, что вот уже на свет появились две девочки, а великий Атон всё ещё не пожелал дать ему наследника. Но, клянусь Исидой, я почувствовал тогда, что племянник никогда не станет для него сыном, более того — будет напоминать фараону о его несбывшихся надеждах, и потому Эхнатон не произнёс слов, подобных тем, что произнесла его жена. Он положил руку на голову ребёнка, большую, властную руку, которая повергла во прах величие храмов, низринула на землю тысячи статуй богов по всей стране. Эта рука не держала боевого меча, но, сжатая в кулак, она разила смертельно. Сейчас она легла на голову новорождённого так, как ложится львиная лапа на только что родившегося львёнка, когда могучий царь пустыни осторожно подбирает когти и смиряет силу мускулов, чтобы не поранить слабое существо, и я невольно залюбовался царственностью этого некрасивого, женоподобного сложением и мужественнейшего сердцем человека. И, хотя он заставил страдать моего бога, я не желал проклинать его, я не призывал на его голову смерть, как делали это тысячи людей по всей стране, я даже любил его, хотя моя любовь была преступной и предательской по отношению к моему богу и к моему храму. Но в Эхнатоне жило могучее Ба, которое лишь изредка корчилось от невыносимой боли, сознавая всю тяжесть своего бремени, муки которого, вероятно, были причиной странной болезни фараона, той, что иные называли проклятием, а иные — благословением богов. Помню, как однажды он велел мне сопровождать его во время прогулки и отослал всех придворных, даже носителей опахала, даже верховного жреца Туту, даже первого из друзей, отца бога Эйе[26]. Только телохранители следовали за нами, бесшумно сливаясь с тенями высоких пальм и кедров, и ветер шумел в кронах деревьев — горячий, злой ветер, дар Сетха. Короткие чёрные тени, отбрасываемые нашими телами, были подобны уродливым духам, так кривлялись они, так ускоряли и замедляли движение в соответствии с нашим шагом, так кривились, поглощая одна другую. Эхнатон внезапно оборвал беседу, остановился и указал мне на свою тень.

— Что это, жрец? Образ моего Ба? Но отчего он так зловещ и уродлив? Отчего он тревожит меня, внушает мне ужас? Или тень являет собой всё сокровенное, злое, всю потайную глубину нашего Ба? Когда великий Атон уходит за горизонт, тень удлиняется, растёт, перерастает самого человека. Не потому ли силы зла так безраздельно властвуют ночами?

Многомудрые Эйе, Туту, Маху ответили бы так: «Твоё величество, это всего лишь ещё одно доказательство могущества великого Атона. Дающий жизнь всему живому даёт жизнь и силам добра, там, где его нет, зло вырастает и приобретает силу, опасную для человека». Но потому они и были первыми советниками фараона, что знали ответы на все его вопросы. Я не был его первым советником, и меня звали Мернепта. Я был вынужден возносить хвалы Атону, но за пределами храма я отказывал этому богу в праве даже на самую малую любовь, ибо он ничем не мог сравниться с мудрым и справедливым Тотом. Я сказал:

— Твоё величество, каждый человек принуждён носить с собой постоянно свою тень, чтобы она напоминала ему о потустороннем мире; о том, что переживает наше земное тело, превращаясь в сах[27].

Я должен был бы сказать: «с Осирисом», но не хотел вызвать гнев фараона и потому назвал великого бога его же собственным, но тайным именем. Эхнатон напряжённо всматривался в свою тень, и она застыла в неподвижности, как будто тоже изучала фараона, была готова ко всему, ждала опасливо и настороженно. Среди государственных дел и забот, среди утомления и ярости повседневной борьбы случалось, что на него нападали приступы чёрной тоски, когда Ка его начинало задыхаться, когда Ба его металось, крича от невыносимой боли, от невозможности постичь непостижимое, от сознания непостижимости того, что уже казалось постигнутым. Сетх, убийца Осириса, бушевал тогда в сердце фараона, снова и снова вершил своё злодеяние, делая Эхнатона сопричастным убийству. И эта мысль о полуденных тенях была пробуждена не Атоном, а Сетхом, в которого Эхнатон не верил. Сколько крови пролил этот фараон во имя безумной любви к Солнцу, солнечному диску, равнодушному божеству, одинаково спокойно взирающему на материнские муки и на муки человека, подвергнутого страшной пытке из-за любви к свергнутым богам! Солнечные лучи он обратил в стрелы и копья, отнимающие жизнь у непокорных, у тех, кто знает дела и нужды своего степата[28] гораздо лучше фараона и всех его советников. Мудрым уже тогда было ведомо, какую цель преследовал фараон, низвергая старых богов. Ведь во главе каждого степата стоял свой бог, благословляющий власть правителя, а бог в стране Кемет если и не был превыше своего земного собрата, то по крайней мере обладал равной ему властью. Издавна фараон считался земным воплощением бога Хора, сына Осириса, победителя Сетха, и соколиные крылья осеняли могучую власть, но постепенно века стирали надписи с камней пирамид и заносили песком подножия могучего сфинкса, и даже око Хора уже было не в силах окинуть единым взором всю обширную страну Кемет, страну Верхнего и Нижнего Хапи. Это хорошо понял уже Аменхотеп III, отец Эхнатона, а сын решил единым ударом сокрушить могущество древних богов и их земных служителей. Это удалось ему, о, как удалось! Но мало кто понимал, что за спинами древних богов стояли люди, что именно с ними боролся Эхнатон, а подвиг его на эту борьбу страх, обыкновенный человеческий страх, страх человека, боящегося утратить свою власть. Никто не знал до конца, что творится в сердце Эхнатона, быть может, и сам он не подозревал высоты полёта собственного Ба, но в иные часы он становился просто человеком, даже менее, чем человеком, животный страх охватывал его тело, медное кольцо сжимало мозг, глаза теряли зоркость и разум — остроту. И тогда в саду, под сенью величественных пальм и могучих кедров, он казался всего лишь маленьким человеком, чьё Ба выпустило когти. Но всем нам было суждено идти шаг в шаг за невзрачным маленьким человеком, боящимся высоты пальм и пилонов, высоты полёта собственного Ба, идти шаг в шаг, нередко обгоняя его мыслью, предвидением, предчувствием. И в тот миг, когда он взял на руки новорождённого сына своей младшей сестры, боги открыли мне, что он не полюбит этого мальчика, как сына, и что ребёнку придётся испытать на себе всю тяжесть жизни рядом с Эхнатоном, узнать вкус всех опасностей, которыми сопровождалась жизнь царской семьи. Быть может, подобные мысли промелькнули и у Эхнатона, потому что из его груди вырвался тихий вздох, а в углах рта появилась странная полуулыбка, какой я ещё никогда не видел. Всё ещё держа руку на голове ребёнка, он сказал:

— Да пребудет с тобой милость великого Атона, мальчик! Отныне ты будешь зваться Тутанхатоном — живым образом Атона.

Это было в год, когда появилась на свет пятая дочь его величества, царевна Неф-нефру-ра, и когда долго, слишком долго тянулось время ахет. В тот год никто не мог бы сказать, что госпожа Кийа, любимая жена его величества, когда-нибудь исчезнет, и имя её будет уничтожено повсюду, и сама память о ней канет в безмолвные воды великой реки...

Имя моё — Кийа.

Он сказал мне однажды: «Кийа, в вине, которое ты дала мне пить в ту ночь, не было ли волшебного зелья?» И я ответила ему: «О возлюбленный господин мой, если бы я владела подобным зельем, для чего держала бы я его столько времени?»

Случилось так, что дочь не слишком знатного, не слишком богатого и совсем не могущественного сановника стала возлюбленной великого фараона, усладой его сердца, упоением его плоти, его любимой женой и матерью его ребёнка.

Я — Кийа!

Он сказал мне: «Кийа, в ту ночь ты стала необыкновенной, ты была подобна звезде, которую зачерпываешь ладонью в мерцающих водах ночного Хапи. Кийа, ты была такой — ускользающей и прекрасной...»

Взор его обратился на меня, когда во время пира во дворце я поднесла ему вино в серебряной чаше. Сквозь лик фараона, грозный и величественный, вдруг проглянул другой — лик мужчины, страстного и нежного. И рука его легла на мою руку, подносившую чашу. И губы его, раскрывшись, прошептали внятно: «Умасти своё тело самыми драгоценными маслами, Кийа, ибо ты желанна мне!»

В ту ночь его величество Эхнатон, добрый властитель страны Кемет, одарил меня своей любовью и оставил своё сердце в серебряной чаше, из которой я поила его вином. Безвестная Кийа, я стала великой. Десятая из наложниц, я стала первой. Удостоенная лишь лицезрения божества, я стала любимой.

Звёзды рождались и плыли в далёких пространствах, но время замедляло свой бег, когда я лежала в его объятиях, когда голова моя покоилась на его груди. В одну из ночей свершилось великое, и во мне затрепетала жизнь. Не веря себе, прислушивалась я к словам опытных женщин, возвестивших мне великую радость. Гордость побудила меня к молчанию, ибо я не хотела, как царица Нефр-эт, сковывать возлюбленного крепкой цепью, хотя бы и золотой. Пусть он заметит, пусть он увидит сам, пусть радость его не будет рождена моей радостью. Я жила тогда в маленьком дворце на юге Ахетатона, среди зелени и воды, среди чудесных вещей, которыми одарил меня его величество. Здесь было хорошо и спокойно, и здесь я не видела никого из тех, кто отнимал у меня любовь фараона — ни царицы Нефр-эт, ни царицы-матери, ни его дочерей, ни царевичей Нефр-нефру-атона и Тутанхатона. Здесь не было никого из тех, кто внушал мне страх — ни Эйе, ни его жены, ни мудрого жреца Мернепта, который всё на свете видел и понимал. Здесь не было того, кто любил меня — молодого военачальника Джхутимеса, царевича Джхутимеса, от любви которого я бежала со страхом, как от бушующего огня. Здесь не было того, кто ненавидел меня и желал моей смерти — полководца Хоремхеба, лютого зверя, способного сокрушить своими кулаками каменную стену. Здесь не было Атона, в которого я не верила — он появлялся только с приходом фараона, своего возлюбленного сына. Здесь были мои боги, и я среди них, и были зелень и вода.

Отсюда я вершила свои тайные дела, менявшие направление великого корабля Кемет.

Сегодня небо раскалено до предела, сегодня кроны пальм кажутся купающимися в расплавленной меди, и вершины пирамид слепят глаза невыносимым блеском, багряным и золотым. Защитив ладонью глаза от слепящих солнечных лучей, я наблюдаю за тем, как его высочество царевич Тутанхатон стреляет из лука, как выпущенные им стрелы летят сквозь медные кольца, не задевая их. Хорошо! Клянусь священным именем Ра, этот мальчик в искусстве стрельбы далеко опережает не только царевича Нефр-нефру-атона, но и его величество фараона, да будет он жив, цел и здоров[69]! Всего восемь раз восходила над ним священная звезда Сопдет, но рука и глаз его верны, как у опытного лучника. Слишком хрупкий для того, чтобы хорошо управляться с палицей, он всё увереннее обращается с луком и дротиком. Хорошо! Кольца ярко блестят в солнечном свете, медь превращается в золото, чёрная косичка царевича на солнце тоже кажется золотистой. Всё — золото, всё — блеск, всё — быстрый бег, полёт, высота и скорость. Сможет ли стрела, пущенная им, сбить мою на лету? Говорят, великий фараон Снофру мог выпустить одну за другой двенадцать стрел, и каждая из них в полёте настигала другую. Он поставил на колени страну Куш, и она теперь покорно платит дань! Он покорил ливийские племена, и хотя до сих пор они изрядно тревожат наши границы, до былого могущества им далеко. Синай, Ханаан, Джахи! Горько думать об этом, когда видишь, как нагло ведут себя хатти и хабиру. Если бы во главе войск фараона не стоял Хоремхеб, они, пожалуй, добрались бы и до границ земли Буто[70]. Хоремхеб — вот чья слава подобна славе царственного солнца! Хоремхеб — вот имя, которое дам я своему первому сыну!

А всё же Хоремхебу повезло, потому что, будь на месте его величества Эхнатона другой фараон, ему никогда бы не выбиться в ряды новой знати. Их, облагодетельствованных фараоном, несметное множество, больше, чем песка в Ливийской пустыне. Их, подобных сорной траве, великое множество в царских цветниках. Их, допущенных к трапезе Великого Дома[71], больше, чем было раньше богов во всей стране Кемет. Кто среди придворных может похвастаться, что его предки делили трапезу с богами, правителями Кемет? Разве что Эйе. Мудрый Эйе, могущественный Эйе, которого порой не видно из-за спины Хоремхеба. Впрочем, если бы внезапный гнев не обрушился на военачальника Маи, столько лет бывшего первым из друзей царя... Но Хоремхеб — герой из героев. Хвала Хоремхебу, храброму Хоремхебу, возлюбленному Сохмет[72], возлюбленному Ра. Хвала им, тем отважным воинам, благодаря которым Кемет ещё зовётся могущественной державой!

— Джхутимес, прошу тебя, ещё раз!

Стрела взвивается в воздух, сопровождаемая тонкой музыкой натянутой тетивы, стрела летит вверх, к полуденному небу, к полуденному солнцу, к подножию трона Сохмет. Тутанхатон выстрелил наудачу, солнце слепит его. Но рука, верная и зоркая рука хорошего лучника, не ошиблась и на этот раз. Моя стрела сбита, моя стрела не долетела до неба. А казалось, что она летит прямо в грудь Атона, зримого солнца. В грудь царствующего солнца, отца фараона? Божеству не страшны стрелы, но запрещено произносить слово «бог», но божественная сила превратилась в царскую мощь, но больше нет благого бога, есть только два великих фараона, солнце и его сын. Отец мой и Эхнатона, царственный Аменхотеп, должно быть, скорбит там, в Аменти, среди сонма богов, ибо все боги Кемет умерли, и их тела лишены погребения. Как может быть иначе, если образы их уничтожаются повсеместно?

— Джхутимес, ты доволен мною?

Мы в близком родстве с ним, ведь я — сводный брат его матери, красавицы Нефернаи, и сводный брат царствующего фараона, но, занимая почётную должность наставника юного царевича в военных упражнениях, я невольно чувствую себя подчинённым. Происходи всё при моём отце и его деде, великом Аменхотепе III, я был бы уже командующим корпуса Ра[73]. На моём теле шрамы от ран, полученных во время похода в страну Куш, и Тутанхатон смотрит на них с восхищением.

— Как это было, Джхутимес? Расскажи!

Моя мать была митаннийской царевной, одной из младших жён моего отца, и совсем не была красива. Её отец, царь Душратта, прислал её ко двору фараона с униженными уверениями, что царевна, хоть и не блещет красотой, всё же хорошо сложена и знает толк в танцах, которые так любит его величество. Его величество оказался неожиданно благосклонным к митаннийской царевне и с удовольствием ввёл её в свой женский дом. Даже царица Тэйе, как говорят, вполне оценила привлекательность младшей жены в том, что касалось сложения и танцев, и на свет появился я, Джхутимес, получивший имя могущественного предка моего отца[74]. Я не так красив, как Нефр-нефру-атон, тем более мне не сравниться с царственным мальчиком Тутанхатоном, но разве Хоремхеб блещет красотой? Разве и фараон блещет красотой? Из всех детей Аменхотепа III он самый некрасивый, самый болезненный, самый малорослый. Но в хилом теле заключено могучее Ба! Может, потому и могучее, что ему дана столь хрупкая оболочка? Но разве Кийа любит его Ба? Разве с ним она проводит ночи? Божественная Кийа, ослепительная Кийа! Когда я увидел её, сердце моё стало сердцем бога Геба, тянущимся к сердцу Нут. Но где найдётся тот бог Шу, который разомкнёт объятия Кийи и фараона? Никто не замечает в глазах её грусти, а они полны ею, как тихая заводь цветущими лотосами. Кийа, моя Кийа! Вознесённая на непостижимые высоты, разделившая ложе и трон с его величеством, Кийа наипрекраснейшая, ставшая матерью его ребёнка, — неужели она потеряна для меня навсегда? Неужели никогда её сладостное дыхание северного ветра не коснётся моих губ?..

Теперь наша лодка рассекает гладь величественного царского пруда, глубокого и чистого, у берегов которого белые, розовые и голубые лотосы шепчутся о ночных увеселениях на воде. Тутанхатон ждёт дня, когда я передам ему в руки весло. Кого он мне напоминает, особенно вот так, в профиль? Конечно же, царицу-мать Тэйе, великую жену его величества Аменхотепа. Она стара и всё чаще болеет, всё реже уезжает в свой дворец в Опете, и глаза жреца Мернепта, воспитателя Тутанхатона, полны тревогой за неё. Говорят, что Мернепта до сих пор влюблён в царицу Тэйе. Неужели и мне уготована такая судьба — любить мою госпожу до старости, ни разу не разделив с ней ложе? Царица Тэйе, вершительница судеб, любимая жена моего отца, она сделала мне много добра. Но она не любит мою Кийю, она втайне желает её гибели, и это отвращает от неё моё сердце. О Кийа, моя божественная Кийа, ради тебя я готов на всё, лишь бы ты потребовала от меня этой жертвы. Склони ко мне твой слух, произнеси одно лишь слово своими сладчайшими устами, и царевич Джхутимес превратится в огненного льва или послушного тебе охотничьего пса, потребуй только — и он пожертвует загробным блаженством. Но это может случиться, если Эхнатон узнает о моей любви. Он безумен, он ослеплён своим Атоном, он предаёт огню тела своих врагов — такого в стране Кемет ещё не бывало. Сожжение тела — может ли быть что-либо страшнее этого? Не потому ли так многочисленны стали стаи птиц мент и так тоскливы их крики, что Ка слишком многих врагов его величества так и не могут найти своей земной оболочки?

— Прыгай в воду, мальчик, прыгай в воду!

Сильными, уверенными взмахами маленьких рук он рассекает водную гладь, ноги его словно превратились в хвост упругой, способной бороться с бурным течением рыбы. Я отталкиваю его веслом от лодки, он искусно сопротивляется, уходя под воду в тот миг, когда весло готово обрушиться на его голову. Родившись таким хрупким и слабым, он укрепляет своё здоровье ежедневно, заставляя меня думать о том, что и за этим хрупким обликом, должно быть, скрывается могучее Ба. Любимец всей семьи, всех придворных, этот мальчик поистине одарён всеми дарами семи Хатхор. Счастливый мальчик, ибо он никогда не узнает, что такое заботы трона. Возможно, так и проживёт он весь предназначенный ему срок, и вряд ли он будет опасен и извилист, как путь змеи Мехен[75]. Бывают люди, чей путь боги устилают цветами от самого рождения до смерти. Царевич Тутанхатон — из таких...

— Теперь бросай браслет, Джхутимес!

Я снимаю с руки браслет, украшенный ониксом и лазуритом, и бросаю его в воду, чтобы Тутанхатон нырнул за ним. Как проворная светлая рыбка, он исчезает в зеленоватой глубине. Кийа, моя Кийа, если бы ты приказала, я нырнул бы для тебя на самое дно Тростникового моря... О моя Кийа, всякий раз, когда я остаюсь наедине с собой, образ твой возникает передо мной, мерцающий и непостижимый, как явление богини в сумраке храма. Кийа, о Кийа, если бы фараон не был фараоном...

— Вот!

Тяжело дыша, мальчик появляется на поверхности воды, но сил, чтобы перебраться в лодку, у него уже не хватает. Протягивая ему руку, я чувствую хрупкость его руки, совсем детской. На отдых ему дано совсем немного времени — только чтобы досчитать до ста.

— Теперь плыви к берегу, Тутанхатон!

Кийа, моя Кийа, если бы знала ты, как умеет любить царевич Джхутимес, как сильны и нежны его руки, как щедры его дары, как верно его сердце! Кто из женщин сравнится с тобой, Кийа? Назови Джхутимеса своим братом, возлюбленным своим, напои его вином из своих ладоней, сплети ему венок любви — и ты можешь убить его, когда захочешь, ты можешь отослать его далеко-далеко, в самое сердце Ливийской пустыни и приказать ему вырастить для тебя там чудесный цветок, и он будет поливать его своими слезами, даже если после ты бросишь в пыль его дар. Вереницу сменяющихся дней и ночей буду любить я тебя, Кийа, Кийа божественная. Кийа более прекрасная, чем Хатхор и Нут, Кийа, разделившая ложе и трон с моим братом... Сердце моё принадлежит тебе, Кийа, тело моё стало бы твоим, если бы ты захотела. Если бы ты захотела. Вавилонский царь Бурна-Буриаш послал в жёны Эхнатону свою дочь, судя по изображениям, она прекрасна (красота её, конечно, не затмит твоей, Кийа), и фараон не отказался от щедрого дара, быть может, любовь его к своей младшей жене угасает? Если это так, ты узнаешь, Кийа, что значит верное сердце Джхутимеса, ты узнаешь, как крепки его объятия. Ведь он не покинет тебя, Кийа, ведь он не отвернётся от тебя!

Лодка ткнулась носом в прибрежный песок, лодка нарушила задумчивость лотосов, образ возлюбленной потерялся в жгучих солнечных лучах, Хатхор уступила место Сохмет. Тутанхатон совсем бледен от усталости, но ничто на свете не заставит его разомкнуть губы и осквернить их просьбой об отдыхе. И в его руке вновь боевая палка с тупым наконечником, которой он не всегда удачно, но всегда уверенно отражает мои удары. Теперь нет времени помечтать о Кийе, теперь рука моя должна быть рукой воина, теперь всё тело моё должно стать зорким, как третье око Ра[76]. Ибо нельзя быть слабым тому, кто учит другого быть сильным. Ибо нельзя, чтобы мальчик победил мужчину, мышцы которого ослаблены мечтами о возлюбленной. Ибо звезда Сопдет восходила надо мной уже двадцать пять раз, и нельзя, чтобы воин был побеждён мальчиком. И Тутанхатон получает почётную рану от удара по левому плечу.

— Теперь на колесницу, мальчик!

Кнут в его руке щадит коней, но их бег и без того достаточно резв. Вот мелькнуло в воздухе тёмно-коричневое оперение птицы, и я подаю мальчику его лук.

— Обвяжи вожжи вокруг пояса и стреляй!

Выстрел не совсем удачен, стрела не поразила птицу, а лишь задела её. В глазах Тутанхатона растерянность и стыд, и моё лицо сурово, ибо это первый его промах за сегодняшний день.

— Теперь подстегни коней, заставь их бежать быстрее ветра!

И ветер мчится за нами, горячий, раскалённый, как дыхание Сетха. Ещё миг — и догонит. Нет, не догонит он: кнут в руке Тутанхатона делает своё дело, и кони несутся с невероятной быстротой.

Откуда в этом мальчике такая отчаянная, такая безудержная смелость во всём, что касается военных упражнений? Должно быть, кровь отца, отважного военачальника. Или кровь могучего завоевателя Джхутимеса III, покорившего все земли вплоть до Каркемиша. Клянусь священным именем Ра, он захочет быть в рядах войска Кемет, когда наденет наряд молодого мужчины. А воевать придётся, обязательно придётся! Царство Хатти уже протянуло свои когти к ханаанским владениям фараона, местные правители, ещё верные Кемет, гибнут в борьбе с хатти и хабиру, не получая помощи от давнего союзника. Весь север Ханаана таит внутри себя огонь междоусобиц, и достаточно порыва ветра, чтобы он вспыхнул ярким костром. Отчего фараон не хочет посылать туда воинов? Отчего он мирится с потерей своих обширных владений? Если даже страна Куш, всегда покорная, осмелилась огрызнуться, как прибитая собака... А дань, какую дань несут к престолу фараона покорённые племена? А иноземные послы, которые вот уже сколько раз возвращались к своим дворам без ответных даров! Бурна-Буриаш просит владыку страны Кемет прислать ему хотя бы половину обещанного золота — какое унижение! А золотые изображения, обещанные нашим отцом царю Митанни, те, что даже были показаны его послам? Вместо них Эхнатон отправил Душратте деревянные изображения, покрытые позолотой. И это тогда, когда он жаловался на служителей бога и местных правителей, прибирающих к рукам сокровища царской казны? Где же золото, которого во времена нашего отца было неисчислимо много? Неужели всё оно отправилось в сокровищницу Дома Солнца? И только Хоремхеб, великий Хоремхеб, могучий Хоремхеб, ещё стоит на страже Кемет, как царственный лев Великой пустыни. Хоремхеб, чьё имя фараон пощадил[77], Хоремхеб, которого побаивается даже царица Тэйе...

— Довольно, мальчик! Очень хорошо!

Глаза его излучают радость, глаза, горящие подобно чёрным драгоценным камням на бледном от усталости лице. Его красота ещё расцветёт и будет заставлять придворных красавиц томиться по ней. Если бы я обладал такой красотой, быть может, Кийа... Но разве фараон красив? Разве Эхнатон взял что-либо от красоты своих родителей? Кийа, моя Кийа... Теперь я не могу её видеть, она вместе с фараоном живёт в Северном дворце. Здесь она не будет жить никогда, царица-мать не допустит этого. Если только... Но и тогда у моей Кийи останется много врагов. Быть может, самый могущественный из них — Эйе, отец бога. Эйе, с лица которого редко исчезает приветливая улыбка. Он и царица-мать заодно, и, если захотят, они могут погубить Кийю. Но зачем? Разве придают какое-нибудь значение обитательницам женского дома его величества? Придают, если они разделяют со своим повелителем не только ложе, но и трон. Придают, ибо такого ещё не бывало. Была царица Хатшепсут, но лишь царица, хотя она и приказывала изображать себя в виде фараона[78]. А Кийа носит венец фараонов, Кийа зовётся младшим фараоном...

— Джхутимес, могу я спросить тебя?

— Спрашивай.

— Ты возьмёшь меня на войну и позволишь править боевой колесницей?

— Если будет война, Тутанхатон.

— Если будет?

— Если ты пожелаешь стать великим воителем, подобным Снофру и Джосеру...

Растянувшись на траве под сенью густых кедров, ведём мы неторопливый разговор мальчика и мужчины, разговор двух царевичей, рождённых царским домом великой Кемет. Здесь, в тени, прохладно и тихо, и говорить хочется не о войне, вовсе не о войне! Но Тутанхатон ещё слишком мал, его, как всякого мальчика, больше интересует война, чем непонятная любовь, которой пропитан весь воздух и которая может быть подобна и самому чудесному аромату, и дыханию ядовитых испарений. Всё впереди у царевича Тутанхатона, впереди и любовь. Только бы не такая жгучая и гибельная, как моя к Кийе.

— Джхутимес, верно ли, что в бою стрела летит почти на четверть схена[79]?

— Разные стрелы бывают, Тутанхатон.

— Говорят, в Вавилоне делают мечи крепче камня и ярче солнца...

— Их делают из железа, а оно прочнее меди и бронзы.

— Ты их видел?

— Нет.

— Если бы иметь такой меч! Если бы иметь хотя бы кинжал!

— Когда-нибудь будешь иметь, Тутанхатон.

— А у хатти есть такие мечи?

— Есть.

Чья-то лёгкая тень проскользнула между деревьями, чей-то быстрый взгляд коснулся нас, распростёртых на траве. Коснулся — и исчез, затерялся в гуще тамарисковых зарослей. Повеяло тонким ароматом, но это не цветы, это запах драгоценных притираний. Кто это — служанка, одна из царских наложниц, царевна?

— Я хочу стать полководцем, Джхутимес. Великим полководцем! Я завоевал бы для моей Кемет все земли, лежащие за Тростниковым морем. Я сделал бы из врагов Кемет подножие для трона его величества, я заставил бы все народы склониться перед величием владыки Обеих Земель. В бою я захватил бы вавилонские мечи, и в стране Кемет их стало бы много-много. И ещё я воздвиг бы Дом Солнца, ещё красивее и выше, чем сейчас. И его величество сказал бы мне: «Ты великий полководец, Тутанхатон!»

«Его величество...» Кто встанет у кормила великой Кемет, когда Тутанхатон вырастет и сможет стать полководцем? Эхнатону тридцать лет. Если боги даруют ему долголетие нашего отца... Пусть его величество живёт долго, долго. Пусть его величество будет, как обещает, долгим по веку своему. Пусть только Кийа, моя Кийа, придёт в мои объятия. Пусть только Кийа...

— Разве ты не знаешь, что она в Северном дворце? Зачем повторяешь её имя?

Я произнёс имя моей возлюбленной вслух, и Тутанхатон услышал его. Великие боги! Никто из членов царского дома не любит Кийю. Никто, кроме фараона и меня.

— Тебе показалось, Тутанхатон.

— До сих пор ты не лгал мне, Джхутимес...

Стайка пёстрых птиц пронеслась в воздухе, над нашими головами, и щебет их заглушил мой вздох, тяжкий, слишком тяжкий для мужчины, скорее подобающий женщине. Вздох любви моей к Кийе, вздох моего одиночества. О Кийа, моя Кийа, кто создал тебя, кто создал тебя для вечных страданий моих? Неужели и там, в Аменти, я буду лишь наблюдать за тем, как ты будешь следовать путём солнца бок о бок с Эхнатоном?

Царевна спасает меня — маленькая, изящная царевна Анхесенпаатон. Это она стояла за деревьями, это она украдкой наблюдала за нами. Так хороша она, что хочется любоваться ею, как драгоценным украшением или прелестным цветком. Она смотрит с улыбкой на нас, глаза её лучезарны, глаза её полны радости.

— Я хочу покататься на лодке, Джхутимес.

— Твоё желание будет исполнено, прекрасная госпожа.

Зеленоватая поверхность пруда вновь отражает тростниковую лодку и нас троих — Тутанхатона, Анхесенпаатон и меня. Они сидят рядом и не смотрят друг на друга, но чувствуется, что Тутанхатон заботливо оберегает девочку, чтобы на неё не попали брызги воды, чтобы ей было удобно сидеть на корме. Так должен поступать любой мужчина, но когда Тутанхатон делает это для девочки Анхесенпаатон, он делает это с особенным удовольствием. Любовь, подобная маленькой хрупкой газели, или тень её, тень от любви взрослых? О Кийа, о моя Кийа, чего только не отдал бы я за то, чтобы были мы с тобой подобны этим двум детям, свободным и вольным любить друг друга, если Хатхор благословит их своим сиянием? И даже если благословение даст зримое солнце, царственное солнце?

Хоремхеб шлёт отчаянные послания фараону, каждый знак его письма начертанием схож с копьём, стрелой, остриём меча. Хоремхеб уверяет фараона, что большая часть ханаанских владений скоро будет потеряна, что хатти наступают на пятки, что вавилонские купцы боятся воинственных хабиру, что правители дружественных областей гибнут один за другим и что если его величество — да будет он жив, цел и здоров! — не предпримет нужных мер...

А Эхнатон мечтает в своей роскошной столице, Эхнатон занят тем, что уничтожает настенные надписи в гробницах, безжалостно истребляя имена старых богов, имена прежних друзей. Даже облагодетельствованные им низкорождённые порой становятся жертвами его гнева. Гибелен гнев фараона! Когда он гневается, Синайские рудники переполняются рабами, а воды Хапи краснеют от крови. В древней благословенной стране Кемет никто никогда не приносил человеческих жертв. Эхнатон — приносит!

Сегодня прибыла вавилонская царевна, предназначенная в жёны фараону, оскорблённая красавица. Фараон послал сопровождать её лишь пять колесниц, тогда как во времена его отца старшую сестру этой царевны сопровождало три тысячи! Оскорблены были не только вавилоняне, но и все мы, жители великой Кемет, мы прятали глаза под укоризненными и гневными взглядами вавилонских послов. Эхнатон не замечал ничего, он едва взглянул на новую жену. И опять — уничтожать, уничтожать, уничтожать...

С тех пор как царица Тэйе ушла в страну Заката, нет никого, кто мог бы остановить руку фараона. Это не под силу даже Эйе, многоопытному Эйе... Никто ещё не догадывается об этом, но Эйе знает правду. Один из немногих, часто один из всех! Эйе умеет ждать. Эйе умеет молчать, когда это нужно. Именно поэтому гнев фараона обрушивается на него реже, чем на всех остальных. Но сейчас очень тяжело, очень... Вся эта разноголосая толпа из дальних степатов состоит из людей, пахнущих луком и рыбой, из людей, не умеющих носить парики. Откуда взялся военачальник Маи? Откуда взялся Хоремхеб? Откуда взялись все эти многочисленные служители Дома Солнца?

Царевич Нефр-нефру-атон... о нет! — младший фараон Анх-хепрура Хефер-нефру-атон пришёл ко мне, чтобы попросить совета. И вновь сказанное противоречит действительному — нет, это я пришёл в покои его величества и был милостиво принят бледным, болезненным юношей с тоскливым взглядом красивых чёрных глаз, унаследованных им от матери, вавилонской царевны. Он сидел в роскошном кресле, украшенном золотом, эбеновым деревом и перламутром, он держал в руке позолоченный жезл, его грудь украшали драгоценные ожерелья. Но казался он ещё более слабым и хрупким, чем обычно, казался тенью самого себя, собственным Ка, сохраняющим прозрачность и невесомость. Его больное от рождения сердце искало только любви и покоя — первую он обрёл, во втором было отказано всякому, родившемуся под сенью царского дворца. Брак с Меритатон, о котором он мечтал, не принёс успокоения, ибо одному сопутствовало другое, свадебным флейтам — торжественные трубы. Эхнатон ничего не прощал, менее всего он был склонен прощать слабость и нерешительность. А Нефр-нефру-атон был именно такой. И не было ничего удивительного в том, что он пожелал спросить совета у мудрого Эйе, к словам которого не раз склонял свой слух даже суровый Аменхотеп III. Нефр-нефру-атон и не скрывал, что ищет помощи человека более опытного, более мудрого. Он спросил, знаю ли я о ханаанских послах, доставивших ко двору богатые и роскошные дары. Кивком головы я дал ему понять, что знаю. И тогда он спросил, стоит ли требовать от ханаанских правителей увеличения дани. Он не смотрел на меня, когда задавал этот вопрос, его тонкие пальцы нервно сжимали жезл. Должно быть, фараон поручил своему младшему брату самостоятельно решить это дело. Что ж, он был занят истреблением имён в гробнице военачальника Маи!

— Твоё величество, — сказал я, — не всегда требовать значит получить, и не всегда требовать значит показать свою силу. Как должен действовать Великий Дом, если хананеи откажут? Непокорных наказывают плетью, но концы нашей плети не простираются столь далеко. Непокорных повергают ниц и превращают в рабов, но нужны крепкие руки, чтобы надеть на рабов цепи. Оглашать воздух бесполезными повелениями всё равно что кричать под водой.

С ним я мог говорить прямо, не соблюдая древнего обычая, согласно которому всякая мысль должна была исходить только от фараона. Да он и был всего лишь соправителем, которого никто не принимал всерьёз. И я не считал нужным тратить время на бесполезные уверения несмышлёныша в его мудрости.

— Ты думаешь, Эйе, что мне надлежит принять их милостиво?

— Более чем милостиво, твоё величество, ибо в то время, когда многие отпали от Кемет, некоторые ханаанские правители ещё хранят верность Великому Дому. Верность заслуживает награды, вероломство наказывают. Покажи себя сильным, твоё величество, дай почувствовать хананеям, что Кемет умеет ценить преданность. Величие нашего государства, твоё величество, издавна покоилось на умении обходиться и с друзьями, и с врагами. С первыми — особенно. Знаешь ли ты, твоё величество, как говорил твой великий отец? Он говорил: «Превыше врагов опасайся друзей, ибо даже самые добрые их мысли не могут стать нашими мыслями!» И он же говорил: «Опасайся, но не показывай этого, опасайся, но будь честен с ними». В одиночку даже такая великая страна, как Кемет, может уподобиться муравейнику, где каждый делает своё дело и все могут погибнуть, если сверху упадёт искра.

Юноша задумчиво перебирал в руках позолоченный жезл, стараясь вникнуть в мои слова, постичь их скрытый смысл. А ведь я говорил ясно, не так, как делали это другие придворные. Читал ли молодой фараон послания Хоремхеба? Знал ли о том, что вокруг Кемет всё теснее сжимается шипящее кольцо ядовитых змей?

— Благодарю тебя, Эйе, — сказал он наконец, — я рад, что склонил слух к твоим речам. Я доволен тобою, Эйе, иди...

Мне, сыну верховного жреца Амона-Ра в древней столице фараонов, супругу кормилицы царицы Нефр-эт, советнику могучего Аменхотепа III, нелегко было стать служителем царственного солнца. Царский дом был моим домом, иного у меня не было, иных детей, кроме детей царского дома, у меня не было, два моих сына покинули этот мир один за другим ещё в младенчестве. Боги наделили меня умом и проницательностью, они не отказали мне даже в красоте, которая стала явственнее с годами. Глаза мои были зорче глаз сокола, но они были и глазами ночной птицы, ибо умели видеть в темноте. Никогда не было в стране Кемет такой темноты, как в дни владычества царственного Солнца...

Царица Тэйе не доверяла мне, ибо сама хотела быть первой советчицей своего мужа. В её глазах я был тем, на кого ей было больно смотреть, — кровь, струящаяся в моих жилах, была более древней и знатной, чем её. В дни могущества Амона и я мог бы стать могущественным, но тогда не пришло ещё моё время. Не пришло оно и сейчас, хотя близится к концу могущество Атона, хотя Кемет бурлит, как воды Хапи во время великого разлива, хотя каждый новый камень, брошенный в старых богов, может вызвать страшную бурю. Древняя столица фараона не смирилась, правители дальних степатов в настенных надписях своих гробниц ставят рядом имена Амона и Атона, а то и вовсе забывают последнего. Фараон, охваченный безумием, приказал уничтожить изображения богов в посланиях иноземных царей. Вот и не стало богов, вот и сам могущественный Атон превратился просто в царствующего фараона. Тэйе умела сдерживать необузданные порывы своего сына, она была владычицей жезла, Эхнатон же — воистину владыка плети...

Ко мне привели человека, покрытого пылью, измученного, едва державшегося на ногах. Он упал к моим ногам и не мог подняться, пока я не приказал двум рабам поднять его. Человек едва дышал, и нельзя было понять, сколько ему лет, потому что лицо его казалось лицом древнего старца, так был он измучен. Я приказал дать ему напиться, но предупредил, чтобы он пил медленно, ибо для иссушенных внутренностей вода могла стать смертельным ядом. Только после этого он смог разомкнуть окровавленные, спёкшиеся губы, и я узнал, что он прибыл из Она[81], чтобы рассказать о готовящемся покушении на жизнь его величества Эхнатона. Он сказал, что жрецы бывшего храма Пта[82] послали в Ахетатон человека, который должен подкупить одного из телохранителей фараона и занять его место во время торжественного жертвоприношения в Доме Солнца и убить Эхнатона, когда его величество в сопровождении только брата-соправителя направится к жертвеннику в глубине храма. Ни лица этого человека, ни его имени пришедший ко мне не знал, но знал только, что он очень искусен и что сердце его полно ненависти. Кто был сам гонец, прибывший ко мне, действовал ли он сам или по чьему-нибудь повелению, я не успел узнать, потому что на губах этого человека показалась кровавая пена и он отправился в Аменти раньше, чем я успел узнать его имя и вознаградить за преданность Великому Дому. В мучительных сомнениях провёл я долгие часы, размышляя над тем, должен ли я предупредить Эхнатона о грозящей опасности или попытаться самому отыскать преступника и предать его казни. Опыт подсказывал мне, что преступник может быть не один, что в случае неудачи его может заменить второй, и я решил положиться на волю могущественных богов и сменить телохранителей в самый последний миг, когда убийце будет казаться, что он близок к осуществлению своей цели и ничто не может ему помешать. Так будет лучше всего, рассудил я, и никто на свете не знал, что целую ночь и целое утро вслед за этим в моих руках была жизнь доброго властителя страны Кемет, царственного безумца Эхнатона, а может быть, и жизнь его брата, поневоле разделившего с ним страшную в те дни судьбу правителя великого государства. В Доме Солнца будут все члены царской семьи, кто знает, что может случиться? Все жившие в тени венца Эхнатона стояли на краю гибельной пропасти.

И было жаль их, ни в чём не виноватых, жаль царственных детей, подобных птицам, свившим гнездо под грозящей обрушиться скалой. Торжественна и нарядна, как гирлянда цветов, была процессия, направлявшаяся к Дому Солнца в центре Ахетатона. В окружении блестящей свиты царедворцев и военачальников их величества Нефр-хепрура Уэн-Ра Эхнатон и Анх-хепрура Хефер-нефру-атон на своих золотых колесницах приближались к храму Атона, и солнечные лучи устилали им дорогу. Великое множество цветов гибло под колёсами золотых колесниц, украшая своим гибнущим великолепием великолепие царского триумфа. Разбивались о непроницаемое молчание стражников и телохранителей приветственные крики толпы, словно не могли долететь до фараонов поверх их голов, звучали торжественно и грозно гимны, которые пели новые служители Атона, пары благовонных курений поднимались к небесам и, казалось, утопали в облаках, сами становились облаками, готовы были пролиться на землю тяжёлыми душистыми водами небесного Хапи. Люди падали ниц в горячую сухую пыль, заметив приближение золотых колесниц, боялись встретиться глазами с их величествами, если бы их нескромный взгляд мог пробиться случайно сквозь кольцо стражей. Люди славословили величие царственного Солнца и его сына, глотали пыль, кашляли, тёрли себе глаза, проливали слёзы восторга, передавали из уст в уста: «Их величества милостивы... Их величества будут награждать верных слуг... Их величества изливают милость свою на головы бесчисленных сирот...» Его величество Эхнатон был бледен, губы сжаты, упрямые, суровые глаза напряжённо всматривались вдаль, его величество Хефер-нефру-атон улыбался одними уголками губ, словно боялся собственной улыбки, похожий на нарядную статую Золотого Хора. Царица Нефр-эт и молодая царица Меритатон следовали за их величествами, а за ними — другие члены царской семьи, блиставшие в меру способности своей блистать в присутствии такого грозного светила, как его величество Эхнатон. Знатнейшие люди Кемет, плоть от плоти божественных, древняя благородная кровь, знавшая владычество Осириса и Сетха, чистая кровь солнца, благороднейшие мужчины и женщины, рождённые повелевать, привыкшие повелевать даже на смертном ложе, несли они в своих сердцах древний завет власти, древний запрет быть похожими на простых смертных, древнее веление богов быть подобными им в милосердии и справедливости, в гневе и ярости, в способности дарить жизнь и отнимать её! Благородные лица, сухая тонкость черт, гордость губ и глаз, величественность осанки, скупость и изысканность жестов — сам вид этих людей говорил об их божественном происхождении, о первоначальном благословении, разливающемся подобно великому Хапи по руслам многих поколений. И рядом — новая знать, кровь тех, кому в древние времена не дозволялось даже лицезреть торжественные выходы владык Кемет, тех, кто в иные времена не поднялся бы выше носителя опахала по левую руку правителя самого захудалого степата. Вот они здесь — бронзовотелые и широкоплечие, мускулистые, как камнесечцы, идущие широким шагом, как ливийские наёмники, на которых и драгоценнейшие ожерелья выглядят как гирлянды цветов на шее рабочего быка. Вот они здесь, многочисленные сироты, которых фараон возвеличил и позволил им вкушать хлеб и вино со своего стола. Вот они здесь, позор Кемет, глядящие снисходительно и с презрением на знатных, но бедных по сравнению с ними. Вот они здесь, постоянно награждаемые фараоном и глядящие ему в рот, как собаки. И виной тому его величество Нефр-хепрура Уэн-Ра Эхнатон — величие и сила, мощь и гнев, проклятие сосланных в каменоломни Хенну, благословение избранных. Так он велик, как велик мир, как велика тайна небесных светил, как велика тайна мирового порядка, сменяющего день ночью, разлив — засухой, велик, как солнце, покрывающее бронзовым загаром лица избранных и сжигающее своей яростью неосторожных, пренебрёгших его силой. Таков фараон Нефр-хепрура Уэн-Ра Эхнатон, грозное настоящее Кемет, её неведомое будущее. Если не остановит его рука тайного убийцы, вдохновлённая местью изгнанных богов, никто уже не будет называться Аменемхетом или Сети[83], никто не почтит щедрыми жертвами самую священную из гробниц Осириса[84], никто не склонится в почтительном поклоне перед человеком в белой льняной одежде. Если только не остановить его, Кемет перестанет быть могущественнейшей державой, Кемет станет данницей ливийцев и хатти, знатные люди станут рабами царей Вавилона и Джахи, царевны станут наложницами мелких ханаанских правителей, царевичи — наёмниками в войсках хабиру. Если не остановить его, гнев многотерпеливой Кемет может выйти из берегов и затопить роскошные дворцы Ахетатона, и река гнева обернётся рекой крови царственных детей, чьи головы увенчаны золотыми диадемами. Если не остановить его...

Но вот и Дом Солнца, вот их величества сходят с колесниц, вот уже выстроились в ряд телохранители, невозмутимые, как каменные статуи. Кто из них прячет на груди нож, освящённый в храме Пта? Не тот ли могучий кушит со шрамом через всё лицо, с белками огромных глаз, сверкающих даже днём, военная добыча удачливого в боях военачальника Маи? Нет, взгляд его спокоен, чист. А вот другой, бледный и напряжённый фенеху, глядящий вниз, себе под ноги. А может быть, вон тот который стоит с краю и не смотрит ни на кого, даже на их величеств? Вот она — рука богов, вот она скрыта в невидимой руке, вот она, готовая остановить дикого зверя, сорвавшегося со своей цепи. Вот сейчас их величества пойдут к жертвеннику во Дворе Солнечного Камня, где встретит их верховный жрец Дома Солнца Туту, и телохранители двинутся вслед за ними, чтобы отстать мгновенно, по знаку одного из жрецов. Мне надлежит проводить их лишь до третьего зала, дальше они пойдут одни. Вот приблизились царедворцы с великолепными дарами, приготовились возложить к алтарю царственного Солнца алебастровые сосуды с вином и драгоценным маслом, цветы, разноцветные фрукты. Как много цветов, и как много среди них пурпурных! Но и белые, голубые и розовые цветы тоже могут стать пурпурными, если на них брызнет кровь фараона. А ведь если не пощадят его, не пощадят и юношу Хефер-нефру-атона, и ещё больше станет пурпурных цветов, когда хрупкий юноша обагрит их своей кровью, более знатной и чистой, чем у его брата. И драгоценные дары, которые несут царедворцы к престолу царственного Солнца, могут стать погребальными дарами его сыновей. Остановись, твоё величество Нефр-хепрура Уэн-Ра Эхнатон! Остановись и спроси своё сердце, готово ли оно пасть на весы Осириса, в которого ты не веришь или в которого веришь слишком сильно, ибо объят страхом перед ним. Смерть, как чёрная змея, дразнит своим ядовитым жалом, она так близко, что ощущается уже запах тления, ужасный, сладковатый запах. Неужели ты не чувствуешь его, добрый властитель Кемет, государь, живущий правдою, единственный для Солнца? Если не остановить тебя, сколько ещё неисчислимых бедствий принесёшь ты вскормившей тебя Черной Земле? Если не остановить тебя, не придётся ли тебе угасающим взглядом увидеть твоих детей, распростёртых в луже крови? Если не остановить тебя, не придётся ли многоопытному Эйе обвинять себя в гибели Кемет?

Совсем близко от их величеств стоят царицы, мать и дочь, стоит царевич Тутанхатон, девятилетний мальчик, красота которого, уже влечёт к себе взоры, царственный мальчик с глазами Хора-ребёнка, добрыми и умными глазами царицы Тэйе. Вот стоит царевич Джхутимес, влюблённый в свирепого Хоремхеба, видящий в нём единственный залог существования Кемет. Вот стоят маленькие царевны Анхесенпаатон, Нефр-эт младшая и Нефр-нефрура, вот и самая младшая Сетепенра, вот стоит жрец Мернепта, вот моя жена Тэйе, вот царедворцы Маху и Нахт-Атон, вот хранитель сокровищницы Сута, вот кормилица царевича Тутанхатона Меритра, вот ещё и ещё люди, и нет среди них никого, кто разделит со мной груз моего смятения. Если не остановить его, не предам ли я губительному огню своё тело и мумии моих предков? Если не остановить его, не проклянут ли потомки имя Эйе?

Но верность даётся человеку при рождении, она — драгоценнейший дар Хатхор, и велика верность старого Эйе царскому дому Аменхотепа, доверявшего ему безраздельно.

И когда телохранители сделают первый шаг, верный Эйе подаст знак тем, кто мгновенно сменит их, и будет спасена жизнь его величества Нефр-хепрура Уэн-Ра Эхнатона, а может быть, и жизнь его величества Анх-хепрура Хефер-нефру-атона. Но если миг промедления решит дело, если убийца успеет нанести удар, если рядом с ним окажется кто-нибудь из царственных детей? Если он хочет попытаться спасти свою жизнь, это невозможно. Но скорее всего человек, идущий на такое, готов к смерти, даже к страшной, мучительной смерти. Миг, один миг решит судьбу фараона. И судьбу Кемет. И судьбу мира. Эхнатон медлит, он тихо разговаривает о чём-то со своим братом. Быть может, ты ошибся, старый, многоопытный Эйе? Быть может, получив известие о готовящемся покушении, ты должен был доложить обо всём фараону и внушить ему, что он должен отказаться от торжественного жертвоприношения в Доме Солнца? Но тогда ещё, быть может, не свершилось ничего предназначенного жрецами храма Пта и посланный ими человек не успел подкупить царского телохранителя. Но отчего же он так рассчитывал на удачу, отчего был уверен, что ему удастся подкупить царского раба? У жрецов есть много способов заставить человека исполнить их желание. Теперь же поздно сокрушаться о том, что не сделано. Эйе совершил свой выбор, Эйе делает знак, и одна шеренга телохранителей мгновенно сменяется другой. Их величества даже не обернулись, ибо не могли знать, что от них отступила смерть. У кого из тех, кто остался стоять, бешено застучало сердце, дрогнула рука, сорвались с уст проклятия? Скоро мне будет известно имя этого человека, скоро я получу возможность взглянуть в его горящие ненавистью глаза, скоро прикажу подвергнуть его самым страшным мукам, которые только в силах изобрести человеческий ум. Смею ли я подвергнуть этого человека чудовищным мучениям, если колебался сам, зная, что в моих руках жизнь фараона?

Но верность Эйе царскому дому безгранична. Верность, основанная на молочном родстве, верность, в основе которой древний завет подчинения верховным владыкам, верности, питающаяся любовью к детям, которых нет у старого Эйе. Эйе будет молчать о своей верности, пока не настанет его время... Когда на смену Эхнатону придёт его младший брат, в мире всё будет по-иному. Но возраст даёт себя знать, в жаркую погоду, когда небо плавится от полуденного гнева Сохмет, начинает покалывать сердце и перед глазами плывут красные круги. Сегодня было слишком много волнений, сегодня Эйе должен дать отдых своим напряжённым чувствам, смятенным мыслям. Получив достойную награду из рук их величеств — обыкновенную, не ту, которую дают в благодарность за спасение от смерти, — Эйе удаляется в свои прохладные покои, где рождаются его мысли, изменяющие направление пути Кемет, где зреет его великий гнев и великая обида... И горечь, ибо он видит, как покрывается чёрными язвами тело Кемет.

Отец мой, сын художника Ани из Анхаба[91], был искуснейшим скульптором, скульптором волей покровителей скульпторов Пта и Сохмет, как говорили ещё совсем недавно, или, как говорили теперь, волей всемогущего Атона. Но сам он не мог оценить в полной мере милостей солнечного божества, ибо он был слеп, ибо в глазах его царила богиня ночи Нут. Он ослеп внезапно, в один день, высекая из камня статую Инпу[92], и если бы его величество Эхнатон — да будет он жив, цел и здоров! — узнал об этом, он счёл бы это доказательством могущества Атона, превосходства его над иными богами... Но его величество не знал этого, а знал только, что из-под резца скульптора Хесира выходят превосходные статуи и бюсты, самые достоверные изображения людей, какие когда-либо видела не обделённая талантливыми сыновьями страна Кемет. И мастерство моего отца заставило его величество разрешить скульптору неслыханную дерзость, против которой восстали все жрецы, ибо со времён правления Сетха не было такого, чтобы простой смертный, мастеровой, касался лица живого бога. Но слепой мастер коснулся, коснулся губ фараона, тяжёлых век, слишком тяжёлого подбородка, длинной и чересчур выгнутой шеи. Но зато его величество смог увидеть воплощённое в камне отражение в гладко отполированном серебряном зеркале. Каменный фараон был печален, задумчив, молчалив, но ощущалась грозная сила в прищуре его глаз, в складке у рта, в линии подбородка. Это был живой фараон, живой бог, но ещё важнее — живой человек. Долго смотрел его величество на своего каменного двойника, смотрел пристально, отступая немного назад, откидывая голову, прищуриваясь и вновь широко раскрывая глаза. И его величество сказал: «Я доволен тобою, Хесира!»

А после случилось то, что случилось, и никто не был властен изменить предначертания богов.

Его величество — да будет он жив, цел и здоров! — повелел всем членам своей семьи покорно подставлять свои лица чутким пальцам скульптора, какой бы позы, сколько бы времени ни потребовал Хесира. Его величество пожелал видеть изображения всех членов своей семьи, и с тех пор пальцы моего незрячего отца касались нежных щёк царских дочерей, гладили юношеский пушок на лице его высочества Нефр-нефру-атона, скользили по гибкой шее царицы Нефр-эт. А после они были принуждены касаться пухлых губ и миндалевидных глаз жгучей красавицы Кийи, любимой жены его величества, которая одна из всех не любила подставлять лицо под прикосновения царского скульптора. Может быть, боялась она, что они раскроют тайну её Ба? Мы жили неподалёку от дворца, в доме, при котором была мастерская, и благодаря желанию его величества у нас были рабы и слуги и обилие всякой превосходнейшей пищи. Отец работал много, больше, чем какой-либо иной скульптор в Ахетатоне, и работа в его мастерской кипела с раннего утра до позднего вечера.

Моя мать умерла, когда я была ещё в колыбели, и я никогда не видела её живой, только в камне. В детстве я подолгу смотрела на красивое печальное лицо, прижималась щекой к шершавому розовому песчанику, приносила матери фрукты, цветы, свежий хлеб. Она благосклонно принимала дары, и в рассветных лучах казалось, что уголки её губ скрывают улыбку. Должно быть, она была счастливой, очень счастливой, ведь она была женой такого человека, как мой отец, и её сёстры, иногда навещавшие нас, говорили мне об этом. Люди могли лгать, камень не лгал. Она смотрела с лёгкой печалью и светлой улыбкой, наблюдала за тем, что творится в доме, и дарила нас тихой радостью блаженных, пребывающих на полях Налу. Она вышла замуж за моего отца согласно горячему желанию своего сердца и была ему верной помощницей, когда Нут накинула на него своё чёрное покрывало. Должно быть, это она научила меня помогать отцу так, чтобы он как можно меньше замечал это, чтобы помощь была ненавязчивой и незаметной. Это она пододвигала к нему резец, когда он беспомощно шарил рукой по воздуху, стараясь найти его. Это она, заметив, что кто-то из работников оставил посреди двора ведро с известью или глиной, бесшумно бежала впереди идущего в том же направлении отца и убирала с его пути досадную помеху. Благодаря ей я научилась делать всё это так, чтобы отец ничего не замечал и не понимал, как часто ему помогают. Для меня не было в мире человека дороже моего отца, и я чувствовала себя и сестрой его и матерью, когда помогала ему изо дня в день и видела, какие чудесные вещи выходят из-под его рук. Ничто в мире не могло нарушить нашего спокойствия, ибо оно было спокойствием наших сердец, ибо радость нашей жизни была радостью нашей любви. Много раз отец мог привести в дом новую жену, ибо он был ещё молод и хорош собой, но он не делал этого. Порой он говорил о том, что скоро я выйду замуж и покину его, и в голосе его слышалась грусть, тихая и лёгкая, как шелест тростника, но покинуть его казалось мне невозможным, и я говорила ему об этом. Тогда рука его ласково касалась моей головы, и мне было радостно и грустно, так, что сердце разрывалось от смутных, тревожных и всё же прекрасных чувств. Мне говорили, что я красива, и отец, коснувшись моего лица, подтверждал это. Но что значила моя красота по сравнению с красотой каменных изображений, которых так много было в обширной мастерской! Я так привыкла к ним, что порой проходила равнодушно мимо изображения его величества, его дочерей, его прекрасной жены. Только один раз задержалась перед изображением мальчика с широко расставленными, добрыми и удивлёнными глазами. Никогда ещё не видела я такого лица, красивого, не отталкивающего слишком ослепительным блеском своей красоты, кроткого, но полного внутренней силы, открытого, ясного и в то же время немного задумчивого, застенчивого. Рука моя невольно потянулась к этому изображению, коснулась его щеки. Как звали этого мальчика? До сих пор я не видела его в мастерской отца, хотя он несомненно должен был приходить сюда. Я спросила у отца, как зовут этого мальчика и сколько ему лет. «Это царевич Тутанхатон, — ответил мне отец, — племянник его величества, и ему недавно минуло одиннадцать лет». Тутанхатон? Теперь, подходя к изображению, я называла его по имени. Он был младше меня на три года, я могла бы быть его старшей сестрой. Он снизошёл в мою жизнь, как нисходит на поля благословенный Хани. Если все люди были созданы из слёз бога Ра, этот мальчик был создан из самой чистой...

И вот настал день, когда я увидела его в мастерской отца. Его высочество был сосредоточен, серьёзен. Чуткие пальцы моего отца очертили контур его мягких губ, красивый разрез огромных глаз. Длинные, необыкновенно длинные ресницы осеняли эти глаза, и, должно быть, это они придавали их взгляду оттенок печальной задумчивости. Он был высок для своих лет, тонок, изящен. Как истинный представитель царского дома, носил он золотые ожерелья, искусно выделанные браслеты, широкий затканный золотом и разноцветным бисером пояс, блестящую диадему. Кожа у него была очень светлая, светлее моей. Он пришёл в сопровождении телохранителей и старого жреца, должно быть, своего наставника, человека с добрым и умным лицом. Он разглядывал всё вокруг, не скрывая восхищения, восторженно прижимая сжатые руки к груди. Голос у него был тихий, мягкий, мелодичный, он и сам казался таинственной музыкой, звучащей в глубине храма. Я наблюдала за ним из-за своей занавески. И вдруг мне безумно захотелось самой прикоснуться к этому лицу, провести кончиками пальцев по нежной гладкой щеке, коснуться длинных ресниц. И я стала говорить себе: нет-нет, нельзя, он царевич, он божественной крови, он далёк и недосягаем, как ночные звёзды, и счастье уже то, что можно видеть его. Но вдруг такая боль охватила неразумное сердце, что я сжалась за своей занавеской и заплакала. Чуткое ухо моего отца уловило этот звук, но уловил его и царевич — взволнованный, обернулся он в сторону занавески.

— Кто это? Мне послышался плач...

Глаза у него были такие, как воды Хапи в месяцы шему — тёмные, без блеска, только в зрачках, окружённых мелкими лучиками синеватого оттенка, изредка вспыхивал огонёк, как какая-нибудь звёздочка, глядящаяся с небес в зеркало великой реки. И когда я увидела их так близко, мне показалось, что всё вокруг перестало существовать и обратилось в эти глаза.

— Твоё высочество, это моя дочь Бенамут.

— Почему она плачет? Ты чем-нибудь обидел её? — Улыбка скользнула по лицу моего отца, мудрая, таинственная улыбка. Кто лучше него, того, кто знал всю сокровенную суть моего Ба, мог догадаться о том, что происходит? И мой отец сказал:

— Клянусь священным именем Атона, твоё высочество, в её слезах я неповинен.

Мне всегда казалось, что мой отец угадал в этом мальчике нечто, что было скрыто от остальных. Теперь я видела это воочию в его заботе о ком-то безвестном, кто тихо плакал за занавеской в мастерской скульптора. Его высочество Тутанхатон пожелал, чтобы я предстала перед ним.

— Твоё имя Бенамут? Отчего ты плачешь, что случилось с тобой?

Могла ли я объяснить ему, если и сама тогда не знала, что происходит со мной? Молча стояла я перед ним, стараясь сдержать слёзы. Но они всё текли и текли по моему лицу, из горьких превращаясь в счастливые. Отец пришёл мне на помощь, ласково сказал:

— Твоё высочество, Бенамут огорчена тем, что нечаянно разбила глиняную статуэтку, над которой я долго трудился. И хотя я утешал её и говорил, что мне нетрудно будет сделать такую же, она не нашла утешения в моих словах и продолжает оплакивать мою потерю.

Его высочество улыбнулся, и я улыбнулась сквозь слёзы и кивнула головой, чтобы подтвердить истинность слов отца.

Улыбнулся и жрец, стоявший за спиной мальчика, и от этих улыбок слёзы мои стали высыхать, словно и в самом деле были слезами маленького горя.

— Не плачь, — сказал его высочество, — возьми это ожерелье, носи его. Оно красивое и достойно твоей красоты.

Он снял со своей шеи ожерелье из золотых и фаянсовых бусин и подал мне, и его улыбка была ярче блеска золота. Упав на колени, я поблагодарила его высочество Тутанхатона за оказанную мне милость и прижала ожерелье к груди, и оно грело меня, как благодатные лучи солнца. Его высочество смотрел на меня, и я поняла, что понравилась ему. Нехорошо было так долго занимать внимание его высочества и отрывать от работы отца, и я поспешила удалиться, сопровождаемая взглядом и улыбкой царевича. Выйдя во двор мастерской, подняла я взор к небесам, посмотрела на солнце. Разве оно красивое? Золотое, яркое, жгучее — да, но не красивое, потому что в душе не возникает нежности, когда глядишь на него. Раньше были другие боги. И самый красивый из них — молодой Хор, сын Осириса, победитель злобного Сетха, Хор-красавец, Хор-чудо, Хор — воплощение благородства, ума, доброты. Теперь у Бенамут есть для него земное имя — Тутанхатон...

То, что казалось невероятным, то, чего не могло быть, свершилось под солнцем Кемет.

Мать стояла на коленях у его ложа, и руки её рвались к небесам, и тень её горя покрывала всю Чёрную Землю. Не видя и не слыша ничего вокруг, стояла она на коленях у ложа отца, и одно только отличало её от каменной статуи — слёзы, катившиеся по щекам. Но потом и они застыли, словно стали каменными, и она стала подобна себе самой, оберегающей сохранный ковчег[96] в гробницах своих подданных.

Потрясённые, столпились мы вокруг ложа, на котором под взглядами золотых сфинксов свершилось великое и непостижимое, то, чего не должно было свершиться. Над всем и над всеми царил монотонный голос верховного жреца Дома Солнца Туту, и слезам нашим не было места в этом огромном зале, залитом торжественностью скорбных песнопений. Над ложем склонилась мать, вновь и вновь вглядываясь в застывшее лицо. Что видела, что читала в нём она? Было ли то пожелание долгой жизни ей, оставшейся, или обещание скорой встречи в Аменти, не мог бы сказать никто. Но вот она перестала плакать, вот слёзы её застыли и превратились в камень. Вот она простёрла руки охраняющим жестом, и мы отступили назад, оставив её наедине с её великим горем. И даже голос жреца, монотонный и ровный, замер в гулком пространстве зала, отступив перед величием скорби царицы.

Я взглянула на своего мужа, у ног которого уже распростёрлись придворные, когда мы вернулись из мастерской скульптора Хесира. Мой возлюбленный был бледен, рука его дрожала, сжимая моё запястье, рука его вновь была рукой царевича Нефр-нефру-атона, нежного и застенчивого. Он, ставший владыкой страны Кемет в тот миг, когда перестал быть им мой великий отец, возлюбленный сын царственного Солнца, сейчас страшился собственной тени, ибо перед взором его вставало огромное государство, семнадцать лет назад потрясённое ударом скипетра великого Эхнатона. И голова у него кружилась от страшной высоты, на которую он был вознесён вопреки своему желанию.

Эйе был с моим отцом в его покоях, когда случился страшный припадок, окончившийся смертью его величества. Ничто не предвещало беды, и Эйе думал, что ему, как всегда, удастся помочь фараону. Он сделал всё, что мог, и не призвал никого, но когда увидел, что жизнь покидает фараона, послал слуг за самыми искусными во врачевании служителями Дома Солнца. Но ни заклинания, ни целебные травы, ни надрез на руке, который сделал сам верховный жрец Туту, не помогли фараону. Не возвращаясь из смутного сна, овладевшего им во время припадка, он испустил дух на руках матери, встревоженной шумом во дворце и бросившейся в покои фараона. То, о чём мечтал он когда-то, возводя стены Ахетатона, сбылось. Сбылось и желание матери, боявшейся, что смерть настигнет её супруга в объятиях ненавистной Кийи. И были они вдвоём, как в начале царствования, когда молодой фараон Аменхотеп IV клялся в вечной любви царице Нефр-эт.

И было так, что множество светильников горело вокруг ложа великого фараона, и мёртвые золотые глаза сфинксов бросали яркие отблески на окаменевшее лицо. И было так, что мы стояли плечо к плечу, словно путники, застигнутые в пустыне песчаной бурей, беспомощные, хотя мы и были плотью от плоти великого фараона. Буря уже рвалась в окна дворца и повергала наземь высокие пилоны храмов царственного Солнца, и перед лицом этой бури стоял мой возлюбленный муж Хефер-нефру-атон, получивший при рождении имя Сменхкара.

И я, старшая дочь великого Эхнатона, должна была встать рядом с ним.

Погасло солнце, золотой диск медленно уплыл за горизонт, чтобы светить ранее ушедшим на поля Налу. Ушли и мы, ощущая на своих сердцах страшную тяжесть, подобной которой никто из нас не испытывал ранее даже в самые горестные часы разлук и страданий. Только жрецы и царица остались у ложа фараона, только их скорбь служила ему покровом в эту ночь. И ещё до наступления рассвета великий Эхнатон должен был покинуть стены столь любимого им дворца, чтобы войти в заупокойную обитель, где опытные в своём деле жрецы должны были подготовить его к путешествию в Аменти. Тот, кто сам был богом мёртвых, умер, ибо свершилось то, чего не должно было свершиться. Никто из нас не спал, никто не мог спать, казалось, что никогда, до самой смерти, сон уже не будет властен над нами. Во всех покоях горели светильники, пламя их освещало бледные, потерянные, искажённые страданием лица, заломленные руки, чёрные тени метались по стенам, увеличивая, удваивая нашу скорбь, а вестники смерти летели уже во все концы, оповещая Кемет о невероятном, о том, чего не должно было свершиться. Бессонное отчаяние побудило дочерей Эхнатона собраться всем вместе в отдалённом покое дворца, где мы предались своему горю, оглашая тишину огромного зала то горестными воплями, то тихими слезами.

Нас было трое, оставшихся в живых — Анхесенпаатон, Нефнефрура и я. И нам казалось, что завтра солнце не покажется на небосклоне, что оно навек отвратило свой лик от страны Кемет. Так оплакивали великого Эхнатона его дочери. Пережившие его смерть, потрясённые ею, ибо для нас он воистину был добрым властителем, владыкой сердец наших, ибо рука его была покровом для нас, взор его был отрадой для нас. Его смерть, хотя и знали мы, что детям положено переживать родителей и заботиться об их гробницах, казалась более невероятной, чем смерть Макетатон, Нефр-эт младшей, Сетепенра. Они были только девочки, существа, подобные нам, не нашим дыханием жила Кемет. А он был великим Эхнатоном, возлюбленным сыном царственного Солнца, скипетр которого разрушал и воздвигал миры. И плакали мы обо всех сразу: о нём, и о матери, и о себе, и о великой, несчастной Кемет.

Уже на рассвете я вернулась в свои покои, где давно ожидал меня мой царственный супруг. Бледный и печальный, сидел он в резном позолоченном кресле, подлокотники которого были сделаны в виде тонких, сплетающихся жгутами змей, казалось, будто они оплетают его руки и не позволят ему встать, вырваться, освободиться из их цепких колец, что они, эти священные змеи, отныне станут тяжким бременем для хрупкой плоти, для испуганного, мятущегося Ба. По лицу Хефер-нефру-атона я догадалась, что он тоже не ложился и не смыкал глаз целую ночь. Он казался повзрослевшим, даже постаревшим. Резкая морщина прорезала его лоб, глаза глубоко запали, светлая кожа казалась белой, как полупрозрачный алебастр. Он протянул руки мне навстречу, я упала на колени возле его кресла и обняла моего мужа, моего возлюбленного Хефер-нефру-атона, на плечи которого легла сейчас страшная тяжесть. Долго мы оба молчали, и розовые лучи рассвета, проникая в покой, увидели нас не размыкающими объятий. Наконец муж спросил меня:

— Где её величество, Меритатон?

— Не знаю, господин мой. Мы оставили её у ложа возлюбленного супруга, и я не слышала, чтобы она вернулась к себе.

— Ей будет тяжело видеть меня со знаками царской власти. Ей будет тяжело слышать приветствия придворных и жрецов... Я не хотел бы причинять ей лишнюю боль.

— О чём ты говоришь, любимый!

Мой муж грустно улыбнулся, и моё сердце сжалось ещё сильнее — а я думала, что больше печалиться уже невозможно!

— Любимая моя Меритатон, я знаю, что всякому, кто видел на троне великого Эхнатона, нелегко будет увидеть меня и поверить, что на престоле восседает фараон, истинный сын царственного Солнца. Мне хотелось бы бежать, скрыться от глаз жителей Кемет, от глаз придворных и жрецов...

— Но то же чувствовал и мой великий отец, когда вступал на престол Кемет вслед за своим отцом. Так всегда чувствует тот, кто идёт вслед за большим и сильным владыкой, но кто говорит, что нельзя достичь высоты его?

— Никто не может стать превыше великого Эхнатона, и ты знаешь это лучше меня, Меритатон. Теперь таким же великим, как он, сможет стать лишь тот, кто низвергнет царственное Солнце, как Эхнатон низвергнул Амона-Ра. Но я не смогу ни уничтожить Атона, ни возвысить его. Я погибну в лучах царственного Солнца, Меритатон, я чувствую, что погибну. Ты знаешь, сколько врагов вокруг. За сегодняшнюю ночь их стало ещё больше...

На его глазах показались слёзы, и хотя он старался скрыть их, я не могла не заметить. И я ничем не могла ему помочь, ничем! Вдохнуть в него силы, мужество — это было под силу лишь царственному Солнцу, а не мне, слабой и измученной. Я знала его, я его знала лучше, чем кто-либо, и я понимала, что всё, что он говорит, — правда. Во всём Ахетатоне, да и во всей Кемет не было человека, плечи которого не согнулись бы под тяжестью венца, принятого от великого Эхнатона. Но кому-то надлежало подставить плечи под эту тяжесть, ибо ни на час не должна была прерваться священная власть фараонов. Кто был виной тому, что плечи Хефер-нефру-атона, моего возлюбленного Хефер-нефру-атона, были для этого слишком слабы?

— Меритатон, сегодня на всех рудниках, во всех каменоломнях сотни рабов проснутся с надеждой на спасение, с надеждой на свободу. Они будут ждать от меня, чтобы я вернул им их дома, их имущество, если только можно что-либо вернуть. А те, кто уже сам не может вернуться?

— Торопиться нельзя, мой господин. Да и кто сказал, что ты должен менять решения великого Эхнатона? Это всё были враги, тайные и явные, служители проклятого Амона, враги царственного Солнца, а значит, и твои и мои!

— Но среди них были и совсем невинные, Меритатон.

— Когда вершатся великие события, многие становятся их жертвами. Но может ли пострадать совсем невинный? Разве мой отец был несправедлив? Разве он не знал своих врагов в лицо? Ты должен думать о том, чтобы не погас блеск царственного Солнца. Это похвально, что ты думаешь о прощении, о милосердии, но одним только милосердием нельзя править.

Он покачал головой, на лице его выразилось страдание. Новый день должен был обрушить на нас тяжесть неведомых забот и опасностей.

— Что делать, Меритатон? Как поступить, чтобы стены дворца не всколыхнула буря?

— Призови Эйе, господин. Призови человека, преданного нашему дому.

— Я думал об Эйе. Из всех он самый преданный и мудрый, но есть ещё Туту, есть Маху, Хоремхеб...

— Хоремхеб далеко. Пройдёт немало времени, прежде чем он узнает. Туту — даже не сын Кемет, в его жилах течёт чужеземная кровь. Отец доверял ему, но в последнее время был им недоволен, отчего — не знаю, но я не посоветовала бы тебе приближать его к трону. Маху? Он слишком хитёр и любит свою выгоду. Панехси, Маи, Пареннефер — если бы на них не обрушился гнев отца, я бы сочла их верными людьми и посоветовала бы тебе приблизить их. Но по-настоящему опереться мы можем на Эйе, только на Эйе.

— Пусть так, Меритатон. Мне тяжело... я болен, ты знаешь, я болен. Рука великого Эхнатона была крепче чёрного камня, и он не знал страха. А перед моими тазами уже нет ничего, кроме этого страха. В них словно песок, горячий, колючий песок. Я не думал... я не был готов к этому.

— Кто из нас был готов, мой возлюбленный господин? Кто?

— Эйе сказал, что его величество не случайно назначил себе соправителя. Может быть, он знал что-то? Ведь царственное солнце открывало ему порой свои тайны...

— Может быть, господин. Может быть! Но страшно было бы, если бы трон Кемет остался пуст. У нас не было братьев...

— Что будет, если митаннийская царевна родит сына?

— Поздно. Твой престол наследует твой сын.

Мой муж взглянул на меня, и я увидела в его глазах горький вопрос, горькую тоску. Мы были женаты три года, и сына у нас не было.

— Господин мой, мы ещё молоды, впереди много счастливых лет. У нас будут сыновья, много, много. Зачем думать об этом сейчас?

— Если бы великий Атон даровал его величеству сына, твоя мать могла бы стать новой царицей Хатшепсут...

— Теперь это не заботит её. Ты примешь престол по праву, мой возлюбленный господин, вокруг тебя будут мудрые советники. Царственное солнце не погаснет, его дом не опустеет. Ты не должен печалиться...

— Мне тяжело дышать, Меритатон. Руки так слабы, что могут выронить жезл и плеть...

— Я поддержу их!

— Ты только женщина, моя возлюбленная Меритатон.

И я подумала: разве Кийа не была только женщиной? А она правила страной Кемет, она повелевала сердцем фараона, она носила венец соправителя. А царица Хатшепсут, разве она не была только женщиной? А царица Тэйе, о которой говорили, что половину государственных дел Кемет решала она?

— Пусть так, мой господин. Но руки мои достаточно сильны, чтобы поддержать тебя. Ты устал, тебя измучила бессонная ночь. Ты поступил неразумно, ведь тебе предстоит тяжёлый день, полный забот. Помни, с этого дня ты владыка великой Кемет, ты будешь увенчан двойной короной великих фараонов, и ты наследуешь её по праву. Ты тот, кому вечноживущий Эхнатон пожелал передать власть.

— Если бы он видел меня сейчас, Меритатон! Если бы видел!

Он закрыл лицо руками, плечи его содрогнулись от безмолвных рыданий, и я снова приникла к нему и принялась утешать, смиряя своё собственное сердце, которое говорило мне, что мой возлюбленный Хефер-нефру-атон прав, что страх его не бесплоден. Я подумала, что так, должно быть, чувствуют себя в первом полёте птенцы, только что вылетевшие из родного гнезда. Высота, пронизанная лучами солнца, и для нас таила множество неведомых опасностей. Мы были одни перед лицом надвигающейся бури, одинокие и беспомощные, и бессильные изменить свою судьбу, как изображения, которые легко можно изгладить с каменных плит. Что будет завтра? Не пожелает ли захватить власть верховный жрец Дома Солнца Тузу? Не поднимут ли головы многочисленные сторонники Амона в Оне и Опете, не захотят ли они заступить дорогу к трону моему возлюбленному супругу? Не прикажет ли Хоремхеб своим войскам идти на Ахетатон, чтобы смести с лица земли столицу царственного Солнца? Всё это было невероятно, и всё это могло быть, ибо свершилось то, чего не должно было свершиться, ибо небо смешалось с землёй и воды трёх Хапи[97] слились в один безумный, клокочущий поток, готовый поглотить и невинных, и виноватых. Если бы отец успел, он мог бы подготовить своего брата к власти, мог бы дать ему множество необходимых советов, мог бы указать верный путь, хотя и не был Хефер-нефру-атон подобным силою Эхнатону, хотя и не мог он так гнать коней своей колесницы и так хлестать плетью мешающих его пути. Вот уже показался краешек солнечного диска, настало новое утро страны Кемет, первое утро власти фараона Хефер-нефру-атона, моего возлюбленного мужа, который в этот миг сожалел о том, что ночь так коротка и не может длиться вечно. И я не могла победить его страха ни своей слабостью, ибо слёзы мои были ему понятны и не требовали утешения, ни силой, которой у меня не было, ибо сама я была полна страха. И когда в дверях покоев появился Эйе, почтительно приветствовавший нового фараона и его супругу, я ощутила облегчение, огорчившее меня, ибо оно свидетельствовало о моей слабости, и предоставила многоопытному отцу бога руководить действиями моего мужа, подчинившегося ему беспрекословно. Он воистину был послан нам великим Атоном, этот мудрый царедворец, этот старик с молодыми зоркими глазами и мужественным сердцем высоко парящего сокола.

...И когда я наклонился над фараоном, он уже перестал быть живым богом Кемет и начал свой путь в страну Запада, к полям Налу. Сердце его остановилось, и взгляд его устремился в сторону Аменти. И я отправил в Ахетатон гонца с тайным посланием к жрецу Мернепта, а спустя несколько часов — второго, который вёз послание, начинающееся так, как оно должно было начаться: «Твоё величество, властитель добрый, образ Ра, государь, живущий правдою, владыка Обеих Земель Тутанхатон, да пребудешь ты жив, цел и здоров...»

В тот день, когда прибыл гонец из Опета с известием о восхождении в свой горизонт его величества Анх-хепрура Хефернефру-атона и весь Ахетатон содрогнулся, устрашившись столь явного проявления гнева богов, его высочество царевич Тутанхатон был особенно удачлив на охоте, его добычей стал роскошный леопард, воистину рождённый для гибели от царской руки. На рассвете этого дня сон мой был прерван прибытием тайного гонца от Эйе, сообщившего мне первому страшную весть и повелевшего совершить обряд бракосочетания царевича с третьей дочерью великого Эхнатона без полагающихся церемоний, быстро и тайно. Я понял, чего хочет от меня отец бога, я понял, что с охоты вернётся уже не его высочество, а его величество Тутанхатон, повелитель страны Кемет, владыка Обеих Земель... Сердце моё рвалось первым приветствовать его как фараона, но, подчинив свой порыв разуму и осторожности, полагаясь на мудрость многоопытного Эйе, я встретил царевича как обычно и сказал ему, что, согласно воле его величества, обряд бракосочетания будет свершён сегодня же без торжественных церемоний, ибо его величество, вероятно, желает дать своему племяннику какое-нибудь важное поручение, для которого необходимо облачиться в наряд молодого мужчины. Глаза Тутанхатона вспыхнули изумлением и радостью, и он поспешил в святилище, даже не переодевшись после охоты, не сняв своего лёгкого позолоченного панциря. И царевна Анхесенпаатон была изумлена и обрадована, и я убедил её не тратить времени на облачение в роскошный свадебный наряд. Так и стояли они перед жертвенником Атона во Дворе Солнечного Камня, где в присутствии немногих избранных жрецов состоялся обряд бракосочетания, причина поспешности которого была известна только мне да ещё, быть может, верховному жрецу Дома Солнца Туту, который всегда всё знал. И когда обряд был завершён и царевна Анхесенпаатон была названа женой царевича Тутанхатона, я простёрся ниц перед моим воспитанником и произнёс, смиряя стук бешено и радостно бьющегося сердца:

— Приветствую тебя, твоё величество, владыка Обеих Земель, возлюбленный Ра, фараон Тутанхатон!

Такого не бывало ещё с полководцем Хоремхебом, чтобы он опускал глаза перед фараоном, даже при Эхнатоне не бывало такого. И тем более при Хефер-нефру-атоне, юноше слабом, как тростник, нежном, как цветок папируса. А теперь на троне передо мной сидел мальчик, и взгляд мой пытался проникнуть в глубь земли, преодолев преграду в виде расписного пола Зала Приёмов. Мы были втроём — фараон, его наставник жрец Мернепта и я, высший военачальник страны Кемет, прославленный в боях Хоремхеб. Фараон был совсем ещё мальчик, в прежний свой приезд в Ахетатон я видел его лишь мельком. А кто мог подумать тогда, что этот красавец царевич займёт престол вместо внезапно скончавшегося фараона Анх-хепрура? Пророком я не был!

Не потому взгляды мои прятались в землю, что мне нужно было таить что-либо. И не потому, что Хоремхебу было стыдно за свои неудачи в делах с хатти, для борьбы с которыми вполне годилась и плётка. Просто потому, что мальчик-фараон требовал от меня простой правды, а правда эта была горька и жгла стыдом. Так произнести, как хотел он, полководец Хоремхеб не мог. Эхнатон предпочитал тешить себя призраком былого могущества, Эхнатон принимал дань от жалких ливийских племён с таким видом, словно на поклон к нему пришли сразу цари Хатти, Митанни и Вавилона. Этот мальчик не хотел утешительной лжи. Царевич Джхутимес как-то обмолвился, что юный Тутанхатон мечтал стать великим воителем, подобным Джхутимесу III. Наверное, это и мешало ему смотреть сквозь сомкнутые веки в лицо богини Маат.

— Оставим в покое царство Хатти, Хоремхеб. Если они нападают на владения мелких царьков в северном Ханаане, это ещё не прямой вызов Кемет. Ханаан ближе, и он ведёт себя вероломно. Я правильно понял смысл донесений из Дома Войны?

— Всё верно, твоё величество.

— А всё же, Хоремхеб, в чём дело? Величие Кемет не могло покоиться только на ханаанских владениях, значит, и утрата части их не может подорвать могущество нашего государства. Кто же сильнее? Хабиру, шасу, муавитяне, хатти? Мне угодно знать твои мысли, Хоремхеб.

— За правду, которую я должен буду сказать, ты накажешь меня, твоё величество.

— Верных не наказывают, Хоремхеб.

Ответ был хорошим, достойным великих предков Тутанхатона. Этот мальчик внимательно читал старые папирусы и слушал наставления своего учителя! Но прямота мне никогда не казалась достоинством владыки. Воина — да, но не фараона! Это была черта, свойственная юности, выдававшая возраст Тутанхатона.

— Твоё величество, если ты пожелаешь склонить свой слух к моим речам...

— Пожелаю!

— Дело в том, твоё величество, что войско Кемет недостаточно сильно. Кто составляет его главную силу на юге и северо-востоке? Наёмники! Они дорого стоят государству. Со времён великого Джхутимеса повелось, что десять мужчин, способных носить оружие, поставляют одного воина...

— Так пусть поставляют двоих!

Я улыбнулся горячности юного фараона. «Мальчик, мальчик...»

— Твоё величество, немногие хотят окончить свои дни в пустыне, питаясь колючками и горячим песком. Если прикажешь брать двоих, народ будет недоволен.

— Но ведь это же для блага Кемет!

— А кто будет работать — на полях?

— Для этого нужны пленники, Хоремхеб. Много пленников! Я слышал, что во времена Аменхотепа II[110] было приведено из одного удачного похода целых сто тысяч! А во времена великого Джхутимеса простые воины получали в награду рабов...

— Но пленники, твоё величество, сами собой не появятся на полях Кемет!

Я позволил себе дерзость, и лицо мальчика вспыхнуло.

— Что же велишь делать, Хоремхеб?

— Не гневайся, твоё величество, если скажу. Раньше при храмах было много землепашцев, и они легко шли на войну по приказу служителей богов. Если такой человек уходил на войну, семья его не умирала с голоду, а после удачного похода ему доставалась и кое-какая добыча. Теперь же землепашец предпочтёт отрезать себе руку, чтобы не идти на войну, потому что некому будет заботиться о его детях. А если даже его детям пришлось бы стать храмовыми рабами, это для них не было бы плохо, ибо храмовый раб живёт лучше многих и у него есть пища на каждый день. Но многие храмы лежат в руинах, другие закрыты, хозяйства их заброшены. Жрецы всегда помогали воинам...

— Хоремхеб, существуют храмы царственного Солнца!

— Но их немного, твоё величество, и они не слишком богаты. Я слышал, верховный жрец Дома Солнца жаловался, что жертвоприношения стали редки и скромны...

— Это началось ещё при его величестве Анх-хепрура Хефер-нефру-атоне, — вставил жрец Мернепта.

— Истинно, достойный Мернепта. Ты хотел услышать правду, твоё величество, — ты её услышал.

Я слукавил, ибо дело было не только в храмовых землепашцах. Войско было неспокойно из-за того, что одна часть воинов поклонялась Атону, другая служила старым богам, и из-за этого часто вспыхивали ссоры и даже кровавые поединки. В годы царствования Эхнатона возвысились военачальники, чьи отцы не имели возможности построить себе гробницу, а знатные люди принуждены были терпеть непристойное возвышение. И если эти новые военачальники называли себя сиротами, облагодетельствованными его величеством, и были все как один ярыми приверженцами зримого Солнца, то знатные люди прятали свои амулеты и молчали, стиснув зубы, ибо многие лишились имущества и родственников, вставших на защиту Пта или Амона. Дошло даже до того, что кое-кто из знати предпочёл отречься от своего рода и назвать себя сиротой, ибо только такие при Эхнатоне становились людьми наградного золота. Я был в числе тех немногих, кому повезло, кого своевольный владыка счёл достойным своей милости, несмотря на их происхождение. Род мой происходил из города Хутнисут[111], мой отец был его правителем, и хотя знать Она или Мен-Нофера всегда смотрела на нас свысока, писец носителя опахала по правую руку моего отца считал себя счастливым человеком. Вряд ли разбирался во всех этих делах мальчик-фараон, но я чувствовал, что при нём будет иначе. Внушить ему верные мысли по поводу военных дел Кемет казалось мне делом первостепенной важности. Но странное дело: в том, как он меня слушал, не было неуверенности и смущения неопытного владыки.

— Много ли военной добычи было отправлено в Дом Солнца, Хоремхеб? — неожиданно спросил фараон.

— Много добычи, твоё величество.

— И воины получили мало?

— Меньше, чем в предыдущее царствование, твоё величество, — сказал я, осмелев.

— Для царского дома я не возьму добычи следующего похода. Пусть больше достанется воинам, простым воинам, чтобы война стала выгодным делом. Готовься к походу против хананеев, тех, что тревожат наши северо-восточные границы, Хоремхеб, ты ведь давно хотел этого? Если войско будет нуждаться в конях или колесницах, царская казна будет открыта для военачальников. Пусть это немного, но великие дела не свершаются в один день.

Я с удивлением слушал мальчика-фараона, который говорил так просто и разумно. Советовался ли он с Эйе или нет, слова его были отрадны и для меня выгодны. Эхнатон и не помышлял о том, чтобы обновить вооружение войска за счёт царской казны. Несметное количество золота тратил он на постройки, на возведение храмов в честь царственного Солнца, на награждение своих многочисленных немху. Скроенный женоподобно, лишённый воинственности, он лишь антилоп мог поражать своим копьём. А в этом мальчике чувствовалась сила, хотя он и был хрупок и миловиден.

— Твоё величество, позволь мне принести тебе благодарность от имени всех военачальников и всего войска Кемет, послушного твоему слову. Если тебе будет угодно, мы отправимся в поход тотчас же, как прикажешь. Первая же добыча обогатит воинов и вернёт им веру в могущество нашего войска...

— А разве эта вера была утеряна?

— Поколеблена, твоё величество. Великий Эхнатон закрывал глаза на то, что творилось на границах, он был занят служением своему божественному отцу. Нельзя было допускать, чтобы хатти и хабиру хоть в малой мере покусились на города Кемет, а не видя отпора, они вообразили, что им дозволено мечтать о власти до пределов Евфрата. Но теперь, твоё величество, они увидят крепость мышцы твоей! А если нам удастся справиться с кочевыми племенами хананеев, тогда и хатти увидят, что с Великим Домом Кемет нельзя разговаривать, как с мелкими царьками Сати. Твоё величество, да будешь ты жив, цел и здоров, имя твоё будет прославлено нашими мечами!

Глаза мальчика-фараона радостно заблестели, но он попытался скрыть свою радость, как это полагалось владыке Обеих Земель. Что ж, с таким фараоном можно было рассчитывать на возвращение военного могущества Кемет. Эхнатон, слабый, презренный Эхнатон, которого и во сне нельзя было представить стоящим на боевой колеснице, сумел за семнадцать лет своего царствования развеять славу великого Джхутимеса, так разве не в силах этот мальчик вернуть хотя бы её тень? За его спиной стоят мудрые советники, а он достаточно умён, чтобы прислушиваться к их советам. И если ещё возьмёт в советники Хоремхеба... Хоремхеб далеко не глуп. Более того, о власти Кемет, да и о самом фараоне в Ханаане и в других сопредельных государствах судят по Хоремхебу. Сильный, властный, суровый — таким он предстаёт в глазах правителей Сати и мелких царьков подвластных Кемет областей. Что Эхнатон, что Хефер-нефру-атон, что Тутанхатон — о Кемет судят по Хоремхебу. И плохо, когда фараон, подобный женщине, вынуждает льва сидеть в клетке.

— Что ты скажешь по поводу иноземной дани, Хоремхеб? — спросил мальчик-фараон, и по лицу его было заметно, что это его действительно интересует. — Я знаю, что страна Куш издавна поставляла нам золото и слоновую кость, ханаанские земли — свинец и олово... что ещё?

— Ещё лазурит, твоё величество, драгоценный лазурит.

— И краски, достойный Хоремхеб, — вмешался учёный жрец.

— Это очень хорошо! — Мальчик задумался, прикусив нижнюю пухлую губу, и посмотрел на меня всё тем же испытующим взглядом, от которого мне делалось не по себе, хотя никто не имел большего права открыто смотреть в глаза любому фараону, чем полководец Хоремхеб. — А какие товары привозили купцы из Хатти?

Так вот оно что! Его не оставляла мысль о хатти, и это было добрым знаком для Хоремхеба, которому хатти были что кость в горле. С этим мальчиком мы пойдём далеко, если только... Если его пути не разойдутся с нашими.

— Хатти торговали с Кемет редким металлом, называемым железом, серебром и лесом, годным для кораблестроения, твоё величество.

— Что они брали взамен?

— Сухое золото, твоё величество, — зерно.

Кажется, я понял, какие мысли были в сердце мальчика-фараона — он прикидывал в уме, не выгоднее ли заключить мирный договор с хатти. Но если это и было выгодно ему, это не было на руку Хоремхебу. Хоремхеб воин, и ему нужна военная добыча — скот, золото, пленники. Особенно пленники, труд которых ничего не стоит их владельцу. Пусть железо и редко, и дорого, оно всё же не заменит нескольких десятков пар крепких рабочих рук. Да и бронзовые тела женщин хатти, откровенно говоря, куда привлекательнее железных тронов и скипетров.

— Одно приказываю тебе, Хоремхеб: что бы ни случилось, я всегда должен знать истину. Истина часто бывает горька на вкус, но плоды её слаще тех, что порождает утешительная ложь. Ты понял меня?

— Понял, твоё величество — да будешь ты жив, цел и здоров! Я слышу слова настоящего воина, настоящего потомка великих завоевателей. Тебе не придётся пожалеть, что ты склонил свой слух к речам Хоремхеба. Твоё величество, ты будешь доволен...

Мне было дозволено коснуться краешка царской сандалии, и я стал человеком наградного золота, получив от фараона драгоценное ожерелье, достаточно тяжёлое для того, чтобы Хоремхеб ощущал его достойным украшением своей могучей груди. Нетрудно было понять, что мальчик, только что взошедший на престол и мечтавший стать полководцем, уже на другой день после своего воцарения стремился показать себя взрослым и решительным правителем. Что и говорить, сила в нём была. Во всяком случае, он хорошо понимал, что никакие почести, воздаваемые Атону, не стоят ханаанских владений. Пока этого достаточно, а дальше Хоремхеб сумеет направить энергию юного фараона в нужное русло. Брошена на благодатную почву и мысль о храмах, вот тут Хоремхеб докажет, что он достойный потомок знати Хутнисут. Пусть Эйе, отец бога, кичится чистотой своей древней крови и молочным родством с царским домом, по сравнению с многочисленными немху Эхнатона, Хоремхеб — золото чистого веса. Хоремхеб родился под звёздами, приносящими счастье, его бог-покровитель достаточно силён, чтобы выжить при свете любого солнца. Нужно только быть твёрдым и прямо следовать по намеченному пути, открывая истину фараону лишь тогда, когда это выгодно. Впрочем, может случиться и так, что мысль Хоремхеба станет мыслью фараона и сила владыки Обеих Земель — силой его полководца.

Военачальник Кенна собирался покидать Ахетатон, войско готовилось к походу в Ханаан. И Хоремхеб должен был уехать. С волнением ждала я этого, первого — с печалью, второго — с радостным нетерпением. Ибо Кенна стал преданным другом нашего дома, а Хоремхеб — его заклятым врагом. Случилось так, что я, несчастная, стала причиной вражды между молодым военачальником и его полководцем, которого раньше он любил, как отца или старшего брата. Но никогда, даже ради спасения жизни, я не стала бы наложницей Хоремхеба, никогда, ибо любила другого. У Бенамут была гордость, и за эту гордость она не ждала награды. Наградой стала любовь Кенна — нежная и сильная, подобная дыханию душистого ветра с Ливанских гор. Чем заслужила я любовь этого человека, отважного, как молодой лев, и становящегося робким, как газель, когда он оказывался рядом со мной? Ведь было у него много знакомых женщин, которые с радостью отдали бы ему свою руку. У них было всё, у меня — ничего. Ничего, кроме красоты, которая не приносила мне радости, и искусства моего отца...

Изображение его давно было закончено, и в отсутствие Кенна на меня смотрел его каменный двойник — мужественный, серьёзный и печальный. Когда он впервые появился в мастерской, он был иным — восторженным и весёлым. Видно, многое изменилось с тех пор, как он переступил наш порог. И в самом деле, ведь успели смениться два фараона...

В тот день, когда наконец свершилось то, чего ожидали и я, и мой отец, Кенна пришёл с роскошными подарками — алебастровыми сосудами с благовониями из страны Пунт, золотыми серьгами искусной работы, ларцом из эбенового дерева и слоновой кости. Он поставил дары перед моим отцом и пожелал, чтобы он коснулся их. И рука моего отца легла на принесённые Кенна дары и принялась осторожно, любовно ощупывать их. По их ценности отец мог судить о силе чувств молодого военачальника, и он был рад, что ожидания не обманули его. Потом он сказал:

— Верно, ты хотел поговорить со мною, Кенна?

Он больше не говорил «господин Кенна», ибо военачальник давно запретил называть его так. Отец прямо смотрел в глаза Кенна своими прекрасными незрячими глазами, и казалось, будто он проникает этим неподвижным взглядом глубоко-глубоко, в сокровенную обитель сердца воина. Но сердце Кенна было чисто, в груди его не было тьмы, и он выдержал этот взгляд спокойно и с достоинством, которого я не могла не оценить. Стоя в дальнем углу мастерской, я размешивала глину, стараясь придать ей ту густоту, которая наиболее подходила для работы моего отца. Труд этот был мне привычен, руки мои делали своё дело, не нуждаясь в помощи глаз. И я видела, как блеснул взгляд Кенна, когда он обернулся в мою сторону.

— То, что я скажу тебе, досточтимый Хесира, должно быть, не тайна для такого мудрого и проницательного человека, как ты. Желание моего сердца — взять в жёны твою дочь Бенамут, сделать её госпожой моего дома...

Он остановился, ибо волнение помешало ему продолжать, ибо дыхание перехватило у него в горле. Поистине, он вёл себя так, словно был сыном простого ремесленника, а я знатной госпожой, однажды подарившей его благосклонным взглядом. Сердце моё забилось, но не так, как билось оно при звуке одного только имени его величества... А отец мой сказал:

— Великая честь для меня и моей дочери, Кенна, что ты пожелал обратить на неё своё благосклонное внимание. Но тебе известно, что, хотя я и отмечен милостью Великого Дома, приданое её не будет столь роскошным и богатым, как полагалось бы невесте такого человека, как ты.

— Мне это известно, Хесира.

— За свою работу я неоднократно получал награду золотом и многими превосходными вещами. Ты возьмёшь в жёны девушку хотя и небогатую, но и не такую, что принуждена сама стирать свои платья. Что же до Предков её и моих, прадед мой был жрецом храма богини Хатхор в Анхабе. Никто из моих предков не был простым землепашцем, ничьё тело не знало плети. Ты можешь видеть это по моему лицу и по лицу моей дочери...

— Я вижу это, досточтимый Хесира.

— Тогда спроси своё сердце ещё раз и спроси Бенамут, желает ли она принять такую честь. Моя дочь — не рабыня. Пусть её ответ будет и моим последним словом.

Руки мои были испачканы глиной, и потому я не могла прижать их к сердцу, готовому выпрыгнуть из груди. Кенна взглянул на меня, и в его взгляде прочла я великую нежность и горькую печаль. Он сказал:

— Позволь мне поговорить с твоей дочерью наедине, досточтимый Хесира.

Отец кивнул, и мы вышли из мастерской и пошли в сад, где гранатник был в цвету, где пурпурные лилии томились от полуденного зноя. Мы остановились у стройной маленькой сикоморы, и Кенна взял мою руку и сжал её в своей. Так горяча была его рука, что её прикосновение обожгло меня, и так сильна, что я испугалась, как бы он не сжал пальцы и не превратил моё запястье в подобие увядшего стебля. Кенна и раньше касался моей руки, но никогда — так, как это он сделал теперь. С трудом я заставила себя поднять голову и посмотреть на него, и нечто большее, чем девичье смущение, затмевало мой взор. Не было на свете другого человека, кроме отца, который был бы мне так же дорог, как Кенна, но был бог, светлый Хор, солнце, превыше которого я не знала... И то, что Кенна догадывался об этом, было для меня больнее упрёков. Сквозь листву пробивались золотые солнечные лучи и рассыпались у наших ног подобием тонкой чудесной резьбы, и было томительно и тяжко, как бывает в знойный полдень, но не так, как всегда, ибо на этот раз томилось моё Ба... Что могла я сказать Кенна? Был один, кому я принадлежала всецело, хотя он и не знал об этом, и был он недостижим, как бог Ра в своей сияющей золотой ладье. Словно огненные стрелы Сохмет, пронзали меня воспоминания о последней встрече с ним в мастерской моего отца, в день, когда его величество пожелал видеть изображение усопшего владыки, фараона Анх-хепрура Хефер-нефру-атона. Оповещённые о прибытии его величества заранее, ожидали мы с отцом, когда он взойдёт на наш порог. Разум говорил мне, что всего лучше было бы уйти и не показываться на глаза фараону, а любовь требовала другого, и голос её звучал всё более настойчиво и властно. Одетая в своё лучшее платье, умащённая дорогими благовониями, с золотым царским ожерельем на шее, ожидала я прибытия его величества у дверей мастерской и вдруг бросилась в сад, чтобы нарвать букет свежих душистых цветов. Так быстро убежала я, что отец не успел ничего мне сказать, хотя мог ощутить по аромату цветов, что я сделала. Так, с охапкой цветов, прижатых к сердцу, ждала я появления его величества Тутанхатона, взор которого золотыми каплями проникал в сокровенную обитель моего Ба, глаза которого были источником сладости северного ветра, уста которого несли его благодатное дыхание... И вот он появился, вот сошёл со своей золотой колесницы, и мы с отцом распростёрлись у его ног, целуя его след на земле. И когда он сделал шаг по направлению к мастерской, я усыпала его путь цветами, и он улыбнулся своей лучезарной улыбкой, доброй и немного застенчивой. Мог ли он знать, что каждый цветок хранил мой поцелуй, моё взволнованное дыхание? Его величество вошёл в мастерскую и остановился перед изображением усопшего фараона, и глаза его наполнились слезами. Он стоял так долго, долго... Потом обернулся к моему отцу, почтительно стоявшему поодаль, и тихо сказал:

— В лице его величества ожидание близкой смерти, Хесира. Как ты сумел увидеть это? Или твоему незримому взгляду доступны тайны Всемогущего?

— Твоё величество, мои руки делали только то, что делали. Они принадлежат простому человеку, не знакомому с таинствами храмов и небесных светил. Это всего лишь руки мастерового...

— Искусство — тайна не меньшая, чем те, что вершатся в сумраке святилищ. Вот его величество Хефер-нефру-атон ушёл в Страну Заката, а его Ка словно пребывает здесь, в этом изображении. И как поверить, что камень лишён дыхания?

Кто из нас видел эту складку у рта, эти лёгкие морщинки в углах глаз? А ты увидел! Художникам и скульпторам нужно воздавать почести наравне со жрецами, и велик был вечноживущий Эхнатон, понявший это. Моё желание, Хесира, чтобы ты всегда изображал меня таким, каким видишь. И что бы ты ни увидел в моём лице...

— Твоё величество, мне будет позволено создать твоё изображение в царском венце?

Его величество улыбнулся, и улыбка его говорила о том, что он ещё не привык носить двойную корону Кемет. Он прошёлся по мастерской, останавливаясь то перед одним, то перед другим изображением, и лицо у него было такое, словно он хотел постичь тайну.

— «Искусство не знает предела — разве может художник достигнуть вершин мастерства?» — произнёс он строки из поучения Птахотепа, и мой отец почтительно склонил голову, как будто эти слова относились только к нему, к нему одному. — Как ни хороши лица их величеств Эхнатона, Нефр-эт и Хефер-нефру-атона, кажется, что вот это лицо ещё живее... — Он указал на изображение Кенна, которое к тому времени было уже закончено, но ещё оставалось в мастерской, ибо его мать Ренпет-нефр-эт пожелала иметь ещё два точно таких же. — Кто этот молодой человек? Судя по лицу, отважный воин...

— Твоё величество, это военачальник Кенна.

— Я запомню его имя! Человек, у которого такое открытое и смелое лицо и взгляд прямой и благородный, не может таить в груди тьмы. Вот видишь, в чём ещё состоит сила твоего искусства, — засмеялся его величество, обращаясь к моему отцу, — ты указываешь царю на его верных слуг, ты привлекаешь моё внимание к тем, кто достоин возвеличения. У тебя теперь будет много работы, Хесира, ибо я буду направлять к тебе тех, чьи сердца скрыты от меня. У тебя есть изображения всех высших сановников Кемет? Пусть приходят к тебе все, от начальника приёмного чертога до хранителя царских сандалий!

Он смеялся, но глаза его были серьёзны. Как ни был благосклонен к художникам его величество Эхнатон, его величество Небхепрура хотел сделать больше. Он думал о чём-то глубоко, серьёзно, глядя на каменные изображения царских особ, сановников, военачальников. Я смотрела на него из-за своей занавески, вспыхивая каждый раз, когда он поворачивался в мою сторону. Как изменился он в последнее время! Теперь он казался мне моим ровесником, едва ли не старше.

— Не прячься, Бенамут, — вдруг сказал его величество, — я хочу, чтобы ты была передо мной. Ты приятна мне, и разве пристало тебе, дочери такого искусного мастера, прятаться от своего повелителя? Ты носишь моё ожерелье, это хорошо, — засмеялся он, увидев драгоценное украшение на моей шее. — Скоро ты и твой отец станете людьми наградного золота, а пока прими вот это... — Его величество сделал знак одному из сопровождающих его придворных, и тот извлёк из небольшого ларца, которого я раньше не заметила, блистающую золотом фигурку льва и по приказу фараона передал её мне, онемевшей от счастья. — Это изображение священного льва хатти, искусная работа старых мастеров этой страны. Она немного груба, но посмотри, как много жизни в золотых глазах этого зверя!

Я распростёрлась ниц перед фараоном, не смея поднять глаза, бессвязно шепча слова благодарности. Лев, который был у меня в руках, не походил на статуэтки наших мастеров, он и в самом деле был сделан грубее, проще, но глаза его были живыми и печальными, словно то был раненый лев, лев, страдающий от боли. От тепла моей ладони фигурка стала совсем тёплой, совсем живой.

— Ты когда-нибудь видел работу мастеров хатти? — спросил его величество, обращаясь к моему отцу, и просто, легко прозвучало в его устах слово «видел». — Что скажешь о ней, как нравятся тебе изделия из бронзы, золота и серебра?

— Они грубы, твоё величество, но всегда выразительны. Однажды мне довелось держать в руках фигурку женщины, которая, как говорили, была сделана давным-давно, в те времена, когда люди не знали ещё плуга и ярма для животных. У неё не было лица, формы её были грубы, но в. ней было много выразительности, истинного воплощения женской силы, её предназначения. Главное — что мастер вкладывает в свою работу.

— Это так!

— Не всегда можно угадать истинные мысли мастера, делавшего ту или иную вещь. Порой из-под рук его выходит совершенно противоположное тому, что было в его замысле, и он сам дивится этому. Но я, твоё величество, да простится мне эта дерзость, кажется, понял, в чём дело...

— В чём же, Хесира?

— В том, твоё величество, что камень, глина или золото живут своей жизнью и только подсказывают рукам мастера нужную форму. Потому и случается, что они выдают тайны, неведомые скульптору...

Его величество задумчиво слушал моего отца, слушал, как ученик. Я сжимала в руке золотого льва, и он казался мне всё более живым и всё более печальным. Может быть, в нём была заключена печаль неведомого мастера хатти? Мне не хотелось думать о печали фараона.

— Я вижу, тебе понравился мой подарок, Бенамут? — спросил его величество, отрываясь от созерцания головы верховного жреца храма Атона, второго по значению святилища после Дома Солнца. — Что ты о нём скажешь? Каков он?

— Печален, твоё величество.

— Печален? — Фараон удивлённо поднял брови. — Почему же печален? Мне он казался совсем живым, может быть, только что вернувшимся в своё логово, утомлённым, но не печальным... Но даже если так, я уверен, что ты развеселишь его, Бенамут, развеешь его печаль. Надеюсь, он принесёт тебе счастье.

— Уже принёс, твоё величество, — тихо сказала я, прижимая фигурку к груди.

После ухода его величества я долго-долго смотрела на его подарок, и золото расплывалось перед моими глазами от счастливых слёз. Отец подошёл ко мне, положил руку мне на плечо.

— Прохладная у тебя кожа, Бенамут, — сказал он, — верно, ты испытываешь наслаждение? Его величество Небхепрура Тутанхатон милостив к нам, должно быть, тебя благословляют боги... И если будет много работы, это хорошо, — добавил он задумчиво, — быть может, мой страх бесплоден.

— Какой страх, отец?

— Стать ненужным. Стать просто ремесленником, в лучшем случае — мастером, изображающим только подобие человека. При его величестве Эхнатоне мы, художники и скульпторы, почувствовали себя свободными...

— А разве не всегда так было?

— Не всегда. Посмотри на древние изображения владык Кемет — разве это живые люди? Только в лице фараона Сенусерта I можно увидеть что-то истинное, принадлежащее только ему. Ведь владыки Кемет не всегда были красивы, хотя почти всегда величественны. Его величество Эхнатон повелел изображать себя таким, каков он был. И были мастера, которые делали его даже более некрасивым, чем на самом деле. Даже её величество Нефр-эт, а уж кто прекраснее её, не на всех изображениях выглядит так. Потом мастера стали внимательнее, они начали глубже изучать натуру, и ненужное, искажающее облик фараона, ушло. Новый владыка Кемет мог бы повелеть вернуться к старым образцам...

— Его величество Небхепрура Тутанхатон — да будет он жив, цел и здоров! — очень красив, и нет нужды изображать его лживо, — возразила я, избегая незрячего взгляда моего отца.

— Поистине так. Но красота уходит с годами, увядает... Пройдёт время — и человек может захотеть утешительной лжи, ему захочется видеть себя вечно красивым, вечно молодым. Тогда, чтобы никто не мог обвинить властителя в человеческой слабости, приказывают всех изображать одинаково — красивыми и бесстрастными. Но если фараон понимает, какая сила таится в искусстве, это хорошо...

Его величество не забыл своих слов, сказанных о военачальнике Кенна, он пожелал видеть его в Зале Приёмов, и Кенна долго не мог понять, чему обязан подобной честью.

Фараон не только подробно расспрашивал его о военных делах, но и пожелал, чтобы Кенна участвовал в его охоте на антилоп и милостиво говорил с ним. Кенна узнал много позже, что это искусство моего отца заставило молодого фараона обратить внимание на безвестного, хотя и знатного и отважного военачальника. Но Кенна знал ещё что-то, догадывался по моему лицу, что золотой лев хатти был не просто знаком обычной царской милости. Потому, должно быть, и не было безмятежным его лицо, когда мы вышли в сад и остановились под маленькой сикоморой. Первое слово принадлежало ему, а я многое успела передумать за то время, пока мы стояли молча среди золотой резьбы солнечных лучей и лиственных теней. Наконец он сказал мне, сжимая мою руку своей сильной и твёрдой рукой, сказал тихо, как всегда теперь говорил в моём присутствии:

— Желаешь ли ты стать госпожой моего дома, Бенамут?

Я ответила ему тоже тихо:

— Да.

Глаза его излучали нежность и любовь, но слишком много печали таили на своём дне эти глубокие чёрные озёра. Мне и сладостно, и горько было в этот миг, и я была подобна цветам в руках возлюбленного, только что сорванным и уже чуть увядшим. Он привлёк меня к себе, и его сердце забилось возле моего сердца. От горькой нежности хотелось мне и петь, и плакать, и, отдаваясь нежным ласкам Кенна, думала я о нежданном счастье и нежданной горечи, которая будет сопровождать всю мою жизнь с ним. Ни слова не произнесли мы о фараоне, но и в моих мыслях, и в мыслях Кенна был он. Ему, ему одному принадлежала Бенамут безраздельно, но он был богом, и благословение бога не могло принадлежать мне одной. Только в мечтах, только в сновидениях, тревоживших моё девичье ложе, мне одной принадлежала его любовь, ласка его рук, лучистый взор его глаз. «Горе, горе мне, — подумала я, — сердце моё улетает от меня...»

— Моя мать, госпожа Ренпет-нефр-эт пожелала, чтобы моя свадьба состоялась через год, ибо только к тому времени истечёт срок скорби по моему отцу, назначенный ею. Всё это время я проведу в походе против кочевых племён хананеев, — сказал Кенна. — Когда я вернусь, мы сразу отправимся к жрецам Дома Жизни, и мой дом станет твоим домом.

— Это большая честь для меня, Кенна.

— Только честь? — Глаза его были полны укоризны, нежного упрёка. — Неужели только честь, Бенамут?

— Нет, брат мой, и честь, и радость. Я буду ждать тебя, — прошептала я и обвила руками его шею. Моя золотая печаль не должна была ранить его, и я поклялась себе самой, что никогда не встревожу, не обижу, не огорчу моего мужа, хотя сердце моё никогда не исцелится от гибельной любви к солнцу. И когда мы вернулись в дом и объявили отцу о нашем обоюдном желании стать мужем и женой, ни на моём лице, ни на лице Кенна нельзя было увидеть и следа печали.

Тихо шепчутся деревья в саду перед широким балконом дворца, тихо роняют умирающие цветы ветви сикоморы. И лунный диск на небе такой ясный, будто выточен из серебра самым искусным мастером и окаймлён для пущей красоты тёмной резьбой облаков. Тихо звенит музыка, сладкая и бездумная, как недорогая любовь. Это Анхесенпаатон приказала развлекать себя, дожидаясь прихода своего красавца фараона. Как могла эта музыка донестись до моих покоев, как преодолела плотную скорбную тишину, окутывающую их? Как могла она отвлечь меня от тяжких дум, обратить в улыбку застывшую гримасу скорби? Маленькая царица Анхесенпаатон ждёт своего мужа, а он сидит здесь, в покоях царицы Нефр-эт, расположившись совсем не по-царски на полу, на вышитой золотом подушке, и его глаза влажно блестят в сумраке наплывающей ночи.

— Твоё величество, завтра я не буду присутствовать на жертвоприношении в Доме Солнца, поднеси от моего имени великому богу роскошные дары, возьми их у главного домоправителя. Показываться Солнцу, показываться людям — больше нет сил...

— Мать, прошу тебя, не говори мне «твоё величество». Зови по имени...

— Хорошо, мой дорогой Тутанхатон.

Мать... Никогда я не была его матерью, хотя и любила порой нежнее, пронзительнее, чем своих дочерей. Столько лет ждать сына, бесплодно ждать сына — и обрести его теперь, когда мир лишился красок и звуков, когда самые нежные слова доходят до сердца глухо, как сквозь смутный гул надвигающейся бури. Всегда мне недоставало времени, чтобы ответить на робкую, тихую ласку этого мальчика с добрыми и удивлёнными глазами, и вот теперь сердце сжимается лёгкой горечью, когда он произносит это «мать»... Скоро ему исполнится четырнадцать, давно ли миновало то время, когда я приняла его из рук жреца Мернепта и положила на колени своего царственного супруга, веря, что не будет у этого мальчика защитницы более верной, чем царица Нефр-эт? Давно... Тогда я не знала, что держу на руках будущего владыку великой Кемет. А сейчас с трудом исполняю его просьбу, с трудом могу назвать его по имени, потому что мне некуда деваться от стыда. Не думал ли он в сердце своём: «Где же твои обещания, царица Нефр-эт?», когда я проходила быстрым шагом по коридорам дворца, стремясь уединиться и в одиночестве выплакать своё горе, свою ревность к презренной женщине, возвысившейся надо мной, свою боль от разлуки с тем, чей образ начертан на сердце с давних пор, таких давних, что теперь уже и не припомнить? Моя старшая дочь тоже вдова. Пятая, Нефрнефрура, стала женой иноземного царя и покинула Кемет. А третья оставшаяся в живых, Анхесенпаатон, ждёт своего мужа в беседке, убранной лотосами и маргаритками, ждёт, приказав развлекать себя музыкой. И над всем этим — лунный диск, от которого веет мертвенностью великих пирамид.

Тутанхатон сидит на подушке, обхватив руками колени, в лунном свете призрачно поблескивает золотой царский урей. Тень от длинных, необыкновенно длинных ресниц падает на его нежные, как у девушки, щёки. Он — единственный, кто не нарушает тишины моего покоя, даже когда слышу его тихий мелодичный голос. И желание ласково коснуться его головы становится непреодолимым, вынуждает царицу Нефр-эт ещё раз обжечься жгучим стыдом при воспоминании о своём невыполненном обещании. Сколько раз взошла звезда Сопдет с тех пор, как я рассказывала ему сказку об обречённом царевиче? На помощь царевичу всегда приходил великий Атон и помогал ему избегнуть предначертанной участи. Я делала это нарочно, зная, что Тутанхатон не любит печальных концов.

— Учитель говорил мне, мать, что вчера ты целый день провела на ложе, не вставала и не принимала пищи. Это правда?

— Правда, Тутанхатон.

— Мне это прискорбно...

Голос его полон участия и искренней грусти. Приятно смотреть на него, такого красивого, таинственно-красивого в лунном свете. Когда-то, при свете такой же луны, я склонялась над его колыбелью, чтобы уловить его тихое дыхание. Он был совсем слаб, когда появился на свет, и многим тогда казалось, что он последует в Аменти за своей матерью, красавицей Нефернаи. Отчего-то эта смерть представлялась мне ещё более ужасной, чем смерть сестры моего мужа, хотя я едва ли могла ощутить материнскую любовь к беспомощному существу, явившемуся на свет таким одиноким. Тот мёд, которым я кормила его во время его болезни, то молоко, которое подносила к его пересохшим губам — не их ли вкус я ощущала теперь на своих губах и в своём сердце?

— Ты слишком беспокоишься обо мне, мой дорогой Тутанхатон. А ведь я не стою такой заботы, я — всего лишь сухая ветвь, на которой никогда больше не будет цветов. Не думай обо мне, не тревожь своё сердце...

— Как я могу не думать о тебе? Вот я — владыка страны Кемет, повелитель Обеих Земель, вскормленный твоими руками. Неужели у меня нет власти, чтобы сделать твою жизнь более счастливой, утешить твою боль?

— Ушедшим в Страну Запада многое уже не нужно, мой мальчик. Разве им нужны лотосы земного Хапи? Подземные цветы утешают их, и этого довольно. Ушедшему не нужна музыка, он слышит бряцание таинственных систров там, в Аменти...

— Но ты ещё не в Аменти, ты здесь, со мною. Зачем ты хочешь покинуть меня, своих дочерей, которые тебя любят? Мне не обойтись без тебя сейчас, когда так трудно и так много предстоит решить. Ты всегда была рядом с его величеством Эхнатоном, ты многое видела, знала... Помоги мне сейчас, выслушай, тебе одной я могу открыть своё сердце до конца...

— Мернепта мудрее меня. Эйе мудрее...

— Они мужчины. Женщины многое чувствуют иначе.

— Это так.

— Я должен сказать тебе, одной тебе. Послушай, если я ошибаюсь, прерви меня. Только смотри мне в глаза, не отводи своего взгляда. Вот так... Я чувствую, что в Кемет неспокойно, как неспокоен Хапи в ожидании великого разлива. Слишком много осталось обиженных после царствования великого Эхнатона, прости меня, мать... Эйе говорит, что его величество укрепил священную власть фараонов, но мне кажется справедливым, когда говорят: фараон — благой бог страны Кемет, фараон — божественная мудрость, жизнь, здоровье, сила. Нет ничего опасного для власти фараона, если его именем в дальнем степате правит человек, который поистине заслуживает названия ока и уха повелителя. Хорошо, когда у фараона испрашивают разрешения выкопать канал в пустыне, ибо всё, что касается великого Хапи — его дело. Хорошо, когда фараон должен решить, достаточно ли драгоценного кедра добывают в Ливанских горах. Хорошо, когда испрашивают его воли для того, чтобы назначить правителя судебного чертога в городе Ипу. Но каждый степат издавна живёт своей жизнью, и весь он — словно живой человек, тело которого подвержено удовольствиям, слабостям и болезням. Сейчас в земле Буто двадцать степатов, в земле Нехебт — двадцать два. Каждый степат — как живой человек. Ты согласна со мной? Мне нужно знать...

— Согласна, Тутанхатон.

— Люди, издавна населяющие этот степат, стали уже его плотью и кровью. Те, кто с рождения дышат воздухом своего степата, знают, что ему вредно, а что полезно. Я много читал о временах, когда соединились цветы лотоса и папируса[118]. В каждом степате издавна почитали своих богов...

— То, что ты говоришь, опасно, Тутанхатон.

— Опасно? Для кого?

— Великий Эхнатон дал жителям Кемет истинного бога — своего великого отца Атона.

— Кто же оспаривает могущество Атона? Бог Ра издавна почитался первым среди богов.

— Царственное Солнце — великий фараон, единое божество. Ра же породил Шу и Тефнут, Нут и Геба...

— Спорить о богах — дело жрецов, дорогая мать. Я говорю о другом... В каждом боге люди видели воплощение фараона, и в каждом фараоне — воплощение всех богов, не только Хора. Фараон был дома в каждом степате, как и каждый бог...

— Эти люди, которых ты называешь плотью от плоти степата, расшатывали трон фараонов.

— А если бы это были верные люди, облечённые доверием? Доверие — основа власти. Разве я не старался как можно лучше выполнить задание Мернепта именно тогда, когда он на меня не смотрел? Но он знал, что я его не обману. Так и с правителями областей! Если они облечены необходимой властью и при том преданы фараону — чего же лучше? Пытаться править одному всеми степатами сразу — значит обманывать себя, поддаваться опасному ослеплению.

— Но тогда, Тутанхатон, в каждом степате опять появится свой бог. Люди созданы так, что они должны завидовать и хвастаться друг перед другом тем, чем владеют сами и чего нет у соседа. Богатство и величие храмов каждого степата — достойный предмет для соперничества. Сила и могущество богов каждого степата — тоже.

— Но разве степаты Кемет когда-нибудь враждовали между собой после того, как объединились земля Буто и земля Нехебт? Только однажды, перед нашествием царей-чужеземцев...

— А разве этого мало?

— Если существует вражда между степатами, Никто не удержит власть над ними, даже божественный фараон. Если же люди в каждом степате будут довольны и лишены страха, им незачем будет враждовать друг с другом.

— Ты рассуждаешь мудро, твоё величество.

— Ты хочешь меня обидеть?

Лунный диск становится нестерпимо ярким, глядит на меня, как разгневанное око великого бога[119], превратившегося в змею-урея. Хочется закрыть лицо руками, закрыть слух, чтобы не слышать речей мальчика-фараона, взрослых речей, опасных речей... Страшнее всего ощущать что-то истинное в его словах. Но признать их справедливость — значит предать память великого Эхнатона. Это были мои мысли, которых я никогда не осмеливалась высказать, мысли, отравившие меня сомнениями на долгие годы, пришедшие ко мне незадолго до переезда в Ахетатон, страшные мысли. Они и позже приходили ко мне, особенно в те часы, когда Эхнатон делился со мной своими сомнениями, своим смертельным ужасом. Он знал всё это, знал, но не мог остановиться. Не мог! Его влекла за собой безудержная, страшная сила.

— Тебе не понравились мои слова?

— Они не понравились бы великому Эхнатону.

— Мне горько от этого, мать. Очень горько! Но есть и ещё нечто, страшнее этого. Мне хочется, чтобы народ Кемет благословил моё царствование. Мне хочется вернуть мужей их жёнам, отцов — их сыновьям. Те, кто были изгнаны, кто лишился своего имущества, за что они были наказаны? За верность старым богам?

— За верность опасным богам, которые грозили власти фараона.

— Боги?

Солгать я не сумела, и он понял это. В его словах была правда, горячая, обжигающая правда. Кто лучше царицы Нефр-эт мог оценить её? Он говорил мне то, что думал, то, что шло вразрез с мыслями Эйе об управлении страной. И уж тем более не Хоремхеб, свирепый и не слишком умный Хоремхеб, мог внушить ему подобные мысли, слишком смелые для преемника великого Эхнатона, слишком смелые для тринадцатилетнего царя, слишком смелые для царевича, рождённого под изображением зримого Солнца. Мысли его не всегда были ясны, быть может, многое он и сам сознавал очень смутно. Фараон походил на слепого, ощупью пытающегося отыскать дорогу. Слепого — но уверенного в своей силе, слепого, чья мышца была крепка, а шаг твёрд. Ум и справедливость — вот что Эхнатон называл моей карой, вот за что любил меня, а в последние годы страшился. И теперь я была подобна путнику, стоящему на перекрёстке двух одинаково опасных дорог. Тутанхатон искал совета, искал поддержки. Сила рвалась из его груди, сила его Ба, стремящегося к справедливости, и она была одинока, она замыкалась в самой себе, подобно венку, она искала воплощения, как ищет его в камне резец скульптора, ясно увидевшего в сердце своём образ будущей вещи. Потому сегодня он и сидел здесь, у моих ног, не слыша призывной музыки из сада, не думая о любви Анхесенпаатон, пытаясь убедить меня сделаться его союзницей. И мне было горько, воистину горько, что я должна была покинуть его.

— Я много думал, мать, много беседовал с учителем, с другими жрецами, со многими людьми. Помнишь, как сказано у Птахотепа: «Как изумруд, скрыто под спудом разумное слово, находишь его между тем у рабыни, что мелет зерно»? Нельзя спрашивать совета слишком у многих, это я чувствую, это я знаю сам... Порой кажется, что лишь тогда и можно услышать разумный совет, когда твои собственные мысли ясны тебе все до единой. Мудрецы говорят, что мысль тянется к мысли, молитва — к молитве. Не всё мне ещё ясно, не всему я могу найти имя... Но ты молчишь, а я жду твоего слова. Если я ошибаюсь — скажи. Если бы мы не делали ошибок, как могли бы мы научиться мудрости?

— Я скажу тебе одно, Тутанхатон: то, что ты говоришь, прискорбно слышать супруге великого Эхнатона. Если дорога твоя кажется тебе истинной, иди по ней и не страшись тьмы, таящейся у обочин. Но я с тобой не пойду...

Лунный диск качнулся и замер, расплываясь в смутном мерцании, и сердце сжало невыносимой болью. Тутанхатон выпрямился, в свете луны опять блеснуло золото урея, и огромное небо перед моими глазами вдруг закачалось, стало призрачным и туманным, как запотевшая гладь серебряного зеркала. Только тогда я поняла, что мои глаза затуманили слёзы, когда Тутанхатон поднялся и, ласково коснувшись моей руки, вышел из покоев. Музыка в саду звучала ещё долго, потом замолкла. Сегодня Анхесенпаатон не пришлось дождаться мужа, и в этом была виновата её мать, царица Нефр-эт. Лунный диск всё качался, завораживая своим мертвенным блеском, охлаждая сердце образом своего покоя. Но плакала я так горько, словно только что похоронила последнюю ещё живую частицу моего угасающего сердца.

При утреннем одевании фараона не было заметно жреца Мернепта, его величество был обеспокоен отсутствием учителя. Ему почтительно доложили, что старый жрец нездоров и просит простить его, и Тутанхатон подробно расспрашивал о болезни учителя и о способах её лечения. Фараон уже просмотрел донесения гонцов, особенно внимательно те, что прибыли из Ханаана, от Хоремхеба. Обещанная Великим Домом щедрая награда раззадорила воинов, заставила их плотнее сомкнуть щиты и решительнее натягивать тетивы луков; Хоремхеб вовремя покинул столицу, ибо навлёк на себя недовольство фараона и, что было для него ещё хуже, — моё. Развязанная им история с военачальниками была опрометчивым и глупым шагом, открытая война с новой знатью, да ещё именем Атона — что могло быть глупее? Хоремхеб был плотью от плоти мелкой местной знати, нос которой всегда глядел в небеса. От истинных носителей золотой крови Кемет эти люди отличались неумеренным тщеславием и нетерпимостью. Хоремхеб сделал первый ход, но через Тэйе мне удалось предупредить фараона, и неумеренный пыл ретивого полководца был остановлен ощутимым щелчком по носу. Новая знать, конечно, должна была исчезнуть, но время ещё не пришло, и глупые выходки мнимого союзника могли погубить всё дело. До поры до времени, решил я, пусть Хоремхеб существует и мнит себя парящим столь высоко, что стрела охотника ему не опасна. Но огненные лучи солнца могут опалить перья слишком высоко взлетевшей птицы, и ожоги эти часто бывают смертельны. Он действовал неумело и грубо, этот Хоремхеб, который давно, с нашей первой встречи в его доме, был в моих руках. Была в моих руках и Кийа, которая могла понадобиться и в борьбе против новой знати, и в борьбе против самого Хоремхеба. Мои расчёты не могли быть ошибочными, ибо прожитые при царском дворе годы одарили меня опытом, которого Хоремхеб не мог приобрести у себя в пустыне. Стать защитником сирот Эхнатона до поры до времени было выгоднее, чем открыто восставать против них. Я говорил себе одно: моё время ещё не пришло...

Тутанхатон слушал донесения правителей областей, пока придворные мастера полировали его ногти и подводили глаза. Донесения были пустые и повторяли друг друга: состояние дамб и каналов, урожаи пшеницы и ячменя, поголовье скота, состояние садов и виноградников, строительство зданий, рабы... Фараон слушал внимательно. Услышав о том, как правитель восьмой области земли Нехебт жалуется на нерадивость рабов-огородников, по вине которых погиб урожай бобов, он обратился ко мне с неожиданным вопросом:

— Правда ли, что рабы в царстве Митанни могут жениться на свободных и даже усыновлять свободных, чтобы передать им своё имущество?

— Это так, твоё величество.

— В книгах Дома Жизни есть сведения об этом?

— В книгах Дома Жизни есть всё, твоё величество. Прикажешь доставить тебе необходимые сведения?

— Приказываю.

— Будет исполнено, твоё величество.

Хранитель царских украшений осторожно застегнул на шее фараона ожерелье из золотых и лазуритовых бус с застёжкой в виде крыльев сокола, очень красивое и искусной работы. Потом поднёс другое, тоже золотое, с подвесками из яшмы и карнеола. Сегодня наряду фараона надлежало быть особенно роскошным — ожидался приём митаннийских послов. Хоремхеб едва не испортил отношений с митаннийцами, столкнувшись с ними на границах Ханаана. Тутанхатон тщательно изучал договоры с Митанни и письма митаннийских царей. По его желанию я подробно изложил ему всё, что знал об отношениях с Митанни, начиная со времён Джхутимеса[121], установившего памятную плиту на митаннийской границе. Способность этого мальчика-фараона слушать с небывалым вниманием и извлекать из услышанного то, что соответствовало его мыслям и подтверждало их, нередко удивляла даже меня, многоопытного Эйе. Он и сейчас обратился ко мне с вопросом, желая получить подтверждение какой-то собственной мысли или догадки. Третий год своего царствования Тутанхатон желал отметить не только победой над кочевниками-хананеями, но и выгодным союзным договором с державами, во время правления Эхнатона разуверившимися в могуществе Кемет.

Хранитель царских сандалий надел на ноги фараона лёгкие сандалии из позолоченной кожи, и фараон встал. Распростёршись ниц, придворные приветствовали его, и вместе со всеми приветствовал его и я, первый из друзей царя, носитель опахала по его правую руку, распорядитель всех коней владыки, отец бога Эйе. На моём веку он был уже четвёртым фараоном, и спина моя гнулась легко, привычным движением. Хранитель царского пояса с испуганным и подобострастным видом протянул руки к золотой пряжке с царским картушем, пряжка чуть сбилась набок. При Эхнатоне и даже Аменхотепе III за такие мелочи можно было лишиться должности...

Моление фараона в дворцовом храме Атона длилось долго и закончилось принесением ежеутренней жертвы, потом фараон проследовал в зал для трапез. Здесь его уже ждала маленькая, изящная царица Анхесенпаатон, у которой глаза вспыхнули радостью при виде фараона. Меня она одарила иным взглядом — ревнивым, настороженным. Как ещё могла смотреть на меня юная жена, уверенная, что именно я отнимаю у неё мужа, что только ради меня он жертвует часами отдыха и свиданий с нею? Здесь была и царица Меритатон, не было только Нефр-эт. Гордая вдова Эхнатона тихо угасала в своих покоях, ещё сумеречно мерцая, как подводная звезда, но уже далёкая, уже уходящая в пучину вод...

Фараон и царица сидели на возвышении за своим маленьким столиком, чем-то неуловимо отличные от всех. Тем, что были так юны? Царица-вдова Меритатон тоже была молода. Было что-то особенное в том, как эти юные супруги смотрели друг на друга, как искали случая, чтобы руке сойтись с рукой на столе или под столом. Были времена, когда в этом же зале Эхнатон и Нефр-эт так же искали руки друг друга. Потом — Сменхкара и Меритатон. Когда-то в своём роскошном дворце в Опете Аменхотеп III так же искал руки жаркой красавицы Тэйе. И вот одни из них — только бледные тени, другие немногим отличаются от теней. И я смотрю на это невозмутимым, спокойным взглядом опытного человека — человека, который ждёт своего часа...

— Кто прибыл сегодня, господин? — спросила маленькая царица.

— Послы Митанни, моя госпожа.

— Это их колесницы я видела у дворца? Они большие и роскошные. И ещё я видела, как рабы вели под уздцы прекрасных коней, ослепительных, как самая лучшая слоновая кость...

— Этих коней Душратта прислал нам в подарок, моя дорогая госпожа. В Митанни прекрасные кони, ещё лучше, чем у хатти. В силе они не уступают коням ретенну[122], а красотой превосходят их. Два самых лучших будут впряжены в твою колесницу.

Разговор фараона и его жены был хорошо слышен мне, сидящему за соседним столиком. В последнее время одна мысль занимала меня — всегда ли так безмятежны и незначительны разговоры юных супругов? Кому-то Тутанхатон поверял свои мысли, кому-то раскрывал тайны своего сердца. Раньше я думал, что поверенной его тайн была царица Нефр-эт. Но Нефр-эт никогда не одобрила бы той мысли, о которой только вчера Тутанхатон упомянул вскользь: даровать прощение всем осуждённым во время владычества Эхнатона, всем, кто не поднимал меча против Великого Дома. Эта мысль и мне показалась опасной и уж, во всяком случае, несвоевременной. Как этот мальчик представляет себе дарование свободы сосланным в каменоломни Хенну и на Синайские рудники, как представляет себе возращение их имуществ? Немало среди них тех, кто не желает признавать власти фараона, любого, не только Эхнатона, тех, кто полагает себя слишком хорошо разбирающимся в делах своего степата. Эти люди опасны, будь они всецело преданы Амону, Хатхор или Пта или со спокойным сердцем приносят жертвы Атону. Нужно удержать фараона от этого гибельного шага... Нужно, ибо преданность Эйе царскому дому безгранична. Нужно, ибо ещё не пришло его время...

Царица пожелала присутствовать на церемонии приёма митаннийских послов, фараон был доволен. Он сидел на золотом троне великих фараонов Кемет очень прямо, спокойно и уверенно. Тутанхатон походил на статую, нарядную и привлекательную. Только глаза у этой статуи были живые, умные, способные многое охватить своим взором. Фараону полагалось быть неподвижным, производить впечатление на иноземцев своей царственной неподвижностью и невозмутимостью. Тутанхатон быстро выучился этой неподвижности, она как будто не стоила ему никакого труда. Царственная кровь!

Послов было пятеро, они распростёрлись перед троном владыки Кемет все разом, словно сметённые порывом могучего ветра. Пёстрые одежды, серьги в ушах и курчавые бороды выглядели странно в строгом Зале Приёмов, и маленькая царица смотрела на жителей Сати с удивлением, хотя она уже видела их во времена своего отца — его величество Эхнатон, как известно, даже в Зале Приёмов дозволял дочерям стоять у его трона — они всякий раз удивляли её своим видом и поведением, столь отличными от тех, к каким привыкли жители Кемет.

Митаннийские послы явно были удивлены юностью фараона, но, конечно, и мысли не допускали о том, что можно говорить с ним менее почтительно из-за отсутствия глубоких следов прожитых лет на его красивом лице.

Я видел их насквозь, этих истинных сынов Сати... Они справились о здоровье митаннийской царевны Тадухепы, бывшей одной из жён великого Эхнатона, и получили ответ, что царевна здорова, получает пищу из рук фараона и желает своему отцу Душратте многих лет царствования и процветания. Послы представили дары — превосходные изделия из серебра и бронзы, прекрасный кинжал из редкого металла, называемого железом, упомянули о колесницах и упряжках коней, также посланных в дар владыке Кемет. В качестве ответных даров были представлены великолепная мебель, сделанная искусными мастерами из ценного дерева аш[123] и украшенная золотом и слоновой костью, и драгоценные ларцы с тончайшей золотой инкрустацией, которые вызвали изумлённые возгласы послов. Но это было лишь преддверием настоящего разговора, и нельзя сказать, чтобы сердца бились спокойно в ожидании его. Царство Митанни вело хитрую, а порой и жестокую игру, пытаясь вернуть себе утраченные во время владычества Джхутимеса III земли, захватить Гебал[124], продвинуться глубже в ханаанские земли. Кемет ответила союзом с царством Ретенну. Это-то и возмутило митаннийского царя Душратту, считавшего жителей Ретенну своими подданными. Эхнатон поступил опрометчиво, едва не разорвав связь с Митанни, которую спас только его поспешный брак с царевной Тадухепой, но теперь митаннийцы, видимо, не хотели довольствоваться полумиром и стремились добиться ясности. А предлог у них был — наглые выходки хатти, стремившихся отыграться за прежние поражения в борьбе с Митанни. Хатти угрожали и Кемет, и этого было вполне достаточно для союза двух мощных держав. В долгой беседе я стремился доказать фараону, что союз с Ретенну в борьбе против хатти был бы более выгоден. Но Тутанхатон решил иначе, проявив необычайную твёрдость. Тронули ли его слёзы царевны Тадухепы, бросившейся ему в ноги при известии о прибытии митаннийских послов? Или так сильно было его предубеждение против хатти, что он не желал отказывать в помощи тем, кто был их врагом? Мальчик-фараон внушал мне опасения своей решительностью. Он был молод, и этим было сказано всё, но моей мудрости не хотелось вступать в борьбу с молодой силой, ибо преданность Эйе царскому дому была безгранична, ибо он любил фараона и желал ему добра...

Наконец послы в цветистых и запутанных выражениях изложили цель своего приезда. Его величество Душратта желает узнать намерения своего брата Небхепрура Тутанхатона по поводу союза с Ретенну, которую никак нельзя считать государством, ибо она находится под скипетром митаннийского владыки. Его величество Душратту интересовало также и то, чем он заслужил такое недоверие со стороны Великого Дома. И наконец, он предлагал в жёны его величеству Тутанхатону свою внучку, славившуюся не только красотой, но и изумительным искусством танца. Все достоинства юной митаннийской царевны были расписаны послами со свойственной жителям Сати пышностью и бесстыдством, словно речь шла о породистой лошади, которую её хозяин стремится продать подороже. Я бросил взгляд на маленькую царицу — она сидела, потупив взор.

— Отвечаю моему брату Душратте, — отчётливо сказал Тутанхатон, — что царство Митанни внушило недоверие к себе союзом с правителями в Ханаане, которые искали ослабления Кемет. Отвечаю моему брату Душратте, что в намерения Великого Дома не входит война ни с Митанни, ни с Ретенну. Отвечаю моему брату Душратте, что в знак дружеского расположения принимаю его предложение и открываю двери моего женского дома для митаннийской царевны.

Ответ был таким отчётливым и недвусмысленным, что послы, привыкшие к увёрткам и длинным ничего не значащим фразам, растерялись. Тутанхатон действовал смело, слишком смело... Он явно стремился показать царю Митанни свою силу и твёрдость Великого Дома Кемет в отношении сопредельных государств. Это было опасно, хотя и верно...

— Его величество Душратта, — начал один из митаннийских послов, когда немного оправился от изумления, — не может довольствоваться обещаниями Великого Дома государства Кемет, не скреплёнными договором. Его величество Душратта огорчён тем, что его брат Небхепрура Тутанхатон дарит своим милостивым взором окраины великого царства Митанни.

— Под окраинами великого царства Митанни мой брат Душратта подразумевает Ретенну? Отвечаю моему брату Душратте: когда дворец владыки Митанни ощетинился копьями, хижины встали между ним и Великим Домом.

— Его величество Душратта огорчён опрометчивыми действиями его предшественников и военачальников, неверно истолковавших его повеления.

— Отвечаю моему брату Душратте: пусть прикажет своим военачальникам уйти из ханаанских земель и не приближаться к границам Ретенну в знак доказательства своих добрых намерений. Пусть предоставит Ретенну самой решать свои дела с царским домом Вавилона. Пусть будет уверен мой брат Душратта, что Великий Дом не откажет ему в помощи, если стрелы хатти перелетят через границы великого царства Митанни.

Этот подарок был разумно преподнесён под конец, и он стоил сделанных Митанни уступок, даже Ретенну. Что ж, подумал я, пусть Митанни увидит силу молодого фараона. Молодость рвётся в сражение впереди своих войск, опыт приходит после многих сражений. Нельзя не признать, что ответ фараона был разумным. Разумным в том смысле, что твёрдость фараона произведёт благоприятное впечатление на царя Ашшуруббалита, и на высших военачальников Кемет.

— Доволен ли мой брат Душратта? — спросил фараон.

Послы совещались недолго. В изысканных выражениях их устами царь Душратта поблагодарил своего брата Небхепрура Тутанхатона и выразил желание немедленно скрепить достигнутое соглашение договором, высеченным на каменных плитах на языке Кемет и на языке Митанни. Кроме того, царь Душратта спрашивал, когда его внучка может отправиться в путь.

— Отвечаю моему брату Душратте, что через месяц тысяча колесниц прибудет в Вашшуканни[125], чтобы сопровождать царевну во время её пути в Кемет.

Такая поспешность очень понравилась послам и вызвала мою улыбку. Тысяча колесниц — это не слишком много, но и не мало. Пять колесниц, посланных Эхнатоном сопровождать вавилонскую царевну, возмутили Кемет едва ли не больше, чем мелкие стычки и поражения воинских отрядов Кемет на границах. Достоинство Великого Дома требовало изысканного внимания к прибывающим жёнам...

Мне было поручено составить текст договора, который фараон должен был скрепить своей царской печатью, послам было предложено отправиться в Северный дворец для свидания с митаннийской царевной Тадухепой, в главном дворце начались приготовления к пиршеству в честь послов царя Душратты. Фараон пожелал взглянуть на митаннийские колесницы и на упряжки коней и остался очень доволен. Направляясь в свои покои, чтобы освободиться от тяжёлого церемониального наряда и переодеться для пиршества, Тутанхатон сделал мне знак следовать за ним. Я ожидал длительной беседы по поводу приёма послов, но он только сказал:

— Поторопись с составлением договора, Эйе. Я хочу, чтобы он был готов в три дня.

— Излишняя поспешность, твоё величество, может показать царю Митанни, как нам важен этот договор, — возразил я.

— Излишняя медлительность в делах — обычай царьков Сати, — ответил фараон. — Сильному нет нужды затягивать дело, он изрекает свою волю и исполняет сказанное им. Многое ещё нужно успеть, Эйе...

На лице его отчего-то было выражение страха.

...И его величество, божественный Небхепрура Тутанхатон, возлюбленный сын моего Ба и сладостное дыхание северного ветра для уст моих, сделал мне подарок, которого не могли превзойти ни щедрость всей царской сокровищницы, ни мудрость всех любящих сердец. После того, как отбыли ко двору своего царя послы Митанни и его величество снова приступил к учёным занятиям, он пожелал, чтобы я проверил правильность написания им сложных знаков митаннийской письменности, ибо хотел порадовать этим приветствием свою будущую жену, внучку царя Душратты, послав ей это приветствие на её родном языке. Вспомнив вдруг, что в Зале Приёмов его дожидается хранитель сокровищницы Маи, он попросил меня заняться его текстом и вышел, оставив меня наедине с куском папируса. Взяв его в руки, я случайно обратил внимание на письменный прибор фараона, оставленный им как будто нарочно так, чтобы броситься мне в глаза. На золотой палетке[128] чётко виднелась надпись: «Тутанхатон, возлюбленный сын бога Тота».

Она сидела передо мной, вся струящаяся, благоухающая в своих лёгких одеждах, не скрывающих красоты её смугло-розового тела. Сидела печальная и манящая, томительная и жаркая, близкая и далёкая бесконечно, бездонно, бесстрастно... Кийа, моя Кийа, вошедшая в моё сердце, как золотая барка бога Ра в прозрачное царство Шу, пришедшая издалека, спустившаяся ко мне со своей сияющей высоты — она сидела передо мной и слушала меня, и печаль её глаз не принадлежала мне. Царский двор готовился покинуть Ахетатон, Эйе велел собираться и ей, не прощённой царским двором, безвестной и позабытой друзьями, но не врагами... Пребывание в Ахетатоне было печальным, она лишь издали смотрела на свой чудесный маленький дворец, разукрашенную игрушку среди зелени и воды, принадлежащую теперь царице Анхесенпаатон. Она горько улыбалась: «Мой дворец, моя сень Ра — великой царской жене?» Она ждала прощения, лелеяла мечту вернуться к подобающей ей жизни, вернуть себе имя, не запятнанное преступлениями перед Кемет. Оба мы ожидали помощи от царицы Нефр-эт, помощи не было. Напротив — сегодня человек, посланный Эйе, передал, что Кийа должна опасаться более, чем когда-либо, что его величество повелел изгонять её отовсюду, где бы она ни была. И странно было, что Эйе приказал ей тайно перебираться в Мен-Нофер, быть так близко к царскому двору, откуда исходила опасность. Но она была спокойна, она как будто ожидала этого. И это удивляло меня, любящего её, верившего, что знает её...

Я подал ей чашу с вином, и она выпила до дна, одним глотком, как пьют мужчины, стремящиеся получить наслаждение не от вкуса вина, а от быстро наступающего хмеля. Удивлённый, смотрел я на неё, а она протянула мне пустую чашу — «ещё!» Я покорился, она снова выпила вино. Желала ли она сначала насладиться вином, чтобы потом получить ещё большее наслаждение от страсти? Я коснулся её колен, она оттолкнула мою руку. Воин, царевич, в чьих жилах текла божественная кровь, я робел перед этой женщиной, страстной и жаркой, как пустыня.

— Что с тобой, моя Кийа?

— Оставь, Джхутимес. Не время!

Никогда бы у неё не было времени для любви, если бы я не был слишком покорным её желаниям, чтобы время от времени она ощущала свою вину передо мною. Порой она бывала тиха, ласкова, упоительно нежна. Такой, вероятно, она всегда была с Эхнатоном. Но я был всего лишь военачальником Джхутимесом, хотя и приходился сводным братом умершему владыке. Кем был он, какую власть имел над покинутым им миром, если всегда между собой и Кийей я видел его тень? Он не любил меня, а под конец царствования не любил и её. Кийа, моя Кийа, почему она не могла принадлежать мне? Неужели только прощение, которого она не могла дождаться от царского дома, могло побудить её стать моей женой?

— Ты говорил кому-нибудь обо мне, Джхутимес?

— Зачем ты спрашиваешь? Разве я хочу потерять тебя?

— Ты лжёшь мне. Ложь тебя не спасёт! Зачем ты рассказал обо мне царице Нефр-эт? Разве не знаешь, что она мой злейший враг?

— Нет, Кийа! Поверь, что это не так! Разве царица Нефр-эт причиняла тебе зло, когда могла причинить? Я рассказал ей, потому что она захотела помочь нам...

— Помочь? Глупец! А хочешь узнать, откуда мне это известно? От Тэйе, кормилицы царицы, которая всё рассказала своему мужу, а уж он — мне. Ты или безумец, Джхутимес, или враг мне! Неужели ты не понял, что царица Нефр-эт никогда не допустит, чтобы царевич Джхутимес, сын Аменхотепа III, женился на Кийе и тем самым ввёл её в царскую семью? Неужели ты не понял, что она настроила против меня фараона, который и раньше-то меня не слишком любил? Если бы ты хотел погубить меня, ты не мог бы придумать более верного способа!

— Ты во всех видишь врагов, Кийа! Царица Нефр-эт не такая. Она благородна и умна, нравится это тебе или нет, и она не захотела бы причинить мне зла. Нет, ты ошибаешься в ней! Быть может, её волнует то, что Эйе оказывает тебе покровительство...

— А откуда она узнала это? Неужели от самого Эйе? Ты проговорился, Джхутимес, Тэйе слышала весь ваш разговор. Зачем ты назвал имя Эйе?

— А зачем ты понадобилась Эйе?

Крик вырвался у меня из груди, горестный крик. А она смотрела прямо на меня своими огромными холодными глазами, смотрела, и на губах её играла лёгкая усмешка.

— Ты слишком глуп. Неужели я скажу тебе это? Я не царевич Джхутимес, божественный сын фараона, мои уста сомкнуты, когда знают тайну. А ты — жалкий раб, всего только жалкий раб, случайно родившийся под царской кровлей! Вот ты смотришь на меня и слушаешь меня, и глаза твои загораются гневом, но ты не ударишь меня, как бы тебе этого ни хотелось. И ты захотел сравниться с великим Эхнатоном? О, богиня Хатхор! Знаешь ли ты, что Кийа всё ещё сильна, что она, если захочет, может пошатнуть царский трон, и мальчишка Тутанхатон потеряет свой царский венец?

Она зашла слишком далеко! Кровь закипела во мне и сжала моё горло, и бешеный стук сердца обратился в сокрушительный грохот бури. Я бросился к ней и рывком поднял её с ложа, заставил встать.

— Я убью тебя, Кийа! Ты осмелилась произнести слова, которых сын фараона не может простить никому, даже богине! Ты что-то задумала? Ты участвуешь в заговоре, составленном Эйе? Я заставлю тебя говорить!

Страх промелькнул в её глазах, безумный, животный страх, и она попыталась вырваться, но я крепко сжал её плечи, причинив ей боль.

— Кийа, я прощал тебе многое, но этого простить не могу! Скажешь ты мне, что вы задумали против фараона? Скажешь?!

Она закричала, она попыталась вырваться из моих рук, её лёгкая одежда рвалась под моими пальцами. Ярость, какой я ещё не испытывал, ярость великих фараонов, привыкших повелевать миром, бушевала во мне и делала беспощадными мои руки, которые так нежно ласкали её тело... Она кричала от ужаса, глядя в мои глаза, должно быть, они действительно были страшны. Я призывал на помощь Сетха, я призывал на помощь Сохмет. Я не мог допустить, чтобы женщина, ставшая моей наложницей, замыслила злое против моего кровного родственника, против моего воспитанника, против того, кого боги возвели на престол Кемет в эти смутные и страшные дни. И во мне уже не было ничего, кроме ярости, я сам был этой яростью.

— Говори, Кийа! Говори, если хочешь жить! Я терпел довольно, я всё сносил от тебя, но твои стрелы залетели слишком далеко! Будешь ты говорить или нет?

Полунагая, прекрасная, она всё ещё упорствовала, она только кричала диким, отчаянным голосом раненой птицы, но слова не слетали с её уст. В бешенстве я ударил её, она упала у моих ног, я снова поднял её и сжал её плечи, на которых были уже красные следы от моих пальцев. Кийа, моя жестокая, страшная и прекрасная Кийа! Любил ли я её в тот миг или ненавидел, но я знал, что ни одна женщина не может, подобно ей, превратить меня в чудовище или в бога.

— Эйе оказал тебе покровительство, Эйе держал тебя при дворе Хефер-нефру-атона, Эйе теперь приказывает тебе быть поближе к царскому двору? Кто ты, Кийа? Как твоё имя? Как могла ты родиться у земной женщины, ты, созданная на погибель Кемет? Говори всё, говори, или я убью тебя!

Клянусь Осирисом, в тот миг я мог исполнить свою угрозу, я ударил бы её кинжалом, если бы кинжал оказался под рукой. Почувствовав это, она бессильно поникла в моих руках, колени её подгибались, и если бы я отпустил её, она свалилась бы на пол. Но я крепко держал её, и её лицо было совсем близко от моего лица. Могла ли она ожидать, что тот, кто снёс от неё множество оскорблений и должен был и дальше покорно сносить всё, осмелится поднять на неё руку? Но ведь Эхнатон поднял руку на богов Кемет, отчего же и мне не поднять руку на богиню Эхнатона?

— Говори, Кийа! Я не пощажу ни тебя, ни себя, я убью тебя и после свершу казнь над собой, но ты не подойдёшь к трону и не замахнёшься на Тутанхатона, пока тело моё не превратилось в сах, пока нож парасхита[129] не извлёк сердце из моей груди! Говори, Кийа, что вы задумали, чем вы грозите мальчику-фараону? Клянусь священным именем Ра, я докажу тебе, что не зря зовусь сыном Аменхотепа III! Говори, или...

— Я скажу тебе всё, Джхутимес, — сказала она слабым голосом, прерываемым слезами, — скажу всё, только не бей меня? Эйе приказал...

Сбылось предсказанное великим Амоном-Ра, сбылось предсказанное мудростью и житейским опытом отца бога Эйе — проклятый Ахетатон был покинут, двери его домов были заперты.

Юный фараон проявил неожиданную твёрдость, пожелав обосноваться в Мен-Нофере. Вместе с ним перебрались в новую столицу придворные и жрецы, слуги и ремесленники. И гробница еретика осталась покинутой, одинокой среди печальных скал...

Мне не удавалось ощутить в своей руке крепость плети, которой я мог бы погнать мальчика-фараона в том направлении, в каком видел я это в своих бесконечных ночных думах. Обителью старой могущественной знати издавна был Опет. Тутанхатон посетил старую столицу, но не остался в ней — что это значило?

Я понял это скоро.

Фараон не последовал моим советам и советам Хоремхеба, он не пожелал отдалить от себя новую знать. И это разрушало все наши расчёты, мои и правителя Дома Войны. Оставалось одно средство в борьбе с нею, и я должен был использовать его. Сиротам Эхнатона не было места в царском дворце! Сироты Эхнатона должны были исчезнуть с лица земли вместе с тем, кто поднял их из праха!

Её доставили в закрытых носилках в святилище Пта на окраине Мен-Нофера. Её провели ко мне. Она склонилась до земли, лицо её было закрыто покрывалом. В тайном покое, где я принял её, горел только один светильник, золотые львы на спинке моего кресла отбрасывали жутковатые тени. Я всегда умел обставить беседу, будь то беседа с послами Сати или провинившимся придворным, и сейчас знал, что обстановка мрачного покоя произведёт именно то впечатление, какое нужно для полной победы над и без того уже запуганной женщиной. На мне была тёмная одежда, никаких украшений, только на пальце перстень с кроваво-красным камнем. Пусть видит угрозу, пусть чудится ей кровь на моей руке, пусть кровь эта лёгким отсветом касается её лица...

Она и без того трепетала от страха, лицо её было таким бледным, что сливалось с её белоснежным покрывалом. Кто бы мог узнать в ней бывшую вершительницу судеб, грозную соправительницу, счастливую соперницу Нефр-эт? Я видел её на троне, Со знаками царской власти в руках, в мужском синем венце соправителя, наглую и самоуверенную. Видел её снисходительно-мягкой, лживо простодушной в беседе с важнейшими сановниками Кемет — Туту и Маху. Видел её и нагой, в объятиях Эхнатона, когда однажды ночью он приказал мне явиться в его покои и немедленно — немедленно, сейчас же! — отдать приказ о жестоком наказании придворного Ипи, осмелившегося не пасть ниц перед её величеством — Кийей. И вот она стояла передо мной и была стеблем тростника в моих руках, меньше, чем стеблем тростника. Я мог бы приказать ей броситься в Хапи или сделаться наложницей самого презренного раба, и она не посмела бы перечить мне.

— Сядь, — приказал я ей, — сядь и слушай меня, Кийа. Ты верно хранила тайну?

Она ответила тихо, одними губами:

— Да.

— За предательство ты заплатишь страшной ценой — не мне напоминать тебе об этом.

— Я знаю...

Страх звучал в её голосе, такой она ещё не была. Бывший фараон, соправитель Кийа не была умна, иначе она продержалась бы рядом с Эхнатоном до конца его царствования. Она не была умна, иначе ей не пришлось бы скрываться и влачить жалкое существование безвестной наложницы царевича Джхутимеса. Она не была умна и теперь, когда ввязалась в мою игру ради каких-то неизвестных благ и сомнительных наград. Такую женщину не жаль было принести в жертву, ибо она не стоила пальца царицы Нефр-эт.

— Кийа, ты умрёшь, если с твоих уст сорвётся моё имя, и твоё тело будет брошено на съедение гиенам и птицам. Хорошо ли ты помнишь об этом?

Она задрожала и поднесла руки к лицу.

— Зачем ты повторяешь всё это, господин? Я знаю, что мне от тебя не уйти...

— Ты приказала собраться в своём доме Сеннеджему, Ини, Джхутинеферу, Камесу и другим?

— Да, господин, они придут.

— Что ты должна сказать им?

— Что им грозит опасность...

— В чём ты должна убедить их?

— В том, что они спасутся, только подняв оружие против...

Она замолчала, не в силах произнести страшные слова, но я сурово спросил её:

— Против кого, Кийа?

— Разреши мне не произносить этого, господин!

— Ты должна, Кийа. Против кого?

Она заломила руки в немом отчаянии, поднесла их к лицу, взгляд её огромных чёрных глаз был устремлён ввысь, к потолку храма. Или выше — к небесам, где среди бессмертных звёзд сиял её возлюбленный?

— Против Великого Дома.

— Почему они поверят тебе?

— Потому что я была вознесена из праха вечноживущим Эхнатоном, потому что я одна из тех, кого называют сиротами, потому что теперь я изгнанница, обречённая влачить жалкое существование...

— Что ты обещаешь им?

— Обещаю им поддержку многих немху во всех южных и северных степатах.

— Что ты заставишь их сделать?

— Скрепить своими печатями начертанную на папирусе клятву.

— Что ты сделаешь с этим папирусом?

— Принесу его тебе, господин.

— Всё так, Кийа. И если они заподозрят что-либо, помни — ты не должна останавливаться ни перед чем, чтобы они тебе поверили. Если кого-то придётся долго уговаривать, вспомни, что ты женщина, которой дана красота богини Хатхор и что твоё ложе благоухает миррой...

Она не опустила глаз — к этому она привыкла.

— Помни, что только так я смогу вымолить для тебя прощение у Великого Дома. Царица Нефр-эт очень настроена против тебя, но она не ищет твоей гибели. Опасайся Джхутимеса, который может узнать твою тайну и, не поняв, в чём дело, выдать тебя или меня. Ласкай его, спи с ним, пусть твои уста всегда будут открыты для него. Выйдя за него замуж, ты войдёшь в царскую семью. А если родишь ему сына...

Тяжёлым вздох вырвался из её груди, такой тяжёлый, что он едва не погасил пламени светильника. Впервые за всё это время я увидел на её глазах слёзы — живые, крупные слёзы.

— Детей у меня больше не будет, господин. Так сказали жрецы в Оне, и жрец храма Исиды в Ибе подтвердил это. Джхутимес не знает этого...

— Ты думаешь, если узнает, он откажется от тебя? Ему нужна ты, нужно твоё тело, он всегда будет любить тебя больше всех действительных или ожидаемых детей. Лучше не думай об этом, смирись с тем, что послали тебе боги.

— Жрец Певеро сказал мне, что вечноживущий Эхнатон слишком ждал моего сына, что я сама слишком ждала его, что это ожидание сожгло мою утробу и сделало её сухой и бесплодной. У меня нет и дочери, я не слишком её любила, и боги отняли её у меня...

— Уж не хочешь ли ты разжалобить меня, Кийа? У меня боги отняли двоих сыновей, они не щадят и тех, кого я люблю как своих детей — отпрысков царского дома... Сделай так, чтобы я не потерял Тутанхатона, Кийа. Знай, у него доброе сердце, он может простить тебя. Но для этого нужно, чтобы вокруг не было чужих людей. Ты поняла меня, Кийа?

— Твои слова запечатлеваются в моём сердце, господин.

— Смотри же, чтобы их образ не выжгло ни время, ни страсть! Если ты окажешь большую услугу царскому дому, возможно, тебя простят, тебе вернут богатство и почести. Именно теперь, когда ты изгнана и я по воле царицы Нефр-эт должен был испросить соответствующего повеления у фараона, твоя услуга будет выглядеть особенно ценной. Помни об этом, если ты хочешь жизни и здесь, и в Аменти...

Она потупилась, лицо её выражало страдание.

— Мне не вернут мою сень Ра, мне не вернут мой дворец, мне не вернут любовь моего господина, вечноживущего Эхнатона. Я принуждена смотреть на счастье царицы Нефр-эт, на счастье его дочерей... Его любимая дочь Анхесенпаатон — царица! Он был бы счастлив, увидев её. Говорят, что она очень счастливо живёт со своим мужем. И всё-таки я бы хотела заглянуть в её глаза...

— Зачем? Тебе никогда не понять её, Кийа. Ты никогда не была такой чистой, как она, и никогда никого не любила.

— Я любила, господин! — Голос её звучал неуверенно, а подняв глаза и увидев усмешку на моих губах, она замолчала и потупилась, сжалась, словно хотела стать совсем крошечной и исчезнуть.

— Ты и Эхнатона не любила, Кийа. Никого! Не лги мне, я знаю. Ты ничем не заслужила любви царевича Джхутимеса, а ты унижаешь и мучаешь его. Кстати, — я небрежно и как бы лениво придвинул светильник, чтобы мне было лучше видно её лицо, — за что тебя так ненавидит Хоремхеб? Ты и его унизила когда-то?

Она задрожала, ноздри её затрепетали, и я впервые увидел в её глазах нечто похожее на гнев.

— Это он оскорбил меня, господин! Он хотел моей любви за плату, как будто я была продажной женщиной...

— А разве нет?

— Я никому не продавала своей любви, господин...

— Ты продала её Эхнатону и заключила выгодную сделку, тебе достался царский венец. И что же, только за это ты мстила ему, мешала в его делах, нашёптывала фараону плохое про него?

— Он думал, что я не имею власти над ним, но я хотела показать ему обратное. И показала...

— Когда-то ты была смела, Кийа. Теперь у тебя в руках случай отомстить ему, хорошо и навсегда. Если хочешь... — Я тянул время, наслаждаясь игрой беспокойства, страха и в то же время почти радостного ожидания на её лице. — Если хочешь и не боишься мести Хоремхеба, Кийа, можешь сказать немху, что правитель Дома Войны при случае готов поддержать их... за хорошую награду. Ты поняла меня? Но будь очень осторожна, ничего не говори прямо, упомяни имя Хоремхеба только раз и больше не произноси его, хотя бы раскалёнными щипцами тянули тебя за язык. Или ты слишком боишься его? Когда-то ты была смела, Кийа... Но я запрещаю тебе думать о царице Анхесенпаатон и питать своё сердце ненавистью к ней. Держись в стороне, чтобы чёрная тень твоих несчастий не коснулась юной четы. Запомни это! Я запрещаю тебе произносить имя Анхесенпаатон...

Тростниковая лодка легко скользит по зеленоватой глади реки, так легко, словно её несут сильные руки самого Хапи и не требуется никаких усилий, чтобы управлять ею. Вот она остановилась неподалёку от зарослей тростника, в которых полным-полно уток. Меткая стрела моего возлюбленного поразила в самую грудку красавца селезня, блестящего на солнце, как будто его оперение покрыто золотой пылью. Хлопанье встревоженных крыльев, шелест тростника, жалобные птичьи голоса — и опять всё смолкает. И лодка снова скользит по воде, несомая сильными руками Хапи, чуть подгоняемая лёгким веслом.

— Смотри, господин, вот ещё один селезень! Смотри, какой он красивый, гордый. Это, должно быть, царь окрестных уток!

— Царю не годится стрелять в царя, своего брата, — смеётся Тутанхатон.

— Цари тоже воюют друг с другом, мой любимый...

— Ты права, Анхесенпаатон. Но я подниму на него руку, если только он нападёт на нас.

— А вот эту утку, такую крупную, блестящую, ты тоже пощадишь?

— Царицу? Пусть отправляется в мой женский дом! Пусть служит усладой для моих жён!

Только одна жена, внучка митаннийского царя, отведает этой утки. Два ханаанских царька уже отправили в путь своих дочерей, но они пока что не прибыли в Кемет. Митаннийка очень весёлая девушка, она развлекает его величество смешными танцами, в которых предстаёт то обезьяной, то уткой, то гиппопотамом. Но Тутанхатон редко бывает с нею. Дела государства отнимают у него слишком много времени, а то, что остаётся свободным, он предпочитает проводить со мной. Так было и в детстве, когда только взгляды наши ласкали друг друга.

Золотые царские уреи на наших головах соперничают блеском, ожерелья из рядов разноцветных бус играют радужными искрами. Как радостно, как приятно, когда царствует любовь! Яркие искры вспыхивают в воде, кружатся в танце у борта нашей лодки. И в руках у меня — целый букет белых и голубых лотосов, таких душистых, что от их аромата кружится голова.

— Хочешь, попаду в самую сердцевину вон того лотоса?

Стрела летит, разрезая со свистом свежий благоухающий воздух, и вонзается в самую середину чудесного бело-розового цветка. Джхутимес был хорошим наставником его величества, выучил его стрелять метко, лучше любого лучника в царских войсках. Если он захочет — он пронзит стрелой подброшенную в воздух золотую бусину.

— Ты не слишком устала, моя госпожа? Мы можем ещё поохотиться?

— Я хотела бы этого...

Здесь, на глади великой реки, мы вдвоём, только вдвоём. Здесь никто не услышит наших речей, никто не отнимет у меня внимание моего возлюбленного, не отвлечёт его донесением или вопросом. Телохранители, те, что остались на берегу, не слышат нас, да, пожалуй, и плохо видят. Над нами сияет царственное Солнце, только оно видит нас, и кажется, что наблюдает за нами внимательным и ласковым взором. Если долго смотреть на солнце, под ресницами начинают расплываться реки переливающегося золота. Как благостно и приятно, когда царствует любовь!

— Пусть лодка плывёт по течению, я отдохну у тебя на коленях. Тебе удобно так, моя любимая?

Он ложится головой на мои колени, блаженно растягивается в лодке. Она маленькая, в ней едва можно вытянуться во весь рост. Но лодка эта — маленькое царство, в котором нет подданных, только царь и царица. Только царь и царица... Мои руки нежно касаются лица Тутанхатона, его опущенных век. И я целую его.

— Как приятна мне твоя ласка, Анхесенпаатон! Твой голос — как сладкое вино, слаще мёда... Я всегда тебя вижу, даже когда тебя нет рядом. А когда ты со мной, нет меня. Я хотел бы обратиться в воздух, чтобы обнимать тебя сразу всю...

— Ты можешь это сделать, господин...

— Если бы опять стало так, как в детстве, когда не было никаких забот, когда можно было всегда, всегда находиться рядом! Ты бы хотела этого?

— Ты и тогда не принадлежал мне, любимый. Ты всегда учился, был занят...

— Ты тоже училась, Анхесенпаатон.

— Но мои учителя не были так строги, как Мернепта и Джхутимес. Когда же будет время постоянно быть вместе?

— В старости. И в Аменти.

— Разве в старости ты будешь менее обременён государственными делами? Аменхотеп III прожил долгий век на земле, и до последнего вздоха он принимал послов, читал донесения правителей степатов... Нет, нет! Я верю, что нам сужден долгий век, сто десять лет. Мы будем окружены детьми, внуками, а разве все они не требуют забот?

— Значит, мы будем отдыхать в Аменти, дорогая Анхесенпаатон. На полях Налу, среди цветов...

— Кто знает, как всё будет там, в загробном царстве? Страшно... И ещё — как тяжело жить без солнца! Представь, любимый, только один час солнце по ночам светит спящим в гробницах, потом уходит надолго, освещать землю...

— Двенадцать ночных часов мы тоже не видим солнца, Анхесенпаатон.

Вот оно горит над нами — ослепительное, яркое, разбрызгивающее радужные искры по поверхности воды. Как страшно отказаться от него, как страшно вызвать его гнев! «Перед лицом твоим рыба играет в реке, пронизал ты лучами пучину морскую...»[130] Но ведь царственное Солнце — только воплощение вечноживущего Ра! Добрый бог благословит царствование своего возлюбленного сына Тутанхатона...

— Анхесенпаатон, завтра я думаю отправиться в Опет, чтобы открыть двери храмов Амона. Ты желаешь сопровождать меня?

— Я хочу быть с тобою повсюду, любимый.

— Мне радостнее будет совершить это вместе с тобой. И ещё... Я много думал обо всём этом, много беседовал с Эйе и Мернепта. То, что они говорят, согласно с моими мыслями, с желаниями моего сердца, но в одном я не согласен и не уступлю: жить в Опете я не буду, я останусь в Мен-Нофере. Здесь очень хорошо и спокойно, здесь повсюду чувствуется дыхание северного ветра, здесь и люди становятся спокойнее, проще. Что такое города? Оболочка людской жизни. Города бывают злые и добрые, суровые и приветливые. И дело даже не в том, какой бог покровительствует им, дело в людях, которые его населяют... Какие приветливые люди живут в священном Городе Крокодилов! А ведь крокодила никак не назовёшь приветливым животным. Мы поедем туда, поклонимся священным животным Себека[131]. Говорят, жрецы-служители кормят их не только мясом, но и пирогами с мёдом.

— Оттого, должно быть, они такие ленивые и медлительные!

— Да, совсем не так проворны, как обитатели Хапи! Помнишь того крокодила, которого мне пришлось крепко ударить веслом?

— Ты был похож на Хора-воителя, сражающегося со злыми духами.

— А вдруг это и был злой дух? Кто ещё, кроме злого духа, мог покуситься на жизнь моей царицы Анхесенпаатон?

— Это могла быть ревность злого бога к доброму.

— Ты меня слишком любишь, Анхесенпаатон... А я ведь не всегда такой храбрый, каким кажусь. Иногда мне очень трудно возражать Эйе, настаивать на своём... Вот сейчас он восстаёт против новой знати, хотя недавно сам защищал военачальников, обиженных Хоремхебом. Это мне трудно понять. Везде есть хорошие и плохие люди, везде, кроме храмов, ибо в их священных стенах не может существовать никакое зло, но отвергать людей, возвышенных вечноживущим Эхнатоном, я не буду. Нужно почтить богов Опета и Она щедрыми жертвами, но нельзя забывать и Атона. Боги не враждуют друг с другом так, как люди, тем более боги-покровители городов. А великий Атон теперь покровитель Ахетатона. Тебе жаль было покидать его?

— Жаль, господин. Там всё было красиво... Мен-Нофер величествен, но не так красив.

— А наш дворец? Я приказал перевезти сюда все самые красивые и изысканные вещи... Понравился ли тебе золотой трон с нашими изображениями на спинке?

— Я восхищена им. Мы на нём изображены как живые... Улыбка моего возлюбленного светит ярче солнца, она одна в хмурый день могла бы освещать Кемет. Но так он улыбается одной мне, этой улыбкой владеет только царица Анхесенпаатон... Как благостно и приятно, когда эта улыбка играет на его лице, когда царствует любовь!

— Святилищам Амона я велел пожертвовать щедрые дары, плодородные земли, пастбища. И ещё приказал передать им много слуг, певцов, танцовщиц и музыкантов из моих дворцов. Великий Амон-Ра будет доволен... Мне бы хотелось видеть восстановленными все храмы Кемет. Но сколько времени и средств понадобится на это? Много... И всё же я не отступлю. Эйе когда-то говорил, что примирить Атона и Амона невозможно, но разве я этого не сделал? Вопреки ему — сделал! Никто в стране Кемет не будет подвергаться гонениям из-за любви к Атону или какому-нибудь иному богу. Пусть рождаются и Амени, и Нефр-нефру-атоны, и даже Сетхем и Сети, пусть много будет людей, много богов. Но Эйе прав, другое гораздо труднее — примирить старую знать с новой. И всё же я думаю, что мне удастся сделать и это. Смотри, Анхесенпаатон, ведь я царствую всего четыре года, а сколько уже успел сделать! Эйе не верил в меня, а ведь многие до сих пор думают, что дела Кемет вершит чати. Если бы они знали, сколько раз я вступал в борьбу с этим чати! Ты слушаешь меня, Анхесенпаатон?

Я прикрыла глаза, но вовсе не от того, что мне наскучили речи моего господина. Лодка мерно покачивалась на водной глади, движение её навевало сон. И солнце так высоко стояло в небе, что лучи его томили. Мне было известно, как часто мой муж вступал в борьбу с Эйе, верным и преданным, но своевольным чати. Они спорили подолгу, Эйе по целым дням бывал рассержен и молчалив, хотя и делал вид, что всё в государстве вершится его волей. И мне приятно было, что мой возлюбленный говорит мне всё как есть, говорит правдиво и легко. Меритатон учила меня вникать в дела моего мужа, жить его жизнью, его заботами, радостями и печалями. Не знаю, получалось ли у меня это. Я больше думала о самом Тутанхатоне, чем о его делах. И, признаться, не могла понять, почему так важен был переезд именно в Мен-Нофер. Была покинута столица царственного Солнца, город, воздвигнутый моим отцом посреди пустыни — вот и всё, остальное для меня не имело значения. И всё же я спросила:

— А почему Эйе недоволен нашим переездом в Мен-Нофер? Только потому, что сам он родом из Опета?

— Не только поэтому. Он сердит на Мен-Нофер из-за того, что в нём слишком много немху. Хотя много и людей золотой крови Кемет, но первое пересиливает второе. В Опете меня бы плотным кольцом окружили люди старой знати, и волей-неволей пришлось бы стать их пленником. Они настаивали бы на старых церемониях, на соблюдении всех древних обычаев, отгоняли бы всё новое, даже прекрасное искусство. И я был бы вынужден соглашаться с ними, ибо жители Опета издавна привыкли почитать себя достойными давать советы владыкам. В Мен-Нофере всё по-иному, проще, легче. И иноземцев здесь намного больше, и относятся к ним гораздо терпимее, чем в Опете. Это мне очень нравится! Такой великой стране, как Кемет, нужно много товаров, а значит, иноземные купцы должны чувствовать себя в ней хорошо и не наталкиваться постоянно на осуждающие взгляды. Торговлю тоже нужно восстанавливать, многое потеряно, Анхесенпаатон. Мен-Нофер и расположен куда удобнее...

— А что говорит твой учитель Мернепта, мой возлюбленный господин?

— Учитель родом из Хемену. Он счастлив тем, что может открыто приносить жертвы мудрому Тоту. Он одобряет всё, что я делаю.

— Он очень тебя любит.

— Очень. И я люблю его как отца.

Хорошо было, что мы прекратили разговор о городах, хорошо было, что, заговорив о Мернепта, мой господин оживился, с лица его постепенно уходило озабоченное выражение. Я и не думала о том, что для него переезд в Мен-Нофер имеет такое значение.

Лодка мерно скользила по течению, над нами так же медленно плыло яркое голубое небо, все в брызгах солнечного света и белых узорах редких облаков. Тутанхатон закрыл глаза, на кончиках его ресниц заиграли радужные лучики. И я вновь коснулась его лица кончиками пальцев, провела ими по щекам, векам, губам. Словно была я слепым скульптором Хесира, собирающимся высекать из камня изображение владыки.

— Твоя красота так отрадна, господин!

— И твоя тоже, Анхесенпаатон. Я всегда вижу тебя, даже когда глаза мои закрыты.

— И сейчас?

— Смотрю на тебя сквозь солнце, любимая моя. Вот сияет солнце на небосклоне, вот согревает своими живительными лучами всё, что цветёт и радуется, вот ласкает тела наши, сердца, в которых — любовь, любовь, любовь...

— Что на свете превыше любви? Тело моё становится солнечной плотью, когда ощущает прикосновения рук моего возлюбленного господина, когда он ласкает его.

   — Там, в Опете, со многими придётся встретиться и поговорить, многих успокоить и ободрить, а иных повергнуть в печаль, ибо фараон Тутанхатон всё-таки будет жить в Мен-Нофере. Кто захочет видеть его, преодолеет путь по реке, а кто не способен на такое, пусть дожидается, пока его величество не навестит свою Южную столицу. Построю в Мен-Нофере новые храмы, Анхесенпаатон, украшу их статуями богов из чистого золота, пусть новое золото сверкает в лучах нового солнца. Много золота доставят на днях из Куша, я получил уже хорошие донесения. Когда-то Мен-Нофер стал городом, объединившим земли Нехебт и Буто, теперь пришла пора сделать то же самое. Ты думаешь, наверно, что я даже с тобой не могу забыть о государственных делах? Неправда, могу... Послушай ещё чуть-чуть: когда приедем в Опет, я скажу тебе нечто... Это очень важно, Анхесенпаатон, важней нашего переезда в Мен-Нофер, это укрепит славу нашего царствования. А теперь поплывём к берегу, к нашей беседке в цветах, я больше не могу только смотреть на тебя. Поцелуй меня, любимая... вот так. Я хочу быть с тобой, грудь с грудью, ты нужна мне...

Ай-я, говорю я себе, ай-я! Так кричат кочевники шасу, выражая жалобу и безграничную скорбь, гнев и проклятие судьбе. Этот крик летит к небу, сопровождая жест в гневе или отчаянии воздетых рук, этот крик несёт в себе вызов небесам и отчаянную, бесплодную мольбу. Я услышал его впервые, когда появился на свет, мать моя закричала так, увидев, что родила жалкого уродца. И потом этот крик сопровождал меня всю жизнь...

Кто я, карлик Раннабу? Обделённый судьбой, проклятый богами, презираемый людьми, попал я ко двору ханаанского царя, никчёмного и глупого человека. Вдоволь насмеявшись надо мной, он отослал меня ко двору владыки Кемет, фараона Анх-хепрура Хефер-нефру-атона. Этот молодой фараон с болезненным и добрым лицом не забавлялся мною, как ханаанский правитель, он любил слушать мои песни, дикие и печальные песни кочевников шасу. И незадолго до смерти он подарил меня царевичу Тутанхатону, который вскоре стал фараоном, который...

Этот юноша, почти мальчик, с красивыми глазами и ресницами длинными, как у женщины, этот хрупкий юноша, тонкий в талии, изящный, как танцовщица, этот юноша совершил небывалое. Приняв под свой скипетр огромную страну, раздираемую междоусобицами, потрясённую ниспровержением старых богов, со всех сторон окружённую врагами, он за четыре года своего царствования сумел усмирить её, сумел успокоить. Невозможно? Он совершил то, что казалось невозможным.

В груди этого юноши жил дух истины, могучий, миролюбивый дух справедливости. Судьба была милостива ко мне, она приоткрыла мне глубины учёного разума, столкнув меня ещё в Угарите со старым звездочётом, полюбившим меня, маленького, забитого уродца. Что побудило его положить руку на мою огромную косматую голову, что побудило его заглянуть в мои глаза — не знаю! Как звезда тянется к звезде в бездонной ночи, так потянулись мы друг к другу и обрели друзей. Звездочёт открыл мне многие тайны неба, он выучил меня читать и писать, он говорил со мной на языке Кемет, Митанни, Вавилона и Аккада, он распахнул передо мной врата святилища разума, и я отверг злых и добрых духов своего племени, слишком похожих на людей, и поклонился сущему, вечно меняющемуся и неизмеримому. И когда смерть учителя разлучила нас, я уже не чувствовал себя только обделённым судьбой уродцем. Я был богат, я владел звёздным небом, я мог читать письмена, начертанные на глиняных табличках и на листах папируса. Оказавшись в стране Кемет, я мечтал о той ночи, когда смогу наконец подняться на плоскую крышу храма, чтобы увидеть царящие над страной великих пирамид звёзды. Долго ждал я этой ночи, долго глядел с тоской на небо, манящее меня своими тайнами. В городе царя-еретика Эхнатона никто не дозволил бы мне этого, там никто просто не замечал меня. В новой столице молодого фараона, который стал называть себя Тутанхамоном, я обрёл счастье — я обрёл моё небо и доверие моего повелителя.

Дух справедливости, живший в груди Тутанхамона, заставил его взглянуть в мои глаза и признать их человеческими.

В день, когда великое несчастье посетило дворец фараона, когда нерождённый младенец мужского пола был извергнут чревом юной царицы, безмерная жалость к ней заставила меня воскликнуть: «Ай-я! Ай-я!» Тогда молодой фараон, повергнутый в отчаяние смертью младенца и болезнью своей жены, посмотрел в мои глаза. Я помнил ещё его ласку там, в Ахетатоне, когда он был совсем ещё мальчиком, помнил, как он коснулся своей тонкой рукой моей косматой головы. И я понял, что теперь скоро сбудется моя мечта, скоро я увижу свои звёзды...

Он остался один в Зале Приёмов после того, как отпустил хранителя сокровищницы Маи, остался сидеть в глубокой задумчивости, опустив голову и прикрыв глаза рукой. Притаившись за колонной, я наблюдал за ним, стараясь не выдать своего присутствия, наблюдал, стараясь понять, что происходит в душе этого человека, казавшегося сейчас таким беспомощным в огромном зале, где расписные колонны уходили вверх, предоставляя всякому человеку, даже фараону, ощущать себя маленьким рядом с ними. Я был старше его на двадцать лет, он мог бы быть моим сыном, если бы судьба не отказала мне в естественных человеческих радостях. Как могла эта тонкая мальчишеская рука, сжатая золотыми браслетами, управлять такой огромной страной, как Кемет? Как мог он противостоять силе и опытности высшего сановника государства Эйе, напору недалёкого, но могучего полководца Хоремхеба? Слишком много сил уходило на эту борьбу, слишком тяжело было полагаться только на самого себя в этой борьбе... И неудивительно, что в свои шестнадцать лет он выглядел уже взрослым, опытным правителем, хотя лицо его было совсем юным и миловидным, как у девушки. Я неосторожно высунулся из-за колонны, слишком громко при этом переступив с ноги на ногу, и фараон, вздрогнув, поднял голову.

— Кто здесь? Это ты, Раннабу?

— Это я, твоё величество, прости меня...

Он улыбнулся, грустно улыбнулся, в последнее время я не видел другой улыбки на его лице. Если бы мог он читать в моём сердце, владыка страны Кемет! Он увидел бы в нём сострадание, быть может, оскорбительное для повелителя Обеих Земель.

— Подойди ближе, Раннабу.

Я приблизился и распростёрся у ног фараона, юноши в золотом венце. Он знаком разрешил мне подняться и посмотрел на меня очень внимательно, пронизывая взглядом насквозь. Этот взгляд мог добраться и до изнанки сердца, ибо повелитель хотел этого...

— Ты не похож на других карликов, Раннабу. Прав был вечноживущий Хефер-нефру-атон, когда предупреждал об этом... У тебя умные глаза, глаза человека, который говорит меньше, чем знает. Говорят, что среди карликов были и великие слагатели песен, и пророки. Может быть, и ты таков? Может быть, подобен Хору, воплотившемуся в Са-Осирисе[135]?

— Нет, твоё величество, нет. Хотя некоторые тайны звёзд мне открыты...

Я сказал и прикусил язык, ибо то, что я произнёс, прозвучало слишком гордо. Я сказал и ждал, что он ответит. Втайне моё сердце уже наполнилось надеждой на то, что вот сейчас, в этот самый миг, сбудется моё тайное желание. Фараон посмотрел на меня внимательно, ещё внимательнее, чем прежде, и на губах его была лёгкая, почти застенчивая улыбка, как будто он просил меня не лгать, не обманывать его тайной веры в меня. И я повторил:

— Твоё величество, божественный Небхепрура, в Угарите я был учеником звездочёта при царском дворе. Это был мудрый человек, он многому научил меня.

— И языку Кемет?

— Да, и языку Кемет, твоё величество.

— Тогда, — фараон поднялся с кресла, его лицо заметно оживилось, — пойдёшь со мной, карлик Раннабу. Я как раз сегодня ночью вместе с моим учителем Мернепта собирался наблюдать звёзды, ты отправишься с нами.

Бурная радость забилась во мне, захлестнула грудь горячей волной и повергла наземь, к ногам доброго повелителя. Он с улыбкой, спокойно, устало смотрел на меня. Я сказал:

— Твоё величество, я не могу найти слов, чтобы выразить тебе свою благодарность, чтобы восславить твою доброту и твою щедрость. Я мечтал об этом несколько лет...

— И ни к кому не обращался со своей просьбой?

— К кому, твоё величество, может обратиться такой уродец, как я?

— Воистину убеждаешься в том, что калеки порой бывают мудрее тех, у кого мускулы крепче камня. Мой любимый скульптор Хесира слеп. Но видит он лучше многих...

Около полуночи золотые носилки его величества Тутанхамона остановились у ворот храма Пта, и жрецы поспешили навстречу фараону, стараясь обогнать друг друга и первыми приветствовать владыку Кемет. Вслед за жрецом, который нёс факел, мы поднялись на плоскую крышу храма, над которой во всей своей первозданной красоте раскинулось звёздное небо. Жрец Мернепта, очень старый, но всё ещё красивый человек с добрыми и умными, много пережившими глазами, достал карту и развернул её, и я подошёл поближе, чтобы увидеть изображённые на ней созвездия. Названия были знакомые — Змея, Нога Быка, Бегемотиха... Фараон не проявлял интереса ни к карте, ни к отвесу, который уже приготовил Мернепта, он стоял у низкой ограды, задумчиво глядя куда-то вдаль, на посеребрённые лунным светом верхушки пирамид. Стройный, хрупкий, в длинном прозрачном одеянии, наброшенным поверх обычного царского наряда, он сам казался призрачным существом, сотканным из лунных лучей, отрешённым от мира и от всей его суеты, и я залюбовался им почти против своей воли, оторвавшись от созерцания любимых своих звёзд. Мернепта окликнул фараона, призывая его к вниманию, но Тутанхамон сделал отрицательный жест рукой и сказал:

— Сегодня, учитель, оба мы станем учениками Раннабу, который откроет нам тайны ханаанских мудрецов. Скажи нам, маленький звездочёт, что сулят нам звёзды?

— Тот, кто без запинки ответит на такой вопрос, недостоин называться мудрецом, божественный фараон. Нужно много ночей наблюдать за звёздами, присматриваться к ним и задавать свои вопросы. Если ты разрешишь мне приходить сюда...

— Разрешаю!

— Тогда, твоё величество, через девять дней ты получишь свой гороскоп.

Тутанхамон улыбнулся, улыбка ещё больше подчеркнула усталость его глаз. Он отошёл к Мернепта, и оба они занялись изучением расположения звёзд на небе, а я стал жадно вбирать в себя мерцание небесных светил, и мне казалось, что они легко проникают в мою кровь и мозг и превращают меня в сильного, воистину могущественного кудесника, который способен не только задавать звёздам вопросы и получать ответы на них, но и повелевать ими. Радость переполняла моё сердце, рвалась наружу, но я молчал, прижав руки к груди, где в пляске счастья металось самое совершенное создание богов, вместилище самых великих и самых низменных мыслей, воистину чудо человеческого естества... Я не заметил, как подошёл ко мне фараон, оглянулся лишь тогда, когда он опустил свою руку на мою голову. Давно ли он стоял за моей спиной, давно ли наблюдал за моей безмолвной радостью? Рука его была лёгкая, узкая, прохладная.

— Раннабу, — сказал он, — ты будешь приходить сюда и наблюдать за звёздами, и никто не помешает тебе, а если я увижу доказательства твоей мудрости в составлении гороскопа, я сделаю тебя придворным звездочётом. И ты больше не будешь забавой моих придворных. А сейчас, — он остановил меня жестом, предупредив моё желание вновь броситься к его ногам, — постарайся ответить на мой вопрос, постарайся ответить так, как велит тебе твоё сердце. Долгое время я верил некоторым людям, потом ко мне в руки попали доказательства их вины, доставленные тем, кого я раньше считал своим злейшим врагом. Я призвал обвинённых им к ответу, они подтвердили, что скрепили клятвой заговор против меня, но что их вынудил к этому тот, кто впоследствии оказался предателем. Я сказал им, что никто не может вынудить человека пойти на злодейство, если в его груди нет тьмы, и отправил их в темницу, но не стал награждать и того, кто их предал. Правильно ли я поступил, Раннабу?

— Ты поступил правильно, твоё величество, — сказал я. — Предательство не заслуживает награды, никто не в силах заставить человека пойти против велений своего сердца. И всё-таки ты их не казнил...

— Они показались мне уже достаточно наказанными, Раннабу.

Я знал, о чём идёт речь — о споре между новой и старой знатью, все они ненавидели друг друга и чинили друг другу козни. Но во всей истории с предателем и заговорщиками было что-то странное, что смущало меня. И я осмелился высказать свои мысли.

— Твоё величество, эти люди, конечно, виноваты, но и они могли стать жертвой чьей-то хитрости, костью в чьей-то игре. Кому выгодно, чтобы люди новой знати запятнали себя преступлением? Старой знати, той, что считает себя оскорблённой присутствием низкорождённых. Многие на твоём месте, твоё величество, обрушили бы свой гнев на всех без разбора, приняв единицу за множество. На это и рассчитывал тот, кто всё это подстроил. И он добился своего, ибо твоё доверие к людям новой знати подорвано...

Фараон слушал внимательно, нахмурив брови, легонько постукивая по низкой каменной ограде позолоченной тростью. Подошёл жрец Мернепта и начал тоже прислушиваться к моим словам, глядя на меня с некоторым удивлением, но без недоверия. Когда я кончил, фараон сказал:

— Ты многие мои мысли прочитал, Раннабу. И теперь я скажу, что... — Он взглянул на старого жреца, потом снова на меня. — Я скажу, что тот, кто подстроил это, ошибся. Именно то, что меня кто-то хотел сделать игральной костью, заставляет меня быть твёрдым, и я не сделаю того, чего он ждёт. Пусть кое-кто из новой знати пошёл против меня, но по первому быку нельзя судить о целом стаде. Каждый заслужит то, что заслужит, каждый будет в ответе только за себя, а не за того, кто в один день с ним стал человеком наградного золота. Я говорю так! — Он сопроводил свои слова ударом трости по камню, сильным ударом, выражающим всю его решимость. — Правильно ли я поступаю, учитель?

— Воистину, твоё величество, ты поступаешь по велению Птахотепа!

— Потому что прислушался к словам Раннабу? Я до сих пор не перестал быть учеником, божественный отец. Есть ещё много вещей, которым предстоит научиться... А теперь вернёмся во дворец, меня одолевает сон, сил уже не хватает на то, чтобы проводить на крыше храма целые ночи. Если хочешь, ты можешь остаться здесь, Раннабу.

Жрец, всё время державший в руках факел, склонился в низком поклоне перед фараоном и стал медленно спускаться по лестнице, освещая дорогу. Я не в силах был противиться охватившему меня желанию, я остался на крыше храма, дыша полной грудью — впервые за столько лет! Звёзды играли в небе, перебрасывались разноцветными искрами, кружились и обгоняли одна другую в плавном скользящем беге, взлетали и гасли, и небо казалось огромной рекой, вздымающей свои волны, полные отражённых огней. В один день я был возвеличен милостью фараона, был поднят из праха и одарён всеми дарами, о которых не мог и мечтать не только в последние годы жизни в стране Кемет, но и у себя на родине. Я смутно сознавал, что, появившись на крыше храма, кому-то могу показаться карликом Бэсом, а кого-то просто напугать до полусмерти, и всё же я был не в силах отказаться от искушения счастьем, выпавшим на мою долю. Подняв глаза к небесам, я позволял звёздам отражаться в них, и они улучшали моё зрение, делали его воистину способным проникать в глубины их тайн. Гороскоп фараона! Многие ли удостаивались подобной чести? Я готов был плясать от радости, и радовала меня не только царская милость, но и возможность чем-то отблагодарить фараона за его поистине необыкновенную доброту. Он говорил со мной, он прислушался к моим словам, но я знал, что дело не столько во мне, сколько в магии того мига, когда он решил обратиться ко мне за подтверждением своих же собственных мыслей, и я лишь оправдал его ожидания. Он парил слишком высоко, этот золотой сокол, он поднимался на головокружительную высоту, не думая о том, что может сгореть в огне солнца или задохнуться от ветра, он противостоял сильным и хитрым, почти не сознавая, как велика сила этого сопротивления и как божественна она... Мне хотелось, чтобы гороскоп выразил все мои пожелания этому благородному юноше, ибо я знал твёрдо, что не буду лгать и, даже если захочу, не сумею сделать этого, но что-то подсказывало мне, что так не будет... Я, карлик Раннабу, держал в своих уродливых руках нити судьбы владыки Кемет, я мог предупредить его об опасности, мог научить его, как избегать её, но я был не в силах противостоять воле богов, которые когда-то сократили жизненный срок благочестивого фараона Менкауры[136]. Я знал, что гороскоп, составленный мною, будет печален, и всё же взялся за дело в ту же ночь, записав на оставленном старым жрецом листе папируса дату рождения фараона, его теперешний возраст и дату той ночи, которая должна была стать первой в череде ночей, раскрывающих тайну судьбы юного властителя страны Кемет.

Желание его было непреклонно, ничто не могло поколебать его, оставалось лишь склонить голову перед решением фараона, и в конце третьего месяца времени ахет царское судно отбыло на северо-восток, в страну Ханаан, где Хоремхеб уже много лет сдерживал яростный напор отрядов кочевых племён. Теперь же настало время решительных действий, и его величество пожелал лично участвовать в войне с хананеями, надев боевой шлем и взяв в руку оружие. Сердце моё радовалось тому, что мой мальчик, мой возлюбленный сын Небхепрура Тутанхамон согласился на мою просьбу отправиться с ним, хотя и посетовал на трудности долгого пути для человека моих лет. И вот я в качестве царского писца оказался в стране хананеев, с которыми предстояло сразиться Великому Дому Кемет.

Великая честь выпала мне, Исери, сыну Абутенефа, в пятый год царствования фараона Небхепрура Тутанхамона, когда его величество пожелал самолично участвовать в битве с хананеями близ Шарухена. Благосклонные ко мне боги сделали так, что я стал колесничим его величества и впоследствии получил достойную награду. Его величество сам избрал меня, выделив из толпы опытных колесничих, представленных ему в день его прибытия в лагерь полководца Хоремхеба. Тогда я впервые увидел живого бога и был поражён молодостью его лет и красотой, подобной божественной красоте Хора. В день сражения с самого раннего утра я был уже у царского шатра, с трепетом ожидая появления владыки Кемет. Я участвовал во многих битвах, тело моё было покрыто шрамами, я хорошо знал повадки хананеев, но никогда мне ещё не доводилось быть колесничим фараона, который предпочёл меня его высочеству Джхутимесу и военачальнику Кенна, покрывшим себя славой во многих сражениях. Неудивительно, что сердце бешено колотилось у меня в груди, хотя я и старался успокоиться и уверял себя, что именно моё спокойствие нужно его величеству, моя твёрдая рука и зоркий глаз. И вот он появился в окружении свиты военачальников и некоторых придворных, а за ним следовал учитель его и наставник жрец Мернепта, почтенный и представительный человек. Его величество показался мне совсем юным, и неудивительно — ведь в ту пору ему едва минуло семнадцать лет, и он был прекрасен, как Хор, поражающий копьём врагов великого Ра. Вот появился полководец Хоремхеб, спокойный и уверенный, как всегда, и почтительно поцеловал землю у ног его величества. Фараон принял из рук полководца синий шлем с золотыми лентами и золотым царским уреем, блеснувшим в лучах восходящего солнца отражённым светом блистающих розовых лучей. Боевой шлем придал спокойную мужественность красивому лицу, а золотой панцирь подчеркнул прямой разворот плеч и гордую стройность шеи юного владыки. Видно было, что даже суровый полководец невольно залюбовался видом молодого фараона, но лицо его выразило сомнение, когда он взял в руки боевой меч, готовясь поднести его властителю Кемет. Я понял, о чём он думает — способна ли эта точёная, изящная рука нанести удар, даже просто ранить врага? Стоящий за спиной фараона жрец Мернепта улыбнулся и знаком велел Хоремхебу поднести меч. Рукоять меча уверенно легла в узкую ладонь, и рука сжала её спокойно и твёрдо. Его величество победно оглянулся кругом, поймал одобрительный взгляд Хоремхеба и улыбнулся. Он стоял спокойно, и рука его крепко сжимала меч. Слуга пристегнул к золотому поясу фараона богато изукрашенные ножны, и меч легко скользнул в них. Потом его величеству подали лук и стрелы. Он попробовал крепость и упругость тетивы, остроту наконечников стрел и тоже одобрительно улыбнулся. «Вот он, солнце страны Кемет! — думал я, глядя на него. — Вот он, спаситель древних богов, вот он, милостивый владыка, награждающий достойных и карающий справедливо. Вот он, благой бог Кемет, прохладный северный ветер и тёплый солнечный луч, вот он, молодой лев, идущий, чтобы сокрушить своих врагов. Неужели в этом бою мне дарована честь прикрывать его щитом?» И сердце моё ликовало, как в радостный праздник техи[141].

— Когда взойдёт солнце, хананеи хлынут с гор, — негромко сказал Мернепта.

— Да, — подтвердил Хоремхеб.

Божественное светило взошло наконец, расплескало на голубой ткани небес брызги яркого золотого света. И тотчас же, как и сказал жрец, на вершинах гор появились отряды хананеев. Медленно сползала тёмная масса с гор, стекала, подобно расплавленному металлу, вскипала в лощине остриями копий, острыми углами громадных щитов. Казалось; всё видимое глазом пространство заполнила тёмная текучая масса, казалось, будто громада чёрных туч, скопившаяся на земле, расползается по ней и вот-вот начнёт медленно и грозно подыматься в небеса, казалось, что воздух стал тяжёлым от острого блеска копий и глухого рокота шагов сотен ног, и броситься вперёд, в эту чёрную гущу, было так же страшно, как кинуться без дороги в жерло песчаной бури. Хоремхеб не спеша надел шлем, взялся за рукоять меча с видом человека, берущегося за привычный труд. Фараон взошёл на свою боевую колесницу, и я занял своё место позади него. Взор фараона был прикован к вражескому войску, летел вперёд, подобно стреле, проникал всюду, подобно солнечному лучу, но каждый из видящих фараона мог бы поклясться — он был спокоен. Было ли то привычное спокойствие человека, двенадцатилетним мальчиком вставшего у руля великого государства, или это спокойствие внушали ему боги, оберегающие его? Любой полководец признал бы причиной первое, любой жрец — второе, но мне казалось, что в молодом фараоне чудесно соединилось божественное и человеческое, так что нельзя было провести границу между ними. Хоремхеб, а вслед за ним Джхутимес и Кенна взошли на свои колесницы. Всё войско разразилось неистовыми приветственными криками, когда увидало своего владыку, повелителя Обеих Земель, возлюбленного сына Амона-Ра, любимца войска и народа, любимца всей страны Кемет. На губах его величества появилась лёгкая радостная улыбка, но лицо его осталось серьёзным. Хоремхеб принимал восторженные крики в свою честь снисходительно, он стоял, могучий, красивый, легко поигрывая мускулами, на лице его была добродушная улыбка. Вот и настал великий день, когда его величество в полном боевом вооружений встал во главе своих войск, и это сражение, конечно, будет последним и решающим, ибо никто уже не мог представить, что можно проиграть битву на глазах у фараона. Разве его величество не был потомком воинственного Джхутимеса III? Разве не текла в его жилах кровь великих фараонов-завоевателей?

Опытному воину нетрудно было понять, что сражение предстоит нелёгкое. Хананеи были великолепно обученными воинами, они умирали, зажав в зубах древко копья, и на их стороне было слишком мало богов, которые могли бы поспорить между собой за победу в этой битве и, перессорившись, способствовать успеху воинов Кемет. К тому же во главе их стоял опытный военачальник Тенепи, силу которого мы уже успели оценить в некоторых незначительных стычках. Что может поделать с ним молодой фараон, вышедший на свою первую битву? «О боги, — подумал я, — пошлите нам победу, сохраните невредимым его величество!» Хоремхеб спокойно обратился к фараону, сохраняя достоинство опытного воина:

— Твоё величество, разреши мне командовать войсками, повинующимися одному твоему взгляду, ибо луч солнца не замечает мелких песчинок, а мои глаза привыкли замечать их прежде, чем они начнут хрустеть на зубах. Прикажи, и я велю разрубить на куски ряды вышедших вперёд лучников. Жду твоего слова, твоё величество, возлюбленный сын Амона-Ра.

Только человек, чьё сердце подобно камню, чей разум подобен безжизненному песку Ливийской пустыни, мог не попять, что творилось в этот миг в сердце его величества Тутанхамона. Он закусил губу, и руки его нервно сжались у груди. Ему было ведомо, что медлить нельзя, но что делать, как и куда вести войска, какие отдавать приказания, он не знал. А рядом стоял опытный полководец, закалённый в боях Хоремхеб, могучий лев страны Кемет. Но ведь Джхутимес III, его великий предок, сам вёл в бой войска, сам отдавал приказания, сам рубил врага своим мечом, и сколько лет ему было, когда он впервые встал во главе своего войска? Конечно же, не семнадцать, но он тоже был молод. И буря, бушевавшая в груди фараона, казалось, достигла моего сердца. Одно его присутствие могло решить исход боя, и он мог бы не покидать своего шатра и только наблюдать за битвой, но он пожелал участвовать в ней, и достойно ли было, чтобы командовал кто-то другой, хотя бы это был Хоремхеб? Гордыня издавна была причиной многих людских бедствий, и с тревогой смотрел я на его величество, которому предстояло решить столь трудную задачу. И его величество сказал:

— Повелеваю тебе, Хоремхеб, вести войско и побеждать.

Хоремхеб не скрыл своего удовольствия, оно так ясно выразилось на его лице, что фараон улыбнулся, хотя я понимал, как нелегко было ему это сделать. Полководец наклонил голову в знак повиновения и, выпрямившись, крикнул:

— Его величество приказывает колесницам идти вперёд, а лучникам следовать за ними с правой и левой стороны!

Фараон взглянул с благодарностью на своего полководца, от волнения на его щеках выступил лёгкий румянец, но лицо оставалось лицом воина, мужественным и спокойным. Колесница фараона помчалась почти вровень с колесницами Хоремхеба и других военачальников, и вот они уже были окружены толпой хананейских воинов. Вот его величество натянул тетиву лука, и первая же стрела, зазвенев, пронзила горло врага. За ней полетела другая, третья... Я не отводил щита от фараона, но одна хананейская стрела всё-таки оцарапала его руку чуть пониже локтя. Как и подобало мужчине и воину, его величество не обратил внимания на то, что по руке заструилась кровь, и я знал, что его уже охватило бессознательное упоение схватки, которое чувствовалось во всём — в лёгком нетерпении, с которым он натягивал тетиву, в радостных восклицаниях, иногда срывающихся с его уст, и лёгкая рана ещё более усилила это чувство, а восторженные крики воинов, видевших фараона так близко, заставляли его величество стрелять всё быстрее и увереннее, стрелять без промаха. Все звуки битвы сливались в единый непрерывный гул, который для победителей становится торжественным гимном ликования, а для побеждённых — воплями погребальной процессии, и я с трепетом сердца ждал, когда опыт бывалого воина подскажет мне, что чаша весов постепенно склоняется в нашу сторону. Вот уже бока царской колесницы забрызганы кровью, вот пошёл в дело второй колчан стрел, вот мы увидели первые спины бегущих врагов, вот Хоремхеб оказался почти вплотную с нами и прокричал что-то, из-за шума битвы мы ничего не расслышали, но по лицу полководца было понятно, что вести хорошие. Вскоре и мы увидели, что ряды хананеев дрогнули и побежали, скоро увидели царевича Джхутимеса, который был легко ранен в плечо, скоро услышали страшные вопли смятых в панике врагов, тела которых безжалостно раздавливали наши тяжёлые колесницы. В это время стрела вонзилась в мою левую руку, которой я держал щит, и я выронил его... Следующая стрела отскочила от панциря фараона, третья ударилась о шлем, и я, не обращая уже внимания на льющуюся из раны кровь, правой рукой кое-как подхватил щит и, уперев его в борт колесницы, удержал его в этом положении, вцепившись зубами в кожаный ремень. Но исход битвы был уже решён, и даже фараон, при всей своей неопытности, понял это.

— Победа? — спросил он, обернувшись ко мне, и я увидел, что его лицо покрыто пылью и что до него долетели даже брызги вражеской крови, а может быть, и моей. И я глазами, одними глазами мог утвердительно ответить ему, ибо правая моя рука правила конями, левая повисла, как плеть, а зубы держали щит. Это была первая победа его величества, и она значила для него больше, чем все победы его великих предков. Дорога перед нами была уже свободна, пешие лучники опускали свои луки, ибо большая часть хананеев уже погибла, а другая, зажатая в тиски колесницами, сдавалась на милость победителя. Хоремхеб подъехал к царской колеснице и, увидев, в каком состоянии я нахожусь, велел своему колесничему занять моё место, а меня доставить в лагерь, где опытные врачеватели легко справятся с моей раной. Меня беспокоила моя раненая рука, ибо, останься она плетью, я больше не мог бы оставаться колесничим, но я надеялся, что боги будут милостивы ко мне и позволят мне быть воином и дальше и окончить свои дни в бою, таком же блестящем, как нынешний. Победа была окончательной и полной, ибо даже Тенепи был взят в плен, и наши потери были незначительны, если не считать того, что по прибытии в лагерь его величество был огорчён известием о смертельной ране военачальника Кенна. Кенна, в горле которого застряла хананейская стрела, положили рядом со мной на циновку перед царским шатром, и жрец Мернепта, который только что уверил меня, что моя рука ещё послужит мне, наклонился над молодым военачальником. Его величество стоял рядом, ещё не сняв боевого шлема и панциря, и он с тревогой заглянул в глаза жреца. Но Мернепта ничего не ответил на немой вопрос фараона и только развёл руками, показывая, что положение раненого безнадёжно. Тогда его величество опустился на колени рядом с Кенна, близко наклонился к его лицу, и я услышал, как из губ умирающего вместе с кровью и хриплым стоном вырвались тихие слова:

— Твоё величество, да будет прославлено в веках твоё царствование... прикажи отдать Бенамут мой перстень в память обо мне... Бенамут, которую я любил, как солнце... которая любит тебя, твоё величество, божественный Небх...

Царское судно прибыло в гавань Опета, и народ встретил его восторженными криками, обилием цветов, слезами радости. То же самое повторилось спустя несколько дней в Мен-Нофере, новой столице фараона, где народу вновь был показан пленный предводитель хананеев Тенепи, содержавшийся в клетке, и устроена раздача наград по поводу победы над хананеями. Но на ладье радости прибыло в Мен-Нофер моё горе, известие о смерти моего жениха. Не кто иной, как сам Хоремхеб, почтил мастерскую моего отца своим присутствием и объявил об этом, стараясь всем своим видом выказать мне сочувствие. Он смотрел на меня в упор, пытаясь изобразить сострадание, но в его взгляде читалась лишь похоть, лишь жадность обладания, которой теперь, после смерти Кенна, ничто не могло помешать. С недавних пор между ними существовала вражда, причиной которой была я, из послания Кенна я узнала о том, как Хоремхеб едва не столкнул его с Небутенефом, знала и о том, что Хоремхебу очень не по сердцу было возвышение молодого военачальника, но какое значение всё это имело теперь, когда на руке моей было два перстня и два сокола смотрели друг на друга? Я овдовела, не успев стать женой, и мой свадебный венок стал погребальным венком. Кенна был погребён с почестями в Городе Мёртвых, сам фараон посетил его гробницу, и для меня настали горькие дни печали и тревог. Сердце моё жгла невольная вина перед Кенна, и глядя на его изображение, такое живое в особые часы дня, когда восходящее или заходящее солнце касалось его своими лучами, я мысленно просила его простить меня и не держать на меня зла там, в Аменти, где честному и благородному человеку уготована блаженная жизнь. Мне казалось, что скоро я приду к нему, но заботы об отце, который именно в эти дни скорби казался мне особенно беспомощным, отвлекали меня и поглощали мои дни, а иногда и ночи, когда отцу вдруг приходила мысль сделать при свете звёзд то, чего он не успевал закончить днём. В одну такую ночь он внезапно положил руку на моё плечо и заставил опуститься рядом с ним на циновку, где лепил из глины простые игрушки для соседских детей. Неподвижным, но тёплым и нежным был его взор, обращённый на меня, и рука его была рукой друга, которой было под силу излечить любую боль. И я заплакала, уткнувшись в его плечо, и плакала долго, пока сердце не ощутило внезапного облегчения, пока не истощило все запасы долго сдерживаемых слёз. Отец долго молчал, он дал мне выплакаться, и когда я успокоилась, тихо сказал:

— Бенамут, боги поровну отмеряют нам и счастье, и горе, они никогда не оставят человека без утешения, и если он не замечает этого, то в этом лишь его вина. Послушай, вчера ко мне приходил царский посланец, он предупредил меня, что его величество намерен через три дня посетить мою мастерскую. Ты снова увидишь его, и твоё сердце возрадуется. Ведь ты любишь его, Бенамут?

Давно я знала, что незрячие глаза моего отца видят зорче, чем глаза многих, обладающих соколиным зрением. Давно я догадывалась о том, что отец знает о моей тайной любви, но никогда ещё он не говорил так прямо и спокойно, словно и не удивлялся вовсе, а лишь подтверждал то, что казалось ему естественным. Я кивнула головой несколько раз подряд, ибо не могла говорить, и готова была вновь залиться слезами, но слёз уже не было. Отец ласково прижал мою голову к своей груди и тихо укачивал меня, как маленького ребёнка, и вновь я почувствовала себя ребёнком — в колыбели отцовских рук. Потом он сказал:

— Сердце его величества расположено к тебе. Ещё там, в Ахетатоне, он обратил на тебя свой милостивый взор, а тогда ведь он был только царевичем Тутанхатоном, совсем юным, который не имел женского дома. Теперь же, когда он стал фараоном, когда ему минуло семнадцать лет...

— Отец, молчи, молчи! Прошу, больше ни слова!

Я закрыла лицо руками, словно он мог видеть вспыхнувший на моих щеках жаркий румянец. И подумала: «Горе, горе мне...»

Тишина стояла во всём доме, слышно было только, как потрескивает в светильнике масло, да ещё какая-то птица тихонько щёлкала в саду, словно вела счёт своим, неведомым птичьим печалям. Тёмно-фиолетовое небо раскинулось над садом, оно укутало собой сад, дом, весь город, оно вело счёт редким ночным бдениям, заглядывало в дома, где одиночество делили с огоньком светильника или с другим, таким же одиноким человеком. Лицо отца в слабом мерцающем свете казалось выточенным не из камня, а из тёплого дерева, такая нежность была во всех его чертах, знакомых, любимых до боли... И всё же он ничем не мог помочь мне, не мог даже разделить моё одиночество, ибо моё грешное сердце летело на другой конец города, к роскошному царскому дворцу, где, должно быть, спал мирным сном мой ничего не ведающий возлюбленный. Оно должно было умирать от тоски в гробнице Кенна, но оно оставляло там только тень своей вины и покидало печальный Город Мёртвых для того, чтобы невидимой птицей кружить над царским дворцом, над царской опочивальней... И снова я подумала: «Горе, горе мне!»

— Скоро ты увидишь его, Бенамут. Пусть сердце подскажет тебе, как встретить его величество. Пусть оно скажет тебе, быть ли вдовой Кенна или дочерью Хесира.

— Как я могу, отец? Кенна был добр ко мне, Кенна любил меня и хотел сделать равной себе...

— Но ни разу ты не произнесла, что любила его, Бенамут.

Истина, горькая истина была в словах моего отца, и я промолчала, ибо не умела лгать Кенна, ибо не хотела лгать его тени. «Горе, горе мне, — думала я, — ибо я принесла Кенна только одно горе...»

— Бенамут, — тихо сказал мой отец, — ты давно любишь его величество, сердце твоё принадлежит ему одному, и жизнью своей заплатила бы ты только за его жизнь. Любовь твоя должна быть вознаграждена, молись богине Хатхор, чтобы его величество взглянул в твои глаза. В них он сразу прочтёт всё, не склоняя даже слуха к твоим речам.

— Кто я? Ничтожество, прах у ног его.

— Ты очень красива. Ты умна и благородна, и ты любишь его. Разве этого мало?

— Красивых женщин у него много.

— Красивая не всегда привлекательна и тем более не всегда верна.

Как могло случиться, что незрячие глаза моего отца, две погасшие луны, вдруг показались мне излучающими необыкновенный свет? Я обняла отца, — крепко прижалась к нему. Как в детстве, когда не было у меня иной защиты. И теперь не было никого вернее отца, и в горе, и в радости.

— Я простая девушка, отец. Я дочь искуснейшего скульптора, и я горжусь этим, но этого слишком мало для того, чтобы его величество обратил на меня своё благосклонное внимание...

— Разве ты не знаешь, что богиня Хатхор одинаково повелевает сердцами и фараонов, и простых смертных?

— Так бывает только в сказках.

— И в твоей сказке так будет, Бенамут.

Молча взяла я светильник и удалилась к себе, сопровождаемая всё тем же жалобным криком одинокой птицы. И мне казалось, что она зовёт меня голосом Кенна.

Надеждой, ожиданием встречи и страхом жила я эти дни, и мысль о том, что я вновь увижу его так близко, была гибельна, была прекрасна. Но боги распорядились так, что первым увидела я не его величество Тутанхамона, а Хоремхеба. Он появился в мастерской накануне того дня, когда обещано было прибытие фараона, появился один, без слуг и сопровождающих, словно был простым воином, а не правителем Дома Войны, не главным управителем царского хозяйства, не одним из ближайших советников Великого Дома. Он застал меня в саду, где я собирала цветы мехмех, чтобы украсить ими свою комнату и весь дом. И когда он подошёл ко мне и заговорил, я вздрогнула и рассыпала цветы, ибо не было на свете человека, которого я боялась бы больше, чем Хоремхеба. А он стоял передо мной и улыбался, но что-то хищное, жестокое было в этой улыбке.

— Привет тебе, Бенамут! Должно быть, уже знаешь о великой чести, которую его величество оказывает твоему отцу и тебе самой? Жаль, что боги призвали Кенна в царство Осириса, он тоже был бы горд этой честью. Его величество хотел оказать тебе великую милость, назначив ежемесячную выплату серебра из царской казны. И я был не последним из тех, кто одобрил это и ещё прибавил награду от себя...

— Благодарю тебя, господин, — сказала я тихо.

— Вот как распорядились боги! Ты могла бы стать знатной госпожой и женой наместника, а ты принуждена влачить свои дни в безвестности и печали... Но я хочу предложить тебе нечто другое, тоже хорошее. Помнишь, о чём мы говорили на празднике, устроенном Кенна в мою честь?

Страх горячей волной охватил меня, сжал свои мерзкие пальцы на моём горле. Никого не было в саду, да и кто мог помочь мне, если со мной говорил сам Хоремхеб, если он протягивал ко мне руки, чтобы заключить меня в объятия? Я отшатнулась и ударилась спиной о ствол дерева, который стал невольной преградой моему бегству. Хоремхеб засмеялся, я ощутила его жаркое дыхание на своей шее, и оно показалось мне дыханием Сетха. Страх и стыд мешали мне закричать, и я только молча боролась, пытаясь отдалить от себя его грубые ласки, но он был силён, как лев, и что стойло ему справиться с хрупкой девушкой? Бессильные слёзы уже катились по моему лицу, и я почувствовала, что слабею, голова моя кружилась, и он уже подхватил меня на руки, чтобы унести туда, где никто не мог помешать ему свершить своё злое дело, как вдруг кто-то набросился на него и заставил выпустить меня из рук. Это мой отец, мой бедный незрячий отец, неведомым образом понял, что происходит, и пытался защитить меня. Он был силён, руки его были крепки, но он не мог противостоять могучему воину и оказался на земле, отброшенный сильным ударом. Вскрикнув, я бросилась к нему, дрожа от страха, ибо при падении отец сильно ударился головой о базальтовую глыбу, стоявшую в саду и ещё не перенесённую в мастерскую. Хоремхеб даже не глянул в нашу сторону, он молча вышел из сада, а я осталась с моим отцом, который нескоро пришёл в себя. Рабы перенесли его в дом, голова у него сильно болела, его бил жестокий озноб, и страх за него пересилил все другие чувства, даже томительное и радостное ожидание встречи с его величеством. Пришёл жрец Ментухотеп, хорошо знавшим всё, что касалось ранения головы, осмотрел отца, изготовил мазь, которая должна была исцелить его. Он не скрывал от меня, что удар был слишком силён и мог иметь плохие последствия, и остаток дня я провела в слезах, горько проклиная свою несчастную судьбу, которая заставила меня послужить причиной страданий горячо любимого отца. И наутро следующего дня все мои мысли были заняты только болезнью отца, которому становилось всё хуже, так что, когда вскоре после ухода озабоченного и встревоженного Ментухотепа у ворот раздался стук, возвещающий о прибытии его величества, я едва сумела понять, что происходит. Одетая в простое платье, с лицом, ещё хранившим следы горьких слёз, вышла я встречать его величество. Стараясь не смотреть на него, не ранить своего взора его блистающей красотой и его величием, я пала ниц и поцеловала землю у ног фараона. Его сопровождали немногие царедворцы, среди них жрец Мернепта и ещё карлик, при виде которого я вздрогнула, так странен и уродлив он был. Мне шепнули, что это Раннабу, новый придворный звездочёт, и я почтительно поклонилась ему, хотя ростом он был едва ли выше пятилетнего ребёнка. Я осмелилась взглянуть на его величество только тогда, когда он ласково спросил меня:

— Бенамут, что случилось? Уж не стряслась ли какая-нибудь беда с Хесира?

Он был ослепительно красив, он был уже молодым мужчиной, черты его лица определились и стали чуть резче, но держался он со мной так же, как всегда — просто и приветливо. Я взглянула на него и почувствовала, что слёзы вновь подступают к моим глазам. Несколько раз я пыталась заговорить, но каждый раз судорога сжимала моё горло, и я лишь покачивала головой в безысходном отчаянии. В это время один из придворных, уже побывавших в доме, шепнул что-то фараону, и лицо его величества выразило крайнюю тревогу и озабоченность:

— Бенамут, как это случилось? Твой отец — любимый царский скульптор, его здоровье и силы угодны царскому дому, он находится под его особым покровительством, и горе тому, кто осмелится поднять на него руку! Рабы говорят, что кто-то ударил Хесира и что ты была при этом, говори — кто?

Как я могла разомкнуть уста, как могла назвать имя Хоремхеба, главного управителя царским хозяйством, правителя Дома войны, начальника над всеми военачальниками Кемет? В отчаянии я опустила глаза и сжала руки у груди, зная, что не в силах сказать правду. Придворные смотрели на меня, и особенно внимательно — придворный звездочёт, в глазах которого я вдруг увидела не только сострадание и жалость, но и решимость помочь. Склонившись перед фараоном в почтительном поклоне, он сказал:

— Твоё величество, если прикажешь, мы с божественным отцом Мернепта осмотрим твоего скульптора и постараемся помочь ему, если наши познания во врачебном искусстве позволят нам сделать это. Прикажи нам войти в дом и осмотреть, больного, и я надеюсь, что мы сможем принести тебе радостную весть.

— Идите в дом немедля! Я и сам хочу навестить Хесира, если только это не причинит вреда его здоровью. Оставайтесь здесь! приказал он придворным и направился к нашему дому, где в своей комнате лежал мой бедный отец. Он лежал с закрытыми глазами, но, услышав шум шагов, открыл их и с изумлением услышал, что навестить его пришёл сам фараон, владыка страны Кемет, божественный Небхепрура Тутанхамон. Его величество приказал ему спокойно лежать и милостиво разрешил больному поцеловать край своего золотого пояса, потом обратился к Раннабу и Мернепта:

— Осмотрите больного в моём присутствии, я хочу знать, насколько тяжёл его недуг и что я могу сделать для него. Я уверен, что ты поправишься, Хесира, — ласково обратился он к моему отцу.

Пока Раннабу и Мернепта осматривали отца и о чём-то тихо переговаривались между собой, я смотрела на фараона, на моего возлюбленного светлого Хора, так внезапно и милостиво снизошедшего ко мне со своих лучезарных высот, снизошедшего, чтобы спасти меня и моего отца. Лицо его казалось немного утомлённым, глаза были печальны, и я смотрела и не могла насмотреться на это лицо, подобным которому мог быть только лик бога. Его величество больше не задавал мне вопросов, он внимательно наблюдал за действиями жреца и звездочёта и, когда они кончили, спросил:

— Какова будет ваша весть?

— Добрая, божественный господин. Несколько недель Хесира принуждён будет провести на своём ложе, на голову ему будут накладывать повязки, смоченные приготовленным нами снадобьем, а виски протирать особым целебным бальзамом, но жизни его ничто не угрожает, и вскоре он опять сможет взяться за работу. Так что не тревожься, твоё величество, изгони печаль из своего божественного сердца, — добавил с улыбкой Раннабу, — прикажи только мне и божественному отцу Мернепта стать врачевателями Хесира, и ты узришь многие превосходные изображения, сделанные его руками.

Слёзы радости хлынули из моих глаз, и я бросилась к ногам фараона, благодаря его за оказанную им милость, но он с улыбкой сказал мне, чтобы я поблагодарила Раннабу и Мернепта, искуснейших и мудрейших людей во всей стране Кемет. И когда я поблагодарила их, фараон сказал:

— Проведи меня в мастерскую, Бенамут, мне угодно взглянуть на изображения, выполненные твоим отцом в последнее время, ибо, когда он поправится, я поручу ему изготовление золотых статуй великого Амона для храма на севере Опета.

Мы спустились в мастерскую в сопровождении только одного телохранителя, могучего чернокожего кушита. Тихо и прохладно было в мастерской, где благодатное присутствие каменных изображений создавало особую, почти торжественную тишину. Его величество пожелал осмотреть работы отца, и я снимала ткань то с одного, то с другого бюста, закрывая их вновь, когда его величество отходил от них. Следуя за фараоном, окрылённая радостной вестью врачевателей и взволнованная присутствием моего доброго бога, с трудом сдерживала я биение моего сердца, стук которого, как мне казалось, гулко раздавался в тишине огромной мастерской. Вдруг его величество сказал:

— Бенамут, ты не ответила мне, кто виновен в болезни твоего отца, но я это знаю и без твоих слов. Это Хоремхеб вчера приходил сюда, чтобы известить тебя о моём решении, и это Хоремхеб давно бросает на тебя нескромные взоры. Когда был жив Кенна, он держал свою похоть в узде, теперь же... Но ты не останешься без моей защиты, а Хоремхеб понесёт наказание за то, что он сделал. Как это было? Он ударил твоего отца?

— Да, твоё величество. Мой отец хотел защитить меня... — Не в силах больше сдерживаться, я заплакала, не стесняясь присутствия фараона. И тогда он привлёк меня к своей груди и поцеловал, но не так, как целуют, когда просто хотят утешить. Я очутилась в его объятиях, пылких и нежных, я услышала стук его сердца, я заглянула в его прекрасные глаза, полные нежности. И, охваченная огнём солнца, я наконец разомкнула уста и поведала ему о своей любви. Не обращая внимания на молчаливое присутствие кушита, не утирая своих горьких и одновременно счастливых слёз, я рассказала о том, как впервые увидела изображение мальчика с добрыми и удивлёнными глазами, о том, как любовь к нему заставила меня заплакать за своей занавеской, как ловила каждый его взгляд, как ночами мечтала о нём, как согласилась стать женой благородного Кенна, который знал о моей любви и считал её естественной, как, потеряв его, мучилась чувством вины и всё же в мечтах совершала грех, вновь и вновь возлагая своё сердце на жертвенник любви к Солнцу, к тому, кто был неизмеримо выше меня. Он слушал, не размыкая объятий, глядя прямо в мои глаза, и мои слова лились потоком, бурным и благодатным, как воды Хапи, лились, освобождая меня от моей собственной тайны, сжигающей моё сердце и плоть. И когда слова кончились, я прижалась к его груди и закрыла глаза, отдавшись блаженному счастью принадлежать ему, быть его верной рабыней, следующей только за велениями его сердца и уст. И ещё я подумала: «Здесь, здесь, в этой мастерской, должно было это случиться...» Моя мать, которую я никогда не знала живой, смотрела на меня добрыми счастливыми глазами, глазами женщины, ведавшей, что такое любовь. Смотрел на меня и Кенна, на лицо которого я не успела набросить тёмную ткань, но во взгляде его не было осуждения, одна лишь бесконечная печаль. И когда мой прекрасный возлюбленный выпустил меня из своих объятий, я услышала то, что мечтала услышать и чему боялась поверить:

— Ты войдёшь в мой женский дом, Бенамут, как только окончатся дни великой скорби и поправится твой отец, и я сделаю так, что ты забудешь все тревоги и печали в моих объятиях. Обещаешь забыть? — И он ласково погладил меня по щеке, задержав кончики пальцев возле моих губ. — Ты приятна мне, ты желанна моему сердцу, и то, что сказал мне Кенна перед смертью... Я догадывался об этом, но власть фараона не должна мешать счастливой любви его подданных. — И, увидев моё вспыхнувшее лицо, наклонился и прошептал тихо, одними губами: — Ты помнишь льва хатти? Ты хранишь его? Когда я приду к тебе в первую ночь, сделай так, чтобы он смотрел на нас, ибо в нём уже была моя к тебе любовь. А Хоремхеб понесёт наказание за то, что он сделал...

Эйе прекрасно знал, что немилость фараона, обрушившаяся на меня после случая с царским скульптором, не могла быть долгой и суровой, и потому без опасений явился в мой дом, уже с порога начав рассыпаться в любезностях. Не могу сказать, чтобы в тот день я был любезным хозяином, ибо даже не предложил чати пальмового или виноградного вина и принял его в своём покое, который был скромным жилищем воина, привыкшего к трудам и битвам. Покой этот был совсем не похож на все остальные помещения моего дома, где всё было роскошно и драгоценно, но в нём глаза мои отдыхали от блеска золота и лазурита и в нём легче было вести деловые разговоры. Это должно было поразить всякого, кто видел обстановку моего дома и кому было неведомо это тайное убежище сокровенных мыслей Хоремхеба, но ничто не могло смутить Эйе, старого хитрого Эйе, который так ловко умел устраивать свои дела, несмотря на то, что ему никак не удавалось взять верх над молодым фараоном. Он начал обычным деловым тоном, который мы выдерживали уже на протяжении нескольких лет, и по его лицу я, как всегда, не мог догадаться ни о его мыслях, ни о его настроении.

— Мне всё известно, Хоремхеб, и мне было бы трудно удержаться от того, чтобы не выразить тебе своё удивление. Неужели тебе так приглянулась дочь скульптора, что из-за неё ты готов был пожертвовать своим положением? Поистине, этот шаг был безумен, дорогой Хоремхеб, и благодари богов, что всё это кончилось хорошо...

— Для меня ещё не кончилось.

— Хорошо для Хесира, хорошо для Бенамут, хорошо для фараона, на ложе которого оказалась красивая, любящая его девушка. Он провёл у неё четыре ночи подряд, такого давно не бывало! И для тебя всё окончится хорошо, если только ты будешь благоразумен.

— Благоразумие принадлежит тебе, Эйе.

— Оно может стать и твоим достоянием, если ты будешь внимательно слушать меня и ещё понимать, что я скажу. Кстати, из-за этой девушки Бенамут ты невзлюбил Кенна и попытался поссорить его с Небутенефом? А ведь Кенна когда-то очень любил тебя. Жаль, что он погиб, он был благородный человек, хорошей крови. Как это случилось, ты видел?

— Я был рядом с ним, когда хананейская стрела вонзилась в его горло. И я ей не помогал, Эйе, если ты это хочешь узнать.

— Зачем же так грубо? Ссора из-за женщины... Никакая женщина не стоит того, чтобы из-за неё предавать смерти одного из лучших военачальников. Ты же не так глуп, Хоремхеб.

Когда-то у тебя не вышло с Кийей, теперь... Женщины могут тебя погубить, Хоремхеб. Особенно царские наложницы...

— Ты пришёл говорить со мной о царских наложницах?

Эйе деланно рассмеялся.

— Конечно, нет! Да и не хочу говорить о том, что доставило тебе много неприятностей и навлекло на тебя гнев фараона. Он просто опьянён дочерью скульптора, он пылает. В его возрасте это так понятно...

— Что же, это не разговор о царских наложницах, досточтимый чати?

— Нет, нет! — Эйе, всё ещё посмеиваясь, сделал отрицательный жест рукой и вдруг умолк, резко оборвал смех, как будто стёр его со своих уст. — Оставим царское ложе, поговорим о царском троне. Чего мы с тобой добились? Ничего. Немху остались на своих местах, многие из них, например Маи и Миннехт, занимают высокое положение, ещё более почётное, чем при Эхнатоне.

— И твоя выдумка — с Кийей — не удалась.

Мне было приятно иногда говорить ему вещи, которые вряд ли были усладой для его слуха. Но, как всегда, лицо его осталось невозмутимым.

— Никто не мог ожидать, что мальчик останется таким твёрдым в своих решениях, Хоремхеб. Вспомни, ты сам когда-то считал его неспособным не только принимать решения, но даже сохранять необходимый владыке вид.

Я молча проглотил колкий ответ чати.

— Кийа должна была уйти, Кийа плохо исполнила то, что должна была исполнить. Она вызвала подозрения фараона, может быть, открыла тайну кому-то, кто донёс её до слуха Тутанхамона. Но он слишком умён, чтобы произносить моё имя, даже если оно сорвалось с уст Кийи. И всё равно это неприятно. Но дело не в этом, достойный Хоремхеб, совсем не в этом. Пусть нам не удалось уничтожить немху, все права старой знати восстановлены, храмы открыты, богам приносят богатые жертвы...

— Богам, да, в том числе и Атону.

Глаза Эйе злобно сверкнули — на этот раз мне удалось вывести его из равновесия.

— Это так, Хоремхеб, но ни ты, ни я ничего не смогли сделать, вина лежит равно на нас обоих, и нам нет смысла задирать нос друг перед другом.

— Воистину, Эйе.

— Оставим пустые препирательства. Не всё вышло так, как мы хотели...

— Вернее: ничего не вышло, досточтимый Эйе.

— Сдержи своё сердце, мы были и останемся союзниками, верными друзьями молодого фараона. Так ведь?

— Чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы ты помог мне.

— В чём же?

— Нельзя допустить, чтобы в каждом степате правители вели счёт времени по годам своего правления, как было в давние времена. Нужно, чтобы все чувствовали крепость мышцы фараона...

— Если можешь, выражайся яснее — я воин, я не привык к обходным тропам.

— Скажу прямо: Хоремхеб, мы должны усмирить местную знать, должны показать, что она ничто перед людьми золотой крови Опета. Я сказал достаточно ясно?

Он смотрел прямо мне в лицо, насмешливо, вызывающе. Клянусь всеми богами Кемет, если бы у меня висели на бедре ножны, моя рука схватилась бы за меч.

— Ты мне говоришь это? Мне, Эйе? Зная, что сам я происхожу из местной знати города Хутнисут, что мой отец был начальником служителей бога в этом городе? Ты или безумец, или смеёшься надо мной!

— Не смеюсь, Хоремхеб. Ты построил себе гробницу здесь, в Мен-Нофере, а не в своём родном городе Хутнисут. И ты принадлежишь теперь к знати Мен-Нофера больше, чем к той, откуда ты родом.

Кровь вскипела в моих жилах, и я вынужден был встать и пройтись по комнате, чтобы немного успокоиться. Хорошо было бы выпить немного вина, но я не захотел угощать им Эйе и теперь страдал от этого сам. Эйе спокойно сидел в своём кресле, он даже не стал следить за мной взглядом.

— Значит, так, досточтимый Эйе? Сначала ты хотел взять власть над фараоном, держать его в узде, заставлять его делать то, что ты хочешь. Что угодно тебе. Ты и со мной хотел сделать то же самое, но тебе не удалось покорить ни меня, ни фараона. Потом ты захотел расправиться с немху, тебе и это не удалось. Теперь хочешь отвоевать то, что ещё осталось, подчинить себе знать степатов? Остановись, великий чати! Иначе легко будет подумать, что ты сам помышляешь о власти!

— Молчи, Хоремхеб!

Вот теперь я увидел истинного Эйе — рассвирепевшего, с горящими глазами, в которых читалась одна только беспредельная злоба. Он встал и, резко отодвинув кресло, сказал очень раздельно и чётко:

— Никто ещё не осмеливался упрекнуть Эйе в том, что он замышляет недоброе против Великого Дома. Ты это сказал, и слова твои не унесены ветром в Ливийскую пустыню. Берегись, Хоремхеб, ты ошибся, ты сделал то, чего не нужно было делать. Оставайся же в благоденствии и процветании, пока... Прощай, я ухожу.

Он медлил, словно ожидая, что я брошусь за ним и повергну к его стопам своё раскаяние. Но он плохо знал Хоремхеба, хотя и думал, что знает его слишком хорошо. Это и заставило его сделать ложный шаг, слишком неосторожный и поспешный. Что могло его так встревожить? Что ещё задумал сделать молодой Тутанхамон?

...Но я узнал об этом, ибо для меня не было тайн под солнцем страны Кемет, ибо верный раб доложил мне о том, что по просьбе Джхутимеса его величество сменил гнев на милость и принял правителя Дома Войны в своих покоях, где никто не был свидетелем их беседы. Одно только мне удалось узнать — что речь идёт о войне с хатти. И я понял, что должен удержать его величество от неосторожного шага, ибо моя преданность царскому дому была безгранична, ибо моё время ещё не настало...

Кто знал тогда, кто мог предвидеть, что это блестящее царствование уже клонится к закату? Слишком быстро, слишком успешно свершилось то, что казалось небывалым, что не было бы под силу и самому Эхнатону, если бы вдруг решил он повернуть свою дорогу вспять и восстанавливать то, что разрушил. Но прав был мудрый Раннабу, изрёкший однажды под звёздным небом горькую истину: память о разрушителях живёт дольше, имена же тех, кто воздвигает поверженное в прах, стираются в памяти поколений. Оба мы знали, что прогремит в веках грозное имя Эхнатона, что скроется под песками короткой памяти и людской неблагодарности имя Тутанхамона, юного царя, принявшего на свои плечи непосильную тяжесть, которая придавила его к земле и остановила в самом начале блестящего пути. С тревогой смотрел я на него, с тревогой видел, как окрепшие крылья молодого сокола увлекают его всё выше и выше, к самому солнцу. Мой мальчик, сын моего Ба, заменивший в моём сердце всех, кого любил я когда-то и утратил безвозвратно, уже не мог остановиться в своём полёте, не мог сложить крыльев, не мог разжать пальцы и выпустить из них священный скипетр джед, и он так крепко сжимал его, что скипетр переломился...

В тот год много ночей подряд вместе с Раннабу мы наблюдали за звёздами и научились понимать друг друга без слов. Этот карлик поистине обладал божественной мудростью, но, кроме того, и бесценным даром молчания, который свойствен лишь немногим избранным богами. Он открыл мне некоторые тайны ханаанских мудрецов, и я был благодарен ему, ибо мой бог-покровитель учил меня не гнушаться знаниями, сообщаемыми любым человеком, хотя бы и был он низкорождённым и не приобщённым к таинствам храмов. Иногда, хотя и очень редко, присоединялся к нам и фараон и молча слушал наши учёные беседы, изредка задавая вопросы. Но чаще всего он стоял в отдалении от нас и просто смотрел на звёзды, думая о чём-то своём, и я мог догадаться по его лицу, что мысли были невесёлые. В одну из таких ночей мы с Раннабу заметили странную звезду, за которой тянулось по чёрной глади неба красноватое облако. Красный цвет был знаком присутствия Сетха и предвещал недоброе, и я с тревогой взглянул на Раннабу, который напряжённо всматривался в звезду своими большими зоркими глазами, а потом перевёл взгляд на фараона, который стоял на этот раз рядом с нами. Неожиданно Тутанхамон спросил:

— Учитель, что ты считаешь самым страшным на свете?

Я обрадовался, что он не спросил про звезду, и, немного подумав, ответил:

— Твоё величество, самым страшным я почитаю глупость, которая порой бывает страшнее и разрушительнее самого изобретательного разума. Ещё я почитаю страшной зависть, ибо она рождает многие пороки и превращает человека в алчущее животное.

— Так и должен был ответить верный служитель бога мудрости, — улыбнулся Тутанхамон. — А я скажу тебе, учитель, что самым страшным почитаю предательство. Любой враг, если лицо его открыто, может быть побеждён. Но если рука, которую ты почитаешь рукой друга, сжимает в складках одежды кинжал...

Я с беспокойством взглянул на него, ибо почувствовал, что слова его таят в себе скрытый смысл. Но кого из тех, кто мог называться другом фараона, мог он заподозрить в предательстве? Я увидел, что и Раннабу встревожился.

— Что тебя заставляет говорить так, твоё величество? Разве кто-то из твоих приближённых заслужил твоё недоверие? Открой мне своё сердце, облегчи его тяжесть, быть может, я сумею помочь тебе, смогу развеять твои подозрения...

— Положи руку мне на плечо, Мернепта, — неожиданно сказал он, — я хочу ощущать твою руку, ибо знаю, что она никогда не нанесёт удара из-за угла. Сделай это, учитель, я хочу этого...

Я исполнил его просьбу и почувствовал, что по телу его пробегает лёгкая дрожь. Не говоря ни слова, я накинул на его плечи свой плащ, хотя и понимал, что он дрожит не от холода. Раннабу хотел было отойти, чтобы не мешать нам, но Тутанхамон остановил его:

— Останься, Раннабу, твои глаза могут увидеть то, что ускользнуло от моего взора и от взора моего учителя.

Раннабу почтительно поклонился и замер, глядя снизу вверх на нас, которым приходился чуть выше пояса. Странное это было зрелище — фараон, жрец и учёный карлик на плоской крыше храма бога Пта, под тревожным звёздным небом.

— Вот что тревожит меня — заговорил Тутанхамон медленно и очень тихо, — что не даёт покоя моему сердцу, что мешает сну и отдыху и уводит меня в край мрачных мыслей, горьких, как перезревшие плоды. Было время, когда люди Кемет разделились на приверженцев Атона и старых богов, на немху и людей золотой крови. Тогда Кемет была со всех сторон окружена врагами и речь шла уже не о расширении и даже не об удержании границ, но о спасении остатков ханаанских владений. Если посылали войска в Ханаан, у них не было никакого успеха, ибо брат смотрел на брата как на врага и поклоняющийся Атону был готов вонзить зубы в горло тому, кто хранил амулет с изображением Амона-Ра. Настало время, когда все поняли, что, если так и будет продолжаться, Кемет погибнет под натиском хананеев или хатти. Восстановленные храмы побудили людей к примирению, боги просветили их разум, и рука сошлась с рукой, и брат наконец взглянул в глаза брата. Но вот прошло время, и все забыли о том, что враги Кемет живы и благоденствуют. Мои войска ведут успешные бои в стране Куш, храмы получают богатую военную добычу, добились мы успехов и в Ханаане, но всё это время хатти собирали силы. И вот теперь предстоит решить, что делать: допустить, чтобы стрела войны перелетела через границы царства Хатти, или ждать, пока оно само двинется на нас? Недавно у меня были Джхутимес и Хоремхеб, оба они обеспокоены тем, что наш союзник и дед моей жены Ташшур Душратта может не выдержать натиска хатти и погибнуть, увлекая за собой многие мелкие царства. Эйе же противостоит этому, Эйе не хочет войны. Я и сам не стал бы развязывать её, пока мы были слабы, ты помнишь, учитель, как в своё время я удерживал от этого Хоремхеба...

— Помню, твоё величество.

— Но теперь я вижу, что Кемет достаточно сильна, чтобы противостоять хатти, а главное — я не могу допустить, чтобы погиб тот, кому я обещал твёрдый союз и покровительство.

Быть трусом, когда речь идёт о спасении друга — худшее из предательств! И я решил, что повелю Хоремхебу собирать войска на северо-востоке. С Эйе я справлюсь, я давно уже не соглашаюсь с ним во многих вещах. Но вот что страшно: моя жена, царевна Ташшур, по просьбе Джхутимеса сама всё рассказала мне, поведала, что Супиллулиума намеревается действовать и силой, и хитростью против Великого Дома, чтобы не допустить прибытия войск Хоремхеба на границу Ханаана. Против силы есть оружие, есть мечи и луки. Но против хитрости...

— Ты подозреваешь кого-нибудь, твоё величество? — спросил я.

— Хуже всего обидеть человека несправедливым подозрением, и я стараюсь не думать плохо о людях, которые не причинили мне никакого зла. Да и кто может действовать заодно с хатти? В моём женском доме нет женщин их племени, среди сыновей Кемет вряд ли найдётся кто-то, кто может желать победы хатти. Это невозможно! — Он содрогнулся от самой этой мысли, она привела его в ужас, как внезапное появление ядовитой змеи. — И кто может действовать против меня? Немху благодарны мне, благодарны и те, кому я вернул свою милость — бывший верховный жрец Дома Солнца Туту, царедворец Маху, не говоря уже о служителях богов, чьи храмы несказанно обогатились. Неджесы и воины тоже не поднимут меча против меня, ибо я уменьшил налоги, ибо поддержал войска в трудное время богатствами царской казны. Кто же тогда, кто?

— А откуда получила эти сведения твоя жена, божественный господин? — спросил Раннабу. — От своего деда?

— Да, от своего деда, царя Душратты. И она не стала бы обманывать меня, она любит меня...

— Прежде всего потому, что обман не в интересах её деда, царя Митанни, — рассудительно заметил Раннабу.

Тутанхамон улыбнулся и протянул руку, чтобы коснуться косматой головы карлика.

— Ты не веришь в бескорыстную любовь женщины к мужчине, Раннабу?

— Мне самому не дано испытать любви женщины, твоё величество, но я не могу не верить, когда вижу её величество царицу Анхесенпаамон, когда вижу Бенамут, чьи сердца горят любовью к тебе. И всё же женщины бывают коварны, а бывают просто глупы, и тогда невольно могут причинить зло...

Тутанхамон задумался, глядя на звёзды. Своей тонкой, узкой рукой он удерживал мою руку на своём плече, и сердце моё радовалось от того, что он ещё нуждается в моей поддержке, хотя сам давно вершит судьбы Кемет. Раннабу что-то пробормотал себе под нос, должно быть, опять по поводу женской глупости или хитрости, и это рассмешило нас. Становилось прохладно, как всегда бывает ночами перет, и я сказал:

— Твоё величество, не пора ли вернуться во дворец?

— Нет-нет, побудем здесь ещё, учитель. Я хочу услышать твой совет, твой и Раннабу. Эйе уже не может помочь мне. С недавних пор я чувствую, что мы отдаляемся друг от друга...

— Твоё величество, ты должен поступать так, как велит тебе твоё сердце, — сказал я, — молись богу мудрости, прикажи служителям богов во всех святилищах Кемет читать молитвы о спасении фараона от врагов его. И присматривайся к тем, кто особенно угождает тебе, кто пытается проникнуть в твои тайные мысли...

— И никому не говори о том, что собираешься послать Хоремхеба с войском в Ханаан, — добавил Раннабу. — Сотвори всё тайно, твоё величество, а если удастся, направь врага по ложному следу...

— Как, Раннабу?

— Отправь двух гонцов к царю Митанни — одного явно и на виду у всех придворных, дай ему послание, в котором будет заключаться твёрдый отказ отправить войска ему на помощь. Второго же пошли тайно, и в послании, которое ты дашь ему, будет заключаться истина — твоё согласие. Не забудь предупредить свою жену, митаннийскую царевну. Тогда твой тайный враг, если он существует, выдаст себя тем, что либо попытается перехватить первого гонца, либо постарается подкупить его. И в том, и в другом случае ты ничего не потеряешь, а к тому же можешь ещё напасть на след врага. Если только твой враг очень умён и хитёр, он может не попасться в эту ловушку...

— Благодарю тебя за совет, Раннабу, такого поистине не могли бы придумать мои мудрые советники! — сказал фараон, и в его голосе прозвучало восхищение пополам с искренним изумлением. — Я не думал, что ты так хитёр, мой придворный звездочёт.

— Твоё величество, я родом из племени кочевников шасу, а их в Ханаане называют хитрейшими людьми на свете, превосходящими даже фенеху, — не без гордости заметил карлик. — И если мне удастся оказать тебе услугу, я буду чувствовать себя счастливым, твоё величество.

По двору храма изредка проходили жрецы со светильниками в руках, и, замолчав, мы стали смотреть на эти плывущие огоньки, которые на время отвлекли нас от звёзд и от нашего невесёлого разговора. Откуда-то доносились скорбные и торжественные звуки гимна, слова разобрать было трудно, но и без этого гимн производил величественное и грозное впечатление, и я вспомнил свою молодость и своё служение в храме бога Тота, и тот день, когда впервые увидел Тэйе, мою божественную, мою невероятную Тэйе... Задумался о чём-то и Раннабу, тихонько покачиваясь из стороны в сторону, одними губами повторяя напев. Над нами в небе всё ещё светила грозная красноватая звезда, но когда я наконец снова обратил к ней взор, мне показалось, что блеск её постепенно угасает и что она уплывает от нас, унося в себе недоброе предзнаменование.

Мысленно я призвал своего бога-покровителя, и мне показалось, что он отвечает мне. Кто лучше бога Тота мог оценить мудрость молодого правителя, внимающего разумным советам своих слуг, миролюбивого и доброго, не желающего оскорблять неповинных своим недоверием? Я вспомнил его детскую игру с пальчиками — «господин, сын, второй сын...», — и грустно и вместе с тем приятно стало моему сердцу, сознающему, как быстро и неумолимо летит время, не желающее ни ускорить, ни замедлить свой бег. И Тутанхамон, словно подслушав мои мысли, сказал:

— Помнишь, учитель, как ты открывал мне первые тайны звёзд, а мне всё казалось, что если есть на небе нога быка, то должен быть и хвост, и голова, и даже гирлянда цветов, как на шее Аписа[143]? А ты был добр и терпелив и объяснял мне расположение звёзд, не прибегая к помощи палки, которая всегда была у тебя в руке, но никогда не опускалась на мою спину. Может быть, именно тогда я понял, что терпеливое и разумное слово может сделать больше, чем палка. И когда в левой моей руке оказался жезл, а в правой — плеть, я предпочёл действовать с помощью жезла. Вот Эйе советовал мне прогнать прочь немху, расправиться с ними. Я не стал его слушать и получил множество преданных слуг, и все они — от Туту до самого последнего в ряду военачальников — служат мне. А ведь совсем недавно я узнал от Джхутимеса, что Эйе пустился на хитрости и тайные дела, чтобы добиться своей цели. Мне было неприятно услышать это, но я ничего не сказал Эйе, ибо он предан мне и оказал множество услуг. Он имел право таить обиду на немху, ибо он человек наградного золота по праву крови и превыше всего ценит права этой крови. Как мог я его обидеть? Мне жаль только, что погибла Кийа, хотя я не любил её и не мог любить. Но мстить женщине — недостойное дело. Джхутимес винит в этом Эйе, но я не верю ему, хотя могу понять, что с ним происходит. Он очень любил эту женщину, которая была недостойна его любви...

— Поистине ты мудр и благороден, божественный господин, — искренне сказал Раннабу.

Тутанхамон улыбнулся, взор его вновь обратился к Раннабу. Он смотрел сверху вниз на маленького человечка с большой головой, но во взгляде его не было снисходительности, только уважение. Я тоже выразил своё одобрение Раннабу кивком головы и улыбкой.

— Признаюсь, труднее всего было мне простить Хоремхеба, — сказал Тутанхамон, — меня очень огорчила болезнь Хесира. Хорошо, что он теперь поправляется... Скажите мне прямо, не скрывайте правды: его болезнь пройдёт бесследно, он сможет работать так, как раньше?

— Сможет, божественный господин, — сказал Раннабу, — когда пройдёт слабость, вызванная долгим лежанием, он снова возьмётся за резец. Он и сейчас мечтает о том, как будет изготовлять формы для отливки статуй из золота, как потом украсит статуи смарагдами и лазуритом. Руки этого мастера воистину зорче глаз, они замечают в людях то, чего не видят ни они сами, ни окружающие их зрячие. Хесира счастлив твоей милостью, счастлив судьбой своей дочери, и всё, что случилось, считает благоволением богов, которые всегда берут с осыпаемых их милостями высокую плату.

— Высокую плату, — задумчиво повторил Тутанхамон, — ты заметил верно, Раннабу: высокую плату.

По лестнице поднялся старший жрец с тростниковым факелом в руке, почтительно поклонился фараону, сказал, что прибыл гонец от царя Ашшуруббалита с чрезвычайно важным посланием для его величества. Мы спустились во двор храма и вышли за его ворота, сопровождаемые особенно уважаемыми служителями бога. У царской колесницы ждал уже гонец, измученный человек с бледным лицом, конь которого лежал тут же, весь покрытый пеной, он был загнан и издыхал, но всё ещё изо всех сил старался подняться, оглашая воздух слабым жалобным ржанием. Гонец пал ниц перед его величеством и протянул мне табличку, покрытую письменами ретенну, которую я почтительно передал фараону. Тутанхамон быстро пробежал глазами написанное на знакомом ему языке и сказал, обращаясь ко мне и Раннабу:

— Мой брат Ашшуруббалит предупреждает меня о том, что хатти вторглись в область Ханаана и сомкнули кольцо вокруг Угарита. Если мы не поможем Душратте, он погиб...

Мы с Раннабу переглянулись, без слов понимая друг друга. Кольцо опасности сжималось вокруг его величества по мере того, как смыкалось вокруг Угарита кольцо воинов хатти. И он тоже понял это, потому что губы его сжались, а глаза стали печальными, но, клянусь таинствами храмов, в них не погасла твёрдость. В полном молчании мы прибыли во дворец и проводили фараона в его покои. Тайна принадлежала только нам, ибо никто, кроме жрецов храма Пта, не был свидетелем прибытия гонца из Ретенну, но тревога вновь охватила нас, когда мы покинули опочивальню его величества. И Раннабу сказал:

— Теперь глаза наши должны стать зорче рук Хесира, досточтимый Мернепта. Кстати, завтра хорошо бы посетить его, посмотреть, как жрец Ментухотеп соблюдает наши указания. В мастерской Хесира бывают разные люди, и он предан фараону, поэтому надлежит и его посвятить в наши дела. Он очень умён, этот скульптор Хесира....

Недуг долго томил меня, страшные головные боли, от которых, казалось, пылал чудовищным огнём мозг, долго не давали мне сомкнуть глаз ни днём, ни ночью, долго водили меня страшными лабиринтами темноты и ужаса, рождая в сердце образы чудовищ Аменти. Порой казалось, что головокружение вот-вот швырнёт меня на острые вершины скал, порой я летел в глубокую пропасть, встречавшую меня резким свистом ветра и тяжёлым хлопаньем крыльев страшных летучих мышей. И когда неведомая волна вновь выбрасывала меня на поверхность земли и услаждала истомившееся тело слабым дуновением прохладного северного ветра, я опять мог вздохнуть полной грудью и набраться сил для того, чтобы противостоять новым мучениям. Так продолжалось несколько недель, показавшихся мне бесконечными, потом потянулись дни мучительной слабости, не позволявшей поднять рук, которые рвались уже к привычным инструментам, тосковали по гладкой поверхности чёрного камня, по шероховатой поверхности розового песчаника, по холодной влажности послушной глины. Пальцы ещё плохо слушались меня, и я едва мог донести до рта кусок лепёшки, а чаша дрожала так, что молоко и вино выплёскивалось из неё, и кто-нибудь из тех, кто был у моего ложа, сам подносил чашу к моим губам, поддерживал мою голову. Чаще всего это были нежные и верные руки моей Бенамут, которая ухаживала за мной с самоотверженностью и терпением, унаследованными ею от её матери, моей любимой жены Мерит. Но когда, по словам учёного жреца Мернепта и придворного звездочёта Раннабу, опасность уже миновала и я мог подниматься со своего ложа, я настоял на том, чтобы исполнилось то, чего она так страстно желала, что было воздухом её и солнцем в течение долгих десяти лет. В те дни настал конец и дням скорби по Кенна, и Бенамут могла уже не носить одежд, приспущенных с левого плеча. С робостью и смущением поведала она мне о том, что произошло в мастерской в день посещения её фараоном и потом со слезами упала на мою грудь, прося у меня прощения за своё счастье. И я погладил её по голове и сказал ей ласковые слова, уверяя её, что счастье её стало наградой за долгую верную любовь к повелителю её помыслов и сердца, к владыке страны Кемет... И я готов был едва ли не благодарить Хоремхеба за причинённые мне страдания, которые так неожиданно одарили мою Бенамут заслуженным ею, но невероятным счастьем.

И вот настал день, когда я вернулся в мою мастерскую, где изготовленные мною изображения встретили меня безмолвным, но радостным приветствием, которое я ощутил всем телом, а не только дрожащими от волнения кончиками пальцев... Вот снова взялся я за комок влажной глины, вот снова мои пальцы ощутили твёрдость резца, вот снова вспомнились уроки великого мастера Джхутимеса, с которым свела меня в Ахетатоне счастливая и поистине благосклонная ко мне судьба. Воссоздав в памяти лицо моей Бенамут, взялся я за работу, подобной которой не было ещё в моей жизни. Лицо счастливой Бенамут, влюблённой Бенамут, Бенамут любящей и любимой — не ради ли этого жил Хесира, не ради ли этого оттачивал своё мастерство, изображая десятки людей, жрецов и сановников, военачальников и членов царской семьи? И я торопился, чтобы успеть закончить работу ко дню её прихода, к тому дню, когда она, сияющая счастьем, посетит свой родной дом...

И вот она пришла, вот появилась в моей мастерской, и едва я услышал её лёгкие шаги, я уже не мог спутать их ни с какими другими. Она обняла меня так крепко, что я удивился, ощутив подобную силу в её нежных руках, и почувствовал запах дорогих благовоний от её волос. Она тихо плакала и смеялась, ласкаясь ко мне, и ласка её рук была для меня дороже ценности золота и смарагда, даже дороже ценности моего камня... Торжествуя, что могу сделать ей подарок, я снял тёмную ткань, покрывающую её изображение. Она вскрикнула от радости, но в голосе её послышалось мне нечто, что меня удивило. И я спросил её:

— Что скажешь ты, Бенамут?

— Что скажу? Скажу, что никогда не думала, что так красиво моё лицо, что так огромны мои глаза. Но почему, отец, ты сделал меня печальной? Никогда ещё я не была так счастлива, никогда ещё моё сердце не пело так во славу великой Хатхор, а ты изобразил меня только вдовой Кенна, но не возлюбленной моего дорогого господина... Разве мои губы так горько сжаты? Вот возьми, коснись их! — Она взяла мою руку, провела ею по своим губам. — Ты тосковал по мне, отец, ты был печален, и, должно быть, это и запечатлелось в камне. Но мне хотелось бы видеть себя счастливой!

Никогда ещё не был я так поражён, никогда ещё не испытывал таких сомнений в своём мастерстве, ибо сердце моё ликовало, когда я брался за работу, и мыслью моей было изобразить счастливую Бенамут, Бенамут, лучившуюся счастьем... Смущённый, я пробормотал:

— Должно быть, ты права, Бенамут. Но я сделаю другой твой портрет, где не буду уже давать воли своим чувствам. Пойдём лучше, я угощу тебя ореховым печеньем на мёду, которое ты так любишь, и ты расскажешь мне о том, как тебе живётся.

Слуги накрыли низкие столики в саду, под цветущими зарослями гранатника, и Бенамут вновь принялась ухаживать за мной, как в былые дни. Потом мы отправились в беседку, увитую душистыми цветами, и, припав лицом к моим рукам, она сказала:

— Отец, я и подумать не могла, что бывает в жизни счастье, которое должны бы испытывать только боги и богини, но которое они по своей милости иногда даруют людям. Мой возлюбленный господин часто приходит ко мне, и это дороже всех подарков, которыми он меня осыпал, дороже всех превосходных вещей, которые меня теперь окружают. Когда впервые он был со мной, он сказал, что у меня такие же руки, как у тебя — сильные и чуткие. В ту ночь птицы пели так, что порой заглушали его шёпот. Когда меня привели к госпоже Тэйе, кормилице вечноживущей Нефр-эт, она ласково сказала мне, что я обязательно рожу сына. То же сказал и Раннабу, и я сердцем знаю, что это так и будет. Теперь я часто вижу моего божественного господина, и мне достаточно даже этого, а порой я замираю от счастья при мысли о том, что дышу одним воздухом с ним, даже когда его не вижу. Все во дворце добры ко мне, даже великая госпожа. Чем же заслужила я такое счастье, отец, чем умилостивила богов?

С улыбкой слушал я её болтовню, такую милую и наивную, делающую её похожей на ту маленькую Бенамут, которая, уткнувшись лицом в мои ладони, поверяла мне свои детские радости и секреты. Она слишком рано сделалась взрослой, приняв на себя груз забот обо мне, и теперь было отрадно видеть её совсем юной, беззаботной и безмятежно счастливой. Но я продолжал думать о своей непонятной ошибке, которая привела меня в смущение и заставила опасаться, что болезнь повредила моему мастерству, лишила руки их обычной зрячести.

— Ты чем-то опечален, отец? — спросила Бенамут. — Я болтаю лишь о себе, я совсем забыла расспросить тебя о мелочах твоей жизни, о твоих заботах... Легко ли тебе справляться со всем без меня?

— Не беспокойся обо мне, дорогая Бенамут, наши слуги хорошо ухаживают за мной и уже научились помогать мне. Конечно, никто не заменит тебя, но мне важнее знать, что ты спокойна и счастлива. Если мне что-нибудь понадобится, я сообщу тебе.

— Ты обещаешь?

— Обещаю, Бенамут.

Она снова принялась гладить мои руки, и я радовался, что ласка её была всё такой же, привычной лаской моей любимой Бенамут. Внезапно она спросила:

— Знаешь ли ты бывшего верховного жреца Дома Солнца Туту?

— Он никогда не был в моей мастерской.

— Но ты что-то знаешь о нём?

— Только то, что известно и тебе, Бенамут. Знаю, что был первым помощником вечноживущего Эхнатона, знаю, что после его смерти покинул Ахетатон, знаю, что недавно его величество Тутанхамон вернул его ко двору. Ещё слышал о том, что в его жилах течёт ливийская и ещё какая-то иноземная кровь, что так возмущало в своё время многих при дворе вечноживущего Эхнатона. Больше — ничего, Бенамут. Почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Он очень милостиво говорит со мной, подарил мне чудесный ларец из чёрного дерева. Я была удивлена...

— Чем же? Тебе придётся к этому привыкнуть. Все, кто видят милость к тебе его величества, будут оказывать тебе внимание, Бенамут. Скоро удостоишься внимания и самого чати...

— Чати? — Бенамут засмеялась. — Отец бога Эйе? Он сейчас занят другим. Он очень обеспокоен тем, что его величество собирается послать Хоремхеба на границы Ханаана, а его величество склоняется именно к этому. Он должен помочь царю Митанни, своему союзнику. Теперь, когда Кемет так сильна, разве это опасно? Отец бога слишком осторожен. Меня печалит только то, что придётся расстаться с моим божественным господином, ведь он хочет лично участвовать в сражениях...

Мне было странно, что об этом говорит Бенамут, счастливая женщина, поглощённая своей любовью. Об этом говорили Раннабу и Мернепта, но слышать из её уст речи о предполагаемой войне было странно и не слишком приятно. Что-то происходило во дворце, должно быть, что-то серьёзное, если в словах близких к фараону людей звучала тревога. Но в словах Бенамут тревоги не было, была лишь печаль от скорой разлуки.

— Фараон сказал тебе о том, что собирается лично участвовать в военных действиях?

— Да. Но это будет нескоро... Многое ещё нужно сделать, и Хоремхеб ещё не уехал из города.

— Будь осторожна, Бенамут, никому не говори об этом. Слышишь, Бенамут? Никому, даже чати, если он тебя спросит. Ты ещё никому не сказала?

— Никому, отец, клянусь именем моего божественного господина! Но почему нельзя говорить? Почему ты встревожен?

— Потому что встревожены люди, близкие к его величеству, его друзья, те, кто ему предан, кто любит его. Не нужно тебе знать всего, но я предупреждаю тебя, будь осторожна. Кое-кто из царедворцев захочет узнать тайные мысли его величества, и тогда он будет пытаться расспрашивать всех, с кем он может быть откровенен. А женщинам в жизни любого мужчины, даже живого бога, принадлежит немалое место...

Я понял, что она испугалась, так крепко сжала она моё запястье.

— Что всё это значит?

— Только то, что я тебе сказал, Бенамут. Будь осторожна, не говори ни с кем о том, что узнала от фараона, даже мелочи. Ты понимаешь меня?

— Но ведь с тобой можно?

— Пусть останется так: только со мной.

Она отпустила мою руку, и мы долго сидели молча, погруженные в свои мысли. Потом она тихо спросила:

— Чем это грозит его величеству?

— Тем, что ему могут помешать свершить его великие дела, что может пострадать царь Митанни, тем, что враги вновь могут пошатнуть мощь Кемет. Ты живёшь своей любовью, но если ты любишь своего божественного господина, ты должна жить его жизнью и знать, что может принести ему пользу, а что — вред. И ещё прошу тебя: если ты услышишь до дворце что-либо о будущей войне с хатти, если кто-то произнесёт слова, которые будут тебе непонятны или встревожат тебя, скажи об этом мне, скажи об этом придворному звездочёту Раннабу или божественному отцу Мернепта. Ты обещаешь мне, Бенамут?

— Обещаю ли? Клянусь именем матери Исиды, клянусь всем, что почитаю святым, клянусь жизнью Кемет! Но скажи, должна ли я предупредить его величество о таких опасностях?

— Он знает это от своих друзей, Бенамут. Оставайся только женщиной, дари ему любовь и старайся сделать так, чтобы с тобой он мог забыть о своих заботах и тревогах. Такой была твоя мать, подарившая мне недолгие годы солнечного, золотого счастья, такой должна быть и ты, ибо женщине для того и суждено появиться на свет, чтобы от своих тяжких забот мужчина отдыхал с ней, чтобы, глядя в её глаза, мог забыть обо всём. Береги свою любовь, это величайшее счастье...

Она прижалась лицом к моим ладоням, как делала в детстве, и замерла, такая маленькая и беззащитная, вдруг понявшая, какой грозный ветер бушует за стенами солнечного дворца её любви. Если бы я мог увидеть её глаза, я увидел бы в них тревогу и печаль, я увидел бы в них блестящие переливы слёз, и мне было грустно, что я огорчил её, но уже не было в мире силы, способной надёжно оградить её от бед, ибо любящий раним, ибо любовь хрупка и подвержена страданию, ибо великая любовь таит в себе великую печаль. И, отвечая на её ласку, я вспомнил слова звездочёта Раннабу: «Сейчас каждый друг может обернуться врагом, враг неожиданно превратиться в друга, но опаснее всего любовь, ибо она в священном страхе может нанести смертельную рану». И много было вокруг фараона женщин, способных невольно нанести эту рану — Бенамут, митаннийская царевна Ташшур, царица Анхесенпаамон...

Не было в стране Кемет женщины, которая с большим трепетом ожидала бы праздника богини Хатхор, чем царица Анхесенпаамон, уже третий месяц носившая в своём чреве чудо, новую жизнь... Боясь поверить, всё ещё полная болью, я приказала жрецам тайно возносить молитвы обо мне и будущем ребёнке, но до поры не решалась сказать об этом моему господину, моему возлюбленному... И я ждала праздника доброй богини, от которой хотела получить доброе предзнаменование, которая должна была исцелить меня от страха и беспокойства, даровать мне покой и тихую радость будущего материнства. Тэйе окружила меня заботой, и тайной, как будто веря вместе со мной, что тайна способна охранить меня от несчастья, и на этот раз я более внимательно прислушивалась к её советам и старалась не делать того, что она мне запрещала, хотя и нелегко было подолгу лежать и отказаться от присутствия на охоте и прогулок на лодке, когда приходилось грести тростниковым веслом. Долго скрывать свою тайну я не смогла, и мой господин однажды сказал мне, когда золотая барка несла нас на юг, к Опету:

— Что ты таишь от меня, моя маленькая царица? Исида возвестила тебе радостное чудо?

Опустив глаза, смущённая, я пролепетала: «Да». Мы были одни, никто нас не видел за плотными занавесями царского шатра, и всё-таки я боялась, чтобы даже ветер не донёс до свиты или гребцов произнесённые нами слова. Тутанхамон привлёк меня к себе, и наши глаза встретились. Я увидела: в его глазах было больше тревоги, чем радости. Нежно-нежно, словно боясь причинить боль, коснулся он моей щеки, моих полуоткрытых губ. И сказал тихо, не отнимая руки от моего лица: «Я люблю тебя». Тихая радость, робкая и нежная, как распускающийся лотос, коснулась моего сердца, коснулась — и исчезла, потонула в тёмных волнах нахлынувшей тревоги. Что, если боги опять извергнут ребёнка из моей утробы, что, если мне так и не дано познать радости материнства? Мы оба были ранены нашей бедой, нашим общим горем. Ребёнок, который не имел даже имени, перешёл под покровительство владыки Аменти, не успев изведать покровительства Амона. И теперь я хотела поручить судьбу живущего во мне женщине, золотой и радостной богине Хатхор, любимой дочери Ра. Даже Исиде боялась я поверить мою тревогу, ибо, хотя она и стала матерью Хора, она перенесла перед этим слишком много страданий, и я боялась, как бы меня не коснулась тень её несчастья. С тех пор как вернулись в свои храмы древние боги Кемет, праздник богини Хатхор стал самым красивым, радостным и весёлым из всех, посвящённых богам, и мы оба любили его, оба ждали его с радостным и нетерпеливым сердцем. И я сказала:

— Возлюбленный мой господин, я хочу, чтобы до поры до времени тайна наша была бы сохранена, хочу, чтобы злое не могло коснуться меня. Когда скрывать будет уже невозможно, позволь мне уединиться в своих покоях во дворце, чтобы видели меня только верные слуги и жрецы...

— А мне ты разрешишь тебя видеть? — улыбнулся он, но глаза его были печальны. И я поняла, что его гнетёт какая-то тайная тоска, не только беспокойство обо мне.

— Я была бы рада видеть тебя повседневно, непрестанно, — тихо сказала я.

Он рассеянно поцеловал меня в щёку, как будто и не слышал моих слов. Барка, тихо покачиваясь, плыла по реке, и мерное её движение убаюкивало, нагоняло сон. Он лёг головой на мои колени, и мне вспомнился тот яркий, лучезарный день на реке, охота на диких уток и увитая цветами беседка, где потом мы предались любви, счастливые и безмятежные. Сколько времени прошло с тех пор? Совсем немного, но как всё изменилось! Изменились наши имена, изменилась Кемет, нас успело поразить общее горе, удалились на поля Налу все мои родные, кроме сестры Меритатон, одиноко жившей в старом дворце фараонов в Опете. Но по-прежнему не было у нас времени, чтобы любить друг друга без помех, чтобы говорить обо всём, что радует и тревожит, чтобы находить покой в объятиях друг друга, и теперь уже было трудно поверить, что можно жить иначе. И хотя господин мой любил меня больше всех жён и наложниц, хотя и приказывал изображать на ларцах и спинках кресел сцены нашей счастливой жизни, сама я дорого дала бы за то, чтобы быть такой счастливой, как изображённая рукой искусного мастера Анхесенпаамон. Моё счастье, как священный скарабей, старательно хранило и оберегало своё солнце, но порой мною овладевала усталость, горькая усталость и печаль. Теперь многое стало понятно мне, теперь мне легко было разгадать тайну тщательно скрываемых матерью слёз, её внезапных бурных ласк, её порывистых движений, которыми она прижимала к груди то одну, то другую детскую головку, мы же были тогда беззаботны и глупы, мы радовались ласкам отца, радовались праздникам, торжественным церемониям и жертвоприношениям в Доме Солнца. Об этом иногда говорила я с Туту, которого когда-то так боялась, но в котором угадала горькую память прошлого, подобную моей, более лёгкой, ибо она была памятью детства, в котором виделся мне уклад жизни Ахетатона в годы царствования моего великого отца. Этот человек неожиданно стал ближе мне, чем даже Эйе, и я часто призывала его в свои покои, чтобы вспоминать, прерывая свои воспоминания то слезами, то смехом, и радоваться благословенному царствованию моего возлюбленного супруга, сохранившего имя и изображение моего отца и царственного Солнца. Об этом особенно благодарно говорил Туту, переживший и годы изгнания, и печальную гибель Ахетатона, и мне приятно было слышать эти слова из его уст. В семнадцать лет я уже жила воспоминаниями больше, чем настоящим, которое порой отказывало мне в самом простом и желанном — в присутствии любимого мужа, в возможности ему одному изливать свои печали и радости. И вот теперь, когда мы были вдвоём, я не находила слов, чтобы поведать ему то, чем было переполнено сердце, чем жило оно в разлуке с ним. Он же лежал, закрыв глаза, рассеянно поигрывая веером, и думал о чём-то своём, и был далёк от меня. Золотой царский урей, грозно сверкавший на его диадеме, показался мне вдруг горьким символом моего вынужденного одиночества, моих тревог и печалей. Вот что разрушало моё счастье — небывалая, головокружительная власть, вознёсшая нас обоих на сверкающие высоты, где от золота шёл томительный жар и где не было такого уголка, где мы могли бы спокойно вкушать сладостное дыхание северного ветра...

— Анхесенпаамон, твой отец рассказывал тебе что-нибудь о хатти? — неожиданно спросил Тутанхамон.

— Я была ещё слишком маленькой, господин, я ничего не помню, даже если и слышала рассказы о них. Но их хорошо знает Туту.

— Туту? Откуда?

— Говорят, его первая жена, которую он очень любил, была родом из этого племени.

— Разве этого достаточно, чтобы хорошо знать?

— Если муж и жена были единым целым, тогда, наверное, достаточно.

В моих словах прозвучал невольный упрёк, и я испугалась, что мой господин заметит его. Но он не заметил или сделал вид, что не заметил.

— Советуешь мне обратиться к нему?

— Да, если только тебя не останавливает то, что он был первым советником моего отца.

— По-твоему, я могу испытывать ревность или рассердиться, если он вдруг даст мне понять, что я хуже управляю страной, чем вечноживущий Эхнатон? Ты прекрасно знаешь, что этого не будет. Когда вернёмся из Опета, может быть, я и обращусь к нему.

— Сколько времени ты намерен оставаться в Опете, мой лучезарный господин?

— Придётся пробыть до конца времени ахет. Жители Опета обижены тем, что я редко бываю в южной столице. Да и мне хочется отдохнуть, побыть вдали от всех этих дел. Тебя это не огорчает, любимая?

— Я рада, господин. Я так давно не виделась с Меритатон...

— У вас будет достаточно времени для разговоров, — улыбнулся Тутанхамон. — Многое нужно сделать в Опете. Мы везём с собой новые прекрасные статуи Амона, отлитые из золота, и много прекрасных даров его храмам. К тому же, надеюсь, военная добыча тоже будет неплохой...

— Разве ты собираешься на войну, мой возлюбленный господин?

— После, — небрежно отмахнулся он, — скажу после, когда мы вернёмся в Мен-Нофер. Не тревожься заранее ни о чём, моя маленькая царица, не тревожься, не печалься. Подумай лучше о празднике богини, о том, как будешь смотреть на мой танец перед её статуей, украшенной цветами... Ты, ты для меня — Хатхор, владычица любви и радости! — И он поцеловал меня с истинной нежностью, и моё сердце возликовало, ибо я уже чувствовала приближение Золотой. Мне казалось теперь, что ничего плохого не может случиться под лучезарным взглядом владычицы радости, под её благословляющей рукой. Вот придёт время, и я услышу голосок сына, увижу, как тянутся ко мне его ручонки, вот придёт время, и нальётся молоком моя грудь, и тело моё ощутит прилив животворной силы, той самой, о которой говорила мне Тэйе. Словно в ответ на мои мысли, рука Тутанхамона нежно коснулась моей груди, погладила её. Как любила я эти руки, ласкающие меня, как тосковала по ним, как редко ласка их безраздельно принадлежала мне! Мы были очень молоды, и впереди было ещё много дней и ночей любви, но мне казалось, что я уже живу на свете долго-долго, так велика была порой охватывающая меня печаль.

— Как давно ты почувствовала, Анхесенпаамон?

— Месяц тому назад, мой божественный господин. И мне так тревожно стало и хорошо...

— А теперь хорошо?

— Хорошо, когда ты со мной, любимый.

Он улыбнулся и снова поцеловал меня, и я закрыла глаза, отдаваясь моему блаженному счастью. Что сделал он со мной? Солнце, золотое солнце поселил он в моей груди, похитив моё сердце.

— Что говорят жрецы-врачеватели и Тэйе?

— Говорят, что всё хорошо, но запрещают утомляться и много двигаться. Жрецы ещё дают пить травы, укрепляющие плод.

— Береги себя и его, моя возлюбленная. Береги! — Тутанхамон приподнялся, сел рядом со мной, скрестив ноги. — Буду на руках тебя носить, только на руках! Если уеду, поручу тебя заботам Раннабу и Мернепта. Кстати, знаешь, что недавно удалось мне получить гороскоп, давно обещанный мудрейшим из звездочётов Раннабу?

— Он так долго его делал?

— Поспешность он считает признаком недостатка величайшего из благ — мудрости. И я с ним согласен, хотя и выговорил ему за то, что, вопреки своему обещанию, он не принёс мне гороскопа ни на девятый, ни на девяносто девятый день после того, как обещал. Но теперь всё-таки принёс...

— И что же в нём, мой божественный господин?

— Многое. Есть обещание великих дел, если спокойно и мирно окончится шестой год моего царствования. Тут слова Раннабу были очень туманны, но одно я понял: если всё будет хорошо в этот год, царствовать буду долго и проживу сто десять лет. Самое грозное испытание — это, должно быть, война. Может быть, буду ранен, а выздоровев, стану называться великим воителем? Раны я не боюсь. Жрецы говорят, что здоровье у меня крепкое, хотя по виду и не скажешь. Всё есть для того, чтобы прожить сто десять лет! — Он засмеялся и крепко сжал кулак, показывая мне его силу. — Буду участвовать в сражениях, стану силён, как Хоремхеб. И сильнее Хоремхеба!

Я тоже рассмеялась, мне была приятна его весёлость.

— И мне предстоит великое в этом году, господин. Пусть я только слабая женщина, маленькая и хрупкая, а ведь именно такие становятся матерями могучих воинов. Вот как мать Хоремхеба или мать Кенна, госпожа Ренпет-нефр-эт. Как жаль Кенна!

— Очень жаль, Анхесенпаамон. В новой войне он бы очень мне пригодился...

Он замолчал, и я подумала, что он вспомнил о смерти Кенна в лагере близ Шарухена или о своей новой наложнице Бенамут, которая так и не стала женой отважного военачальника. Я почти не испытывала ревности, разве что чуть-чуть. Кто же может занять моё место в сердце Тутанхамона? Я была не только великой, но и любимой госпожой.

— Будем помогать звёздам, Анхесенпаамон. Мне нужно хорошо всё подготовить, а тебе — беречь нашего ребёнка. Если родится в день великой битвы, сам, может быть, станет великим воителем.

— А если родится девочка? — засмеялась я. — Будем растить красавицу в жёны царскому сыну хатти?

Тутанхамон вдруг стал серьёзен, улыбка и свет радости мгновенно исчезли с его лица.

— Нет, — сказал он, — теперь — нет.

Эйе был мрачен, Эйе ни слова не говорил мне, своей жене, с которой привык делиться своими мыслями в особенно трудные для него дни. О, я его знала! Ничего не скрывая, он не разъяснял ничего, зная, что долгий опыт прожитых лет помогает мне и в недомолвках видеть истину. Оба мы были стары, оба существовали лишь друг для друга, ибо сыновей наших взяли у нас боги. Молоком, предназначенным для моего старшего сына, была вскормлена царица Нефр-эт, тем же, что должно было питать младшего — её сестра Бенремут. И горечи во мне осталось совсем мало, ибо вся она растворилась в заботах о хрупких и болезненных царевнах, а потом и в заботах о дочерях Нефр-эт. И они тоже выросли, как их мать, но на этом словно остановило цветение древа их рода, ибо три из них умерли, одна была отдана замуж на чужбину, Меритатон была бесплодна, а маленькая царица Анхесенпаамон однажды уже лишилась сына. Дело было не в них, а в их отце, которого боги поистине отказались благословить появлением наследника, и порой я с горечью думала, что проклятие поразило и его дочерей. Поговорить об этом с Эйе всё не было времени, да и начать такой разговор нельзя было в то время, когда юная царица носила второго ребёнка. Опытным своим оком я могла уже определить, что младенец будет мужского пола и что роды будут тяжёлые, ибо юная царица была очень тоненькой и хрупкой, узкобёдрой, похожей на мальчика-подростка. И когда своим нежным щебечущим голоском она принималась расспрашивать меня, как ей нужно будет вести себя во время родов, я со страхом повторяла молитву матери Исиде, просила о защите Хатхор. Бедная девочка, она не заслуживала такого горя...

В Опете жилось привольно, дни были заняты увеселениями, огни на царских барках горели всю ночь. Я знала, что его величество и здесь занят государственными делами, ибо правление такой великой и обширной страной, как Кемет, требовало постоянного внимания и труда. Эйе часто бывал у фараона, вёл с ним долгие беседы. И каждый раз после них возвращался мрачным, хмурым. Что так тревожило его? Тэйе не спрашивала. Тэйе была хорошей женой, верной помощницей человека, всегда стоящего у самого трона, всегда дающего советы владыкам. И настал день, когда Эйе сам заговорил обо всём, сам поведал мне свои печали. Мы ведь были стары, мы искали утешения друг в друге...

В обширном прохладном покое, где Эйе обычно отдыхал и читал любимые им древние папирусы, сидели мы друг напротив друга, одинокие, состарившиеся вместе, много печалей разделившие с членами царской семьи. Эйе всё ещё был красив, всё ещё мог привлечь к себе женские взоры, моя же кожа потемнела и стала морщинистой, как кора дерева, мои глаза, когда-то живые и блестящие, потускнели, запали глубже. Но он никогда не попрекал меня тем, что в красоте я уступала многим жёнам сановников и верховных жрецов, ему не нужна была красота. Ему была нужна такая же супруга, как своевольному Эхнатону — молчаливая и спокойная, терпеливая, умная. И боги одарили меня всеми этими достоинствами, чтобы я могла стать женой Эйе.

Он долго не начинал разговора, долго ещё держал в руках старый свиток, долго не поднимал головы и не смотрел на меня. Был час появления звезды Танау, молодой фараон на своей золотой барке развлекался в обществе Джхутимеса и Хоремхеба, приехавшего в Южную столицу для какого-то тайного дела. Маленькая царица спала в своей опочивальне, по-детски приоткрыв губы и положив руки на свой ещё небольшой живот. И мы были отделены ото всех невидимой стеной, более прочной, чем стены великих пирамид, ибо за нею был только наш мир, мир людей, состарившихся на глазах друг у друга, помнивших обоюдную крепость рук и нежность объятий. Я помнила, как вошла в его дом, как впервые разделила с ним ложе, как носила его детей и как хоронила их, и ещё помнила, как дрожала всякий раз, когда гнев Эхнатона обрушивался на вернейших его советников. Когда умер Эхнатон, тревога моя прошла, ибо и Хефер-нефру-атон и Тутанхамон любили Эйе, считались с ним. Но если первый слушался каждого его слова, то второй слишком часто шёл ему наперекор. Слишком часто... Не было ли это причиной мрачности Эйе в последнее время?

— Тэйе, — наконец заговорил мой муж, со вздохом откладывая в сторону папирус, — я должен облегчить своё сердце, иначе оно сгорит раньше, чем попадёт в пасть чудовища Амт. Силы мои уходят, их у меня осталось совсем немного...

— Твои, Эйе?

— Да, мои. И больше не горит в моём сердце тот огонь, который помогал моему Ба находить путь в самом тёмном лабиринте, в самом мрачном подземелье. Мудрые люди говорят, что, когда этот огонь угасает, человек либо отправится в Аменти, либо...

— Либо?

— Его разумом овладеют злые духи.

Так странно прозвучали его слова, что я с удивлением посмотрела на него. Никогда прежде он не упоминал о злых духах, так свято верил в богов, что одно упоминание тёмных сил казалось невероятным. И вот сейчас прозвучало это слово, и я была испугана им.

— Ты, должно быть, устал от своих забот, Эйе. Так случается порой, когда тело человека слабеет и не может уже выносить бремени ежедневных забот. Но стоит ему отдохнуть, немного набраться сил — и сердце светлеет, и все мысли, заключённые в нём, окрашиваются радостным светом.

Эйе улыбнулся, услышав мои слова.

— Так оно и было, моя верная Тэйе, так оно и было в былые годы, когда одной ночи крепкого здорового сна хватало, чтобы восстановить силы, чтобы справиться с последствиями неприятного разговора. Но теперь это уже не помогает, теперь всё иначе... Скажи: когда-нибудь изменял я себе самому?

— Никогда, Эйе.

— А царскому дому?

— Никогда.

— Так говорят многие, хотя не все верят в то, что можно было честно служить четверым фараонам. Четверым, Тэйе! А теперь — смотри... — И он достал из небольшого ларца глиняную табличку, покрытую клинописными знаками. — Смотри, что думает обо мне царь Хатти Супиллулиума. Ты не знаешь их языка, Тэйе, я переведу тебе. Супиллулиума наслышан о моей мудрости и надеется, что моя сила и моё влияние помогут ему проглотить Митанни, как маленький плод, помогут ему поставить надёжный заслон ретенну и хананеям, а кроме того, не позволят его величеству фараону Небхепрура Тутанхамону отдать приказ ударить ему в тыл, где он слабо защищён и куда может не успеть стянуть свои силы. Разумеется, последнее сказано намёком, а уж о бедственном положении хатти на юго-западе Ханаана я узнал сам, узнал от военачальника Антефа, одного из тех, кто помогает мне следить за Хоремхебом. Хоремхеб потому и рвётся на войну, что не сомневается в победе. И правда, с такими силами, которые есть теперь у Кемет, он победит хатти, можно не сомневаться в этом. Так вот... — Он тяжело вздохнул, так горько, что у меня поистине сжалось сердце. — Супиллулиума предлагает мне золото, много золота, предлагает мне множество рабов и коней. Ия...

Сердце так забилось у меня в груди, что казалось, оно прорвёт кожу, прорвёт лёгкую ткань платья, истечёт горячей кровью на моей ладони, которую я прижала к груди. Неужели... О боги! Мир готов был обрушиться с грохотом, сквозь который нельзя было расслышать слов оправдания. Золото, рабы, кони... Цена предательства? Цена смерти известной всей стране Кемет преданности?

— Ты подумала, Тэйе, что я согласился на предложение царя Хатти? — устало спросил Эйе, он даже не возмутился, не огорчился тому, что ясно видел по выражению моего лица. — Нет... Что может быть нужно мне, чати и первому из друзей фараона? Дело совсем в другом... — Он закашлялся, и я с состраданием взглянула на него — таким беспомощным, таким одиноким вдруг показался он мне, обессилевшим, изнемогшим под непосильной тяжестью.

— В чём же дело, Эйе? Тебе грозит опасность, если кто-нибудь узнает о послании хатти, если кто-нибудь донесёт Хоремхебу, но ты можешь опередить врагов, явившись к фараону с этой табличкой, и он поверит тебе более, чем кому-либо...

— Теперь может и не поверить, Тэйе.

Онемев от изумления, я смотрела на него — не сон ли это? Не бредит ли он, не обманывает ли меня мой слух?

— Тэйе, это так, теперь это так. Ещё до отъезда в Опет я начал отговаривать фараона от войны, ибо сейчас, когда восстанавливаются святилища богов по всей стране, им нужно золото, царское золото. Всех принесённых в последнее время жертв недостанет, чтобы обеспечить храмам достойное их существование, а ведь войско потребует много средств. Разве мог допустить это верховный жрец Амона-Ра?

— Но что же фараон?

— Фараон рвётся на войну, фараон хочет быть похожим на своего великого предка Джхутимеса. А все владыки Кемет, которые привыкали носить военный шлем, постепенно отходили от храмов, переставали снабжать их золотом, приносить жертвы... Так повелось издавна, Тэйе, так может случиться и на этот раз. Но это не самое опасное, нет... Тутанхамон восстановил храмы по всей стране, он щедро одарил их, он не обидит их и в том случае, если взойдёт на боевую колесницу. К тому же не очень он похож на воина, слишком изящен и хрупок для этого. Дело в том, что, если Хоремхеб отправится на войну с хатти и победит, уже никто не сможет помешать ему быть единственной рукой фараона. И все мои заслуги, весь мой опыт ничего не будут значить, Тэйе, перед словом полководца-победителя.

— Так не допусти этого!

— Как?

— Будь откровенен с фараоном. Всё расскажи ему, всё поведай о кознях Хоремхеба. Тутанхамон поверит тебе, ведь он любит тебя...

— Кто-то рассказал ему, Тэйе, о деле с немху, о гибели Кийи. Не думаю, что Хоремхеб, он и сам не был чист, но кто, догадаться не могу. Если только Кийа рассказала обо всём своему любовнику, царевичу Джхутимесу... Теперь же, если откроются мои дела с царём Хатти, меня ничто не спасёт. Конечно, Тутанхамон не прикажет утопить меня в водах Хапи, но удалить от себя, даже отправить в изгнание — кто помешает ему сделать это? Я не хотел бы, чтобы этим увенчалась моя многолетняя служба. Но силки слишком крепкие, Тэйе, мне из них не вырваться...

— Даже тебе, Эйе?

— Даже мне. Это послание жжёт мне руки, вернее всего было бы его уничтожить, но может случиться так, что мне придётся прибегнуть к помощи царя Хатти. Если наступит такое время, когда Хоремхеб будет единственным советником фараона...

— Но фараон никогда не допустит твоей гибели.

— Даже если его уверят в моём предательстве?

Я замолчала, ибо в его словах была горькая истина. Не начни он так рано разговоров о ненужности войны с хатти, не получи он этого послания Супиллулиумы, всё было бы иначе. Но кто же теперь докажет фараону, что Эйе беспокоится о храмах, а вовсе не о благополучии царства Хатти? И я почувствовала своё бессилие, ибо будущее представилось мне мрачным лабиринтом, в котором каждый закоулок грозил гибелью. «Неужели мы заслужили это, — подумала я, — о боги, неужели заслужили?»

— Если ты позволишь мне, я попробую Действовать через царицу. Она юна и очень наивна, но тем легче будет направить её мысли в нужное русло.

Эйе невесело усмехнулся.

— Анхесенпаамон? Она не имеет никакого влияния на фараона, она только нежный цветок, обвившийся вокруг его сердца. К тому же она беременна, все её мысли заключены только в этом. Это не поможет, Тэйе, может только навредить. Ты знаешь её лучше, чем я, ты должна это понимать.

— Когда человек тонет, Эйе, он хватается за стебель лотоса, веря, что тот удержит его на поверхности. Если я сумею убедить Анхесенпаамон в том, что война грозит жизни прежде всего её мужа, который собирается лично участвовать в сражениях...

— Испугать её судьбой Секененра[144]? Вряд ли это поможет. Войну она видит такой, как её изображают на каменных плитах, к тому же твёрдо верит, что её муж находится под особым покровительством богов...

— А разве это не так?

— Боги благодарны Тутанхамону, больше того — ему благодарны их служители... — Эйе улыбнулся, впервые за время нашего нелёгкого разговора. — Но это наивно — полагаться на юную девочку. Что она знает о хатти? Только то, что, быть может, рассказывал ей Туту, с которым она так сблизилась в последнее время. Кое-что узнала от Раннабу, кое-что от Мернепта... Она не знает, что боевой топор хатти летит на десять локтей и пробивает окованные медью и золотом борта колесниц. Нет, девочка не поможет... И фараон уже не будет слушать ни тебя, ни меня. Он преисполнен решимости выполнить свои обязательства по отношению к царю Митанни, тут, должно быть, не обошлось без царевны-митаннийки и Джхутимеса. Это правда, и его дед, и Джхутимес III поступили бы так же, об Эхнатоне я не говорю — что интересовало его, кроме Атона, если он допускал гибель даже своих соотечественников? Тутанхамон благороден, и в его благородстве таится моя гибель. Никогда ещё я не чувствовал себя так безнадёжно запутавшимся, таким беспомощным, и ты не привыкла видеть меня таким, Тэйе. И нет никого, кто мог бы спасти меня, теперь это не под силу даже богам. Доверие фараона ко мне подорвано, и я виноват в этом не меньше, чем Хоремхеб, потому что связался с ним, потому что связался с проклятой Кийей. Но знаешь ли, что меня ещё тревожит, Тэйе? Супиллулиума хитёр, он может попытаться найти и других, более сговорчивых. Если это окажется хитрый и умный человек, тогда царь хатти может рассчитывать на победу. Если кто-то уберёт с пути Хоремхеба, Супиллулиума может спокойно спать в своей Хаттусе, ибо в Кемет больше нет военачальника, способного победить хатти. И я боюсь, Тэйе, что пожелаю ему успеха...

— Но ведь это грозит гибелью Кемет!

Странная улыбка появилась на губах Эйе, такая странная, что она неприятно поразила меня, и я даже опустила глаза, чтобы не видеть его внезапно изменившегося лица.

— А почему бы и нет, Тэйе? Если меня хотят утопить, если я могу лишиться сразу всего, почему бы не избавиться от врага? Кто бы это ни был, я буду бороться с рукой, схватившей меня за горло...

— Даже если это будет рука фараона?

Мне стало страшно, когда с губ моих сорвался этот вопрос, прямой и жестокий. Лучше, чем кто-либо, я знала, как Эйе любит фараона, как он привязан к нему, точно к родному сыну. Так давно повелось — оба мы считали царственных детей своими детьми. И я не удивилась, когда Эйе сказал резко:

— На такие вопросы не отвечают, Тэйе. Никогда не отвечают! И никто не имеет права задавать их. Никто, слышишь? Тем более мне. Я присутствовал при смерти Аменхотепа III, Эхнатона, Хефер-нефру-атона. Хвала богам, Тутанхамон слишком юн, чтобы я мог пережить его. Но я хочу окончить свои дни как великий чати, имя которого долго будет помнить Кемет...

— Всегда будет помнить, Эйе!

Он улыбнулся моей горячности.

— Знаю, что мне ещё придётся вступить в борьбу с Хоремхебом. И, пожалуй, дело всё-таки не в нём. Кроме него, есть и другие военачальники, поумнее его и уж во всяком случае не трусливее — тот же царевич Джхутимес! Дело в том, что последнее слово должен произнести фараон, и никто, кроме него. Вот здесь Супиллулиуме будет не легче, чем мне.

— Если ты не смог отговорить фараона от войны, то как сумеет сделать это царь Хатти?

— Хитростью. Коварством. Не силой, конечно, ибо молодой Тутанхамон не терпит, когда пытаются действовать силой против решений Великого Дома. И всё-таки тревожно, Тэйе.

— Я не отдам тебя! Я всё сделаю, что смогу. И погибнем мы вместе, если такова будет воля богов... Неужели великий Амон-Ра допустит гибель своего верховного жреца?

Он улыбнулся и ласково погладил меня по руке, и пальцы его были сухи и горячи, как будто сжигал их внутренний огонь, как бывало в иные дни, самые горькие и опасные. И в который раз я поняла, что разделю с этим человеком всю его судьбу, всю, какова бы она ни была — от небывалого взлёта до сокрушительного падения.

— Ты меня любишь, Тэйе, слишком любишь. Мы мало бывали друг с другом, много наших дней поглотили тревоги и печали, нередко чужие. Но так уж повелось... Вот даже ты поверила, что я способен предать молодого фараона. Что же говорить о других?

Сжигаемая стыдом, я опустилась на колени, неловко, с трудом — была стара. Эйе поднял меня, усадил обратно в кресло, молча налил в чаши вино — себе и мне. И сказал, ласково погладив меня по плечу:

— Оба мы похожи на путников, заблудившихся в пальмовой роще в схене от большого города, оба не похожи на самих себя. Вот и происходит со мной нечто приятное, я начинаю обретать утраченные силы. Это оттого, что поговорил с тобой. Никто мне не страшен, Тэйе, никто. Боюсь только неведомого врага, который подкрадётся незаметно и не позволит услышать его дыхания за спиной, и не позволит услышать, как будет занесён топор для удара. Они не слишком умны, Хоремхеб и Джхутимес... Возьми эту табличку, Тэйе, спрячь у себя, спрячь так, чтобы даже я не знал о ней. Есть ещё одно средство, о котором я не подумал, когда впал в отчаяние. Может быть, оно окажется верным и спасёт меня... Я подожду возвращения в Мен-Нофер, там, если ничего не изменится, испробую его. Фараон не отошлёт Хоремхеба тайно, я буду знать об этом. У Тутанхамона ещё не появилось от меня тайн... Выйдем на балкон, Тэйе, здесь слишком жарко. Не смотри на меня с такой печалью, моя дорогая жена. Час мой ещё не пробил, всё ещё впереди...

В покоях фараона горел белоснежный алебастровый светильник, изготовленный искуснейшим мастером так, что, когда его зажигали, на полупрозрачной его стенке появлялось чудесное изображение царя и царицы. Это было так трогательно и прекрасно, что невозможно было отвести глаз, что сердце ликовало при виде подобного чуда искусства, что хотелось, чтобы на земле стояла постоянная тьма и всегда нужно было держать этот светильник зажжённым. И я, как заколдованный, смотрел на него, забыв о цели своего прихода. Тутанхамон не мешал мне, он дал мне сполна насладиться чудесным зрелищем. И когда наконец я сумел обратить свой взор на сидящего передо мной фараона, он, улыбаясь, сказал:

— И ты никогда не видел ничего подобного? Это работа мастеров из Джахи, подарок мне ко дню шестого года моего царствования. Я сам не мог оторваться от него долгое время, а моя дорогая царица увидев его, на миг забыла о своих печалях... Мы провели вместе целый вечер, плечо к плечу, глядя на этот светильник. Что они сделали, эти мастера, с его величеством Небхепрура Тутанхамоном, владыкой Обеих Земель! — Он рассмеялся так радостно и звонко, что я невольно последовал за ним, хотя и был очень огорчён, когда шёл сюда. Мне не хотелось причинять боль Тутанхамону которого я любил, не хотелось, чтобы улыбка сошла с его лица, и всё же умолчать о странном и страшном деле, которое несколько часов назад произошло во дворце, я не мог. Мне оставалось уповать на то, что фараон сам заметит выражение моего лица, спросит о причине моей озабоченности, и тогда мне легче будет разомкнуть уста и начать говорить. Но он не смотрел на меня, он снова и снова разглядывал светильник.

— Сколько существует уже прекрасных изображений, где мы с моей Анхесенпаамон охотимся, гуляем или отдыхаем в беседке? Везде мастера были искусны и правдивы, согласно моему повелению, не солгали ни единой чёрточкой наших лиц. Но это... Ты когда-нибудь слышал волшебную сказку о том, как злой чародей обращал людей в крошечные живые фигурки? Когда смотришь на эти изображения, кажется, что вот сейчас они начнут двигаться и говорить. Я когда-то думал о том, Джхутимес, что превышающее пределы прекрасного вызывает ужас и священный трепет. И вот теперь вижу, что не ошибся, это так и есть. Подобное я испытал лишь однажды, когда увидел своё изображение, выполненное рукой Хесира. Тогда тоже трудно было угадать, кто из нас Тутанхамон, а кто его каменный двойник, ибо я стоял как зачарованный, застывший и безмолвный, а он как будто дышал и собирался заговорить. Вот и здесь то же самое! Ты видишь, видна даже вышивка на моём поясе!

Я наконец решился, ибо моя медлительность показалась мне недостойной воина и кровного родственника фараона.

— Твоё величество, прости меня, я пришёл к тебе с плохой вестью...

Он выпрямился и взглянул на меня, и в его взгляде не было даже досады, что я нарушил упоение его восторга — в них была уже непреклонная твёрдость владыки, готового к любым известиям.

— Что случилось, Джхутимес?

— Мне трудно говорить, божественный фараон...

— Должно быть, не легче будет мне выслушать эту новость. Я приказываю тебе, говори!

Я ещё помедлил, беспомощно взглянул на светильник, в круге которого ещё цвёл маленький счастливый мир, который я принуждён был разрушить.

— Твоё величество, несколько часов тому назад один из телохранителей Хоремхеба настиг у самого дворца человека, который сразу показался ему подозрительным, хотя и был одет, как одеваются жители Кемет. Когда его схватили, он не смог сказать прямо, как его имя и куда он шёл, и Хоремхеб приказал привести его к нему...

— Почему мне не сразу доложили об этом?

— Хоремхеб хотел сперва разузнать, стоит ли беспокоить твоё величество по такому поводу. Ведь этот человек мог оказаться любовником одной из прислужниц, братом какой-нибудь рабыни или танцовщицы...

— Судя по всему, не оказался?

— Нет, твоё величество. Когда Хоремхеб начал допрашивать его, он сразу понял, что это хатти. И держался он как хатти — твёрдо почти до самого конца. Хоремхебу удалось узнать только, что этот человек был послан Супиллулиумой к одному из твоих придворных, важному человеку. Хатти, конечно, знал его имя, но не назвал его. Он явно успел передать этому человеку послание от царя хатти, но кому — теперь неизвестно. Известно только, что в твоём дворце есть предатель, высокопоставленный сановник, который имеет сношения с Супиллулиумой и, должно быть, уже знает о твоём намерении объявить ему войну и послать Хоремхеба к границам Ханаана. Это очень плохо, твоё величество...

— Хуже не придумаешь, Джхутимес. Но кого подозревает Хоремхеб? Кого подозреваешь ты, ибо ведь ты не мог не думать об этом?

— Ты прав, твоё величество, думал. Никого нельзя сбрасывать со счетов, кроме, пожалуй, твоего учителя Мернепта. Вот что мне стало известно от моих слуг, которые с недавних пор стали следить за придворными и замечать то, что раньше показалось бы ничего не значащим пустяком. Карлик Раннабу, твой придворный звездочёт, последнее время много писал, в том числе и на других языках, но больше ничего странного не было. Царица часто призывает его к себе, чтобы он пел ей свои песни...

— Раннабу пишет стихи и состоит в переписке со многими учёными людьми Вавилона, Тира и Гебала. Письма этих учёных мы просматриваем вместе, очень часто встречаем там нечто полезное, что может пойти на благо Кемет. И что же подозрительного в том, что он поёт свои песни царице? Я сам люблю их слушать. Раннабу верный друг, если он окажется предателем, ты можешь и меня назвать воплощением злобного Сетха. Дальше?

— Яхмес, носитель опахала по левую руку, часто бывает в кварталах чужеземцев, много ночей проводит там, где нагие танцовщицы фенеху услаждают...

— Промолчим. Дальше?

— Маи, хранитель сокровищницы, постоянно имеет сношения с иноземцами, прибывающими для уплаты дани, хорошо знает язык хатти...

— Я тоже знаю язык хатти. Дальше?

— Туту, бывший верховный жрец Дома Солнца... За ним ничего не замечено, кроме того, что он часто шепчется с царицей Анхесенпаамон.

— Она полюбила беседовать с ним, ведь он был первым советником её отца, вечноживущего Эхнатона. Но не будете же вы с Хоремхебом подозревать и царицу?

— Это страшно произнести, твоё величество, но известны случаи, когда...

— Не хочу слушать! Дальше?

— Твои жёны, митаннийка и хананеянка, конечно, не могут сочувствовать хатти, особенно Ташшур, которая первой раскрыла нам глаза на тайные дела Супиллулиумы. Но вот хананеянка может действовать против своего отца, данника хатти...

— Почему?

— Он плохо обошёлся с ней, не оделив её сокровищами, оставленными ей матерью.

Тутанхамон продолжал медленно ходить по комнате, поигрывая украшенной бирюзой золотой тростью. Казалось, он обдумывал каждое моё слово, обдумывал спокойно и внимательно.

— Хорошо, пусть так. Дальше?

— Твой носитель опахала по правую руку, военачальник Миннехт. У него были какие-то дела с хатти в Куше, но он облагодетельствован тобой, твоё величество, поднят из праха, всем тебе обязан...

— Как знаешь, Джхутимес, это не причина, чтобы не поднять руку на того, кому ты всем обязан. Я уже привык к неблагодарности, поэтому... Дальше?

— Только чати, божественный Тутанхамон.

Тутанхамон остановился, трость замерла в его руке, застыла, как будто прикованная к воздуху или к его неподвижным пальцам, словно фараон стал каменной статуей. Я ожидал этого, поэтому и приберёг на самый конец го, что должно было больнее всего ранить Тутанхамона.

— Хоремхеб отдаёт себе отчёт в своих словах? Ведь ты, как я понимаю, говоришь его устами?

— Хоремхебу нельзя было говорить об этом, ибо все знают, что они с Эйе давно уже не питают друг к другу дружеских чувств.

— А ты, Джхутимес?

Я не мог солгать, не мог даже смягчить своих слов. Опустив голову, я тихо сказал:

— Я ненавижу его, твоё величество.

— Тогда почему ты имеешь право говорить об этом?

— Потому что право кровного родства и любовь к тебе не позволяют мне лгать.

— Как в хорошем, так и в плохом?

— Да, твоё величество. Поэтому я скажу тебе всю правду. Эйе получил послание от царя Хатти...

Взгляд мой был прикован к неподвижно застывшей трости, и мне показалось в какой-то миг, что она будет переломлена или обрушена на мою голову. Я должен был сказать, сказать всё до конца, иначе я не имел бы права называться сыном Аменхотепа III.

— Твоё величество, не гневайся на меня, это правда. Нам удалось выследить Эйе, послание царя Хатти было в его руках...

— Когда это было?

— В конце прошлого месяца, твоё величество.

— Эйе давно отговаривал меня от войны с хатти. Значит, либо он давно имеет сношения с ними, либо...

— Либо, твоё величество?

— Либо Супиллулиума просто пытается подкупить его. Но почему в таком случае он не сказал мне об этом?

Его глаза страдали, и мне было больно смотреть в них. Противоречивые чувства бушевали в моей груди, мне было страшно от того, что я ощущал шевеление ядовитых змей, которые шипели мне в самые уши: «Погуби своего врага! Погуби убийцу Кийи!» Мозг мой горел, и я медленно погибал в этом огне, от которого не было избавления, который отныне всегда должен был сопровождать меня, что бы сейчас я ни сделал и ни сказал. Погубить Эйе, как он погубил мою возлюбленную, погубить справедливо, воздав злом за зло, не пощадив его, как он не пощадил обманутой им женщины... И пусть бы потом в Аменти сердце моё полетело в пасть чудовища Амт, я всё равно сделал бы это, ибо и сердце Эйе должно было стать добычей страшного палача загробного царства. Я оказался слишком слаб, чтобы защитить Кийю, неужели теперь я окажусь и слишком слабым, чтобы отомстить за неё?

Не в силах больше сдерживаться, я упал на колени, обхватив пылающую голову руками, я приник лицом к полу, я чувствовал, что вот сейчас моё тело сведёт страшная судорога, подобная той, что некогда терзала тело моего брата Эхнатона. Задыхаясь, я произнёс слова, которые фараон едва мог расслышать, рассёк своё сердце на две кровоточащие половинки, произнёс то, чего нельзя было произносить возлюбленному Кийи, но должен был сказать сын Аменхотепа III:

— Твоё величество, хотя Эйе и виновен в том, что не доложил тебе о послании царя Хатти, он не предатель, ибо его жена Тэйе рассказала обо всём царице Анхесенпаамон и просила её заступиться перед тобой за попавшего в ловушку чати. Она показала царице письмо, она поведала ей обо всех горестях и смятении Эйе, и царица обещала помочь, но отчего-то не сделала этого. Их разговор слышала Патененра, одна из прислужниц царицы, которая недавно стала моей наложницей. Она своими глазами видела это письмо. Я должен был сказать тебе это, божественный Тутанхамон...

Я не поднимал глаз и не мог взглянуть в лицо фараона, я был распростёрт на полу, как последний раб, я был придавлен непомерной тяжестью, обрушившейся на меня, и в то же время моё сердце ощущало облегчение, больше не обливалось чёрной, злой кровью, не било так беспощадно в мою истерзанную грудь. Лёгкая рука Тутанхамона коснулась моего плеча, он наклонился надо мной и помог мне встать, велел опуститься в кресло и выпить чашу вина, которую сам налил мне. Задыхаясь, захлёбываясь, я пил вино, мои руки дрожали, тёмно-красная жидкость выплёскивалась на грудь, на моё золотое ожерелье. А потом хлынули слёзы, огненные, беспощадные слёзы. Я был мужчиной и воином, я был сыном великого фараона Аменхотепа III, я участвовал во многих сражениях и пережил много потерь, я изведал гибельную, жгучую страсть и ужас сбывающейся опасной мечты, но я плакал, плакал, как ребёнок, оплакивая свою любовь, свою вину и свою несостоявшуюся месть. Тутанхамон не смотрел на меня, он был милосерден, он дал мне выплакаться. Сквозь прозрачную пелену слёз я видел чудесный светильник, горевший прямо передо мной, видел изображение чужой прекрасной любви, и мне хотелось стать вот такой крошечной раскрашенной фигуркой в толще полупрозрачного камня, чтобы оградиться им от бурь, бушующих в этом страшном мире, где всего можно было желать и ничто не сбывалось. От курений анта шёл пряный аромат, и от этого ли, от того ли, что вино подействовало на меня слишком сильно, глаза мои начали слипаться и я уронил голову на грудь, тщетно пытаясь победить внезапно налетевший сон. Передо мной являлась Кийа, Кийа прекрасная, Кийа неуловимая, такая, какой была она в ту первую ночь в доме Пареннефера, такая, какой была она на погребальном ложе. И я протягивал к ней руки и звал её: «Кийа! О, моя Кийа, моя возлюбленная, приди ко мне!» Но она отступала, не давалась в руки, таяла, как облако, уходила безмолвно в страну сновидений, вновь обманывала и презирала меня. Как я мог подумать, что она изменится там, на полях Налу? Она и там будет жгучей и страстной, коварной и жестокой. И там снова её будет обнимать Эхнатон, вознёсший её на сверкающие высоты и погубивший её...

Я очнулся от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо, и, с трудом разлепив отяжелевшие веки, увидел того, кого и должен был увидеть — фараона, стоявшего прямо передо мной. Мне казалось, что я проспал много часов, но тотчас же понял, что сон мой длился всего лишь несколько мгновений. Тутанхамон спросил меня:

— Ты способен меня выслушать, Джхутимес? Возьми этот сосуд, в нём благовония из страны Офир, натри ими виски, и тебе станет легче. А потом мы поговорим, поговорим о том, что тревожит и тебя, и меня.

— Прости меня, твоё величество...

— Прощаю.

Я взял из рук Тутанхамона сосуд и, морщась от боли, натёр себе виски благовониями из страны Офир. Они почти мгновенно оказали на меня чудесное действие, подобное мановению волшебного жезла — тяжесть прошла, голова снова была ясной.

— Теперь поговорим, Джхутимес, — сказал Тутанхамон, увидев, что мне действительно стало легче и что я выпрямился в кресле и приготовился слушать. — Завтра же я сам спрошу у царицы, отчего она не рассказала мне о разговоре с Тэйе. Неужели у неё завелись от меня тайны? Надеюсь по крайней мере, что она никому не сказала об этом. Эйе, Эйе... Он всегда знал все тайные дела нашего дома, неудивительно, что царь Хатти попытался подкупить его. Мне жаль только, что он стал вершить за моей спиной дела, которые мне не нравятся. Чего только стоит это дело с немху! То, что он отговаривал меня от войны, понятно мне. Он слишком осторожен и мудр, слишком заботится о вверенных его попечению храмах, боится, что первое место в ряду моих советников займёт Хоремхеб... Всё это я хорошо понимаю, хотя Эйе и не догадывается об этом...

Я изумлённо посмотрел на него, изумление моё граничило с восхищением — почти то же самое рассказывала мне Патененра, когда передавала разговор Тэйе с царицей.

— Твоё величество, боги поистине одарили тебя божественной мудростью...

— Только обыкновенным человеческим умом, Джхутимес. Когда знаешь человека с детства, привыкаешь замечать в нём то, чего не видят другие, угадывать его тайные мысли. Эйе было труднее со мной, чем мне с ним... Меня огорчает его недоверие, это правда... — Он задумчиво коснулся пальцами уголков рта, потом взглянул на меня и улыбнулся. — Пожалуй, я не выполнил ничего из того, чего он хотел от меня; вернее, выполнил не так, как ему бы хотелось. И всё же жаль, что между нами растёт пропасть. Я прошу тебя, Джхутимес, сохранить наш разговор в тайне. Передай Хоремхебу, чтобы в начале седьмого часа ночи[146] он тайно отправлялся к войску в Чилу и шёл с ним к границам Ханаана. Пусть ждёт моих распоряжений, пусть ждёт часа, когда я объявлю войну царству Хатти и сам прибуду к моему войску. Супиллулиума просчитался, если надеялся, что, действуя через моих придворных, сможет удержать мою руку. Он, должно быть, и впрямь считает меня юнцом, не способным принимать решения. Что ж, теперь остановить меня могут только боги. Пока война ещё не объявлена Великим Домом, царь хатти может спокойно спать на своих щитах, но когда я произнесу это слово, войско двинется вперёд и разгромит хатти. Завтра я отправлю донесения правителям Ретенну и Ханаана, отправлю донесение царю Душратте, чтобы их войска выступали в поход против Супиллулиумы. А теперь пойду к Бенамут, мне хочется увидеть её...

— Твоё величество, — сказал я, — всё будет исполнено твоими верными слугами. И всё же будь осторожен, ибо предатель существует, и даже если ему не удастся помешать гонцам или каким-либо иным образом расстроить твои планы, он может чем-то отвлечь твоё внимание, принести тебе ложные сведения. Даже Эйе мог послать свою жену к царице только для отвода глаз, а уж что может вершиться в женском доме, не под силу разгадать даже искуснейшему чародею. Хорошо, что ты отправляешь Хоремхеба, но всякий знает, что без твоего приказа Хоремхеб не поднимет меча. Я опасаюсь за тебя, твоё величество, друзья хатти, если их несколько, могут попытаться отвлечь тебя от войны, придумать важнейшие государственные дела, при которых война будет невозможна...

— Этим как раз занимается Эйе, — улыбнулся Тутанхамон, — но ему не удалось и не удастся заставить меня отказаться от своего намерения. Благодарю тебя, Джхутимес, мой учитель! Иди, передай Хоремхебу всё, что я сказал. Мне всё же грустно, горько, что приходится опасаться своих же собственных придворных. Иди, я доволен тобою! А меня ждёт моя Бенамут...

Мне было горько, мне было прискорбно видеть моего господина погруженным в глубокую печаль, и я тихо сидела у его ног на вышитой золотом и бисером подушке, положив руки ему на колени, глядя в его лицо. Сегодня утром госпожа Тэйе сказала, осмотрев меня, что я уже беременна, уже ношу в себе новую жизнь... Но сказать об этом теперь, когда так мало времени прошло со дня великого несчастья, лишившего фараона его второго сына, нельзя было, и я только смотрела в его прекрасные печальные глаза, только смотрела, мечтая о том, чтобы он сам догадался... Странные дела творились в последнее время во дворце, странно было видеть, как царица приблизила к себе Туту, который и мне оказывал слишком явные знаки внимания, как опускала глаза при виде фараона, как слушала подолгу странные песни карлика Раннабу. Она всё ещё была потрясена своим несчастьем, всё ещё не замечала никого вокруг, даже на своего мужа смотрела отчуждённо, едва ли не враждебно. Я от всего сердца жалела бедную госпожу, и мне было стыдно за мою радость, слишком явно светившуюся в моих глазах. И сегодня, когда господин пришёл ко мне, от смущения я не знала, куда девать глаза, как взглянуть на него, чтобы он не понял моей радости, и в то же время сердце моё хотело именно этого. Я подала ему вино, он поблагодарил меня кивком головы и выпил чашу до дна, потом отдал её мне и, отдавая, взял мою руку, слегка сжал запястье. Огромная нежность билась в моей груди, как волна, и, не в силах сдержать её, я приникла к его руке, прижалась к ней лицом... И опять оба мы не сказали ни слова, только потянулись друг к другу. Слова отца вспоминались мне — «сделай так, чтобы в твоих объятиях он находил успокоение от всех своих горестей и забот...» И мои руки стали как руки богини-хранительницы, кольцо которых не могла бы разомкнуть даже обрушившаяся на нас волна великой реки.

— Бенамут, — сказал мой возлюбленный господин, — скоро расстанемся, скоро я отправлюсь на войну с хатти. Не грусти, я вернусь скоро. Я рад, что принял решение и что ничто не помешало мне его выполнить. Хоремхеб отправился в путь час назад, тайно. Все думают, что он отправится только через три дня, но Раннабу посоветовал мне поступить так, и я с ним согласился.

— Неужели во дворце есть твои тайные враги, мой божественный господин?

— Боюсь, что так, Бенамут. Но на этот раз провести им меня не удастся. Через пять дней, когда Хоремхеб достигнет границы Ханаана, я объявлю о войне с хатти, и гонцы понесут к Хоремхебу приказ начать военные действия. Я выполню свой долг, Бенамут, выполню! Пусть Душратта будет спокоен хотя бы из-за того, что его брат и союзник Тутанхамон не оставил его в беде. У него самого во дворце неспокойно...

Он говорил со мною о важных делах, и никак не получалось выполнить совет отца, мне приходилось слушать, внимать. Я понимала — он должен был сказать об этом кому-то, кто не разбирался в тонкостях, кто мог оценить его дела одним лишь чувством.

— Я не умею хранить тайны, — сказал фараон, улыбаясь, — видно, совсем не умею, потому что вот говорю с тобой о том, чего никто не знает...

— Разве никто, мой божественный господин?

— Только её величество — Анхесенпаамон. Она знает, что я отправил Хоремхеба в путь. Она вошла в мои покои в то время, как я отдавал Джхутимесу папирус с начертанным на нём приказом Хоремхебу. Но ей не нужно говорить о соблюдении тайны.

Я улыбнулась, хотя мне было совсем невесело.

— Это хорошо, мой лучезарный господин.

— Что хорошо?

— Хорошо, что никто не знает этого. Тем меньше будет возможностей у предателя, если такой действительно есть во дворце. Хочу тебе признаться, божественный господин...

— В чём, владычица моей радости?

— В том, что не понимала важности тайн до тех пор, пока мои отец Хесира не сказал мне, что любовь иногда может быть более губительной, чем ненависть. Любящая женщина может по неосторожности выдать тайну, встревожившись за любимого, посоветоваться с кем-нибудь, как лучше избежать опасности. И тогда опасность уже нельзя будет предотвратить...

Фараон улыбнулся и погладил меня по руке, потом ласково коснулся моего подбородка.

— Вот мы ведём свои речи о тайном, Бенамут, и не спим во всём дворце только мы, да ещё телохранители и стража. Когда я направлялся к тебе, мне встретился Туту, он выходил из покоев царицы, и он сказал мне, что сегодня ночью тоже не собирается спать, попытается помочь мне разобраться с донесениями правителей областей по всяким мелким поводам, потому что днём никогда не хватает времени. Всё-таки мне бы хотелось их просмотреть, я сказал, чтобы Туту явился ко мне пораньше, разбудил меня ещё перед рассветом, потому что днём и у меня не хватает времени на мелкие дела, а ночью уже нет сил. Зачем я говорю с тобой о делах, Бенамут? Разве ты мой советник? Разве нужно тебе знать о том, что творится в пространстве между жезлом и плетью?

— Это твоё желание, мой божественный, мой возлюбленный господин. Я никогда не решилась бы спрашивать тебя...

От его улыбки всё радостнее становилось на сердце, всё ярче расцветала в нём чудесная сила Хатхор. Боги, боги, сколько ночей мечтала я об этих глазах? И вот они смотрели на меня, вот они затягивали меня вглубь своих чёрных сверкающих озёр, они лучились нежностью и добротой.

— Ты поистине удивительная женщина, Бенамут. Когда твоя голова лежит на моей груди, я могу забыть обо всём, когда ты вот так смотришь на меня, я рассказываю тебе обо всём, словно ты жрец, требующий поведать ему тайны сердца. И я ничего не могу поделать с собой, открываю тебе своё сердце так, как не могу это сделать ни перед одной женщиной. Ни перед одной! — Он подчеркнул это, мне и стыдно, и радостно было, что он произносит такие слова. — Ты, моя верная Бенамут, ты много знаешь обо мне, ведь ты всматривалась в меня ещё там, в мастерской своего отца... Что ты увидела в том мальчике Тутанхатоне?

— Доброту, ум и благородство, мой возлюбленный господин. И ещё — удивление...

— Почему — удивление?

— Глаза его высочества Тутанхатона смотрели так, будто удивлялись миру, мой божественный господин, удивлялись красоте его и грязи, возвышенности его и низости. И до сих пор они смотрят так...

— С тех пор я получил ответы на многие свои вопросы, моя дорогая Бенамут. Но ты права, есть ещё много вещей, которых я не понимаю. И, может быть, не пойму никогда! Почему существуют предатели, хотя они и знают, что за это понесут тяжкое наказание в Аменти? Почему существуют люди, которые не могут жить, не враждуя друг с другом, не пытаясь перешагнуть через того, кто идёт рядом и вот упал, споткнулся и ждёт помощи, чтобы пойти дальше? Почему люди бросаются на упавшего, как гиены на ослабевшего льва?

— Я не могу ответить на эти вопросы, божественный господин, — ответила я тихо, — не могу.

— А ты когда-нибудь думала об этом, Бенамут?

— Много думала, мой божественный господин. Думала, глядя на лица разных людей, изображённых моим отцом с таким искусством, что они кажутся живыми.

— Кстати, на днях мастерскую Хесира обещал посетить Туту. Он не был там ни разу, а его лицо заслуживает изображения в камне.

— Отец будет рад, если придётся выполнять работу для важного заказчика.

— Вот вернусь из похода, Бенамут, пусть изготовит моё изображение в военном шлеме.

Я была рада, что мне удалось развеять его печаль, отвлечь от тяжких мыслей. И снова подала ему чашу пальмового вина, которое было слаще мёда. Он сказал:

— Выпей после меня, Бенамут, коснись следа моих губ.

— Разве я смею?

— Я прошу тебя.

Я исполнила его желание, и мой возлюбленный господин улыбнулся. Потом взял меня за руку, привлёк к себе, усадил на колени. Я прижалась щекой к его драгоценному небти[147], так что крылья коршуна Нехебт слегка оцарапали мою кожу, и закрыла глаза, предаваясь моему солнечному счастью... Тихими ласками, нежными поцелуями осыпал меня молодой владыка Кемет, и блаженство земли, насыщаемой благодатными водами Хапи, испытывала любимица богов, недостойная Бенамут, которая страшилась своего нежданного счастья. Тогда, в ту первую ночь, я боялась ослепнуть от слишком яркого света солнца, разгоняющего ночную тьму. А теперь маленькое солнце билось во мне, и оно должно было порадовать моего возлюбленного господина, хотя бы немного утешить в его заботах и печалях. На его руке был перстень с изображением лунной барки на синем фоне, и другой, такой же, с его именем в царском картуше, носила я по его просьбе рядом с прощальным даром Кенна. Этот перстень с головой сокола, который он перед смертью отдал фараону в лагере близ Шарухена, я хотела сохранить в своём ларце, но его величество велел мне носить его вместе со своим. И я знала, что Кенна был благодарен нам обоим за эту горькую память...

— У тебя утомлённый вид, Бенамут, — сказал Тутанхамон, всматриваясь в моё лицо. — Может быть, ты нездорова? Скажи мне...

— Я здорова, мой божественный господин. Просто всю прошлую ночь мы проговорили с царевной Ташшур...

Мой господин улыбнулся, в глазах его блеснул лукавый огонёк.

— Это очень хорошо! С тобой она скорее научится говорить на языке Кемет. Надеюсь, она не испытывает недомоганий? Тэйе сказала мне, что она родит ребёнка очень скоро, может быть, через три дня.

— Это так, мой божественный господин. Ташшур и сама это чувствует.

— Надеюсь, это случится ещё до того, как я отправлюсь к моему войску. Повезу с собой радостную весть Душратте! Хорошо ли живётся Ташшур в моём дворце, Бенамут? Не жаловалась ли она тебе на что-либо? Женщины моего дома откровенны друг с другом...

— Нет, господин, Ташшур всем довольна и счастлива любовью твоего величества. Только одного она боится: как бы посланцы хатти не причинили вреда её ребёнку, боится злых глаз. Ведь Супиллулиума, говорит она, наверняка проклинает весь её род.

— Надо думать, и мой тоже, особенно теперь, когда... Пусть Ташшур не боится. Хатти уже не смогут причинить вреда ни ей, ни мне, ни нашему ребёнку. И никому на свете! Пусть мой учитель Мернепта прочтёт над ней заклинание, отгоняющее злых духов, чтобы её успокоить. Я скучаю без её танцев, они меня очень развлекали. А ты умеешь танцевать, Бенамут?

— Умею, господин мой. Но, конечно, не так искусно, как Ташшур. Я не сумею представить гиппопотама, хотя однажды ты назвал меня так в мастерской моего отца.

Тутанхамон рассмеялся от всего сердца, я была рада, что развеселила его.

— Ты и это помнишь? И до сих пор сердита на меня? Что ж, если не хочешь быть гиппопотамом, стань птицей бенну, искусной в танцах. Завтра у меня трудный день, а пока я желаю наслаждаться, как только возможно. — Он поцеловал меня, и я соскользнула с его колен, ответив на ласку моего возлюбленного господина золотому коршуну Нехебт на его небти. — Бенамут, владычица радости, воистину прекрасная, надеюсь, ты ускользаешь от меня только затем, чтобы вновь вернуться в мои объятия? Позови арфиста, пусть он сопровождает твой танец музыкой, укрась свои волосы вот этими белыми цветами, я буду смотреть на тебя, как на саму Хатхор. Нет, не уходи! Дай ещё раз поцеловать тебя...

Явился арфист, старый, сморщенный Меру. Казалось, что он не спал в эту ночь — так быстро пришёл он, так блестели его необыкновенно живые чёрные глаза. Он почтительно приветствовал фараона, который возлёг на роскошное ложе, и сел на циновку в углу, скрестив ноги и тихонько перебирая струны. Я любила танцевать, но никогда ещё не танцевала для моего божественного господина. И сегодня я хотела в танце поведать ему о своей любви, а может быть, и о своей тайной радости. Вот Меру коснулся струн, вот полились волшебные звуки, нежные, и в то же время печальные. Именно такая музыка годилась для ночи любви, именно такая музыка нужна была мне, чтобы вести рассказ о своей любви. И я заговорила — руками, плечами, талией, взглядом. Недолго длился мой рассказ; но божественный господин понял его, я увидела это, когда заглянула в его глаза. Он протянул ко мне руки, обнял меня, прижал к своей груди. И сказал, обращаясь к Меру:

— Теперь ты спой, Меру, спой то, что подсказывает тебе твоё сердце.

Старый арфист почтительно склонил голову, губы его сжались как бы в раздумье, потом он кивнул головой и запел. У него был слишком высокий для мужчины, но приятный голос, который не нарушал, а будто вплывал в благоухающую тишину покоя, где грусть и нежность сплетались, образуя чудесный узор любви. «Процветает он, этот добрый властитель, — пел Меру, — прекрасный конец настиг его. Одни поколения проходят, а другие продолжают существовать со времён предков. Боги, бывшие некогда, покоятся в своих пирамидах, благородные, славные люди тоже погребены в своих пирамидах. Они строили дома — не сохранилось даже места, где они стояли. Смотри, что случилось с ними! Я слышал слова Имхотепа и Джедефхора, слова, которые все повторяют, а что с их гробницами? Стены обрушились, не сохранилось даже места, где они стояли, словно никогда их не было. Никто ещё не приходил оттуда, чтобы рассказать, что там, чтобы поведать, чего им нужно и наши сердца успокоить, пока мы сами не достигли места, куда они удалились. А потому утешь своё сердце, пусть твоё сердце забудет о приготовлениях к твоему просветлению. Следуй желаниям сердца, пока ты существуешь, надуши свою голову миррой, облачись в лучшие ткани, умасти себя чудеснейшими благовониями из жертв богов, умножай своё богатство, не давай обессилеть сердцу, следуй своим желаниям и себе на благо. Совершай свои дела на земле по велению своего сердца, пока к тебе не придёт тот день оплакивания.

Утомлённое сердце не слышит ни криков, ни воплей, причитания никого не спасают от могилы. А потому празднуй прекрасный день, не изнуряй себя! Видишь, никто не взял с собой своего достояния, видишь: никто из ушедших не вернулся обратно...»[148]

Замерли, растаяли в воздухе покоя последние печальные звуки арфы, и наступила тишина. Боясь вздохнуть, я робко подняла голову и взглянула на моего господина, который, обнимая меня одной рукой, задумчиво смотрел куда-то вдаль печальными, застывшими в недвижности этой печали глазами. Движением руки он отпустил Меру, арфист удалился, неслышно ступая, не тревожа тишины. Тутанхамон провёл рукой по глазам, будто стряхивая усталость или отгоняя навязчивый образ, и повернулся ко мне уже другим — оживлённым, повеселевшим.

— Меру сделал своё дело, я поверил его песне и намерен следовать его советам. Так немного времени осталось у нас! В моих покоях, должно быть, уже дожидается Раннабу, которому я поручил испросить у звёзд волю богов по поводу войны с хатти. Боюсь, что больше двух часов поспать мне не удастся. Но я успею отдохнуть и выспаться в моих золотых носилках, пока воины будут нести меня к границам Ханаана. В детстве я мог вместе с Мернепта проводить целые ночи на крыше храма, наблюдая за звёздами, потом подолгу переписывать длинные скучные тексты и стрелять из лука, а теперь не могу... Почему, Бенамут?

— День фараона слишком тяжёл, мой божественный господин.

— Это я понял ещё двенадцатилетним мальчиком. Теперь привык, а пройдёт ещё лет десять — и мне будет казаться, что иначе жить просто невозможно. Когда рано восходишь на престол, к тридцати годам, должно быть, чувствуешь себя усталым.

— Ещё целых двенадцать лет ждать этой усталости, божественный господин.

— Верно! Где наш золотой лев хатти? Почему не смотрит на нас? Он до сих пор печален, ничем не удалось его развеселить? Теперь, конечно, ему радоваться нечему. Но он попал в плен ещё до войны... — Его величество щёлкнул по носу золотого льва, который стоял всегда возле нашего ложа, всегда смотрел на нас печальными золотыми глазами. — Ты, может быть, хочешь меня укусить? Может быть, хочешь помешать мне пойти на войну? Не бойся, не обижу ни священных львов, ни искусных мастеров. Так будешь ты кусаться или нет? Вот и хорошо, что не будешь. И царь, по приказу которого ты, должно быть, изготовлен, тоже не будет. Уже не успеет! Ты дала ему имя, Бенамут?

— У него три имени: Лев-Мечта, Лев-Печаль, Лев-Любовь. Первое — ибо, глядя на него, я мечтала о том, кто мне подарил его. Второе — ибо гляжу на него и печалюсь в разлуке с моим божественным господином. А третье — ибо с самой первой ночи глядит на нас своими золотыми глазами...

Мой возлюбленный господин рассмеялся и, взяв чашу с вином, отпил половину и отдал мне другую. Потом развязал пояс на моих бёдрах, отбросил в сторону моё лёгкое прозрачное одеяние, увлёк меня на ложе... Долго мы предавались любви, опьяняющей и радостной, как буйное цветение времени перет. И когда не было уже сил ласкать друг друга, когда мы опьянели от любви, он прошептал мне, лежащей бессильно и блаженно в его объятиях:

— Бенамут, я вернусь к тебе очень скоро, раньше, чем родится наш ребёнок. Ты ведь беременна? Возлюбленная услада моего сердца, я думал об этом, я этого хотел. Только поэтому пощажу тебя, не заласкаю до смерти, хотя нет сил оторваться от тебя! Где ты рождена, возлюбленная? Кем создана? Может быть, искусный скульптор Хесира высек тебя из волшебного камня, принесённого на землю богами, и богиня Хатхор вдохнула в тебя жизнь? Ты родишь сына, похожего на меня, я знаю это, Раннабу давно предсказал по звёздам, что...

Фараон вернулся поздно, слишком поздно, я сразу увидел, что он устал и счастлив. Я давно уже поджидал его в его покоях, сидел, разложив на полу свои папирусы, на которых были записаны изречения звёзд. Что-то смущало меня, что-то мешало мне назвать войну удачной или неудачной — звёзды склонялись к тому, что её не будет. Но как могло её не быть, если Тутанхамон принял твёрдое решение, если всё было готово к войне и сам он намеревался принять участие в военных действиях? Я надеялся, что фараон предпочтёт отослать меня, но он, совершив очистительные обряды, вознеся моления богам и освободившись с помощью слуг от своего наряда, лёг на своё ложе и приказал мне изложить ему всё, что касалось расположения звёзд. Я начал очень издалека, сделав это не без тайного умысла — я надеялся, что благодатный сон сомкнёт веки фараона и он просто не дослушает меня до конца. Мой коварный умысел оправдался, хотя и не совсем — фараон слушал меня рассеянно, думая о чём-то своём, и когда я сказал, что звёзды сомневаются в том, будет ли война, он не обратил на это внимания. Видя, что он очень устал, я собрал свои папирусы, почтительно поклонился и хотел уже испросить разрешения уйти, как вдруг Тутанхамон сказал мне:

— Раннабу, а что могут рассказать утренние звёзды?

— Утренние звёзды обычно коварны, твоё величество, — сказал я, — они как красавицы, блистающие, но жестокие.

— Но по ним тоже можно читать?

— Можно, твоё величество.

— Ты мне никогда не рассказывал об утренних звёздах. Расскажи мне сегодня, Раннабу, расскажи о жестоких красавицах. Мы отправимся с тобой на берег Хапи смотреть на утренние звёзды, там и начну день фараона. А потом... — Он вздохнул устало, но совсем не грустно. — Потом, Раннабу, отправлюсь в храм Пта, принесу жертву великому богу, побеседую с людьми, сведущими во всех делах Кемет, потом отправлю гонцов к Ашшурубалиту, Душратте и ханаанским правителям. Хоремхеб уже покинул Мен-Нофер, я приказал ему отбыть из столицы тайно. Хатти просчитались, как ни были они коварны. Ты доволен моими действиями?

— Твоё величество, ты поступаешь мудро.

— Мне не хочется сейчас говорить о делах, откровенно говоря, хочется только спать... Если бы я знал, что так долго пробуду у Бенамут, ни за что не стал бы назначать Туту эту встречу рано поутру. В самом деле, что мне до того, каков урожай огурцов и чеснока в семнадцатом степате земли Нехебт? Правители областей пишут смешные вещи, должно быть, от усердия. Правитель третьего степата земли Буто прислал длинное донесение касательно того, что рыжая корова верховного жреца храма Тота даёт в день столько-то кувшинов превосходного молока, а собственная корова правителя на столько-то меньше, поэтому нельзя ли этому степату выплатить некоторую часть налогов молоком от коровы верховного жреца? Вот что пишут фараону бездельники, боящиеся, как бы их не упрекнули в их главнейшем недостатке, вот до чего доводит служебное рвение! А правитель седьмой области земли Нехебт, который взялся пересчитать всех гусей в своих владениях?

Он засмеялся, и я засмеялся от души.

— Пусть тогда Туту сам и просматривает все эти донесения!

— Среди них может оказаться и что-то важное, Раннабу. Например, осуждение невинного. Или просьба снизить слишком высокий налог с областей, которые пострадали от неурожая.

— Это так, твоё величество, — согласился я.

— Так всегда поступал вечноживущий Эхнатон. Так всегда поступал мой дед, великий Аменхотеп III. И я делаю так, хотя это трудно. Зато никто не сможет сказать, что фараон Небхепрура Тутанхамон не вникает в дела своего государства.

— В твоём возрасте, божественный господин, — сказал я, — мало кто был бы способен справляться со своими обязанностями так, как это делаешь ты. У тебя находится время для всего, на всё есть твоё око и рука. Ты даже посещаешь мастерские ювелиров и художников, чего не делал до тебя ни один фараон...

Он улыбнулся и блаженно растянулся на своём ложе, украшенном золотыми головами львов.

— Пока ещё хватает сил, Раннабу, пока ещё хватает сил... А скажи, это правда, что Анхесенпаамон просила тебя приготовить для неё любовное зелье?

Я был в нерешительности, но он явно знал, о чём говорит, и я смущённо пробормотал:

— Да, твоё величество, но я отговорил её от этого намерения.

— Неужели сомневается в моей любви? Она сама рассказала мне об этом, обливаясь слезами, когда упрекнула меня в том, что я слишком часто покидаю её. Какой она мне показалась маленькой девочкой, несмышлёной и напуганной! Но, может быть, она всё-таки подмешала в моё вино любовное зелье, хотя и не твоё, Раннабу? У меня сегодня весь день кружится голова от любви, час назад меня сводила с ума Бенамут... Кстати, Раннабу, я желаю видеть твоё изображение, выполненное искусными руками Хесира. Ты понял меня? Завтра же отправишься в его мастерскую, заодно, быть может, возьмёшь с собой и Туту, который тоже выразил желание иметь свой портрет. Это царский приказ, Раннабу! — засмеялся он, заметив, что я собираюсь протестовать. — Не буду слушать никаких возражений, пустых слов о том, что боги не одарили тебя красотой и потому тебе не очень-то хочется видеть себя изображённым в камне. Мудрость — больший дар, чем красота...

— Твоё величество, — сказал я с деланной обидой, — тебе, одарённому красотой Хора, нетрудно рассуждать об этом. Пройдёт ещё десять, двадцать лет, и твоё лицо останется всё таким же прекрасным, только черты его станут резче. А я с детства был редкостно уродлив, и годы не прибавляют мне красоты.

— Зато они прибавляют тебе мудрость, Раннабу.

— Твоё величество зрит с лучезарной высоты своего величия и, конечно же, не может не заметить истины...

Мы снова рассмеялись, и я был доволен, что слышу его смех. Он редко был весёлым в последнее время, дела с хатти тревожили его, недавняя потеря младенца повергала в печаль.

— Как ты думаешь, Раннабу, кого родит мне Бенамут? — спросил фараон как будто небрежно, беря в руку маленький веер с ручкой из слоновой кости и лениво обмахиваясь им. — Она сказала мне, что беременна, и это радует меня куда больше, чем беременность митаннийской царевны...

— Бенамут должна родить тебе сына, — сказал я, — такие женщины рожают сыновей. Я уже слышал об этом от Тэйе, та не хотела говорить тебе...

— Почему же?

— Слишком мало времени прошло со дня смерти царственного младенца, она боялась опечалить тебя и царицу.

— И Бенамут не сказала прямо, я догадался об этом сам. А моя Анхесенпаамон ещё принесёт мне сына, когда я вернусь после победы над хатти, мы отправимся в святилище Имхотепа и великий целитель пошлёт нам долгожданный дар.

— Да будет так, твоё величество! — растроганно сказал я. — Моё сердце ликует, когда видит тебя в радости. Светлый Хор, солнце Кемет, всё будет по твоему слову. И я буду служить тебе, пока боги не призовут одного из нас...

— Я это знаю, Раннабу, — сказал он серьёзно, — я благодарю тебя за преданность, мой верный звездочёт. Ты, Мернепта, Эйе, Хоремхеб, Джхутимес — вы мои преданные слуги, вы мои верные друзья. И как мог Эйе подумать, что я не поверю ему, если он принесёт ко мне послание царя Хатти и откровенно расскажет о том, что Супиллулиума пытался его подкупить? Я не предаю друзей, Раннабу, не предаю верных слуг. И мне прискорбно, что...

Я насторожился.

— Эйе получил письмо от царя хатти?

— Да, вечером мне рассказал об этом Джхутимес. Это было благородно с его стороны, потому что он, обвинив, сразу оправдал своего врага, и я видел, как тяжело ему это далось. Эйе...

— Именно Эйе? — От волнения я позволил себе неслыханную дерзость — перебил фараона.

— Да, именно Эйе, но Джхутимес опасается, что во дворце есть кто-то ещё, кто служит хатти. Я устал от всего этого, Раннабу, мне всё равно, ибо даже если бы сам Эйе был подкуплен Супиллулиумой, он всё равно не смог бы выполнить свою задачу и помешать мне начать войну с хатти. Завтра на рассвете будут отправлены гонцы к союзным правителям, Хоремхеб будет ждать только моего приказа начать военные действия. Что ещё говорить? Всё уже решено. А Эйе... Эйе не стал бы вести такую коварную игру против меня, ведь он считает всех нас своими детьми, ведь он отец бога... Нет, нет, безумие! — Он сердито тряхнул головой. — Не будем больше говорить о каких-то неведомых предателях, Раннабу. Я хочу поспать хотя бы два часа, а когда появятся утренние звёзды, ты разбудишь меня... Оставайся здесь, я разрешаю тебе лицезреть священный сон фараона. Видишь, как я доверяю тебе? — рассмеялся Тутанхамон, но смех его звучал уже совсем слабо. Едва его голова коснулась роскошного изголовья, на котором бог Шу разлучал влюблённых Геба и Нут, а лев Вчера и лев Завтра вели мудрую безмолвную беседу с вечнотекущим временем, веки его сомкнулись, и он погрузился в сон. Я смотрел — на его полуоткрытых губах появилась лёгкая улыбка. Если бы я был толкователем снов, мне не нужно было бы расспрашивать поутру, что ему снилось, я мог видеть это по его лицу. От неожиданной нежности вдруг сжалось моё сердце, такое же, как у всех людей, не отмеченное моим страшным уродством. Сидя у ложа Тутанхамона, я смотрел на молодого властителя, я был подобен карлику Бэсу, охраняющему сон новорождённого младенца, и я улыбался непонятно почему, глядя на его спящее прекрасное лицо. Силы помыслов моих, силы моей души не хватало, чтобы угнаться за полётом этой царственной души, чтобы попытаться хотя бы понять, что даёт этому хрупкому красивому юноше силы править Кемет, что дало ему силы заставить бушующую реку вернуться в свои берега. Впервые за много лет я обратился к богу весны Телепину. «О Телепин, — молился я, — снизойди к этому юноше, подобному тебе красотой, укрепи его тело, дай силы его душе, отврати от него врагов, исполни его желания, которые так скромны по сравнению с тем, что он сделал!» Но молитва не успокоила меня, а напротив, вдруг возбудила в моей груди тревожное чувство. Звёзды? Не только звёзды. Мне показалось странным, что Эйе, который вполне мог рассчитывать на доверие фараона, не явился к нему с посланием царя хатти. Эйе слишком много лет стоял у подножия трона и хорошо знал, что власть любого чати, даже если он воистину око, слух и к тому же рука царя, всё же несравнима с властью фараона, одним словом повергающего толпы к своим ногам, повелевающего миром и войной, спокойствием и тревогой в сердцах подданных. Не захотелось ли ему, царедворцу, самому попробовать власти на вкус, а не только обонять сладостный аромат её фимиама? И то, что в дело вмешалась старая кормилица Тэйе, могло обмануть юного фараона, но не меня. Я хорошо знал, что жена никогда не пойдёт против мужа, а если уж любит его, испробует любое средство ради его спасения. Эйе легко, ведь он знал, что, несмотря на некоторое охлаждение, путь от сердца царицы к сердцу Тутанхамона короток. Что-то во всём этом казалось мне странным, и, должно быть, это и тревожило меня. Но даже Эйе не захотел предать фараона и сам попал в хитро расставленную кем-то ловушку, во дворце явно есть кто-то, кто следит за всеми действиями молодого царя, и глаза его — глаза хатти. Тутанхамон должен быть осторожен, очень осторожен. Он опьянён своей победой над царедворцами и над самим чати, почитает эту победу важнейшей из всех, он молод и доверчив и не знает, на что порой бывают способны правители Сати. Алмазная пыль, невидимая глазу, укус маленькой ядовитой змеи, не говоря уже о тайном колдовстве и магии — они все пускают в ход, если ощущают опасность, и если фараон не сознает этого, глаза карлика Раннабу открыты, слух его насторожен, руки его держат наготове узкий и острый кинжал. Нужно, чтобы Тутанхамон взял меня с собой, когда отправится к войску, обязательно нужно! В пути может быть засада, да и любой вред фараону нанести легче, когда вокруг него только воины и телохранители, искусные в своём деле, но не способные предугадать тайной хитрости врага. И я снова обратился к Телепину: «О великий Телепин, снизойди и стань защитой...» Так я сидел, слегка покачиваясь, так молился я до тех пор, пока не увидел на небе бледный призрак утренней звезды. И вспомнив, что обещал разбудить фараона, я осмелился потревожить священный сон живого бога, тихо позвал его: «Твоё величество...» Он не проснулся, и тогда я, подойдя совсем близко, позвал громче: «Твоё величество!» На меня хлынул блестящий поток света, которым сияли его прекрасные чёрные глаза, моё сердце тёплым солнечным лучом и благодатным ливнем согрела улыбка, вспыхнувшая на его устах. Он приподнялся со своего ложа, на его лице не было и тени сна.

— Твоё величество, — сказал я, — на небе уже появились первые утренние звёзды. Прикажешь позвать слуг, чтобы облачить тебя в царские одежды?

— Не нужно, Раннабу. Поступимся обычаями, ты поможешь мне одеться, станешь для меня на сегодня и хранителем сандалий, и хранителем ожерелий... Сколько ещё времени до восхода солнца?

— Примерно час, твоё величество.

— Боги простят меня, если все положенные молитвы я вознесу, когда вернусь во дворец, — сказал Тутанхамон с улыбкой, — это я позволяю себе нечасто.

— Боги это знают, твоё величество.

Впервые в жизни исполнял я обязанности царского слуги и вызвал улыбку фараона своей нерасторопностью, застёгивая его золотой пояс и надевая сандалии из позолоченной кожи. Тутанхамон пожелал надеть золотую диадему с украшениями из сердолика, с подвесками в виде диска, обрамленного цветами, к каждому из которых был прикреплён золотой урей. Кажется, эту диадему я видел на нём только один раз, в день погребения Хефер-нефру-атона, и это отчего-то было мне неприятно, но противиться желанию фараона я не мог. Вопреки обыкновению, Тутанхамон на этот раз не взял с собой позолоченной трости и повелел мне не пристёгивать к его поясу кинжал, а также не захотел тратить время на умащение кожи драгоценными бальзамами и, зачерпнув из сосуда с благовониями, лишь несколько раз провёл кончиками пальцев вдоль висков. По его желанию я надел на его предплечья, запястья и щиколотки изящные золотые браслеты с инкрустацией из тёмно-красного камня, и на этом мой труд был закончен. Тяжело вздохнув, я признался фараону, что никогда в жизни не исполнял более трудного поручения и так изнемог, что мои руки стали подобны измочаленным стеблям папируса.

— Теперь я знаю, чего ты боишься, Раннабу, — засмеялся Тутанхамон, — если ты прогневаешь меня, сделаю тебя хранителем моих одежд.

Мы покинули дворец в тихий предрассветный час, когда ничто ещё не предвещало восхождения на небосклон золотого светила. Фараон сделал знак телохранителям, двинувшимся следом за ним: «Не нужно!» Мне стало не по себе, но, ощупав лезвие спрятанного за поясом кинжала, я успокоился. Ведь никто во дворце не знает, что фараон покинул свои покои и сошёл на берег Хапи, и неведомый предатель спокойно спит, в снах своих предвкушая щедрую награду царя хатти. И всё же я не буду спокоен до тех пор, пока фараон не прибудет в лагерь Хоремхеба. Стрелу войны, пущенную царской рукой, уже не остановит никакая сила. Через час отправятся в дорогу гонцы, и тогда... Но никогда ещё меня так не тревожили звёзды, склоняющиеся над землёй.

Каменные ступени лестницы, ведущей к берегу Хапи, казались влажными, они влажно блестели в сером предрассветном сумраке. Берег Хапи, заросший тростником, поманил к себе неожиданно тёплым молочно-белым облаком тумана. Туман! Явление его казалось необыкновенным, сродни нисхождению на землю вод небесного Хапи. Фараон удивлённо посмотрел на меня.

— Какой туман, Раннабу! Я никогда ещё не видел такого чуда... Похоже на облако курений, правда? И страшно коснуться его...

Мы спустились на несколько ступеней вниз. Туман ли приближался к нам, или мы приближались к туману, но он был уже так близко, что в него можно было погрузить руки. Браслеты на запястьях фараона неожиданно блеснули золотом, мы недоумённо обратили взоры к небесам — может быть, уже взошло солнце? Но на небе были видны только бледные тени умирающих звёзд, и я сказал, обращаясь к фараону, сказал совсем тихо, ибо присутствие утренних звёзд и тумана не позволяло тревожить их:

— Твоё величество, вот они, бледные тени сверкающих ночных светил, жестокие красавицы, которые манят влюблённых и обманывают их. Видишь, как много их на небе, как трудно солнечному лучу пробиться сквозь них? Они расплываются перед глазами, но эта ускользающая красота подобна топи болот, манящей к себе сочной зеленью и чудесными цветами.

— Неужели солнце не может разметать их своими лучами, как когда-то поступил вечноживущий Эхнатон с призраками мешавших ему богов? — задумчиво сказал фараон, и по его тону я понял, что он не ждал ответа. Неожиданный туман и на него нагонял тоску, и оба мы почувствовали вдруг, как серой змеёй обвивается она вокруг сердца. — Раннабу, что сулят мне эти звёзды? — тихо спросил Тутанхамон, не глядя на меня. Он вдруг закрыл глаза, крепко зажмурил их, потом вновь раскрыл широко, как будто перед ним проплыло какое-то видение. Я с тревогой посмотрел на него — может быть, нездоров?

— Твоё величество, может быть, лучше вернёмся во дворец? Ты очень бледен...

— Нет-нет, Раннабу, всё хорошо. Просто почувствовал слабость, наверное, туман тревожит меня... Но что ты скажешь о звёздах?

— Они тревожные, твоё величество. Лучше вернёмся во дворец! Я прошу тебя, твоё величество, очень прошу: будь осторожен! Враги ещё не побеждены, тайный предатель не найден. Я буду спокоен только тогда, когда ты окажешься в лагере Хоремхеба.

— Перестань говорить о печальных вещах, Раннабу. Дай мне полюбоваться последними звёздами! Что с тобой случилось сегодня? Ты напоминаешь мне старую кормилицу, которая вздрагивает от каждого порыва ветра и шороха тростниковой занавески!

Я принуждён был замолчать.

Мы стояли на той невидимой грани, которая отделяла реальный мир от зыбкого, призрачного мира тумана. Оттуда веяло теплом, и солнце было где-то здесь, за волнами тумана. Небо на востоке уже порозовело, но розовая краска вдруг показалась мне зловещей, как кровь, растворенная в воде. Сквозь призраки последних умирающих звёзд уже можно было увидеть образ первого солнечного луча, тонкий и острый, как стрела, изготовленная самым искусным мастером. Тутанхамон опустился на ступени лестницы, по его знаку я расположился у его ног, на несколько ступеней ниже. Мы оба смотрели уже не на обманчивые звёзды, а на краешек солнечного луча, который искал путь к нам сквозь эти звёзды и туман. Я украдкой взглянул на фараона, лицо его было задумчиво и печально. Из-за тумана не было видно другого берега реки, не было видно и дворца, человек мог ощутить себя совсем потерянным в крошечном мире, который колыхался и расплывался, скрадывая очертания вещей, очертания человеческой фигуры в двух шагах. Оба мы знали, что скоро, очень скоро туман рассеется и солнечные лучи зажгут на поверхности воды целые снопы света, блистающего всеми переливами драгоценных камней. Этого оставалось ждать совсем недолго, но сердце моё вдруг забилось так, что я в испуге приложил к нему ладонь. «Какая тоска, о боги, какая тоска!» — подумал я, и эта мысль отозвалась эхом в устах фараона. Его недавнее оживление исчезло без следа, тонкие руки беспомощно лежали на коленях, и я ощутил вдруг всё его громадное одиночество, одиночество совсем ещё молодого человека в мире грозных сил и грозных богов. Сейчас, перед свершением ещё одного решительного шага, который должен был укрепить его славу и раз и навсегда вернуть Кемет могущество единой мощной державы, он всматривался в лицо таинственного тумана, разделяя своё одиночество только с уродцем, обделённым судьбой, единственным, кому позволено было видеть священный сон владыки и его теперешнюю слабость. Впереди был длинный день, полный забот, и начаться он должен был с донесений глупых правителей областей, считавших фараона заинтересованным в количестве молока у рыжей коровы верховного жреца бога Тота или в урожае огурцов в третьем степате земли Буто. Ни одна звезда не могла предсказать ему количества великих и никчёмных дел, которыми он принуждён был заниматься, и ни одна звезда не могла разомкнуть кольца одиночества, которое — это я вдруг ясно понял — всё теснее сжималось вокруг него. Он, за шесть лет своего царствования сумевший поднять из праха поруганные святилища древних богов, окружённый любовью народа, жрецов и воинов, любимец женщин и верный друг, не умевший предавать, был вовлечён в гибельный круг великой власти фараонов в тот день, когда свершился его поспешный обряд бракосочетания с третьей дочерью Эхнатона, когда жрец Мернепта впервые приветствовал его как фараона, когда впервые у ног двенадцатилетнего мальчика с добрыми и удивлёнными глазами распростёрлись высшие сановники государства. Он, который едва ли мог мечтать о троне, стал владыкой Кемет, изнывающей в кольце внешних врагов, раздираемой междоусобицами, лишённой своих древних богов. Он взлетел вверх, высоко-высоко, к самому солнцу, на ещё не окрепших крыльях, и небесные светила вовлекли его в свой неумолимый круговорот, который мог завершиться только их угасанием или гибелью золотого сокола. Он задыхался от ветра, слишком сильно бьющего в грудь, и был слишком молод, чтобы понять истинное значение того, что он делал. Впервые дозволив себе разомкнуть уста, я тихо сказал:

— Твоё величество, божественный Тутанхамон, всё, что ты делаешь, уже сияет на небе среди бессмертных звёзд, всё уже занесено в свитки вечности, и даже если ты ничего больше не совершишь, этого будет достаточно, чтобы стать звездой в кругу бессмертных светил.

Он только улыбнулся мне в ответ, ласково и грустно. Где-то плеснула рыба, должно быть, показалась на поверхности реки и опять ушла в глубину, в своё сумрачное подводное царство. Тутанхамон поднялся, я встал тоже, и он положил руку мне на голову, которая приходилась чуть выше его пояса. Красавец и безобразный калека, мы стояли рядом, и у наших ног пенилось и клубилось колдовство тумана, сквозь который едва-едва просвечивала золотая пыль. Я посмотрел на Тутанхамона, он снова улыбнулся, его тонкие пальцы чуть-чуть взъерошили волосы на моей голове.

— Я спущусь к воде, Раннабу, поброжу немного по берегу Хапи. Иди во дворец, сделай приписку к моему посланию царю Митанни о том, что его внучка, царевна Ташшур, скоро порадует нас разрешением от бремени. Напиши ещё, что я желаю ему успеха в его борьбе с царедворцами, которую я уже выиграл. Если придёт Мернепта будить меня, убеди его в том, что меня не похитили и что я не проспал восхода солнца в объятиях красавицы. Сегодня у меня трудный день...

— Твоё величество, пойдём вместе во дворец!

— Что ты сегодня так тревожишься, мой звездочёт? Может быть, звёзды сказали тебе, что мне грозит опасность со стороны какого-нибудь крокодила, который нарочно для этого восемнадцать лет жил на дне Хапи? Никакие подводные чудовища уже не страшны тому, кто выдержал борьбу с самыми мудрыми, самыми преданными, самыми хитрыми советниками! Обещаю тебе, что не буду сидеть на берегу, задумчиво опустив ноги в воду, и не позволю крокодилу утащить меня на дно. Иди и исполняй приказ, а я скоро вернусь и прикажу гонцам отправиться в путь. Кстати, проверь, хорошо ли они снабжены всем необходимым для дальнего пути.

— Всё сделаю, твоё величество, только позволь мне позвать сюда телохранителей.

— Да что с тобой такое, Раннабу? Крокодилы, рыбы, змеи — что ещё? Птицы в небе? Или ты думаешь, что только твоё священное присутствие охраняет меня от любой опасности? Хорошо, позови телохранителей, если это успокоит твоё вечно волнующееся за меня сердце. Иди же, Раннабу. Солнце всё не может взойти, может быть, ждёт, когда фараон сделает к нему первый шаг?

Он тихо рассмеялся и шутливо подтолкнул меня в спину. Я поклонился, и Тутанхамон начал спускаться вниз, а я стал торопливо подниматься, боясь поскользнуться на влажных ступенях. Поднявшись немного вверх, я обернулся и увидел, что фараон помедлил некоторое время, прежде чем сделать последний шаг и оказаться в белом клубящемся облаке. Краешек солнечной ладьи уже показался на горизонте, и теперь владычество тумана казалось призрачным, обречённым на гибель. Тутанхамон вошёл в туман, и белые волны сомкнулись за его спиной.

Со всей быстротой, на какую только были способны мои короткие ноги, бежал я вверх по лестнице, торопясь исполнить не столько приказание фараона, сколько настойчивый приказ собственного сердца — позвать телохранителей, чтобы они следовали за фараоном, хотя бы и на некотором расстоянии. Скорей, скорей! Вот я уже наверху лестницы, и я могу быть спокоен, ибо никто не проходил мимо меня, и могу отдышаться, замедлить шаг, смирить своё слишком сильно бьющееся сердце. Вот подхожу я к высокой резной двери, вот открываю её с трудом, ибо она слишком тяжела, вот размыкаю уста, чтобы приказать телохранителям идти за фараоном, а самому отправиться выполнять поручение его величества, Гонцы уже ждут, они давно готовы отправиться в путь и ожидают только приказа фараона, и когда стрела будет пущена, никто уже не вернёт её обратно. Я обернулся и увидел, что туман понемногу рассеивается, вот-вот увижу фараона, но никого не увидел, должно быть, у самой воды туман был ещё густым и плотным. И вдруг до моего слуха донёсся слабый шум и вслед за этим тихий вскрик, от которого холодный ужас пополз по всему моему телу, ослабели колени, закружилась голова... Не помня себя, я бросился вниз, туда, где ещё клубились остатки тумана. Я услышал глухой стон, и бешеный стук сердца едва не помешал мне преодолеть несколько оставшихся ступеней. Теперь я уже знал, что увижу...

Тутанхамон лежал на прибрежном леске, странно согнувшись, обхватив голову руками. Он делал слабые попытки опереться на локти и встать, но, чуть оторвав голову от земли, вновь опускал её с глухим стоном. У меня не было ни времени, ни сил размышлять над тем, что произошло здесь, на берегу, во время моего отсутствия, — я бросился к юноше, перевернул его на спину, на меня глянули измученные, страдающие глаза.

— Помоги мне, Раннабу, — прошептал он, — помоги мне...

Карлики нередко бывают очень сильны, я тоже был силён от природы, к тому же отчаяние ещё укрепило мои мускулы, и я сумел поднять фараона и помочь ему встать на ноги. Обхватив его за талию, подставив свои крепкие плечи, я повёл, почти потащил его к лестнице. Он дышал тяжело и прерывисто, я понимал, что вот-вот он потеряет сознание, и я, надрываясь, тащил его вверх по каменной лестнице ко дворцу, где первый же стражник, увидев нас, немедленно бросился бы на помощь. Но первым увидел нас не стражник, а старый жрец Мернепта, который появился на вершине лестницы и бросился к нам, издав короткий горестный возглас. Он подоспел как раз вовремя, чтобы подхватить на руки потерявшего сознание юношу и понести его наверх, прижимая к груди, как ребёнка. Я слышал, как он шептал: «Мальчик мой... мальчик...», и глаза мои наполнились слезами. В этот миг взошло солнце и зажгло алым огнём драгоценные камни на браслетах Тутанхамона, и совсем неживой, почти прозрачной показалась бессильно свесившаяся рука, охваченная этим огнём. В ужасе бросились к нам стражники, слуги, раздались испуганные крики, возгласы, поднялся шум, от которого, казалось, должен был рухнуть дворец. Кто-то бросился за придворными врачевателями, кто-то стал зажигать курения перед статуями богов, но большинство людей металось без толку, охваченные паникой и безумным отчаянием. Мернепта внёс фараона в его покои и опустил на ложе, и тогда только он обернулся и посмотрел на меня с таким отчаянием, что я не смог выдержать взгляда старого жреца. Тысячу раз я проклял себя за то, что оставил фараона, что позволил ему спуститься одному к берегу Хапи, что не сделал телохранителям тайного знака следовать за нами, когда мы только вышли из дворца. Но теперь всё это не значило ровным счётом ничего, всего этого просто не существовало ни для кого, кроме несчастного карлика Раннабу, принуждённого оставаться наедине с его отчаянием. Ещё там, на берегу, я увидел окровавленный камень, обыкновенный камень, которым и был нанесён удар по голове, страшный удар, рассёкший кожу и причинивший неизвестные тяжкие повреждения, предательский удар, удар со спины... Кто нанёс его? Где скрывался человек, улучивший тот миг, когда фараон остался один?

Старый жрец опустился на колени, приложил руку к груди Тутанхамона, потом снял с его шеи многоцветный воротник-ожерелье, чтобы облегчить дыхание, велел принести холодной воды, мягкого белого полотна, трав, останавливающих кровотечение. Пока исполняли это приказание, кто-то успел доложить о случившемся царице, она прибежала из своих покоев и бросилась к ложу фараона. «Что с тобой? Что сделали с тобой, любимый?» Старая кормилица Тэйе, вбежавшая следом за ней, обхватила её за плечи, прижала к своей груди, увела, почти оттащила от ложа Тутанхамона. Кто-то тронул меня за плечо, я обернулся и увидел царевича Джхутимеса. «Раннабу, что случилось? Что с фараоном?» Что я мог ответить? Я услышал голос Эйе, глухой, странный голос, в нём звучали тревога и боль, я поднял глаза и увидел его лицо, смертельно бледное, лицо постаревшего отца...

Мернепта никого не замечал. Стоя на коленях у ложа, он одной рукой сжимал запястье Тутанхамона, а другой гладил его по щеке, как захворавшего ребёнка. «Мальчик мой, мальчик!» Я стоял рядом, я слышал его горестный шёпот, я видел смертельно бледное лицо фараона, я вонзил ногти в свою грудь, чтобы облегчить боль, рвущую её изнутри. Вот донеслись до меня звуки молитв и заклинаний, вот послышался жалобный женский крик, вот закричал кто-то, обращаясь к небесам: «Боги, боги!» Ни призыва, ни мольбы не было в этом крике, одна только бесконечная ярость, и с уст моих сорвался древний вопль моего народа, вопль затерянных в бесконечных степях племён, обращённый ко всем богам и к тому, кто допустил злодейство: «Ай-я! Ай-я!» Но не только мои кулаки сжимались в бессильном гневе и не только мой крик источал скорбь и гнев, их было много, и царь хатти должен был услышать и содрогнуться за двойными стенами своей проклятой Хаттусы. Я вдруг почувствовал, что мои руки влажны, и, взглянув на них, содрогнулся, хотя увидел то, что должен был увидеть: на моих ладонях и пальцах, даже на моих браслетах была кровь, царственная кровь Тутанхамона....

Он жил ещё долго, мой мальчик, мучительно долго — целый день и целую ночь. Жестокий удар, нанесённый обыкновенным камнем, был так силён, что ничто уже не могло вернуть несчастного юношу к жизни, даже вмешательство богов, к которым возносили молитвы жрецы и народ во всех святилищах Мен-Нофера и окрестных поселений, до которых долетела уже горькая весть.

Тутанхамон, мой мальчик, при рождении которого я читал заклинания, мальчик, чья любовь была единственной отрадой моего Ба и моей одинокой старости, умирал у меня на глазах, умирал в кольце зажжённых светильников, в облаках благовонных курений, умирал совсем молодым, прекрасным и полным здоровья и силы. Несколько раз он открывал глаза, несколько раз приоткрывал губы, словно собирался заговорить, и тогда я наклонялся к нему и спрашивал: «Скажи, кто был с тобой? Кто ударил тебя, мой возлюбленный, мой божественный фараон, мой мальчик, солнце моего сердца? Скажи, кто?» Но он не мог ответить, и только глаза его выражали безмерное страдание, которое он переносил как воин, без единого стона. Я спрашивал: «Скажи, кто это? Эйе? Маи? Раннабу? Туту? Маху? Закрой глаза, если услышишь имя злодея, дай мне знать, кто разбил моё сердце на тысячи мелких осколков!» Но он ни разу не закрыл глаз, хотя от слабости с трудом держал их открытыми, крепился изо всех сил, чтобы невольной слабостью не обречь на смерть невинного. Несколько раз он терял сознание и уже был похож на того, кто отправляется в путешествие к вратам Аменти. Жизнь угасала в нём, как угасает на небосклоне призрачная утренняя звезда, уходила медленно, но беспощадно, уносила с собой зрение, слух, осязание, час за часом отнимала частицу дыхания, и последние несколько часов он уже не открывал глаз, только дышал тяжело и прерывисто, и вот дыхание стало затихать и наконец замерло, и в груди остановилось благородное сердце, чистое и доброе сердце великого фараона, молодого и прекрасного, как солнце, свет которого отныне должен был освещать лишь его Дом Вечности. Страшно, отчаянно закричала царица Анхесенпаамон, и дворец наполнился воплями и рыданиями, которые выплеснулись за его пределы и потекли по улицам Мен-Нофера, зажигая огни в домах, будя спящих горожан. И не было в ту ночь дома, в котором не оплакивали бы безвременную кончину божественного фараона, любимца Кемет, бывшего для своих подданных сладостным дыханием северного ветра и тёплым солнечным лучом. А наши лица поистине окаменели от горя и казались менее живыми, чем навеки застывшее прекрасное лицо молодого властителя, который уже смотрел на нас откуда-то издалека, оттуда, где никто не мог очутиться раньше положенного богами срока. Жрецы, окружившие ложе умершего владыки, монотонно читали главы из «Книги Мёртвых»[149], и светильники горели ровным светом, разрушая ночную мглу, но бессильные развеять мрак смерти. Мой взгляд случайно упал на один из светильников, и я содрогнулся — две крошечные раскрашенные фигурки фараона и царицы, заключённые в слое полупрозрачного алебастра, протягивали друг к другу руки и улыбались, более живые, чем все мы. И тогда я погасил светильник, и образы юных властителей Кемет исчезли.

С наступлением вечера золотая погребальная ладья, на которой покоилось тело фараона, отплыла на западный берег Хапи, в Город Мёртвых. Волны великой реки несли множество цветов, которыми жители Кемет в последний раз выражали свою любовь к фараону, и в волнах отражался свет больших и маленьких факелов, превращая Хапи в поток сплошного света. Эйе, Джхутимес и я находились на палубе погребального судна, ибо нам предстояло перенести погребальное ложе через порог заупокойного храма, где семьдесят дней должны были готовить фараона к путешествию в Страну Запада. В последний раз могли мы видеть его лицо, такое прекрасное и в смерти, ставшее совсем юным, ибо исчезла с него печать взрослой усталости и тяжких ежедневных забот. Его величество покоился на золотом ложе в полном церемониальном облачении, окружённый букетами и венками. Один из них — я видел это собственными глазами — был сплетен руками безмерно скорбящей Бенамут, другой — руками бедной митаннийской царевны. «Мальчик мой, возлюбленный сын мой, — шептал я ему, — прости меня, недостойного, того, кто не уберёг тебя, кто не призвал на себя твою гибель, кто не принял на себя удара, отнявшего солнце у Кемет! Прости меня, дряхлого старика, провожающего тебя к Месту Правды, того, кто должен был опередить тебя на много лет. Прости...» И я смотрел, смотрел на его черты, которые вскоре должны были навек скрыться под золотой маской, стать ликом воссоединившегося с Осирисом, ликом бессмертного божества. И, поправляя на груди его ожерелье, касаясь украшений на диадеме, я ощущал безжизненность его тела, воистину прекрасного сосуда прекрасного сердца. Мне хотелось в последний раз приласкать его, в последний раз выразить свою бесконечную любовь к нему, и я смотрел, всё ли сделали для моего мальчика жрецы, обряжавшие его, не забыли ли они что-либо из того, что любил он при жизни? Вот золотая диадема с украшениями из сердолика, вот ожерелье из золотых и тёмно-синих фаянсовых бус, вот перстень с печаткой, на которой изображена лунная барка — точно такой же подарил он нежной и прекрасной Бенамут, дочери скульптора Хесира, с которой провёл свою последнюю ночь. Вот кинжал из золота особой закалки, вложенный в роскошные ножны с изображёнными на них сценами охоты, которую он так любил и на которой бывал так удачлив.. Вот браслет из слоновой кости, на котором животные пустыни, как живые, глядят друг на друга и на охотника, готового поразить их копьём, — этот браслет надела на ручку маленького царевича вечноживущая Нефр-эт, и теперь он сопровождает его в загробное царство. Вот ещё один браслет из маленьких скарабеев, с узором из цветов — он был поднесён его величеству царевичем Джхутимесом в день празднования нового года... Нет, ничего не было забыто преданными и любящими сердцами, обряжавшими своего господина для путешествия к вратам Аменти! Я смотрел на прекрасное лицо юноши, похищенного смертью, с которого уже исчезли следы последнего земного страдания. Вот маленький шрам на щеке, возле левого уха — его оставил наконечник боевой палки, это было во время военных занятий... Вот едва заметный след хананеянской стрелы на руке, чуть пониже локтя. Вот длинные ресницы, поражавшие своей красотой, придававшие такую выразительность взгляду молодого фараона. Они опущены и не трепещут, и под ними — неподвижный взгляд, неподвижное чёрное озеро... Рука моя, дрогнув, коснулась губ Тутанхамона, единственного, что ещё казалось живым на застывшем лице. И мне не верилось, что никогда, никогда больше не увижу я его улыбки, так часто обращённой ко мне, что губы эти навсегда останутся сомкнутыми, строгими и прекрасными. Встретимся ли мы там, на полях Налу, и смогу ли я и в загробном мире быть верным слугой моего возлюбленного фараона, я, недостойный жрец Мернепта, посмевший смотреть на солнце после того, как погасло солнце Кемет?..

Вот и свершилось то, чего не должно было свершиться, вот затворились тяжёлые ворота заупокойного храма, и я расстался с моим мальчиком, моим возлюбленным сыном, свидеться с которым мог теперь лишь в царстве Осириса. Страшный вопль народа потряс стены храма, когда в последний раз блеснуло золотое шитьё ложа, когда жрецы с закрытыми лицами приготовились замкнуть тяжёлые ворота. И вопль этот сопровождал обратный путь золотой ладьи, хотя на ней не было уже фараона. Военачальник Джхутимес, принадлежащий к царской семье, и мы, два жреца, связанные с ней узами не менее священными, чем кровные, стояли возле опустевшего царского шатра, не глядя друг на друга, не размыкая уст. В полном молчании достигли мы дворца, в полном молчании совершили все полагающиеся обряды, и когда удалились к себе, каждый из нас долго ещё мог слышать крики и рыдания людей, оплакивающих своего фараона. Я знал, что не смогу заснуть, я знал, что должен обратиться к звёздам. Приказав подать носилки, я велел отправляться к храму Пта, с крыши которого обычно вёл свои наблюдения. Когда я садился в носилки, какая-то маленькая уродливая фигурка вынырнула из темноты, и я узнал карлика Раннабу. Жестом я пригласил его сесть рядом со мной, и он так же молча поблагодарил меня кивком головы. Мы проделали путь до храма в полном молчании и молчали, поднимаясь на крышу храма, над которой распростёрлось во всей своей красоте и бесконечности звёздное небо. Долго стояли мы, глядя на беспощадные звёзды, которые не могли ни назвать нам имя убийцы, ни вернуть нас в то время, когда ещё можно было стоять вот так на крыше храма, ощущая близость молодого фараона, когда можно было видеть живой взгляд его блестящих глаз и ощущать живое тепло его руки. Потом Раннабу тихо сказал:

— Царица Анхесенпаамон запёрлась в своих покоях и никого не хочет видеть, только глядит, не отрываясь, на алебастровый светильник, который не разрешает погасить. Глаза её безумны, она онемела от горя. Что теперь ожидает её? Кого бы она ни выбрала себе в мужья, второго такого повелителя у нас не будет. Она ещё не думает об этом, но завтра уже придётся подумать. И мне кажется, я знаю имя будущего фараона...

— Мне всё равно, кто теперь будет фараоном. Для меня великая река превратилась в высохшее русло, и я увидел обращённый к нам лик чудовищ Аменти. Я уже стар, Раннабу, и, к счастью, мне недолго осталось жить. А ты можешь воспользоваться случаем и покинуть дворец.

Раннабу тяжело вздохнул и развёл руками.

— Куда же я пойду? Моя родина далеко, и на ней никто не ждёт меня, встретят лишь позор и унижения. Я подумал когда-то, что останусь с фараоном до конца, и я не покину его и в смерти, ибо он одарил меня бесценным сокровищем — любовью и доверием. И у меня никогда не будет другого такого господина...

— Сохрани свою одежду, Раннабу, на которой осталась кровь фараона, и отдай её мне. Я очень прошу тебя...

— Я сделаю это, Мернепта.

Вдали послышался женский плач, к нему присоединились другие голоса, мужские и женские, и мы поняли, что в каком-то доме неподалёку тоже произошло несчастье, угасла чья-то жизнь. Вдруг мне отчего-то вспомнились давние слова Раннабу о том, что человеческая память лучше сохраняет имена разрушителей, чем тех, кто поднимает из праха поверженные руины. «Пройдёт время, — подумал я, — и Кемет забудет имя того, кого так любила и так горько оплакивала, а сохранит память о смельчаке Эхнатоне, разрушившем святилища неугодных ему богов. Кто бы ни вступил на престол Кемет, ему осталось сделать совсем немного, ибо всё уже сделал юноша Тутанхамон». И так горько стало от этой мысли, что слёзы увлажнили мои давно уже потускневшие глаза.

— Кто-то не хотел, чтобы началась война с хатти, — тихо сказал Раннабу, — кто-то всеми силами пытался помешать фараону двинуть войска к границам Ханаана и прийти на выручку царю Митанни. Кто-то рассчитывал, что молодой фараон не устоит, что его легко будет заставить переменить своё решение, кто-то пытался перехватывать гонцов и действовать через близких фараону людей, ибо он постоянно слышал о нежелательности и невыгодности войны с Супиллулиумой. Ничто не помогло, и враг прибег к последнему средству; улучив миг, использовав то, что было под рукой, ибо это было последнее, что могло удержать в полёте стрелу войны. Но кто же рассказал этому тайному врагу о том, что Хоремхеб уже отправился в путь, что фараон собирается послать гонцов к царям союзных государств и объявить войну хатти? Я всё время размышляю над этим — кто? Выдать тайные намерения фараона мог и человек, преданный ему, ибо враг мог вкрасться к нему в доверие, мог опутать тайными сетями обмана, ведь это могла быть и женщина, которой неведомо коварство искушённых людей.

Плохо то, что мы никогда не увидим лица убийцы, даже если узнаем его имя, потому что он, скорее всего, давно уже покинул дворец... Кстати, божественный отец, не припомнишь ли ты, кто отсутствовал на церемонии прощания во дворце?

— Не припомню, Раннабу. Я ни на кого не смотрел...

Раннабу горестно вздохнул.

— В этой толпе и впрямь трудно было рассмотреть лица придворных, и я не поручусь, что видел или не видел Маи, Миннехта, Туту или Небутенефа. И всё же, всё же... — Карлик покачал головой, потом посмотрел на звёзды и снова опустил голову. — Как мог я оставить его одного на берегу, как мог допустить, чтобы... — В его голосе послышались мне сдерживаемые рыдания, и, хотя сердце моё разрывалось от горя, я хотел утешить его.

— Ты не мог ослушаться приказа фараона, Раннабу. И я, я сам поступил бы так же.

Раннабу только покачал головой.

— Где был тот человек, что нанёс удар? Он должен был следить за нами и действовать очень быстро, ибо не мог знать, что я не успею позвать телохранителей. Он подошёл сзади, фараон не видел его. Кто встретил нас, когда мы вошли во дворец?

— Не помню.

— Потом вошли Эйе, Джхутимес, Маи, ещё Яхмес, Ипи, Сеннехеб, Амени... Не знаю! Не помню! — Карлик в отчаянии потёр лоб. — Смотрел только на фараона, не видел тех, кто входил и выходил, думал только об одном, проклинал себя... Кто же теперь вернёт этот миг? Кто?

— Отчего ты уверен, Раннабу, что тайный враг фараона нанёс ему страшный удар своей рукой? Это мог быть подкупленный стражник, телохранитель, раб...

— Этот человек, если только он не собирается взойти на трон Кемет, понимает, что в случае раскрытия тайны ему грозит страшная, мучительная казнь, от которой ещё не спасался ни один человек, к тому же при дворе Супиллулиумы его ждёт щедрая награда. Его величество Небхепрура Тутанхамон не отдаст приказа о переходе границ Ханаана, не объявит войны хатти, и Хоремхеб целые сто лет может простоять на границах, не делая ни единого шага. Всё сбылось! Супиллулиума может торжествовать победу, ибо теперь никто не придёт на помощь царю Митанни, никто не станет угрожать двойным стенам Хаттусы. Кто-то вовремя нанёс удар, который остановил бег колесниц войска Кемет... И всё-таки я должен узнать, кто совершил это злодеяние, должен! — Раннабу с силой ударил кулаком по каменной ограде, которая приходилась ему как раз по росту. — Ты очень любил его величество, божественный отец, я тоже. И пока в жилах Раннабу течёт кровь, убийца фараона не будет чувствовать себя в безопасности! Я отправлюсь за ним в погоню, я обыщу всё царство Хатти, от хижин до дворцов, вот этим кинжалом, тем самым, который не сумел защитить Тутанхамона, свершу возмездие. Мернепта, это будет так, хотя бы мне пришлось провести в поисках двадцать лет и найти убийцу, когда оба мы уже будем глубокими стариками. Это будет так! Если я остаюсь жить, то только для этого!

Кто-то принялся отчаянно стучать в ворота храма, и несколько младших жрецов со светильниками в руках бросились отворять. Мы с Раннабу недоумённо и встревоженно переглянулись — не случилось ли новое несчастье? И когда по лестнице к нам взлетел мой верный слуга Пареннехеб, задыхающийся и покрытый пылью, мы были уже готовы услыхать из его уст нечто неприятное, только неприятное, ибо не было на свете ничего страшнее уже свершившегося. Пареннехеб даже не поклонился, так он был возбуждён, и мы с трудом разобрали его слова:

— Совет верховных жрецов, собравшихся в храме Амона, провозгласил фараоном отца бога Эйе, который выполнит все погребальные церемонии уже не в качестве верховного жреца, а преемника Осириса Тутанхамона! Он предложил молодой царице разделить с ним трон, и она... она согласилась!

Раннабу пожал плечами.

— Этого следовало ожидать — за неимением наследника кто имеет больше прав на престол, чем бесконечно преданный царскому дому отец бога Эйе? А царица Анхесенпаамон... Что ж, ей всего семнадцать лет, она одинока и несчастна. Ты меня не удивил этим известием, Пареннехеб.

Я тоже не был удивлён, теперь мало что на свете могло удивить меня. Потрясённый нашим равнодушием слуга растерянно поклонился и уже начал спускаться вниз по лестнице, как вдруг, вспомнив что-то, вновь обернулся к нам.

— Ещё одна новость, божественный отец, уж не знаю, плохая или хорошая... Исчез из дворца один высший сановник, приближённый его величества, исчез без следа, бежал поспешно, в покоях его беспорядок...

Раннабу вдруг напрягся, как готовящийся к прыжку зверь, рука его стиснула рукоятку висевшего на поясе кинжала.

— Кто? — яростно выкрикнул он. — Кто?!

Пареннехеб недоумённо посмотрел на него.

— Господин Туту, бывший верховный жрец Дома Солнца.