«Мы все понемногу умираем ради смерти побольше»

«Человек обретает ценность, когда готовится вот-вот пропасть навсегда»

«Смерть – лучший показатель человечности»

«Ему следовало меньше пить»

Почему подобных цитат на пишут на могилах?

Разгуливая по Богословскому кладбищу в половине шестого вечера вторника, я размышлял о том, почему на надгробиях не пишут ничего важного. На них практически никогда не бывает напутствия, не бывает умных мыслей или хотя бы фотографии, только голые числа. Что должны усвоить дети или дети детей, приходящие к почившим родственникам? Это же кладбище. Здесь любая фраза обретает некий потаённый смысл и глубину.

«Самое страшное преступление – упущенная возможность»

«Ничто не бодрит сильнее, чем внезапная смерть близкого человека»

У меня никогда не было традиционного представления о смерти, но не нужно меня считать из-за этого изгоем. До двадцати лет я никогда не ходил на кладбища. Родственники умирали, и когда я был маленьким, и когда был подростком, но я никогда не хотел идти ни на похороны, ни на святки. Наблюдая за плачущими членами семьи, за их мрачными горькими лицами, я предпочитал оставаться дома и клевать со стола «поминочные» конфеты. В двадцать лет я устроился на кладбище сторожем на подработку, и впервые взглянул на смерть, как на быт.

– Это место не для развлечений, – ответил я сам себе на вопрос о цитатах. – Люди приходят сюда, чтобы работать.

Пока я убирал ветки с дорожек или чистил их от снега, я отмечал некоторые вещи. Например, я заметил, что людям всегда требуется какой-то повод, чтобы посетить это место. Похороны, дни рождения, праздники, вроде дня матери, отца или церковных. Люди по-хозяйски входят в оградки, с деловитым ответственным видом убирают оттуда налетевший мусор, листья, увядшие цветы, а после работы ненадолго встают или присаживаются к надгробию, может, прощаются, может, говорят о чём-нибудь, затем крестятся и уходят. Других дел на кладбище у таких людей не было. Они быстро приходили, быстро уходили, словно выполняли обязанности. Они старались экономить время, чтобы успеть побольше до своей смерти.

Также я отмечал и другой вид посетителей. Молодёжь, подростки, как правило, приходили, чтобы побродить среди могил, прогуляться по каменным дорожкам в умиротворённой, но в злачной тишине. Выпить пива. Таких людей даже нельзя назвать ненормальным.

Когда я работал сторожем на кладбище, мне было наказано выгонять таких личностей вон, но я часто пренебрегал этим указом, прибегая к нему, только когда ребята сильно шумели.

– Ребят, послушайте, я, как сторож, не должен допускать на кладбище собраний, и тем более, распития алкоголя. Но я не согласен с этими правилами, и не буду звонить в полицию, если вы будете прилично себя вести.

– Блин, ну ты вообще мужик, пацан, – обычно благодарил какой-нибудь бедолага в косухе и хлопал меня по плечу.

– Давайте, ребят, – отходил я, – но если на вас кто-то пожалуется, мне попадёт, и я перестану вас сюда пускать.

– От души, мужик, – и они поднимали за меня бутылки.

Они поднимали бутылки за Виктора Цоя. Все они приходили на его могилу. Громко или тихо пели его песни под гитару и выпивали. Они получали от своих посиделок удовольствие, и я не вправе был их осуждать. В студенческие годы я подрабатывал сторожем на Богословском кладбище и сегодня, спустя несколько лет, пришёл сюда вновь уже в роли посетителя.

Сегодня, вечером вторника, я встретил на кладбище всего пару человек. Как и раньше, они ухаживали за могилками, унося с собой пакеты с прошлогодней травой и налетевшим мусором. Одни и те же лица, пронесённые сквозь годы, когда-то точно также безмолвно застынут на бетонных плитах рядом с родственниками, и уже их дети и дети их детей будут приходить, чтобы навести порядок за оградкой. Они молча выполнят свою работу, перекрестятся и уйдут. Нашим людям сложно показывать свою любовь словами.

После работы я отправился почему-то сюда, без особого повода, без цели, без смысла. Возможно, мне было интересно, как тут всё изменилось, возможно, я не очень-то стремился приходить домой.

Почему я не хотел домой? – этот вопрос первым повис в моей голове.

Я прошёлся по одной дорожке до конца, затем по другой, обогнул памятник безымянным солдатам в центре, без всякого интереса взглянул на свою старую сторожку, и подошёл к памятнику Цоя. Большая мраморная плита, скамейки с костром между ними напротив, цветы, фотографии, и просьба родственников не вставать на могилу ногами. Я взглянул на горизонтальную плиту – она была вся истоптана – и включил на телефоне песни группы Кино. Постоял, погрустил, присел ненадолго на скамейку.

– Для скольких людей он был кумиром, сколько музыкантов выросло из его песен? – подумал я, прежде чем встать и пойти дальше. Я не особо любил Цоя. Я знал его главные песни, любил их, но никогда не фанател от него. Мне нравилась немного другая музыка.

Немного другая музыка появилась в моих ушах. В наушниках, очень медленно, я подходил к другому могиле известного музыканта, находящейся в нескольких десятках метров отсюда, и под самые грустные его песни, уже начинал плакать. Когда играла «Воспоминания о былой любви», я чувствовал блеск в глазах. Когда заиграл «Медведь», я ощутил, как горячие слёзы потекли по щекам. Когда я дошёл до могилы, присел на лавочку напротив неё, и заиграла «На краю», я разревелся так, что пришлось лезть в карман за платком. Я очень сильно любил «Король и шут». Закрыв лицо руками, я уронил её в колени, чтобы не смотреть на торчащие колючки волос Михаила Горшенёва.

Я очень любил «Король и шут». Я слушал эту группу более десяти лет, и смерть Миши сильно отразилась когда-то на мне. Именно в период моей работы на этом кладбище, именно в мою смену, его привозили сюда хоронить. Как сторож на Богословском кладбище, я должен был следить за огромным количеством людей и машин, скопившихся в тот день на похоронах. Как фанат его творчества, я должен был принести и положить хотя бы пару гвоздик к нему на могилу сказать что-то в напутствие. Как вежливый добропорядочный человек, я должен был съесть всё, что мне принесли его родственники с поминального стола. Но мне не лезли эти конфеты в горло, а ноги не отрывались от пола, и я просидел в своей сторожке все сутки, глядя в стену. После смены я отдал сладости второму сторожу, а сам пошёл на могилу только через несколько дней. Тогда я не мог смотреть на лица людей, которых были на него похожи.

Сейчас я тоже уронил голову на колени и долго приходил в себя. На мраморе также стояли фотографии, какое-то стихотворение в рамке, цветы, грязный мокрый медвежонок. Успокоившись, я вытер слёзы, высморкался и выключил музыку. Взглянул в его лицо на фотографии в полный рост, затем снова опустил голову и стал рассматривать цветы. Среди цветов лежал большой листок, повёрнутый надписью «Бесконечно далёкой» ко мне. Я оглянулся. Никого поблизости не было. Вряд ли листок предназначался Мише. Любопытство завладело мной, я взял листок и развернул. Внутри было следующее.

Здравствуй, бесконечно далёкая девушка из моих грёз! Если ты читаешь это, значит, что мы оба существуем. И это значит, что я тебя нашёл. Да, это тот самый парень из Интернета, твой друг по переписке, которого ты никогда не видела. Ты должна узнать меня по почерку.

Если это читаешь действительно ты, то я по-настоящему хорошо тебя знаю. Только ты могла придти в этот день в это место – ведь в этот день я познакомил тебя с КИШ. Я верю, что эта группа до сих пор любима обоими нами. После нашей разлуки, спросить об этом, мне не представлялось возможным, потому я пытаюсь связаться с тобой таким образом – через могилу любимого поэта.

Это до бессердечия забавно. Ты приедешь в Санкт-Петербург, придёшь на Богословское кладбище, чтобы выплакаться у его могилы, и здесь тебе под нос сунут бумажку с рекламой: «Позвоните по этому номеру, мы будем рады Вас услышать». Вряд ли кто-то из нас думал об этом, когда мы прекращали общаться.

Я знаю, я слишком на тебя давил, слишком усердно просил, чтобы ты приехала ко мне, чтобы ты была со мной, ведь я, я, насквозь пронизанный тобой человек, ожидающий четыре года твоего переезда, рвущийся навстречу, но недостающий цели, я имел все права на тебя, моя маленькая девочка, я должен был вводить тебя в этот мир запахов и вкусов, я должен был создавать тебя, наполнять тебя, как прекрасный фужер прекрасное вино, но тогда я, похоже, перестарался, и наговорил лишнего, что тебя и оттолкнуло. Не вини меня. Я до сих пор от тебя без ума.

Потеряв связь с тобой даже в Сети, я потерял связь с радостью этого мира. Гордость связала нам руки, ботинками растоптав сим-карты. Уж прости, если ты не согласна, но я вижу всё именно так. Уже второй раз, второй год я приношу письмо на эту могилу, в надежде, что застану тебя здесь. Ты ведь собиралась когда-то навестить Северную столицу. Я приношу его с вечера предыдущего дня, спустя сутки забираю. Работа не даёт мне ждать тебя здесь целый день, да я уже и не тот отчаявшийся псих, что был раньше. И, я должен извиниться за своё поведение в прошлом.

Раньше наши отношения напоминали собаку и Павлова. Я привык получать сахар после звонка, и слыша звук приходящего сообщения трясу хвостом, но не получал лакомства, только звонок. Только письмо. Я приносил палку, подбегал всё ближе к тебе, даже видел сахар на руке, но взять без позволения не мог. Не умел, не дотягивался. Оттого и злился. Как самая умная собака в мире, я понимал, что у тебя могут быть неотложные дела или сломана рука, которой ты должна была меня кормить, но я всё же был собакой: и от инстинктов мне некуда было деться. Для меня твой день – это возможность дать мне сахар: взять билет и приехать, 365 кусков в год. И, по большому счёту, мне было плевать, почему ты не даёшь мне сладкого, оно мне просто нужно. За это своё непонимание я и прошу прощения.

Прошу прощения за свои слова. Я обвинял тебя в трусости, но по-настоящему боялся я сам. Боялся, что спустя четыре года ожидания, я так и не смогу дотронуться до тебя рукой. Я так хотел тобой обладать, что забыл о том, что такое жизнь. Жизнь, она как танец без касания, руками ты никогда не касаешься того, что хочешь. Всё происходит после последних па, до которых я тебя не довёл. Я – мужчина, и в танце должен вести, а не тащить за собой. Это не сельская дискотека с сеновалом.

Сейчас я стал совсем другим. Я устал ждать жизни и пытаюсь жить сам, без тебя, прелестнейшая мира сего. Работа, коллеги-приятели, дом. Скорее, как дань почтения тому, что было, я раз в год приношу сюда это письмо. Дань уважения. Надежды во мне нет уже давно.

Я до сих пор помню письма, которые писал тебе, почти дословно.

… Наверное, я люблю тебя. Наверное, ты любишь меня. Скорей всего, мы оба говорим эти слова без слёз, а это повод засомневаться. Я не знаю, как сочетать немецкий и английский, не знаю ничего о живописи или как там называются твои рисунки. Ты ничего не знаешь о литературе, стихах. Музыка – единственное, что нас связывает, и будь мы музыкантами, я бы уже давно разорвал на тебе футболку…

Это было красиво. Мне нравилось мечтать, и быть для кого-то недосягаемой мечтою. Но из любой мечты вырастаешь, и она растворяется в воздухе, будто её и не было, а в тебе остаётся пустота от этой мечты, и тоска, давящая на рёбра. Когда-то я мнил себя богом, хотел научиться играть на барабанах, освоить три языка, не спать ночами, а танцевать с красивой девушкой в парке под Луной под самые нежные в мире песни. Я не одну тысячу раз представлял, как ночью мы перелезем через забор Таврического сада, и растворимся в танце у пруда под George Michael. Но с еле бьющимся сердцем в руке я остаюсь на скамье у воды, кладу его обратно в рюкзак и ухожу в повседневность.

Я пишу это не для того, чтобы вернуть тебя, любимая, не для того, чтобы разжалобить. Когда-то ради тебя я забыл сотни хороших людей, прошёл мимо тысячи блестящих глаз, зачерпывая сапогами тину сомнений, приблизился к тебе вплотную, и абсолютно не представлял, что ты должна была сделать, чтобы я ушёл. Тогда ты просто не шагнула навстречу, и я наблюдал, как все мои козыри высыпались от рукавов, как крепкий высокий дом превратился в рассыпанную колоду. Больше я не повторю такой ошибки.

Если ты вдруг окажешься в этом городе, вдруг заметишь и прочтёшь это письмо, позвони мне. Я оставлю номер ниже. Я просто хочу увидеть тебя вживую. Не то, как ты изменилась, а как ты выглядела всегда. Как старые друзья мы можем просто выпить кофе в каком-нибудь кафе, и поболтать о чём-нибудь ненавязчивом. Надеюсь, это когда-то случится, мой лучший друг.

Номер телефона, место, дата и время встречи.

Пронизанный чувственностью смерти, с пронизанными нежностью листами, я сидел на скамейке у могилы Михаила Горшенёва, и слёзы больше не текли из моих глаз. Потрясённый прочтённым, я не оглядывался, не осматривался по сторонам, боясь быть уличённым. Деревянными, как мрамор, руками, я сложил листы по изогнутым линиям, и положил обратно между цветов. Поправил, чтобы была видна надпись «Бесконечно далёкой», и взглянул ещё раз на рисунок Миши на мраморе. В гладком, отполированном камне я увидел своё увядшее, словно цветок, лицо. Отражение было таким смутным, я щёки настолько выбрито-впалыми, что я не мог различить ничего, кроме этого лица.

Встав со скамьи, я побрёл прочь от этого места. Оно заставило меня слишком сильно расчувствоваться. Любовь, смерть. Я не знал, сталкивался ли с этими чувствами в последние годы. Письмо казалось очень далёким от моей жизни, но крепко засело в голове. Выходя с кладбища, я увидел идущую навстречу девушку, молодую и красивую, и всю дорогу до дома думал: а вдруг это была она, бесконечно далёкая? И если это была она, то найденное письмо – это знак свыше? И зачем и почему именно я обнаружил его?

Почему я?

Этот вопрос стал вторым, неразрешимой загадкой повисшим в моей голове.

Подъезд, ступеньки, лифт, квартира. Прихожая, обувь, линолеум. Душ, шкаф, домашняя одежда, жена. Щурившаяся от солнца, целующая в щёку, жена. Её улыбка была настолько сложной, что чтобы понять её, нужно было выучить новый язык. Мой уровень почти дотягивал до А1 – я уже мог улыбнуться в ответ так, чтобы она не обиделась.

Она велела мне подождать, пока разогреет ужин, сварила мне какао, и, сунув кружку в руку, отправила в зал на диван. Это было бы мило и очень приятно, если бы не было такой рутиной. Работа теряет интерес, ответственность становится пунктом в повестке жизни. Уют становится нормой жизни. Любовь становится приятным времяпрепровождением. Дом, не лишённый тепла, только жара, в виде убирающейся и готовящей жены, сытная еда от которой тянет в дремоту. И если повернуться, лёжа на кровати, то будет за что обнять. И если развернуться в другую сторону, найдётся тот, кто обнимет тебя. Вот только, лёжа на набитом животе, невероятно тяжело уснуть. Порой, до тошноты гадко слышать, как всё будет хорошо, из обветренных губ.

Вечер того дня я провёл в прострации. Воткнув пальцы ног в ворс ковра, а в руку – кружку с какао, я провёл в кресле больше часа, даже не включив телевизор. Кожей я чувствовал уют, носом – приятный дым из кружки, ушами – негромкое пение жены из ванной. Я никак не мог выбросить из головы то письмо. Четыре года. Он ждал четыре года, чтобы просто ощутить её тепло! Чтобы просто дотронуться рукой, показать, насколько он живой, показать, как сильно он её желает, окунуться в неё, как в водоём. Что мне тогда помешало пойти в ванную и окунуться в одежде в мыльную воду, и зацеловать хохочущую жену, и, расплескав воду на полу, не вспоминать, забыть о ней на много-много часов, потерянных по крупицам наших сухих жизней?

Это вопрос был третьим, начавший тогда терзать мой разум.

Заглотив в минуту кружку какао, и в пятнадцать минут ужин, я лёг спать с набитым животом и так проворочался с бока на бок до утра, так и не узнав, что такого страшного было в этой мыльной воде.

Моя нынешняя работа мало ассоциировалась со смертью. Разве кто-то мог отозваться: «Скука смертная», только и всего. И уж тем более, я уже куда меньше испытывал радости, как от процесса, так и от результата. Распространённый миф об офисных работниках, играющих в пасьянс, не был бы так распространён, если бы не был так правдив. Разве что теперь все, скучая, прожигают время в соцсетях. Поэтому, когда в офисе возникает какой-то интересный разговор, все переключают внимание на собеседников.

– А я говорю, что не стоит лезть целоваться с девушкой на первых свиданиях, – нависал над столом парень с белой рубашкой в линейку, и его галстук качался над кружкой с кофе секретарши, – его намерения итак понятны. Никто не станет девушку танцевать, если она просто интересна, как личность.

– Ты абсолютно не понимаешь женский характер, – отзывалась секретарша, метая грозные от кофе взгляды. – Думаешь, у женщин не бывает друзей? Да, ты знаешь, сколько я видела геев на той неделе? А женатых мужчин? А родственников?

– Нет, нет, нет, ты переводишь тему, – оборонялся парень, – мы начали говорить о моём брате, который клеится к очередной девчонке. Я-то знаю своего брата, и что ему нужно!

– А вдруг у него ранимая романтическая душа, которую он тебе никогда не показывал? – сцепила руки в замок, и повернула голову на бок секретарша.

– Ага, в тайне от меня коллекционирует бабочек и занимается балетом. Я уже помочь хочу. Говорю, пока девчонка тебя оценивает, пока она не влюбилась, не лезь с поцелуями. Тонкая ниточка слюней между зубов, запах волнения изо рта, желтизна зубов перестают замечаться, когда она наденет розовые очки.

Сидевшая рядом со мной женщина, неодобрительно сжав губы, покачала головой.

– Боже мой, какие глупости ты говоришь! – воскликнула секретарша, так напугав линейно-рубашечного, что он всё-таки макнул галстук в кружку, когда отстранялся. – Послушай, у меня есть подруга, которая спала с наркоманом, пока у него гнили ноги от «крокодила», только из-за его красивых глаз. Думаешь, если бы ты не стал выдирать волосы из носа, твоя за тебя бы не вышла?

Галстук призадумался.

Сидевшая рядом со мной женщина, подняв брови, взглянула на говоривших, и вновь покачала головой.

– Девушкам нужны интересные! Творческие, цельные личности! Люди, с которыми интересно, – так напористо говорила секретарша, что я призадумался о влиянии кофе на её эмоциональное состояние. Когда начальник просит чашечку для себя или для партнёров, клиентов или гостей, она всегда готовит кружку и себе тоже.

– Знаю я таких, – недобро отзывался парень. – Мне нужен творческий, эмоциональный, понимающий и сильный парень. Расскажи такой, что бьёшься головой об стену в процессе написания стихов, и стираешь кулаки о стену. Расскажи ей, что видишь в её глазах страх, который готов выбить хуком справа, и она мигом изменит свои взгляды.

– Вечно ты драматизируешь!

Каждый день я слышал что-то подобное. Споры, рассуждения, ругань, будто людям больше нечем было заняться. Впрочем, я не виню их. Они всего лишь люди, жующие и заблуждающиеся, как и все мы. Мы не можем протянуть тысячи рук к тому, что нам хочется. И тысячи рук, желая, не потянутся к нам. Нам успеть, хотя бы, обсудить все интересующие нас вещи, не об изменениях речь. Человек лишь дешёвый инструмент с китайского рынка, который могут взять попользоваться в аренду, но никогда не покупают, как старую собаку из питомника. Хотя, по большому счёту, это и не важно. Важно лишь видеть другие печальные глаза из клетки напротив.

Когда-то я обращал внимание на совершенно другие элементы своей работы. Я метеоролог, и наблюдаю за изменениями в атмосфере. Собираю данные с датчиков на метеостанциях, спутниках. Звучит красиво, но на деле, я просто вбиваю данные в таблицы и рассчитываю их по формулам. Не знаю, может у меня за несколько лет на одном месте пропало всякое желание изучать и радоваться очередным перьевым облакам и аномально сильному ветру. Пока я рвался и был занят всецело своей работой, пока у меня было желание получить повышение, чтобы составлять прогнозы и отправлять отчёты для новостей погоды, я считал свою работу интересной. Но когда передо мной вырос другой человек, получивший эту должность, я как-то скис, перестал интересоваться подробностями. Если от одного дела ты отвлекаешься на другие, быстро теряешь интерес. Становится как-то пусто, и хочется считать, что итак сойдёт. У меня слишком большой опыт, чтобы совершать ошибки. Так зачем перенапрягаться?

Если создать на рабочем столе ноутбука папку «Законченное» и закинуть туда все фото с путешествиями, все фото в отношениях, приключениями с друзьями, покинувшими тебя, коллегами с прошлых работ, армейскими сослуживцами, умершими или сбежавшими домашними животными, словом, всё, что отжило и пережило вашу близость, что останется в итоге? Если подумать над этим хорошенько и основательно, ответ найдётся. Что ещё остаётся в твоей жизни? Если думать над этим долго, пока не погаснет монитор, ответ найдётся.

– Я вот уже минуту перед тобой стою, а ты вообще не реагируешь, – улыбался внезапно выросший передо мной начальник. Я оглянулся, и увидел, что все служащие заняли свои рабочие места, и искоса поглядывают на меня, изображая возбуждённое сосредоточение на работе. Тупыми растерянными глазами я смотрел на своего начальника, поглядывающего на мой телефон на столе, и не знал, какую придумать отговорку.

– Давай так, – сказал он. – Оставим это в стороне. Сегодня можешь уйти пораньше. Минут через десять начинается обед, и с него можешь не возвращаться. Сегодня, разумеется, – прыснул начальник и с задором ударил кулаком по столу. – Мне нужен бодрый внимательный работник. А с твоими синяками под глазами, проку не будет. Так что, иди, отсыпайся, но помни: всё должно быть сдано в сроки.

Так я и оказался в парке. В парке и в сомнениях. В рубашке и туфлях под обеденным пеклом. Мне пришлось спрятаться под деревом, чтобы не получить солнечный удар. При обычном рабочем графике забываешь, каким бывает солнце в зените.

Мой хороший начальник отпустил меня домой. Не наорал, не заставил писать объяснительную, не загрузил работой. Он понимающе отнёсся к тому, чего не понимал я.

Моя хорошая жена поцелует меня по прибытии домой, поинтересуется моим днём, моими заботами.

Моё хорошее положение, без двух месяцев своя квартира, беззаботная жизнь не должны чем-то обременять меня, напротив, всё вышеперечисленное – блага, которыми обладает не каждый. Но почему-то разум мой занимали совсем иные, не совсем сформированные, как выкидыши, мысли.

В рубашке, галстуке и брюках я присел под деревом и достал из портфеля стопку графиков, данные из которых я должен был сегодня перенести в отчёт. Мой хороший начальник отпустил меня домой, и я не хотел подводить его со сдачей отчётом. Я даже чувствовал стыд перед ним. Всё опять сводится к тому, что я стыжусь своих мыслей.

Мне не нужно домой. Только не сейчас. Сейчас, если я попаду туда, я буду метаться из стороны в сторону, и разводить руками. Я не смогу потеряться в этой огромной двухкомнатной квартире, я буду вынужден чем-то заниматься на глазах у жены. Ей проще, она привыкла работать удалённо. Я же всегда очень ясно чувствовал бессилие свободы. В этом парке я никого не смогу смутить своим присутствием.

Вооружившись карандашом, я стал отмечать критические точки и помечать стрелками и подписями, что и в какую формулу мне нужно будет подставлять, затем на обратной стороне листов эти формулы стал рассчитывать. Мне было стыдно за свою лень, за свою несобранность на рабочем месте, и я хотел завтра быстрее выполнить работу. Ответственность не просто была требованием к моей работе, она достаточно глубоко въелась и стала частью меня.

Проведя около получаса в решениях уравнений, я на время отвлёкся, закрепил очки в волосах и посмотрел на мир вокруг себя. Я сидел в огромном парке с озером посредине под деревом, хотя в двадцати метрах от меня стояла скамейка. На лавочке никто не сидел, и никто из присутствующих в парке не обращал на меня внимания. Гуляющие парочки, бегающие дети, лавочки, деревья и гусеница на туфле – все они прекрасно справлялись без меня. И живут и радуются. Счастливые люди, играющие в бадминтон. Счастливые люди, выгуливающие собак. У них это хорошо получается.

Двухлетняя девочка, старательно вышагивая, несла мне свою лопатку. Заметив её, я не смог не улыбнуться. Её мама, молодая красивая женщина, не взглянула на меня косо, но взяла дочку на руки, и отнесла от меня подальше. Но, спустя минуту, я снова вижу, как девочка, розовощёкая и жизнерадостная, топает ко мне с заинтересованным лицом уже с другого направления, и улыбнулся сильнее. Я давно заметил, что дети меня любят. И я люблю детей. Жаль, что в мире всё не может быть так просто: просто люби и всё будет хорошо. Тем, кто не сумели любить, чтобы не было скучно, пришлось придумывать что-то ещё.

Взяв на руки малышку, женщина как будто хотела улыбнуться мне, как будто хотела что-то сказать, но я посмотрел ей в глаза, и положил свою правую руку поверх листов. Увидев кольцо, она всё же улыбнулась и унесла ребёнка куда-то на ту сторону аллеи – я даже какое-то время смотрел им вслед. Счастливые люди, они всё понимают, знают, что им нужно для их счастья, они легко принимают отказы, и пробуют, и пробуют, и пробуют, не упуская шансов. У меня так не получалось. Нововведение для меня – это попробовать чечевицу.

– Может, мне и самому следовало бы завести ребёнка? – спрашивал я себя. – Может, мне следовало пофлиртовать с этой женщиной? Может, мне следовало ещё раз сходить на то кладбище или хотя бы послушать песни Король и шут? Ещё вопросы в копилку.

Раздумывая над всем этим, я продолжал считать, машинально, бессознательно, отточенными движениями мысли врезаясь в листы. Я сидел под тем деревом, пока не закончил свою работу за сегодня. Мне оставалось только внести результаты в пару десятков граф и перепечатать три абзаца текста. Остановившись, я удивился: в стенах офиса я вряд ли выполнил к этому времени хотя бы половину работы. Добавив к вопросам, крутящимся в голове, ещё и этот, я поднялся с травы, попытался отряхнуть въевшиеся зелёные пятна с брюк, и отправился дальше, по изъеденным молью тропам к сундуку, внезапно выросшему на моём пути.

Дом – не то место, которое я должен был посетить. Быт – не тот образ жизни, к которому мне следовало вернуться. Свобода – та возможность хотя бы на время отвлечься и отречься от всего, что тебе было приятно и свойственно, несмотря на сложившийся порядок вещей, пугала меня. Лучше, выделять на такие вещи время заранее.

Я вновь отправился на кладбище, уже с конкретной целью, не окрашенной конкретикой. Но я отправился туда не к мёртвым, а к живым людям. Не обращая внимания на яркий солнечный день, на цветущие вдоль могил цветы, я приблизился к небольшому бетонному зданию, к каморке сторожа и уборщика кладбища.

Я узнал её. Узнал некогда осыпавшуюся краской деревянную дверь, узнал некогда расшатанную ржавую щеколду, на месте которой теперь была блестящая новая, узнал скрипучие половицы крыльца, не издавшие ни звука, пока я переминался с ноги на ногу. Я тихонько постучал в дверь, и казалось меня никто не услышал. Даже когда я постучал в стекло, мне открыли не сразу. Тот, невидимый из-за прокопченного стекла человек внутри, приблизился к раме, и стал изучать моё лицо, будто мог его разглядеть. Я приветливо помахал рукой, и лицо отстранилось. На двери щёлкнула щеколда.

Из открытой двери выглянул высокий толстый мужчина, с жёсткой щетиной и озадаченным лицом. Он был одет в простую, рабочую, мешковатую одежду, коротко подстриженные чёрные волосы топорщились, вырастая из носа и ушей. Так кстати в руках мужчина держал пинцет.

– Здравствуйте, – низким голосом сказал он, – что Вы хотели? Вы потерялись на кладбище? Выход вон в той стороне.

– Нет, я не потерялся, – замялся я, хоть и прокручивал в голове произносимые слова заранее. – Я, д-д-даже не знаю, к-к-как сказать… Я к-к-когда-то работал здесь, о-о-охранником. И вот… хотел посмотреть, как здесь всё изменилось.

Мужчина настороженно нахмурился и спросил:

– А Вы знаете Рому?

– Когда я уходил, какой-то Рома устраивался сюда. Т-т-такой, с длинными волосами и бородой.

Великан расплылся в улыбке и протянул мне руку.

– Вы знаете Рому. Проходите внутрь, пожалуйста.

Оказавшись внутри, я растерялся – настолько сильно здесь всё изменилось. Досок, инструментов, гвоздей в банках, сваленных в кучу больше не было. Беспорядка, грязных стен, трухлявого дивана не было тоже. Одну стену украшали полки с коробками, из которых торчали искусственные цветы, ленты или венки, также там стояли разные резные поделки из дерева, а на полу большие коробки с декоративными камнями. У другой стены так и осталась мойка, микроволновка и шкаф с посудой, только всё было вымыто, у третьей – кровать-сетка с тапочками, кроссовками и гантелями под ней. Стол с документацией перед окном, две лампочки вместо одной, радиатор посреди каморки, подключённый не через брошенный под ногами удлинитель, а напрямую от новой розетки у кровати. Просторное яркое обжитое среди неживых помещение – таким я его никогда не знал, и не ожидал увидеть.

– Тут стало всё н-н-намного лучше, – заявил я, осматриваясь. – Раньше тут было очень грязно.

– Это всё я тут убирал, – похвастался великан, и только сейчас я заметил, что его левый глаз смотрит в сторону. – Рома покупал мне краску, и менял провода, а я окнам новые рамы делал, и дверь, и крыльцо, и замок. Вы садитесь, а я сейчас чай сделаю.

Мне не хотелось отказываться, в помещении было холодно, не просто прохладно. Я поёжился, садясь на стул.

– Вот берите абрикосовое варенье, – хлопотал великан, бегая пальцами по полкам, – это моё самое любимое. Мне его мама даёт, когда я себя хорошо веду.

– Ты здесь живёшь? – спросил я, разглядывая обувь и гантели под кроватью. Только сейчас я понял, что он дурак. Аутист или ещё какое расстройство. Одутловатое лицо, детское сознание, своеобразное поведение. – Мы, кс-тати, так и не познакомились. Меня К-колей зовут.

– А я Денис, – он повернулся и пожал мне руку, чуть не выронив из руки банку. – Я живу здесь два из трёх дней. Два дня работаю, потом приезжаю на работу к маме, или ещё куда-нибудь хожу. Я люблю загорать на песке у Петропавловской крепости. Там дети иногда строят замки песочные, бегают и хохочут. Там весело.

Денис набирал воду в чайник, приносил на стол тарелки, банки и делал всё это с величайшей аккуратностью. Аккуратно открутил крышку, аккуратно положил её рядом, так, чтобы ни одна капля не упала на стол, повернул кружку ручкой так, чтобы за неё было удобно браться.

– Ты очень гостеприимный Денис, – отметил я, наблюдая, как вздрогнула его спина.

– Мне мама всегда говорила, что нужно помогать людям, быть с ними вежливым, и нужно предложить чай, если кто-то пришёл в гости.

– А твоя мама? Она живёт здесь, в городе?

– Да, она работает тут в больнице, – показал пальцем Денис в окно. – Она там врачом работает. И мне туда тоже раз в две недели нужно приходить. Там у меня лечебная физкультура.

Он отвернулся и отвёл в сторону глаз, которым мог посмотреть в окно.

– А Вы почему тут больше не работаете? Вам тут не понравилось?

– Даже не знаю, – отвечал я, задумавшись, – я работал тут, пока учился. – Теперь работаю по специальности. Мне н-нравилось, что тут очень спокойно. Но мне часто бывало скучно.

– Ооо, – протянул великан, – а мне тут не бывает скучно. Тут уже больше года идёт стройка, деревянное здание строят, и я как нужен, меня зовут туда на помощь. Что-нибудь отнести или подержать. Я сильный, вон у меня гантели есть под кроватью, посмотрите.

– Вижу.

– Там добрые люди работают. Они меня чем-нибудь угощают. Наверное, поэтому я такой толстый, – заулыбался Денис, глядя мне в лицо, и ожидая, что я тоже улыбнусь. – Это я пошутил.

– Смешно, – отозвался я.

– Только вот они там какие-то странные, – наливал мне в кружку кипяток Денис, – какие-то дураки. Какие-то вопросы дурацкие задают и хохочут, будто бы кто-то шутит. Берите кушать, пожалуйста.

Я проглотил это. Подкормка за помощь и хохмы над больным человеком – если я чем и горел, то только презрением к таким людям.

На столе стояла банка с мёдом, с абрикосовым вареньем, чёрный хлеб на тарелочке, сушки в миске, сахар, сливки и чай в кружке. Денис явно дорожил моим вниманием.

Мы пили чай и разговаривали обо всём подряд. Я показывал ему свои графики, когда он спрашивал, какая будет погода на днях. Завтра он пойдёт загорать, объявил он. Он рассказывал мне про свою работу здесь, про свою маму и брата, который работает в другом городе, про Рому, который работает один день из трёх. Мне было так легко с этим Денисом, я открыто делился своими мыслями с человеком, которого знал полчаса, может, тому причиной чай. Чай всегда сближает людей. На работе все пьют кофе, наверное, поэтому там сложнее общаться.

Мы грели руки над радиатором, и пили по второй кружке чая, когда я объявил, что мне нужно домой. Денис выгораживал Рому в моих допросах и его логика потрясала меня.

– Ты работаешь две, а он одну смену, и не получаешь больше. Это ведь нечестно! – наседал я.

– Роме хуже, чем мне, – упорствовал Денис. – У меня есть пособие, мне итак хорошо. А у него нет пособия, ему хуже.

– Денис, но тебя же просто обманывают! Что на стройке, что здесь. Ты доверчивый, тебя легко обмануть, вот тобой и пользуются.

Денису больше было нечем защищаться. Впервые в жизни я увидел, как огромный волосатый мужик сжал губы и заплакал. Его слёзы закапали из его глаз в абрикосовое варенье, есть его теперь было кощунством.

Я бросился утешать Дениса, и еле смог обхватить ладонью его плечо. Склонив головы, мы больше не разговаривали, а просто сидели и смотрели на варенье, сушки и пар из кружек. Так мы просидели минут пятнадцать, пока Денис не успокоился.

– Ваша жена будет волноваться, почему Вы придёте так поздно, – забеспокоился Денис, выпроваживая меня.

– Денис, мне жаль, что я тебя расстроил…

– Нет, это хорошо, что Вы…

– Ты.

– …ты мне сказал, теперь я могу подумать над этим и больше не пойду на стройку.

– Если хочешь, я могу ещё побыть с тобой, Денис.

– Нет, всё в порядке. Идите к жене. Уже поздно.

– Обычно я прихожу намного позже. Ещё обязательно увидимся, Денис, – пожал ему руку я, улыбаясь, хоть я вовсе и не испытывал радости.

– Пока.

Уходя, я чувствовал, как в груди у меня что-то ноет, но я был рад этой встрече. У меня появился новый друг, хоть и при несколько трагических обстоятельствах, вскоре я собирался заглянуть к нему снова. Но а пока мне стоило отправиться домой, и заняться своей жизнью

– Знаешь, я всегда оч-оч-очень волнуюсь, к-к-когда хочу сказать что-то важное.

– Знаю, милый, ты обычно начинаешь заикаться.

Мы лежали в одной кровати, укрытые разными одеялами, повернув друг к другу головы на маленьких подушечках. Вечера особенно приятно проводить за чтением или просмотром вечерних новостей в положении лёжа.

– Я хочу рассказать тебе, к-к-как провёл последние пару дней.

Насторожившись, она перестала моргать, но улыбнулась. Слова, готовые сорваться с языка, скручивались и укатывались назад в горло.

– Знаешь, к-к-когда я пришёл сегодня домой, я к-к-как-то по-ииному взглянул на наш быт. Н-н-на наши вещи, на н-н-нашу еду в холодильнике. На тебя.

Она слушала, не отрывая взгляда, без желания оторваться на зазвонивший телефон. На ощупь она выключила его. Её дыхание падало мне на плечо, и вызывало лёгкую дрожь.

– Что же ты увидел? – чистым, прозрачным, пропитанным любопытством, голосом спросила она, но я всё равно почувствовал давление и на время замолчал. Я помню, как осторожно, словно на пробу, коснулся её плеча, положил ладонь, а затем уткнулся в него лбом и поводил из стороны в сторону головой.

– Я почувствовал холод. Ни запаха вкусных продуктов, ни теплоты домашней обстановки. Мне было так тепло эти два дня, что я задался вопросом: зачем мы покупали всю эту мебель?

Мудрая женщина ничем не выказала своего беспокойства, но губы её побледнели. Она даже не спросила, отчего мне было тепло эти дни.

– А я? – её голос стал таким тихим, что я прочёл эти буквы по губам. – Какой ты увидел меня?

– Я посмотрел на себя в зеркало, и увидел, что у меня лицо цвета штукатурки. Я помню себя загорелым и краснеющим, когда на этих стенах ещё не было обоев.

– Какой ты увидел меня сегодня, милый? – спросила она всё тем же тоном.

– Любимой, – замялся я, – родной, любимой… привычной… женой.

– Прозвучало, как проклятие, – попыталась разрядить шуткой обстановку она.

Мы надолго замолчали. Она машинально гладила меня по голове, я машинально утыкался головой ей в живот. В этой машинальности чувствовался почерк автора еженедельной газеты.

– Думаешь, у нас проблемы? – наконец спросила она.

– Я не договорил, – оборвал её я. – Я н-н-не хочу сказать, что стал любить т-т-тебя меньше. Но… но, – крупные градины покатились по носу ко рту, – всё стало так просто. Я…я… у нас были обычные чувства, н-но теперь я яснее чувствую, как они были обычны. Ты моя…

– Я твоя.

– Ты моя… целиком и полностью. На законных основаниях. Теперь н-н-не нужны свидания, флирт, заигрывания.

– Милый…

– Я чувствую запах пота, запах изо рта, когда утром хочу поцеловать тебя. Теперь мне приятнее перед тем, как обнять тебя утром, принять душ. Я не говорю, что раньше я был свиньёй, хотя, тебе, н-н-наверное лучше знать, – попытался разрядить обстановку шуткой я, – но раньше я не обращал на такие мелочи, мелочи, блин, внимание.

Теперь слёзы посыпались из её глаз. Теперь я прижимал её голову к груди и машинально гладил по волосам.

– Поэтому, мы больше н-не обнимаем друг друга во сне. Я думаю, поэтому. Я говорю искренне, что люблю тебя, не нужно плакать, дорогая, н-но эта искренность по стандарту, как… к-к-как девушка из телефона психологической поддержки. Всё это…

Я замолчал, поскольку отвлёкся. По телевизору продолжали говорить, как у нас всё хорошо. Всеми пальцами, всеми ресницами, всеми волосами вжимаясь в мою грудь, она говорила об обратном.

– Всё это н-наводит меня на мысль, что наше время прошло.

Её губы потянулись к моим.

– Неужели ты хочешь сказать…

– Я хочу показать, – без единой запинки оборвал я. – Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

Мы волновались, как школьники, желающие заняться любовью на крыше дома, пока перебирались через забор. Она наступила мне на руку, и мне было также тяжело поднимать её ногу, как ей перекидывать свою. Десять лет назад это было проще. Я и не догадывался, что можно постареть в двадцать восемь.

Мы проникли в Таврический сад ночью, как пара неумелых шпионов: громко переговаривались, гремели и вздыхали. Благо, хоть забирались с неосвещаемого угла.

Созданный в классическом английском стиле, обливаемый лунным светом, сад казался пустынным и тихим. Не стрекотали цикады, не кружили вокруг тусклых фонарей мотыльки, не прыгали по дорогам лягушки из пруда. Лишь тихо-тихо доносилась откуда-то музыка, и я возлагал все надежды на то, что эти звуки не просто навеяны ночной атмосферой сада.

Посреди сада располагалось слишком большое для каморки сторожа, но и не без неё, здание, свет в котором не горел. Рискнув, но непрестанно озираясь, мы двинулись мимо неё напрямую к пруду.

По дороге сюда я рассказал ей о прочтённом письме, о месте, дате и времени встречи, указанными в нём. Подходя всё ближе, я надеялся на успех этого парня тем больше, чем музыка становилась отчётливее, и тем шире я улыбался.

Я посмотрел на свою жену, ещё не совсем осознавшую чудо, к которому мы вот-вот должны были прикоснуться, и взял её за руку. Она выглядела взволнованной. Я не зря привёл её сюда. Я хотел дать ей почувствовать себя во мне, задышать музыкой полей, раствориться в лунном свете этого сада. Я понял этот знак свыше, расценив его, как любопытство, толкающее на возрождение. Как девушка, которую тот парень дожидался четыре года, моя жена была для меня такой же бесконечно далёкой, и мне ничего не оставалось, кроме как сделать её бесконечно близкой.

Пройдя по мостику, мы медленно подошли к памятнику, и увидели их, спустившихся по ступенькам к самой воде. Танцующую пару. Они обнимали друг друга, кружась с закрытыми глазами. Из телефона, лежащего на первой ступеньке лестницы, лилась музыка.

Девушка была на голову ниже парня и её каштановые волосы, светящиеся под Луной, скрывали его руки, обнимающие её голову. Она была в платье, под цвет его рубашки, и туфлях. Когда мы их увидели, парень целовал её волосы. Играл Frank Sinatra «Yesterday». Моя жена, опустив руки, вышла на освещаемый Луной участок, и я увидел, как по её рукам побежали мурашки. В каждом озере её глаз отражалось по Луне. Зачарованную, я оттащил её за памятник, откуда мы продолжали смотреть за танцем.

Музыка – одно из первых творений природы. Она настолько неотъемлема и стара, что священна. Она и друг и мать, и возлюбленная и безответно любящая в ответ, и воспроизводитель и слушатель. Всё правильно. Если хочешь воскресить то, что уже отжило, обратись к тому, то переживёт тебя ещё на тысячелетия. Это парень был очень умён.

Они танцевали то с закрытыми, то с открытыми глазами, кружились и прижимались друг к другу, ускорялись и замедлялись. Был и вальс, и танго, и рок-н-ролл. Я видел, как они таяли в глазах друг друга, растекаясь, как сливочное масло по сковороде. Мы наблюдали за ними, и покачивались в такт музыке. Сад был наполнен тишиной, лягушки всё также не скакали по дорожкам. Свет в каморке сторожа всё также был выключен. Казалось, ничто в мире не могло потревожить их в эту ночь.

Они танцевали под самые нежные песни, которые я когда-либо слышал. Как старые исполнители George Michael, Scorpions, Frank Sinatra так и новые Skillet «Lucy», Poets of the Fall «False Kings», Animal Джаz «Звук и тишина», Noize MC «Без нас» заставляли мою душу трепетать. Я обнимал за талию свою жену, и проговаривал ей в волосы слова песен. Поразительно, можно годами не слышать песен, которым ты начнёшь подпевать, стоит их поставить кому-то в плеере. У танцующих под нашими ногами явно было очень много общей музыки, и это великолепно. Девушка, с которой не связана ни одна крутая группа, чуть менее, чем бесполезна. Секс и рок-н-ролл навечно повязаны.

Я обернулся на каморку сторожа, и увидел ответ на все вопросы, терзающие мой разум. Я увидел большую, яркую Полярную звезду, нависшую прямо над крышей домика. Как знак, как путеводный спутник она озарила мою дорогу. Так и есть. Если взглянуть под определённым углом, Полярная звезда окажется на крыше и твоего дома.

Наблюдая за танцующей парой, мы оба покрывались мурашками. Мы оба были в восторге. Мы оба понимали, как нам было это нужно. И я знал, что нам нужно ещё.

– Привет, Денис. Можно к тебе?

– Конечно, проходите.

Этот раз – шестой, когда мы приходили в гости к Денису парой, и сегодня он встречал нас в рубашке. Опрятный, подготовленный, выбритый. Ему очень нравилось, когда в его обиталище приходила женщина. Кроссовки задвинуты под кровать подальше, гантели же, напротив, остались не месте.

Мы болтали, пили чай, а потом гуляли по кладбищу. За столом Денис вёл себя ещё аккуратнее, чем обычно, чтобы не испачкать подаренную ему моей бесконечно близкой женой рубашку. Бывало, в его выходные мы могли выбираться в какой-нибудь парк или на песок у Петропавловской крепости, где ему так нравилось наблюдать за строящими замки детьми.

Это было и мило, и полезно и весело. За прошедшие несколько месяцев я не чувствовал повседневности только лишь потому, что не считал её таковой. Взрослые двадцатисеми – восьмилетние люди в браке ужинают под деревом в парке и читают Шекспира по ролям. Казалось бы, что за детские занятия! Но я вижу в этих действиях решение своих проблем. Это точно лучше, чем заводить роман на стороне, заводить ребёнка, на которого можно отвлечься, откладывая проблемы в долгий ящик. Это решение проблем изнутри. Рассуждениями, разговорами, разнообразием времяпрепровождения, разнообразием любви. Было бы странно, если бы проблемы между двумя людьми решал кто-то третий.

И вообще не всё так просто, как могло показаться. Не может быть абсолютного, экстраординарного, щенячьего счастья. Счастье есть, но, даже будучи счастливым, порой ты будешь не высыпаться, попадать на красный сигнал светофора и травиться плохопрожаренной рыбой. Не стоит представлять счастье, как лучезарный, сияющий, беспросветный восторг. Счастье пропитывает повседневность, которую просто нужно научиться правильно воспринимать.

Будет и надоедающая работа, и капризы жены и штрафы за неправильную парковку. Для счастья не обязательно иметь много денег и постоянно путешествовать, достаточно иметь много сил для радости, и желание путешествовать по душе близкого человека. И когда ты увидишь в его глазах огонёк счастливого «спасибо» – тогда ты станешь счастливым и сам. Да, Миша?

В оформлении обложки использовалась по добровольному согласию фотография рисунка Насти Шарий @art__nikki