Я жалею только о том, что моя жизнь – это не рок-песня, которую могла бы после моей смерти перепеть очень милая девочка с чистым голосом на более спокойную мелодию. Тогда, может быть, всё стало бы более понятно.

На какое-то мгновение слезы подкатили к горлу, обида на собственную беспомощность стала нестерпимой, она чувствовала, как начинается кружиться голова, воздуха с каждым вздохом становилось всё меньше, картина перед глазами превратилась в неразборчивую цветную кашу, а удары её сердца казались единственным источником звука. Машинально она запустила руку в свою сумочку и резким движением вынула маленькую бутылочку воды, уронив все остальное на мокрый тротуар. Лежавший в куче подручного хлама телефон издал короткий звук, под образовавшейся трещиной появился значок производителя, который, к слову, утверждал о высокой прочности стекла их дисплея, ставшего к этому времени безжизненно-черным. Содержимого в бутылке едва могло хватить на пару глотков, но этого было достаточно, чтобы протолкнуть пузырь слёз в пустой желудок и перевести дух. Она уже сталкивалась с паническими атаками, но этот случай не был похож на все остальные. Приходя в себя, она еще до конца не понимала, где находится и какое сейчас время суток. Только спустя пару минут мозаика перед глазами приобрела очертания центральной улицы города, где она жила последние семь лет, а шум машин, пролетающих в какой-то паре метров, наконец-то разбавил повисшую немоту в голове. Сейчас, оглядываясь по сторонам, она видела картину, которую наблюдала каждый день: одни и те же дома, одни и те же люди, шагающие в одно и тоже время, но только в этот момент она почувствовала себя не в своей тарелке, словно смотрела на мир не своими глазами. Всё вокруг было чужим.

На тротуарной плитке все ещё валялось содержимое сумочки, она вспомнила об этом, только когда услышала звонкий звук покатившейся стеклянной баночки с лаком для ногтей по выпуклому рисунку тротуара. Один из бегущих домой мужчин задел часть её женского туалета своей лакированной туфлей, но постарался сделать вид, что ничего не заметил и растворился в плотной толпе сшитых на заказ пиджаков. Никто так и не остановился, чтобы ей помочь. Возможно, потому, что внешне она никак не выдавала тех чувств, которые овладели ей изнутри, но скорее всего потому, что никому не было до этого никакого дела. Шанс выехать в первых рядах с парковки, минуя двадцатиминутную пробку, был куда важнее, чем небольшой плюсик в карму. Двадцать минут свободного времени вдали от рабочего места – сложно представить, что могло бы заставить человека пойти на такую жертву.

«Кто ей звонил? И какая новость могла так её ошеломить?» – я жонглировал в своей голове этими двумя вопросами, понимая, что уже сделал свой выбор, и что теперь моя первостепенная задача – найти ответы.

Я проследил за ней до самого дома. Она ни разу не остановилась, ни разу не оглянулась и так и не включила сотовый, просто сунув его в задний карман брюк. Она занырнула в подъезд новостройки, и металлическая входная дверь, подобно гильотине, отсекла просторный отапливаемый холл от холодной пустоты улицы, в которой я так безнадежно утопал.

Засыпая, я не мог выкинуть её из головы. Я практически не видел её лица, но был уверен в его совершенстве. Её каштановые волосы едва касались плеч, а хрупкое тело поддавалось каждому рывку ветра. Пока ещё ее образ был достаточно свеж в моей памяти, я всё думал: «Как мужчинам могут нравиться в девушках мальчишеские черты?» Я вспоминал Лолиту Набокова и не мог понять, как такой несформировавшийся человечек может вызывать такую животную страсть во взрослом состоявшемся мужчине? В Лолите не было боли, на её душе не было старого уродливого шрама, разве такого человека можно полюбить? А в моей таинственной избраннице я всё это чувствовал, точнее, я это видел. На вид ей было не больше двадцати пяти лет, но назвать её девушкой у меня не поворачивался язык. Это была женщина, а такая женственность не приходит без боли. Прочувствовав эту мысль всем своим телом, я проглотил застоявшуюся слюну и постарался уснуть.

Утро было морозным. Я понял это, не вставая с кровати. Мои колени практически касались подбородка, а из-под тонкого одеяла выглядывала только макушка. Веки слипались, и сон снова накатывал теплыми волнами, но уснуть я не мог. Уже не помню, когда я последний раз высыпался. Каждая ночь сопровождалась безумным слайд-шоу из воспоминаний и фантазий, а раз в неделю я гарантировано ловил сонный паралич из-за скопившейся усталости и уже забыл, когда, закрыв глаза, я проваливался в безмятежную тьму и крепко спал.

Не знаю почему, но пока я лежал в полубреду, промерзая до костей, я вспомнил поездку на рыбалку с отцом, хотя в том воспоминании отец был не больше чем тенью. Мы уехали далеко за город на машине моего двоюродного деда, который был за рулём, и, помимо нас с отцом, был еще мой дядя. Думаю, мне тогда не было и шести лет. Мне всегда нравилось смотреть, как бур вгрызается в лёд, словно заворожённый я наблюдал, как острая спираль уходит всё глубже и глубже, а после остается ровное отверстие, из которого мне позволяли черпаком выловить смесь снега и льда, похожую на манную кашу. Оставшуюся часть времени я бегал от одного отверстия к другому и потрошил старые лунки, едва успевавшие затянуться тонкой пеленой льда. Собравшись домой, мы сели в машину, но, как оказалось, бензина на обратную дорогу у нас не было, и после короткой дискуссии взрослые пришли к заключению, что ждать других рыбаков нет смысла, чтобы попросить у них топливо, ведь вряд ли кто-то приедет рыбачить после обеда, и было принято решение идти домой пешком. Я точно запомнил, что город был в сорока километрах от озера, где я ковырялся во льду, потому что в голове я долго крутил цифру «40», и она не казалась такой уж большой, но по разговорам взрослых я пришёл к выводу, что это достаточно далеко. Даже сейчас я с трудом верю, что мы прошли сорок километров зимой и не замёрзли где-нибудь в лесу. Конечно, я прошел значительно меньше, скорее всего я не прошел и пары километров, меня несли на плечах поочередно мой отец и дедушка, думаю, даже мой дядя, которому было около пятнадцати лет, успел внести свой вклад в моё продвижение в сторону дома. Помню, как мы грелись на ржавых шершавых трубах, и как сильно я не хотел с них слезать и снова возвращаться на дорогу. Рискну предположить, что больше таких труб на нашем пути не попадалось и оставшуюся часть пути мы проделали под пристальным взглядом холодной сибирской зимы, пока не дошли до самой ближайшей остановки. Последние километры к дому нас всех нёс тёплый оживленный автобус, и, запревая под ватными штанами и огромной зимней курткой, я уснул. Первым делом мама отправила меня под горячий душ, после выдала чистую одежду и посадила за стол, где меня ждал горячий сладкий чай и свежесваренная молочная каша с ложкой малинового варенья по центру.

Пытаясь вспомнить ещё дни, когда отец был трезвым, я полностью пробудился, но вспомнить так и не смог.

Я никогда особо не брался анализировать жизнь своего отца и то, как это сказалось на мне. Он мне часто снился, и даже во сне я с ним только ругался, но, в отличие от него, за свои поступки я хотел отвечать сам. Все кругом только и делали, что рассказывали о жестокости своих отцов и о том, как они их простили. Я рассказывать ничего не хотел, но простить, наверно, стоило. У нас на роду было написано: «гореть от водки», и только единицы аккуратно тлели на ветках семейного древа. Я не пил даже пиво уже целую вечность. Не то чтобы я боялся сорваться, уйти в запой и повторить судьбу предков, мне просто не нравилось состояние организма на следующий день, по-моему, я даже никогда не пил два дня подряд. Мне больше нравилось ощущать себя полным энергии и полностью здоровым, быть всегда готовым к бою, хоть я и обычно просто валялся на диване после рабочего дня. Поэтому я терпеть не мог выходные и праздники. Безделье и лень вступали в химическую реакцию с моей гиперактивностью, и, если я не нашел чем себя занять в такой день, то к вечеру ненависть к самому себе прожигала в моем мозгу воронку диаметром с грейпфрут. Но ни воронка, ни полное изнеможение ещё не гарантировали мне глубокий и здоровый сон. С облегчением вспомнив, что сегодня понедельник, я поднял ноги к потолку и стряхнул с себя одеяло.

У подъезда меня ждала машина. Нижняя часть этого старенького седана была покрыта двухсантиметровым слоем грязи, всё остальное было покрыто слоем грязи поменьше. Какого цвета была машина, сложно сказать, я и в марке-то не до конца был уверен. Кажется, на руле я видел надпись «Nissan», но не удивился бы, что ни надпись не имеет никакого отношения к происхождению автомобиля, ни руль. По ощущениям, это был наш бензиновый соотечественник. Внутри меня ждал полудремавший коллега, который лениво открыл глаза в такт моему хлопку дверью.

– Привет, – на выдохе выронил я и приковал себя ремнем безопасности к пассажирскому сидению.

– Ага, – зевком ответил мой сосед и повернул ключ зажигания.

Виктор Александрович – в день знакомства он обязал меня обращаться к нему «Витя», но в первое время я всё-таки использовал более официальное обращение. Дело было даже не в неловкости самого общения с человеком, который старше тебя на два десятка лет, а в уважении к человеку. Возможно, Виктор Александрович за свою жизнь и не сделал ничего такого, за что им можно было бы восхищаться, но повода его не уважать я не видел. Меня слегка настораживала та лёгкость, с которой он принимал незнакомого человека. В повседневной жизни панибратскому общению я предпочитал торгово-материальные отношения, где вместо одолжений и обещаний присутствуют точные сроки и справедливая оплата труда. Может, поэтому у меня практически не было друзей. Но когда на моё очередное обращение на «Вы» Виктор Александрович послал в мой адрес пару лестных слов, которые в свою очередь слали меня куда подальше, то я сдался и даже привык называть своего коллегу так, как он и просил.

– Что-нибудь надо в магазине? – останавливаясь у какого-то жилого дома, спросил Витя.

– Нет, вроде ничего, – ответил я и снова провалился в свои мысли.

Минут через пять коллега вернулся, плюхнулся в водительское кресло и открыл только что купленную пачку сигарет. Какое-то время он так и сидел с незажжённой сигаретой во рту и смотрел куда-то вдаль. После поднес зажигалку к сигарете, втянул в себя серое облако и, выпуская его в окно, спросил:

– Ты ведь тоже занимался?

– Чем? – слегка недоуменно спросил я.

– Да вон, футболом.

Он кивнул в сторону детской площадки, где в тёплых куртках бегали четверо детей и пинали мяч. Я даже удивился, что в такое время года детям есть дело до спорта.

– Да, было дело, но особо ничего там не добился.

– А хотел?

– Не уверен. А чего вдруг заинтересовался?

– Да сын мне тут на днях заявил, что хочет, чтобы я его отдал на хоккей.

В нашем городе это была распространённая практика, хоть я сам ни разу и не был на хоккейном матче, из разговоров коллег и знакомых я знал больше необходимого о данной сфере.

– Не самый дешёвый вид спорта, насколько я знаю, но у нас он хорошо развит. Если и выбирать между футболом и хоккеем, то перспективнее точно будет пустить пацана на лёд.

– Дело не в выборе. Дело в том, что мне бы не хотелось отдавать его в командный вид спорта. Это, конечно, хорошо – физические нагрузки, развитие, но боюсь я этой категоричности: «своя команда», «чужая команда». Сам понимаешь, время не простое, хочется, чтоб думал он своей башкой, – Виктор затянулся в последний раз, после чего выкинул тлеющий окурок в приоткрытое окошко.

– Наверное, это проблема всего соревновательного спорта, там всегда будет кто-то чужой, так что, может, и лучше будет, если он узнает, кто тут свой? И разве спортивная злость может пойти во вред?

– Спортивная или не спортивная – она всё равно злость. А у нас в стране очень много людей, кто может разжечь её в человеке и использовать это пламя в своих целях. Я сам не заметил, как опустились мои забрала, когда мне дали автомат в руки и показали пальцем, сказав «чужие». Это я только потом понял, что нет никаких чужих, но руки-то уже были по локоть в крови и обратного пути не было.

На минуту повисла тишина. Я смотрел на тех пацанят, которые бегали за мячом, толкались и смеялись. Они выглядели жизнерадостными и счастливыми. Я попытался себе представить, чего может стоить детская улыбка, но побоялся отвечать «всего». Всё-таки есть в мире вещи, ужас которых я просто не в силах себе представить. Наверное, мой коллега был в чем-то прав, но было лень разбираться. Очень хотелось спать.

Петляя от одного объекта к другому, я не заметил, как закончился рабочий день. Минут по десять мы стояли у каждого КПП, я выходил со стопкой документов, направлялся в канцелярию и возвращался с ещё более внушительной стопкой отчётов. Пока я ходил по делам, Витя в привычной манере выходил из машины, стучал по колесам, потом ставал на корточки и пытался что-то рассмотреть под брюхом автомобиля. Когда все отчёты были доставлены в головной офис, Витя спросил, куда меня подбросить, и, сам того не понимая, я назвал адрес дома, в котором вчера потерял ту необычную девушку. Услышав незнакомый адрес, коллега поинтересовался, не к подружке ли я иду, но я постарался убедить его, что там живет мой друг, и в лучших традициях плохого вруна я покраснел и пару раз споткнулся в и так коротком предложении. Витя не поверил. Это было очевидно. Высадив меня возле первого подъезда необходимого мне дома, мой водитель заговорчески улыбнулся, нажал на педаль и оставил меня одного в облаке выхлопных газов.

Еще какое-то время, стоя у подъезда, я прокручивал в голове провальную историю о вымышленном друге, довел её до идеала и закончил её тем, что я идиот, слишком сосредоточенный на чужом мнении и деталях. В сосредоточенности на деталях, правда, я тут же усомнился, ибо, оглядываясь по сторонам, не узнавал двор, который видел только вчера. Я решил, что Витя ошибся адресом и привез меня в другой микрорайон, но, дойдя до угла дома и взглянув на табличку с номером, отбросил эту мысль. Адрес был верный. Ещё вчера облагороженный район сегодня выглядел полуразрушенным, хотя, осмотревшись по внимательнее и заметив стройматериалы, я пришел к противоположному выводу – он был еще не достроен. Где-то не хватало бордюра, до конца не был установлен заборчик, и детская площадка была пока только засыпана снегом. Пытаясь вспомнить всё целиком, я понял, что чёткой картины у меня нет. Я словно смотрел во вчерашний день через облако выхлопных газов только что сорвавшегося с места автомобиля Виктора. К своему ужасу я понял, что и образ девушки стал таким же расплывчатым и воздушным. Мысленно я докоснулся до её плеча, она шевельнулась, попыталась было обернуться, но тут же рассыпалась на тысячу цветных осколков. Её лицо было так близко. Мне стало больно от мысли, что у меня почти не осталось шанса снова её увидеть, я мог хоть весь день прождать её у подъезда, но вряд ли бы смог её узнать. Что, если всё то, за что она мне так понравилась вчера, сегодня я уже не замечу. Я стал вглядываться в лица прохожих, в их походку и одежду, но всё было слишком родным и близким. Ещё какое-то время я бродил по окрестностям, выискивая что-то чужеродное, и напоследок заглянул в полыхающие светом окна. Некоторые из них презрительно моргнули, провожая меня домой. Очень хотелось спать.

Будильник вырвал меня из очередного безумного трипа. Привычка заводить старый механический аппарат у меня появилась, когда привычка терять мобильный телефон достигла своего апогея, а денег покупать каждый раз новый (уже думаю, что к счастью) не хватало. Когда-то я себе купил самый простой кнопочный телефон и в целом не особо переживал за его судьбу, хотя последнее время я стал находить в карманах какой-нибудь свой старый мобильник, который по обыкновению своему пропадал на следующий день со всеми контактами. Важные номера я помнил наизусть, а мой номер вряд ли кому-то был нужен. Вообще, такая проблема у меня была не только с телефонами, порой я просыпался не в той одежде, в которой уснул, пропадали продукты, которые я покупал на днях, или наоборот я находил в холодильнике что-то новое, казалось, что кроме меня тут жил кто-то еще, но это меня не особо заботило. Жаль только, что за коммуналку я платил один. Поэтому войдя на кухню, я схватил яблоко, которое не покупал, и в отместку за свое гостеприимство откусил большой кусок, едва поместившийся у меня во рту.

За окном раздались два коротких сигнала, я приподнял штору и увидел автомобиль Виктора. Пришлось торопливо закончить утренний туалет, собраться и выскочить на мороз. В этот раз мой водитель не дремал, теперь заговорчески улыбались его заспанные глаза. И как только он поймал мой взгляд, тут же спросил:

– Ну-у?

– Что ну?

– Как провёл вечер?

– А, ты об этом… Я тебе неправильный адрес назвал, судя по всему, так что, как только ты уехал, я практически сразу пошёл домой. Короче, мало интересного, – врать я, конечно, не любил, но тут мне это показалось уместным.

– Мог набрать меня, я бы вернулся за тобой, – произнес Виктор, глядя в боковое зеркало и сдавая назад. Кажется, он ждал более пикантного и долгого рассказа.

– Я потерял свой телефон, – произнёс я. Частично это было правдой. В действительности я просто никогда его не искал.

– Ясно. Сегодня после обеда перекантуешься на объекте, мне надо будет босса повозить по делам.

Я утвердительно кивнул, Витя выкрутил радио, и автомобиль слегка завибрировал, набирая скорость.

– А в чём твоя проблема? – я произнёс это, не ожидая, что получу ответ даже отдаленно похожий на искренний.

Те самые каштановые волосы сейчас были спрятаны под вязаную шапку, но отдельные локоны непослушно сползли на покрытые румянцем щёки.

– Порой мне кажется, что это я создала весь мир и все вокруг – продукт моего больного разума. Сойдёт за проблему?

– Хм, даже не знаю, – ответил я, ещё до конца не понимая уровень искренности такого ответа. – Я тоже часть твоего разума?

– Не более чем.

– Хотел бы я, чтобы это оказалось правдой.

– Почему?

– Тогда бы я знал, кого во всем винить.

Кажется, мой ответ ей показался забавным.

– Ха, чем тебе Бог для этого не годится?

– Бога я не видел, и какое мне дело до него, а вот тебя я вижу, ты здесь и сейчас: живая и красивая.

– На счёт живой я бы поспорила.

Она молча отвела взгляд и уставилась куда-то вдаль, краем глаза я заметил, как уголок её рта борется с позывом заостриться в милой улыбке. Но, пытаясь оставаться серьёзной, она крепко сжала свои губы и спустя секунду спросила:

– А всё же, если бы он сейчас в эту минуту снизошёл до нас, чтобы ты у него спросил?

– У Бога-то?

– Ага.

– Даже не знаю. Наверное, ничего бы не спрашивал.

– Что, совсем ничего? – она искренне удивилась и ещё сильнее развернулась ко мне.

– Совсем ничего, – я улыбнулся и посмотрел на неё, – мне кажется, он неимоверно устал от вопросов, тем более я бы хотел найти ответы самостоятельно, в тот самый момент, когда я был бы готов их понять. Так что Бога… его бы я, наверно, просто выслушал, не важно, о чём бы он мне рассказал: какая у него тяжёлая работа или о том, что ему пришлось уволить повара за то, что он использовал для шарлотки яблоки, в общем-то, не важно. Мне в любом бы случае это было интереснее, чем его объяснения смысла нашей жизни.

– Никогда бы не подумала, что ему надо высказаться.

Её задумчивая гримаса окончательно сменилась улыбкой и, уводя вектор разговора к более земному, я спросил:

– Если всё вокруг – часть твоего разума, то откуда у нас атомное оружие и космические станции, ты же даже устройство микроволновой печи не знаешь?

– Выходит, что всё-таки знаю.

– Как это?

– Моё сознание – тоже часть этой игры, где-то глубоко во мне хранится вся информация, существующая в головах остальных, но к которой я пока не могу получить доступ, – минуту она разглядывала свои кроссовки и едва заметно шевелила губами, видно было, что она тщательно подбирала слова, чтобы продолжить свою мысль, и, наконец, она заговорила: – Знаешь, мне так действительно проще. Звучит, конечно, глупо, не спорю, но мне помогает не запариваться и не забивать голову мнением других людей. Какая разница, что о тебе думают созданные тобою же человечки, они перестают существовать для меня, как только пропадают из моего поля зрения.

Её голос ещё эхом оседал в моей голове. Не забивать голову мнением других людей – звучало так просто и так сложно одновременно. Я взял её за руку, и она обернулась. Выглядела она растерянной, её взгляд ещё мгновение оставался мутным и безжизненным. Я лёг на спину и слегка потянул её за собой. Мы лежали на холодной земле и смотрели в абсолютно черное небо.

– Закрой, пожалуйста, глаза, – произнёс я, не отрывая свой взгляд от повисшего над нами чёрного пятна без единой звезды.

– Зачем?

– Пусть этот мир на пару мгновений исчезнет.

– Тогда и ты перестанешь существовать вместе с ним.

– Я останусь в твоей голове, разве может быть место безопаснее?

Она неохотно закрыла глаза, но ещё сильнее сжала мою руку.

V

– Эй, пацан, ты слышишь меня?!

В полуметре от меня стоял мужик с багровым лицом и махал передо мной своей огромной, как у великана, рукой. Я быстро оглянулся по сторонам, как оказалось, я сидел в том же автобусе, только никого кроме меня не было.

– Извините, я, похоже, задремал, – отвечая, я поднялся со своего места, и мужик отступил на шаг назад.

– Ниче ты не задремал, сидел тут бормотал что-то до самой конечной, обкуренный, что ли? Может, ментов позвать?

Отвечать я не стал, вместо этого выскочил из автобуса и попытался сориентироваться в своём местоположении. К счастью, идти до дома было недалеко. Минут через тридцать в полной темноте я рухнул на кровать. «Это снова случилось», – подумал я.

За окном ещё было темно. Не знаю, была ли это глубокая ночь или же раннее утро. Чувствовал я себя сильно измотанным, но о том, чтобы лечь спать, даже не было мысли. Я подошёл к окну и раздвинул шторы, комната наполнилась холодным лунным светом, но этого было недостаточно, чтобы видеть очертания всего интерьера. Бледное пятно растеклось у меня под ногами и заползло на ещё тёплую кровать. На улице весь двор замело снегом, но теперь я без труда узнавал очертания той улицы, по которой следовал за таинственной незнакомкой.

– Не спится?

За спиной у меня раздался тихий, чуть хриплый голос, как у людей, только что проснувшихся и ещё не разогревших свои голосовые связки. Я чувствовал, что отвечать нет никакой необходимости, так же как чувствовал её сонный взгляд на себе. Я вернулся в кровать, рукой смахнул лунную лужицу и поближе прижался к её тёплому плечу. Она положила свою голову мне на грудь и взяла мою руку. Какое-то время мы так и лежали в полной тишине, пока ветер за окном яростно завывал и метался со стороны в сторону.

– Ты же понимаешь, что нам придется об этом поговорить?

Её голос вибрацией скатился по моему телу.

– Понимаю, просто выдерживал эффектную паузу.

Я почувствовал её улыбку.

– Я знала, что сделаю тебе больно, наверное, глупо сейчас так говорить, вряд ли хоть одно слово опишет то, что ты чувствовал, но я просто не нашла другого выхода.

– Почему ты выбрала таблетки?

– Не хотела, чтобы ты нашел меня в крови или в какой-нибудь компрометирующей позе. Думаю, я смотрелась бы очень смешно с петлёй на шее, – она повернула своё лицо ко мне, по её щекам катились крупные слёзы, но она пыталась улыбаться, потому что знала, как ей это идёт.

Ей действительно шла улыбка. Сейчас отпечаток пережитого и попытки свести счёты с жизнью сделали её только привлекательнее. Когда мы только познакомились, она ещё была просто милой девушкой с задатками роковой женщины, а теперь каждое подёргивание её мускула на лице было обусловлено чем-то таинственным, загадочным, тем, что я так полюбил.

– Я не мог дать тебе…– пытаясь выдавить из себя нужное слово, я почувствовал её ладонь на своей щеке, прерывающую эти тщетные попытки.

– Я знаю, я знаю, – сказала она.

На минуту повисла тишина. Она встала с кровати, ушла на кухню и вернулась со стаканом воды. Сделав глоток, она села рядом, передала стакан мне, а потом, глядя перед собой, заговорила:

– Знаешь, что такое «эффект Зейгарник»?

Я отрицательно помотал головой.

– Мне больше нравится, когда этот эффект называют «прерванным счастьем», правда красиво? – она мельком взглянула на моё невозмутимое лицо и продолжила: – Суть в том, что человек лучше запоминает прерванные действия. Вроде всё так просто и понятно: человек забывает законченное дело, а не законченное – помнит долгое время, но я никогда не обращала на это внимание, пока не наткнулась на статью. На этом психологи и зарабатывают, они пытаются найти в людях такие нерешенные проблемы и дают им шанс всё доделать и отпустить прошлое. Вот поэтому я терпеть не могу фильмы с открытой концовкой, это чистой воды жульничество, чтобы зритель запомнил картину и время от времени вспоминал её, обсуждал и пересматривал. А ещё я как-то читала Моэма, и он называл писателей самыми свободными людьми, и только недавно я поняла почему. Представь власть людей, которые могут переписать историю своей жизни, могут взять диалог из прошлого и переписать все реплики так, как им хочется. Могут создать идеальный мир, но чаще всего создают мир ещё более жестокий и холодный, чем он есть на самом деле. Обладай я такой властью, я бы использовала её только для увековечивания самого хорошего, что может существовать на земле.

– Поэтому ты это сделала? Хотела стать моим прерванным счастьем?

Она удивлённо посмотрела на меня, кажется, она не предполагала, что я пойму, к чему она клонит. Как минимум не так скоро. Но уже спустя мгновение её взгляд наполнился нежностью, и она произнесла:

– Мы оба хотим.

– Я не хочу этого! – мой голос разлетелся по всей квартире, он звучал так далеко и отстранённо, что я не верил, будто сам это произнёс.

– Мы с тобой не созданы для тихой и размеренной жизни с обручальными кольцами на безымянных пальцах, надолго ли нас хватит с нашим-то восприятием реальности, то, как мы понимаем любовь, – это нечто необъяснимое, – она подошла в плотную и посмотрела мне в глаза. – Только ты можешь сделать меня такой же бессмертной, как ты сам, только так мы сможем всегда оставаться вместе.

– Я не бессмертный, что ты несёшь?! – я чувствовал, как ярость подступает к горлу, теперь каждое моё слово проходило через этот фильтр и приобретало соответствующий окрас, но на самом деле более разбитым и беспомощным я себя ещё никогда не чувствовал.

Кажется, её это никаким образом не беспокоило, так же спокойно и нежно она продолжала:

– Можешь сказать, какое сегодня число? Или сколько сейчас времени?

Я опустил глаза в пол, лунное пятно уже давно расползлось по всей комнате и освещало каждый уголок, я постарался вспомнить сегодняшнее число или хотя бы день недели, но тут же сдался, почувствовав неспособность добиться положительного результата.

– Ты даже интуитивно не ищешь глазами часы или календарь, чтобы подсмотреть, – она провела рукой перед собой, – ты сам меня попросил всё убрать. Честно, я даже приблизительно не понимаю, как ты воспринимаешь мир, и даже не представляю, как тебе тяжело, но не все твои воспоминания связаны с прошлым.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь! – теперь и её голос прокатился эхом по всей квартире и прозвучал отрезвляюще в моей голове, она обняла меня и уткнулась носом в моё плечо. – Это ты мне рассказал о моей смерти, это уже произошло. И тебе придётся меня отпустить в тот самый день, который ты так упорно стараешься забыть.

– Эй, ты там аккуратно, смотри, салон мне не заблюй.

Фонари и поочередно загорающиеся неоновые вывески за окном превратились в шлейф одного разноцветного пятна, больше похожего на радугу. Пахло палёным деревом и сигаретами. Я хотел было спросить, какой сегодня день, но как только слова запершили в горле, я почувствовал, что с первым же звуком сделаю с салоном то, что меня просили не делать. Дворники гоняли налипший снег по лобовому стеклу, казалось, зима была единственной константой во всей этой истории. Была это одна зима или всегда разная, в сущности, не имело никакого значения. Имело значение то, как мы справлялись с вынужденным заточением, могли ли мы высидеть наедине с самими собой, обнимая еле тёплую батарею, или не выдерживали и бросались в объятия другого человека, называя этот акт бессилия и слабости любовью. Поступил ли точно так же мой отец, и был ли я продуктом чужой слабости, которую по ошибке приняли за другое чувство? Не знаю. С отцом говорить я не любил, но простить его стоило.

Водила высадил меня у офисного здания, сказал, что за меня уже заплатили, брезгливо оглядел и растворился в бушующей метели.

«За тебя уже заплатили» – очень обидная фраза для человека, который хотел сам отвечать за свои поступки. Таксист, конечно, имел в виду деньги за проезд, но всё остальное я додумал уже сам, как обычно все мы и поступаем. Находился я в начале своей истории или в её конце, сложно сказать, но с уверенностью могу сообщить, что я находился в этой истории, и это единственное, что было важно. Как-то мама мне рассказала, что я позже других детей начал разговаривать, сейчас бы я не отказался и закончить разговаривать раньше других. Угловатые снежинки врезались в моё лицо. Метель постепенно затихала, и это не могло не радовать. Оценить красоту катастрофы можно только находясь вне катастрофы. А я был в самом её центре и боялся, что никто эту самую красоту не в силах заметить и понять.