Кристина оставила дочь в гостиной смотреть телевизор, а сама тихонько вышла из дома и, стараясь совладать с дрожью в руках, прикрыла дверь. Муж вернется с работы через час – за это время надо убедиться, что все хорошо, и постараться скрыть накатившую панику. Степа не поймет и в самом безобидном случае смолчит, но, если снова рассмеется и подхватит в объятия Витку, указывая ей на мамину тревогу, это будет слишком. В такие моменты ей кажется, что муж и дочь в сговоре. Он кружит девочку по комнате, развевая ее летний ситцевый сарафан, под которым танцуют в воздухе две пухлые ножки в красных сандалиях. Дом наполняет счастливый визг счастливого ребенка, и никто в этом доме, кроме самой Кристины, не хочет поверить в то, что ребенок этот не ее. Не их. Что в пряном от цветущей сирени воздухе танцует подменыш.

Женщина сошла с крыльца и, стыдясь своей тревоги, направилась к грядке с зеленью. Сегодня в обед Кристина затопила свой небольшой огородик, вслушиваясь в шелест капель дождя, который сама же и сотворила. В белоснежных комнатных тапочках она ступила в размякшую после обильного полива почву. Между пальцами просочилась земля, и ощущение сырой прохладной грязи, в которую она забрела, немного отрезвило. Если муж вернется раньше, то она вышла для того, чтобы нарвать зелени для салата. Женщина замерла на месте и обернулась на дом: из открытого окна гостиной доносился визг и блеяние каких-то мультяшек. Разве ее дочь смотрит телевизор на такой громкости?

В нижнем ящике своей прикроватной тумбочки у Кристины припрятан блокнот. В его укромной середине выписаны четыре отличия, по которым она узнает, что время от времени ей улыбается подменыш.

Первый признак – голос. Вита говорит выше, тогда как появляющаяся в их доме девочка порой опускается чуть ли не до мальчишечьих нот. Тогда Кристина старается говорить с ней больше, несмотря на страх и отвращение, она смешит ту, что притворяется Витой, чтобы различить в ее хохоте как можно больше чуждости.

Второй пункт – отношение к маме и папе. Голубоглазая нежная Вита – поистине мамина дочка. В те дни, когда тревога кажется абсурдной и призрачной, объятия ребенка становятся такими нежными, будто девочка, наскучавшись по маме, не хочет ее отпускать. Сколько раз Кристина хотела спросить, где же ее прячут то время, когда появляется вторая Вита, которая подпускает к себе мать, как преследующее ненужными ласками недоразумение.

«Вита с болотными глазами» – единственный внешний признак, который Кристина смогла заметить у девочки, в которую муж отказывается верить. В пушистых ресницах дочери будто разливаются два зеленоватых болотца, зрачки расширяются, не обращая внимания на солнце, и зияют, как донышки чужой пугающей темноты. Такие глаза Кристина уже видела. Усталые, полные неприязни и превосходства.

За четвертым отличием, скользя по мокрой высокой траве, женщина осторожно двигалась в сторону окна, из которого время от времени доносился смех.

«Моя дочка смеется звонче», – подумала Кристина, заворачивая за угол дома и прижимаясь спиной к стене. Их сад утопает в зелени, соседский дом скрывается за таким же буйным цветением – о зеваках можно не беспокоиться. Главное, чтобы Степан не вернулся раньше – она не хочет снова смущать его своим поведением. В этом вопросе Кристина выбрала одиночество: лучше убедиться самой, а потом решать, что делать.

Веселое блеяние под простенький аккомпанемент какой-то детской песенки становилось все отчетливее. Телевизор работал на такой громкости, что девочка не могла услышать приближающихся за окном шагов. Ветер толкнул голубую тюль через открытую форточку. В этом неясном, будто туманном окружении, запрокидывая головку, заливалась смехом маленькая тень. Через стекло и шторы можно было различить лишь убранные в хвостик тонкие косички, и бретели-бантики от платьица на голых пухленьких плечиках. Перед ней её дочь. Там, по ту сторону стекла, её маленькая Вита, которая появилась на свет в последний день лета, а уже спустя первую неделю осени произошла первая подмена.

«Я не чувствую, что это моя дочь», – сказала Кристина мужу после кормления, когда девочка неожиданно взглянула на мать своими заболоченными глазами. Тогда, в первый раз, он не поверил ей, тогда же прочел вслух статью обо всех возможных страхах молодой матери. Подмена значилась чуть ли не на первом месте, но женщина и не думала о том, что такой подменой могли заниматься люди.

– Ты думаешь, что кормишь старуху, которая подселяется в нашу дочь? Крис, это мания, бред! – Степан держал жену за руку, пока Вита посапывала на располневшей маминой груди, и пытался понять, что с ней происходит.

– Мне….Порой мне кажется, что она слишком похожа на твою мать! Я с ума схожу от мысли, что это наблюдает за мной через Витку!

– Ты вообще себя слышишь? – Степан сказал это устало и обреченно, как иногда говорил со своей матерью, – о сыне лучше подумай, он уже тебя шарахаться начал.

Тогда Степан понял, что погорячился. Жена боялась: сознание после родов могло резонировать с любой, даже самой нелепой тревогой. В ту первую осень жизни Виты ее мама смирилась со своим страхом, как с диагнозом, но старалась не смотреть в глаза дочери, когда они меняли цвет.

Блокнот появился только на третьем году жизни Виты, когда четвертый признак проявился в первый раз. Если все окажется правдой, то мир, с которым Кристина и так пыталась мириться, окончательно рухнет.

Женщина наблюдала в окно за ребенком, который скоро побежит навстречу отцу, совершенно не обращая на нее внимания. В такие моменты она лишь смотрела на мать чужими страшными глазами, испорченными недетской усталостью и злобой.

Кристина наклонилась за поливочным шлангом. Руки так дрожали, что, казалось, она пытается поднять змею. Переключатель насоса слева – стоит только дотянуться, вставить большой палец в отверстие шланга и устроить неожиданный ливень для того, кто находится в доме. Первый раз Вита испугалась дождя в начале прошлого лета. Она забегала по комнате, ища укромное место и крича, что вода с неба заразит ее болезнями тех, кто туда отправляется. Тогда девочка сорвала голос до хрипа и искусала себе руку. Следующего дождя мать ждала, как самого большого кошмара, но дочь вела себя спокойно. То, что было в ней, избегало появления в дождливую погоду, а женщина записала четвертый пункт: «Панически боится дождя», поставив напротив неуверенный знак вопроса.

Сегодня Кристина сможет контролировать дождь, ей хватит и десятка секунд, чтобы увидеть реакцию того, кто гостит в дочке. За это время оно не успеет причинить ей вред, только испугается грохота тяжелых капель и выдаст себя своим же страхом.

«Ну же, покажись», – Кристина крепче сжала в руке поливочный шланг. Девочка в доме захлопала в ладоши. Через окно на экране виднелось яркое выпуклое слово из разноцветных букв: «Конец». Медлить нельзя – теперь в любой момент Вита может сорваться с места, и вся затея полетит к чертям.

– Конец, – прошептала женщина и наступила ногой на выключатель. Струя воды разлетелась вихрем грохочущих брызг по стеклу, и маленькая тень в доме вздрогнула. Вита прижала ладони к ушам – так может испугаться неожиданного шума любой. Кристина отступила на шаг, продолжая поливать окно и стену, чтобы капли забарабанили по всей комнате. Пока все тихо. Женщина почти верит, что через минуту девочка выскочит из дома, и они вместе рассмеются над маминой шуткой. Все кончено, никаких признаков нет, а Кристине действительно нужна помощь, и она ее получит. Оставит попытки разглядеть в глазах дочери чужую уставшую темноту и услышать ее голос другим.

Замолкший шланг опустился на землю мертвой змеей. В наступившей тишине что-то загремело. Громоздкое и злое, потому что вслед за этим грохотом раздался короткий жалобный визг.

Кристина поспешила в дом, готовая к тому, что придется искать дочь. Перепуганную, зажатую в каком-нибудь углу, из которого она вытащит ее, чтобы успокоить. И уже не важно, кто будет дрожать в ее объятиях.

Дом встретил её враждебной тишиной. На пороге гостиной разлилась бесконечная темнота, за которой Кристина больше ничего не разглядит в своей жизни.

Большая тумба, заставленная техникой, стояла косо. Телевизор, пару минут назад возвестивший весёлый разноцветный конец, валялся среди комнаты в окружении сорванных с кресел покрывал и опрокинутых цветочных горшков. Земля перемешалась с кроваво-русым месивом растрёпанных, прилипших к полу, косичек девочки.

Ее головка повернута к маме, а глаза распахнуты и неподвижны. Через пару шагов Кристина узнает их цвет.

От неожиданного стука Лиза вздрогнула и открыла глаза. Десять утра, а кто-то уже нагло ломится в дверь и жизнь.

– Сашенька, вставай! – девушка вцепилась в накаченное теплое плечо спящего рядом мужчины, – одевайся скорее и подожди меня на кухне.

Парень сел в кровати, потер ладонями заспанное помятое лицо, в которое секунду спустя прилетела его мятая футболка.

– Блин, чего ты мечешься? Обязательно открывать?

– Обязательно! – Лиза чуть не взвизгнула, когда ей показалось, что в замке поворачивается ключ. Уже одетая, она наспех провела расческой по волосам, и схватила приятеля за руку.

– Оденешься на кухне!

Стук не смолкал, пока Лиза шла к двери. Это вселило надежду, что возможно, она ошиблась. Что на пороге соседка, промоутер, тетка из ЖЭКа – кто угодно, только не…

Мама. Привалившись по привычке плечом к стене, (на розово-бежевой краске уже осталось засаленное серое пятно) с огромным, набитым чем-то мягким, пакетом стояла сама Королева-мать. Колонизатор всех свободных стран, которые когда-либо рождались в душе дочери.

Лиза старательно улыбнулась, будто с трудом растягивая резиновую маску, изображавшую вечное почтение при виде матери.

– Спала что ли? – Ольга Семеновна по-хозяйски закрыла входную дверь на замок и всучила пакет Лизе. Сама, кряхтя и охая, села на маленький пуфик и стала расстегивать зимние сапоги. Девушка с тоской посмотрела на толстые материнские икры – они как подарок злой феи при рождении.

– У меня сейчас ученик. Мы слушали живые выступления Есенина, и я не сразу услышала стук.

Все с тем же кряхтением выпрямив спину, мать скинула второй сапог и, наконец, обратила внимание на мужские ботинки:

– Ладно, в комнате посижу подожду. Чаю мне тогда сделай, как проводишь.

Чуть не взвыв от злости и досады, Лиза понесла пакет в спальню. Поспешно осмотрела комнату; не осталось ли чего неугодного матери. Набросила скомканное покрывало на мятую простынь и мельком заглянула в пакет.

На самом верху лежала какая-то желтая тряпка.

«Ненавижу желтый», подумала Лиза и прошла на кухню, закрыв за собой дверь.

Саша не хотел понимать ни образа революции в лирике Есенина, о чем Лиза преувеличенно громко рассуждала, ни внезапных пряток на кухне. И вообще, почему нельзя было просто остаться в постели, дожидаясь, пока незваные гости уйдут. Сама Лиза даже не рассматривала эту мысль – у матери есть ключи, и лучше открыть ей самой, чем поспешно одеваться под ритм тяжелых, будто вбивающих гвозди, шагов матери.

Свисток чайника просигналил вовремя – Лиза нечаянно ойкнула, когда Саша ущипнул ее за сосок, и тут же вскочила с места:

– Тебе уже пора. Давай спишемся вечером и погуляем.

Парень, казалось, не расстроился. Он хмыкнул, захлопнул книжку и посмотрел на Лизу таким взглядом, с каким обычно крутят у виска.

– Вечером я буду занят. Папа приедет.

Последнюю фразу Лиза поняла правильно, и, уже провожая друга до двери, даже не удивилась, что он не поцеловал ее на прощание.

Перед дверью собственной спальни Лиза замерла; глубоко вдохнула и медленно выдохнула. В горле стоял ком – злость и обида грозили вырваться наружу. Толкнув дверь, девушка с трудом натянула необходимую улыбку и осторожно зашла, не поднимая блестящих покрасневших глаз от чашки чая в руке.

Ольга Семеновна, к счастью, ничего не заметила, она была слишком увлечена раскладыванием чужой непонятной одежды по кровати.

– Вот. Элка тебе из Москвы передала. Сама она в это после родов уже не влезает, а вот тебе в самый раз будет. На-ка, примерь, – она выудила наугад ту самую желтую тряпку и приложила к груди дочери. От блузки пахло лежалым, на правом рукаве Лиза заметила бледно-коричневый треугольник – пятно от утюга.

– У меня достаточно своей одежды, мама, –тихо, но твердо сказала Лиза.

– Чернота, да серота у тебя сплошная. А это красивые, яркие вещи. В столице в таких ходят! Может хоть в них себе кого-то найдешь.

От готовых вот-вот брызнуть слез девушку спас испуг. На тумбочке лежала блестящая фиолетовая бумажка – обрывок упаковки от презерватива. И как она могла ее пропустить? Очевидно, что мать сама положила мусор на видное место. И молчит она явно не из такта.

Она просто не догадалась что это.

Именно в этот момент Лиза поняла, что больше не может терпеть. Ее выворачивало от разбросанных по постели, еще хранившей запах мужчины, чужих тряпок, от собственной натянутой улыбки. Больше всего на свете ей хотелось блевануть на эту сраную столичную блузку и остаться в одиночестве.

Окончательно Лизу добила именно бумажка, о предназначении которой мать не догадалась. Она ни разу в жизни не видела подобного. Она зачала Лизу от бесплотного духа, который влетел в открытое окно, пока она либо молилась, либо убиралась. И так же неожиданно вылетел, очевидно испугавшись, что его тоже заставят молиться и убираться.

Одинокая озлобленная старуха, приготовившая дочери три главных подарка: уродливые толстые икры, тотальный контроль и полностью схожее со своим будущее. Лишенное радости, лишенное мужчин. Будущее, в котором самым ярким пятном будет доставшаяся от брюхатой родственницы желтая блузка.

– Мне не нужны все эти вещи, – Лизе представила, как после этих слов треснуло небо и огромный кусок летит ей прямо на макушку.

– В смысле? А для кого же это все? Зачем Элка передавала? – Ольга Семеновна как-то сразу вспотела, покраснела, и одновременно побелели костяшки пальцев, сжимающих злополучную блузку.

– Я не знаю, для кого она все это передавала, но носить я это не буду! Забирай все и уходи сама! И не смей больше приходить без звонка! – Лиза и сама ощутила, как на щеках разгорелся огонь, а ладони похолодели и вспотели. Её лихорадило, сердце бешено колотилось, а где-то внутри зарождалась эйфория, опьяняющая все больше, заставляющая кричать все громче.

Не дожидаясь, пока мать очнется, она вырвала у нее из рук блузку и швырнула в общую кучу. Сгребла все за один раз и затолкала в пакет, после чего всучила его матери, у которой от выступивших слез остекленели глаза, и побежала в прихожую.

– Вон! – девушка закричала так, что связки тут же отозвались сначала острой, потом тупой ноющей болью. Это стоило того, чтобы мать, как под гипнозом, затолкала свои икры в зимние сапоги, сняла с вешалки пальто и молча вышла за дверь.

От грохота, с которым Лиза ее захлопнула, залаяла соседская собака.

***

Остаток дня прошел в дурмане. Счастливая и обновленная, Лиза летала по комнатам, которые решила хорошенько вычистить после ухода матери. Она сняла посеревшую, пахнущую пылью тюль, вытряхнула из шкафа одежду, набила два пакета "бабкиными" юбками и свитерами. Неохотно стащила простынь и наволочки и пока несла их до бельевой корзины все вдыхала и вдыхала непривычный мускусный запах.

На выходе из ванной Лиза встала, как вкопанная – силы и вдохновение иссякли так же неожиданно, как появились. Эйфория закончилась – вернулась тревога. Еще один подарок злой феи, которая ее родила.

Сначала выступили слезы, а потом не получилось вдохнуть. Хватая ртом воздух, девушка беспомощно осматривалась по сторонам. Ей казалось, что она умрет если не в эту, то непременно в следующую секунду. Сердце ошпарит кипяток сильнейшей боли, и оно не выдержит. Держась за стену, которая, казалось, плыла куда-то под онемевшей рукой, Лиза опустилась на пол.

В такие моменты ей казалось, что проще совсем не жить, чем постоянно ощущать себя на грани.

С трудом, сбиваясь после каждой десятки, она досчитала до шестидесяти и стала осторожно подниматься, будто боясь уронить и разбить себя. Прошаркав по-старушечьи, добралась до кухни, налила воды и села за стол, на котором еще лежали разбросанные книжки – быстрые декорации, приготовленные исключительно для матери.

Лиза включила смартфон – разумеется, Саша не звонил. Разумеется, Саша не писал. Девушка открыла «календарь тревоги» и отметила день черным, если так пойдет и дальше, телефон ей потребуется только ради этого.

Ну или чтобы ответить на звонок матери. А потом снова зайти в календарь и снова отметить день черным.

Этих черных дней у Лизы накопилось немало. Все началось со школьного вечера в седьмом классе, вместо которого девочка отправилась в свою комнату, все еще ощущая пожар на лице от грубой мочалки. Мать так разозлилась на тушь и помаду, будто дочь явилась к ней в традиционном раскрасе вражеского племени. Опала насчет косметики захватила и выпускной – на снимках испуганное бледное пятно в блекло-салатовом облаке с плеча тетки. Той самой разродившейся столичной Элки.

Может, что-то было и раньше, но очевидно незначительное, если Лиза не могла вспомнить. Все началось, когда девочка стала превращаться в девушку. И мать, как извращенный китайский торговец детьми, старалась запрятать дочь в тесный сосуд, вылепить по нужному подобию, изуродовать естественный рост.

Превращение девушки в женщину Ольга Семеновна, к счастью, не заметила. Да и сама Лиза тоже. Сделала это назло, внезапно, второпях, так ничего и не почувствовав – как порой ела назло матери, совершенно не чувствуя вкуса.

И вот вчера, после третьего свидания с Сашей (пусть поспешного и смазанного – оба уже знали, чем оно закончится), когда она, наконец, почувствовала себя женщиной, мать снова все испортила. Будто чувствовала в какой момент надо прийти. Будто выброс эндорфинов у дочери тут же отдавался ей электрическим ударом.

Вспомнив вечер и ночь, Лиза снова заплакала. Глядя мутными глазами в экран, набрала номер парня. Пару раз прослушала вызов до конца и проверила мессенджер. Конечно, был в сети минуту назад. Значит, он видел вызов, значит….

«Значит, все кончено». Поставив локти на стол, Лиза спрятала горячее лицо в ладони. В разбавленной светлыми пятнами черноте под веками все отчетливее прорисовывался образ ее мертвого, уложенного в гроб тела и спокойного смиренного лица. Бледного и чуть зеленоватого из-за желтой блузки с пятном утюга на рукаве.

Из мыслей девушку вырвала боль. Оказывается, она сидела, вонзив ногти в лоб, и даже не заметила этого. Лиза встрепенулась и поежилась, будто только что проснулась, и это ощущение выключенности сознания было приятнее любых, даже самых приятных мыслей.

Совсем не обязательно представлять себя в гробу, чтобы сбросить напряжение.

Как-то же люди справляются со стрессами. Как-то же они успокаиваются.

***

В описании к таблеткам говорилось, что это БАД. Но люди на форуме хвалили препарат, называли рабочим. Какой-то мужик бахвалился, что кормит этими пилюлями жену, и она спит, как слон, который не проснется, даже если в саване разразится буря. Одна девушка писала, что у нее напротив, начались кошмары, но зато днем чувствует себя превосходно. «Уж лучше видеть плохие сны, чем жить плохой жизнью» – писала она.

С этим Лиза была полностью согласна.

***

Вернувшись из аптеки, Лиза попробовала еще раз дозвониться Саше. Ничего. Она зашла в темную, разграбленную своей утренней эйфорией, комнату и, не раздеваясь, упала на кровать. На сегодня Лиза кончилась – ей не хотелось ни есть, ни заниматься делами, ни разгребать заваленную спальню. Ей хотелось поскорее запить две таблетки (суточная доза) и улечься под одеяло, ожидая, как чудодейственная химия починит все, что ломалось в ней с детства.

Когда Лиза шла на кухню за водой, то еще старалась шагать тихо и мягко. Не отпускала мысль, что снова приедет мать, что она уже стоит за дверью и вот-вот позвонит или откроет сама, а пока прислушивается, выжидает момент.

Когда разомлевшая, красная, распаренная Лиза вышла из ванной, захватив из корзины грязное постельное белье, она уже не прислушивалась ни к собственным шагам, ни к шумам в подъезде. Уткнувшись лицом в простынку, девушка вдохнула пряный запах мужского тела и тут же ощутила нарастающий между ног жар.

Лиза легла на бок, зажав одеяло между ног, и несмело скользнула рукой к линии трусиков. Провела указательным пальцем под резинкой и неуверенно вернула руку под щеку. Почему-то ей казалось, что мать все равно наблюдает за ней. Но не смотря на этот, уже ставший привычным, страх, темная тихая комната постепенно казалась ей все безопаснее и уютнее. Девушка заснула.

Снился Саша. Он зашел в квартиру, открыв дверь своим ключом, и сел на пуфик в прихожей. Кряхтя и охая, он с трудом стянул с себя сапоги. Почему-то это восхитило Лизу. Она поставила чайник, и пока он пронзительно свистел, наполняя маленькую кухню паром, Саша кусал ей соски. А потом они ушли в спальню и занялись сексом. И Саша что-то говорил про ее толстые икры, про возможность их пересадки и про то, что рост Есенина не позволил бы ему самостоятельно справиться с петлей.

Лиза проснулась, лежа голой в изножье. Ее правая рука была в трусиках, а левая прижата ко рту. Девушка села в кровати, с трудом вспоминая хоть какое-то событие, по которому могла понять с каким настроением начинать день. Ничего. Пустота. Она даже не помнила день недели. Только сон, который из головы перешел в тело и еще отзывался непривычным сладким томлением. Из этих ощущений и приятной пустоты ее вырвал звонок. Звонила мать.

– Лизонька, у тебя сегодня есть уроки? Может я приеду?

Если бы Лиза знала, что через два дня эта женщина ее убьет, то вообще не стала бы брать трубку. Но опьяненная свободой, распаленная и пока еще живая, она сказала матери:

– Нет, мне не до тебя. Надо будет – позвоню.

Теперь Лиза поняла с каким настроением ей стоит начинать день. И все последующие дни ее новой жизни. Положив на язык капсулу, девушка плеснула из чайника воды и сделала один большой глоток. От неожиданности поперхнулась, закашлялась, хотела выплюнуть, но замешкалась и проглотила кипяток.

– Черт! Ну неужели все-таки приезжала! – от нарастающей злости Лиза с трудом соображала. Пока она спала и видела, как трахается, мать сидела за стеной и пила чаёк!

– Мама, я же просила тебе не приезжать! Как еще тебе объяснить, что у меня теперь своя жизнь и лезть без стука в нее не надо! – Лиза выкрикнула все это в трубку, еще ощущая, как слизистую дерет от ожога. На другом конце воцарилось молчание, – ты вообще слышишь меня?!

– Слышу! – мать говорила сдавленно, как будто только что плакала, – но я к тебе и не собираюсь! Чего разоралась?

– Да ты с утра уже была! Меня бесит, что у тебя есть ключи!

– Спятила что ли? Я проснулась час назад только.

– А почему тогда чайник нагретый?

– Голова у тебя не нагрета?! Я к тебе теперь вообще не приеду!

– Ну и слава богу! – Лиза не поняла, кто из них первым бросил трубку, услышала ли ее мать.

«Неважно», твердила она себе, пока открывала пузырек во второй раз. «Это всего лишь БАД», твердила она себе, пока наливала воду из-под крана. «Мне же нужно успокоиться», твердила она себе, пока лежала горячим лбом на вытянутой вдоль стола руке.

Через полчаса таблетки подействовали. Лиза уже успела позавтракать и выяснить свое расписание – оказалось, что сегодня три урока, когда почувствовала, что осы в ее голове дружно передохли и теперь она не слышит их остервенелый зуд.

Все в жизни вдруг представилось разложенным по множеству чистеньких полочек в большом просторном шкафу из светлого дерева. Мысли больше не громоздились беспорядочной, перемешанной кучей, где одна цеплялась за другую и не давала разобраться с третьей.

***

Прошедший день напомнил ей укромную тихую тропинку, которую воображаешь во время медитации. Когда-то Лиза пыталась помочь себе этим, но не могла избавиться от ощущения, что даже там, на этой мысленной тропинке, мать идет следом. Сегодня все получилось. Ничто не беспокоило Лизу: она не прислушивалась к шагам в подъезде в ожидании незваной гостьи, не суетилась и не нервничала в повседневных делах. Она и про Сашу вспомнила только под вечер, когда, наконец, застелила свежее белье.

Уже перед сном Лиза выпила еще одну капсулу и улеглась с книжкой под одеяло. Из приоткрытого окна тянуло прохладой и свежестью. В комнате пахло чистым бельем. Веки тяжелили с каждой прочитанной, и все менее понятой, строчкой.

Ей снова снился Саша. На этот раз он постучал в дверь, а когда Лиза открыла, долго стоял на пороге. Почему-то нервно вглядывался за ее плечо, но как только она собиралась обернуться, громко шикал и тянул её за руку.

Когда Лиза, наконец, обернулась, огромная тень юркнула из спальни на кухню, где тут же засвистел чайник.

– Опять приперлась! – сказала Лиза парню и отправилась на кухню ловить мать.

На кухне никого не было. Чайник свистел все выше, пока Лиза его не выключила, ошпарив лицо горячим паром.

– Ну что, продолжим? – девушка обернулась на голос. Саша уже сидел за столом. Перед ним – раскрытая книга, – говорят, что поэт не мог повеситься сам из-за низкого роста. А ты бы не смогла из-за толстых икр.

Лиза опустила глаза и закричала. Затопала тяжело, словно вытаскивала ноги из песка. От щиколотки до колена по коже расползлись бледно-розовые жировые наросты. Будто уродливые грибы на больном стволе дерева. И чем больше она топала, тем больше они расползались, отдельные островки сливались, покрывая ногу, как гипс.

– Попробуй ножом.

Девушка проснулась от острой боли и собственного крика. Она сидела на кровати, согнув ноги в коленях. В правой руке – самый большой кухонный нож, на левой икре – короткая, но глубокая рана. Как маленький кармашек. Кармашек, набитый раскаленным железом.

Дрожащей рукой Лиза положила нож на кровать. Держа ноги на весу, аккуратно повернулась и опустила ступни на пол. Из раны все еще сочила кровь, рисуя на белом прикроватном коврике послание, которое Лиза поняла по-своему.

«А может это всего лишь сон?» Снова аккуратно приподняв ноги, она прилегла, так и держа их полусогнутыми.

«Но, если это сон, почему я боюсь опустить ногу на кровать?» Следующая секунда будто раздула уголек на ноге до пламени, которое охватило все тело. В глазах помутнело, заплясали красные огни. Лиза заплакала, стараясь погасить их. Ей потребовалось время, чтобы открыть глаза и снова заставить себя встать.

Глядя на красную воду, собравшуюся в небольшую лужицу на дне ванной, девушка подумала позвонить матери. Но тут же прогнала эту мысль: раненного зверя проще заманить в клетку.

Чайник снова был горячим. Значит, и свист не снился – она вставала, чтобы зажечь плиту и взять нож. С замиранием сердца девушка обернулась на кухонный стол. Нет, книжки, над которой сидел Саша, не было. Зато были таблетки. И Лизе тут же вспомнился вчерашний день.

День, когда она не боялась.

Иногда Лизе казалось, что в ее голове есть что-то лишнее и острое. Это что-то впилось в подкорку и нарывает, давит изнутри, искажая мысли и ощущения.

Девушке нравилось представлять, как бы ей жилось без этой занозы. Как бы и с кем она просыпалась, как бы расслаблялась дома, зная, что никто не нарушит покой.

Лиза сидела за столом, думая обо всем, и вертя в руках банку таблеток. Открыла, достала одну капсулу и положила на язык, не решаясь взять стакан с водой. Оболочка постепенно размягчалась и липла к языку, но девушка не глотала.

Когда в подъезде послышались глухие шаги, Лиза вздрогнула, сердце бешено заколотилось, как будто из него хотел вырваться кто-то испуганный. За два больших глотка девушка с трудом протолкнула размякшую таблетку и снова прислушалась.

Кто-то прошел мимо двери. Шаги постепенно затихли. Соседи. Опустив голову на руки, Лиза закрыла ладонями глаза, стараясь представить, как таблетка окончательно растворяется и проникает в кровь. Как кровь несется к мозгу и вымывает занозу. Как кровь капает на коврик и оставляет дорожку до дверей ванной.

«А если я убью себя во сне?» – подумала Лиза и тут же выпрямилась, как ошпаренная. Нож лежал в мойке на разделочной доске, такой обыденный и безобидный, как будто им только что резали хлеб для бутербродов.

В голове снова возник образ собственного, успокоившегося в ящике, тела и скорбящей над ним матери. Сначала эта ведьма, конечно, будет плакать, возможно решит, что и самой ей жить теперь уже не надо. Но потом придет в себя и займется похоронами. Выберет гроб, рассчитает стоимость, поругается с санитарами из-за дорогих услуг и сама решит нарядить дочь в последний путь. И вот тут Лизе уже не отвертеться –то, что больше не лезет на Элку, давшую новую жизнь, придется впору ей, жизни лишившейся.

Опьянев от этих мыслей, девушка встала из-за стола. Покачиваясь дошла до ванной и опустилась на колени. Открыла крышку унитаза, засунула указательный палец в рот. Резко ткнула в мягкое и будто живое, тут же закашлялась. В желудке ничего не зашевелилось. Проделав так еще несколько раз, она поднялась и пошла на кухню. Пока размешивала соль в теплой воде, вдруг решила, что хочет выпить кофе. Посидеть с книгой и выпить кофе.

Что ж, промывать желудок было поздно – таблетка подействовала. Пообещав себе сократить суточную дозу вдвое, девушка вылила в раковину соленую воду и достала из шкафчика банку кофе.

Начинался второй из двух дней ее новой жизни.

Уже перед сном Лиза проверила расписание на следующий день и замерла с телефоном в руках, думая, позвонить ли матери. Позвонила, не испытывая злобы и раздражения, поговорила с ней и даже пригласила на завтра в гости. Мать была довольна, обещала купить торт с ананасами.

Немного подумав, Лиза сняла все ножи с магнитной доски, обернула их полотенцем, перетянула резинкой для волос и спрятала на самую верхнюю полку. Перекрыла газ и даже воду (на случай, если ей будет сниться, что она принимает ванну). Лиза надеялась, что ей ничего не будет сниться. Она же не приняла вторую таблетку.

Сбросив халатик на стул, девушка улеглась в постель и поставила будильник. Завтра надо встать пораньше – мать приедет до полудня, до этого времени утренняя таблетка должна подействовать. Иначе Лиза поспешила с приглашением матери в свою новую жизнь.

***

Лиза проснулась от того, что рядом кто-то бубнил. Шепот был быстрым, сбивчивым, в такт ему скрипела кровать – как будто этот кто-то раскачивался. Девушка попыталась открыть глаза, но они будто заполнились клейким гелем – веки с трудом разлепились, и через муть невозможно было ничего рассмотреть. Во рту пересохло. Только слух обострился, изводя её непонятными звуками. Лиза чувствовала, что мычит и пытается оторвать голову от подушки и устает от этих действий так сильно, что снова замирает под одеялом расслабленная, и в скором времени засыпает.

Лиза проснулась от того, что под весом прогнулась кровать. На этот раз ей удалось открыть глаза – спиной к ней сидела мать. Почти у самой подушки стоял торт. Лиза видела, как мать загребла скрюченными пальцами большой кусок и поднесла ко рту. Сквозь причмокивание снова раздался шепот:

«Со духи праведных скончавшихся душу рабы Твоей Лизаветы, Спасе, упокой, сохраняя во блаженной жизни, яже у Тебе, Со духи праведных скончавшихся душу рабы Твоей Лизаветы, Спасе, упокой, сохраняя во блаженной жизни, яже у Тебе».

Кровать снова заскрипела от раскачивания старухи взад-вперед.

– Ухоиии!Ухоиии! Уходи! – мычала Лиза, стараясь приподняться, чтобы толкнуть мать. Но была так слаба, что снова откинулась на подушку и закрыла пощипывающие глаза.

Лиза проснулась от гулкого удара об пол чего-то пластмассового. Саша лежал рядом и щипал ей соски. Как только Лиза открыла глаза, он улыбнулся, и положив руку ей на макушку, с силой опустил ниже.

– Давай же, глотай, – шептал он, а Лиза боялась. Она ощущала на языке его сперму клейкую, почему-то застывшую в комок, и зажав рот рукой, побежала на кухню. С трудом запила двумя большими глотками воды. Когда она отвернулась от мойки, Саша уже сидел за столом и читал книгу. Ту самую, которую она сунула ему под нос, пытаясь изображать урок перед матерью.

– Лизонька, а ты же небольшого роста, может проведем эксперимент? У тебя в спальне труба как раз под потолком. Вот мы на тебе и проверим, повесился Есенин сам, или ему помогли.

Девушка кивнула и послушно вернулась в комнату. Подошла к стулу, где висел ее халатик, по дороге пнула что-то. Что-то тут же покатилось по полу.

– Поясок тебе не выдержит – у тебя толстые икры, – сказал зашедший следом Саша. Он поднял с пола банку таблеток, которая замерла, чуть не закатившись под кровать, и начал собирать в нее рассыпавшиеся капсулы, – возьми подвязку для шторы.

Лиза развязала штору. Тяжелая ткань упала, как занавес, отсекая половину светлого прямоугольника на полу.

– Я не знаю, что с ней делать…я не знаю, как делать петлю.

– Так никто не знает. В педагогическом такому вряд ли учат. Вас же там только символы и смыслы распознавать учат, а как сделать главный символ – об этом нима, – Саша пожал плечами и, аккуратно взяв Лизу за локоть, подвел к нужной стене, – посмотри в интернете. Там все наглядно. В картинках.

Он дал ей смартфон с уже готовым поисковым запросом. Так обыденно. Пока возилась с узлом, Лиза думала, что надо бы еще позвонить матери. Ведь ни Лизе, висящей на трубе, ни маме, на это смотрящей, вряд ли уже захочется ананасового торта.

– Ты не можешь звонить из сна, – Саша осмотрел получившийся узел, кивнул и попросил Лизу повернуться.

– Так это всего лишь сон? – уточнила она, осторожно трогая повисшую на шее веревку.

– Всего лишь сон. Тааак, подсадить я тебя не смогу. Бери стул.

С раскачивающимся на шее хомутом Лиза переставила стул.

Она обернулась на парня, ожидая дальнейших указаний.

Саша кивнул подбородком, глядя на стул:

– Вставай и подвязывай веревку.

Лиза встала босыми ногами на прохладный шелк и крепко завязала вокруг трубы свободный конец веревки.

За спиной упало что-то пластмассовое и легкое. Этот звук Лиза уже слышала.

– Таблетки тебе больше не понадобятся. Хорошо, что решилась, – сказал Саша, отпихнул ногой банку, в которую только что собирал капсулы, и начал потихоньку двигать на себя стул. Лиза заскользила на халатике. Вцепившись обеими руками в веревку, она попыталась стянуть ее через голову. Стул закачался, когда ступни замерли на краю. Девушка неловко дернула ногой и боль, вспыхнувшая в незатянутой ране, ворвалась, потеснив панику. Лиза проснулась.

Она действительно стояла на стуле с петлей на шее и мокрыми от слез щеками. Прямоугольник света от фонаря на полу, вполовину отсеченный упавшей шторой, побледнел в рассветном сумраке. Опасаясь, что петля может затянуться от любого неловкого движения, девушка вытащила голову и судорожно вдохнула. Опустив ногу на пол, она наступила прямо на валяющуюся на боку банку и еле удержалась, чтобы не упасть.

– Сука! Сука! Сука! – Лиза остервенело долбила об пол упаковку таблеток, – как я тебя ненавижу со всеми твоими блузками, сука! Я чуть не сдохла из-за тебя! – последние слова она с трудом прошептала севшим от крика и слез голосом.

Когда окончательно рассвело, Лиза посмотрела на часы. 9.30. Через час придет мать с тортом, который она будет жрать, даже не догадываясь, что пару часов назад дочь вытанцовывала на стуле с петлей на шее.

И тут Лиза поняла, что пришло время все объяснить матери. Показать наглядно. В картинках.

Спустя час девушка вновь стояла на стуле. В комнате было темно – обе шторы распущены и плотно задернуты. Лиза держала петлю в вытянутых на весь ее диаметр руках. Ей вновь предстояло вернуться туда, но уже на глазах матери.

Когда в подъезде раздались шаги, сердце Лизы забилось быстрее. В дверь постучали, потом позвонили. Раздалось глухое «Лизонька, а после этого поворот ключа в замке. Досчитав до десяти, девушка накинула петлю.

– Лизонька, ты где? – на последнем слове старуха крякнула, об пол грохнулся сапог, который она с трудом стянула. Затем другой. Раздались шаркающие шаги. Первый, второй, третий, четвертый… Лиза чувствовала, как похолодела спина и запульсировало в глазах, заставляя стены прыгать навстречу.

– Лизааа, – торт влажно шмякнулся на пол, – доченька, ты что?!

– Не подходи мама, я хочу, чтобы ты видела, куда ты меня загнала! Нравится?!

Ольга Семеновна закричала хрипло, низко и бросилась к дочери. Лиза видела, как мать тянет к ней руки, но с каждым шагом тяжелеет, замедляется, с трудом удерживаясь на ногах. Неожиданно старуха неловко завалилась вперед и, пытаясь то ли удержать дочь, то ли самой удержаться на ногах, вцепилась и безвольно повисла, обнимая колени дочери.

– Мама, нет! – стул под Лизой снова закачался, встал на две ножки и с грохотом упал, мать безжизненным кулем повалилась следом. Лиза заболтала ногами, пытаясь забросить их на подоконник. Непослушными, сведенными в судороге пальцами вцепилась в веревку в надежде ослабить давление. Но всего за пару секунд оно усилилось настолько, что на своем пике совсем исчезло из ощущений. Пропали и сами ощущения. Будто в уже темной комнате погасла сама темнота.

– Что мы можем придумать? Куда спрятаться? – спрашивает мама, а сама мечется взглядом по комнате, поглядывает на приоткрытый шкаф, на тяжелые, волочащиеся по полу шторы, на стоящую посреди холодной грязной лужи дочь. Пустое пластиковое ведро закатилось под узкий старый диван, который больше ни разу не раскладывался после ухода отца. Но на его спинке каждую ночь ночует его позабытая рубашка. Даша тоже смотрит на комнату: на огромный шкаф с темным зевом, на бледную, покрытую испариной мать, на скомканную тряпку посреди разлитого по полу болотца. Даша вот-вот готова расплакаться. Домашние мягкие тапочки промокли насквозь, и, если им придется бежать по дому, ища место для укрытия, холодная вода будет противно чавкать между пальцами.

– Мама, она опять пришла? – ребенок переступает мелкими шажками и утыкается дрожащей всем телом женщине в юбку.

***

«Долбанная, сумасшедшая сука!» – слова пронеслись в голове, а губы так сжались от злости, что сигарета смялась. Бессильная ярость сбила дыхание и заклубилась темной дымкой перед глазами. Даша облокотилась о старый дощатый забор, дожидаясь, когда все закончится и можно будет сделать глубокий вдох. Там, за пляшущими темными пятнами, в вечернем сумраке ее ждал дом. Большой, выложенный из посеревшего кирпича, с тремя жилыми комнатами, маленькой кухней и недоделанным санузлом. Приземистый, как жаба, широкий и неприветливый дом, в котором она провела свое тревожное, непонятное детство.

Когда дымка, наконец, рассеялась и стало видно пыльные носки кроссовок Даша подняла голову. Дом тут же упулился ей в глаза двумя широкими окнами на фасаде. Одно из них, все еще зашторенное, принадлежало спальни матери. С болезненной ясностью девушка представила её обстановку. Диван у стены, трехстворчатый шкаф с покосившейся крайней дверцей и старое проваленное кресло у окна.

«Там я точно ночевать не буду» – решила Даша и просунула руку через штакетник. Пошарила рукой по шершавому дереву и со вздохом толкнула калитку вперед.

Одному Богу известно, как давно сорвали крючок, и что ей еще предстоит обнаружить.

***

– Белье поснимай! – кричит мама через гул усиливающегося ветра. С востока торопливо наплывают злобные черные тучи. В такие моменты, когда тревога матери смешивается с тревогой природы, Даше кажется, что все эти ливни и грозы приходят только для того, чтобы топить их дом. Она с тоской смотрит на улицу, на притихшие дома соседей и понимает, что противостоять предстоит только им. Пока мама возится с крючком на калитке, неумело загибая гвоздь, девочка берет с крыльца большой белый таз и отправляется в сад. Переставляя за собой маленькую скамейку, она постепенно стягивает с веревки еще влажные простыни и полотенца, мамину сорочку с бледным красновато-коричневым пятном на юбке, которое пугает девочку. Оно заставляет думать о чем-то страшном, что случилось с мамой ночью, и о чем та никогда не сможет ей рассказать. С яблоней, между которыми натянута веревка, летят листья и сухие ветки. Начинается настоящая буря.

Даша срывает оставшееся белье. Первые крупные капли жалят её в спину и прогоняют из сада. Тазик неподъемный. Пальцы дрожат, впившись в загнутые эмалированные края, а сандалии скользят по мокрым плиткам. Девочка уже поворачивает за угол и вдруг слышит истошный крик матери.

– Беги скорее в дом! И закрой дверь! Я ее задержу!

С колотящимся сердцем и режущей болью в пальцах девочка залетает на крыльцо и оборачивается на маму. Та, вцепившись одной рукой в калитку, машет молотком, угрожая пустой, размытой от ливня улице.

– Беги в дом и закройся! – снова слышит Даша и, собрав последние силы, вбегает с тазиком по ступеням. Когда она закрывает за собой дверь, шум смолкает, и комната в глазах тут же расплывается от выступивших слез.

***

Даша успела закрыть дверь до того, как выглянувшая из дома напротив соседка ее окликнула. Ничего не изменилось. Шепотки, взгляды, сплетни всю жизнь липли, как мухи. А мать была словно подвешенная к потолку, копошащая всем этим клейкая лента.

Девушка быстро пробежала по комнатам, чтобы задернуть шторы. Она старалась не вглядываться в дом. Ей не хотелось пускать его болезненный вид в свой еле выстроенный мирок. Если бы такое было возможно, она бы пробыла в нем с закрытыми глазами. Не глядя, навела порядок перед продажей и сдала бы ключи, как переходящее по наследству проклятие. С ощущением вины и облегчения.

Задернув шторы в последней, материнской спальне, девушка вышла в темную прихожую и торопливо стукнула по выключателю. Лампочка помигала, потрещала и, наконец, загорелась тусклым светом, прорезая скопившуюся на плафоне пыль.

Раскладушка, на которой Даша спала во время своих редких приездов, была сложена в кладовке. Из зева этой маленькой тесной комнатки, которая находилась в простенке между кухней и столовой, тошнотворно пахнуло прошлым. Даша различила запах мази, которой мать натирала вечно ушибленные от истеричных побегов и пряток колени и кислую вонь пропавших заготовок. В них добавлялось так много спирта, что ни один ужин не обходился без маринованных, совершенно несъедобных огурцов.

А иногда и завтрак.

Аккуратно застелив привезенное с собой чистое белье, Даша переоделась в длинную широкую футболку, в которой собиралась спать и села на постель, совершенно не представляя, что делать дальше. Подсказал желудок.

Кухня, в отличие от остальных комнат, давила не так сильно. Здесь мысли возвращались к насущного. Здесь нужно было думать о том, как успокоить урчащий желудок китайской лапшой и освежить голову растворимым кофе.

Даша достала кастрюльку, которую мать использовала вместо чайника (почему-неизвестно) и поставила кипятить воду. Вытащила из рюкзака пакетики со всем тем, что надо просто залить и подождать, и села за стол, оперев голову на руки и закрыв глаза.

– Ничему не удивляйся, дочка! – раздался голос матери, и девушка вздрогнула. Воздух вокруг стал теплым и влажным, вода булькала и шипела, выкипая со дна кастрюльки.

Меловой круг, которым была очерчена кухня, стерся.

***

– Только ничему не удивляйся, дочка! И ничего не бойся, – на маме длинный цветастый сарафан, волосы распущены и пряди липнут к вспотевшему лицу, – она до нас больше не доберется…

Мама забирает у Даши молоток и одну из дощечек, а сама поднимается по лестнице к потолку. Там чердачный люк, а еще, по словам мамы, там теперь «будет заперта злая тетя, которая больше не сможет их испугать». Раздается первый удар, девочка вжимает голову в плечи и прижимает к себе доску. Пространство наполняется неровным оглушительным стуком. Даша слышит, как мама то вздыхает, то будто довольно усмехается. Когда все смолкает, девочка открывает глаза и смотрит на цветастый подол, который раскачивается при каждом шаге мамы. В каждом ее движении страх и поспешность. Через много лет Даша пройдет большой путь, чтобы вытравить это из своих движений, а пока она смотрит на маму, севшую возле нее на колени.

– Я ее туда загнала, и мы с тобой ее там закрыли. Сейчас еще забьем дверцу с улицы и, наконец, сможем отдохнуть.

Девочка молчит. В этот самый момент она вдруг ощущает сильное желание ударить мать по растрепанной голове. Чтобы та перестала говорить о злой тете, которая ходит по их дому. Даша не видит её и всякий раз, когда приходится залазить то в шкаф, то за кресло, то под кровать, девочка хочет вырваться из железной маминой хватки и позвать эту самую тетю. Пусть покажется и сделает с ними все, что хочет.

Затем они идут на улицу, и мама, забравшись по лестнице, начинает забивать чердачную дверцу. Полуденный воздух горячий и сухой, Даша видит темное пятно между лопаток на её сарафане. Та тяжело и часто дышит, забивая очередной гвоздь – она устала, а Даша устала от неё. Она мечтает сорвать массивный крючок, выскочить за калитку и бежать по улице, крича всем, что мама заболела, что она боится быть с мамой. Но девочка продолжает стоять на месте, стараясь не замечать, что из соседнего двора на них уже смотрит толстая бабка, имени которой она даже не знает, зато эта бабка знает о них многое. Этого хватает на скамеечные разговоры, которые разносятся по округе, как мусор.

«Ленка точно тронулась и девчонку идиоткой сделать хочет. Что из нее с такой мамашей вырастит?»

***

Уже выросло. Даша встала из-за стола и выключила газ. Постояла, тупо глядя на испаряющийся над кастрюлькой пар, села на место. Так же бессмысленно уставилась в коридор. В детстве этот дом казался ей больше, углы темнее, и в них вот-вот могли ожить кошмары матери, в которые она обязана была верить. Потому что мамам надо верить.

– Черта лысого ты здесь видела! – крикнула девушка пустому дому. Свет горел только на кухне, и Даша представила, как голос разлетелся по темным комнатам, в окна которых даже не заглядывал свет фонарей. Эта улица постепенно пустела, превращаясь в готовящуюся к ампутации гнилую конечность. Одни старики и полуразваленные дома.

– Ну что, может, все-таки поздороваемся… – спросила Даша коридорную темноту и, не дожидаясь ответа, вскочила с места и в два широких шага оказалась у выключателя. Ненавидящая этот дом всей душой, она больше всего боялась, что он её вспомнит.

***

– Мама, от кого мы прячемся?! – Даша лежит, укрытая с головой. У самого лица колотится испуганное сердце мамы, а где-то там, над одеялом, находится то, что его так испугало. Вместо ответа мать крепче прижимает ее к себе, девочка хочет пискнуть из-за прищемленных волос, но, ощущая железную мамину хватку, не решается даже удобнее повернуться. В комнате тихо, не слышно шагов, скрипа или чьего-то тяжелого дыхания, и Даша не может понять, чего же ей нужно бояться. Неожиданно мать вскрикивает и подпрыгивает на кровати, не замечая, что уже душит девочку.

– Мама! Мама хватит! Пусти меня! – Даша толкается руками и упирается ногами в живот дрожащей всем телом женщины, пока та не падает на пол. Завернувшись в одеяло, как в кокон, девочка начинает плакать, пока неожиданно для самой себя не засыпает.

***

Даша вышла в коридор и остановилась напротив спальни матери. На ковре все еще валялись засохшие лепестки декоративных ромашек, которым мать собиралась поменять воду, за секунду до того, как в этом действии ей отказало сердце. Разбитую вазу убрали, когда выносили тело.

Всего неделю назад эта одинокая женщина двигалась и дышала. Интересно, думала ли она о дочери или давно забыла о ней, окруженная своим драгоценным безумием.

Коридор, в котором мать испустила последний вздох, выглядел гораздо спокойнее, чем комната, в которой она жила и дышала. Даша переступила порог и включила свет. Только в одном из трех плафонов загорелась лампочка – по комнате будто разлилось старое подсолнечное масло. Голубые обои потускнели и на большинстве стыков отошли от стен.

Этот старый, почти мертвый дом не был перед ней виноват. Ему лишь выпала участь стать больным организмом для агрессивного паразита. В шестнадцать Даша покинула его, и пока воспоминания о криках и прятках в его комнатах постепенно стирались, главный страх оставался при ней. Наследство матери могло перейти внучке.

Девушка прошла на середину комнаты и встала лицом к шкафу. Левая дверца так и висела на одной петле.

Из нутра тянуло той же тошнотворной затхлостью, что из кладовки. Но здесь воняли другие воспоминания – пыльный душный воздух, который будто забивал легкие ветошью, слабый запах засохшей апельсиновой корки от моли – единственной игрушки во время заточения. Покачав дверцу между пальцами, Даша распахнула её. На перекладине болталось несколько вешалок: на одной шерстяное пальто, на двух других пара платьев, на последней – пиджак. Мать никогда не отличалась таким аскетизмом. В недоумении девушка открыла правую створку. Перекошенные полки оказались забиты одеждой, которую толкали второпях. С верхней свисала пожелтевшая тряпка. Даша потянула за край и вытащила из кучи длинную сорочку матери. Перехватила за бретельки, повертела – красновато-коричневое пятно на юбке так и не отстиралось полностью. Теперь она понимала его происхождение. Даже смешно, что когда – то она так боялась за мать. Пока не поняла, что бояться нужно её.

Сбросив пиджак на покрытое старыми газетами дно шкафа, Даша повесила сорочку на освободившуюся вешалку и закрепила крючок на дверце. Поставила стул напротив и села, почти не моргая и не дыша.

***

Девочка вбегает в мамину спальню, услышав грохот. На полу лужа, пластиковое ведерко валяется где-то в углу комнаты, настороженной и притихшей, как и сама мать, которая остановила суетливую субботнюю уборку, когда опять началось это.

– Что мы можем придумать? Куда спрятаться? – мама мечется взглядом по комнате, поглядывает на приоткрытый шкаф, смотрит на тяжелые, волочащиеся по полу шторы. Замечает Дашу. Та не успевает ойкнуть и тут же оказывается в цепких объятиях матери. По лицу девочки, стараясь закрыть ей глаза, скользят дрожащие, пахнущие тряпками руки. В комнате тихо, и только отрывистый полушепот заставляет испытывать необъяснимую тревогу.

– Она в доме! В доме…

И вдруг Даша уже в шкафу. Щелкает магнитный замочек, и остается только тонкая полоска света, сквозь которую видно крадущуюся к дверному проему маму. Со своего места девочка не видит, есть ли кто-то в темной прихожей. Мать движется бесшумно, Даша почти не дышит и не моргает, наблюдая за ней. Тишина нарастает, раздувается, как мыльный пузырь, готовый вот-вот лопнуть. И лопается от крика женщины, пошедшей в наступление на темную пустую комнату.

Она выбегает, захлопнув за собой дверь. Из прихожей доносится топот и крики. Потом что-то падает с металлическим звоном, и Даша не выдерживает. Со всей силы она толкает дверцу шкафа и вырывается на свободу. Пробегает по холодной мутной луже и дергает дверь, готовая, наконец, увидеть страшную тетю. Но в прихожей только мать. Она стоит, уперев руки в спину, и тяжело дышит, глядя на потолок. Под ногами у неё – металлическая лестница, которая ведет из дома на чердак.

– Сходи в сарай за гвоздями и молотком и дощечек маленьких поищи. Она больше оттуда не выберется.

***

Тишина заложила уши ватой, напряженное неподвижное тело затекло, и когда девушка пошевелилась в мышцы впилась куча невидимых иголок. Перед глазами поплыли темные пятна – сквозь них комната походила на старую фотографию, об которую тушили сигареты, стараясь выжечь изображение.

Даша поднялась с места и подошла к вешалке. Она представила, что мать здесь, стоит перед ней в этой пожелтевшей сорочке. Высокая, худая, растерявшая всю свою красоту. На острых, поднятых от вечного напряжения плечах топорщатся изъеденные временем бретельки.

– Пора прощаться. Ты была хреновой матерью. А если и я буду такой, то гореть нам обеим в аду.

Даша сдернула сорочку с вешалки, резко рванула в разные стороны – старая ткань хрустнула, как сухой листок и так же легко порвалась. Морок матери исчез. Через пару минут шкаф был полностью выпотрошен, а тряпье уложено на расстеленное на полу пальто. Даша сделала из него куль, перевязав уже изъеденными молью рукавами, и оттащила в прихожую.

Мало просто выбросить все эти вещи – их надо уничтожить. Чтобы видеть, как они теряют форму, которую принимали на теле матери. Чтобы забыть ее внешность, запах и казаться себе круглой сиротой с более понятным прошлым.

Во дворе возле сарая стояла старая бочка, в которую набиралась вода для полива, пока мать не забросила огород. Даша взяла зажигалку с тумбочки, натянула кроссовки, примяв задники, и вышла из дома в нагретую августовскую ночь. На улице было тихо, свет горел в единственном доме напротив – жаль, что нельзя сжечь и толстую любопытную бабку, чтобы рассчитаться с прошлым полностью. Девушка усмехнулась этой идее и, удобнее перехватив плотно набитый куль, повернула за дом.

Пламя с легкостью охватило полуистлевшие тряпки. Сначала оно старательно пожирало рванные края сорочки, потом спустилось на высунутый, как язык мертвеца, рукав блузки. Когда затлел ворот пальто и запахло паленой шерстью, Даша закашлялась и отошла. К горлу подступила желчь, зато в голове стало так легко и свободно, будто огонь прошелся и там.

Ей оставалось провести в этом доме одну ночь, выбросить оставшийся хлам, дождаться новых хозяев и передать им ключи. Уже к завтрашнему вечеру она позабудет запах горящих тряпок, а еще через какое – то время не вспомнит цвет обоев в спальне матери.

Даша похлопала себя по бокам – забыла, что вышла в одной футболке, а пачка сигарет осталась в джинсах. Ночь была душной и звездной. Девушка задрала голову, глядя на высокое нарядное небо – непривычно яркое, будто нарисованное в детской книжке.

Пламя постепенно слабело. Скрутило в уродливый черный комок подол цветастого сарафана, и, поднимаясь все ниже и ниже, полностью исчезло в клубах черного дыма.

Еще немного постояв возле дымящейся бочки, Даша направилась к крыльцу, и чуть не споткнулась об валявшуюся в густой траве деревянную лестницу. Немного подумав, вернулась к фасаду дома, посмотрела на чердачную дверцу – две неровно-прибитые дощечки были на месте.

«Надо же мама, никто так и не пытался выбраться».

Неожиданно девушку охватило любопытство и трепет. Совсем как в детстве, когда открываешь забытый спичечный коробок с жуком, и гадаешь, сбежал ли он, или мертв, или проворно выберется, если сделаешь щель пошире.

Зайдя в дом, Даша сразу направилась в кладовку за металлической лестницей, которую мать спрятала туда, забив люк. Немного порывшись по полкам и ящикам нашла еще и клещи – для старых, неумело прибитых гвоздей – будет достаточно.

Даша поставила лестницу к стене и поднялась на пару ступенек. Задрала голову, увидела выломанные доски, почувствовала каким теплым стал металл под горячими вспотевшими ладонями, как громко в пустом тихом доме застучало сердце.

Стало тревожно и противно. Будто увидела высунувшуюся лапку жука. Ещё живого, не сбежавшего.

Поднявшись еще на две ступеньки, Даша подтолкнула люк клещами и отодвинула в сторону. Повеяло жаром нагретого за лето чердака. Даша спустилась на пол и переставила лестницу к образовавшемуся прогалу. Взяла зажигалку и стала осторожно забираться наверх.

«Никогда не разрешу дочери лазить по чердакам», подумала она, прежде чем нырнуть в пыльную темноту, спасаясь от которой ей предстояло прожить всю оставшуюся жизнь.

Колючий мокрый снег жалил лицо, как озверевшая мошкара. Старуха петляла по узкой тропинке, поглядывая на границу между темнотой, которую она никак не могла преодолеть и полосой света под соседским фонарем. Пальцы ныли и горели в жестких дермантиновых перчатках, и пакет в правой руке пару шагов назад чуть не опорожнился конфетами на жесткий, посеревший от оттепели сугроб. Старуха вовремя остановилась и, перекрутив его под оторвавшейся ручкой, пошла дальше. Остановившись на границе, обернулась, показалось, что под чьими-то шагами затрещал наст. Никого. За полоской света снова начиналась темнота, в которой скрывался нужный поворот. Новый дом сына вызывал гордость и досаду: она вырастила достойного человека. Который почему-то не нашел для неё лишней комнаты.

Она не просила его об этом напрямую, просто часто рассказывала о новых шумных соседях, старой капризной канализации и таблетках, которые могли вовремя не оказаться под языком. Но кроме сочувствующего кивания головой и чашки чая с пирогом, она ничего не могла добиться от сына. Хорошо, что еще не знала, как невестка тоже жалуется ему на что-то старое и капризное.

На пороге, отделявшим теплый светлый дом от холодной сырой темноты, крутился и приплясывал маленький мальчик. В пушистых разноцветных тапочках он выскочил навстречу бабушке и чуть не сбил с ног. Повис на руке, щебеча о конфетах, танках на радиоуправлении и о том, что мама разрешила ему не ложиться, сколько захочет.

– Коленька, а выбегать раздетым тоже она тебе разрешила? – проворчала Божена, оставляя пакеты на ступеньках и подхватывая внука на руки. Мальчишка поморщился, оказавшись в объятиях – мех намокшей шубы казался ему колючей шерстью, а толстая бабуля огромной медведицей.

Как только Божена зашла в дом, Колька тут же выскользнул из её объятий и чуть не сшиб мать. Кристина отходила от холодильника с чашкой яиц. Из-под желтого фартука виднелся край блестящей черной ткани.

«Могла и подлиннее платье найти, если знала, что я приду», – подумала старуха, замерев у двери в своей мокрой медвежьей шкуре. Вперед не проходила и не раздевалась – ждала приветствия и поздравлений.

– Здравствуйте, Божена Викторовна, с наступающим вас! – невестка улыбнулась и тут же повернулась к столешнице. Застучала ножом над длинными красными ногтями, заканчивая очередной безвкусный салат.

– И тебя с праздником! Я слышала, в этом году нельзя встречать в черном. Год не задастся.

– Не думаю, что именно платье может испортить мой год, – из размеренного стука ножа вырвался один погромче. Старуха усмехнулась, довольная этим звуком, и, наконец, стала раздеваться.

Высокая пушистая ель в углу комнаты была так густо усыпана огоньками, что казалось, светилась изнутри. Каминное пламя отражалось в фужерах, и от его танцующих бликов все в комнате будто подрагивало нетерпеливо и радостно. Когда Божена вошла в гостиную и увидела все это, победное настроение после стычки на кухне тут же улетучилось. В её квартире на журнальном столике в старой самодельной вазе стояли три еловые ветки. Единственная полоска мишуры лежала на них неловко, не опоясывала, а сползала набок, не спасая композицию ни с одной стороны. Три маленьких пластмассовых шарика лежали под вазой – на ветках они смотрелись скудно и небрежно.

С каждым годом праздник в глазах старухи выцветал. Отчаянно она гнала мысли о тех еловых ветках, которые будут бросать ей вслед.

– А где же муж твой, Кристина? – спросила Божена, с трудом усаживаясь в низкое мягкое кресло возле огня.

– Вернется скоро. За вишневым соком пошел. Утром выяснилось, что мне нельзя пить большую часть наступающего года.

Новость о будущем внуке почему-то не обрадовала старуху. На какую-то долю секунду вдруг показалось, что её это не касается.

Из своей комнаты прибежал Колька в обнимку с большим разноцветным танком. Тут же грохнул его на пол и повис на подлокотнике кресла, в котором сидела бабушка. Старуха с тоской посмотрела на игрушку. Собственное детство чумазое и голодное трепыхнулось в памяти. Она вдруг увидела внука тем соседским мальчишкой, который пнул надкусанное яблоко, не желая поделиться с ней.

– Папа с мамой только сегодня тебе танк подарили? – спросила она, стараясь вновь увидеть комнату ясной.

– Да, Бо! А где твои подарки? Ты же несла мне кульки!

Только сейчас старуха вспомнила, что оставила пакеты на крыльце. Собиралась встать, но тут же передумала.

– Папа занесет. Бабушка уже старенькая. Бабушке тяжело будет.

Мальчишка еще пару секунд посверлил её своими колючими материнскими глазенками и с визгом плюхнулся возле поверженного танка. Повернул рычажок на пульте, наблюдая, как завертелись беспомощно опрокинутые кверху колеса.

Пламя в камине затрещало. Блики на почерневшей каменной кладке заметались, подключая комнату к своему взволнованному танцу. Тень от склоненного над игрушкой мальчика задергалась и, как показалось Бо, даже вытянулась. Старуха заерзала в кресле, пытаясь прилечь на спинку, чтобы распрямить грудную клетку, которая будто давила на сердце. Раздалось гудение игрушечного моторчика и тут же на правую ногу в длинном вязаном чулке наехала ожившая тяжелая штуковина. Божена только открыла рот, чтобы сделать замечание внуку, как тот сорвался с места и выбежал из комнаты:

– Папа пришел! Папа, принеси бабушкины конфеты!

Действительно, в соседней комнате хлопнула входная дверь, а по ногам прошелся холод. Бо услышала голос сына, шепот невестки и нетерпеливый топот внука. Сама она отяжелевшая раскинулась в кресле, закрыв глаза, чтобы не видеть, как прыгают стены.

– Мама? – встревоженный голос раздался над самым ухом. Божена открыла глаза и увидела склоненного над ней Степана. Шерсть на воротнике его дубленки промокла и склеилась торчащими иголками.

– Все хорошо, сынок! Задремала немного. Ночь-то длинная предстоит.

– Сиди, отдыхай. Колька говорит, чтобы я какие-то пакеты занес. А где они?

– На крыльце их оставила. Этот шалопай выскочил раздетый мне навстречу. Без присмотра он у вас, – чуть помолчав добавила она, выпрямляясь в кресле.

Сын вышел из комнаты, а на кухне снова что-то громко стукнуло. Окончательно придя в себя, старуха оттолкнула ногой игрушку и поднялась. Решила помочь невестке – уж один салат должен сегодня получиться съедобным.

Кухня в доме сына была для Божены невоплощенной мечтой о просторе и функциональности. В то время как на её кухоньке под обеденным круглым столом, зажатом в углу, громоздилась коробка с соковыжималкой, здесь все имело свое место. Бо представляла, как Кристина кружит здесь в своем нарядном желтом фартуке, нажимает блестящие зеркальные кнопочки, и вся эта дорогая техника послушно отвечает ей ароматным паром, поджаренным хлебом или свежевыжатым соком. Поэтому всегда оказываясь в этом месте, старуха пыталась хоть на полчаса почувствовать себя его хозяйкой, принося в жертву самолюбие невестки. В компании свекрови, Кристина слишком мелко резала картофель, слишком слабо месила тесто и слишком выряжалась.

«В пеньюаре борщ не варят», по мнению Божены эти слова подошли бы больше, чем бессмысленное «В этом доме все друг друга любят» на подарочной разделочной доске, которая висела над столом. Для красоты.

Так и сегодня, ткнув вилкой в сваренную морковь, старуха вздохнула, и снова поставила кастрюльку на огонь. И так незаметно оттеснила невестку от стола, то подкладывая еще одну ложку сметаны в только что приготовленный салат, то, опасаясь изжоги, меняя чили на обычный перец. Кристина молчала, с тоской поглядывая на суету свекрови, такой же старой и капризной, как её канализация. Именно так их застал Степан, вернувшийся с улицы растерянным и озабоченным.

– Мама, я обошел двор от калитки до калитки, но не нашел твоих пакетов. Ты их….точно брала? – в его интонации слышала тревога и забота, и это было оскорбительно. Это меняло положений сил, потому что Кристина еле заметно улыбнулась и тут же постаралась скрыть свою усмешку, сжав губы и нахмурив напудренный лоб.

– А кем ты мать считаешь? Полоумной старухой? Конечно, брала! Еле донесла. Вся спина на таком холоде вспотела, – Божена направилась к сыну, но тут же опомнилась и вернулась к столу. Принялась укладывать слои печеночного салата, всем сосредоточенным видом показывая, что никто не сделает это лучше нее.

Кристина поднялась со своего места и, переняв у мужа озабоченную интонацию, подошла к свекрови:

– Божена Викторовна, но ведь такое могло быть. В прошлом году вы были уверены, что выключили воду. Так и сейчас… оставили подарки дома, а вспотели, потому что добирались по рыхлому снегу. У нас здесь некому воровать. Все соседи друг друга знают, а чужих в такую погоду, и в такой вечер вряд ли сюда занесет.

– Соседей они знают! А мать родную… – в этот момент Бо почувствовала слабость. Ту же тяжесть в ногах и гул в голове она ощущала каждый раз, когда, наконец, укладывалась спать после бессонной ночи. Взбудораженная мимолетными тревогами или подавленная мыслями о старости, когда от безделья и ненужности устаешь сильнее, чем за всю трудовую жизнь. Она блуждала по квартире, пока вокруг светильников не начинали плавать темные пятна.

– Ну Колька-то пакеты видел! Он выскочил встречать и сразу про бабку забыл, когда конфеты увидел! Коля! – старуха с трудом прошмыгала к порогу гостиной. Мальчик сидел под елкой, так что нижние ветки щекотали его макушку, и ворочал по полу радиоуправляемый танк.

– Бо с пакетами шла! – крикнул он, не поднимая головы. Желтая лампочка от гирлянды освещала его взлохмаченные вихры, будто над мальчишкой мигал огненный нимб. Старуха развела руками, беспомощно, устало, чтобы сын, который стоял сзади, мог оценить, как сильно он перегнул палку своим обвинением. Вернувшись на кухню, она сняла с вешалки шубу и, охая наклонилась, чтобы натянуть сапоги.

– Сама пойду посмотрю, может, следов каких не заметили!

У порога её никто не окликнул: Кристина поспешно заняла освобожденную крепость, а Степан вздохнул – то ли сочувственно, то ли утомленно.

Обвитые мигающими желтыми лампочками перила, казалось, полыхали огнем. Бо замерла на последней ступеньке, щурясь от ярких всполохов и осматривая сад.

«А что, если я и вправду не взяла пакеты?» – подумала старуха и спрятала лицо в воротник, спасаясь от мокрого снега, который теперь жег, как искры этого несуществующего, но пугающего её огня. Осторожно сойдя в рыхлый подтаявший сугроб, она двинулась вдоль дома, глядя под ноги, чтобы не упустить следов. Свет фонаря у калитки не доставал до угла, поэтому повернув, Божена оказалась в темноте. Окна спальни, выходившие на эту сторону, не горели – вся семья приютилась между нарядной гостиной и ароматной кухней. Старуха медленно обходила двор, внимательно глядя под ноги – такая сосредоточенность помогала не разрастись обиде, с которой, казалось, она уже пришла.

Божена сердилась на сына, на его уютный дом, будто окруженный невидимым высоким забором. Она ненавидела цыплячий цвет короткого фартука невестки и торчащий уголок черного платья под ним. Ненавидела блеск праздничных огней в соседних домах и липкий снег под тяжелыми ногами.

Шаг за шагом, год за годом – и каждый тяжелее предыдущего.

Божена сердилась и ненавидела. Она делала это всю жизнь, чередуя с притворством и неподъемной виной за ненависть и притворство.

И осознав все это именно сейчас, у неприветливых стен сыновьего дома, старуха выдохнула. Будто сбросила поношенную шкуру заботливой мамы и бабушки, которая давно не грела.

Никаких следов не было и пакетов тоже. Она, действительно, их забыла. Внезапная усталость, как после полуночных прогулок по пустой квартире подкосила замерзающие в глубоком рыхлом сугробе ноги. Соседские огоньки расплылись, вокруг них запрыгали знакомые темные пятна. Божена уперлась рукой о стену и медленно двинулась вперед, стараясь смотреть прямо перед собой. До поворота оставалось не больше пяти шагов, когда за углом мелькнула женская нога в узком сапожке. Мелькнула поспешно, будто вскинутая в беге.

– Кристина! – позвала старуха и, насколько могла, ускорила шаг.

Невестка не откликнулась, а в ближайшем окне зажегся свет. Сквозь дымчатую тюль и муть в глазах старуха рассмотрела, как в комнате взметнулся сброшенный фартук, и стройный черный силуэт опустился напротив комода. Божена посмотрела на освещенный прямоугольник под ногами – частые узкие следы пересекали его по диагонали и скрывались за углом дома. Было неясно, откуда они начинались – на снегу позади Божены остались только две неровные траншеи от ее собственных шаркающих шагов.

Внезапно что-то изменилось. Старуха моргнула и зажмурилась, пытаясь прогнать пелену, а когда открыла глаза поняла, что просто вновь осталась в темноте. Невестка вышла из комнаты и забрала с собой свет.

Стараясь не задеть следы, Божена направилась за угол. Под ногами хрустел наст, в груди хрипело отвыкшее от спешки дыхание. За поворотом снова стало светло – окна восточной стороны дома принадлежали гостиной. На исчерченном следами снегу расплылось два больших желтых пятна – будто из-под земли тоже смотрели зажженые окна. Старуха замерла и беспомощно повалилась на стену, глядя на рассыпанные по снегу конфеты. Рваный блестящий пакет валялся неподалеку. По грудной клетке будто разлился кипяток, а воротник пальто вдруг безжалостно сдавил шею. С трудом развернув свое большое уставшее тело, Божена уцепилась руками за подоконник и попыталась заглянуть в комнату, но елка у самого окна, закрывала обзор и слепила огнями. Не отнимая одной руки от подоконника, старуха подняла кулак и приготовилась постучать. Но вместо этого вдруг осела на подогнутых коленях и отвернувшись от окна, уставилась в сторону, туда, где в тени, между льющимися потоками теплого света стояла женщина. Её маленькое лицо пряталась в складках черного капюшона, отчего невозможно было понять, куда она смотрит. На какую-то долю секунды Божене показалось, что и лица то нет – а только гладкий белый камень, закутанный в тряпки. Но тут женщина наклонилась, подобрала с земли несколько конфет и сунула их в карман длинного широкого пальто.

– На могилку, – сказала она.

– Вы кто? И почему здесь ходите? – Божена не боялась, мало ли в праздники какую пьянь занесло. Она попыталась рассмотреть лицо женщины – ближайших соседей сына знала хорошо. Незнакомка подняла к воротнику узкие ладони в черных перчатках и стряхнула капюшон. В этот же момент Бо в непонятном страхе опустила глаза, будто спасаясь от чего-то.

Сердце превратилось в пульсирующий уголек, вокруг которого таяло и обмякало тело. Мокрый снег постепенно переходил в дождь. Его косые жесткие капли утяжеляли шубу. Божена с трудом оттолкнулась от стены. Ей казалось, что если она упадет в ледяную рыхлую кашу, то уже не сможет подняться. Отчаянно захотелось оказаться в нарядной гостиной, где беснуется, доламывая новую игрушку внук, сверкает голыми коленками невестка и виновато улыбается сын.

– Иди по моим следам, – голос женщины изменился. Божена была уверена, что незнакомка не старше невестки, а сейчас истертым до тихого треска шепотом ей ответила вековая старуха. Почему-то это успокоило, будто с ней заговорила давняя приятельница. С трудом рассмотрев нечеткий узкий след, Бо сделала шаг. А затем еще один.

Уголь в груди постепенно гас. Вокруг вновь разгорелись разноцветные искры праздничных гирлянд, но их мелькание больше не вызывало панику. Во всем теле Божена вдруг ощутила давно позабытую легкость. Наверное, так себя чувствует Кристина, порхая по дому в своем блестящем платье. Разум поплыл, как плыл когда-то в молодости, предвкушая вечность, которая с каждым годом становилась все короче и зыбче.

Боясь потерять это ощущение, Божена, не глядя под ноги, поспешила за старухой к калитке. Ей казалось, что стоит усомниться, как тело вновь отяжелеет, вспомнит беспомощность.

С легкостью перешагнув замерзшую лужу, Божена вышла за калитку. Ветер подул в лицо и принес запах свежей земли. Полы черного пальто её спутницы все трепетали беспокойными птицами над землей, и Бо вдруг поняла, что это страшный и в то же время правильный запах исходит именно от незнакомки. Так и должно пахнуть сейчас. Так и должна пахнуть смерть.

Старухи вышли на нарядную, безлюдную улицу. Здесь ветер усилился, а дождь хлестал по лицу и размывал обзор, будто наполняя глаза чужими слезами.

– Мне хочется вернуться, – взмолилась Божена.

– Ты вернешься. Не пройдет и года, как вернешься.

Старуха сбросила капюшон, но в этот раз Божена не отвернулась и не опустила глаза. Она смотрела на гладкий белый камень, который говорил с ней, и ощущала, как бессилие одолевает ее весом прожитых лет. Тянет в сырой рыхлый сугроб, и бороться с ним уже нет сил.

Последнее, о чем подумала Бо, было черное блестящее платье невестки. Она хотела, чтобы ее похоронили в нем.