С каждой минутой за окном становилось все темнее. Еще немного, и бывшее недавно совсем прозрачным стекло окончательно превратится в зеркало. Вернее, в его подобие. Нечеткое, расплывчатое, смазанное. Такое же, как и ее жизнь.

Господи, сколько в голове вопросов. Почему так все вышло? Почему именно с ней? Когда? Когда все это началось? Столько безответных вопросов. Что же получается, она ничего о себе самой не знает? Хотя, нет, кое-что известно. Известно, когда все стало именно таким, как сейчас. Началось-то все гораздо раньше, но тогда все было не так. Вернее, не так все стало сейчас. Вот не прям сейчас, в эту минуту, не сегодня с утра, но совсем недавно. Или давно? Сколько уже прошло? Сто восемьдесят восемь… Нет! Уже сто восемьдесят девять дней!

Она стояла, отрешенно глядя в свое собственное отражение, над которым парили в воздухе мутновато-желтые огоньки люстры. Ее двойник в темном стекле, и без того слабо различимый, вдруг начал терять форму, таять, растворяться в темноте, словно потерявшее силу ночное видение. Вытерев запястьем набежавшие слезы, она закрыла глаза, не желая ни видеть, ни слышать ничего вокруг. На какое-то время ей удалось замкнуться в созданном ею самой невидимом непроницаемом коконе, и от этого вдруг стало легче. Не видеть. Не слышать. Не чувствовать! Не видеть, как над крышей противоположного дома появилась, раздувая щеки от важности, набравшая, наконец, полную силу луна. Не слышать, как щелкнул, открываясь, дверной замок. Не чувствовать, как побелели от напряжения пальцы, сжимающие рукоятку кухонного ножа.

Выпустив струю серого дыма в воздух, он придвинул пепельницу ближе к себе и взглянул на расположившихся напротив него мужчин. Похоже, им, одетым в строгие дорогие костюмы, сидеть на открытой веранде было несколько неуютно. Ну а что они хотели? Конец октября, прохладно. Со дня на день, а то и этой ночью может лечь снег, который вряд ли уже растает до конца апреля. Сегодня еще повезло с погодой. Небо чистое, солнце, уже изрядно ослабевшее, все же пытается хоть немного нагреть воздух. Создает, так сказать, видимость активной деятельности. Точь-в-точь как Борискин, зам по тылу. Тот тоже с утра до вечера прямо-таки искрится созидательной энергией, того и гляди лучом перешибет. На что только она вся уходит? Капусту на зиму так заквасили, что ее не то что есть, ее жрать невозможно. Впрочем, в предыдущие годы было ничуть не лучше. И ничего. Сожрали. А что, у зэков есть выбор? Хотя, конечно, есть. Не нравится — не ешь. Так ведь большая часть и не ест, каждый день из жилой зоны полные чаны с баландой на свинарник вывозят. Но это даже неплохо. Можно сказать, хорошо. Экономия. Свиньям, опять же, нравится. А ведь это самое главное. Свинья — она как человек, она комфорт любит. Она в комфорте и вес набирает быстрее, и плодится лучше. Так что, получается, все всем довольны.

Нет, может, какие-то зэки и недовольны. Особенно те, у которых с родственниками туго, ну или у родственников туго с деньгами, чтобы ежемесячно возить многокилограммовые передачи своим непутевым мужьям или сыновьям. Но кого это интересует? Его точно нет. Ведь он кто? Хозяин. Хозяин положения. А хозяин положения — это не тот, кому интересно мнение окружающих. Это тот, чье мнение интересно всем остальным. Не просто интересно. Оно обязательно к исполнению.

Вот как сейчас. Наверняка эти господа с удовольствием продолжили бы разговор в другом месте, там, где теплее и не дует с вершин торчащих на противоположном берегу скал, хоть и не очень сильный, но все же вполне ощутимый холодный октябрьский ветер. Ничего, потерпят. Он решил, что разговор пройдет именно здесь. Не в его служебном кабинете, не в зале ресторана, возле растопленного и пышущего жаром камина. Здесь, на деревянной веранде, с которой открывается замечательный вид на заросшие кедрачом сопки, где в лицо бьет низкое осеннее солнце, а ветер моментально уносит в сторону сигаретный дым. Здесь. Он так решил. Поскольку хозяин положения он. Да что там, положения. Он здесь просто — Хозяин.

Лунин смирился. Осознание того, что ничего уже не вернуть, пришло не сразу. Понимание, что ничего изменить тоже не получится, появилось гораздо позже, приблизительно месяц спустя. Невозможно вернуть Светочку, чей портрет в траурном обрамлении теперь висел на стене приемной генерала Хованского, невозможно изменить отношение к нему, Лунину, самого генерала. В принципе, ничего удивительного. Пристегнуть начальника областного следственного комитета наручниками и оставить сидеть в запертой машине, откуда его потом извлек подъехавший примерно через полчаса наряд полиции[1], — одного только этого вполне достаточно, чтобы распрощаться с должностью следователя по особо важным делам, да и вообще с не так давно полученными подполковничьими погонами. А ведь было что-то еще… Ах да, Изотов. Хотя, думается, Хованского меньше всего интересовало разбитое в кровь лицо полковника. Ну а что здесь такого? Один его подчиненный набил морду другому. С кем не бывает? Конечно, они вроде как офицеры. Даже не вроде как, а точно офицеры, старшие офицеры, если начать вдаваться в детали. Но ведь дуэли уже давно ушли в прошлое, да и в тот момент было не до бросания в лицо перчатки, тем более что и перчатки никакой у Ильи не было. А если уж говорить совсем откровенно, то Изотов сам нарвался на неприятности, не надо было вести себя так по-хамски. И Хованский это прекрасно понимает. Да, эпизод с Изотовым можно было бы полностью вычеркнуть из памяти, если бы не эти злосчастные наручники, будь они неладны. Ведь генерала Хованского Лунин пристегнул именно к Изотову, так что они теперь навсегда в памяти всех сотрудников не только следственного комитета, но и областного управления внутренних дел останутся двумя частями единого целого. Как там в песне, «скованные одной цепью»? Как раз тот самый случай. Черт бы побрал того умника, успевшего втихаря сделать фотографии прикованных друг к другу горемык.

Пытаясь отвлечься от неприятных воспоминаний, Илья щелкнул клавишей компьютерной мыши и уставился на заголовки открытого новостного портала. К его разочарованию, ничего интересного в мире за выходные не произошло. Человечество по-прежнему предпринимало вялые и пока безуспешные попытки справиться с появившимся почти год назад вирусом, бушевавшим, к удивлению Лунина, почти во всех странах мира, кроме Китая, где эта пока непобедимая зараза, собственно, и появилась на свет. Америка готовилась к предстоящим со дня на день президентским выборам, не зная, какой из двух старцев, задиристый или любящий вздремнуть в прямом эфире, ей больше нравится, а Европа в очередной раз не понимала, что делать с заполонившими ее мигрантами, напоминая престарелую и растерянную хозяйку дома, в котором перебравшие с алкоголем и закусками гости заняли все комнаты, включая туалет и ванную, оставив свободным лишь коврик перед дверью. Заголовки, посвященные внутренним новостям, выглядели более позитивно, хотя и не всегда однозначно. «Правительство улучшило оценку падения экономики в третьем квартале». Илья в задумчивости причмокнул губами, пытаясь понять, означает ли это, что экономика будет падать лучше, быстрее или же этот процесс в третьем квартале будет происходить как-то по-особенному, с неким, несвойственным ранее, изяществом. Лунин уже собирался было открыть статью, но пронзительная трель стоящего на столе телефона внутренней связи не позволила ему удовлетворить собственное любопытство.

Закончив короткий, состоящий всего из двух фраз разговор, Илья вернул трубку на место и с сожалением взглянул на монитор. Что поделать, надо идти. Хотя, что уж тут расстраиваться? Скорее всего, ни с заголовком, ни с экономикой за время его отсутствия ничего не случится.

Пройдя по длинному коридору, Илья распахнул дверь приемной и, стараясь не смотреть ни на портрет Светочки, ни на сидящую за столом и что-то печатающую на компьютере женщину, буркнул: «Он меня ждет» — и тотчас исчез в недрах кабинета начальника областного следственного комитета. Стремительно мелькающие над клавиатурой женские пальцы на несколько мгновений приостановили свой полет, но, как только дверь в кабинет Хованского захлопнулась, работа над текстом возобновилась с еще большей скоростью.

— Лунин, — Дмитрий Романович пристально рассматривал застывшего на пороге подчиненного, — пришел, значит.

В генеральском голосе явственно слышалось разочарование. На мгновение Илье даже показалось, что Хованский надеялся прождать его, Лунина, до самого вечера, а затем, так и не дождавшись, с чистой совестью подписать приказ на увольнение за невыполнение прямого распоряжения руководителя.

— Вы же меня звали, Дмитрий Романович, — неуверенно улыбнувшись, напомнил Илья.

— Звал? — делано изумился Хованский. — Ах да, звал. Я, значит, позвал, и ты пришел.

— Именно, — еще более неуверенно кивнул Лунин.

— Изумительно!

На лице Хованского застыла странная гримаса. Как показалось Илье, именно так выглядела его собственная физиономия во время прошлогоднего визита к стоматологу. Смесь боли и отвращения.

— Образцовый сотрудник! Даешь ему распоряжение, он сразу же выполняет. Все бы такие были! Да, Лунин?

— Дмитрий Романович, может, не надо? — тихо попросил Илья, видя, что хозяин кабинета намеревается выплеснуть на него все накопленные с начала сентября негативные эмоции.

— Не надо? — Изумление Хованского достигло наивысшей возможной точки, а затем подпрыгнуло еще куда-то вверх. — Почему не надо, Лунин? Или ты думаешь, что, если все станут такими, как ты, тогда я точно сойду с ума? Или меня инсульт тяпнет прямо посреди кабинета? Тебе какой вариант больше нравится, Лунин? Или лучше совместить оба сразу?

— Я, может, пойду, Дмитрий Романович?

Илья тяжело переминался с ноги на ногу, глядя на покрасневшее лицо генерал-майора. Услышав реплику подчиненного, Хованский на мгновение замер, словно делающий стойку охотничий сеттер, но отчего-то не стал бросаться в новую атаку, а лишь сделал вялый, приглашающий жест рукой.

— Садись, раз пришел. Говорить будем. Вернее, я говорить, а ты слушать. Усек?

— Так точно, — вздохнул Лунин, из соображений безопасности усаживаясь подальше от хозяина кабинета.

— «Так точно», — передразнил его Дмитрий Романович. — Значит, слушай меня внимательно. У нас в области есть такой поселок — Нерыбь. Слышал?

Илья отрицательно покачал головой.

— Плохо, — цокнул языком Хованский, — у тебя там, между прочим, полно знакомых.

— Это кто же? — Лунин никак не мог понять, о чем речь.

— Ты что, Лунин, забыл, где «пятерка» находится? Хороший следователь должен знать, где отдыхают его подопечные.

— Точно, — поняв, о чем речь, Илья не удержался и громко щелкнул пальцами, — совсем из головы вылетело.

— Что-то у тебя то с дисциплиной проблемы, то с памятью. Так ведь и до неполного соответствия докатиться можно, — не упустил своего Хованский. — Ладно, теперь по существу. То, что в поселке Нерыбь находится ИК-5, мы вспомнили. Начальник колонии, если ты не в курсе, полковник Кноль Аркадий Викторович. Знаешь такого?

На всякий случай Лунин кивнул, хотя фамилию начальника пятой исправительной колонии слышал впервые в жизни.

— Вижу, что не знаешь, — фыркнул Хованский. — Впрочем, тебе и не обязательно, ты, ежели что, в другое место поедешь.

После очередной безответной колкости в адрес подчиненного настроение генерала немного улучшилось, что сразу же сказалось на его манере общения.

— Итак, слушай внимательно. У Кноля есть дочка. Семнадцать лет, учится в одиннадцатом классе. В прошлую пятницу она пропала. Сам понимаешь, папаша поднял в ружье весь поселок, прошерстил все вокруг, но никто ничего так и не нашел. Ни самой девицы, ни каких-либо ее следов. Вернее, собаки вроде как сперва взяли след, потом потеряли, в общем, без толку. Вариантов, сам понимаешь, может быть много. Девочка могла уйти в тайгу и заблудиться или ногу подвернуть, а могла и вовсе собраться и втихаря от папаши рвануть куда подальше. В семнадцать лет девицы еще не такие кренделя выкидывают. Вон, у Локоткова дочка, слыхал, как учудила? Еще школу не окончила, а сама уже на пятом месяце. И кто ей ребеночка подсуропил, не признается. Молчит как партизанка.

Илья вновь молча кивнул.

— Вот все всё знают, — всплеснул руками Хованский. — Откуда, мне интересно? Господи, одни балаболы кругом. Не умеют люди язык за зубами держать, совсем не умеют. Вот скажи мне, ты от кого это услышал?

Немного замешкавшись с ответом, Илья наконец выдавил из себя правдивый ответ:

— От вас.

— От меня? — Хованский возмущенно подпрыгнул в кресле. — Когда?

— Вы же только что мне все рассказали, — еще больше смутился Лунин.

На несколько мгновений в кабинете воцарилось напряженное молчание.

— Продолжаем разговор, — взял себя в руки Дмитрий Романович. — Итак, вариантов много, в том числе вовсе не криминальные. По большому счету, тут и дело заводить пока повода нет особого, а уж мы бы в него никогда не полезли, если бы не одно обстоятельство.

Хованский вновь замолчал, но на этот раз пауза в разговоре была вызвана некоторой любовью генерала к театральности и его желанием подчеркнуть важность следующей фразы.

— Примерно год назад, в октябре прошлого года, в поселке пропала и так потом не нашлась еще одна девочка. Они с Кноль ровесницы, учились в параллельных классах.

— То есть ей тогда было шестнадцать, — уточнил Лунин.

— Шестнадцать, — согласился Хованский, — но это не главное. Вся штука в том, что она пропала четырнадцатого октября. Улавливаешь?

— Пока не очень.

— Поначалу никто не уловил. А потом мать той девочки прибежала к участковому и ткнула его в календарь носом. Или он сам носом ткнулся. Точно не знаю, но вроде от участкового вся эта тема и поплыла.

— Так ведь даты не совпадают, — Илья зажмурился, пытаясь вспомнить, какое на календаре число, — прошлая пятница, это ведь, кажется, тридцатое было.

— Тридцатое, — вновь согласился Дмитрий Романович, — только это все не то. Речь ведь не про простой календарь идет. Лунный календарь, Илюша! Лунный!

Илья вздрогнул от неожиданности. Впервые за последние полтора месяца Хованский, пусть и случайно, увлекшись разговором, но все же назвал его не по фамилии.

— Четырнадцатого октября прошлого года было полнолуние, а в этом году оно, представь себе, пришлось как раз на тридцатое. И оба раза пропали молодые девушки. Ты, Лунин, чувствуешь, чем это пахнет?

— Может, совпадение?

— Нет, совпадением здесь не пахнет, — Хованский хищно оскалил зубы, — я тебе так скажу: здесь вообще ничем не пахнет. Здесь воняет! Воняет всем тем дерьмом, в которое ты так любишь вляпываться.

— Вот зачем вы? — Новая вспышка Хованского окончательно выбила Илью из колеи.

— Любишь, Лунин, еще как любишь, — лицо начальника областного управления вновь начало стремительно багроветь, — причем взаимно. Тебе же эти странные… не люди, даже не знаю, как их назвать лучше… существа! Эти существа тебе звонят, письма пишут, ты с ними на свидания по ночам бегаешь.

— Дмитрий Романович!

— Ах да, прости! Не только по ночам. — Генерал вскочил на ноги, вероятно, для того, чтобы, хотя бы стоя, оказаться выше сидящего за столом почти двухметрового следователя. — В общем, так, завтра с утра выдвигаешься в Нерыбь. Неделя тебе, чтобы разобраться, что к чему. Документы на командировку получишь у секретаря.

— Так, а что я там делать буду? — попытался было отказаться Лунин. — Мы ведь оперативно-разыскными не занимаемся.

— Надо же! — Ехидно ухмыльнувшись, Дмитрий Романович изобразил полуприсед, широко разводя руки в стороны. — Следователь Лунин вспомнил, чем должны заниматься следователи. Вернее, чем они не должны заниматься. Это хорошо, это вселяет надежду, что ты встал, так сказать, на путь исправления. Осталось по нему пойти, причем желательно, в правильном направлении.

Шумно выдохнув, Хованский вновь уселся в кресло и продолжил уже спокойнее:

— Возглавишь следственно-оперативную группу. От областного УВД поедет твой дружок — Зубарев. Раз уж вы с ним не разлей вода, так пусть от этого какая-то польза будет. От района пара оперов уже на месте работают, во всяком случае, сегодня должны были выехать. Ну и участковый. Думаю, для начала тебе хватит. Если все не так страшно, как кажется, вернешься раньше. Если все еще хуже, звони, решим вопрос по усилению. Все ясно?

— Так точно. — Илья встал, не имея желания задерживаться в генеральском кабинете дольше необходимого.

— Так точно. — Генерал с сомнением покачал головой. — Главное, помни, вы туда не в тыл врага высаживаетесь. Ты, Лунин, не диверсант, ты следователь следственного комитета и действовать должен в соответствии с уголовно-процессуальным кодексом, а не как левая нога зачесалась. А даже если зачешется, ты позвони! Позвони мне, и мы решим, что у тебя чешется, почему и как нам с этой бедой бороться. Договорились?

— Хорошо, Дмитрий Романович.

Лунин надеялся, что ответ прозвучал достаточно убедительно, но, судя по брошенному напоследок взгляду Хованского, уверенности в голосе ему не хватило.

Вернувшись в кабинет, Илья созвонился с Зубаревым. Как оказалось, Вадим только что получил приказ о командировке и теперь, пользуясь тем, что деятельность оперативников не была жестко привязана к рабочему кабинету, уже направлялся к выходу из здания областного управления внутренних дел.

— Надо до отъезда успеть поработать с агентурной сетью, — весело сообщил он Лунину. — Мы, кстати, на чем в эту глушь поедем? Но сразу говорю, на моей лучше не рисковать.

— Это с чего же? — возмутился Илья, мгновенно представив предстоящие долгие хождения в бухгалтерию, с целью компенсации потраченных на поездку денежных средств.

— У меня резина, — снисходительно пояснил Вадим.

— У всех резина, — буркнул не собирающийся сдаваться Лунин.

— Но разная! Во-первых, она у меня летняя, а во-вторых, лысая. На ней по городу ездить страшно, а тащиться куда-то за пятьсот километров вообще не вариант. К тому же ты прогноз слышал?

— И что там? — Илья со злостью ткнул по левой клавише мыши и перешел на вкладку прогноза погоды.

— Ничего хорошего. Вечером мокрый снег, ночью подморозит, утром, сам понимаешь, гололед может быть. Да и потом, мы же не на один день едем, а зима, она близко. Так что на моей никак не вариант.

— А в шиномонтаж не судьба заехать?

— Не судьба, — печально вздохнул Зубарев, — я же говорю, мне еще с агентурой встречаться надо.

— А что, есть данные о предстоящем налете на городскую библиотеку? — Илья, прекрасно осведомленный об очередном романе любвеобильного оперативника, возмущенно фыркнул, но, судя по всему, упрямство Зубарева сломить было уже невозможно.

— Вот и узнаю, — невозмутимо отозвался Вадим, которого возмущение приятеля, похоже, начинало забавлять, — и ты зря, Илюха, недооцениваешь богатства, хранящиеся в стенах столь славного государственного учреждения.

— Ага, кладезь знаний, — смирился с поражением Лунин, — хорошо, завтра в семь за тобой заеду.

— Зачем в семь? — заволновался Зубарев. — Можно и в девять. Ну, в восемь самое раннее.

— В семь, Вадик. В семь. Не проспи, — сухо бросил в ответ Илья и тут же прервал разговор.

Не успел он убрать мобильник в карман, как внезапно ожил молчавший большую часть дня городской телефон. Илья раздраженно схватил трубку.

— Лунин, слушаю.

— Илья Олегович, день добрый, — послышался в трубке хрипловатый, немного насмешливый голос, — по поводу вашего племянника беспокою.

— Какого племянника? — опешил Лунин. — Вы вообще кто?

— Ах да, не представился. ОП-3 беспокоит, дежурный. У нас тут паренек один, говорит, ваш племянник. Во всяком случае, визитка ваша у него имеется.

— Паренек, значит. — Вздохнув, Илья задумчиво потер подбородок, после чего уточнил: — Имя у паренька есть?

— Говорит, Пашка, — отозвался дежурный, — а там, кто его знает, документов-то при нем нет никаких.

— И чего он натворил, этот Пашка?

Дежурный неторопливо откашлялся, затем произнес с той многозначительной интонацией, которая сразу же позволяет собеседнику догадаться о необходимости извлечь из кармана кошелек, а из кошелька как минимум одну, а желательно несколько купюр, украшенных изображением моста через реку Амур:

— Да что уж так общаться, заочно? Вы, Илья Олегович, подъезжайте лучше, на месте решим.

— Что, по телефону никак не получится?

— Слушай, Лунин, — голос дежурного неожиданно изменился, вернее, как полагал Илья, он стал таким, каким обычно и был, — я ведь мог и не звонить. Кроме имени, пацан ничего не говорит. Кто он, что, мы не знаем. Я его сейчас отправлю в спецприемник для малолеток, его официально зарегистрируют, и тогда все. Оттуда доставать сложнее будет.

— Сейчас приеду, минут через двадцать, — нахмурившись, буркнул Лунин, — нет, через полчаса.

— Я на смене, мне спешить некуда, — благодушно отозвался дежурный.

Полчаса спустя, поднявшись по ступеням отдела полиции, Илья постучал в пуленепробиваемое стекло, отделяющее дежурную часть от унылого тамбура, со стенами, выкрашенными бежевой масляной краской, двумя обшарпанными деревянными лавками и одинокой покосившейся партой, над которой склонилась пытающаяся заполнить бланк заявления невысокая женщина средних лет с дрожащими руками и заплаканным, осунувшимся лицом.

То, как устроены отделы полиции, во всяком случае, та их часть, которая может оказаться доступна обычному заявителю, Илье всегда казалось странным. Еще будучи студентом-старшекурсником юридического института и проходя следственную практику, он пришел к мысли, что тем, кто занимается организацией работы отделов полиции, стоило бы поучиться у владельцев супермаркетов. В первую очередь тому, как разделять те потоки, которым пересекаться вовсе не стоило. Вот взять, к примеру, овощи. Или замороженное мясо. Или и то и другое одновременно. Бывает же такое, что две машины вместе подъехали и встали под разгрузку. Коробки с мясом вынимают из кузова и несут в морозильную камеру, ящики и мешки с картошкой тоже несут в камеру, только в другую — холодильную. Никому и в голову не придет тащить все это безобразие через вход для покупателей и торговый зал. В отделе полиции, в отличие от отдела овощного, картошкой, конечно же, не торгуют, но бывает, что в него доставляют таких фруктов, находящихся порой в состоянии абсолютных овощей, что обычным, мирным, гражданам видеть этих субъектов категорически неприятно и даже боязно. Казалось бы, что сложного — организовать доставку этих «грузов» хоть и не в морозильную, но все же камеру с черного хода? Но ни руководству доблестной российской милиции, ни еще более мудрым руководителям пришедшей ей на смену полиции такая мысль в голову не приходит, а если вдруг у кого и появляется, вот как у Лунина, то, скорее всего, этот человек не имеет полномочий, чтобы инициировать хоть какие-то изменения, поскольку те, кто такие полномочия имеют, стараются не забивать голову ненужными мыслями.

Вторая странность, по мнению Ильи, еще более несуразная, чем первая, была в самой организации пространства для посетителей, вернее, в полном отсутствии как организации, так и самого этого пространства как такового. Зайдя в отдел полиции, люди, как правило, уже оказавшиеся в сложной жизненной ситуации и решившие обратиться за помощью, попадали в тесный тамбур, через который периодически проходили входящие и выходящие из здания сотрудники полиции, оглушительно хлопала входная дверь, после чего, особенно в зимнее время, тянуло сквозняком, а лицо автоматчика, караулящего запертую железную дверь непосредственно в сам отдел, отбивало всякую охоту обращаться к нему за какими-либо разъяснениями по поводу заполнения бланков заявлений о совершенном преступлении. Конечно, следуя установленным правилам, обращаться к караульному вовсе не полагалось. Для этого существовал дежурный, который вместе с помощником и располагался за толстым пуленепробиваемым стеклом, надежно защищенный им как от самих назойливых посетителей, так и от их проблем, с которыми они, явно не от самого большого ума, решили притащиться к и без того перегруженным заботами полицейским. Для разговора с дежурным следовало воспользоваться переговорным устройством, которое периодически выходило из строя, и тогда приходилось говорить громко, почти кричать, наклонившись к полуоткрытому выдвижному ящику для подачи документов. Но и в том случае, если устройство работало исправно, приходилось рассказывать о своих бедах в полный голос на глазах и, если так можно выразиться, «на ушах» всех остальных собравшихся в тамбуре и ждущих того момента, когда их наконец соизволят пропустить внутрь. Хорошо, если вас просто обокрали. Как говорится, с кем не бывает. А если, к примеру, вас изнасиловали? Или насилию подвергся ваш несовершеннолетний ребенок? А быть может, ваше дитятко исчезло в неизвестном направлении, и вы, после бессонной ночи, проведенной с телефоном в одной руке и упаковкой валидола в другой, пытаетесь объяснить раздраженному, постоянно отвлекающемуся мужчине за стеклом, что у вас в семье царит мир и гармония, и раз ребенок не выходит на связь уже почти сутки, то необходимо срочно начинать его розыск. В общем, чертовски неприятная процедура, которую, конечно же, давно пора сделать более человечной. Взять, к примеру, те же многофункциональные центры, в которых иногда, представьте себе, бывают и полицейские. Там граждане, включая ненадолго примкнувших к ним стражей порядка, коротают время в достаточно комфортных условиях, при желании могут воспользоваться кулером или автоматом, продающим кофе и всякую съедобную мелочовку, а когда приходит их очередь, общаются с оператором лицом к лицу, при этом заявление и все прочие необходимые документы выводит на печать сам оператор. Возможно, когда-нибудь такой порядок воцарится и в отделениях полиции. Возможно, хотя…

Хотя, судя по всему, не скоро, подумал Лунин, еще раз, теперь сильнее, постучав по стеклу костяшками пальцев. Когда дежурный, невысокий майор с бледным отечным лицом, наконец повернулся к назойливому посетителю, уже собираясь поставить его на место, Илья быстро приложил к стеклу развернутое удостоверение.

— А, Лунин, — майор снисходительно усмехнулся, — ну проходи, поболтаем.

— Я переписала.

Илья почувствовал, как что-то коснулось его левого локтя. Повернув голову, он увидел ту самую женщину с заплаканным лицом, которая заполняла бланк заявления. Теперь она стояла, прижавшись лбом к грязному стеклу, сжимая обеими руками лист бумаги, заполненный неровными, разбегающимися во все стороны буквами.

— Вы видите, я с человеком разговариваю? — рявкнул на нее дежурный. — Или вы что, думаете, если вы с мужем кухню не поделили, здесь все должны свои дела бросить? Врубить сирену и помчаться ваши неприятности разруливать?

— Я уже ничего не думаю, — еле слышно отозвалась женщина.

— Не думает она. — Майор осуждающе покачал головой и взглянул на Лунина, явно рассчитывая на понимание со стороны следователя: — Вот такие у нас здесь целый день и ходят, недумающие. У меня к концу смены из-за них у самого мозг отказывает. Ты чего стоишь-то? Проходи, небось, пацан уже заждался. А вы, мадам, обождите, за пять минут ничего с вами не случится.

Пройдя за железную дверь, отделяющую отдел полиции от всего остального мира, Илья тут же нос к носу столкнулся с майором, уже успевшим покинуть дежурную комнату.

— Ну, здорово, дядя, — крепко стиснув Илье руку, майор вновь ухмыльнулся, — боевой у тебя племянничек, скажу я, растет. Такого шороху навел, земля дрожала.

— А если конкретнее? — Прислонившись плечом к стене, Лунин обхватил обеими руками толстую кожаную папку для документов и прижал ее к животу, словно пытаясь защититься от чрезмерно напористого полицейского.

— Да что там конкретного… В соседнем квартале во дворе пацаны в футбол играли, ну а твой вроде как мимо шел. Там уж неизвестно, случайно али нарочно кто, мячом ему прямо в голову зарядили. Ну он, недолго думая, мячик на дорогу и выпнул под колеса грузовику. Ну а дальше, сам понимаешь, что началось. Как говорится, слово за слово, мордой по столу.

— Сильно ему досталось? — забеспокоился Илья.

— Кому? Пацану твоему? Да считай, как новенький, костяшки только на пальцах посшибал. Он двоих, как я понял, на месте вырубил — и бежать.

— К вам? — удивился Илья.

— Ага, сдаваться. — Дежурный подмигнул Илье, давая понять, что оценил юмор. — Уж не знаю, куда он рванул, да только рядом нарисовался папаша одного из этих футболистов. Физкультурник, мать его. Оказывается, каждый день круги по району мотает, десять километров, не меньше. Бывает же такое, что людям заняться нечем! Вот этот физкультурник племяша твоего и догнал. Пытался его назад во двор притащить, уж не знаю зачем, может, думал второй раунд боев организовать, только малой, не будь дурак, ухватился за соседнее дерево, да так вцепился, что его патруль еле отодрал. Ну чисто мартышка!

— А патруль кто, папаша вызвал?

— Не, патруль случайно мимо проезжал, — майор лениво махнул рукой, — вот гражданин им твоего Тайсона и передал с рук на руки. Вернее, не с рук, а с дерева. Попросил разобраться, что у нас за молодежь такая подрастает.

— А вы все дела и бросили, разбираться стали. — Теперь уже Илья усмехнулся стоящему перед ним майору. — Я так понимаю, заявления никакого нет, и в журнал регистрации вы пацана не вносили. Все верно?

— Верно, — угрюмо кивнул дежурный.

— Тогда чего мы теряем время? — Илья постарался улыбнуться как можно дружелюбнее. — Ведите мальчишку, я здесь подожду.

— А ведь я мог и не звонить, — разочарованно вздохнул майор. — Сам знаешь, для нас дядя — это не шибко родственник. Ежели все по закону делать, родители нужны. Ну или доверенность.

— Держи свою доверенность, — Илья расстегнул молнию на папке, — вечером ознакомишься.

— Еще ведь ребята с патруля подъедут, — привычным движением руки полицейский спрятал плоскую коньячную флягу куда-то за отворот кителя, — а их трое. И у меня помощник.

— Сколько вас, — подумав, Илья извлек из папки и передал майору вторую пол-литровую флягу, — на страже порядка.

— А ты думал, — благодушное настроение вновь вернулось к дежурному, — город может спать спокойно. Жди здесь, сейчас пацана приведу.

Сделав несколько шагов по коридору, майор исчез за дверью одного из кабинетов, а Илья так и остался стоять, прислонившись к стене и сжимая значительно потерявшую в весе кожаную папку. Меньше чем через минуту дверь вновь распахнулась. Первым в коридор вышел Пашка. Илья успел заметить брошенный в его сторону виноватый взгляд, а затем лицо мальчишки приняло абсолютно невозмутимый вид.

— Забирай, Лунин, своего племянничка, — провозгласил вышедший следом из кабинета майор, — и объясни ему дома как следует, что бить людей — это не вариант, а если уж бьешь, то убегать надо как следует, чтоб не поймали.

— Больше не поймают, — буркнул Пашка, останавливаясь примерно в метре от Лунина.

— Я вижу, деятельное раскаяние нас так и переполняет, — оторвавшись наконец от стены, Илья сделал шаг навстречу мальчишке и положил руку ему на плечо, — поехали, по дороге пообщаемся.

Кивнув напоследок дежурному, Лунин распахнул железную дверь, ведущую в тамбур для посетителей. Пашка тут же прошмыгнул вперед и, не задерживаясь в тесном, и без того заполненном людьми помещении, выскочил на улицу. Илья поспешил вслед за ним, опасаясь, что новоявленный «родственник» может исчезнуть так же внезапно, как и появился. Пробираясь к выходу, Лунин, к своему удивлению, успел заметить, что пытавшейся подать заявление женщины у стекла с надписью «Дежурная часть» уже нет. Оглядевшись по сторонам и не увидев знакомого лица, Илья вышел на улицу. Пашка никуда не думал убегать, он стоял в нескольких метрах от крыльца, сунув руки в карманы и сильно ссутулившись, как маленький старичок, на плечи которого с каждой минутой все сильнее давит тяжесть прожитой жизни. Удивительно было, как этот щуплый мальчишка смог одолеть в драке сразу двоих, да еще так, что остальные посчитали лучшим вариантом не вмешиваться и остаться сторонними зрителями.

— Ты женщину здесь не видел?

— Никого я не видел. — Пашка исподлобья взглянул на Лунина и неожиданно жалобно попросил: — Давай уедем скорее!

— Уедем, — кивнул Илья, нажимая кнопку на пульте сигнализации, — садись в машину, я сейчас подойду.

На стоящую у крыльца переполненную урну взгляд Лунина упал совершенно случайно, вовсе не из-за избытка способностей к дедуктивному методу мышления, да и мышлению как таковому. Скомканный лист бумаги, еще не присыпанный окурками сигарет и шелухой съеденных семечек, лежал на самом верху, словно кем-то неудачно слепленный и уже начавший расползаться снежок, который еще немного, и совсем потеряет свою первоначальную форму. Наклонившись к урне, Илья достал листок и аккуратно развернул его. Так и есть. Оно. Заявление. Написанная неровным, дрожащим почерком просьба о помощи, которая так и не дошла до адресата, потому что адресат ушел вместе с ним, Луниным, в надежде получить вознаграждение за свой телефонный звонок. И пусть его не было на месте всего несколько минут, и пусть в это время в дежурной части все время находился его помощник, короткой, произнесенной равнодушно-презрительным тоном фразы: «Обождите, за пять минут ничего с вами не случится» хватило, чтобы эта уже перенесенная на бумагу, но так и не прочитанная просьба оказалась выброшенной в грязную, переполненную урну, а сама неудавшаяся заявительница растворилась в безостановочной суете городских улиц.

— Я сейчас!

Помахав рукой Пашке, наблюдавшему за ним с переднего пассажирского сиденья «хайлендера», Лунин вновь потянул на себя входную дверь ОП-3. Подождав несколько минут, он смог наконец пробраться к переговорному устройству и обратить на себя внимание дежурного.

— Опять ты? — удивился майор. — У тебя что, новые родственники объявились?

— Примерно, — кивнул Илья, просовывая в выдвижной ящик смятое заявление. — Зарегистрируй.

— Это что у нас? — Дежурный несколько мгновений изучал попавший ему в руки лист бумаги, затем решительно вернул его обратно в ящик.

— Ты что, Лунин, с луны свалился? Как я тебе его зарегистрирую? Где заявитель? Нет заявителя! А нет заявителя, нет и заявления.

— Ты же ее сам видел, — возмутился Илья, — и бланк по форме заполнен. Тебе чего еще надо? Упираешься, словно сам его отрабатывать будешь.

— Сам не сам, это дело десятое, — в голосе дежурного вдруг зазвучала несвойственная ему до этого твердость, — парням тоже этой ерундой заниматься некогда. Ты что, думаешь, я ее не знаю? Она за последние полгода уже третий раз приходит и всегда, представляешь, в мою смену попадает.

— И что? Вы за полгода ничего сделать не могли?

— И то, Лунин! Нечего там делать! Два раза к ней выезжали. Нормальный у нее муж, адекватный, прошлый раз, помню, так он вообще трезвый оказался. Понимаешь ты это, трезвый!

— А трезвый он, значит, ее не мог избивать? — Ногтем мизинца Илья провел по пуленепробиваемому стеклу, словно проверяя его на прочность.

— Господи, какие вы в следкоме все, — выматерившись про себя, майор с трудом подобрал подходящее слово, — нудные. Ты синяки у нее на лице видел? Нет? Так и никто их не видел. Нет их! И на теле нет, мы ее прошлый раз на медосмотр отправляли. Выдумала все! Истеричка она. Мужик у нее весной работу потерял, вот она ему нервы и мотает. И нам заодно.

— Можно же так бить, что и следов не останется.

— А ты, я смотрю, знаток, — раздраженно фыркнул майор, — ты племяша тогда своего поучи, чтоб от него следов не оставалось. А то он еще кому портрет попортит и поедет в специнтернат. Представляешь, что будет, если начальство твое узнает? Все, Лунин, не мешай, имей совесть. Посмотри, ты мне очередь какую собрал, а я ведь только кофе попить собирался.

«Совесть», — пробормотал Илья, забирая из ящика заявление незнакомой ему женщины. «Совесть», — вновь пробубнил он себе под нос, выходя на крыльцо и пряча смятый лист бумаги в карман. «Совесть — товар дефицитный, на всех не хватает», — подумал Лунин, устраиваясь на водительском сиденье «хайлендера».

— Что, поедем перекусим? — повернулся он к уже заскучавшему Пашке.

— Давно пора, — одобрил идею мальчуган, — а то я с самого утра не емши.

Последние несколько месяцев Илья старался избегать больших скоплений людей. Сам себя он уверял, что делает это вовсе не по причине того, что боится заразиться непонятной болезнью, лекарство от которой так пока и не смогли изобрести, а потому, что не хочет расстраивать и пугать маму, которая наверняка будет чрезмерно переживать, если с ним что-либо случится. На самом деле его образ жизни почти не изменился. Большую часть дня он проводил в своем ставшем за долгие годы таким привычным кабинете на третьем этаже здания следственного комитета, а по вечерам совершал долгие полутора-, а то и двухчасовые прогулки по парку в компании с Рокси, не торопясь возвратиться в пустую квартиру, как правило, к их возвращению уже успевшую погрузиться в тягучие и липкие вечерние сумерки, из объятий которых затем не помогал вырваться даже включенный телевизор с огромным экраном и еще большего размера напористой жизнерадостностью ведущих, уверенных в том, что главное в жизни — это никуда не переключаться во время рекламы.

Фактически Лунину пришлось отказаться только от одной привычки, да и то, слово «отказаться» в данном случае явно было чрезмерным, хотя Илья иногда и употреблял его во внутренних диалогах с самим собой, чтобы показать, опять же самому себе, наличие у себя же самого силы воли, позволяющей отказываться от каких-то привычек. Привычка эта была достаточно безобидной, хотя, несомненно, препятствовала постоянно ведущейся, правда без особого энтузиазма, борьбе Лунина с лишним весом. Периодически, один, чаще два раза в неделю, Илья под благовидным предлогом покидал несомненно любимое им, но все же изрядно надоевшее место работы и направлялся в ближайший «Макдоналдс» для того, чтобы, расположившись за одним из столиков в глубине зала, расправиться с парочкой тройных чизбургеров, бигмаком, изрядно политой кетчупом порцией картофеля фри и распробованными им совсем недавно сырными палочками, которые так замечательно сочетались с ледяной, пышущей пузырьками углекислого газа кока-колой. Неторопливо расправляясь с тем, что по какому-то странному, на взгляд Ильи, недоразумению называлось фастфудом, он вовсе не опасался быть замеченным кем-либо из своих коллег за этим занятием, хотя и вполне безобидным, но все же не совсем соответствующим дню недели и времени на часах. Как рассудил Лунин, напрягший всю мощь имеющихся у него способностей к логическому мышлению, в его пользу играли сразу два обстоятельства. Во-первых, было очевидно, что любой человек, появившийся в зале, пропитанном мгновенно вызывающими зверский аппетит ароматами, пришел туда с той же целью, что и сам Лунин, а значит, вряд ли бы незамедлительно кинулся докладывать начальнику управления генералу Хованскому, чем в рабочее время занимается один из его следователей по особо важным делам. Ну а во-вторых, и этим своим наблюдением Илья особенно гордился, почти все сотрудники следственного комитета, решив перекусить в рабочее время, делали это в заведениях, расположенных хотя бы в паре кварталов от места работы, напоминая своим поведением лису, которая не таскает птиц из ближайших к ее логову курятников.

«И вот от всего этого мне пришлось отказаться», — мысленно вздохнул Лунин, увидев показавшийся за перекрестком такую знакомую, мгновенно пробуждающую чувство голода вывеску.

Конечно же, Илья понимал, что несколько преувеличивает масштаб принесенной им жертвы. Отказался он вовсе не «от всего», а лишь от возможности один-два раза в неделю посидеть минут пятнадцать-двадцать в обычно наполненном студентами и старшеклассниками зале. От всего остального — чизбургеров, картошки фри, сырных палочек и, конечно же, бигмака Лунин никогда не отказывался и отказываться не собирался.

— Ваш заказ, приятного аппетита!

Передав пакеты Пашке, Илья закрыл окно, и «хайлендер» плавно отъехал от окна выдачи МакАвто. Вырулив на парковку, Лунин нашел свободное место и встал так, чтобы иметь возможность смотреть на автомобили, проносящиеся мимо них по центральному городскому проспекту.

— Вот что мне с тобой делать? — Илья задумчиво разглядывал уже открытую коробочку с аппетитным бигмаком.

— Съешь его, — заботливо посоветовал уже энергично работающий челюстями Пашка.

— Вообще-то я с тобой разговариваю, — Илья повернул голову к сидящему на соседнем сиденье мальчугану, — ты каждую неделю во что-нибудь вляпываешься. Мне даже интересно, как ты раньше выкручивался. Без меня.

— Никак, — Пашка равнодушно пожал плечами, — говорил, что я интернатовский, — за мной воспитатель приезжал. А там поорут малость, ну, максимум подзатыльника дать могут. Мне же одиннадцать лет только. Кто мне что сделает?

— В полиции, может, и не сделают, — неуверенно отозвался Лунин, — а вот на улице голову за твои выкрутасы отбить могут. Скажи-ка мне лучше, ты что там, двоих в нокаут отправил?

— Уж прям так и нокаут, — беззаботно фыркнул Пашка, приступая ко второму чизбургеру, — но легли оба — это точно.

— И как ты так ухитрился?

— Так ведь камнем, дело нехитрое.

— Ты что, — опешил Лунин, — их булыжником по голове лупил? А если б зашиб насмерть?

— Уж прям булыжником, — буркнул Пашка, доставая руку из правого кармана куртки, — вот, смотри.

Илья с недоумением уставился на небольшой продолговатый голыш, лежащий на тонкой мальчишеской ладони.

— Зажмешь покрепче и бьешь по носу, так, чтоб крови побольше было, и все, — деловито объяснил Пашка, — обычно одного раза хватает.

— Глубокие у тебя познания, — пробормотал Лунин.

Он хотел было заставить Пашку выкинуть камень в окно, но затем решил, что делать этого не имеет смысла. Пацан при первой же возможности обзаведется новым подручным средством, и хорошо, если это будет относительно безобидный голыш, лишь немного утяжеляющий силу удара.

— Я завтра уеду. — Илья постарался придать своему голосу родительской строгости, хотя не был уверен, что у него это получится. — На неделю точно, может так получиться, что дольше. Ты можешь пообещать мне…

— Не убегать? — искоса взглянул на него Пашка.

— Хотя бы ни во что не вляпываться.

— Я-то могу. — Пашка торопливо запихал в рот остатки чизбургера. — А если они сами?

— Что — сами? — вздохнул Лунин.

— Неприятности, — прочавкал Пашка. — Вот идешь ты, никого не трогаешь, а они сами на тебя сваливаются. Вот как сегодня.

— Значит, сегодня это они сами в тебя вляпались, — Илья вздохнул, один за другим перебирая и отбрасывая не подходящие, по его мнению, варианты, — а я так сразу и не понял.

— Теперь-то понял? — уточнил Пашка, и на лице его появилась довольная улыбка сытого, даже немного объевшегося человека.

— Теперь понял, — решительно кивнул Лунин.

Вариант, на котором он остановился, ему самому не очень нравился, но все остальные, уже отвергнутые, устраивали его еще меньше.

Двадцать минут спустя белый «хайлендер» остановился у подъезда старого пятиэтажного дома. Код домофона Илье был известен, так что еще две минуты спустя он стоял у двери одной из квартир третьего этажа. Возможно, стоило предварительно договориться о встрече по телефону, но в силу ряда причин Лунину показалось, что делать этого не стоит. Прежде всего, разговор мог не сложиться, или сложиться таким образом, что приезжать и звонить в дверь уже не будет иметь никакого смысла. Да и потом, предварительно звонят, как правило, для того, чтобы убедиться, что хозяин на месте и что потом, проведя время в дороге, не придется топтаться с глупым выражением лица перед запертой дверью. В данном же случае Илья был уверен — хозяин квартиры обязательно будет дома. А где же ему еще быть с заживающей, но так еще окончательно не зажившей после перелома ногой? Вернее, ей.

Перед тем как открыть дверь, Ирина посмотрела в дверной глазок, поэтому радости от того, что кто-то ее решил навестить, на ее лице видно не было. Как и две недели назад, во время прошлого, не продлившегося и пары минут визита Лунина, ее левая нога от кончиков пальцев и почти до самого колена была укутана в прочный гипсовый кокон.

— Лунин, ты тут откуда? — В голосе звучало больше раздражения, чем любопытства.

— Оттуда. — Илья махнул головой в сторону лестничного марша и, чувствуя, что его визит может закончиться так толком и не начавшись, потянул за рукав Пашку, переминавшегося с ноги на ногу у него за спиной. — Мы к тебе. По делу.

Ребенок — это всегда козырь. Особенно если он не орет благим матом, заставляя содрогаться барабанные перепонки. Особенно если он невысокого роста и тонкий, как молодая осиновая ветка. Особенно если у него огромные, полные неприкрытого детского любопытства глаза, с длиннющими густыми ресницами, способными вызвать зависть у любой, проводящей изрядную часть жизни в общении с зеркалом женщины. Даже если эта женщина почти полтора месяца провела на больничной кровати, а теперь вынуждена передвигаться по квартире на костылях.

Конечно, Пашке было уже одиннадцать, и он не мог вызвать того умиления, которое невольно испытываешь при виде годовалого карапуза, делающего свои первые шаги, или кудрявого трехлетнего малыша, тоненьким голосочком задающего столь немыслимо-прекрасные в своем наивном неведении вопросы, что невольно хочется плакать и смеяться одновременно. И все же это был козырь. Откуда у Лунина в голове появились мысли о карточной колоде, он и сам не мог бы ответить. Туз — карапуз, шкет — валет. Илья улыбнулся пришедшей в голову незамысловатой рифме.

— Здравствуйте, — мальчуган задрал голову, внимательно разглядывая стоящую в дверях Ирину, а затем, совсем по-взрослому, протянул ей руку, — через порог, правда, не здороваются.

Не сдержав улыбки, Ирина отступила назад, позволяя неожиданным гостям пройти в квартиру, и тоже протянула Пашке руку. «Да уж, это тот еще валет. Перед таким ни одна дама не устоит». — Илья тоже было улыбнулся, но, вовремя заметив обращенный на него взгляд Ирины, вновь принял подобающий случаю серьезный вид.

— Знакомьтесь, это, значит, у нас Павел, а это Ирина Владимировна. — Илья протиснулся в квартиру вслед за Пашкой и, наклонившись к уху Ирины, прошептал: — Надо поговорить.

— Надо так надо, — пожала она в ответ плечами. — Павлик, ты снимай куртку, разувайся и проходи в комнату, посмотри пока телевизор, а ты, Лунин, — за мной на кухню. Да! Разуться тоже не забудь.

Стянув ботинки, Илья взглянул на застывшего неподвижно Пашку.

— Ты чего замер? Не стесняйся.

— У меня носки дырявые, — прошептал неожиданно покрасневший Пашка, — оба.

— Это нормально, — попытался подбодрить его Лунин, — не совсем, конечно, но так часто бывает, во всяком случае, у мужиков. Поверь мне.

Когда Пашка наконец разулся, Илья взглянул на его ноги и тут же переменил свое мнение.

— Да уж, это больше дырки, чем носки. Ладно, топай в комнату, разберемся.

Когда мальчуган скрылся в гостиной, Илья поднял с пола ботинок и перевернул к себе подошвой. Кое-как разглядев полустертые цифры, он вернул ботинок на место, после чего направился на кухню, где его уже ждала Ирина.

— Итак, Лунин, чем обязана?

Ирина заняла табурет, стоящий между столом и входом на кухню. Ее вытянутая загипсованная нога и прислоненные к столу костыли не давали Илье возможности пробраться ко второй, стоящей ближе к окну, табуретке, поэтому он был вынужден разговаривать стоя, прислонившись плечом к равномерно гудящему холодильнику.

— У тебя размер какой? — Илья сразу перешел к делу, но, заметив возмущенный взгляд хозяйки квартиры, поспешил уточнить: — Ноги.

— Тридцать шестой, — на мгновение растерялась Ирина и тут же запоздало спохватилась с вопросом: — Тебе зачем?

— Великовато немного, но пойдет, — буркнул Лунин, разглядывая прилепленные к холодильнику магнитики. — Носки мне нужны, точнее, не мне, Пашке. У него, оказывается, не носки, а одно название. Дырка на дырке.

— То есть вы за носками ко мне приехали, — кивнула Ирина. — Я правильно понимаю?

— Неправильно, — вздохнул Илья, — приехали мы по другому вопросу. А про носки я только сейчас узнал. Так что, поделишься? Только, если можно, чтоб не розовые, а то его потом засмеют.

— Лунин, это что за пацан? — полюбопытствовала Ирина. — Ты его вообще где нашел?

— Ну как сказать, — Илья задумчиво потер подбородок, — примерно там же, где и тебя.

— А поконкретнее?

— Конкретнее, в Плесе. Помнишь, я тебе рассказывал, что там на пристани меня мальчишка встречал? Вот это Пашка и есть. Он же потом, через неделю где-то, пришел ко мне, документы принес, удостоверение. Очень, знаешь ли, кстати. Я и так двадцать объяснительных написал, а если бы еще и утеря служебного удостоверения была, меня бы точно сгнобили.

— И ты теперь ему чрезмерно признателен, — негодующе фыркнула Ирина, — а то, что он помогал этому… этому, — она запнулась, подбирая подходящее слово, — чудовищу, это для тебя не важно.

— Никому он не помогал, — Лунин ощутил нарастающее раздражение, — у него тоже особого выбора не было. А вот документы он точно мог мне не возвращать. Тебе если носки жалко, так и скажи.

— Дам я ему носки, — Ирина устало махнула рукой, — дам, успокойся. Ты ведь не из-за носков его ко мне притащил. Рассказывай, что еще.

— Тут такое дело, — Илья приободрился, почувствовав перемену в настроении собеседницы, — мы с этим пацаном малость подружились.

— А малость — это как? — Ирина прищурилась, испытующе глядя на нависающего над нею Лунина. — И родители его вообще в курсе вашей дружбы? Судя по всему, про носки они точно не знают.

— С родителями у него небольшая нестыковка вышла, — Илья причмокнул губами, разглядывая стоящую на плите кастрюлю, из-под закрытой крышки которой до него отчетливо доносился аромат свежесваренного супа, скорее всего, борща, — в общем, детдомовский он. Хороший пацан, смышленый. Привычка у него только одна есть дурная — он каждый день после занятий из своего этого интерната убегает и шляется по городу до самой ночи.

— После? — недоверчиво переспросила Ирина.

— Именно, после, — кивнул Илья. — Я даже узнавал, он неплохо учится. Учиться ему вроде как даже нравится. Его потом, все остальное, не устраивает.

— Все остальное?

— Он не особо вдавался в подробности, а я сильно и не настаивал. — Илья пожал плечами. — Не всем нравится коллективное сосуществование. А там, сама понимаешь, без этого никуда.

— И зачем ты его ко мне привел? Ведь я не психолог. Да и потом, ему сколько уже лет? Десять? Одиннадцать? Его уже вряд ли переделаешь.

— Не переделаешь, — со вздохом согласился Лунин, отводя взгляд от наполняющей кухню аппетитными запахами кастрюли. — Скажи, а тебе продукты кто носит, служба доставки?

Когда несколько минут спустя Илья вошел в гостиную, Пашка, удобно устроившийся на диване, методично, с интервалом несколько секунд, нажимал кнопки на пульте, пытаясь одновременно просматривать последний турнир по боям без правил на одном канале и одну из серий «Парка юрского периода» на другом.

— На, держи, — протянул ему руку Лунин.

— Я что, пони? — Пашка разложил полученные носки на коленях. — У меня всего две ноги.

— Ничего, запасные будут, — усевшись на диван, Илья отобрал у мальчишки пульт, — переодевай. Только шустрее, пока Ирина Владимировна не пришла.

— А эти куда девать? — Пашка потряс перед носом Лунина дырявыми кусочками материи.

— Давай сюда. — Услышав ритмичное постукивание костылей, Илья торопливо запихал Пашкины носки в карман кителя.

— Я вам не помешаю?

Остановившись в дверях, Ирина улыбнулась, и Лунин поразился, насколько сильно изменилось выражение ее лица с того момента, когда они общались на кухне. Теперь это было не недовольное лицо женщины, к которой непонятно зачем пришел мужчина, которого она вовсе не горит желанием видеть. Это было лицо гостеприимной хозяйки, счастливой от того, что кто-то решил скрасить ее одиночество, и горящей желанием угодить хоть и неожиданным, но все же таким приятным гостям.

— Чайник я поставила. Илья, придвигай стол к дивану, а Павел пойдет со мной на кухню, принесет чашки.

— А к чаю мы ничего и не купили, — спохватился Лунин.

Брошенный в его сторону быстрый, оставшийся не замеченным Пашкой взгляд, дал понять Илье, что это отнюдь не самое главное его упущение.

Когда два часа спустя Лунин подвез Пашку к воротам интерната, в городе уже царил вечерний полумрак, сквозь который то тут, то там тщетно пытались пробиться все новые шеренги загорающихся городских огней. День, по мнению Лунина, сложился весьма удачно, во всяком случае, визит к Шестаковой превзошел все его самые смелые ожидания. Пашка, будучи от природы человеком отзывчивым, согласился каждый день после школы приезжать к Ирине, чтобы на часок-другой скрашивать ее одиночество, а заодно, в случае необходимости, ходить в магазин за продуктами и помогать по хозяйству.

— А что, я и полы помыть могу, и картошку почистить, — отрекламировал себя мальчуган.

— Завидный жених растет, — рассмеялась Шестакова. — Ты не бойся, я тебя работой перегружать сильно не буду. Обещаю!

— Вот еще, женщин бояться, — фыркнул Пашка и отчего-то моментально покраснел.

Теперь он сидел на пассажирском сиденье «хайлендера», не торопясь выходить из прогретой машины.

— Что, возвращаться не хочется? — положив руку Пашке на макушку, Илья взъерошил ему волосы. — Опять ругать будут?

— Это мелочи, — невозмутимо отозвался Пашка, — я привык уже. Ты мне скажи лучше, тебе эта Ирина Владимировна как, сильно нравится, или так, очки набираешь?

— Вот сейчас не понял, — нахмурился Лунин. — Очки — это как?

— Ну вот у нас пацаны забьются, к примеру, кого первого девчонка поцелует, и давай к ней подкатывать. Она, может, эта девчонка, и не нравится никому из них. Не то чтоб совсем не нравится, но так, ночами не снится. Но ведь уже забились, теперь куда деваться, очки набирать надо. А как у кого что срастется, так сразу на другую мажут. Спорят, значит.

— Я понял, — кивнул Илья. — А что, девчонки разве не знают, что к ним на спор «подкатывают»?

— Почему не знают? Знают, конечно. Тому, кто чаще других выигрывает, ему каждый следующий раз вроде как все труднее выходит, потому что все про него знают, что он это на спор делает, а с другой стороны, проще.

— Это как? — удивился Лунин.

— А так! Он же самый крутой. А любая девчонка с самым крутым парнем быть хочет. Они же все надеются, что это со спора только начинается, а потом она его так поцелует, что он обо всех спорах забудет и только на нее смотреть будет. А ему держаться надо, если он не хочет, чтобы его другой обогнал, ну, тот, который на втором месте идет. — Пашка не по возрасту тяжело вздохнул и заключил глубокомысленно: — Непростое это дело — очки набирать.

— Это точно, — согласился Лунин, а затем осторожно поинтересовался: — И как, ты уже много очков набрал?

— Я еще не играю, — признался Пашка, — присматриваюсь пока.

— Знаешь, ты не спеши с этим делом, а лучше вообще не лезь, — посоветовал Лунин, торопливо пытаясь понять, что можно ответить на вполне закономерный вопрос «Почему?».

— Это с чего же? — уставился на него Пашка.

— С того, — недовольно буркнул Лунин, злясь на собственное неумение объяснить то, что, по его мнению, казалось очевидным. — На вот тебе денег немного, и будем разбегаться, а то тебя уже скоро искать начнут.

— До ужина не начнут, — легкомысленно отозвался Пашка, протягивая руку к зажатым в кулаке купюрам.

— Погоди-ка. — Илья переложил деньги в другую руку и ткнул пальцем в ячейку для мелочи рядом с рычагом переключения скорости. — Достань отсюда монетку. Не все разом, одну!

Пашка послушно достал из ячейки небольшую тускло поблескивающую монетку.

— Что там?

— Два рубля, — хмуро ответил Пашка, которому крайне не понравилось то, что бывшие уже такими близкими купюры куда-то исчезли, — на мороженое не хватит.

— Верно, — согласился Лунин, — возьми еще. Что там, десюнчик? Видишь, уже лучше. Давай дальше.

Окончательно помрачневший Пашка достал еще одну монету.

— Пятак, — презрительно бросил он, сжимая добытую мелочь в маленьком кулачке.

— Там еще что-то есть, — усмехнулся Лунин. — Возьмешь или лучше сразу тысячу?

— Чего спрашивать? — Пашка разом повеселел и протянул Илье раскрытую ладонь.

— Держи, — положив ему на ладонь купюру, Илья осторожно сжал мальчишеские пальцы. — Теперь понял?

— Нет, — честно признался Пашка.

— С поцелуями твоими все примерно так же. На мелочь не разменивайся. А то, знаешь, пока до чего-то стоящего доберешься, бац, а оно все уже занято окажется. Ладно, держи еще, — Илья сунул Пашке оставшиеся купюры, — и давай на выход.

— Видишь, — Пашка, широко улыбаясь, помахал зажатыми в кулаке тысячными, — и стоящего может быть много.

Придя к выводу, что его педагогические потуги провалились, Илья мрачно вздохнул. Он уже собирался поторопить Пашку, когда тот, спрятав деньги в карман, обвиняюще ткнул Лунина в бок пальцем.

— А ведь ты жулик! Я тебе первым вопрос задал, а ты мне так ничего и не ответил.

— Это ты про Ирину? — уточнил Лунин и тут же, спохватившись, добавил: — Владимировну?

— А кого ж еще? — кивнул Пашка. — Что, снится?

Лунин возмущенно засопел, не зная, что ответить смотревшему на него с улыбкой одиннадцатилетнему мальчишке, который задавал такие вопросы, которые, как казалось самому Лунину, задавать пока не должен. Он не знал, как сказать, что Ирина ему вовсе не снится, а несколько раз за последние пару месяцев снилась совсем другая женщина. Но это совсем ничего не значит, потому что та, другая, живет лишь в его воспоминаниях. А люди так уж устроены, что им чаще всего приходят во сне либо воспоминания, либо их страхи. А вот надежды, мечты, например, такие, как у него, в которых живет Ирина, снятся людям отчего-то гораздо реже. Не то чтобы совсем не снятся, вовсе нет. Но, во всяком случае, ему, Лунину, точно ничего подобного, к сожалению, во сне не является.

— Иди, — сухо скомандовал Илья.

— Обиделся? — Пашка еще раз ткнул Лунина в бок, на этот раз кулачком.

— Иди уже, — как можно мягче попросил Илья.

Но Пашка и не думал выходить из машины. Внимательно, снизу вверх посмотрев на Лунина, он неожиданно твердо произнес слова, смысл которых не сразу дошел до Лунина.

— Я помогу, можешь не сомневаться. И ей помогу, — Пашка распахнул дверь «хайлендера», отчего в машине сразу же стало холодно и неуютно, — и тебе.

Дверь автомобиля громко захлопнулась. Маленькая темная фигурка, быстро пробежав от калитки до подъезда, скрылась за стеклянной дверью, а Лунин все так же сидел неподвижно, удивленно размышляя о том, каким взрослым может быть одиннадцатилетний ребенок, и пытаясь вспомнить, каким он сам был в уже очень далекие и почти стершиеся из памяти одиннадцать лет. Так ничего толком и не вспомнив, он поехал домой, где его с нетерпением ждала Рокси. По дороге он сделал звонок Зубареву.

— Лунин, а до завтра наше общение подождать не может? — вовсе не обрадовался звонку приятеля Вадим. — Я тут немного занят.

— Библиотечное дело осваиваешь? — хмыкнул Илья. — Я коротко. Интернациональная, двадцать шесть, ты по этому адресу участкового знаешь?

— Интернациональная, — напряг память оперативник, — знаю, конечно. Там, кстати, нормальный мужик, не халтурщик.

— Нормальный, говоришь, — с сомнением пробурчал Лунин, — я тебе сейчас фотографию скину, там заявление от потерпевшей. Поговори с ним, пусть сходит, посмотрит, что там к чему, с мужем ее пообщается.

— Заявление, я так понимаю, на мужа, — догадался майор. — А как оно у тебя оказалось?

— Тут долгая история. — Илье почему-то вдруг не захотелось делиться подробностями собственного пребывания в ОП-3. — Я в отделе случайно оказался, а тут эта женщина.

— А в дежурке ее отфутболили, — закончил за него Вадим, — можешь не объяснять. Она что, твоя знакомая?

— Не важно. Ты поможешь или нет?

— Ох, какие мы гордые, — фыркнул оперативник, — спросить ничего нельзя. Ладно, сбрось заявление, я с участковым переговорю. Не дадим твою заявительницу в обиду, так ей и передай.

— До завтра, — бросил в телефон Илья, завершая разговор. Благодарить Зубарева он не стал. Какие уж между друзьями благодарности, когда речь идет о такой мелочи. Да и к тому же Вадик пока ничего и не сделал.

Невыспавшийся Зубарев был немногословен. Буркнув короткое «Привет», он бросил сумку с вещами на заднее сиденье, уселся, скрестив на груди руки и закрыв глаза, и принялся усиленно изображать спящего. Минут через десять внутреннее состояние оперативника совпало с внешними проявлениями, и он наполнил салон оглушительным храпом, так что Илье не оставалось ничего другого, как выставить громкость музыкальной системы почти на максимальную.

Два часа спустя, заехав на последнюю, по мнению навигатора, приличную заправку и залив полный бак, он бесцеремонно растолкал оперативника.

— Уже приехали? — Вадим сонно огляделся по сторонам.

— Еще два часа пилить, — Илья достал с заднего сиденья предусмотрительно захваченный с собой термос с кофе, — а то и больше.

— И что, тебе потребовались услуги штурмана? — Поняв, что ехать еще долго, Вадим вновь скрестил на груди руки. — Все время прямо. А я еще чуток вздремну, если ты не возражаешь.

— Возражаю, — Илья протянул ему металлическую кружку с кофе, — ты храпишь слишком громко, уши закладывает.

— Так ты радио погромче сделай, и нормально будет, — попытался было отказаться от кофе Вадим.

— Вот от радио уши и закладывает, — отрезал Лунин, — пей.

— Ну, пей так пей, — согласился оперативник, — а закуска есть хоть какая? А то у меня от пустого кофе желудок сводит.

После того как было покончено и с лунинским кофе, и с лунинскими же бутербродами, «хайлендер» вновь устремился прочь от уже давным-давно скрывшегося за горизонтом Среднегорска. С каждым километром радиоприемник все хуже ловил сигнал, и в конце концов Илье не оставалось ничего другого, как его выключить.

— Тишина, скукота, тоска, — спустя несколько минут прокомментировал Вадим, — небось, и в Нерыби этой такая же канитель будет.

— Это предсказание? — Илья бросил короткий взгляд на приятеля и вновь сосредоточился на дороге.

— Это богатый профессиональный и жизненный опыт, — важно изрек Зубарев, — поверь мне, ничего интересного нас там не ждет. По сути, есть всего два реальных варианта. Либо эта потеряшка сама сбежала из этой глухомани, и я думаю, когда мы туда приедем, то поймем, что это нормальное желание для семнадцатилетней девицы.

— Либо?

— Либо ее папашка сам и прибил. Ну или, может, еще брат. У нее ведь братец-близняшка. В любом случае кто-то из своих. Так что тряханем их как следует, и все узнаем. Вот увидишь, завтра к вечеру кто-нибудь нам всю правду уже расскажет. Я лично ставлю на папашку.

— Ты, я смотрю, уверен, — хмыкнул, не поворачивая головы, Лунин.

— Ну а что ты хочешь? У мужика этого, Кноля, жены нет, кругом одни зэки да вертухаи, вот он и одичал малость. У них же там угрюм-река, угрюм-тайга, сплошной угрюм.

— Нерыбь.

— Что — Нерыбь? — не понял оперативник.

— Река так называется — Нерыбь. Как и поселок.

— Ах, Нерыбь. Ну да, тогда это, конечно, все меняет, — хмыкнул Вадим. — Ты, раз уж такой знаток географии, может, еще скажешь, откуда название такое взялось чудное — Нерыбь?

— От казаков, — порадовался возможности блеснуть знаниями Лунин, — они где-то там, где сейчас поселок, на зимовку встали.

— Казаки? — иронично переспросил Зубарев.

— Не все, конечно, казацкий отряд. Построили себе что-то вроде небольшой крепости, думали, зимой будут на охоту ходить да рыбу ловить.

— Но тут что-то пошло не так?

— Именно, — кивнул Илья, — снега выпало так много, что в тайге пройти было невозможно, а рыбы в реке так и не оказалось. Так что до весны, когда к ним пробилось подкрепление, весь отряд уже умер от голода.

— Какая история, — покачал головой Вадик, — эпическая. Ты, Лунин, прям кладезь знаний. Я вот вчера весь вечер в библиотеке провел, и то не в курсе, кто там чего ловил. Ты вот только скажи мне такую вещь… — Зубарев громко зевнул, прогоняя остатки сна. — Ежели эти казаки все перемерли, откуда стало известно, что они ни одной рыбины в реке не поймали.

— Понятия не имею. — Лунин пожал плечами. — Может, кто написал?

— Ага, я представляю, — неожиданно развеселился Вадик. — Приходит, значит, в крепость это подкрепление, там кучка обглоданных скелетов, а в тающий сугроб табличка воткнута: «Здесь рыбы нет».

— Ну очень смешно, — вздохнул Илья. — Ты мне скажи лучше, ты по этому Кнолю что-то узнавал или так весь вечер в библиотеке и проковырялся.

— Во-первых, в библиотеке я не ковырялся, я там культурно проводил досуг.

— Культурно-эротически, — фыркнул Лунин.

— А ты не завидуй. Придет и твое время. Вот в детской такие резвые старушки работают, тебе, Лунин, в самый раз с ними познакомиться.

— Высажу, — пригрозил Илья.

— Ага, так я и вышел, — нисколько не испугался Зубарев. — Ладно, не пыхти. Узнавал я по Кнолю. Немного пока информации, но кое-что есть. Он из второй категории.

— Из чего он?

— Ты что, не знаешь? Во ФСИНЕ[2] работают две категории. Первая — те, которых никуда больше не брали, а вторая — которых откуда-то выгнали. Вторые, сам понимаешь, поумнее первых. Порой их именно за это откуда-то и поперли.

— А Кноля, значит, поперли?

— Еще как, — ухмыльнулся Вадик, — его, можно сказать, вышибли пинком под зад, так что он аж до самой Нерыби и долетел.

— И откуда вышибали?

— О, друг мой, тут как раз самое интересное! И откуда вышибали, и как — одно другого круче. Этот наш Аркадий Викторович раньше знаешь где служил?

— Не тяни!

— Он командовал батальоном спецназа, номер части сейчас не помню, у меня в блокноте записано. В общем, под Красноярском они базировались. У вояк, сам знаешь, учения регулярно, чтоб сильно не расслаблялись. Ну вот, в очередной раз их всех куда-то погнали одних против других, а тут как раз комиссия из штаба округа. Оказывается, тот, который теми, другими, командовал, должен был по результатам учений уйти на повышение. И все вроде как про это знали.

— И Кноль?

— Думаю, что и Кноль, — кивнул майор, — у меня информация, конечно, неофициальная, но человека хорошо знаю, врать не будет. Он сказал, что в курсе были все. Ну а раз в курсе, то чего напрягаться? Красные бьют белых, ну или наоборот, уж не знаю, как сейчас правильно. Потом подбивают итоги, нужный человек получает нужное звание, остальные просто радуются, что отмучились. Уж не знаю, чего там с этим Кнолем приключилось, может, он фильмов героических насмотрелся, только он погнал свой батальон ночным маршем по какому-то болоту, утопил в нем половину техники, но зато с тем, что осталось, к утру вышел к штабу этих самых красных и повязал их всех тепленькими, включая того генерал-майора, на которого уже приказ о переводе пришел и новые погоны. В общем, примерно, все как у тебя с Хованским, только, конечно, без наручников обошлось.

— Можно без сравнений? — настойчиво попросил Лунин.

— Можно и без сравнений, — пожал плечами Вадим, — хотя с ними как-то точнее. Тебе ведь нужна точная картина?

— Можно и приблизительную.

— Уговорил, слушай дальше. Картина такая: с минуты на минуту должна появиться комиссия, генерал этот проигравший орет на Кноля, чтоб тот забирал своих охламонов и лез обратно в болото, вроде как его тут и не было. В общем, Кноль терпел, терпел и не вытерпел. Подъезжает к штабной палатке комиссия, выгружается, а генерала нет, только кусты шевелятся. Шевелятся и кричат таким тоненьким голосочком: «Помогите!» Пока комиссия сообразила, что к чему, из кустов появляется Кноль. Подходит строевым шагом и рапортует об итогах учений. Пока он рапортовал, и генерал выбрался. Конечно, малость помятый, но в целом без особых повреждений. Представляешь пейзаж?

— Приблизительно, — хмыкнул Илья.

— Кноль правильно сделал, что генерала в кустах мутузил. Если бы он это на глазах у комиссии сделал, всяко под трибунал угодил бы, а так его просто из армии культурно вышибли. Во ФСИНе, сам знаешь, у них толковых офицеров всегда дефицит был. Конечно, в само управление его не взяли, кому под боком такой борзый нужен, а вот в Нерыби как раз вакансия появилась, вот ему и предложили. А куда мужику еще деваться? Он же только и умеет командовать да морды генералам бить.

— Ну да, в Нерыби генералов нет.

— В Нерыби он сам себе генерал. Он там шесть лет уже как окопался. Говорят, вполне неплохо себя чувствует, и колония вроде как по всем показателям образцовая.

— Ни разу не был. — Илья немного сбавил скорость, проходя крутой поворот.

— Где? В образцовой колонии? Какие твои годы, еще успеешь. Только, Лунин, если что, тебя в другое место повезут.

— Я уже в курсе, — Илья усмехнулся, взглянув на приятеля, — Хованский рассказывал.

— Мудрый человек этот ваш Хованский, — отозвался оперативник. — Надо было ему тогда, когда ты наручниками пристегивал, еще и кляп в рот воткнуть.

— Зачем? — вздохнул Лунин.

— А потом сфоткать, — ухмыльнулся Вадик, — или видео снять. А что, был бы в тренде.

После того как обмен колкостями был завершен, вернее, оперативнику надоело посмеиваться над вяло огрызающимся Луниным, в салоне воцарилось ленивое, как это обычно и бывает после нескольких часов, проведенных в дороге, молчание. Зубарев дремал, почти до упора откинув спинку сиденья, Рокси негромко посапывала, скрутившись калачиком на заднем сиденье, сам же Илья беззлобно завидовал обоим своим спутникам, иногда отвлекаясь на размышления о том, сменит ли Хованский гнев на милость в случае удачного раскрытия этого дела. В конце концов Илья решил, что Хованский может многое, в том числе и подобную малость, но вот захочет ли он сделать то, что может, и сделает ли, — это был уже совсем другой вопрос, ответа на который в голове Лунина пока не было.

— Ты глянь, засада! — только что казавшийся спящим оперативник оторвал спину от кресла и ткнул пальцем в лобовое стекло. — Ждут кого-то. Уж не нас ли?

Оказалось, что ждали их, но не именно Зубарева и Лунина, а всех приезжих, возжелавших посетить Нерыбь — поселок, окруженный глухой тайгой и не имевший абсолютно никаких достопримечательностей, за исключением исправительной колонии номер пять, она же сокращенно ИК-5, или «пятерка». Собственно говоря, ради этой достопримечательности люди в Нерыбь и ехали. Нет, никому из них не было дела до того, что «пятерка» была открыта (преимущественно на вход и почти никогда на выход) в далеком 1937 году по личному распоряжению Николая Ежова, занимавшего в то время высокую должность народного комиссара внутренних дел. Всем было наплевать на то, что ИК-5 заслуженно славилась как самая большая по площади и числу «жителей» колония во всей Сибири. И никто даже не знал, что всего год назад коллектив исправительного учреждения был награжден переходящим вымпелом службы исполнения наказаний с торжественной и почетной формулировкой: «За успехи в трудовых показателях и деле исправления осужденных».

Люди ехали в Нерыбь совсем не поэтому. Причина у всех была одна и та же: их родственники, в крайнем случае, друзья, вынужденные провести некоторую, иногда довольно значительную, часть жизни на территории славной, награжденной переходящим вымпелом, самой большой в Сибири исправительной колонии. Хотя друзья к обитателям ИК-5 приезжали не так уж и часто. По какой-то необъяснимой причине круг общения людей, оказавшихся с внутренней стороны высокого, в три ряда, ограждения, всегда стремительно сокращался. Зачастую человек, еще не так давно бывший душой компании, неожиданно обнаруживал, что компанию ему на ближайшие пять, десять, а то и пятнадцать лет готовы составить совсем немногие. Мать, жена, дети. Причем этот, и без того достаточно короткий, список мог внезапно стать еще короче, а иногда никакого списка и вовсе не оставалось. Но и те, кому повезло больше, могли насладиться обществом приехавших к ним за сотни, а иногда и за тысячи километров не так уж и часто: раз в два месяца краткосрочное свидание, на котором только и можно, что увидеть близкого человека через стекло да поговорить с ним, прижимая к уху телефонную трубку, и раз в три месяца свидание длительное, если только можно считать длительными сутки или двое, проведенные вместе в небольшой, скудно обставленной комнате, где, впрочем, на мебель никто не обращает внимания.

Так или примерно так, с небольшими отклонениями в ту или иную сторону, обстояло дело с уже достаточно давних времен, возможно, оно обстояло бы так и дальше, но неожиданные, никем не предвиденные обстоятельства стремительно переменили ситуацию. Причем, как это часто бывает с переменами неожиданными и стремительными, переменили ее в худшую сторону. Как только стало понятно, что новый, еще не изученный врачами вирус уверенной поступью перешагнул границы государства и, сравнительно быстро овладев столицей, двинулся вглубь страны, исправительная система сделала то единственное, что она всегда умела делать, — с грохотом захлопнула даже те немногие двери и форточки, которые были едва заметно приоткрыты, полностью изолировав саму себя и своих обитателей от внешнего мира. Постепенно ситуация немного стабилизировалась, и краткосрочные свидания, как и прием посылок от родственников, были возобновлены, но в Нерыби, благодаря ее удаленности от всего остального мира, а также изобретательности полковника Кноля, существовала своя специфика, с первыми проявлениями которой Лунин и Зубарев столкнулись нос к носу на блокпосту, перекрывающем въезд в поселок.

По неофициальному, но от этого не менее весомому указанию Аркадия Викторовича въезд посторонних в поселок был полностью запрещен. Все машины приезжающих на свидания и привозящих посылки в колонию останавливались в трех километрах от Нерыби. Дальнейшее перемещение непосредственно до колонии было возможно исключительно на выделенном для этих целей автобусе, который отвозил пассажиров прямо к пропускному пункту, а затем возвращал обратно. Возможности посетить местный магазин или уж тем более переночевать в закрытой за ненадобностью гостинице у приезжих не было, как не было и возможности пообщаться, а заодно и заразить чем-либо жителей поселка. Все прочие, приезжавшие в Нерыбь по служебной необходимости, здесь же на блокпосту сдавали экспресс-анализ, после чего, прождав полчаса, могли ехать в поселок. Той же процедуре подвергались и местные жители, возвращающиеся домой из отпуска или командировки. Благодаря таким, с одной стороны, драконовским, а с другой — имеющим весомые основания мерам до начала ноября в Нерыби не было выявлено ни одного случая опасного заболевания, чем Аркадий Викторович Кноль, несомненно, мог гордиться. Он и гордился вплоть до тридцатого октября, того самого дня, когда пропала Алина.

Вадим еще вяло препирался с начальником караула, когда Лунин распахнул дверь видавшей виды «газели» с надписью: «Медицинская служба». Двадцать минут спустя, когда результаты теста еще не были объявлены, к перекрывшему дорогу шлагбауму вплотную подъехал белый «УАЗ-Патриот», из которого легко выскочил высокий, хорошо сложенный офицер с капитанскими погонами на плотно облегающей его широкие плечи камуфляжной куртке. Перекинувшись парой слов со стоящим у шлагбаума прапорщиком, офицер подошел к Лунину и протянул руку:

— Приветствую! Вы, я так понимаю, Лунин?

— Он самый, — Илья пожал протянутую ладонь и запоздало спохватился, — а мы ведь еще не проверенные!

— Беда. И что ж теперь делать с ней? — поднеся к лицу правую руку, капитан некоторое время разглядывал ее с отчетливым выражением брезгливости, которое несколько портило его в целом достаточно симпатичное, еще не обрюзгшее лицо. — Не отрубать же?

На лице капитана появилась задорная улыбка. Сделав несколько широких шагов, он подошел к медицинской «газели» и рывком открыл боковую дверь.

— Лариса Андреевна! Что там наши гости, незаразные?

— Незаразные, — послышался в ответ добродушный женский голос, — сейчас, я документы оформлю.

— Вы не спешите, я за бумагами завтра заскочу. Это ж из области приехали, — наклонившись ближе к невидимой от шлагбаума Ларисе Андреевне, капитан бросил несколько коротких фраз, очевидно, объясняющих цель появления в Нерыби двух «незаразных», после чего все с той же широкой улыбкой обернулся к Лунину и махнул рукой: — Все, можно ехать!

— Ну наконец-то, — оживился бродивший вдоль обочины Зубарев, — а то есть уже охота, сил нет. Обед, надеюсь, программой предусмотрен?

— Это с вами? — уточнил капитан, смерив Вадима быстрым оценивающим взглядом.

— Мы друг с другом, — отозвался за Илью оперативник, — майор Зубарев. Можно Вадим.

— Ох! — смутился капитан, обмениваясь с Вадиком рукопожатием. — Я же и не представился. — Капитан Ревенко, можно Женя.

— Так что, капитан, накормишь приезжих? — уже более требовательно уточнил Вадим.

— Накормлю, — на лице Ревенко проступило едва заметное замешательство, — только сначала надо будет Аркадия Викторовича посетить, сами понимаете.

— Понимаем, — не стал спорить майор. — Ладно, что время терять? Езжай вперед, мы за тобой.

Путь от блокпоста до ближайших построек занял всего несколько минут. По обе стороны от узкой, но пребывающей в неплохом состоянии полоски асфальта высились темные, почти черные шпили густого елового леса. Последний километр до Нерыби дорога начала подниматься вверх, и ели сменились соснами — более светлыми, вздымающими к небу купола могучих ветвей, словно приветствуя мчащееся по сине-голубой беговой дорожке огненное светило. Вырвавшись из чащи леса, автомобили почти сразу въехали в поселок и, сбавив скорость, покатили среди аккуратных двухэтажных домов, как один удивляющих идеально оштукатуренными и явно не так давно выкрашенными фасадами. Дома были относительно небольшими, двухподъездными, как быстро прикинул Илья, получалось, что в каждом доме живет всего шестнадцать семей. Между домами, как и на подъезде к поселку, росли сосны, но только не сплошным лесным частоколом, а значительно реже, будто какой-то великан с корнями вырвал каждое второе, а то и две трети из росших когда-то деревьев и дал возможность оставшимся расти не только ввысь, но и вширь, а под их мощными раскидистыми кронами тут и там разбросал разноцветные детские городки, спортивные площадки и уличные тренажеры, проложил вымощенные плиткой пешеходные дорожки и даже расставил вдоль них светильники на высоких кованых опорах.

— А тут недурно, — пробурчал, не отрываясь от окна, Зубарев, — прямо Кноль-Лэнд какой-то.

— Я думаю, дома построили еще до его приезда.

— Построили — да, — возражающим тоном согласился Вадим. — Только построить — это одно, а вот содержать все это — совсем другое. Ты смотри, какие домики!

Шестнадцатиквартирные дома сменились аккуратными небольшими коттеджами. Судя по всему, изначально домики были похожи как близнецы. Острые двускатные крыши, узкие, почти не имеющие практического смысла французские балконы, одинаковые, торчащие из обоих скатов крыши кирпичные трубы. Однако со временем обитатели коттеджей придали своим жилищам некое подобие индивидуальности. Некоторые расширили окна, кто-то обложил стены фасадным кирпичом или облицевал камнем, но все же было очевидно: все домики были выстроены в одно время и по одному и тому же проекту.

— Лунин, ты раньше такие деревни видел? — полюбопытствовал оперативник. — Да еще при зоне! Интересно, кто им такое счастье в этой глуши отстроил, может, Берия? Ты как думаешь, Илюха?

Не отличавшийся излишней впечатлительностью Лунин лишь молча пожал плечами. Вскоре вереница аккуратных домов осталась позади. Дорога несколько раз вильнула, уходя в тайгу и постепенно взбираясь в гору, затем вновь вынырнула на открытое пространство.

— Ну слава богу, хоть здесь все, как у людей, — облегченно вздохнул оперативник.

Теперь обе машины ехали вдоль высокого бетонного забора, поверх которого тянулась бесконечная спираль колючей проволоки, а вернее, узкой полоски металла с необыкновенно острыми, фигурной формы шипами, грозящими непременно зацепиться и рассечь, разорвать, изуродовать одежду, кожу, мышцы, артерии любому безумцу, решившему преодолеть столь грозную преграду. В том, что решиться на подобное мог только безумец, никаких сомнений быть не могло, особенно с учетом того, что за внешним глухим периметром скрывалось еще несколько рядов ограждения.

Шедший первым «патриот» повернул на небольшую стоянку для автомобилей, идеально вычищенную от нападавшего за ночь снега, и остановился в нескольких метрах от крыльца одноэтажного приземистого здания, в котором, как без труда догадался Лунин, находился штаб исправительной колонии. Выйдя из машины, Илья обернулся. Площадь перед запертыми массивными воротами и идеально выбеленным пропускным пунктом была пустынна. Было так тихо, что могло показаться, что никого нет не только по эту сторону ворот, но и по другую.

— Пойдемте, Аркадий Викторович ждет вас, — поторопил уже стоящий на крыльце капитан.

После поражающего своей почти кукольной ухоженностью поселка здание штаба, во всяком случае, его длинный безлюдный коридор ничем особенным Лунина не удивил. Обычное казенное здание с выкрашенными в бежевый цвет стенами, унылыми информационными стендами и темными прямоугольниками запертых дверей кабинетов. Перед тем как потянуть на себя ручку двери, на которой красовалась довольно непримечательная типовая табличка: «Начальник ИК-5 полковник Кноль А. В.», Ревенко оглянулся.

— Я лучше сразу предупрежу. Он, как Алинка пропала, молчит все время. Точнее, не прям с того дня. Вначале, пока думали, что она в тайге заблудиться могла, он сам всеми поисками командовал, а потом, как эта тема с луной всплыла… — Капитан вопросительно взглянул на Илью: — Вы же знаете, что у нас еще одна девчонка пропала, и тоже в полнолуние?

— Наслышаны, — буркнул Зубарев.

— Так вот, он как про это полнолуние услышал, с вечера еще ничего был, держался, а наутро как отрезало. Вчера приехал, зашел к себе в кабинет и так и просидел молча до вечера. И сегодня все то же самое.

— И с чего же вы взяли, что он хочет нас видеть? — уточнил Лунин.

— Ну а как же? Я ему утром сказал, что сегодня должны из области приехать.

— И что, он что-то ответил?

— Ничего, — смущенно покачал головой капитан. — Но я же тогда еще раз спросил. Говорю, как люди приедут, их к вам привести?

— И?

— И он кивнул, — улыбнулся Ревенко, — ждет, значит.

— Ждет, это хорошо, — вмешался в разговор оперативник, — только я тебе, Женя, так скажу, когда дети пропадают, мы с их родителями всегда общаемся. Плотно общаемся, независимо, ждут они нас или не очень. Иногда, кстати, этого оказывается вполне достаточно, чтобы дети нашлись. Правда, не всегда живые.

На лице капитана появилось не то возмущенное удивление, не то удивленное возмущение. Что именно, Лунин понять не успел, поскольку майор грубо поторопил Ревенко, не дав ему возможности что-либо возразить:

— Ты чего замер, капитан? Толкай дверь, или мы без тебя войдем.

Миновав приемную, в которой Ревенко сделал короткий знак рукой вскочившей было при их появлении секретарше, они все трое один за другим вошли в кабинет Кноля. Полковник сидел в кресле, опираясь на письменный стол локтями и крепко сцепив пальцы рук, на которые он опустил массивный, темнеющий уже как минимум трехдневной небритостью подбородок.

— Аркадий Викторович, вот, приехали, — хотел было представить вошедших Ревенко, но Вадим уже шагнул вперед, небрежно потеснив капитана в сторону.

— Майор Зубарев, областное УВД, — оперативник продемонстрировал распахнутое удостоверение и, уже убирая его во внутренний карман, кивнул в сторону стоящего молча Лунина, — а это подполковник Лунин, следователь.

Ничего не ответив, Кноль скользнул безразличным взглядом по Зубареву, на мгновение задержался на почти двухметровой нескладной фигуре Лунина и холодно уставился на своего подчиненного. Веки полковника медленно опустились, затем, после секундной паузы, вновь поползли вверх. Ревенко, очевидно научившийся понимать даже такие, молчаливые, команды, кивнул:

— Я вас покину.

— Погоди, не покидай, — ухватил его за плечо Зубарев, — раз уж обед не скоро, попроси тетечку в приемной, пусть она нам кофе организует. Да и Аркадий Викторович, наверное, не откажется немного взбодриться.

Нервно дернув плечом, Ревенко вновь взглянул на полковника. Тот вновь моргнул, на этот раз чуть более энергично. Не дожидаясь новых пожеланий от явно чувствующего себя чересчур вольготно областного оперативника, капитан покинул кабинет начальника колонии.

— Разрешите? — шагнув вперед, Илья коснулся пальцами спинки стула.

На этот раз полковник отреагировал коротким кивком, что, по мнению Лунина, явно представляло собой шаг вперед в сравнении с невнятным морганием.

— Аркадий Викторович, — пристально взглянув в глаза Зубареву, Илья постарался дать понять приятелю, что сейчас ему лучше немного помолчать, — я уже понял, что вы не очень склонны к многословию, но побеседовать нам с вами все же необходимо. Чем больше у нас будет информации, тем проще нам будет вести расследование.

— Расследование? — Лунин, не ожидавший, что собеседник так быстро прервет свое молчание, невольно вздрогнул, когда зазвучал негромкий, но с отчетливо слышными обвинительными интонациями голос Кноля. — Вы собираетесь вести расследование? Поисками Алины вы заниматься не намерены?

— На самом деле, это одно и то же, — постарался сохранить хладнокровие Лунин, — мы пытаемся понять, как и почему Алина исчезла, кто, скажем так, способствовал ее исчезновению. Тем самым мы приходим и к ответу на тот вопрос, который всех нас так волнует, — где сейчас Алина.

Внимательно вслушивающийся в разговор Зубарев одобрительно кивнул.

— И что, у вас когда-то это уже получалось? — теперь пристальный взгляд бледно-голубых, почти бесцветных глаз был направлен прямо на Лунина.

— У меня есть некоторый опыт, — кивнул Илья, надеясь, что ему не придется посвящать полковника в подробности, а главное, в результаты своих поисков, — буквально этим летом. В июне.

— Нашли? — вопрос прозвучал еще тише, чем предыдущие, он был задан почти шепотом.

— Нашел, — вновь кивнул Лунин и в ту же секунду понял, каким будет следующий вопрос Кноля.

— Живой?

— Нет. — Илья испытывал огромное желание отвести взгляд в сторону и не видеть эти глаза, пытающиеся заглянуть ему куда-то вовнутрь в поисках того, чего, возможно, обнаружить было нельзя, в поисках надежды на то, что Алину можно будет найти. Живой. — Было уже слишком поздно.

— Поздно, — медленно повторил Аркадий Викторович, сжимая кулаки с такой силой, что казалось, кожа на костяшках пальцев вот-вот лопнет от напряжения. На мгновение Лунину показалось, что сейчас полковником овладеет приступ ярости. — Тогда что мы теряем время? У вас есть вопросы? Спрашивайте!

Словно почувствовав перемену в настроении Кноля, в кабинет вошла секретарша, осторожно неся в руках поднос с тремя чашками кофе, заполненной кусочками рафинада сахарницей и небольшим блюдцем с тонкими, почти прозрачными ломтиками лимона.

— Хорошо! — проводив взглядом выходящую из кабинета женщину, Лунин вновь повернулся к полковнику. — День исчезновения Алины. С самого утра. Подробно. Чем она занималась, как себя вела, было ли что-то необычное?

— Необычное, — Кноль начал с ответа на последний вопрос, очевидно казавшийся ему самым простым, — не было ничего необычного. Все, как всегда. Встали, позавтракали, разбежались. Она в школу, я на службу.

— Вы выходите в одно время?

— Как правило, иногда я чуть раньше. В пятницу мы вышли из дома вместе.

— Я так понимаю, сюда от поселка вы добираетесь на машине?

— Естественно. Здесь расстояние почти два километра. К чему вопрос?

— Я хотел уточнить, дочь к школе вы в тот день не подвозили?

— Ни в тот, ни в какой другой, — отрезал было Кноль, но тут же недовольно нахмурил брови. — Нет, вру. Возил пару раз в сентябре. Дожди были сильные, не хотел, чтоб она потом сидела вся мокрая.

— А в остальное время?

— В остальное время нет необходимости. Молодому организму пешком полезно пройтись, да и до школы от нашего дома не так далеко. Так что баловать не видел смысла.

— Логично, — пробормотал Лунин. — После школы вы ее видели?

— Видел, но мельком, — на пару мгновений полковник прикрыл глаза, словно пытаясь восстановить картину произошедших несколько дней назад событий, — мы даже не поговорили.

— Если можно, подробнее. Алина приезжала сюда или вы были в поселке?

— В поселке, в кафе. Они, правда, сами себя рестораном именуют. Вот там мы и встретились. Точнее, на веранде. Я там пил кофе. Алина зашла, но подходить не стала, посидела немного за соседним столом и ушла.

— Вы были не один, — догадался Илья. — Тогда хотелось бы уточнить, с кем именно.

Кноль, до этого отвечавший на все вопросы без малейшего промедления, задумчиво провел широкой ладонью по столу, смахивая на пол несуществующие пылинки.

— Не вижу смысла вдаваться в подробности. Эти люди Алину даже не знают. Они — родственники одного из осужденных. Попросили о встрече, я согласился.

— И часто вы так соглашаетесь? — неожиданно вмешался в разговор Зубарев. — В кафе, с родственниками.

Над столом повисла тишина, которую каждый из сидящих за столом мужчин использовал так, как считал нужным. Аркадий Викторович буравил возмущенным взглядом беззаботно закинувшего ногу на ногу майора, Зубарев, делая вид, что ничего не замечает, беззаботно потягивал кофе, ну а Лунину оставалось лишь гадать, выплеснет ли Кноль содержимое своей чашки в лицо оперативнику или же попытается выразить свое возмущение каким-либо иным, возможно, еще более энергичным образом.

— Я уже шесть лет в этой должности, — полковник еще раз провел ладонью по столу, — вполне достаточный срок, чтобы понять, с какими просьбами соглашаться можно, а на какие стоит ответить отказом. Хотя, возможно, с вашим кофе я несколько погорячился. Можно было и не обременять Ольгу Львовну.

— Так и что, эта ваша встреча в пятницу чем закончилась, отказом или согласились? — продолжал допытываться оперативник.

— Ничем она не закончилась, — вспылил наконец полковник, — ничем! Какое отношение эта встреча имеет к пропаже моей дочери? Алина ушла, понимаете вы, ушла на занятия музыкой, а я с этими людьми остался в этом дурацком кафе. И все! Больше я Алину уже не видел.

— Музыка, замечательно, — прервал разгорающуюся перепалку Илья. — Занятия у нее были?

— Были, — уверенно отозвался Аркадий Викторович, — я с Анной Андреевной сам разговаривал. С четырех до половины пятого Алина была у нее.

— Анна Андреевна — это преподаватель? — на всякий случай уточнил Лунин.

— Ну а кто еще? — Полковник мрачно взглянул на Лунина. — В пять у Алины должно было начаться занятие по немецкому. Точнее, начинали они обычно чуть раньше, быть может, без четверти, как только Алина приходила с музыки. Поэтому, когда она не появилась к пяти, учитель сделала звонок, но телефон был уже отключен. Тогда Ирина Юрьевна позвонила мне, и я начал беспокоиться.

— Когда вы приступили к поискам?

— Смотря что считать поисками. В течение часа я набирал Алину еще несколько раз, но она все время была вне доступа. Созвонился с Колесниковой, это Анна Андреевна, она сказала, что Алина ушла, как обычно. Где-то после шести я начал обзванивать ее подружек.

— Вы их так хорошо знаете? — вновь влез в разговор оперативник.

— Я хорошо знаю их родителей, — отчеканил Кноль, — преимущественно отцов. Почти все они работают у меня.

— И что звонки? — Илья укоризненно посмотрел на Зубарева, но тот сделал вид, что не заметил взгляда следователя.

— Ничего! Ничего они не дали. Еще какое-то время я не предпринимал активных действий, все же девочке уже семнадцать. Мало ли что. Вдруг у нее есть приятель, которого она от меня скрывает? Но когда она не появилась к одиннадцати, я вновь обзвонил сотрудников, естественно, тех, которые не на смене. Все откликнулись, еще людей привели. Если честно, ночью почти весь поселок на ногах был. Главное, что наши кинологи подключились. Собаки-то у нас на поиск натасканные.

— И что собаки? — на всякий случай уточнил Лунин, уже имея общее представление о том, что от служебных овчарок пользы оказалось не больше, чем от звонков родителям Алининых одноклассниц.

— Ничего, — мрачно выдохнул Кноль. — Нет, вначале они, конечно, след взяли. Мы же как решили, плясать надо от печки.

— А печка у нас — это дом преподавателя музыки, — догадался Илья.

— Да. Вот мы от крыльца Колесниковой и пошли. У нее дом, считай, на окраине, третий от леса. Там лесок так, одно слово, полоска метров двести, кой-где еще уже, за ней сразу река. Но к реке с того края спускаться неудобно, берег обрывистый. Вот нас собаки туда, на берег и вывели, на Димкино место.

— На чье место? — переспросил Лунин.

— На Димкино. Это старая история, ей лет тридцать уже, наверное. В общем, там лавка стоит прямо на берегу. Вот к этой лавке собаки и вывели. Покрутились вокруг нее малость и всё, сели.

— След потеряли, — на этот раз догадливость решил проявить Вадим.

— Потеряли, — с неохотой подтвердил полковник. — Понятно, сразу подумали про обрыв. Бегом к спуску. Ночь, конечно, да еще с неба повалило, не поймешь, не то дождь, не то снег. В общем, кой-как спустились. Хорошо, у нас для ночных поисков все есть. Фонари мощные, да и сразу на берег генераторы привезли, к ним прожектора подключили. Так что там, внизу, мы полностью прошерстили. Никаких следов! Не падала она!

— Аркадий Викторович, — Илья старался подбирать слова так, чтобы лишний раз не задеть Кноля за живое, — вы сами понимаете, нам по долгу службы все равно придется все осмотреть самим, в том числе и на берегу, но все же, ваше мнение, могло так быть, хотя бы теоретически, что тело унесло течением?

— Нет, — Кноль решительно мотнул головой, — и не потому, что я в это не верю. Для начала, чтобы упасть в воду, с обрыва надо прыгать буквально с разбега. Прямо под обрывом камни, до самой реки несколько метров. Но, — полковник вцепился обеими руками в край стола, — даже если предположить, что Алина могла сотворить с собой такое, мы бы ее нашли. Там мелко, в основном по колено. Из воды камни торчат, ветки какие-то. Нельзя за них не зацепиться, физически невозможно.

— То есть вы уверены, что с обрыва Алина не падала, но и других следов собаки не обнаружили, — подытожил Лунин.

— Выходит, что так. — Криво усмехнувшись, Кноль провел рукой по небритой щеке. — Чертовщина какая-то, верно?

Не дождавшись ответа ни от делавшего быстрые пометки в блокноте Лунина, ни от оперативника, очевидно исчерпавшего отведенный на этот разговор запас ядовитых комментариев, Аркадий Викторович вновь потер руками теперь уже обе заросшие щетиной щеки и еле слышно пробормотал, не глядя ни на кого из присутствующих:

— Еще эта луна, будь она неладна!

— Ничего, с луной мы тоже разберемся.

На взгляд Лунина, произнесенная оперативником фраза прозвучала чересчур оптимистично.

Уже прощаясь, Кноль протянул Илье свою визитку:

— Звоните в любое время. Если потребуется какая-то помощь — люди, техника, что угодно, все обеспечим. А Ревенко можете использовать по своему усмотрению. Он парень шустрый, если что-то показать надо или кого из людей к вам доставить, он все организует. Да, по вашему размещению все уже решено, так что Евгений вас сейчас отвезет, думаю, вас все устроит. Если понадобится отдельное помещение для работы, скажите ему, он организует.

— Спасибо, Аркадий Викторович. — Пожимая руку полковника, Лунин спохватился, что чуть не забыл задать еще один весьма важный вопрос: — Скажите, а с сыном вашим, Олегом, мы в ближайшее время сможем пообщаться?

Лицо Кноля, на котором проступило слабое подобие улыбки, вновь помрачнело.

— С Олегом, — отозвался он после затянувшейся на несколько секунд паузы, — можно, конечно. Позвоните мне, я его привезу. Или, если хотите, это можно сделать у нас дома. Я так понимаю, вы все равно будете осматривать комнату Алины. Верно?

— Верно, — кивнул Илья, — все верно.

После того как Лунин вслед за выскочившим первым Зубаревым покинул кабинет начальника исправительной колонии, уже заждавшийся в приемной Ревенко отвел их в столовую, располагавшуюся в другом конце здания штаба. Все трое ели молча, хотя капитан явно с трудом сдерживал желание полюбопытствовать о подробностях состоявшегося только что общения с Кнолем.

— Сейчас поедем разместим вас. — Залпом осушив стакан с морсом, Ревенко удовлетворенно выдохнул. — Аркадий Викторович приказал вам отдельный дом выделить. Там все удобства, так что жить можно с комфортом. Интернет тоже подключен. Если что-то надо будет из техники, не знаю, принтер или компьютер, не стесняйтесь, говорите. Я все организую.

— Ох, капитан, — Зубарев расплылся в блаженной улыбке наконец наевшегося человека, — стеснительность в число наших недостатков не входит. Особенно у меня. Насчет принтера пока не знаю, а вот от морсика я бы точно не отказался. И знаешь что, — Вадим ухватил уже собирающегося подняться Евгения за руку, — нельзя нам с собой нацедить в какую-нибудь емкость? Пару литров самое то было бы.

— Организуем, — кивнул, вставая из-за стола, Ревенко.

Пятнадцать минут спустя белый «патриот», украшенный эмблемой исправительной колонии — распростершей крылья совой, сжимающей в когтях цифру пять, — а вслед за ним и «хайлендер» Лунина остановились у двустворчатых, выкрашенных светло-серой краской железных ворот. И сами ворота, и примыкавший к ним кирпичный забор были не очень высокими, не больше полутора метров, и почти не скрывали расположенный немного в глубине участка двухэтажный коттедж, очень похожий на те дома, что так понравились Лунину, еще когда он проезжал по главной, носящей имя постепенно забываемого вождя пролетариата, улице. Основных отличий было два. Коттедж, чуть меньший по размеру, в отличие от дуплексов на улице Ленина, был индивидуальным, рассчитанным лишь на одну семью. Кроме того, расположен он был на другой улочке — более тихой, тянувшейся вдоль узкой полоски леса, за которой, как показывал навигатор, скрывалась та самая река Нерыбь, в которой когда-то давно умирающие от голода казаки безуспешно пытались поймать рыбу, а всего несколько дней назад десятки поднятых по тревоге людей пытались отыскать тело пропавшей девушки.

Дорожка, ведущая от незапертой калитки к дому, была расчищена от снега. Первым вошедший во двор Ревенко поднялся на крыльцо и, немного повозившись с ключами, отпер дверь.

— Держите, — протянул он Илье два комплекта, — желтые от нижнего, ну а белые, получается, от верхнего.

Как были, в верхней одежде, лишь для приличия постучав ногами по крыльцу, отряхивая прилипший к обуви снег, они прошли через небольшую прихожую и оказались в достаточно просторной, обставленной довольно скромно, с минимум необходимой мебели, комнате. Рокси тут же обежала комнату по кругу и, оставшись довольной увиденным, звонко тявкнула.

— Здесь, значит, гостиная, она же столовая, — объяснил капитан, — ну и она же кухня.

Он махнул рукой в сторону вытянувшегося вдоль одной из стен кухонного гарнитура, длинный ряд навесных шкафов которого был разделен широким двустворчатым окном.

— Чай, кофе, кое-что из продуктов тут имеется. Если что, магазин рядом. Через проулок на Ленина выйдете и направо. Ужинать можно в «Шансоне».

— Это что? — заинтересовался Вадим, уже бросивший на диван свою сумку и теперь увлеченно тыкающий кнопки на телевизионном пульте. — Что, батарейки не работают?

— Работают. У нас все работает, — буркнул капитан, включая провод от телевизора в розетку, — а «Шансон» — это кафе, по нашим меркам можно даже рестораном назвать. И кормят нормально, и цены путевые. У нас, кто неженатые, вечерами многие туда ходят.

— А женатых что, уже не пускают? — убедившись, что телевизор исправен, Зубарев переместился к холодильнику и теперь внимательно изучал его содержимое. — О, пельмени. Лунин, все, как ты любишь!

— Так женатым дома жены готовят, — удивленно отозвался Ревенко. — Чего им там высиживать?

— И то верно, — согласился майор, захлопывая дверцу холодильника, — для того и женятся, чтоб жена щи варила.

Подмигнув стоящему посреди комнаты Лунину, Вадим шумно плюхнулся на диван и поманил к себе тут же запрыгнувшую к нему на колени болонку.

— Чуть не забыл, — капитан положил на обеденный стол лист бумаги, явно вырванный из записной книжки, — утром ваши коллеги приехали из района. Их в общежитии поселили.

— Что, на всех командированных домов не хватило? — Зубарев вновь потянулся к телевизионному пульту.

Ревенко пожал плечами.

— Распоряжение Аркадия Викторовича. У нас ведь гостиница еще есть, только она не работает. Как карантин объявили, так и стоит закрытая. Там же в основном родственники останавливались. К зэкам родня на свиданки ездит, так они порой либо приедут вечерним автобусом, здесь ночуют, либо наоборот, пока все вопросы решат, уже уехать не на чем. Не у всех же машины есть. Но там, я скажу, не бог весть чего гостиница эта, так что в общежитии им не хуже будет. Вот парни телефоны свои написали, так что как понадобятся, звоните, они подскочат. Я им объяснил, как этот дом найти.

— Они на колесах? — уточнил оперативник.

— Да, — кивнул капитан, — но тут, если что, и пешком минут за десять дойти можно.

Достав из одного кармана телефон, а из другого шариковую ручку, Ревенко сперва несколько раз ткнул пальцем в экран, а затем склонился над столом.

— Вот, записал номер. Колычев Петр Григорьевич, участковый наш. Он тоже на низком старте. Как наберете, так сразу и примчится. Энергичный дядечка. — Очевидно, энергичность участкового капитана чем-то забавляла, так как он, иронично усмехнувшись, громко причмокнул губами, а затем, убрав телефон обратно в карман, добавил: — Между прочим, это он эту теорию выдвинул. Слияние двух лун, так сказать.

— На вас, я так понимаю, особого впечатления она не произвела, — предположил Лунин.

— Не особо, — Ревенко снисходительно поморщился, — это слишком уж…

Он несколько раз щелкнул пальцами, пытаясь подыскать нужное слово, а затем почти по слогам произнес:

— Ки-не-ма-то-гра-фич-но. Хотя Аркадий Викторович, например, верит. С другой стороны, если у тебя ребенок пропал, во что угодно поверишь.

— Ну а ты, капитан, в какую теорию веришь? — неожиданно задал вопрос Зубарев, приглушив звук работающего телевизора.

— Я? — удивился Ревенко.

— Ты, кто еще. — Голос оперативника вдруг стал требовательным, почти злым. — Ты ж где числишься, поди, в оперчасти?

Капитан мотнул головой. Судя по выражению его лица, версий, которые ему самому показались бы правдоподобными, у него не было.

— Так что, коллега, — поторопил Зубарев, — какие идеи?

— В оперчасти я раньше был, сейчас уже несколько лет в безопасниках. А что про идеи, — Ревенко наконец собрался с мыслями, и с каждым словом его голос звучал все увереннее, — Ритка, ну та, которая еще год назад пропала, она стопудово в город махнула. Тогда ж тоже расследование проводили, из области, правда, никого не было, районные суетились. Так, считай, все подружки ее и сказали, что она сбежать собиралась.

— И что же, — продолжал допытываться Зубарев, — она так махнула, что прям с концами? Ни платочка, ни следочка?

— А что такого? Город — он большой, кого хочешь проглотит. Да и городов у нас в стране много, поди отыщи, где она загуляла.

— Может, и так, — подбодрил собеседника майор. — Ну а нынешняя наша пропажа, что по ней скажешь?

— Ничего не скажу, — мгновенно отреагировал Ревенко, — непонятная история. Алинка — не Ритка, у нее цель была.

— И какая же у девушки была цель? — Вадим уже с явным интересом смотрел на стоящего возле стола капитана.

— В консерваторию она поступать собиралась. На композитора учиться.

— На композитора, — теперь удивился уже сам Зубарев, — а что, этому учат? Я думал, так, что в голову придет, то и записывают. Главное — ноты знать, а то записать не сможешь. Илюха, ты знал, что на композитора выучиться можно?

— Ты хочешь сменить поле деятельности? — Поскольку подозрения Лунина, что среди купленных к их приезду продуктов собачьего корма не окажется, подтвердились, он отрезал большой кусок обнаруженной в холодильнике вареной колбасы и, нарезав его кубиками сантиметр на сантиметр, высыпал в блюдце. — Рокси, иди сюда, перекусим.

— Вы всю-то колбасу не съедайте разом, — обеспокоился Вадим, — а то как в композиторы, так мне отдуваться, а как колбасу трескать, так это они вдвоем. Колбаса хоть докторская?

— Докторская, — поставив блюдце перед Рокси, Илья подошел к столу, — я думаю, надо всем собраться и решить, что и как будем делать.

— Давай хоть кофе попьем, разместимся, — раскинув руки в стороны, Зубарев с наслаждением потянулся, — надеюсь, у нас спальни разные?

— Спальни наверху, — успокоил его Ревенко, — целых три. Так что еще запас останется.

— Мы третью господину следователю под кабинет выделим, — заулыбался Вадим, — чтобы элита сыска могла в уединенной обстановке осуществлять мыслительный процесс. Нам-то операм кабинет зачем? Наша задача бежать и хватать, ну если догоним, конечно. А следователю — ему думать надо, дабы осуществлять руководство следственными действиями.

— Все сказал? — Подняв с пола сумку, Илья направился к лестнице, ведущей на второй этаж. — Поставь тогда чайник, а потом начинай всех обзванивать. Думаю, посидим минут пятнадцать, познакомимся, да и план действий накидаем. С чайником не тяни, пока они к нам добираться будут, успеем кофе попить.

— Уже бегу, — шутливо козырнул ему Зубарев и запоздало полюбопытствовал: — А ты это куда собрался?

— Пойду кабинет себе выберу, — деревянные ступени пронзительно поскрипывали под стодвадцатикилограммовым телом, — ну и спальню.

— Видишь разницу между следователем и оперативником? Один апартаменты обживает, другой шуршит по хозяйству. И так всегда! — Притворно вздохнув, Вадим взглянул на Ревенко, все еще стоявшего посреди комнаты: — Ну что, Евген, ты пока свободен. Если какой вопрос выплывет, я тебе наберу. Договорились?

— Договорились!

Капитан и майор уже обменялись крепкими рукопожатиями, когда Ревенко спохватился:

— Чуть не забыл. У вас кровати не застелены. Ближе к вечеру Мама Люба придет, чистое белье принесет.

— Чья мама? — переспросил оперативник.

— Общая, — губы капитана растянулись в ироничной усмешке, — познакомитесь, вам понравится.

— Люба, Люба, Люба, Любаша, — напевал себе под нос Зубарев, наполняя чайник водой из-под крана. — Или там Дуняша была? Ладно, придет, разберемся, чего там за мамулька такая.

Приехавшим из района оперативникам потребовалось двадцать минут после звонка Зубарева, чтобы оказаться в гостиной, которая временно превратилась в комнату совещаний выездной следственно-оперативной группы. Местный участковый, невзрачный, почти полностью лысый мужчина, некоторую импозантность которому добавляли пышные, с заметной проседью на концах усы, прибыл на несколько минут раньше, и потому к моменту появления в доме двух мужчин, одетых в почти одинаковые черные пуховики, чинно восседал за столом, потягивая горячий чай, гостеприимно предложенный ему Луниным.

Оперативники, на взгляд Ильи, были молоды. Слишком молоды для того, чтобы иметь хоть сколько-то ощутимый опыт практической работы. Судя по всему, в районном управлении внутренних дел отнюдь не горели желанием посылать в Нерыбь сотрудников, представляющих, по мнению руководства, хоть какую-то ценность, тем более что сроки командировки были совершенно туманны, а потому пожертвовали теми, от кого и так не было особой пользы. Данное обстоятельство Илью не только не особенно удивило, поскольку ничего другого ожидать и не стоило, но и не очень огорчило. Ему вполне было достаточно Зубарева, в спорах с которым, порой, к удивлению обоих спорящих, появлялась какая-нибудь неожиданная версия, в итоге оказывающаяся той самой единственной правильной тропой, по которой следствию и стоило двигаться. Сопутствующим побочным эффектом данного процесса являлось лишь то, что идей в головах спорщиков рождалось, как правило, больше, чем они сами были в состоянии проверить, так что молодые, полные энтузиазма и еще не истоптанные ноги — это было как раз то, что ему, Лунину, было здесь, в Нерыби, нужно.

— О! Племя младое, незнакомое, — продекламировал Зубарев, делая шаг навстречу вошедшим. — Вы кто будете, орлы?

— Старший лейтенант Макаров, — один из двух молодых людей выступил вперед и пожал протянутую Вадимом руку, — Николай.

— Зубарев, — отозвался оперативник, — Вадим. А вон тот солидный мужчина, — он обернулся, указывая на Лунина, — следователь, Илья Олегович. Очень серьезный товарищ.

Илья молча кивнул, в отличие от Рокси, которая, вскарабкавшись на диван, принялась радостно приветствовать вошедших.

— Кольт, — представился второй молодой человек, чуть ниже ростом и с более короткой стрижкой, чем у первого, — Юрий. Тоже старлей, если это кому-то интересно.

— Интересненько, — растягивая гласные, откликнулся Зубарев, — очень даже интересненько! Илья, ты слышал? У нас тут целая оружейная комната, Кольт и Макаров! Два ствола! Ты когда-нибудь такое видел? Мне даже не верится. Ну-ка, парни, покажите документы!

— Вадик, — Илья раздраженно хлопнул ладонью по столу, отчего тот испуганно задрожал, — ты чего разошелся-то? Снимайте куртки, садитесь за стол, — обратился он к молодым оперативникам. — С Петром Григорьевичем вы уже знакомы?

Кольт и Макаров дружно кивнули.

Совещание, на которое Лунин изначально не возлагал особых надежд, к его удивлению, продлилось значительно дольше, чем запланированные для него первоначально пятнадцать минут.

Направлений, по которым могло идти следствие, оказалось много. Конечно же, оставалась надежда на то, что семнадцатилетняя девушка, решив скорректировать жизненные планы, самостоятельно покинула надоевший ей поселок и, таинственным образом миновав кордон, уехала в Среднегорск, а быть может, куда и подальше. Вполне логичным, во всяком случае, по мнению городских жителей, которые на совещании оказались в большинстве, казалось и выдвинутое предположение, что Алина могла уйти в тайгу и там если и не заблудиться, то, к примеру, подвернуть, а то и сломать ногу и теперь не имеет возможности выйти к людям. Понятно, что сразу же возникал вопрос, а зачем молодой девушке в самом конце октября, когда уже довольно холодно, да к тому же на ночь глядя, идти в глубину леса, причем так далеко, что ее до сих пор не смогла обнаружить ни одна из поисковых групп, но, по настоянию Зубарева, излишние сомнения и рассуждения было решено отложить на более благоприятное для них время. Следующей версией, выдвинутой почти хором молодыми оперативниками, была любовь, причем любовь непременно несчастная.

— Ну а как иначе? Конечно, несчастная.

Макаров оценивающе взглянул на сидящих по другую сторону стола Лунина и Зубарева. Казалось, он не может определиться, попадают ли эти двое уже в категорию стариков, которые ничего не могут понимать ни в любви, ни в женщинах, или еще нет. На сидевшего по правую сторону от него участкового он даже не взглянул, очевидно, возраст и неказистый вид Петра Григорьевича не оставлял ни малейшей возможности в нем сомневаться.

— Было бы у них все взаимно, они бы вдвоем сбежали. Бывает же такое? Одному блажь в голову придет, а другой-то возразить никак не может. Любовь ведь! Но, я так понимаю, больше в поселке никто не исчезал, верно?

— Верно, — тут же согласился Колычев, — остальные на месте.

— Вот видите, — обрадовался лейтенант, — тут, ясное дело, без взаимности вышло. Либо она вдруг кончилась.

— И что, девица у нас эту взаимность верхом оседлала и ускакала на ней? — иронично осведомился Вадим. — В прекрасное далеко?

— Это один из двух вариантов, — ничуть не смутился Макаров. — Если ее отверг парень, то она могла сделать что угодно. И уехать, и руки на себя наложить.

— Руки, — фыркнул Зубарев, — где тогда эти руки, хотелось бы знать. Да и остальное, что к ним прилагается. Поверь мне, когда все эти обделенки вешаться решают или, к примеру, топиться, они всегда так делают, чтобы их могли найти. И чем быстрее, тем лучше. Так сказать, до наступления стадии активного разложения. Записочку оставляют, мол, так и так, я ухожу, а вы поплачьте. Человек же как думает — раз он при жизни никому не нужен оказался, так, может, хоть после смерти о нем кто грустить будет.

— Хотя, коли о тебе живом не особо думали, то уж о мертвом и подавно никто не вспомнит, — вздохнул участковый.

— А что со вторым вариантом? — Илья решил прервать явно не имеющие отношения к делу философские размышления. — Она бросила его, так?

— Конечно, — лейтенант энергично тряхнул головой, отчего его светлая, с пшеничным оттенком челка весело разметалась по лбу, — она бросила, а он не простил.

— И убил?

— А почему нет? — включился в разговор второй из районных оперативников. — Запросто! Хотя убить, конечно, мог и за другое.

— Например?

Кольт на мгновение задумался, затем, один за другим загибая пальцы, начал предлагать варианты:

— У них шло к сексу. Шло, шло, наконец, дошло. В последний момент девчонка испугалась, а парень уже был, так сказать, на волне. Ну и все. Что мы имеем? Правильно, изнасилование. Девочка говорит, что все скажет папе, а мальчик, испугавшись папу и всего, что потом последует, бьет ее по голове чем-то тяжелым. Это раз. Но могло быть наоборот. С сексом все удачно. Причем настолько, что девочка говорит мальчику, что он сам скоро станет папой. Ну а дальше мальчик пугается и, как полагается, бьет девочку по голове. Это два.

— Короче, нам надо искать пугливого мальчика, — подытожил Зубарев.

— Это не обязательно был ее ровесник, — возразил Илья, — если у нее была связь со взрослым мужчиной, то вот эти ваши варианты, где непременно тяжелым по голове, вполне вероятны.

— Ну а что, папашу мы рассматривать не собираемся? — спохватился вдруг Вадим.

Лунин покачал головой, недовольно взглянув на приятеля, затем перевел взгляд на участкового. Уловив его взгляд, Колычев разгладил рукой усы, но, как показалось Илье, предназначением жеста было скорее скрыть появившуюся на лице улыбку, а не забота о безупречности собственной внешности.

— Петр Григорьевич, — Илья решил, что, раз уж заданный Зубаревым вопрос достиг ушей Колычева, несомненно хорошо знакомого с Кнолем, стоит попытаться передать дальнейшую инициативу самому участковому, — хотели мы с вами посоветоваться. Сами понимаете, когда исчезают несовершеннолетние, следствие не может не обратить внимание на семью пропавшего ребенка.

— И правильно делает, — к удивлению Ильи, уверенно отозвался Колычев, вновь погладив щетинистую полоску над верхней губой. — Если человек пропал не случайно, то бишь его не задрал медведь али еще какой первый встречный, то, значит, к этому были какие-то предпосылки. Он же, гром, не берется из ниоткуда. Должна вначале туча собраться. И что же, те, кто с этим человеком под одной крышей живут, эту тучу не углядели? Не бывает такого!

— Святой ты человек, — ухмыльнулся Зубарев, — я тебе так скажу — еще не то бывает. Ты представляешь, сколько малолеток из дому ноги делает? Тысячи! У нас только по городу каждый день мамаши с заявлением прибегают. И знаешь что говорят? «Ничто не предвещало!» Дословно, все как одна. Никто ничего не видит, не слышит и не чует. Это, знаешь, как мясо жарить: когда дым почуял, оно уже сгорело.

— У тебя у самого-то дети есть? — Колычев оценивающе приподнял бровь, разглядывая оперативника. — Сам вижу, что нет. Дети — это тебе не мясо. Говоришь, не видят? Я тебе отвечу — не хотят видеть. Разницу улавливаешь?

— Так, Петр Григорьевич, — опасаясь, что Зубарев вновь разразится длинной и не имеющей прямого отношения к делу тирадой, Илья поспешил вновь вступить в разговор, — в целом, я думаю, всем все понятно. А в данном конкретном случае?

— А что в данном случае? — удивился участковый. — Разговаривать надо с ними, серьезно разговаривать. Причем с обоими. И с Аркадием Викторовичем, и с Олежкой. Только с парнем надо так говорить, чтобы отец не присутствовал. При отце вы и слова из него не вытянете.

— Ну, это не проблема, — оптимистично отозвался Вадим, — он же в выпускном классе уже, так что всяко за шестнадцать перевалило. Можем допрашивать без родителей на полном законном основании.

— Допрашивать, — осуждающе покачал головой Колычев, — у парня сестра пропала. Близняшка! А ты — допрашивать. С ним говорить надо! По душам говорить, может, тогда он чего дельного да и вспомнит.

— А знаешь ли ты, дорогой наш Петр Григорьевич, — Зубарев холодно улыбнулся, было видно, что замечание, высказанное участковым, пришлось ему не по нраву, — что говорит статистика?

— И что же она тебе говорит, человек хороший? — Подперев щеку левой рукой, Колычев уставился на оперативника с видом семилетки, пришедшего в школу на первый урок.

— То и говорит, — встав из-за стола, Вадим выпрямился в полный рост и с наслаждением потянулся, отводя локти назад, так что в позвоночнике у него что-то захрустело, — в половине случаев, даже больше половины, поверь мне на слово, если с детьми что-то происходит, и это я тебе не про грудных детей сейчас говорю, про подростков, так вот, если с ними что-то случается, чаще всего оказывается виноват кто-то из родителей. А то и оба. Мысль улавливаешь?

— Пока работает, — Петр Григорьевич постучал указательным пальцем себе по лбу, — улавливатель. Только мать-то у них три года уж как погибла, так что оба у тебя никак не получатся.

— Но отец-то живой, — усмехнулся Зубарев и, прихватив со стола свою кружку, направился в сторону кухни.

Некоторое время четыре оставшихся за столом человека сидели молча. Молодые оперативники переглядывались между собой, Лунин безуспешно пытался взглядом прожечь отверстие в спине доливающего воды в чайник Вадима, а Колычев, откинувшись на спинку стула, разглядывал висящую под потолком люстру.

— Вон оно как, — наконец пробормотал Петр Григорьевич, — вон оно к чему, значит, вы ведете.

— И к чему же оно, по-вашему, идет? — уточнил Илья.

— У человека дочка пропала, может, и не жива уже, а вы его же крайним хотите выставить.

От возмущения участковый повысил голос, так что даже шум закипающего чайника не помешал Зубареву услышать произнесенную Колычевым фразу.

— Во как! «Вы ведете». А себя, значит, уже отделить успел? Если ты так сильно о Кноле заботишься, иди к нему, он тебе подыщет местечко.

— А я со своим местечком сам разберусь, без подсказчиков, — вскинулся Колычев.

— Ну хватит!

Деревянный стол содрогнулся от удара двух обрушившихся на него одновременно ладоней. Вскочивший на ноги Лунин, упираясь руками в столешницу, походил на упитанного молодого бычка, готового броситься в бой, чтобы доказать право на свое лидерство в стаде.

— Хватит, — чуть тише повторил Илья, убедившись, что внимание присутствующих приковано только к нему. — Ребенок пропал, а мы здесь меряемся, у кого… язык длиннее. Слушайте, кто чем завтра займется. Молодежь, — он ткнул пальцем в сторону Кольта и Макарова, — вы с самого утра выдвигаетесь в школу.

— Сейчас вроде каникулы, — возразил Кольт.

— Вот и хорошо, значит, все свободны. В любом случае из администрации кто-то в здании будет. Возьмете списки учеников и начинайте опрашивать одноклассников. Всех, поголовно. Говорила ли Алина, что хочет уехать, были ли последнее время перемены в поведении, что-то странное, в общем, все, за что зацепиться можно. Особый упор — узнаем, кто у нее был в подружках, ну и был ли кавалер или тайный воздыхатель. Если узнаете, что она с кем-то общалась из других классов, тоже опрашиваете. Если вдруг промелькнет кто-то из взрослых, вначале даете информацию мне, потом будем решать. Я правильно понимаю, что вопросов у вас нет?

— Абсолютно, — торопливо заверил его Макаров.

— Хорошо. Работаем тщательно, но в темпе. Задача на завтра — опросить по максимуму. Утро, день, вечер — роли не играет. Как управитесь, жду здесь с отчетом. Если всех не успеете, то все равно приходите часиков в девять.

Щелкнул, выключаясь, чайник.

— Мне тоже кофе налей, — скорее приказал, чем попросил Лунин, — и параллельно слушай. С утра идешь к учительнице музыки, уточнишь, в какое время Алина ушла, ну и опять же, что у нее с настроением было, может, на что-то обратила внимание. Узнай, если она в курсе, у кого еще Алина занималась из репетиторов. Их надо тоже опросить. Все же люди по полтора-два часа сидят вместе, мало ли, вдруг что-то в разговоре проскочило.

— Опрошу, — Вадим поставил чашку на стол перед Луниным, — если быстро управлюсь, могу потом к парням подключиться. В школе-то у них фронт работы немереный.

— Так и сделаем, — попробовав кофе, Илья удовлетворенно кивнул, — только сперва зайди еще в местное кафе.

— Это которое «Шансон»?

— Которое «Шансон». Поговори с персоналом про тот день. Видел ли кто Алину, подходила ли она к отцу, может, кто разговор слышал? Опять же, вдруг есть видеозапись. Не думаю, что там что-то выстрелит, но отработать все равно надо. Теперь вы, Петр Григорьевич. Такой вопрос — вы соседей этой, как ее…

— Колесниковой? — угадал участковый.

— Колесниковой. Вы ее соседей опрашивали? Кто-то видел, как девочка выходила после занятий?

— Опрашивал. И не только соседей. У меня вот список домов есть, — Колычев раскрыл записную книжку, одна из страниц которой была почти полностью заполнена цифрами, почти треть из которых была перечеркнута, — в субботу ходил, воскресенье, ну и сегодня до обеда прошелся. Но пока без толку.

— Сколько всего народа живет в поселке?

— Почти пять тысяч. Всех за день не обойдешь. Хотя, конечно, и так все знают, что случилось. Думаю, если бы кто что видел стоящее, сам пришел бы.

— Может, и так, — согласился Лунин, — но надо еще походить. Вернее будет.

— Похожу, — кивнул Колычев, — чего ж не походить-то. А если что иное потребуется, так вы говорите, я все сделаю.

— Непременно. — Илья хотел было уже отпустить участкового, но в последний момент вспомнил об еще одном интересовавшем его обстоятельстве. — Скажите, год назад, когда пропала другая девочка, вы здесь были?

— А где ж еще? Я тут уже лет двадцать как в участковых. Пять начальников колонии при мне сменилось. Вру, шесть! Двое на повышение ушли, трое на пенсию, а одного посадили. Но это еще давно, годов пятнадцать назад было.

— И что, тогда тоже никто ничего не видел, не слышал?

— Никто, — подтвердил участковый, — но тогда и уехать из поселка проще было. Про карантины никто и слыхом не слыхивал, автобус до города каждый день бегал. Да и, если честно, Ритку и не искали почти. Ей тогда шестнадцать только исполнилось, но уж больно девка резвая была, все во взрослую жизнь торопилась. Я вот подумал, вдруг вы ею интересоваться будете, захватил фотографию. — Колычев достал снимок, лежавший промеж страниц записной книжки. — Красивая деваха, глазища-то вон какие, утонуть можно. Но я вам так скажу, там, и кроме глаз, было на что посмотреть.

— Григорич, да ты ценитель юного тела, — усмехнулся Зубарев, — а с виду приличный человек, с усами.

Колычев вопросительно взглянул на Лунина.

— А что, кроме этого балабола, других оперов в области не нашлось? Или начальство не знало, как от него избавиться, сюда ткнуло?

— Сказали, что лучший сотрудник. — Бросив оценивающий взгляд на Вадима, Илья с сомнением покачал головой. — Думаете, обманули?

— Раскудахтались, — беззлобно погрозил им кулаком Зубарев, — ты давай, Григорич, лучше дальше рассказывай, где там еще у этой девицы тонуть можно было.

— Я сам-то не плавал, — губы участкового растянулись в добродушной улыбке, — врать не буду, но пацаны с ее класса за ней через одного бегали. Да только Ритке с ними, говорят, не интересно было. Ей вообще в поселке не шибко интересно казалось. Как говорится, огни большого города, они ведь манят. Вот и ее манили. Так что сто процентов дать, конечно, нельзя, но, скорее всего, она и впрямь в город укатила, а уж чего там с ней приключилось, никому не ведомо, может, и ничего хорошего, раз за год ни одной весточки не прислала.

— Она училась вместе с Алиной? — Илья делал быстрые пометки в своем блокноте.

— Да, в одном классе, — подтвердил участковый.

— Я вот думаю, — неуверенно вступил в разговор Макаров, — если эти дела и впрямь как-то связаны и девушек действительно убил один человек…

— То он больной на всю голову, — фыркнул Вадим. — Или оборотень. В полнолуние превращается в волка и съедает молодую девицу. Это мы и без тебя знаем. Только пока фактов, что убийца один и тот же, у нас нет. Мы даже не знаем, было ли убийство. Хоть одно! Эту вашу полную луну к делу не подошьешь, хотя, — он ехидно взглянул на Лунина, — с такой фамилией следователя можно и попытаться.

— У меня немного другая мысль, — лейтенант наконец решился продолжить, — если их убивает один человек, и этот человек, скажем так, не совсем здоров, возникает вопрос: откуда он взялся? До этого же в поселке ничего подобного не происходило. Может быть, надо отследить тех, кто переехал сюда последние три-четыре года?

— А может быть, это подрос кто-то из одноклассников этих девиц, — подхватил Зубарев, — а может быть, этот маньяк сорок лет терпел, а на сорок первом не выдержал. Может быть что угодно. И кто угодно. Вон, смотри, наш участковый как притих. А что, если это он порешил обеих? А теперь сидит, слушает, как мы расследование вести будем.

— Нет, я понимаю, у тебя во рту пропеллер, но это уже перебор! — возмутился Колычев.

— Да ладно, Григорич, — хлопнул его по плечу оперативник, — это же я к слову, чтоб молодежь понимала — нельзя на какой-то одной версии замыкаться. Сперва надо во все стороны посмотреть, башкой покрутить.

— Это хорошо, Вадим, что ты это понимаешь, — Лунин вновь, на этот раз более спокойно, поднялся из-за стола, — пока все. Завтра, если будут какие-то новости, сразу звоните, — он положил на стол несколько визиток, — если нет, то собираемся здесь в девять.

Когда оба лейтенанта, а вслед за ними и участковый ушли, Зубарев подошел к окну, за которым сквозь серые вечерние сумерки на землю медленно спускались с неба белые пушистые хлопья.

— А мою версию, насчет Кноля, ты, значит, игнорируешь. — В голосе его звучала обида.

— Это ты как определил? — Илья удивленно взглянул на стоявшего к нему спиной Вадима.

— Что тут определять? — Зубарев наконец отвернулся от окна и недовольно взглянул на Лунина. — Задания господин начальник всем раздал. Что-то фамилии Кноля я там не услышал.

— Фамилию Кноля, — улыбнулся Лунин, — господин начальник оставил самому себе, причем дважды. Хочу с утра побеседовать с Олегом, ну а потом еще раз пообщаюсь с Аркадием Викторовичем. Тебя устраивает?

— А это я тебе скажу по результатам твоего общения, — ухмыльнулся Вадим, — доложишь мне потом, чего интересного тебе поведают.

— Непременно, — пообещал Илья. — Я вот думаю, может быть такой вариант, что исчезновение девочки связано с работой Кноля. Что скажешь?

— Ну а что, идея хорошая, — одобрил Вадим. — Должность у полковника скользкая. Возможностей много, а запретов еще больше, но поскольку мужик он тертый, наверняка в какие-нибудь дебри забраться успел. Но тогда получается, его шантажируют?

— Может быть, — пожал плечам Илья, — а может быть, еще нет. Ждут, когда он дойдет до нужной кондиции. Мне, правда, не очень понятно, чего от него можно такого требовать, чтобы ради этого похищать ребенка. Освободить раньше времени он все равно никого не может. Побег?

— Тоже вряд ли, — Зубарев с сомнением покачал головой, — одному такое не провернуть, даже хозяину. А брать кого-то в долю — гиблое дело. Сдадут. Я вообще не припомню, чтобы что-то подобное у нас было. Если эту тему копать, то надо со стороны денег заходить. Ты поселок видел?

— И что?

— «И что?» — передразнил оперативник. — Ты, как адвокат, вопросом на вопрос отвечаешь. Я тебя тогда по-другому спрошу. Ты еще такие поселки при зонах видел? Лично я — нет. А я поездил, несколько раз допрашивал, так сказать, по вновь открывшимся обстоятельствам. И я скажу тебе, как правило, это такой гадюшник, что не знаешь, по какую сторону забора жить хуже. То, что здесь деньги крутятся, и деньги хорошие, это точно. И, зуб даю, рулит этими деньгами Аркадий Викторович по своему усмотрению. Не всеми, конечно, что-то наверх уходит, что-то в казну перепадает. Вот, может, какой-то охламон тоже решил к этому ручейку присосаться.

— Тогда непонятно, что потом будет. Вот представь, пошел Кноль на уступки, дочку ему вернули. Она через полгода в Москву уедет, в консерваторию. А если он такими деньгами крутит, то может и куда подальше отправить, где ее точно не достанут. Все! Руки у него развязаны. Что дальше?

— Откуда ж я знаю. — Вадим картинно развел руки в стороны. — Замов Кноля надо потрясти как следует, может, кто что интересного и расскажет. Особенно бухгалтера и директора промки.

— Кого?

— Зама по производству, его обычно директором промзоны все называют. Он к деньгам, может, сам выход и не имеет, но хотя бы расскажет тебе, чем они тут занимаются, — Зубарев усмехнулся, — если, конечно, Кноль даст тебе с ним пообщаться.

Громкий стук в дверь заставил оперативника прервать свои рассуждения.

— Заходите! — Илья двинулся в сторону открывающейся двери и тут же застыл от изумления.

Сперва в дверном проеме показалась огромная голова, украшенная копной густых, абсолютно белых волос, а вслед за ней в комнату не вошел, а скорее протиснулся ее обладатель.

— Кинг-Конг жив, — оторопело пробормотал за спиной у Лунина оперативник.

Стоявший у двери мужчина лет пятидесяти поражал своими размерами. Лунин впервые видел человека, смотреть на которого ему приходилось, высоко задрав голову. При этом телосложение гиганта вполне соответствовало его росту — широкие плечи, мощная выпирающая из-под телогрейки грудная клетка, неестественно огромные кисти рук с толстыми, покрытыми темными волосами пальцами.

— Ты кто, родной? — первым пришел в себя Вадим, на всякий случай коснувшись пальцами висящего под мышкой табельного «макарова».

— Люба. — Голос великана прокатился по комнате, со звоном отразившись от оконных стекол.

— Мама? — Брови оперативника скакнули вверх от изумления.

— Мама, — мощный рокот исходил почти из-под самого потолка. — Мама белье принес. Белье чистое. Мама сам стирал.

Огромная рука потянулась к Лунину и замерла в нескольких сантиметрах от его лица. На вытянутом указательном пальце покачивался большой желтый пакет, похожий на те, в которых Илья обычно приносил домой покупки из супермаркета.

— Бери, — добродушно послышалось сверху, и Илья осторожно стянул с волосатого пальца целлофановые ручки.

Заглядывать в пакет Лунин не стал, поскольку не в силах был отвести взгляд от огромной, пусть и не делающей ничего угрожающего, но тем не менее внушающей страх фигуры.

— Завтра похолодает, — неожиданно сообщил Илье великан. — Завтра дрова принесу.

Указательный палец, все еще застывший перед лицом Лунина, по плавной траектории двинулся в сторону и наконец указал на стоящую в углу гостиной небольшую обложенную кирпичом печь.

— Завтра топить будем! — торжественно провозгласил гигант, повернулся спиной к Лунину и, согнувшись в три погибели, вновь протиснулся в дверной проем, на этот раз покидая гостиную.

— Это сейчас что было? — первым, спустя примерно минуту, пришел в себя Зубарев.

— Мама, — Илья наконец заглянул в желтый пакет, — Мама Люба. Белье принес.

— Еще не спите? — Голос участкового был еле слышен на фоне странного, не прекращающегося ни на секунду шума.

— Да вроде рано еще. — Машинально взглянув на часы, Илья отметил, что стрелки показывают четверть десятого.

— Тогда одевайтесь и выходите на улицу, да товарища своего прихватите. Как выйдете, так направо и, считай, до конца улицы.

— Что-то случилось? — Илья вышел из спальни, и теперь к шуму в телефонной трубке добавились голоса, доносящиеся из включенного на полную громкость телевизора.

— Случилось… беда у нас случилась. — Колычев почти кричал. — Дом Колесниковой горит.

— А она сама? — Илья стал торопливо спускаться по лестнице.

— Так и она вместе с домом, — отозвался участковый. — Только, я думаю, она угорела уже, а дом-то еще долго гореть будет, пока не потушат. Так что подходите, лейтенантам я сейчас тоже наберу.

И шедшая на убыль луна, и сотни, если не тысячи звезд, казалось, все сияли с удвоенной яркостью, силясь рассмотреть хоть что-нибудь за густым черным столбом дыма, вздымающимся вверх к воронено-синему ночному небу. Столб этот был заметен с любого края поселка, и выскочившие на улицу Зубарев с Луниным бегом устремились туда, где и без них уже было шумно, многолюдно и, как положено при пожаре, бестолково. Когда стало ясно, что бежать придется не так уж и близко, возвращаться к машине уже не имело смысла. Улица, носившая имя Розы и прилагавшуюся к ней фамилию Люксембург, растянулась вдоль берега реки почти на три километра. Коттедж, в котором поселили приезжих сыщиков, располагался ближе к ее началу, в то время как дом Анны Андреевны находился в самом ее конце.

Первым с неуклюжей трусцы на шаг перешел запыхавшийся Лунин. Расстегнув молнию на пуховике и жадно глотая воздух, он видел, как Зубарев пробежал вперед еще метров двести и обернулся. Согнувшись и упираясь руками в колени, оперативник сделал несколько глубоких вдохов, после чего зашагал в сторону красно-оранжевых всполохов, озаряющих ночное небо.

К их приходу пожар уже был фактически потушен, а собравшаяся вокруг толпа перестала увеличиваться в размерах, поскольку почти все любопытные уже успели добраться к месту происшествия и теперь находились в томительном ожидании. Конечно, некоторые из присутствующих как могли утешали соседей Колесниковой, проживавших в другой половине дуплекса и еле успевших выскочить на мороз из полыхавшего дома. Но и они с нетерпением ждали, когда же прояснится судьба двадцатишестилетней школьной учительницы музыки Анны Колесниковой. С каждой минутой уверенность в том, что рано или поздно под обломками сгоревшего дома обнаружится тело несчастной женщины, становилась все крепче, поскольку каждому из не скольких десятков сбежавшихся на пожар людей было ясно — если бы Колесникова была жива, она бы тоже стояла сейчас вместе с ними, заламывая в отчаянии руки, а быть может, и громким, навзрыд плачем провожая последние минуты умирающего у всех на глазах дома.

Обгоревшее до состояния угольной головешки тело удалось обнаружить лишь после того, как проливка здания была завершена и удалось поднять несколько железных листов и часть балок обрушившейся крыши.

— Здесь она, на кухне, — сообщил Лунину участковый, коротко переговоривший с командиром пожарного расчета, и добавил, словно у кого-то могли остаться сомнения, — неживая.

— Одна? — уточнил Илья и тут же, оглянувшись, поманил к себе пальцем стоявших поблизости оперативников.

— Вроде одна, — кивнул Колычев, — сейчас еще несколько листов вынесут, тогда ясно будет.

— Скажи им, чтобы тело не трогали, да и вообще, как убедятся, что больше никого нет, пусть сразу выходят. — Отпустив участкового, Илья повернулся к оперативникам: — Значит, так, парни, ночь будет бессонной.

— Это мы уже поняли, — как показалось Илье, голос Макарова звучал неестественно бодро, — похоже, одним свидетелем у нас стало меньше.

— Главное, чтобы остальные до утра дотянули, а то допрашивать некого будет. — Кольт хохотнул в ответ и хлопнул напарника по плечу.

— Вы чего, орлы, уже стволы спиртиком протереть успели? — Ухватив каждого из молодых коллег за воротник куртки, Зубарев рывком притянул их к себе и принюхался. — Ну точно, уже надребенькались.

— Ничего мы не дребенькались, — безуспешно попытался вырваться Кольт, — коньяка была фляжка, и та четвертинка. На двоих-то всего по сто с небольшим.

— Холодно ведь стоять, ноги мерзнут, — попытался оправдаться Макаров.

— Ну ничего, теперь вы согретые, можете место преступления до утра охранять, — ухмыльнувшись, Вадим оттолкнул от себя растерянных лейтенантов, — во всяком случае, до приезда криминалистов. Задача ясна?

— Так, может, и не было никакого преступления, — попытался возразить Макаров, — соседи говорят, у нее газовый баллон рванул. Оттого все разом и полыхнуло.

— Вот криминалисты и разберутся, что у кого полыхнуло, а пока будете стоять и не пущать. — Зубарев вопросительно взглянул на Илью: — Я ж правильно говорю? Хуже нет, чем когда свидетели загибаться начинают.

— Да уж, — Илья хотел было привычно вздохнуть, но, подумав, счел, что обстановка для вздохов не самая располагающая. — Будьте здесь, смотрите, чтобы к дому никто не лез. А я пойду.

— Лунин, у тебя совесть есть? — оторопел от такой наглости Вадим. — Куда ты пойдешь?

Сделавший уже несколько шагов Лунин обернулся и укоризненно покачал головой.

— Машину пригоню. Или что, всю ночь на морозе стоять будем?

Широким шагом Илья направился в сторону предоставленного им коттеджа. Отойдя от никак не желавшей расходиться толпы на несколько десятков метров, он достал из кармана телефон и набрал номер генерала Хованского.

— Ты что, Лунин, уже дело раскрыл? — Хованский начал общение на оптимистичной ноте.

— Добрый вечер, Дмитрий Романович, — блеснул в ответ воспитанием Илья.

— И тебе здорово, — буркнул генерал. — Чего звонишь на ночь глядя?

Илья, стараясь не сбавлять ширины шагов, обрисовал Хованскому сложившуюся ситуацию. Выслушав его, генерал некоторое время молчал, а затем иронично заметил:

— Ну что, это нормально. Лунин, там, где ты, там всегда разрушения и гибнут люди, особенно женщины.

Илья еще больше ускорил шаг, шумно вдыхая морозный воздух.

— Ладно, ты не сопи там, — в голосе генерала послышались обычно не свойственные ему извиняющиеся интонации, — будем считать, что последней фразы у нас в разговоре не было.

— Будем, — не стал спорить Лунин.

— Вот и хорошо, — повеселел Хованский. — Я ж так понимаю, ты не так просто на ночь глядя со мной информацией решил поделиться. Ты ведь, поди, чего-то хочешь? Излагай, пока я в настроении.

— Я так думаю, дела надо объединять в одно производство.

Зацепившись о какое-то невидимое под снегом препятствие, Илья чуть было не упал, но кое-как сумел удержать равновесие, нелепо взмахнув руками.

— Ты даже не знаешь, из-за чего пожар приключился, — возразил Дмитрий Романович. — У нас что, баллоны редко взрываются? Да каждый год штук по пять бабахает. И что, все их объединять будем?

— Вот я и разберусь, — упрямо отозвался Лунин, — если что, разъединим.

— Слушай, Лунин, ты борщ с гречкой ел? — удивил неожиданным вопросом начальник областного управления. — Вот не так чтобы из одной тарелки борщ, а из другой потом гречку, а разом, все вместе.

— Не пробовал, — честно ответил Илья, безуспешно пытаясь понять, в какую сторону вдруг повернулся разговор.

— А я пробовал. Давненько уже. Еще в детстве. Говорят, есть такой рецепт старый, что гречку в борщ добавляют, когда варят. А батя у меня не так делал. Он просто брал миску поглубже, наливал в нее борща, а потом, значит, сверху гречку сыпал. А может, наоборот, сперва гречку клал. Я уж не помню, давно было. Помню только, навалит он себе этого дела полную тарелку и сидит уминает. И меня, дело прошлое, так есть заставлял.

— Дмитрий Романович, — не вытерпел наконец Лунин, — я не очень понимаю, при чем здесь гречка.

— А вот это правильный вопрос, — одобрил Хованский. — Ни при чем она здесь. Совершенно. Так же, как и твоя Колесникова. Не надо, Лунин, пытаться все в одну тарелку впихнуть. Особливо неописуемое.

— Но ведь ему нравилось, — только и смог разочарованно пробормотать Илья.

На несколько мгновений телефонная трубка замолчала.

— Нравилось, — наконец послышался голос генерала, — ему нравилось.

— А вам? — на всякий случай решил уточнить Лунин.

— Да не помню уже, давно это было. — Хованский вздохнул. — Ладно. Сделаем так. Пусть эксперты на месте посмотрят все как следует. Если будут какие-то зацепки, тогда дела объединим. А пока пусть районный следователь бумажки заполняет. Тебе, думаю, кроме этого есть чем заняться. У тебя все?

— Не совсем, — заторопился Лунин, — еще вот это дело по исчезновению Слепцовой. Это та девочка, которая год назад пропала. Мне бы на материалы дела взглянуть.

— Как у тебя все просто. Взглянуть! — фыркнул Хованский. — Тебе что, его на дом привезти надо? Ты, Илюша, это себе как представляешь?

— Я могу поехать в район, ознакомиться с делом там. Но это займет у меня день минимум. — Илья прислушался к молчанию в трубке. — Или не могу?

— Не можешь, конечно. — Генерал энергично выругался, вспомнив несколько выражений, эффектно звучащих, но не несущих особенной смысловой нагрузки. — Ладно, будет тебе дело. Я позвоню, завтра привезут. Теперь все?

— Ну что вы, я только начинаю, — почувствовав, что начинает задыхаться, Илья пошел медленнее, — лучше, если тело на вскрытие к нам заберут, не в район. Так что хорошо бы к утру машину с медэкспертом и криминалиста. Лучше Карпольцева, он самый опытный.

— Боюсь, Илюша, ты переоцениваешь мои возможности, — хмыкнул генерал, — машину-то мы без проблем организуем и людей отправим, раз уж так вышло.

А вот насчет Карпольцева не обещаю. Заставить его на ночь глядя тащиться черт знает куда… Я тебе так скажу: мне самому проще приехать.

Илья промолчал, давая возможность Хованскому самому принять решение.

— Ладно, — Дмитрий Романович вздохнул, смирившись с неизбежным, — поговорю я со стариком. Но если все зря окажется, ты, Лунин, пожалеешь, что вообще мне сейчас позвонил. Перспектива ясна?

— Как никогда! Спаси…

Телефон, уже несколько раз предупредительно попискивавший, издал еще один, жалобный стон и отключился. Илья сунул трубку в карман, решив, что генерал как-нибудь сумеет подобрать последний слог к так и недоговоренному слову.

Хованский не подвел. В четверть девятого, когда солнечный диск только-только показался из-за макушек окружавших поселок сосен, к месту пожара подъехал темно-серый микроавтобус «фольксваген» с тянущимися по бортам красными полосками и надписью: «Следственный комитет». Следом за ним подползла выкрашенная в синий цвет «газель». Хотя вторая машина не несла на себе ни полос, ни выполненных по трафарету надписей, предназначение ее было понятно. «Фольксваген» привез экспертов, на нем же они, завершив свою работу на месте предполагаемого преступления, вернутся обратно в Среднегорск. Анна Колесникова удостоится чести ехать в персональном автомобиле с личным водителем. То, что не по карману живым, порой оказывается доступным для мертвых, подумал Лунин, подходя к остановившемуся микроавтобусу, хотя, думается, именно живые выступили бы против идеи ехать в город всем вместе на одной машине.

Сонные, еще толком не пришедшие в себя люди выбирались из микроавтобуса, зябко поеживаясь и на ходу застегивая под самое горло молнии и пуговицы на своей верхней одежде.

— Лунин! — заметил Илью первым выскочивший на снег Карпольцев и тут же тягуче, растягивая до предела букву «у» повторил: — Луууууу…нин!

Криминалист обернулся к своим спутникам и, грозно выставив в сторону Ильи худую длинную руку, сообщил:

— Вот, полюбуйтесь! По милости этого, как он себя полагает, следователя нам с вами вместо нормального человеческого сна в мягких, созданных для этого прекрасного времяпровождения кроватях пришлось провести ночь, трясясь по бездорожью и глядя в лицо ночной мгле и холоду, заставляющему птиц падать на лету.

— Рад вас видеть, Михаил Петрович, — Илья протянул руку криминалисту, — смотрю, вы сегодня поэтично настроены.

— А чего же? — Карпольцев хитро прищурился, разглядывая Лунина, а затем, хоть и с небольшим, но все же не оставшимся незамеченным присутствующими промедлением пожал протянутую ему руку и выразительно продекламировал:

— Мощно! — пробормотал Илья, пытаясь понять, что именно — несколько часов, проведенных в дороге, вид выгоревшего дотла здания или воздействие неучтенных препаратов из хранилища вещдоков привели обычно мрачного и всем недовольного эксперта в столь благодушное состояние. — Вы меня с коллегами познакомите?

— С коллегами? — изобразил изумление Карпольцев. — Где вы тут, юноша, коллег увидали? Случайные попутчики, не более того. К тому же, чего вам знакомиться? Мы ведь приехали, сейчас скоренько на все глянем и уедем. Потом, недельки через две, каждый свое заключение пришлет. Вот там в бумажках и посмотришь фамилии, кто чего подписал.

Взглянув на неподвижно стоящего перед ним Лунина, загораживающего ему путь к сгоревшему дому, Михаил Петрович цокнул языком и снисходительно похлопал следователя по плечу.

— Ладно, смотрю, ты не в настроении. Знакомься. Андрей Леонидович, наш новый медэксперт. Из Иркутска только недавно к нам перебрался. Сам первый раз с ним работаю, поэтому ничего плохого о человеке сказать не могу.

Илья пожал руку худощавому остроносому мужчине в очках, все это время стоявшему рядом с Карпольцевым с абсолютно невозмутимым видом.

— Коротков, — представился медэксперт.

— А этот товарищ — дознаватель из пожнадзора. — Карпольцев указал на еще одного мужчину, пока не принимавшего участия в разговоре.

— Максим Львович, — поздоровался с Луниным невысокий толстяк с бледным круглым лицом, — дознаватель. Я так понял, ваше руководство связалось с нашим, попросили работать вместе. Надеюсь, сможем вам чем-то помочь. Познакомьтесь с нашим экспертом.

— Иван Анатольевич, — последний из незнакомцев протянул руку Илье и тут же деловито осведомился: — Ну что, можно приступать к работе?

После того как все прибывшие, сгибаясь под тяжестью привезенного с собой оборудования, скрылись в темноте прямоугольного проема, Илья отправил участкового на обход соседних домов, а сам подошел к дремлющим в машине оперативникам.

— Помнится, кое-кто к девяти утра должен быть в школе. — Распахнув дверь, он почувствовал вырвавшуюся из салона автомобиля волну тепла, на мгновение коснувшуюся его лица.

— Так, кое-кто, — оживился Зубарев, поворачиваясь к сидящим на заднем сиденье лейтенантам, — выметаемся из машины, двигаем в школу за знаниями.

— И ты в том числе. — Илья подмигнул не ожидавшему такого поворота событий оперативнику.

— Мне-то зачем? — попытался было изобразить удивление Зубарев. — У меня же другая миссия.

— Ты сейчас об этом? — Илья кивнул в сторону обгорелых стен. — Или о ресторане? Здесь уже делать нечего, там еще. Так что сейчас в школу, а часов в двенадцать иди в этот «Шансон». Поговори, посмотри, есть ли камеры. В общем, сам все знаешь.

— Вот именно, — недовольно буркнул Вадим.

— А потом опять в школу, — окончательно испортил ему настроение Лунин.

— Давненько не сидел я за партой, — изрек, выбираясь из машины Зубарев, и бросился догонять уже ушедших вперед молодых оперативников. — Эй вы, охламоны! Чур, старшеклассниц я допрашиваю!

Проводив завистливым взглядом стремительно удаляющуюся троицу, Илья тяжело вздохнул и, удобнее перехватив под мышкой папку с протоколами осмотра места происшествия, с неохотой направился к чернеющему прямоугольному проему, обозначающему вход в то, что было когда-то домом Анны Колесниковой.

Сзади послышался протяжный сигнал клаксона. Обернувшись, Илья увидел подъезжающий к месту пожара весьма потрепанный, явно доживающий последние месяцы, но все еще производящий впечатление своей угрюмой, несколько угловатой массивностью «ниссан-патрол». Из остановившегося внедорожника выбрался высокий худой мужчина лет пятидесяти, с усталым, иссеченным необыкновенно глубокими морщинами лицом и, как показалось Илье, потухшим, абсолютно равнодушным взглядом.

— Вы Лунин? — уточнил мужчина, протягивая сухую холодную ладонь для рукопожатия. — Градов, следователь из района.

— А вы как догадались? — заинтересовался Илья. — Я же в штатском.

— У меня есть знакомые в Среднегорске, прислали ваш словесный портрет. — Градов поправил зажатую левой рукой папку. — Эксперты уже начали?

— Начинают. — Илья попытался представить себе содержание своего собственного словесного описания, но приходящий на ум текст отчего-то вызывал почти болезненное отторжение. — Прошу. Я так понимаю, протокол осмотра вести будете вы?

Кивнув, Градов направился в сторону сгоревшего дома.

На кухне были установлены два работающих на аккумуляторных батареях переносных светодиодных прожектора, заливающие ровным светом относительно небольшое помещение. Увидев Лунина, медэксперт двинулся ему навстречу.

— Вы же тело видели? — уточнил он у Лунина и, получив в ответ утвердительный кивок, вздохнул. — Это же головешка, без вскрытия определить ничего не возможно. Сейчас мы ее заберем. Не знаю, когда мы с ней попадем на стол, — Коротков усмехнулся, — возможно, что сегодня, но обещать ничего не буду. Я, правда, не очень пойму, в связи с чем всех так взбаламутили. Есть какая-то спешка?

— Есть, — Илье не очень хотелось вдаваться в пространные объяснения, но все же, наверное, объяснить стоило, — мы же здесь по другому делу работаем. У нас девочки исчезли. Две, одна за другой. А эта женщина была последней, кто общался с одной из пропавших. Сегодня утром мы собирались ее допросить. А теперь так получается, что пообщаться с ней можете только вы.

— Я понял, — кивнул Коротков. — Вас в первую очередь, очевидно, интересует, погибла ли она в результате пожара или еще до него.

— Да, для начала именно так, — Илья протянул медэксперту визитку, — звоните сразу, как только будет чем поделиться.

«Газель», увозящая тело Анны Колесниковой, выехала из поселка около десяти утра, «фольксваген» задержался почти до полудня. После тщательно проведенного осмотра выяснилось следующее: в момент возгорания все конфорки газовой плиты были открыты.

— Не включены, а именно открыты, — назидательным тоном повторил Карпольцев, — были ли они включены, мы точно знать не можем. Но скорее всего, нет. В таком случае весь газ выгорал бы постепенно, а не накапливался, а то, что взорвался именно газ, это сто процентов, можешь не сомневаться.

А вот дверь в кухню, в отличие от конфорок, по мнению экспертов, была плотно закрыта.

— Это вы как определили? — удивился Илья. — Двери-то нет, вся сгорела.

— Дверь сгорела, — усмехнулся Карпольцев, — а стеклышко-то осталось. В двери центральная вставка из стекла была. Это мне, кстати, соседи ее сказали, когда я воздухом подышать выходил. Теперь смотри, Лунин, куда стеклышки улетели. — Михаил Петрович продемонстрировал Илье несколько мелких осколков, торчащих из стены прихожей прямо напротив ведущего на кухню проема. — Газ хлопнул, взрывной волной стекло и вышибло. Была бы дверь открыта, ее бы, наверное, тоже разнесло, но не так. А тут раз, и полотно порвало махом.

Удовлетворенный собственной проницательностью, эксперт зажмурился и, отчаянно фальшивя, заголосил: «Парус, порвали парус! Каюсь, каюсь, каюсь…»

Предварительное заключение экспертов было сколь единодушным, столь и бесполезным — обстоятельства возникновения пожара с равной вероятностью могут быть результатом как умышленных или неумышленных действий самой Колесниковой, так и действий неустановленных третьих лиц.

— Но чьих действий, это ты, Лунин, сам будешь определять, — развел руками Карпольцев. — Сам понимаешь, здесь, если какие следы и были, то они сперва выгорели, а затем их смыли огнеборцы. Как по мне, так лучше б они вообще ничего не тушили. Все равно дом сгорел бы, а вот следы какие-нибудь поискать можно было.

— Сама она, значит, тоже могла? Теоретически? — на всякий случай переспросил Лунин и тут же пожалел об этом.

— Я тебе так скажу, — добродушно улыбнувшись, Михаил Петрович дружески приобнял Лунина, — если один человек, не имея к этому никаких данных, смог стать следователем по особо важным делам, да еще подполковником, то другой человек, имея способностей хоть на грамм больше, запросто может разнести эту халупу в ошлепки и себя самого вместе с ней.

Очевидно, обида, отразившаяся на лице Лунина, была слишком заметной, поскольку Карпольцев, взглянув на своего собеседника, вдруг громко захохотал, широко открыв рот и выставив напоказ желтые, потемневшие от прожитых лет и выкуренных сигарет зубы. Насмеявшись вволю, он вытер платком выступившие в уголках глаз слезы и, уже вполне серьезно, заметил:

— Могла, конечно, могла. Включила газ на полную катушку, зажгла на столе свечу, оставалось лишь дождаться, пока концентрация пропана в воздухе стала критической. Правда, к этому времени она уже наверняка потеряла сознание. В общем, если она хотела свести счеты с жизнью, то заодно свела их и с соседями. Несколько радикально, не находишь? Хотя, — Карпольцев вновь хитро прищурился, — нынче такие девки пошли решительные. Эмансипе! От них чего угодно ожидать можно.

— Это ваше экспертное мнение? — уточнил Лунин. — Или так, слухи пересказываете?

— Грубить старшим — удел тех, кто не способен ни на что большее!

Должно быть, Михаил Петрович цитировал самого себя, поскольку, по мнению Ильи, произнесенная фраза прозвучала слишком торжественно для ее не самого выдающегося содержания.

— Ты ножичек в протокол занес? — уточнил эксперт у стоящего рядом Градова.

Ножичек, о котором упомянул Карпольцев, был здоровенным кухонным ножом с двадцатисантиметровым лезвием, которым одинаково удобно резать как хлеб, так и мясо, причем независимо от того, принадлежит ли это мясо мертвой корове или еще живому человеку. Нож этот привлек внимание эксперта по той простой причине, что он, в отличие от остальных, более мелких своих собратьев, лежал не в прогоревшем насквозь ящике кухонного гарнитура, а на полу, совсем рядом с мертвой женщиной. Однако понять, было ли нанесено Колесниковой этим ножом ранение, да и вообще, были ли у нее какие-либо раны, не представлялось возможным. Все ее тело, словно передержанная в углях печеная картошка, покрылось толстой, почти сантиметровой угольной коркой, так что предстоящая по возвращении в Среднегорск работа судебного эксперта представлялась Илье делом незавидным, хотя он в принципе старался никогда никому не завидовать, а уж экспертам-патологоанатомам в особенности.

Сам нож обо всем произошедшем тоже пока ничего рассказать не мог. На его рукоятке не было обнаружено ничьих отпечатков, более того, саму рукоятку обнаружить тоже не удалось, если, конечно, не считать за нее оплавленный и наполовину выгоревший кусок пластика, лохмотьями свисавший с основания лезвия. Остатки ножа Карпольцев аккуратно упаковал в пакет для вещественных доказательств, намереваясь более тщательно изучить их у себя в лаборатории, если, конечно, в этом будет такая необходимость.

— Я все в протокол занес, — без тени улыбки кивнул Градов, — все, Михаил Петрович, о чем вы сейчас говорили.

— Да? И про решительных девок тоже записал? — изумился Карпольцев. — Хотя, чего уж там, все равно твою писанину никто читать больше не будет.

Эксперт вновь взглянул на Лунина.

— Ладно, если наши трупорезы скажут, что на теле есть подходящее по размеру лишнее отверстие, то я с ножиком еще поработаю. Ну а если нет, то извини. Все, пора прощаться, я тут с тобой Новый год встречать не намерен.

— Так-то я тоже не собираюсь, — буркнул Илья и на всякий случай уточнил: — Здесь.

— А это как ты работать будешь, Лунин, — с усмешкой отозвался криминалист, пробираясь к выходу из дома. — Я так думаю, пока ты здесь всех душегубов не переловишь, Хованский тебя отсюда не выпустит. Так и останешься в этой глухомани. А что, станешь деревенским жителем, тоже неплохо.

Выйдя на крыльцо, Карпольцев вдохнул полной грудью воздух, к обеду уже прогревшийся почти до нулевой отметки, и, обернувшись к бредущему следом Лунину, вновь занялся декламацией:

Вновь вернувшись в поселок, Илья затормозил у перекрестка, раздумывая, как поступить лучше — завезти коробку домой или оставить пока в машине. В конце концов, решив, что в багажнике «хайлендера» под охраной сигнализации делу Слепцовой угрожать ничего не может, Лунин направил машину к расположенному на центральной улице зданию школы. Поднявшись по ступенькам и пройдя в пустынный вестибюль, он остановился в нерешительности, озираясь по сторонам. Привычного для городских школ охранника на входе не было, а само здание встретило Лунина столь абсолютной тишиной, что он даже подумал, что Кольт и Макаров уже закончили опрашивать школьников и отправились восвояси. Вспомнив, что так и не удосужился записать номера оперативников в телефон, Илья чертыхнулся и, немного поколебавшись, двинулся влево по уходящему в обе стороны от входа слабоосвещенному коридору. Как он и предполагал, ведущая на второй этаж лестница оказалась в торце здания. Выйдя на лестничную площадку, Илья вновь на мгновение замер, прислушиваясь, а затем удовлетворенно кивнул. Судя по доносившимся откуда-то сверху голосам, в здании кто-то был, причем явно людей этих было несколько. Поднявшись по лестнице, Лунин увидел несколько подростков, двое из которых сидели на широком подоконнике, а остальные, человек пять или шесть, стояли рядом и увлеченно что-то обсуждали. Сделав несколько осторожных шагов в их сторону, Илья сперва услышал обрывок фразы, в котором смог разобрать лишь знакомую фамилию — Кноль, а затем эмоциональную, произнесенную срывающимся от волнения голосом ответную реплику: «Не могла Алинка так сделать! Я бы знал!»

— Что не могла сделать Алина?

Семь пар глаз одновременно уставились на Лунина, но с ответом никто явно спешить не собирался. Илья сунул руку во внутренний карман пуховика, хотя вовсе не был уверен в том, что при виде служебного удостоверения лица одиннадцатиклассников сделаются более дружелюбными.

— Ты сказал, что Алина не могла так сделать. — Илья успел заметить, кто именно произнес последнюю фразу, и теперь обращался к высокому, немного сутулому подростку, добрую половину лица которого закрывала спадающая на правую сторону челка. — О чем речь?

— О том, — нервным движением головы юноша откинул волосы набок, — не могла Алина никуда уехать, чушь это.

— Чушь, значит, — Илья окинул быстрым взглядом остальных школьников, в надежде заметить хотя бы один намек на несогласие, — может быть, ты и прав. Только скажи мне, друг мой, почему, если бы вдруг такая чушь приключилась, ты непременно про это знать должен был?

— Не… не понял, — вдруг начал запинаться подросток.

— Ты сам сказал: «Я бы знал». Верно? А почему именно ты должен знать? У вас что, с Алиной были особо доверительные отношения?

— Не было у нас никаких отношений, — видимая из-под челки часть лица стала стремительно краснеть, — сидели за одной партой, и то в прошлом году.

— Жаль. — Отступив на полшага, Лунин шутливо развел руками. — А скажите-ка мне, молодые люди, в каком кабинете наши сотрудники расположились, в этом? — кивнул он на ближайшую дверь.

— В переборе они сидят, — буркнул кто-то у Ильи за спиной.

— В переборе?

Взглянув на прикрученный к двери номер двадцать один, Илья понимающе кивнул и направился к следующему кабинету. В классе он застал обоих оперативников и худенькую, как показалось Илье, совсем не похожую на одиннадцатиклассницу девушку. Она сидела за первой партой в ближайшем к окнам ряду. Напротив нее за письменным столом расположился Кольт, а Макаров расхаживал из стороны в сторону вдоль письменной доски. Увидев Лунина, он расплылся в улыбке.

— Илья Олегович, а мы как раз с девушкой заканчиваем.

— Уже закончили, — поспешил поправить его напарник. — Спасибо, Лера, можешь идти.

Девушка, оказавшаяся в придачу к субтильному телосложению еще и совсем небольшого роста, торопливо выскочила из-за парты и попыталась проскользнуть мимо стоящего у выхода из класса Лунина.

— Подождите минуту, — Илья оперся плечом о дверной косяк, — с вами учится молодой человек, довольно высокий, у него еще челка такая, на пол-лица.

— Дима? Борискин? — испуганно захлопала глазами пигалица. — А что с ним?

— Не знаю, — пожал плечами Лунин. — Вы мне скажите. Говорят, он одно время с Алиной за одной партой сидел. А что потом, рассадили?

— Нет, почему рассадили? Они сами пересели. Вернее, пересел Дима, а Алина осталась за той же партой. С ней потом Катя Кобзева сидеть стала. — Лера произносила слова очень быстро, почти без пауз, так что они сливались в единый, торопливо несущийся поток звуков.

— То есть они поссорились? — Лунин выставил вперед указательный палец, словно пытался подать сигнал, обозначающий необходимость немного снизить скорость пролетающих мимо него гласных и согласных.

— Почему поссорились? Ничего они не ссорились, — проигнорировала намек собеседница. — Сидели люди вместе, удобно им так было. С Димой любой не против сидеть будет. Он у нас в классе лучше всех и в физике, и в математике разбирается. А еще в программировании. Когда контрольная, и свой вариант решить успевает, и соседу помочь может.

— Так почему расселись? Он что, помогать перестал?

— Ничего он не перестал. Алина сама так решила. Она всем нам сказала, когда с Димкой рядом сидишь, даже если все сам знаешь, все равно что-нибудь да спросишь. А она принципиальная, сама хотела, своей головой. У нас ведь, знаете, ЕГЭ на носу, там у Димки не спросишь.

— Логично, — согласился было Илья, но тут же нахмурился. — Она же в консерваторию поступать собиралась. Там что, физика нужна? Да и математика вряд ли.

— Вот что вы сейчас сказали? — Девушка выставила в сторону Ильи миниатюрный указательный палец.

— Что? — смутился Лунин.

— Вы сказали: «Логично». Понимаете? Логика — она ведь любому человеку нужна, вот даже вам. Думаете, чтобы музыку сочинять, она не нужна?

— Никогда не думал на эту тему, — признался Илья.

— Нужна, еще как нужна! — с жаром заверила его собеседница. — Вот вы знаете, что такое гармония?

— Стоп, — защищаясь, Илья выставил вперед ладони, — я все понял. Оставим в покое гармонию. Давай так, ты сейчас в коридор выйдешь, а Диме Борискину скажешь, чтобы он зашел. Только не надо никому говорить, что я о нем спрашивал. Договорились?

Кивнув, девушка стремительно проскочила мимо предупредительно распахнувшего перед ней дверь Лунина.

— С Кнолем вы уже разговаривали?

Оба оперативника удивленно уставились на Лунина.

— С Кнолем? — непонимающе переспросил наконец Макаров. — А он-то здесь как окажется?

— Олег, — раздраженно бросил Лунин, — Олег Кноль, он же учится в этом классе. Вы что, списки не смотрели?

— А Олег ушел.

Услышав голос за спиной, Илья быстро обернулся. Дима Борискин был сантиметров на двадцать выше только что покинувшей кабинет одноклассницы, но почти на столько же ниже самого Лунина. Он нерешительно стоял в дверном проеме, еще больше ссутулившись и втянув голову в плечи так, что длинная свисающая набок челка касалась его правого плеча.

— Куда ушел? — опешил Лунин. — Когда?

— Куда, я не знаю, — закрыв за собой дверь, Борискин так и остался стоять у входа, — а ушел он минут двадцать назад. Отец его приехал, сказал, что нечего здесь делать, и они вместе ушли. Наверное, домой поехали.

— Ясно, — первым порывом Ильи было немедленно отправиться на поиски, но затем он решил, что Кноли никуда от него не денутся, и беседа с ними у него состоится в любом случае. — Не стой в дверях, проходи.

Илья указал рукой на первую парту в центральном ряду. Молодой человек послушно занял один из стульев и удивленно покосился на с трудом уместившегося рядом с ним за партой Лунина.

— Ну, рассказывай, — подперев щеку ладонью, Илья изобразил внимательного слушателя, — с чего это вы с Алиной сидели за одной партой, сидели, а потом вдруг разбежались?

Нервно сцепленные пальцы рук подростка едва заметно подрагивали. Должно быть, куртку Борискин оставил в коридоре, и теперь рукава его толстовки задрались, обнажая еще не окрепшие, казавшиеся Илье необыкновенно тонкими запястья. На правой руке, прямо от основания большого пальца под рукав тянулась полоска шрама, уже зажившая, покрывшаяся готовой отлететь со дня на день корочкой. На левом же запястье из-под серого рукава виднелась яркая, разноцветная полоска ткани, возможно, манжета одетой под низ футболки с длинными рукавами. Илья наморщил лоб, пытаясь вспомнить, как их сейчас называют. Кажется, лонгслив, но уверен он не был.

— Ни с чего, — буркнул себе под нос подросток, — скучно ей со мной стало, вот и захотела с Катькой сидеть. Им-то вдвоем всегда найдется что обсудить.

— Катька — это Екатерина Кобзева, — поспешил объяснить Макаров, — мы с ней уже разговаривали.

— Потом, — перебил его Лунин и вновь повернулся к Борискину: — Хоть что-то ты можешь сказать? В старших классах ведь учителя не рассаживают. Раз вместе сидели, значит, дружили. Как минимум дружили! Так или что-то еще было?

— Не было ничего у нас! — Голос подростка сорвался в фальцет. — Дружили… Тут все друг с другом дружат, поселок-то не сильно большой. Бывает, конечно, что кто-то разругается, но не так, чтоб часто.

— А вы не ругались? — Илья попытался заглянуть мальчишке в глаза, но безуспешно.

— Что нам ругаться? Нам делить нечего.

Илья видел, что подросток вот-вот окончательно замкнется и перестанет отвечать на вопросы, поэтому переключился на другую тему.

— А шрам у тебя откуда?

— Кошка оцарапала. — Борискин машинально левой рукой подтянул рукав на правом запястье.

— Породистая, небось? — полюбопытствовал Лунин. — Говорят, кошки, если породистые, все с норовом.

— Персидская, — с явной неохотой, но уже не так агрессивно отозвался подросток, — так-то она добрая, только, когда разыграется, потом никак остановиться не может. Инстинкты срабатывают, думает, что она охотница.

— Инстинкты, — Илья задумчиво провел рукой по гладкой столешнице, — с инстинктами не поспоришь.

Продолжение разговора никакой полезной для Лунина информации не принесло. Дима, впрочем, как и все остальные Алинины одноклассники, ничего не знал о каких бы то ни было имеющихся у Алины проблемах, которые хоть в какой-то степени могли стать причиной ее внезапного исчезновения. Сам он первый день осенних каникул провел дома. Сперва, как и большинство сверстников, отсыпался почти до самого обеда, затем, уже в начале первого позавтракал, одновременно просматривая в телефоне многочисленные закладки мессенджеров и социальных сетей, на которые был подписан, и изредка оставляя короткие комментарии, чаще всего выражающиеся в виде одного-двух эмодзи. После завтрака заняться было совершенно нечем, и в итоге он провел несколько часов, валяясь на кровати в своей комнате в тщетной попытке дочитать очередной роман Гэлбрейт.

— Почему в тщетной? — заинтересовался неравнодушный к детективам Лунин. — Что, неинтересно?

— Вы эту книгу видели? — жестом рыбака, вернувшегося с удачного клева, Борискин изобразил масштабы творения автора. — Тысяча страниц, даже больше! Это ж сколько времени надо, чтобы все осилить?

— И что, оно того стоит?

— Пока непонятно, — пожал плечами подросток. — Посмотрим, какая развязка будет.

— Тоже верно, в развязке весь смысл, — согласился Илья. — Так ты до ночи с книгой и просидел? Или пролежал?

— Почему до ночи? В половине пятого примерно ушел. К Костику. Костя Демичев, он в коридоре еще стоит, если что, может подтвердить. Я вам даже точно скажу. — Достав из кармана смартфон, Дима несколько раз нажал на экран, а затем продемонстрировал его Лунину. — Видите, написано? «Выхожу!» Шестнадцать тридцать две. Я уже в прихожей стоял, одевался, через минуту вышел. Минут через пять уже у него был, Костик совсем рядом живет, идти близко.

Неожиданно замолчав, подросток повернулся к Лунину и сам пристально уставился в лицо следователю.

— Вы это спрашиваете, потому что узнать хотите, кто где был, когда Алина пропала?

— Видишь, у тебя есть все задатки будущего следователя, — уклонился от прямого ответа Илья. — После школы куда поступать собираешься?

— В МГУ на мехмат хочу попробовать. — Дима вновь отвернулся и опустил голову к парте так низко, что стекающая со лба прядь волос почти касалась столешницы.

— Ну и молодец. — Выбравшись из-за парты, Илья кивнул оперативникам: — Вы тут продолжайте, а я уехал.

Подойдя к двери, Лунин обернулся. Оба лейтенанта застыли на месте в ожидании того момента, когда к ним наконец вернется роль главных людей в помещении, Борискин же все так же сидел, ссутулившись и низко склонив голову. Илье показалось, что он не задал какой-то один, но очень важный вопрос, вот только кроме самого этого странного ощущения маленького, незаполненного кусочка пустоты ничего больше не было, никакой вопрос на ум ему так и не пришел. Решительно распахнув дверь, Лунин вышел из кабинета, тут же оказавшись под прицелом шести пар глаз еще не опрошенных одиннадцатиклассников.

— Сейчас Дима уже выйдет, следующий может приготовиться, — проинформировал их Илья, направляясь в сторону лестницы.

Спускаясь вниз, он успел дозвониться до участкового и уточнить нужный адрес. Несколько минут спустя, плавно замедлив ход, белый «хайлендер» остановился возле ничем не примечательного небольшого коттеджа, один в один похожего на тот, что был предоставлен в пользование Лунину и Зубареву. Единственным заметным на первый взгляд отличием было лишь наличие видеокамер, хорошо заметных на белоснежном фасаде здания.

Как оказалось, камерами пользовались по их прямому назначению. Не успел вышедший из машины Лунин поднести руку к кнопке закрепленного на ограде рядом с калиткой звонка, как по ту сторону забора что-то щелкнуло, и калитка отворилась с негромким жужжанием.

— Гостеприимненько, — пробормотал себе под нос Илья, проходя во двор.

Он быстро преодолел несколько метров, отделяющих его от крыльца дома и уже занес ногу над первой, выложенной каменной плиткой ступенькой, когда входная дверь отворилась и на пороге появился Аркадий Викторович.

— День добрый, — поприветствовал его не сбавляя хода Лунин и остановился лишь на верхней площадке крыльца, почти уткнувшись в так и не отступившего в сторону хозяина дома.

— Добрый, — наконец отреагировал Кноль на приветствие. — Вы к Олегу или ко мне?

— В зависимости от ответа на вопрос, вы решите, пускать меня в дом или нет? — попытался пошутить Илья, но его улыбка осталась безответной. — Я бы побеседовал и с вами, и с Олегом. Чем быстрее я получу всю нужную информацию…

— Тем быстрее сможете уехать? — грубо перебил его Кноль.

— С учетом того, как развиваются события, — вспомнив, что не поставил машину на сигнализацию, Лунин обернулся и, не вынимая руки из кармана, нажал кнопку пульта, — быстро уехать вряд ли получится. Так что, Аркадий Викторович, вы меня пригласите?

— Коль пришли, проходите, — буркнул полковник, отступая в глубину дома, — можете не разуваться.

Оставив куртку на вешалке в небольшой прихожей, Илья остановил уже направлявшегося в гостиную хозяина дома.

— Думаю, сперва мне стоит осмотреть комнату Алины.

— Что вы рассчитываете там увидеть? — Резко обернувшись, Кноль бросил на Лунина недовольный взгляд. — Там нет ни писем, ни дневников. Ничего, что могло бы хоть как-то вам помочь. Поверьте, я в первый же вечер перерыл все ее вещи.

— Я верю, — Илья вздохнул, начиная жалеть, что заявился к Кнолю один, не прихватил с собой Зубарева, — но комнату осмотреть нам все же придется. Это не обыск, Аркадий Викторович. Согласитесь, у меня должно быть хоть какое-то представление о человеке, которого я ищу. Самый простой способ составить такое представление — посмотреть, так сказать, среду обитания этого человека.

Полковник все еще стоял неподвижно, очевидно перебирая в голове возможные варианты развития событий, которые могут иметь место в случае его отказа.

— Пойдемте наверх, Аркадий Викторович, — мягко попросил Лунин и положил руку на покрытые светлым прозрачным лаком деревянные перила, — пойдемте!

Спальня Алины вполне соответствовала представлениям Ильи о том, как должна выглядеть комната семнадцатилетней девушки. Представления эти были довольно смутными, поэтому в них вполне укладывались и аккуратно заправленная кровать, укрытая темно-синим покрывалом с каким-то странным, бесконечно повторяющимся геометрическим рисунком, и заваленный учебниками и тетрадями письменный стол, и расположившийся ровно посредине между столом и кроватью небольшой синтезатор, растопыривший длинные тонкие ножки, словно молодой олененок. Противоположная от кровати стена была почти полностью заставлена мебелью. Огромный, с застекленными сдвижными дверцами гардероб занимал большую часть пространства, оставляя не больше трети для нескольких открытых полок, часть из которых была плотно забита литературой, как показалось Лунину, преимущественно учебной, на остальных же разместилась внушительная коллекция львов и львят самых разнообразных цветов и размеров. Ну да, восьмое августа, память услужливо подсказала Алинину дату рождения, время львов. А вот ему, Лунину не повезло, хотя тоже августовский. Что ему на полочку ставить — женские фигурки? Интересно, когда эти знаки зодиака придумывали, у них вообще в голове что было? Мужчина — дева! Это вообще нормально? Хотя древние греки, они, говорят, к этому снисходительно относились.

Лунин задержал взгляд на стоящей в окружении пушистых фигурок фотографии в широкой стеклянной рамке. Судя по всему, снимок был сделан лет пять назад. Во всяком случае, стоящие на фоне бескрайнего морского простора обнимающиеся дети выглядели не старше двенадцати, в крайнем случае, тринадцати лет. В ярких шортах, цветастых футболках, они стояли, положив руки на плечи друг другу, и улыбались, глядя прямо в камеру. Улыбались и родители. Но если у Аркадия Викторовича улыбка была слегка ироничной, больше напоминавшей усмешку, то его жена выглядела немного удивленной, словно не понимала, кому и зачем пришла в голову мысль ее фотографировать. Действительно, какая глупость, замирать с неестественной улыбкой на лице или делать снимки тех, кого ты и так видишь каждое утро, выходя к завтраку, а вечером, перед тем как отправиться в свою спальню, крепко целуешь, желая спокойной ночи. Зачем, ведь впереди так много мгновений общего счастья, которое будет длиться еще очень долго?

Подойдя к столу, Илья скользнул взглядом по разбросанным в живописном беспорядке (очевидно, в результате трудов Аркадия Викторовича) книгам и обернулся к следующему за ним по пятам полковнику.

— Вы не в курсе, случаем, ноутбук запаролен? — Лунин постучал пальцем по серому пластику лежащего на столе «самсунга».

— Запаролен, — хмуро подтвердил Кноль.

— И пароль вы, конечно же, не знаете, — полуутвердительно пробормотал Лунин.

— Знаю, — буркнул полковник, — подсмотрел как-то, еще года три назад.

— Замечательно! — Взяв одну из лежащих на столе ручек, Илья протянул ее Кнолю. — Вы мне запишите, пожалуйста, а то боюсь, запамятую.

Достав из упаковки листов для записи маленький квадратик бумаги, Аркадий Викторович быстро написал на нем несколько цифр и молча протянул его Лунину.

— Чей-то день рождения, я так понимаю, — бросив короткий взгляд, заключил Лунин. — Мамы?

Кноль кивнул. Илья уже собирался убрать листок в нагрудный карман, но, спохватившись, вновь обратился к полковнику:

— А почта, там ведь тоже пароль?

— Почта открывается, я проверял, — угрюмо отозвался Кноль, — только что толку? Она ею почти не пользовалась. Они же сейчас все либо в группах каких-то сидят, либо так друг другу через мессенджеры пишут. Все в телефоне.

— А телефона у нас нет, это плохо, — понимающе кивнул Лунин. — Аркадий Викторович, у меня к вам просьба. Я сейчас акт изъятия на ноутбук оформлю, но надо, чтобы понятые были, два человека. Так положено. Вы можете позвонить кому-нибудь из соседей или сотрудникам, чтобы быстренько подскочили? Им только расписаться надо, и все, даже сюда подниматься нет необходимости.

— Хорошо, — не стал на этот раз возражать Кноль, — сейчас я пару человек вызову, минут через десять приедут.

— Ну и отлично, — одобрил Лунин, — а мы пока сможем спокойно пообщаться.

Вслед за хозяином дома спустившись на первый этаж, Илья прошел в гостиную и занял место в предложенном ему широком велюровом кресле. Положив на колени папку для документов, он извлек из нее чистый бланк протокола допроса и спросил, как можно благожелательнее улыбнувшись стоящему с хмурым видом посреди комнаты Кнолю:

— Итак, кто первый? Олег или вы?

— Раз уж я уже здесь, то чего мудрить, давайте пообщаемся, — шагнув к креслу, стоящему по другую сторону от низкого, но кажущегося невероятно тяжелым деревянного стола из покрытого темным лаком массива лиственницы, полковник рывком развернул его так, чтобы сидеть лицом к следователю. — Начнем!

— Начнем, — кивнул Илья.

Повторная, теперь под протокол, беседа новой информации Лунину фактически не принесла. Аркадий Викторович почти теми же словами, что и при первой встрече, описал события того дня, когда Алина исчезла, затем по просьбе Лунина постарался вспомнить, что именно было надето на его дочери.

— Что-то особенное у нее было? — задал наводящий вопрос Лунин. — Серьги, может быть, какой-то кулон?

— Нет, кулонов никаких у нее не было. Небольшой крестик на тонкой цепочке. И цепочка, и крестик золотые, но самые обыкновенные, таких в каждой церковной лавке полно. А вот серьги, — Кноль задумчиво потер пальцем в районе левого виска, — серьги были довольно интересные. Я сам их покупал Алине меньше года назад, в декабре. Потом под елку положил. Знаете, когда дети маленькие, родители под елку подарки прячут. Как будто они от Деда Мороза. Вот и у нас такая традиция была. Дети-то уже почти выросли, а традиция осталась. Встанешь среди ночи, тихонько вниз спустишься…

Вскочив с кресла, полковник метнулся в сторону кухни. Выходя из комнаты, он, не оборачиваясь, спросил Лунина: «Вы чай будете?» — при этом голос его, как показалось Илье, звучал глухо, так, как обычно звучит голос человека, пытающегося сдержать рвущиеся наружу рыдания.

— Если можно, кофе! — крикнул вслед исчезающей спине Илья.

Кноль вернулся через несколько минут, обеими руками неся большой поднос, на котором, кроме двух кофейных чашек и сахарницы, Лунин с удовлетворением увидел довольно вместительную вазу, доверху заполненную песочным печеньем. Лицо Аркадия Викторовича, уже справившегося с охватившим его приступом отчаяния, не выражало никаких эмоций, а было всего лишь лицом смертельно уставшего человека, которому нужно немедленно отбросить в сторону все дела, лечь в кровать и уснуть часов на двенадцать, а может, и того больше.

— Аркадий Викторович, — бросив в чашку кусок рафинада, Илья энергично зазвенел мельхиоровой ложечкой по тонким фарфоровым стенкам, — мне хотелось бы, чтобы вы понимали логику моих рассуждений. Вам так будет проще понимать смысл моих вопросов, а мне получать от вас ответы. Согласны?

Вернув уже поднесенную было ко рту чашку обратно на поднос, Кноль настороженно уставился на Лунина, не говоря ни слова.

— Замечательно, что согласны, — Илья предпочел трактовать молчание собеседника в свою пользу, — тогда смотрите, что у нас получается. Мы не знаем точно, что именно произошло с Алиной. Мы даже не знаем, — немного помявшись, Лунин решил называть все происходящее своими именами, — жива ли она сейчас, более того, была ли она жива в то время, когда поиски только начались.

Кноль сидел неподвижно, внимательно вслушиваясь в каждое произнесенное Луниным слово.

— Версий произошедшего может быть сколько угодно, и столько же, если не больше, причин, почему это все могло произойти. Но если мы с вами будем рассуждать логически, то есть два возможных пути развития событий.

Достав из папки чистый лист бумаги и положив его поверх протокола, Илья размашистым движением нарисовал в верхней части круг, в который большими печатными буквами тут же вписал имя. Алина.

— Итак, вариант первый. — Лунин начертил стрелку и еще один круг. — Это исчезновение произошло по воле Алины. Она сбежала, уехала, может быть, сделала что-то другое, но потому, что сама приняла такое решение.

— Чушь, — отрывисто бросил полковник, — она не могла…

— Да, мне сегодня это уже говорили, — перебил его Лунин, — но, если вы так настаиваете, рассмотрим другую возможность. Все, что произошло, а что именно произошло, мы пока не знаем, случилось против ее воли, то есть это все сотворило некое неизвестное нам пока лицо или лица.

В уже нарисованном круге под стрелкой Илья написал: «Сама», затем, начертив еще одну стрелку и круг, вывел печатными буквами: «Некто».

— С этим «некто» у нас вновь имеются две большие группы возможностей. Первая, — ручка вновь замелькала над бумажным листом, вычерчивая круги и стрелочки, — этот «некто» с Алиной был незнаком, или, с учетом того, что поселок все же небольшой, знаком, но весьма поверхностно, во всяком случае, преступление не было связано с личностью Алины как таковой. Если мы вспомним, что год назад в поселке уже пропала одна девушка, то данный вариант вполне возможен.

— Возможен, — наконец согласился с Луниным Аркадий Викторович, — более того, я полагаю, он должен рассматриваться как основной вариант.

— Но не единственный. — Илья многозначительно взмахнул ручкой и тут же нарисовал еще один круг. — Может быть и так, что преступник хорошо знал, с кем имеет дело, более того, преступление непосредственно связано с личностью и кругом общения либо непосредственно Алины, либо кого-то из членов ее семьи.

Третий вариант, что один из членов семьи и является преступником, Илья благоразумно озвучивать не стал.

— Сейчас можно подробнее? — Кноль, совершенно забывший про кофе, выглядел напряженным, сжавшимся, словно пружина под навалившимся на нее слишком тяжелым грузом.

— Можно, — кивнул Лунин, — как правило, в основе преступления лежит некий конфликт. Так вот, этот конфликт не обязательно должен быть с тем, на кого совершается нападение. Конфликт может быть с кем-то из близких людей жертвы, а действия преступника — это своеобразное сообщение тому человеку, с которым этот конфликт и произошел.

— Сообщение? — непонимающе переспросил полковник.

— Сообщение, — подтвердил Илья, — а его содержимое зависит от самого конфликта и от того, может ли преступник в дальнейшем повлиять на развитие ситуации. В таком случае это может быть угроза, шантаж, в общем, любая попытка давления. Ну а если на ситуацию повлиять уже невозможно, то месть. Так вот, Аркадий Викторович, сейчас мы нарисуем еще три стрелочки, а под ними, соответственно, три кружочка. И напишем в них, — рука Лунина стремительно выводила зигзаги по поверхности листа, — Алина, Олег, А. В.

Удовлетворенно выдохнув, Илья продемонстрировал Кнолю результаты своей деятельности.

— А. В. — это вы, — пояснил он Кнолю, мрачно разглядывающему разрисованный лист бумаги.

— Я догадался, — буркнул в ответ полковник. — Что нам теперь с этими художествами делать?

— Дальше мы должны задаться вопросом: а с кем же этот конфликт мог происходить? — Ухватив с вазочки лежащее сверху печенье, Лунин быстрым движением отправил его в рот и, чтобы не лишать себя возможности общения, тут же запил большим глотком уже не слишком горячего кофе. — Алина и Олег, с ними проще. Их круги общения во многом совпадают — это, прежде всего, одноклассники, но могут быть и какие-то другие люди, в том числе взрослые — учителя или кто-то, с кем они общались вне школы.

— И с кем же это они, по-вашему, могли общаться вне школы? — Лицо полковника постепенно становилось все более угрюмым.

— Не знаю. — Лунин беззаботно пожал плечами. — Ходили же они у вас на какие-то дополнительные занятия? Например, к Колесниковой.

— У Колесниковой занималась только Алина, — поправил следователя Аркадий Викторович, — и потом, Анна Андреевна преподавала музыку в нашей школе, понятно, что не в одиннадцатом классе, но тем не менее.

— А другие? — быстро перешел в контрнаступление Илья. — Другие преподаватели были? Не только преподаватели. Мне нужно знать имена всех взрослых, с которыми общаются ваши дети, или хотя бы один из них. Ну же, Аркадий Викторович, постарайтесь всех вспомнить. Это может быть очень важно.

Кноль поморщился.

— Вот только не надо меня пришпоривать! Не знаю, как вы, а я привык думать, прежде чем говорить что-либо. Кроме Колесниковой, Алина занимается с преподавателем немецкого. Все, больше никаких дополнительных занятий у нее нет. Конечно, вы можете посетить эту даму, но вряд ли Алла Михайловна окажется вам чем-то полезна.

Послышавшаяся из прихожей мелодичная трель заставила Аркадия Викторовича вскочить с кресла.

— Похоже, ваши понятые прикатили, — бросил он Лунину, выходя из комнаты.

Так и оказалось. Одним из двух появившихся в доме мужчин оказался уже знакомый Илье Евгений Ревенко, вторым был невысокий прапорщик, молча извлекший из внутреннего кармана паспорт и протянувший его вышедшему из гостиной следователю. Чтобы не стоять долго вчетвером в явно не предназначенной для подобных мероприятий прихожей, Лунин передал капитану бланк акта изъятия и показал, где надо поставить подписи.

— Расшифровку только обязательно полностью пишем, — напомнил он.

Сам Илья тем временем быстро перефотографировал нужные ему страницы паспортов, решив, что внести данные в документ он вполне сможет вечером, в более удобной обстановке.

Две минуты спустя в прихожей уже никого не было. Капитан с прапорщиком уже садились в припаркованный у ограды «УАЗ-Патриот», а Лунин вместе с хозяином дома вернулись в гостиную.

— Так что я вам рассказывал? — Кноль первым вернулся к разговору. — Про Аллу Михайловну? Ей, чтоб вы знали, уже за семьдесят, так что сама она к исчезновению Алины точно не причастна. И вряд ли Алина могла делиться с ней какими-то своими секретами, даже если они у нее и были. Все же разница в возрасте, сами понимаете.

— Понимаю, — кивнул Лунин. — Фамилию Аллы Михайловны не подскажете? Для протокола.

— Елизарова. Елизарова Алла Михайловна, — без промедления отозвался полковник, — Карла Маркса, шестнадцать.

— Вы и адрес наизусть помните?

— Мне кажется, его в поселке все знают, — Аркадий Викторович едва заметно улыбнулся, — как и мой. Ее муж здесь долгое время проработал начальником колонии. Сейчас-то Владимир Анатольевич уже лет двадцать пять как на пенсии, сам еле ходит, но до сих пор за порядком приглядывает. По мелочи, конечно. Если снег сразу не убрали или фасад где-то не подкрасили. Сразу тогда мне названивает. Как в ухо вцепится, так еле вырвешься. Хороший дед, правильный.

— Дети, внуки, кто-то еще с ними живет?

— Нет, все разъехались, — покачав головой, Кноль вновь слабо улыбнулся, еще более грустной, в чем-то даже виноватой улыбкой, — здесь ведь для молодежи особого выбора нет. Или у меня охранником, либо в ДОК.

— В какой док? — растерянно переспросил Илья.

— Деревообрабатывающий комбинат, — объяснил Кноль. — У нас ведь почти все производство на дереве завязано. Тайга кругом. Только мы, в отличие от большинства, на одной только вырубке не сидим, а освоили полный цикл. Плиты ДСП делаем, мебель, а самое главное — дома строим.

— Дома, — непонимающе повторил Лунин и на всякий случай уточнил: — Здесь, в поселке?

— Почему в поселке? По всей Сибири строим. Может, на европейскую часть поставлять начнем, но туда, конечно, трудно пробиться, да и логистика уже сложнее. Думаем пока над этим.

— Я не совсем пойму, — признался Илья, — у вас же контингент, так сказать, ограничен в перемещениях.

— Контингент ограничен, — Аркадий Викторович снисходительно усмехнулся, — а продукция нет. Мы делаем домокомплекты из клееного бруса. Плюсом к ним двери и окна, стеклопакеты, правда, на стороне заказываем. То есть выпускаем готовое изделие в разобранном виде. По месту все только состыковать надо, но это на самом деле довольно просто, нечто вроде большого конструктора. Берешь одну детальку и с другой соединяешь. Большого ума там не надо, каждый элемент пронумерован, есть схема сборки, ко всему прочему у нас есть несколько бригад, само собой, вольнорабочих, там люди уже с опытом, очень быстро работают. Они как раз в ДОКе и оформлены, плюсом к ним менеджеры по продажам, еще некоторые специалисты. Архитектор, кстати, у нас тоже свой есть. В общем, так и работаем. Заготовкой леса и всем производством занимается колония, а проектированием, продажей продукции и сборкой — ДОК. Соответственно, и народ здешний, во всяком случае, мужская часть населения, работает либо там, либо там. Ну а у Елизаровых дети в Питер перебрались уже давно, изредка появляются, конечно, навещают стариков, но расстояния такие, особо не намотаешься.

— Это да, — согласился Илья, — к вам только от Среднегорска почти полдня добираться.

— Так вот, — полковник вернулся к основной теме разговора, — больше ни с кем из взрослых Алина не общается. Я имею в виду продолжительное время и на постоянной основе. Ну а ровесники… она девочка достаточно общительная, у нее подружек почти вся женская половина класса. Прошлый раз, помню, день рождения она справляла, так их человек пятнадцать здесь собралось. Нас с Олежкой выставила, сказала, что у них девичник будет.

Кноль тяжело вздохнул, и на его лице вдруг резко обозначившейся складкой на лбу проступили воспоминания.

— Девичник — это замечательно, — одобрил Лунин. — А что, с мальчиками Алина не общается?

— Почему не общается? К нам постоянно приятели Олега забегают, у нее со всеми ровные отношения. Но вот так, чтобы она кого-то выделяла, такого не было. — Аркадий Викторович провел указательным пальцем по взбороздившей его высокий лоб морщине, и с неожиданной для внимательно слушавшего его Лунина неуверенностью добавил: — Насколько я знаю, не было.

— Ну хорошо. — Илья удовлетворенно взглянул на получившуюся у него схему. — Думаю, что о своем круге общения Олег сможет рассказать мне сам. Так что, Аркадий Викторович, давайте перейдем к вам. Не возражаете?

— Есть смысл? — Криво усмехнувшись, полковник вновь потер лоб. — Но сразу скажу, если вы намерены перебирать весь мой круг общения, вам придется переписывать пофамильно население всего поселка. Порядка пяти тысяч наберется.

— Ничего, — Илья нарисовал в нижней части листа очередной кружок, — пять тысяч — это не так уж и много. К тому же не думаю, что конфликты, пусть даже потенциальные, у вас могли быть сразу со всеми. Давайте начнем с ваших непосредственных подчиненных, а там посмотрим.

Примерно такую схему нарисовал Лунин

Добежав до машины, Илья уселся в уже почти остывший салон и торопливо завел двигатель. Из печки тут же потянуло холодным воздухом, отчего Лунину стало совсем неуютно. Свернувшаяся в клубок на пассажирском сиденье Рокси недовольно заворчала, а затем и вовсе перебралась на колени к хозяину. Выставив силу обдува на минимум, Илья включил подогрев сиденья и уже через минуту почувствовал себя гораздо комфортнее. Найдя в записной книжке номер участкового, Илья сделал звонок, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла и стал ждать. Колычев перезвонил через несколько минут, когда из направленных на Лунина дефлекторов уже вырывались потоки теплого воздуха, прогретые работающим двигателем.

— Шестой дом, пятнадцатая квартира, — Илья на всякий случай повторял полученную информацию, — домофон… Так, Петр Григорьевич, давайте-ка вы мне домофон на телефон скинете, и напишите заодно, как их зовут обоих. А то неудобно будет, если напутаю. Сейчас сбросите? Замечательно!

«Хайлендер» едва успел отъехать от дома Кноля и развернуться, как лежащий на пассажирском сиденье смартфон негромко пискнул, давая знать своему владельцу, что участковый свое обещание выполнил.

Двухподъездный дом, в котором жили родители бесследно исчезнувшей чуть больше года назад Риты Слепцовой, находился почти на самом въезде в поселок и ничем не выделялся из стройного ряда аккуратных, весьма прилично выглядящих для своего солидного возраста собратьев. Илья попытался было вернуть болонку на пассажирское сиденье, но столкнулся с энергичным сопротивлением.

— Я так понимаю, в машине ты больше оставаться не хочешь, — вздохнул Илья.

Прежде чем выйти из «хайлендера», Илья взглянул на экран смартфона, повторил вслух нехитрую комбинацию цифр и, накинув на голову капюшон, побежал к подъезду, старательно отворачивая голову от не на шутку разошедшегося ледяного ветра.

Внутри дом показался Лунину не таким симпатичным, как снаружи. Выкрашенные в насыщенный зеленый цвет стены тут и там были покрыты трещинами, а кое-где на них виднелись нацарапанные надписи с именами то ли жильцов подъезда, то ли каких-то странных людей, решивших увековечить себя для истории именно на площадке между первым и вторым этажами дома шесть по улице Ленина. Деревянная лестница, покрытая тем ужасным оттенком коричневого, который почему-то принято называть половой краской, пронзительно поскрипывала при каждом шаге Лунина, заранее предупреждая всех обитателей подъезда о появлении в доме постороннего человека. Издав восемнадцать скрипов, притом что каждый последующий отчего-то казался ему противнее предыдущего, Илья остановился перед дверью пятнадцатой квартиры и, предварительно отдышавшись, с силой надавил на кнопку звонка. Из-за обитой узкой вагонкой двери послышалось приглушенное жужжание. Едва успев оторвать руку от звонка, Лунин услышал, как щелкнул отпирающийся замок, а затем дверь распахнулась. На пороге квартиры стоял коренастый мужчина лет пятидесяти, с расплывшимся, одутловатым лицом и выпирающим из-под черной футболки пивным животом, который от полного выпадения прямо на лестничную площадку, как показалось Илье, удерживал лишь крепко затянутый чуть ниже пупка шнурок тренировочных штанов. Когда-то, очевидно уже в далеком прошлом, мужчина был обладателем пышной, волнистой шевелюры, но теперь от былого великолепия остались лишь жидкие пряди темных с легкой проседью волос, неопрятно свисавших по обе стороны красного, обветренного лица, покрытого то ли экземой, то ли еще каким-то, неизвестным Лунину видом раздражения.

— Внимательно, — изрек мужчина, пристально оглядев Лунина от кончиков ботинок до самой макушки и задержав взгляд на высунувшей нос из-за отворота куртки болонке.

— Что — внимательно? — уточнил Илья, тщетно пытаясь извлечь из внутреннего кармана зацепившееся за порвавшуюся подкладку удостоверение.

— Слушаю тебя внимательно, — мужчина еще раз взглянул на Лунина снизу-вверх и осуждающе покачал головой, — приперся чего?

— Так ведь, это, — Илья с силой выдернул руку из кармана и услышал треск рвущейся ткани, — познакомиться хотел. Вы как, не против?

Распахнув удостоверение, Илья выставил его вперед, сразу почувствовав себя под защитой магического амулета, открывающего все двери и придающего сил его обладателю.

— Под-пол-ковник. — Мужчина подался вперед и, близоруко щурясь, почти уткнулся носом в украшенный фотографией Лунина кусок картона. Лицо его на мгновение приняло выражение крайнего недоумения, которое затем вдруг сменилось несколько напугавшим Илью приливом безудержной радости. — Товарищ подполковник! Илья Олегович! До чего ж приятно!

Мужчина выставил вперед мясистую, толстопалую ладонь, которая, как показалось Лунину, была покрыта той же самой экземой, что и его лицо.

— Слепцов! Слепцов Игорь Михайлович!

Отступать было некуда, и Илья осторожно пожал протянутую ему руку, рассчитывая на то, что рукопожатие не будет слишком долгим. Но ожидания его не оправдались. Игорь Михайлович не просто стиснул ладонь следователя. Вцепившись сразу двумя руками, он восторженно затряс ее с такой силой, будто пытался оторвать от самого Лунина и оставить себе на память об их неожиданном знакомстве.

— Нашли, значит, Катюшку мою! Это ж надо, сами из Среднегорска приехали, да еще целый подполковник. А где она сама-то? Во дворе стоит?

— Секундочку, — Илья решительно высвободил начавшую терять чувствительность руку. — У вас дочь как зовут, разве не Рита?

— Р…ррр, — потерял дар речи Слепцов, — Рррита!

— Так, — ничего не понимая, Илья поднес к лицу экран смартфона, — а супруга ваша — Татьяна Анатольевна, если не ошибаюсь.

— Т…так, — испуганно подтвердил Игорь Михайлович.

— Тогда кто такая Катюша? — потребовал ответа Лунин, пряча в один карман телефон, а в другой служебное удостоверение.

— Так ведь машина, — бессильно опустив руки, Слепцов прислонился к стене, — машину у меня в Среднегорске полгода как украли. Номер К359АТ. Я ее Катюшкой и звал все время. Недолго, конечно, полтора года машине всего было. Так вы, значит, не из-за нее приехали?

— Может, мы отсюда переместимся? — Илья махнул рукой в сторону темнеющей за спиной хозяина прихожей.

— Да, конечно, — спохватился, отрываясь от стены, Слепцов и тут же уныло пробормотал: — А я думал, хотя бы машина найдется.

Вскоре Илья уже сидел на небольшой кухне, с трудом втиснувшись в узкое пространство между стеной и обеденным столом, а хозяин квартиры суетливо перемещался то от распахнутого холодильника к газовой плите, на которой уже начинал посвистывать пузатый эмалированный чайник, то в обратном направлении. Позвонив жене, которая, как оказалось, ушла о чем-то поболтать с приятельницей, жившей по соседству, Слепцов почти насильно вложил телефон Илье в руку.

— Вы посмотрите! Посмотрите сами, какая она у меня была красавица.

Речь шла о Катьке, оказавшейся белоснежной «Тойотой-Короллой», добрых два десятка фотографий которой Лунин старательно пролистнул под пристальным взглядом Игоря Михайловича.

— В кредит ведь брал, — объяснил Слепцов, широкими ломтями нарезая батон вареной колбасы.

Затянутый в натуральную синюгу батон русской поблескивал белесыми аппетитными вкраплениями жира и издавал запах, от которого у довольно плотно пообедавшего Лунина моментально пробудилось желание вновь немного перекусить.

— Каждый месяц по тридцать тысяч выплачивать надо. — Выложив колбасу на тарелку, Игорь Михайлович вновь схватил со стола нож и сосредоточился на безмолвно ожидавшем своей участи куске сыра.

— А что страховка, получили? — Илье было интересно, когда, наконец, Слепцов спросит хоть что-нибудь о цели его визита, раз уж ему понятно, что вызван он отнюдь не угнанным автомобилем, но сам он решил пока события не форсировать, предпочитая дождаться появления супруги Игоря Михайловича и тогда уже обстоятельно пообщаться с семейной четой. Пока же вполне можно было довольствоваться бутербродами.

— Получили, — лезвие ножа энергично рассекло воздух прямо перед лицом Лунина, — четыре месяца страховщики мозги… — Слепцов вновь махнул ножом, очевидно пытаясь насадить на острие одновременно подходящее по смыслу и звучащее в рамках приличий слово, — компостировали. Уже думал, в суд подавать придется, ан нет, перечислили.

— Так, значит, вы уже новую машину купили. — Илья сделал самый простейший вывод и тут же по выражению лица собеседника понял, что ошибся.

— Купили, — тоскливо вздохнул Игорь Михайлович, — как же, купили. Это ж один кредит гасить надо, другой брать, опять эту страховку оплачивать. А тут еще и машины в этом году все подорожали.

Еще раз вздохнув, он повертел в руке уже ненужный нож и бросил его в кухонную раковину.

— Так что решили мы деньги на ремонт потратить, у меня как раз в декабре отпуск, вот и займемся. Да и мебель заодно поменяем, а то ей всей уже лет по тридцать будет, давно пора к чертям повыкидывать. А коли чего останется, так летом можно будет и на море съездить, глядишь, к лету все эти карантины поотменяют. Сейчас-то страшно высовываться, а тогда чего ж не махнуть!

— Логично, — одобрительно прочавкал Лунин и попросил: — Мне бы чайку.

— Сейчас, сейчас организуем, — вновь засуетился Слепцов.

Щедро плеснув в кружку темной, почти непрозрачной заварки, он схватил с плиты чайник, намереваясь добавить кипятка, и вдруг неподвижно застыл, превратившись на несколько секунд в странное, неуклюжее изваяние.

— Вы, наверное, думаете, что ж я за человек такой, — наконец повернулся он к Лунину и поставил на стол полную почти до самого края толстую кружку с изображенной на ней пузатой не то мышью, не то крысой и надписью: «Счастливого Нового года», — какую-то чушь несу, машину эту свою под нос вам тычу, а зачем вы к нам приехали, даже и не спрашиваю. Так ведь?

— М-мм-м! — неопределенно отозвался Илья, усиленно дожевывая бутерброд.

— Так, — кивнул Игорь Михайлович. — Только зачем мне спрашивать? Я и так понимаю. Вы ведь из-за Риты пришли? Все знают, что, как у Кноля дочка пропала, в поселок полиция понаехала. А тут вы, следственный комитет, аж целый подполковник. Вам тоже рассказали эту историю про голубую луну, вы и поверили, теперь в этой деревне маньяка искать собрались?

— А почему про голубую? — Управившись с первым бутербродом, Илья был готов без промедления приступить к следующему, но все же любопытство оказалось сильнее.

— Оказывается, англичане так говорят, once in a blue moon. По-ихнему это что-то такое, чего бывает редко совсем. Вот когда два раза в одном месяце полнолуние — это как раз blue moon. Вас что, Колычев на эту тему не просветил? Он тут всему поселку уши уже прожужжал, черт старый.

— А в прошлом году, разве там тоже этот блюмун был? — нахмурился Лунин. — Это же какое число было, четырнадцатое?

— Четырнадцатое, — брызнув в лицо Лунину слюной, выкрикнул Слепцов, — не было там ничего! Ни блюмунов, ни маньяков. Ничего там не было. И Ритки уже нет.

— Это откуда такая уверенность? — Илья потер вдруг неимоверно зачесавшееся правое запястье и обеспокоенно взглянул на руку. Похоже, мучившее хозяина квартиры кожное раздражение успело уже перескочить и к нему.

— Я чувствую. Вот здесь чувствую. — Игорь Михайлович вдруг с силой ударил себя по левой стороне груди, отчего откуда-то изнутри его грудной клетки до Лунина донесся глухой гул. — Вы что думаете, у отца сердце не знает, что с его дочерью? Нет ее больше!

Сжав внушительные кулаки, Слепцов поднес их к лицу, несколько мгновений удивленно рассматривал, словно не понимая, как столь мощное оружие оказалось неспособным защитить его семью, затем бессильно опустил руки.

— Я первый месяц места себе не находил. Всю округу излазил, тайгу на двадцать километров во все стороны сам обошел. Танька-то, жена моя, все талдычила, что, мол, умотала в город Ритка. Как обустроится, так сама даст о себе знать. Оно, так-то посмотреть, Танька, на первый взгляд вроде и права была. Ритка ж у нас выросла ни в мать, ни в отца. Мы что, так себе оба, не бог весть чего. Я, конечно, по молодости посимпатичнее выглядел, это сейчас себя запустил, да все равно, не бог весть какой красавец был. Да и Танюха, если честно, не принцесса, всегда в кости широковата была. А Ритка годам к четырнадцати это ж прям вылитая Барби получилась. Вот и нельзя вроде про свою дочь так говорить, только как иначе скажешь. Грудищи — во! — Слепцов потряс перед собой растопыренными пальцами, — попища — во! — теперь его ладони переместились несколько ниже, — а талия при этом вот такусенькая! Тонюсенькая! Помню, как-то по телику молодую Гурченко показывали, уж не помню, сколько сантиметров там у нее было, но я вам точно скажу, у Ритки не больше.

Привычным движением Игорь Михайлович ногой подцепил и вытянул из-под стола табуретку. Усевшись на нее, он уперся в стол локтями и подпер голову сжатыми кулаками.

— Радости только с ее красоты нам никакой не было, — поморщившись, Слепцов ловко сдул упавшую на нос прядь волос, — женщиной она, видишь ли, себя почуяла. А раз женщина, значит, что? Значит, мужик при ней должен быть. Ладно бы еще со сверстниками лазила, я бы понял. Сейчас времена такие, уже в пятнадцать лет все друг к другу в койку прыгают. Так ведь нет, пацанов, с кем училась, она за людей не считала. Мол, только прыщи на лице давить могут, а в постели не энерджайзер.

— Это как? — уточнил Лунин.

— Раз — и разрядился, — фыркнул Слепцов, — и главное, стерва такая, нам не говорила, с кем развлекается, но то, что у нее мужик был взрослый, — это я точно знаю. Нутром чую!

Илья вздохнул. Он вполне допускал возможность того, что чувствительное нутро гостеприимного хозяина не ошибалось, вот только запротоколировать показания этого самого «нутра», к сожалению, возможным не представлялось.

— Хотя, знаете, она и на взрослых мужиков с колокольни поплевывала. — Пригладив вздыбившийся на макушке клок волос, Слепцов удивленно уставился на тарелку с бутербродами, словно не понимая, откуда она появилась. — Кабеля! Да, по-другому и не называла никого. Кабеля! Или «ко», как правильно? Единственный, к кому она хорошо относилась, — это Мама был. Мама Люба.

— Они что, знакомы были? — насторожился Илья.

— Так ведь Маму в поселке все знают, — криво усмехнулся хозяин дома, — как такого не знать. Да только люди ж, они злые, все больше норовят посмеяться, если у человека с головой нелады. Тихонько, конечно, за спиной, злить-то его боятся. А Ритка, уж не знаю с чего, всегда останавливалась, если его встречала. Скажет, бывает, ему чего, он и лыбится от уха до уха. Я ее потом спрашиваю, о чем с дураком толковать можно. А она знаете, чего отвечает?

Илья покачал головой.

— Он, говорит, из всех мужиков кто, когда со мной общается, в глаза мне смотрит. Остальные-то, они ж на все другое пялятся, а он, понимаешь, в глаза. Так чего я толкую… — Нервно мотнув головой, Игорь Михайлович сунул в рот один из приготовленных им бутербродов, и Илья тут же последовал его примеру. — Танька глупости говорит. Ритка, конечно, уехать была готова, но вот чтобы так, без вещей, без денег… Не могло быть такого. Я и следователю тому, что год назад приезжал, и рассказывал, и показывал.

— Что показывали? — перестал жевать Лунин.

— Шкаф показывал. Полку, где у меня труселя лежат. У нас под ними всегда деньги хранились. Как Ритка домой не пришла, я сразу проверил, все деньги на месте, до единого рублика. А ведь она знала, где мы прячем! Решила бы уехать, точно взяла бы. Может, и не все, там около ста тысяч как раз накопилось, но половину точно бы забрала.

Вскочив с табуретки, Игорь Михайлович открыл дверцу навесного шкафа и поставил на стол литровую бутыль, до половины заполненную прозрачной жидкостью светло-рубинового оттенка.

— Будете?

Илья отрицательно покачал головой.

— Ну да, служба, понимаю, — Слепцов явно именно такого ответа и ожидал, поскольку одновременно с бутылью на столе появилась и одинокая рюмка, — а я полтишок хлопну для успокоения нервов. Вы на это дело шибко не смотрите, это не зараза какая-то, — он помахал рукой у Ильи перед носом, — даже в район к врачам ездил. Сказали, нервное. Мол, как успокоюсь, само пройдет. Оно ж у меня знаете, как выскочило?

Не дожидаясь ответа, Игорь Михайлович опрокинул рюмку в рот и тут же продолжил:

— Поначалу, первый месяц, ничего не было. Бегал я по округе, как оглашенный, Ритку искал. Все на что-то надеялся. А потом как-то утром проснулся и чувствую — пустота в сердце. Будто нет его вовсе. Прижал руку к груди — вроде бьется, а все равно пустота. Понял я, значит, что нет больше нашей девочки. И видать, то, что она там занимала, — он, на этот раз не так сильно, похлопал себя по груди, — теперь пустое это место, незаполненное. И здесь тоже, — красный шелушащийся палец ткнулся в висок, — здесь тоже пустота. Ни мыслей, ни эмоций. Ничего не осталось. Встал я с кровати и пошел в ванную бриться. К зеркалу подхожу, смотрю, ах ты пень-колода, чего у меня на лице выскочило. Словно в кипяток макнули. Кожа красная, лохмотьями с меня лезет. Потом глянул — а и с руками то же самое. Мне потом врач объяснил. Говорит, что у меня якобы стресс был слишком сильный для организма, вот он защищаться и начал. Взял и из себя его выкинуть попытался. Да только полностью не получилось, застряла вся эта гадость на поверхности. Так что, пока я сам изнутри этот стресс подпитывать не перестану, с меня вся эта красота сама не слезет. Ну а мне чего, я ж водителем на деревокомбинате работаю. Мебель вожу по всей Сибири, мне особо мордой светить негде. Порой сядешь в машину да за три тыщи километров едешь. Хорошо! Ты, дорога, радио играет. Вроде все, как и было раньше. Словно и не менялось ничего. Таньке со мной, конечно, не бог весть какая радость, ну да мы уже четверть века вместе, оба пообвыклись.

Услышав, как хлопнула входная дверь, Слепцов обернулся.

— Мать, ты словно через все село добиралась. Я ж тебе сказал, что к нам человек по делу пришел.

— Сказал ты, — послышался из прихожей недовольный голос, — ты как сказал, я так и побежала. Только из Ленкиного подъезда выскочила, так ногу и подвернула. Кой-как встала, а дальше так на одной ноге прыгала, хорошо, девчонки мимо шли как раз наши, школьные, так хоть придержали меня с двух сторон, а то я бы наверняка опять свалилась.

— Ну ничего, дошла же, — философски заметил Слепцов.

Рассказ жены о перенесенных невзгодах не очень взволновал Игоря Михайловича. Неторопливо поднявшись с табуретки, он взглянул на Лунина и виновато развел руками, давая понять, что не виноват в бабской неуклюжести, из-за которой им так долго пришлось просидеть на кухне вдвоем, и только после этого направился в прихожую, чтобы помочь супруге доковылять до кухни.

— Татьяна Анатольевна, моя супружница, — представил он Лунину женщину, столь же крепкого телосложения, что и он сам, только немного ниже ростом, — а это Илья Олегович, следователь, прямо из Среднегорска к нам приехал. Вот сидим разговариваем.

— Здравствуйте вам!

Оттолкнув от себя мужа, Слепцова сделала неуклюжий шаг и, вовремя ухватившись за край стола, буквально рухнула на непонятно как выдержавшую падение на нее столь весомого груза табуретку.

— Разговариваете вы. — Окинув недовольным взглядом стол со стоящей посредине пустой тарелкой из-под бутербродов, она оглянулась на прислонившегося к холодильнику Игоря Михайловича. — Ты хоть гостя угостил чем-нибудь или пустым чаем поишь?

Судя по всему, оба супруга полагали, что главное при появлении в доме нового человека — это немедленно накормить его, причем чем обильнее, тем лучше, ибо только человек сытый (а вовсе не человек разумный, как полагают некоторые теоретики) является человеком в полном смысле этого слова.

— Обижаешь, все по полной программе, — Игорь Михайлович похлопал по дверце холодильника, — и сырку, и колбаски.

— Колбаски, — с отчаянием махнув рукой, перебила мужа Татьяна Анатольевна, — непутевый ты у меня все же! Котлеты же в холодильнике, и подлива на верхней полке стоит в кастрюльке.

Она всем телом повернулась к Лунину, и ему на мгновение показалось, что перед ним, как и пару минут назад, сидит все тот же Игорь Михайлович, только переодетый в женскую одежду и с неожиданно прошедшим раздражением на коже.

— Вы будете котлеты с подливой? Свежие, вот только с утра налепила.

— Я бы с радостью, но время уже поджимает, — демонстративно взглянул на часы Лунин.

Вообще-то котлеты, в том числе котлеты с подливой, он любил, да и в целом не имел вздорной привычки где бы то ни было отказываться от предложенного ему угощения, но почему-то на кухне Слепцовых Илье было неуютно, а сейчас, с приходом Татьяны Анатольевны, здесь стало еще и довольно тесно. Три весьма широких в теле человека заполнили собой все свободное пространство слишком маленького для них помещения, буквально вытеснив из него почти весь воздух.

— Что ж, время так время, — не стала настаивать Слепцова. — Мне Игорь сказал, вы по поводу Ритки приехали.

— По поводу, — подтвердил Лунин, — только я вам сразу скажу, новостей у меня никаких нет.

— Ну и хорошо, — удивила Илью своей реакцией Татьяна Анатольевна, — значит, жива.

— Это вы как такой вывод сделали? — не мог удержаться от вопроса Лунин, всегда ценивший в окружающих способность к логическому мышлению.

— Ну а как же? Мертвого, прости господи, человека, завсегда найти легче, чем живого. Мертвые, они ведь не прячутся. Лежат себе спокойненько, ждут, когда кто мимо пройдет. А живой человек он ведь посреди дороги не валяется, ну если лишнего не выпил, конечно. Он, коли не хочет, чтобы его кто-то нашел, живет себе тихонько, внимания не привлекает.

— Угу, — Илья еще раз потер отчаянно зудевшее запястье, — так вы это себе представляете. А что, у Риты были причины скрываться? И потом, если я правильно понял Игоря Михайловича, «жить тихонько» не совсем то, о чем мечтала ваша дочь.

— О чем она мечтала, это у нее надо спрашивать. Вот найдете, тогда и спросите, — отрезала Слепцова, бросив недовольный взгляд на прижавшегося к холодильнику супруга. — Что он вам тут наплел? Про сердце свое рассказывал уже?

Илья замешкался с ответом, но Татьяне Анатольевне ответа как такового и не требовалось.

— Вижу, что рассказывал, — фыркнула она, — пустота там, видите ли, появилась. Вот в то, что у тебя в башке пустота, в это я верю. Только она у тебя не появлялась, нет. Она всегда там была, сызмальства.

— Танюша, — лицо Игоря Михайловича, и без того сплошь покрытое красными пятнами, залило багровой волной не то гнева, не то смущения, — может, не будем?

— «Может, не будем», — лицо Татьяны Анатольевны вспыхнуло ответным багряным сиянием, — сколько раз я тебе это говорила? «Может, не будем?» Может, не будем изо дня в день твердить всю эту чушь про то, что говорит твое сердце? Может, не будем изо дня в день трепать мне нервы?

Сжав пальцы в весьма солидный, во всяком случае для женщины, кулак, Слепцова неожиданно со всей силы саданула им по столу и тут же виновато взглянула на Лунина.

— Он же и себя изводит, и меня заодно. Он когда этой своей чумой покрылся, я ж решила, это зараза какая. Как увидела, так и обмерла. Все, думаю, сейчас еще пара часов пройдет, и я такая же страхолюдина стану. А мне ж нельзя, я ж с детьми, в школе работаю.

— Что преподаете? — машинально, вовсе не нуждаясь в ответе, спросил Лунин.

— Поваром я в столовой, в горячем цеху. А кто же меня с такой кожей к продуктам подпустит? — снисходительно улыбнувшись, объяснила Татьяна Анатольевна. — А оно у него, видишь, нервное, как будто другие без нервов сидят. И чего нервничать? Ну, убежала девка. Плохо? Да, очень плохо. Но чего теперь нервничать? Нагуляется, вернется. Ребенка нагуляет, тем более вернется. Правильно я рассуждаю, товарищ следователь?

— Звучит вполне убедительно.

Лунин, как ему показалось, весьма изящно ушел от прямого ответа. Он осторожно, пытаясь ничего не задеть, выбрался из-за стола и тут же, живот к животу уперся в Игоря Михайловича, все так же, с обреченным видом жавшегося к холодильнику.

— Может быть, вы мне покажете Ритину комнату? — Вопрос был адресован обоим супругам, но смотрел Илья лишь на Слепцова, который почему-то вызывал у него большие симпатии.

— Так ведь нет у нее комнаты, — в голосе Татьяны Анатольевны Илье послышалось неприкрытое раздражение, может быть, даже некий вызов, — ежели человек тут год уж как не живет, какая у него может быть комната? Гостиная там у нас теперь. И вещей никаких ее, считай, здесь не осталось. Сейчас к ремонту готовимся, так я даже обои уже обдирать начала. Так что нечего там смотреть. Может, все же котлеток?

— С удовольствием, — втянув живот, Илья протиснулся к выходу из кухни, — но как-нибудь в другой раз. Если, конечно, у меня будет повод вас посетить.

Рокси, понявшая, что визит закончен, выскочила из-под стола, громко тявкнула и, не обращая внимания на изумленное лицо хозяйки квартиры, засеменила в прихожую.

— Я провожу.

Бросив на недовольно покачавшую головой жену виноватый взгляд, Слепцов поспешил вслед за Луниным.

— Вы подождите меня внизу, если можно, — тихо, почти шепотом пробормотал он, выпроваживая следователя за дверь, — я сейчас выйду, через минуту.

На самом деле Игорь Михайлович выскочил из квартиры секунд через двадцать. Илья, сопровождаемый Рокси, как раз неторопливо спустился на первый этаж и еще только протянул руку к массивной дверной ручке, когда сверху до него донесся приглушенный шум, а затем громкий, возбужденный голос Слепцова:

— Покурю и вернусь! Да! Душно мне здесь!

Выйдя из подъезда, человек и собака разделились.

Рокси, всегда старавшаяся соблюдать если не правила приличия, то, во всяком случае, не привлекать к себе лишнее внимание, моментально скрылась за растущими у дома зарослями не то сирени, не то молодой черемухи, которые даже с облетевшей листвой являлись достаточно надежным укрытием от посторонних глаз, а сам Лунин направился к машине.

Слепцов выскочил из подъезда в тот самый момент, когда Илья, сев на водительское сиденье, завел двигатель «хайлендера».

— Подождите, — бросился к нему Игорь Михайлович, — не уезжайте!

Выбравшись из машины, Илья захлопнул дверь и успокоил растрепанного, выскочившего на мороз в домашних тапочках и расстегнутом пуховике Слепцова:

— Я и не собирался. Завел, пусть погреется. А то, представляете, как сюда приехал, что-то с брелком приключилось. Открыть-закрыть машину могу, а двигатель запустить нет. Приходится в холодную машину садиться. Так что пусть греется.

— Это не брелок, — уверенно заявил Игорь Михайлович, — если б брелок глючил, тогда бы разом все не работало. Скорее всего, в самой сигналке программа сбилась. Надо в сервис ехать, они перепрограммируют.

— Придется, — согласился Лунин, — вот в город вернусь, так и съезжу. Так, а вы что хотели, Игорь Михайлович?

— Что я хотел, — Слепцов неуверенно улыбнулся и сунул руку в карман пуховика, — я понимаю, это, конечно, глупость, вам ничем не поможет. Но, если я не покажу вам, потом буду все время мучиться, а вдруг надо было. А если покажу, оно ведь хуже не будет, верно?

Он застыл, вопросительно глядя на Лунина. Выскочившая из кустов Рокси тоже замерла, пытаясь понять, что происходит.

— Доставайте уже, что у вас там, — потребовал Лунин.

— Вот. — Нервным движением Игорь Михайлович выдернул из кармана руку и тут же уронил на снег что-то небольшое и пушистое.

Первой среагировала Рокси. Сделав два стремительных прыжка, она ткнулась носом в валявшуюся у ног Лунина странную меховую фигурку.

— Это не тебе. — Присев на корточки, Илья одной рукой ласково потрепал болонку по голове, а другой взял в руки необычный предмет, больше всего напоминавший мехового колобка с парой небесно-голубых глаз-пуговиц и торчащими по бокам маленькими треугольниками ушей.

— Алешка это, лесовичок, — торопливо забубнил присевший рядом с Луниным на корточки Слепцов, — Ритка в свое время таких целую кучу понаделала, уж сам не знаю, зачем. Алешками их всех звала. Я спрашиваю, почему Алешка? Она смеется, говорит, ну как же, Алешкины скалы ты знаешь? Вот там такой Алешка и бродит. Они, лесовики эти, у ней по всей комнате разбросаны были. Татьяна-то психанула месяца три назад да все их повыбрасывала. Я вот только одного и успел в карман запрятать.

Илья медленно распрямился. Поделка выглядела довольно странно, но то, что никакой пользы расследованию принести она не могла, было очевидно.

— Одного такого же она все время с собой таскала. Навроде талисмана у нее был. Там, где Алешка этот, там и Ритка. — Слепцов торопливо вскочил на ноги, и Лунин увидел, как от уголка глаза по небритой, раздраженной щеке медленно потянулась вниз влажная извилистая полоска.

— Может, и права Танька, может, они оба живы, загуляли просто, — Игорь Михайлович вытянул вперед дрожащую руку. — Вы же его у меня не заберете? Больше ж ничего и нет.

Илья немного помешкал. Он был уверен в абсолютной бесполезности лежащего у него на ладони комочка шерсти, в то же время ему отчего-то не хотелось, чтобы эта уверенность стала понятна и Слепцову.

— Мы с вами так сделаем, — Лунин улыбнулся, довольный появившейся у него в голове идеей, — я сейчас вашего Алешку сфотографирую и вам отдам, а вы, Игорь Михайлович, пообещайте мне, что он будет у вас лежать в целости и сохранности, так сказать, на ответственном хранении. Договорились?

— Договорились! Конечно, договорились, — радостно пробормотал Слепцов, наблюдая за тем, как Илья один за другим делает несколько снимков. — Сохраню, как положено, если понадобится, в любой момент предоставлю.

— Ну и замечательно. — Спрятав смартфон в карман, Илья вернул лесовика Игорю Михайловичу и распахнул дверь «хайлендера», чем моментально воспользовалась Рокси, ловко запрыгнувшая на водительское сиденье. — Смотрите только, чтобы супруга ваша его не выкинула, а то ведь улика. Подсудное дело, должны понимать!

Губы Слепцова медленно растянулись в широкой, как показалось Илье, совершенно счастливой улыбке.

— Теперь-то не выкинет. Не посмеет.

Остаток дня Лунин провел, сидя на кровати в окружении папок с привезенным ему делом Слепцовой. Работавшие по делу оперативники и районный следователь опросили всех Ритиных одноклассников, учителей, а также соседей по подъезду. Просматривая один за другим многочисленные протоколы, Илья вдруг увидел знакомую фамилию. Кноль Алина Аркадьевна. Протокол был составлен тридцатого октября две тысячи девятнадцатого года, спустя шестнадцать дней после исчезновения Риты и ровно за год до того, как бесследно пропала сама Алина. Ирония судьбы, нахмурился Лунин, переворачивая исписанную неразборчивым почерком страницу, кажется, это так называют. Или, быть может, насмешка? Так или иначе, народная молва приписывает этой самой судьбе обладание неким подобием чувства юмора, правда, весьма своеобразного. Прищурившись, Илья старательно разбирал каракули незнакомого ему следователя.

«Слепцова неоднократно высказывала желание как можно скорее уехать из поселка, но никогда не говорила о возможных сроках своего отъезда. Были ли у нее с кем-либо из мужчин близкие отношения, мне неизвестно. Ни с кем из одноклассников подобных отношений у нее не было, она всегда отзывалась о ровесниках довольно насмешливо. Какие у нее были основания для подобных насмешек, я сказать не могу. С Маргаритой Слепцовой близкими подругами не являлись. С моих слов записано верно, мною прочитано».

«Кладезь полезной информации, — вздохнул Илья, убирая последнюю папку обратно в коробку, — можно сказать, бесценной».

Вадим вернулся домой уже совсем поздно, как раз к тому времени, когда Лунин, спохватившись, что впервые за весьма продолжительное время рискует остаться без ужина, спустился вниз и теперь с грустью изучал содержимое холодильника.

— У нас там что-то есть? — Пройдя вглубь комнаты, Зубарев буквально рухнул на диван и застыл с выражением явного наслаждения на лице, закрыв глаза и вытянув ноги во всю длину.

— Полки, — констатировал Илья, — но, похоже, они несъедобные. Так что будем пить чай, к чаю еще что-то осталось.

— Опять пить, — обреченно вздохнул Вадим, — хотя, знаешь, Лунин, ты большой оригинал. Чай мне за этот вечер еще никто не предлагал.

Обернувшись, Илья несколько секунд разглядывал развалившегося на диване оперативника, затем укоризненно спросил:

— Ты что, налакался?

— Почему сразу налакался, — промурлыкал Зубарев, — так, дюзнули по чуть-чуть с господами офицерами.

— Понятно. — Включив чайник, Илья распечатал упаковку овсяного печенья, единственной остававшейся в доме еды, и высыпал в блюдце ровно половину, оставив вторую на завтрак.

— Что тебе, господин следователь, может быть понятно? — все так же добродушно отозвался Вадим. — Ты что, думаешь, я в штабе коллективную пьянку закатил? Ничего подобного. Я же там был гость.

— А я думал, ты там по работе, — усмехнулся Илья.

— Хорошо, как гость. Меня зам по безопасности угостил, чисто символически. Могут двое мужчин выпить в целях установления дружеского контакта? Для связки слов, так сказать.

— И много вы слов навязали? — хмыкнул Лунин, разливая кипяток по чашкам.

— Умеренно. Но мужик, я тебе скажу, толковый оказался. Во-первых, мне свой кабинет предоставил, чтоб с остальным народом пообщаться.

— Еще и во-вторых будет?

— А во-вторых, разрешил пользоваться в номере мини-баром, — с наслаждением потянувшись и оглушительно зевнув, Вадим покинул диван, решив перебраться поближе к месту планируемого чаепития, — хотя, он у него совсем не мини. Ты не представляешь, какие у него запасы! Родственники сидельцев прут и прут. Он ежели детям свадьбу делать будет, на спиртное уже может не тратиться.

— Ты их там что, располовинил, запасы эти?

Поставив на стол блюдце с печеньем, Илья пошел за кружками, а когда вернулся, обнаружил, что Зубарев, придвинув блюдце к себе, опустошает его с немыслимой скоростью.

— Все! Там каждому по пять было. — Лунин передвинул остатки печенья поближе к себе.

— Как это мелко, Лунин, считать за другом какие-то чахлые печеньки, — отхлебнув горячего чая, оперативник расслабленно откинулся на спинку стула, — к тому же не особо вкусные.

— Вот и не жрал бы тогда столько. — Илья переставил блюдце еще подальше от Зубарева. — Рассказывай, чего твои собутыльники тебе наговорили.

— Вот здесь все не так радостно, — признался оперативник. — Самое печальное то, что у Кноля есть алиби, причем крепче некуда. В начале четвертого он уже вернулся в колонию и пробыл там примерно до шести. Его куча народу видела, да и камера у них в коридоре висит. Я запись изъял, если хочешь, можешь посмотреть, но там ничего интересного.

— Ну что же, одним подозреваемым у нас меньше, — констатировал Лунин, — это уже хорошо.

— Это плохо, — убежденно возразил Зубарев, — самый удобный вариант накрылся. А теперь за кого нам цепляться? Если здесь и впрямь какой извращенец раз в году дуркует, то мы, пока его следов не найдем, сделать ничего не сможем. А найти сейчас ничего нельзя, поскольку на этом обрыве все село уже до нас побывало, и даже, если чего и было, утоптали намертво.

— Ну хорошо, сойдемся на том, что все плохо, — прервал Лунин рассуждения оперативника, — хоть что-то интересное тебе рассказали?

— Ни-че-го! — чеканя каждый слог, отозвался оперативник.

Двадцать минут спустя Илья пришел к точно такому же выводу. Со слов Зубарева получалось, что все ближайшее окружение Кноля начальника своего если и не обожало, то было крайне заинтересовано в том, чтобы Аркадий Викторович и дальше оставался полновластным хозяином исправительной колонии, а заодно и всего поселка.

— Они все одно и то же твердят, — объяснял, потягивая уже вторую чашку чая, Вадим, — Кноль мужик жесткий, но вроде как справедливый, по мелочам не цепляется. Таких служаки любят. Я тебе так скажу, таких все любят.

— Кроме тебя, — усмехнулся Лунин.

— Если брать широко, то мне такие тоже нравятся. Я сам такой! — возбужденно махнул рукой Зубарев. — Но если взять конкретно Кноля, то да, я нутром чую, что он гнилой. Я от тебя и не скрываю. Чуйка у меня, Лунин. Понимаешь, чуйка!

— Надеюсь, ты там под рюмочку своей чуйкой не со всем штабом поделиться успел?

— Обижаешь! Я, ежели чего не надо сказать, того и под пытками не выдам. А уж под рюмочку и подавно.

По мнению оперативника, в конфликт с Кнолем, да еще в такой, в результате которого дочь Аркадия Викторовича могла бы быть похищена или убита, никому из сотрудников колонии вступать не было смысла. Да и если бы подобный конфликт все же случился, об этом непременно узнал кто-нибудь еще.

— Все же, какие-никакие оперативники, — заметил Зубарев, — уши греть привыкли.

На веранде послышался шум шагов, а еще мгновение спустя дверь распахнулась, и в гостиную ввалились Кольт и Макаров, а вслед за ними, предварительно обстучав ботинки от снега, вошел участковый.

— Вот, еще одни какие-никакие, — рассмеялся Вадим.

— Почему никакие? — С выражением детской обиды на лице Макаров положил на стол перевязанную тесемкой папку. — Вот, опросили двадцать шесть школьников и восемь учителей.

— И что же, интересно, вам поведали эти двадцать шесть и к ним еще восемь в придачу? — оживился Зубарев, довольный тем, что наконец появилась возможность перестать отчитываться перед Луниным, и теперь он сам может задавать вопросы.

Как и предполагал Илья, несмотря на приличный объем, польза полученной оперативниками информации фактически равнялась нулю. Никто из Алининых одноклассников или учителей не замечал в поведении девушки ничего подозрительного, никаких сколько-нибудь серьезных конфликтов у нее ни с кем не было, и уж тем более желания сбежать из поселка до окончания учебного года она не высказывала.

— Ясно, — вздохнул Илья, — с моих слов записано верно, мною прочитано. Петр Григорьевич, судя по вашему виду, вы меня тоже ничем не обрадуете.

— Так, а чем тут радовать, — пожал плечами Колычев, — вот ежели б кого из девчонок нашел, вот это радость была бы. А так суета одна. Но все равно, кой-чего рассказать вам имеется.

— Не томи, излагай, — поторопил участкового Зубарев.

— Излагаю, — усмехнулся Колычев, — машинку, которой вы интересуетесь, кое-кто видел. От Колесниковой через два дома Толмачевы живут. Вы с Ларисой, небось, сегодня общались уже. — Он вопросительно взглянул на молодых оперативников.

— Толмачева Лариса Евгеньевна? — Кольт отреагировал первым. — Химичка?

— Преподаватель химии, — укоризненно поправил лейтенанта Петр Григорьевич.

— Ну да, общались, — вмешался Макаров, — только она нам ничего путного не сказала.

— Так вы и не спрашивали, — благодушно заметил, приглаживая усы Колычев, — а я вот вечерочком к ним зашел в гости да расспросил как следует. Оно ж как удачно получилось: у нее тогда, в пятницу, первый день каникул был, а мужу, наоборот, в понедельник в рейс отправляться, он у нее в ДОКе, на деревообрабатывающем комбинате нашем, водителем работает.

— Вместе со Слепцовым? — уточнил Илья.

— Именно, — подтвердил участковый. — Так вот, с Тимохой я глаза в глаза пообщаться поэтому не смог, он куда-то далеко груз погнал, к концу недели только вернется, но мне и Лариски хватило. Учителя, они ж люди такие, наблюдательные, умеют видеть, когда кто на последней парте сидит и списывает. Вот и тут, что мне надо было, она как раз заприметила.

— Она что, в тот день окна мыла, — усмехнулся Зубарев, — или у нее хобби такое, из-за занавески подглядывать?

— Ох, дурак ты и дураком помрешь, — неодобрительно вздохнул Петр Григорьевич, — я говорю тебе, у нее первый день как каникулы, а мужу, наоборот, скоро в рейс. Да еще день такой выдался. Не летний, конечно, но все равно солнечный. По нашим меркам почти тепло. Вот они и решили посидеть на свежем воздухе, бутылочку винца выпить, мяска пожарить. Так-то они летом во дворе сидят, за домом, но сейчас солнце уж низко ходит, как раз туда тень от чердака падает. А в тени-то не посидишь особо. Вот они прямо возле крыльца мангальчик поставили, стулья притащили да и устроились. Оно ж хорошо на солнышке, особливо ежели телогрейку потеплее да ноги пледом укрыть.

— Прям Дагомыс, — фыркнул Кольт.

Сидящий рядом с ним Макаров тоже не смог удержаться и захихикал, прикрывая рот кулаком.

— Ох, вас тут таких много, оказывается, — покачал головой участковый, — один дурак и два полудурочка. Это что ж теперь, в опера только таких смешливых набирают? Раньше-то старались, чтоб хоть немного с мозгами были.

— Не серчай, Григорич, — примирительно отозвался Зубарев, — говори уже, чего она там из-под пледа увидала.

— А то и увидала. Сперва видела, как Алинка прошла, они даже поздоровались. Но это я уже и так знал, это она мне еще в субботу сказала, когда я начал по всем соседям опрашивать. А вот то, что за ней, за Алинкой то есть, машина белая ехала, этого она мне тогда не сказала.

— Почему? — заинтересовался Лунин.

— Так, а кому оно интересно было? Все ж знали, что у них занятия с Колесниковой почти до пяти. А к тому времени машин уже никаких не было. Хотя, может, и были, они часа в четыре уже подмерзать начали, так что потом в дом перебрались. Да только к тому времени эта машина белая уже уехала. Мне Лариса сказала, что этот ваш «ренджровер» чуть проехал ее участок и сразу остановился. Минут десять постоял, постом развернулся да укатил восвояси. И больше все, не появлялся.

— А что, Григорич, ты прям уверен, что это наш «ренджровер» был? — засомневался Вадим. — Могла ведь химичка и напутать. Она ж, поди, в машинах хуже, чем в пробирках разбирается. Или чего там на этой химии проходят? У меня что-то из головы все повыскакивало.

— Валентность! — радостно поделился воспоминанием о школьной программе Макаров.

— Точно! — одобрительно кивнул Зубарев. — Было такое слово, но что значит, хоть убей, не вспомню.

— Валентность, милый мой, это когда одни атомы к себе другие присоединять могут. Это если по-простому, — снисходительно объяснил Колычев. — А машинка точно была «ренджровер». Во-первых, Лариса сама сказала, что внедорожник был, и по бокам у него навроде жабр полоски черные, а во-вторых, я ей несколько фотографий показал, она какую надо сразу признала.

— Вы что, с собой фотографии машин носите? — искренне удивился Макаров.

— Тяжелый случай. — Петр Григорьевич страдальчески наморщил лоб и постучал пальцем по экрану лежащего перед ним на столе смартфона. — Найдется все! Да и потом, мы же телефоном воспользовались. Хорошо, Тимоха в зоне доступа оказался. Он точно сказал, что «ренджровер». Так что, господа приезжие, машинка эта была, но уехала гораздо раньше и потом, пока Толмачевы во дворе были, больше не появлялась.

— Но она могла появиться позже, — предположил Илья и тут же сам себе возразил: — Хотя, в таком случае эти люди должны были знать, когда Алина от Колесниковой выйдет, а знать этого они не могли. Больше она ничего интересного не видела?

— А чего она могла увидеть? — Колычев с сожалением покачал головой. — Я же говорю, они в начале пятого уже в дом зашли. Вот ежели б еще полчасика померзли, глядишь, чего и смогли рассказать.

— Ясно, — кивнув участковому Илья повернулся к уткнувшемуся в телефон Зубареву: — Вадик, ты установил, машина за кем числится?

— Ох ты! — всполошился оперативник. — Обещали ж перезвонить, паразиты такие. Владельца-то мне сказали, а вот кто он, что он, обещали пробить к вечеру. Забыли, поди.

На веранде послышались чьи-то тяжелые шаги, а затем дверь в гостиную распахнулась.

— Мама дрова принес, — послышался зычный голос.

Сперва в гостиную проникла здоровенная, перетянутая крепкой веревкой вязанка дров. По мнению Ильи, которое, несомненно, разделяли все присутствующие в гостиной, за исключением, возможно, участкового, ни один человек физически не смог бы удержать столь большой вес одной рукой, и тем не менее вслед за вязанкой в гостиной появилась эта самая рука, причем, как оказалось, левая, вслед за ней плечо, потом голова и, наконец, все остальные части тела огромного человека, больше напоминающего медведя, одетого в черную телогрейку и такие же по цвету штаны, чем одного из представителей рода Homo sapiens. Последней в гостиной оказалась оттянутая назад правая рука, удерживающая мощными пальцами веревочную петлю, в которой была затянута еще одна не меньших размеров, чем первая, охапка дров.

Пройдя к стоящей в углу печке, странный человек с грохотом опустил дрова на пол, затем, присев на корточки, быстро развязал сперва одну веревку, затем другую и спрятал оба мотка в карман телогрейки.

— Много дров. Тепло будет. — Выпрямившись во весь рост, мужчина одобрительно покачал головой, после чего взглянул на собравшихся за столом людей. — Мама молодец?

В его голосе и без того гулком, заполняющем собой каждый миллиметр пространства, теперь звучали требовательные и, как показалось Лунину, несколько угрожающие интонации.

— Молодец, Мама, молодец! — с дружелюбной улыбкой подтвердил участковый. — Спасибо, можешь идти.

— Мама ушел, — прогремело из-под потолка.

— Это сейчас вообще что было? — прервал затянувшееся молчание Макаров спустя несколько секунд после того, как шаги на веранде затихли.

— И вправду, Григорич, ты бы просветил нас, что за чудище тут у вас обитает, — поддержал его любопытство Зубарев. — Я-то раньше, наивный человек, думал, что у нас Лунин тюлень-переросток, а он, оказывается, вполне компактный.

— Да там грустная история, не шибко охота на ночь глядя ее ворошить. — Привычным движением рука участкового коснулась пышных усов, но так и не скользнула вниз к подбородку, а застыла в нерешительности.

— Рассказывай, — потребовал Вадим, — тут у нас все мальчики взрослые, по ночам уже писаться перестали.

— Повезло вам, — иронично отозвался участковый, — не всем такое везение достается. Есть одно село — Монино, вы его должны знать. Оно от Среднегорска всего километрах в тридцати будет.

— Ну да, есть такое, — подтвердил Зубарев. — И чего в этом селе приключилось? Вампиры пожрали всех младенцев?

— Было это, значит, уже давненько, — не обратил внимания на иронию оперативника Петр Григорьевич, — лет пятнадцать уже прошло, а может, и больше. Когда ж было оно? — Колычев задумался, производя в уме какие-то только одному ему ведомые вычисления. Как видно, давались они ему не очень легко, поскольку лоб его, и без того морщинистый, пересекли еще две дополнительные складки, а губы не переставая шевелились, беззвучно произнося какие-то числа.

— Григорич, ты еще лет пятнадцать считать собрался? — ехидно полюбопытствовал Вадим.

— Шестнадцать! — в ту же секунду произнес участковый. — Шестнадцать лет назад дело было.

— Да чего было-то? — не выдержал Кольт.

— Коты пропадать стали, — с мрачной торжественностью отозвался Колычев. — Коты деревенские, они же по селу сами по себе гуляют, домой лишь как проголодаются приходят, а тут вдруг один за другим приходить перестали. Да ладно бы только коты, у кого собаки небольшие были, али щенок какой, те тоже исчезать начали. Вначале просто понять ничего не могли, что за напасть такая, а потом как-то пацаны в лесочке на поляне кострище нашли. А в нем, значит, косточки. Скелетики, уж больно на кошачьи похожие. А чуть позже еще одно кострище обнаружили, а потом еще. Тут и ясно всем стало, кто-то животинку, что сама по себе бегает, ловит да в костре сжигает. Хотя был еще вариант, что не сжигает, а жарит. Мясо ест, а кости выбрасывает. Вот только тогда непонятно было, отчего скелетики целые. В общем, пацаны все — и местные, и те, что с города на лето понаехали, — решили выследить, что ж это за живодер у них такой объявился. Ну и выследили… Мне бы горло промочить.

— Я сейчас!

Зубарева рассказ явно заинтересовал. Быстро вскочив на ноги, он бросился на кухню и почти сразу же вернулся с полным стаканом.

— Это что ж, вода? — непонимающе уставился на стакан участковый. — Воды мне и жена налить может.

Он укоризненно покачал головой.

— Ох ты, жучара, — восхитился Вадим, подходя к вешалке, на которой теснилась верхняя одежда всех собравшихся, — хорошо, у меня небольшой запас дорожный имеется. — Достав из внутреннего кармана куртки приличного объема стальную фляжку, он протянул ее Колычеву. — Можешь пить, я не заразный, вчера даже справку дали.

Участковый неторопливо открутил винтовую крышку и поднес фляжку к губам. Сделав глоток, он на мгновение зажмурился, смакуя, а затем, одобрительно кивнув, вновь впился губами в горлышко.

— Ты давай сильно не налегай, — забеспокоился оперативник, — еще неизвестно, чем там у тебя все закончится. Может, и поить не за что.

— Да уж, не дослушаешь, не узнаешь, — усмехнулся Колычев, закрывая флягу и возвращая ее Вадиму. — Так вот, в то лето недалеко от Монино цыганский табор стоял. Цыганам, конечно, всякие грехи приписывают, порой и такое, чего они отродясь не делали, но чтоб они так с живыми тварями обращались, про то никто и не слыхивал никогда. Так что на них по первой особо и не думали. А потом, в один прекрасный день, суббота как раз была, пацаненок один примчался в деревню. Сам он на велике мотался на пруд за селом, садок проверить, а как назад ехал, так и заприметил, что человек какой-то к лесу бежит, а в руках вроде кого-то мелкого держит, и этот кто-то, кажись, даже из рук вырваться пытается. Сам-то он один побоялся вмешиваться, вот и примчался на то место, где всегда пацаны постарше собираются, которым уже лет по четырнадцать-пятнадцать стукнуло. Ну что ж, они ноги в руки, на велики попрыгали и к лесу. В лесу-то, конечно, не так просто кого найти можно, но так их ведь человек десять было. Да и к тому же шерстью паленой завсегда далеко воняет.

Петр Григорьевич протянул руку к стоящему на столе стакану с водой и залпом осушил его больше чем наполовину.

— Вот, значит, к костерку, они как раз все и подоспели. Щенка, правда, спасти уже не успели. Я точно не знаю, что там за щенок был, кто-то мне даже рассказывал, что породистый, овчарка. Только я думаю, врут. Не станет такой щенок без присмотра по селу бегать, не выпустят его. Наверняка какая-нибудь дворняжка была. Но ведь оно разницы нет особой — овчарка это али дворняга какая, все равно жалко. Его ж, бедного, проволокой обмотали, чтоб вырваться не мог, и живьем в костер бросили. А сам живодер этот у костра сидит да любуется. Вот только не ожидал он, конечно, что ему вдруг компания такая нарисуется. Дай-ка я еще глоток сделаю.

Зубарев молча протянул флягу участковому.

— Ну что тут вам еще сказать. У вас-то хоть у кого дети свои есть?

Не дождавшись ответа, Колычев удивленно взглянул на Лунина.

— И ты, что ль, бездетный? Пора бы уже… Так вот, дети иногда бывают жестоки. Мстительны и жестоки. Могут такое сделать, до чего и взрослые не додумаются. Вот и эти сделали. Там же у костра кто сидел? Мальчишка, такой же, как они, лет двенадцать, кажись, ему было. Цыганенок, из табора. Любил он, значит, смотреть, как живое существо мучается. За то и поплатился. Деревенские его все толпой на землю повалили, руки-ноги той же проволокой связали да в костер и бросили. Уж не знаю, как они до такого додумались. Вроде один из них как раз хозяином того щенка был, но это, скажу вам, не точно. Ну так что, в огне-то ведь смерть не быстрая. Цыганенок этот как начал на весь лес голосить от боли, так вся деревенская пацанва и разбежалась. Может, на этом все бы и кончилось, да только август уже был, конец самый. Народ по лесу всякий шастал. Грибы собирал, ягоды. Вот таким грибником Мама Люба и оказался. Он тогда, правда, Мамой еще не был. А был это обычный мужик, Любавин Сергей, как же его по батюшке, — пытаясь вспомнить, Колычев ущипнул себя за переносицу, — Борисович, если не ошибаюсь.

— Ничего себе, обычный, — пробормотал Кольт, — такого в лесу встретишь, сам в костер сиганешь.

— Крупный, конечно, мужчина, что сказать, — согласился Петр Григорьевич, — ну так что ж, богатырям только в сказках быть? Имелся, правда, у нашего богатыря один недостаток, дефект, можно сказать. Тело у него выросло богатырское, а вот с умом скудновато оказалось.

— Ну, это мы уже заметили, — усмехнулся Зубарев, — там не то что скудновато, там все совсем печально.

— Нет, дружок, — вздохнул участковый, — раньше-то он совсем другой был. Немного с чудниной, конечно, но все ж не такой, как сейчас. У него даже не то подруга была, не то невеста.

— Тоже, поди, прибабахнутая. — Макаров ткнул локтем сидящего рядом Кольта, и оба одновременно захихикали.

— Может, и так, — согласился Колычев. — Только что ж, по-твоему, люди, которые с чудниной, любить не могут? Я вот так думаю, у них любовь почище нашей будет.

— Это с чего это вдруг? — Всем своим видом Макаров выражал явное несогласие.

— А потому, милый мой, что им, кроме любви этой, ничего боле не надобно. Они ни о деньгах не думают, ни о карьере, ни о том, как звание новое получить. Смотрят друг на дружку, радуются и нарадоваться не могут.

— Романтика, — пробормотал Макаров, явно несогласный, но не желающий вступать в дискуссию с участковым.

— Так вот, — продолжил Колычев, — бродил Сережа Любавин по лесу, собирал грибочки да и услыхал чьи-то крики. А вопил-то цыганенок, сами представляете, дурниной. Бросился Любавин на голос, выбежал на поляну, к тому времени там уж тихо стало. Подбежал он, значит, к костру, ухватил цыганенка за ноги, да из огня и выволок. Вот только пацан уже неживой был. И вот сидит он на земле у костра, цыганенка на руках держит, а из лесу еще грибники выходят. Суббота, понимаешь, была, много народу по лесу шастало. И что ж, выходят эти люди из лесу и видят — сидит наш Любавин, раскачивается из стороны в сторону, а на руках у него не поймешь чего, только с виду страшное и горелым мясом воняет.

Все притихли, пытаясь представить описанное участковым ужасающее зрелище.

— Ну а дальше все, как положено, милиция понаехала, тогда ж у нас еще милиция была, следователь из Среднегорска прикатил, еще куча народа всякого. Пытались от Любавина объяснений добиться, что произошло, только он в ступор впал. Сидит, слезы льет, а самого его мотает из стороны в сторону. Его потом даже в институт возили психиатрический, на экспертизу. Уж не знаю, что они там с ним делали, но только он оттуда почти нормальный вернулся. Только вспомнить ничего не может, что было. Вот ему по поводу этого беспамятства семнадцать лет и присудили. Два он уже успел в изоляторе отсидеть, а потом его сюда, на пятерку отправили.

— Интересненькая история, — задумчиво протянул Зубарев, — я только не пойму, Григорич, — откуда ты все эти подробности знаешь, в приговоре-то, поди, совсем другое написано. А ты рассказываешь ведь, будто сам рядом стоял.

— Приговоры, — пренебрежительно махнул рукой Колычев, — что следователь в обвинительном заключении напишет, то потом и в приговор переписывают слово в слово. А следователь что, на него начальство давит, ему дело закрывать надо. Все улики в деле присутствуют, преступника, можно сказать, застали с поличным на месте преступления. Что еще надо? То, что вся деревня знает, как на самом деле вышло, — это мало кого интересует. Деревня, она ведь знает, но молчит. В деревнях, особливо которые от городов подальше, так частенько бывает. Драка какая случится, потом все по углам, а один так и лежит с ножиком в боку. И вроде как все знают, кто убил на самом деле, а в протоколах, как под копирку: «Ножа при себе не имел, кто нанес удар, не видел».

Петр Григорьевич укоризненно покачал головой, так, словно вокруг стола как раз и собрались все те, кто покрывал совершенное у них на глазах убийство.

— В Монино как такового своего участкового не было, вернее, он был, но один на пять или шесть деревень. Когда вся эта история с цыганенком приключилась, деревенских, считай, и не опрашивал никто, окромя тех грибников, что на Любавина в лесу наткнулись. А участковый, он человек маленький, сам в такое дело никогда не полезет. Спасибо все равно никто не скажет. Так что, может, и он никогда ничего не прознал, но тут такое дело оказалось, у него в Монино родной брат жил, младший. Ну а как у брата не спросить? Только тот не шибко горел желанием что-то рассказывать. Может, так ничего и не сказал, да только уже по зиме как-то собрались они все вместе. И оба брата, и прочая родня вся. Собрались не просто так, по поводу, а повод был такой — сыну младшего брата нашего участкового исполнялось шестнадцать лет. Как такую дату не отпраздновать? А в деревне оно ж хорошо празднуется — с сальцом домашним да с самогоночкой, особливо ежели на кедровых орешках настоянной. Такая ведь пьется легко, в организм заходит мягонько. Не пьешь — вкушаешь! Один недостаток — легко можно дозу свою превысить. А когда человек через край спиртного хапнул, он и глупостей понаделать может, а уж наговорить тем более. Вот младшенький и отличился. Вышел со старшим на крыльцо покурить, да и захотелось ему душу облегчить. У него, правда, осталось еще смекалки немного, посему взял он с брата обещание, что тот, что бы ни услышал в этот вечер, все при себе сохранит. Ну а хорошему человеку, особливо брату, как не пообещать? Вот и поклялся наш участковый, что никому ничего не расскажет.

— Григорич, — Вадим наклонился к столу, пристально вглядываясь в лицо Колычева, — я правильно понимаю, ты тот самый участковый и есть?

— Чудеса, — Петр Григорьевич добродушно усмехнулся, — чудеса дедукции! Чувствуется, что человек не один год на оперативной работе.

— А то, — самодовольно усмехнулся Зубарев. — Так что, я прав?

— Нет, — отрезал Колычев.

В одно мгновение лицо его сделалось угрюмым, и всем стало ясно, что больше Петр Григорьевич ничего интересного не расскажет.

— Я так понимаю, это не вся история, — негромко произнес Лунин. Все трое оперативников одновременно уставились сперва на него, затем на продолжавшего молчать участкового. — Петр Григорьевич, я бы дослушал.

Ребром ладони он подтолкнул лежащую на столе фляжку к участковому. Рука участкового прикоснулась к тускло поблескивающему металлу и на несколько мгновений застыла в нерешительности.

— Хороший у тебя коньяк, Вадик.

Ловким движением открутив крышку, Колычев поднес ко рту фляжку и запрокинул голову. Кадык его дважды дернулся.

— Был. — Пустая фляга вернулась на стол и осталась лежать с так и не закрученной крышкой, уже никому не нужная и не интересная. — Так на чем я остановился? Что Любавина сюда этапировали? Верно, так и было. Сперва-то ничего интересного в его тутошней жизни не было. Как-то обжился, работать начал, в основном на погрузке. Техника ведь у нас не везде, а с его здоровьем и кран не нужен. Так где-то лет шесть и прошло, с учетом двух, что уже были, считай, к половине срока подобрался. Тут в нем ни с того ни с сего талант прорезался. У нас там, — участковый мотнул головой в сторону, очевидно указывая на находящиеся в нескольких километрах от него ворота колонии, — много таких, кто по деревяшкам работает. Нарды сделать, шахматы али балясину какую выточить — это много ума не надо. Это тебе кто угодно сделать может за пару блоков, а коли сигареты хорошие, «Мальборо», к примеру, или «Парламент», тогда и блока хватит. Только у Любавина такой дар проявился, что его сигаретами-то и не измерить было. У нас как раз в поселке церковь строить затеяли. В зоне-то уже была, в зоне ж там через одного все богобоязненные становятся… пока за ворота не выйдут. А в поселке церкви никогда не было. Его ж в свое время пленные немцы строили, говорят, даже какой-то архитектор известный промеж них был, вот он тут все и спроектировал, навроде как городок ихних бюргеров.

— Григорич, ты прям краевед, — восхищенно цокнул языком Вадим, — откуда только все знаешь?

— Было б желание, еще не то узнать можно, — хитро прищурился Колычев, — ну так слушайте. На этой церкви все, что есть резное, все руками Любавина сделано, включая иконостас. Ради этого даже к епископу в Среднегорск ездили, консультировались, может ли душегуб для церкви творить.

— Епископ, я так понимаю, одобрил, — усмехнулся Зубарев.

— Ну а что же, — пригладил усы Петр Григорьевич, — путь к Господу лежит через очищение. Вот Любавин и пошел в указанном направлении. Во всяком случае, так епископ решил. Ну а остальным что, только лучше, если вольнонаемных мастеров на все работы брать, никаких денег не напасешься. В общем, Любавин трудился по полной программе, ну а ему за это, естественно, все условия создали. Отгородили часть цеха, чтоб никто у него под ногами не мешался, вернее, он сам отгораживал, начальство только добро дало. Каптерку разрешили ему там оборудовать. Он в эту каптерку и переселился, там ему всяко удобнее, чем в жилой зоне. Да и работы у него полно было, оно ж, кроме тех заказов, что официально давали, к нему очередь стояла из желающих икону для себя вырезать или еще какую безделушку. Ну и само собой, весь тамошний блаткомитет, те, само собой, в обход всяких очередей к нему лезли.

— Я-то думал, у вас все особо блатные лес валят, — усмехнулся Зубарев, а получается, Аркадий Викторович малость прогнулся, не совладал.

— Ну, во-первых, Аркадий Викторович тогда только пришел, шесть лет назад это было, — возразил Колычев, — а во-вторых, поступить по уму и прогнуться — это, милый мой, разные понятия, так что ты их шибко не путай. Зэков, их ведь в руках крепко держать надо. А как ты их держать будешь, когда у тебя ночью на всю жилую зону всего три контролера, и один ДПНК[3] остается? Никак ты их всех не удержишь. А потому, что надо делать? Надо средь них набрать человек десять, от силы двадцать, которые сами за тебя всю работу делать и будут. Только официально ты их назначить никак не можешь, потому как официально назначенным ночью бошки-то поотшибают к чертям, а ты берешь тех, кого зэки сами промеж собой в авторитеты выдвинули, и начинаешь с ними работать. Ну а что, они ж тоже, какие ни есть, а люди. И на волю им, желательно досрочно, выйти хочется не меньше, чем остальным, а может, и поболе, потому как они потолковее, лучше понимают, где оказались. Бывает, конечно, что среди них такое отрицалово попадется, что никак к нему подхода подобрать невозможно, но здесь таких не держат, если вдруг оказывается, сразу на Харпы[4] отправляют или еще куда, где морозы покрепче да пайка поменьше будет. Пущай там отрицают, а у нас производство сложное, здесь воду мутить незачем.

— То есть весь местный блаткомитет операм стучит, — с усмешкой одобрил Зубарев, — нормально.

— Сотрудничает, — поправил его Колычев, — некоторые наверняка и постукивают, но этого, окромя Сережи Охтина, это который старший опер, да начальника его, Рыжова, никто тебе не скажет. Да и те молчать будут, потому как за прямое стукачество головы их подопечным не то что посшибать, а сгоряча и оторвать могут, а сотрудничество штука такая, взаимовыгодная. Вот, к примеру, в зоне ножи под запретом. То есть не то чтоб их вовсе нет, но упаси бог, ежели один сиделец другого железкой пырнет сгоряча. Мало того что новый срок можно выхватить, так еще и свои же руки поломают, поскольку не по понятиям без особой нужды людей резать. А теперь подумай, кому это выгодно? Правильно, администрации. А она за это тоже свое маленькое спасибо сказать может. Так и выходит, одни обеспечивают, чтобы в зоне поножовщины и прочего беспредела не было, а другие за это глазки свои малость прищуривают и делают вид, что не знают, к примеру, в каком бараке под полом самогонный аппарат спрятан да сорок литров браги рядом закопано.

Колычев мечтательно закатил глаза, должно быть, представляя, какое количество первоклассного самогона можно выгнать из сорока литров мутной белесой жидкости.

— Так вот, длилась вся эта идиллия года три, а потом Любавин взял да и напортачил. Хотя, он-то, конечно, хотел как лучше, только кому с того легче. Притащился он, стало быть, в один из дней на разгрузку, уж не знаю зачем, его от такой грубой работы давно уж освободили. И тут, надо ж было так приключиться, поддон груженый плохо занайтовали. Трос возьми и сорвись, поддон вниз и полетел. А на нем ящики с крепежом всяким — гвозди, саморезы, еще дребедень всякая. В общем, одно другого тяжелее. Один ящик о борт машины задел, да и отскочил в сторону. Прямо на Любавина. Тот уклониться уже никак не успевал, только руку и вскинул, чтоб лицо защитить. Ящик об эту руку стукнулся, раскрошился да наземь и осыпался вместе с шурупчиками. А Любавин только руку потер да и ушел к себе в каптерку, словно ничего и не случилось. — Печально вздохнув, участковый уставился отчего-то прямо на Лунина и назидательно произнес: — А человек, он ведь не из железа сделан. Ранимое он существо, даже если с виду такой бугай. В общем, поутру у Любавина рука-то вся и распухла, только он не то по дурости своей, не то еще по какой причине в больничку не пошел, а лишь от ушибов мазью натер да бинтом замотал. Так и ходил несколько дней, покуда терпение у него совсем не кончилось. Ну а как в санчасть он наконец притащился, тут уж сразу ясно стало — одними ушибами он никак не отделался. Пальцы-то на руке попереломанные, да еще порвал он себе что-то, мышцы или сухожилия, не скажу точно. В общем, кости ему кой-как на месте вправили, а вот с сухожилиями незадача вышла. По уму, так надо было его в район везти, в нормальную больницу, может, там чего и смогли сделать. Но где такое видано, чтобы зэка из-за такой ерунды, как пальцы на руке, из зоны выдергивали? Может, был бы Кноль на месте, он распорядился, а тут как раз он в отпуск уехал, ну а без него никто и не стал суетиться. Так что спустя месяц, когда рука у Любавина зажила окончательно, выяснилось, что работать, как прежде, он не может. Пальцы не то гибкость какую потеряли, не то чуткость, а только больше ничего путного из-под них не выходило больше. Так, поделки простенькие мог мастерить, но таких умельцев и без него десятка два наберется. Что тут началось! Директор промки и в больничку бегал, на врача орал, который Любавину пальцы на место ставил, а уж самого Любавина он так чихвостил, что говорят, аж снег с крыши заготовительного цеха сошел. А там крыша плоская, абы с чего с нее снег сходить не станет. В общем, сгоряча припугнул он его тем, что никакого досрочного освобождения Любавину не видать, будет до самого звонка лес валить. Вот с этих самых слов у нас про Маму Любу сказ и начинается.

— А вот полчаса до этого ты нам про кого рассказывал? — удивился Зубарев.

— Про Сережку, — хитро прищурился Колычев, — про Сережку Любавина. Ты ж пойми, милый мой, тот Сережка, какой бы ни был умом плохонькой, да только он и Мама Люба — это два разных человека будут. Я ж вам говорил уже, у него, еще в то время, как он вольным был, подруга имелась. Так вот любил он ту девицу до беспамятства. Считай, все время только о ней и думал. Портрет ее огроменный во всю стену масляными красками намалевал, у себя в каптерке повесил. Я сам-то портрет не видел, фотографию только. Красивая, скажу вам, девица. Такую, да, можно долго помнить. Только вот она, похоже, самого Любавина быстро забыла. Ни разу здесь за все время не появлялась, да и писать она ему тоже не писала. Одно только письмо у него было, еще из изолятора с собой привез. Вот он его каждый божий день перечитывал. И сам себе читал, а если кто к нему за поделкой какой придет, так он еще и ему вслух зачитает. Про то, как милая его ждет не дождется, когда же Сереженька ненаглядный к ней вернется. Вот от этой любви он чуть было без головы и не остался. Тут, чтоб вам понятнее было, объясню малость. В жилой зоне это только кажется, что народу тьма и суета полная. На самом деле все, считай, на виду. Там же нет ничего. Шконки, шленки да баулы со сменными труселями. Укромных мест не шибко много, и администрация про все из них прекрасно знает. А вот промзона — это другой коленкор. Цеха, оборудование всякое, каптерки. Лесовозы из тайги прут, кругляк везут, тут же машины с готовой продукцией отгружаются. Вот где суета! Там, даже если штат вдвое больше нынешнего сделать, никак все не проконтролируешь. Вот этим людишки и пользуются. Не только зэки, им-то сам бог велел думать, как режим обойти можно, но ведь и вольнонаемным порой легких денег срубить охота, да и аттестованным, погонникам, значит, среди них тоже всякие умники попадаются. Кто водкой приторговывает, кто телефоны проносит, ну а есть такие, что и наркотой барыжат. Само собой, их вылавливают по мере сил, но некоторые ухитряются долго продержаться. Вот Сережа Любавин один такой канал и сдал с потрохами. Мало того что двух сотрудников прихватили, так еще из блатных кое-кто на новый срок раскрутился. Оно ведь как вышло, после того как Нефедов, директор промзоны, пригрозил Любавину, что тот до конца срока вкалывать будет, Сережа совсем умом тронулся. Кто видел, говорят, чудная картина была — ходит по промзоне огроменный мужик, немытый, нечесаный и ревет белугой. А тут как на зону новый опер пришел, молоденький еще совсем. Вы его видели уже — Женька Ревенко.

— Так он вроде как безопасник, — перебил участкового Кольт.

— Теперича безопасник, а тогда в операх ходил, — с усмешкой отозвался Колычев. — Ты сюда слушай да помалкивай, быстрее все и узнаешь. Ревенко, как здесь появился, землю носом рыть сразу и начал, уж больно ему себя проявить охота было. Он смекнул, что Любавин на что угодно пойдет, лишь бы опять шанс на досрочное освобождение получить. Понятно, что оно и так бы от него никуда не делось, да уж слишком его Нефедов застращал сильно, поверил мужик, что все семнадцать ему отсиживать и придется. Тут, конечно, сразу вопрос появляется: чего такого интересного дурак, который весь день деревяшки режет, рассказать может. Оказалось, может, причем такой интерес нарисовался, что никто и представить себе не мог. Я ж вам сказал уже, через промку на зону много чего занести можно, наркоту в том числе. В основном, конечно, коноплю тащат. Гашиш или травку. Гашиш, само собой, удобнее, он покомпактнее будет, да и по деньгам выгодней получается. Только ведь для настоящего нарика гашиш — это так, баловство, то же самое, что если алкашу вместо стакана водки двести грамм пива хлебнуть. Вроде и глотнул чего-то, а жажда-то никуда не делась. Таким по-любому героин нужен, ну или метадон, с него приход, считай, такой же и будет. Ну вот пара умников схему и наладили, как наркоту в промзону доставлять. Один из водителей был в деле, старший досмотровой группы и офицер-безопасник. Переварили они трубу выхлопную на КАМАЗе, глушитель расширили, как раз там место для капсулы появилось, как вставишь ее в тайник, так незнающему человеку увидеть никак невозможно, да и собака ничего не чует, там одним только выхлопом дизельным воняет. К тому же у нас тут не таможня все же, собаки больше на человека натасканы, чтоб учуять его, если где прячется, ну задержать, коли такая нужда будет. На моей памяти, правда, ни разу не было. Так вот, машину ставят под погрузку. Песня эта долгая, порой грузят сразу несколько машин разом. За это время старший группы, тот, который досмотр вести должен, капсулу забирает и отдает ее безопаснику. Тот, само собой, сам наркотой непосредственно не торгует. У него есть человек из зэков, который у него на большом крючке сидит и даже при самом плохом раскладе рта не откроет, потому как лишний срок на себя вешать не хочет. Этот человек в зоне в приличном авторитете, потому сам барыжить тоже не может, не по понятиям. Но это уже не проблема, барыжка в зоне всегда найдется, а уж через кого он товар получает, никто никогда не спросит.

— Не слишком много народу замешано? — недоверчиво покачал головой Лунин.

— Нормально, — отмахнулся Колычев, — два года держалась и еще бы, думаю, работала. Они ж, умники, соображали, что все беды, когда зэки от передоза дохнуть начинают, тогда сразу из области столько проверяющих накатывает, что никому нормальной жизни не остается. А дохнут когда? Когда товар непонятный, либо химия какая дурная в него примешана, либо еще чего. В общем, трудно свою дозу поймать. Мало вколешь — прихода не будет, считай деньги на ветер ушли, а коли много принял, так тут главное — тазик с кипятком вовремя поднести.

— Какой тазик? — изумленно уставился на участкового Макаров.

— Ох, молодежь, — укоризненно покачал головой участковый, — чему вас там в школе милиции учат? Ежели от метадона передоз вышел, сердце у человека запросто остановиться может. Чем ему ты поможешь? Можно, конечно, укольчик адреналина в сердце вколоть, как в кино показывают, так ведь надо сперва этот самый адреналин при себе иметь. Да и вколоть, куда надо, та еще задачка. Что тогда остается? Надо организму дать встряску, да помощнее. А что на зоне под рукой есть? Только розетка, где двести двадцать, да тазик с кипятком. Розетку коротить боязно. Не то чтобы человека жалко было, он все равно уже не жилец почти, а можно свет по всей жилой зоне вырубить. А это ни к чему, это ж сразу причину искать начнут, суета это лишняя. Вот в тазик с кипятком ножки и опускают. Тут главное — два момента соблюсти: чтоб кипяток крутой был и чтоб ноги не передержали, а то заживо сварится.

— И что, — с явным недоверием в голосе полюбопытствовал Кольт, — помогает тазик?

— Кому как, — флегматично отозвался Колычев. — У меня у жены брат как раз в медсанчасти работает.

Говорит, что к ним раз в полгода кого-нибудь непременно притащат с ногами ошпаренными. В объяснительных все одно и то же пишут, мол, простыл, решил ноги попарить, да увлекся малость.

— Романтика, — фыркнул Зубарев. — Ладно, Григорич, ты от темы далеко не уходи. Чего там дальше с Любавиным приключилось?

— А то и приключилось, что вся эта схема чудесная прямо у него на глазах все два года и прокручивалась. Это ж в городах у вас закладки всякие в тайных местах делают да деньги на счета хитрые перечисляют. А в зоне не так. Там желательно, чтобы одно к другому из рук в руки переходило. Так оно надежнее получается. Вот оно все и переходило, в соседней с любавинской каптерке. Сперва там безопасник встречался со своим человечком, затем к этому человечку барыжка приходил. И все бы ничего, Любавин никогда своим куцым умишком никаких выводов бы и не сделал, да только как-то раз что-то эти парни начудили. Перебрали самогона, да потом кто-то по пьяни окурок в опилки и бросил. Пока они пьяненькие дрыхли, это все дело потихоньку и задымилось, повезло дуракам, что не угорели все разом. В общем, кто там был повскакивали, давай пожар тушить, а тут, понятное дело, на дымок и контролеры прибежали. Человек-то, который с наркотой завязан был, смекнул, что сейчас всяко разбирательство начнется, каптерку всю вверх дном перевернут, он сверток схватил и бегом к Любавину. В руки ему сунул и велел носа не совать и ждать, когда за ним барыжка придет. Сам он, оказывается, в тот день на свиданку идти собирался. Жена к нему приезжала, так что у него впереди три дня мужского счастья было. А дело-то три дня ждать не может. Если б не пожар, он сам бы все спокойно отдать успел, а тут не до этого, еле от ДПНК отбрехался, чтобы вместо свиданки в ШИЗО[5] не отправили.

— Я так понимаю, что в сверток Любавин все же взглянул, — хмыкнул Зубарев.

— Ну а как же, — кивнул Петр Григорьевич, — оно ведь завсегда так, глупость и любопытство рука об руку ходят, друг дружке на ноги наступают. Оттого все время и спотыкаются. Заглянул Любавин туда, куда нос совать ему негоже было, да и смог два плюс два сложить. До этого он, небось, как и все, полагал, что барыжка к авторитету ходил, товар приносил, чтобы тот раскумариться мог, а теперь оказалось, что все ровно наоборот выходит. Что уж там он раньше про регулярные появления безопасника думал, врать не буду, только как-то ухитрился в конце концов понять, что все оно одно к одному связано. Вот это все он Ревенко и выложил как на духу. Тот бегом к руководству. Чуть ли не войсковую операцию они там потом провели. Всей оперчастью в засаде сидели. В итоге на видео засняли, и как прапор контейнер с машины достает, и как безопасник его в каптерку к блатняку тащит. А как в эту каптерку барыжка пожаловал, так их обоих с грузом и прихватили. В общем, все по уму сделали, кроме одного. Оно ведь всякому понятно, что Любавина в деле упоминать никак нельзя было, его в принципе и не поминали, да только Ревенко, по доброте душевной, зашел к нему как-то раз в гости в каптерку, да и поблагодарил за труды праведные, обещал, что с УДО вопрос можно считать уже решенным. И вот надо же, незадача какая приключилась, не то он дверь неплотно в каптерку прикрыл, не то говорил слишком громко, а только вскоре про эти его слова вся зона знала. Так что шансов до утра дожить у Любавина уже, считай, и не было. Вот только ночью в промке мало кто остается, а лезть к такому бугаю один на один или даже вдвоем никто не решился. Так что все только на следующий день и произошло. Вышел Сережка из каптерки своей, зевнул, потянулся малость, тут его и шибанули погрузчиком. Другой бы от такого удара сразу помер, а этот только сознание потерял минуты на три, не больше. Но и этого вполне хватило. Как пришел он в себя — ручки-ножки связаны, так что не дернешься, и волоком его, бедолагу, по полу куда-то тащат.

Колычев печально вздохнул, виновато закатил глаза под потолок и, словно оправдываясь, произнес:

— Вообще, если так по уму брать, должны были его просто-напросто ножиком ткнуть пару раз под ребра да и оставить помирать.

— Ты ж говорил нельзя ножом? — вспомнил Зубарев.

— Так это в драке нельзя, если по дурости сцепились, — отмахнулся участковый, — а если сходка решение вынесла, то не то что можно, нужно! Вот я и говорю, должны были его прирезать по-быстрому да и разбежаться, а вместо этого уж не знаю с чего, говорят, многие с перепоя были, дурь у них в башке взыграла, решили порезвиться. В цеху том тиски стояли. Промышленные, здоровенные такие. Вот в эти тиски Любавину голову запихали да рукоятку и стали помаленьку закручивать. У него уже из-под струбцин кровь ливанула, как один, особо дурной, предложил остальным, а давайте-ка с этой животины штаны стянем, да и оприходуем по полной программе. Ну те и согласились. Так-то обычно в зоне никого не насильничают, но тут, раз уж все равно помирать кабанчику, так пусть он других напоследок порадует. На счастье Любавина, успел кто-то операм цинкануть, что блатные пошли Сережку кончать. Когда контролеры в цех прибежали, картину они такую увидели: стоит огроменный мужик на коленях, сам без штанов, а голова у него в тисках зажата, и рожа вся красная от кровищи. И орет дурниной. Причем одно только слово и кричит постоянно: «Мама! Мама!» Зэки, ясно дело, врассыпную. Самую малость им времени не хватило. Один только напоследок рукоятку тисков крутануть еще разок успел, черепушка у Любавина и затрещала. Когда его, бедолагу в санчасть притащили, он в полной отключке был. Отправили в район, на «скорой». Там ему рентген сделали, оказалось, что череп треснул, но внутрь кости не сместились, так что мозг целый остался. Вот только работать он отчего-то в чистую отказывался. Я так думаю, испугался Любавин до смерти, вот, считай, почти и умер. Две недели он так в коме провалялся. А в один день раз — и глаза открыл. Доктора со всей больницы набежали, конечно, не часто у них такие пациенты встречаются. Один из них у него и спрашивает: милок, ты хоть помнишь что-то? А Любавин глазищами хлопает перепуганно и бормочет: «Мама! Мама!» Видать, что последнее у него на уме было, перед тем как сознание потерять, то к нему только и вернулось. И так свою эту маму он минут пять всем талдычил, а потом, видать, успокоился малость, понял, что ничего страшного с ним не происходит, и начал фамилию свою вспоминать. Только что-то у него от волнения в голове перемкнуло, только по слогам кой-как выговорить мог, и то не всю. Лю… Лю… Лю-ба…

Колычев откинулся на спинку стула и обвел присутствующих взглядом театральной примы, уставшей после долгого выступления и теперь ожидающей заслуженных аплодисментов от благодарных зрителей.

— Вот с тех пор его Мама Люба все и кличут, — через некоторое время, поняв, что аплодисментов так и не будет, добавил участковый. — После больнички в зону его возвращать не стали, сразу на бесконвойные работы перевели. Так он и жил при котельной, пока у него срок не подошел к досрочному освобождению. А потом Кноль его здесь, в поселке оставил. Он при местном сельсовете разнорабочим числится. Скажу вам, какая работа за ним есть, все в лучшем виде делает. Последнее время, правда, шустрить малость начал. Всё переделает, да и в тайгу ходу. Я его спрашиваю — ты чего там, Мама, в тайге делаешь? А он мне, представляешь, сухостой в рожу тычет. Ветки он, видите ли, в тайге собирает. Не абы какие, а чудные какие-нибудь, так чтоб на зверюшку какую похожи али на дракона.

— Да уж, — выразил общее мнение Вадим, задумчиво потирая ладонью шершавый подбородок, а затем повторил более уверенно: — Да уж!

— Веселенький у вас лагерь, — с нервным смехом прокомментировал Макаров.

— Уж не пионерский, — согласился Колычев, — так ведь те, кто сюда едет, они себе сами путевки оформляют, судья-то он только последнюю подпись ставит.

— Любавин тоже сам себе оформлял?

Должно быть, заданный Луниным вопрос прозвучал слишком резко, потому что участковый вдруг вздрогнул и, вместо того чтобы ответить, растерянно смотрел на вставшего из-за стола следователя.

— Так вы нам все натурально описали, Петр Григорьевич, — Лунин нервно постукивал костяшками пальцев по поверхности стола, — словно сами все время рядышком в кустах сидели. Я даже не буду спрашивать, откуда вы все это могли узнать. У меня только один вопрос: что ж тогда вся эта информация до сих пор к нам или хотя бы в прокуратуру не ушла?

— Ой, нашли крайнего, — раздраженно фыркнул Колычев, — участкового! Можно подумать, это я следствие по его делу вел. А что информация никуда не ходила, тут вы, дорогой Илья Олегович, сильно ошибаетесь. Только кому она, та информация, спустя десять лет понадобиться могла? Да и знаете, это здесь вы, за столом сидя, все это информацией называете, а когда вы в своих кабинетах посиживаете, за другими столами, для вас это не шибко информация. Так, непроверенные слухи. Что вы краснеете? Оно ж все так и есть. Ну, пришли сюда этапом пару человек с Монино, ну стали они языками трепать, что Любавина вроде как в свое время ни за что закрыли. Что с того? Это я вам так все рассказал красиво, потому как верю, что так оно все и было, подробности, это уж из головы сам приплел, для связки слов, так сказать. А оперчасть наша всю эту болтовню запротоколировала да по инстанциям переслала, если вам так интересно, можете сами у них уточнить. Поди, вам, в область и пересылали. А спустя полгода ответ пришел, что изложенная информация не нашла подтверждения. Не нашла, понимаешь! А что она спустя десять лет найти могла, какое подтверждение? Кто-то из тех, кто уж давно вырос, вдруг возьмет да покается, это я, мол, с дружками цыганенка жизни лишил. Вы сами-то в такое верите? А сейчас и подавно, чего воздух трясти. Сколько лет минуло, уже и срок давности вышел. Ну а Любавин, ему уж не вернуть ничего обратно, звезда у него, значит, такая. Плохая звезда у него.

— У тебя, Григорич, кругом то звезды плохие, то луна виновата, — буркнул Зубарев, — ты нам еще посоветуй на всех гороскопы составить и по ним преступника определять. Ладно, какие у нас на завтра планы, выходной?

— Это по какому случаю? — удивленно взглянул на приятеля Лунин.

— Так ведь четвертое, какой ни есть, а все ж праздник, — Зубарев ответил жизнерадостной улыбкой, — господа офицеры пьют и закусывают. Или ты не с нами?

— С вами я, с вами, — Илья вздохнул, — только с утреца поработаете немного, вместе с Петром Григорьевичем по домам походите, а ближе к вечеру можно будет и закусить немного. Сегодня-то, я так понимаю, ты без закуски пил.

— Чего я там пил-то, — отмахнулся Вадим, — от силы пол-литра вышло, и того, я думаю, не было. Ладно, походим мы по твоим домам, может, и правда кто-то что-то видел. И у меня еще Нефедов остался неопрошенным.

— Директор промзоны? — уточнил Илья.

— Именно, — подтвердил Зубарев, — он сегодня весь в работе был, так что мы с ним на завтра на десять утра договорились. Если хочешь, можем вместе съездить.

— Съездим, — согласился Илья, — а сейчас давайте-ка все по домам, а то мне еще с бумагами посидеть надо.

Но спокойно поработать с документами Лунину не удалось. Едва он, устроившись за письменным столом, придвинул к себе пухлую папку с материалами по делу Слепцовой, как завибрировал отложенный на угол стола мобильный телефон. Увидев высветившуюся на экране фамилию, Илья не смог сдержать печального вздоха.

— Илюша! — возможно, разделяющие их несколько сотен километров несколько смягчили отношение начальника следственного управления к Лунину, во всяком случае, голос его звучал вполне доброжелательно. — Как ты там, скажи мне, поживаешь?

— Добрый вечер, Дмитрий Романович, — растерянно пробормотал Илья, — живем потихоньку.

— То, что ты жив пока, это я слышу, — в одно мгновение голос Хованского переменился, от только что звучавшего в нем благодушия не осталось и следа, — по делу у тебя есть какое-то продвижение или нет? Я ведь тебе, какую могу, помощь оказываю, так и ты в ответ меня чем-нибудь порадуй. Может, хоть подозреваемые какие-то появились?

— Пока никого конкретно, — не решился обманывать руководство Лунин, — но мы работаем над этим, устанавливаем круг общения потерпевших.

— Круг они устанавливают, — фыркнул генерал, — вы там что, в этом кругу хороводы водить собрались? А, Лунин? Или гопака отплясывать? Вот эта девица последняя…

— Кноль, — торопливо подсказал Илья.

— Я сам знаю, что Кноль, — огрызнулся Хованский. — Ты родственников ее тряханул как следует? Место жительства тряханул?

Судя по всему, Дмитрий Романович появление в небольшом поселке следователя по особо важным делам да еще и из областного управления приравнивал к средних масштабов землетрясению, эпицентр которого должен был прийтись именно на дом Кнолей.

— Так ведь, — Лунин замялся, заранее понимая, что его возражения собеседнику не понравятся, — оснований пока не было.

— Человек же пропал, Лунин! — В трубке послышалось патетическое придыхание. — Какое тебе еще основание нужно? Пропал человек — это само по себе основание. Железобетонное!

— Дмитрий Романович, но у них алиби, — торопливо забубнил Лунин. — И у отца, и у брата. Отец на работе был, его там все видели, а брат в спортзале. Я его еще не отрабатывал, но уверен, что подтвердится. И потом, эта девушка, она ведь не дома пропала. Она вышла от одного репетитора и должна была сразу пойти к другому. Только не дошла.

— Не дошла же! — подхватил Хованский. — Что, если она домой завернула, а там ее в ванной утопили? А потом, раз, и в яму за гаражом?

— Не может этого быть, — вздохнул Лунин, чувствуя, что отведенный ему лимит возражений на сегодня уже исчерпан, — собака взяла след и привела поисковую группу на берег реки. Так что не ходила она домой.

— Это тебе так собака сказала? — ехидно полюбопытствовал Хованский. — Ты и в протокол ее слова записал? Интересно послушать, как этот протокол в суде зачитывать будут.

— Еще же среда только, — защищаясь, пробормотал Илья.

— Ну да, у тебя еще есть время там накосячить, — неожиданно быстро согласился генерал-майор, — ты уж постарайся, не разочаруй меня. Окончательно.

— Чего стараться-то, — буркнул Лунин, убирая замолкнувший телефон в карман, — косячить, что ли?

Привычно вздохнув, Илья вновь придвинул к себе уже раскрытую папку и тут же недовольно нахмурился. Телефон вновь, на этот раз в кармане брюк, настойчиво вибрировал. Номер оказался незнакомым, поэтому Лунин, заранее предполагая звонок с очередным предложением необыкновенно выгодного кредита или шансом застраховать свое здоровье, оглушительно рявкнул в поднесенную ко рту трубку:

— Слушаю!

— Вы кричите, а не слушаете, — возразил смартфон голосом, показавшимся Илье знакомым, — вам бы успокоительного таблеточку перед сном принять. Не знаю, конечно, есть ли в том населенном пункте, где мы сегодня были, круглосуточная аптека, но если таковая имеется, то очень рекомендую вам ее посетить.

— Андрей Леонидович? — наконец идентифицировал голос Лунин.

— Он самый, — добродушно подтвердил медэксперт, — я ведь обещал связаться с вами при первой возможности. Вот, держу слово.

— Это радует, — пробормотал Лунин, пытаясь по тону собеседника угадать, обрадует ли его Коротков еще чем-нибудь, кроме своей обязательности. — Что скажете?

— Что вам сказать, — хмыкнул медэксперт, — скажу, что в вашем возрасте себя запускать не стоит. Мужчина средних лет — это уже звучит как диагноз, а уж тем более с вашим весом. У вас тонометр при себе имеется?

— Тонометр? — непонимающе переспросил Лунин.

— Значит, нет, — сделал нехитрый вывод Коротков, — тогда, как пойдете в аптеку за успокоительным, так и тонометр себе приобретите. Главное — убедитесь, что батарейки в комплекте идут. А то порой купит человек прибор, домой приносит, а он не работает. Приходится обратно бежать, скандал учинять. А там делов-то всего — батарейки вставить…

— Андрей Леонидович, — вздохнул Илья, — по трупу у вас есть что-нибудь?

— По трупу, — нисколько не смутился Коротков, — конечно же, есть. Зачем же я, по-вашему, звоню?

Лунин терпеливо промолчал, надеясь, что медэксперт сам перейдет к интересующей его теме.

— С трупом все интересно, — не разочаровал его Андрей Леонидович, — я думаю, вопросов у вас теперь появится еще больше.

— Почему? Что-то не ясно с причиной смерти?

— Ну почему же не ясно? Ожоговый шок. В заключении я напишу подробнее, но если коротко, то одномоментно воздействию открытого огня подверглось около шестидесяти процентов кожного покрова, а также дыхательные пути. Легкие у нее, скажу я вам, почти полностью…

— То есть в момент взрыва газа Колесникова была жива? — Илья нетерпеливо перебил медэксперта.

— Несомненно, — подтвердил Коротков, — но тут есть один нюанс.

— Нюанс, — пробормотал Лунин, — и какой же?

— У Колесниковой имеется линейная травма затылочной части черепа.

— Прижизненная? — поспешил со следующим вопросом Илья.

— Естественно. — В голосе медэксперта послышалась легкая ирония. — Вы же не предполагаете, что обгорелое тело кто-то из пожарных со всей силы ударил затылком о стену?

— А что, Колесникову ударили затылком о стену?

— Вот об этом я и хотел с вами поговорить, — вздохнул Коротков. — Ударили или нет, этого я вам сказать не могу. Травма возникла вследствие ударного воздействия предмета с большой площадью соприкосновения. Стена — это, конечно, идеальный вариант. Но как именно это соприкосновение произошло, определить, увы, невозможно. Вполне может иметь место случай, что Колесникову отбросило взрывной волной, и она ударилась затылком о стену. Могло быть и так, что травма была получена несколько ранее, но это «несколько» было весьма незначительно, минут пятнадцать-двадцать, а потому ее последствия не успели себя проявить полным образом.

— И какой вариант больше похож на правду? — Илья отчего-то был уверен, что Коротков свой выбор уже сделал.

— Угадывание — это не совсем мой профиль, — рассмеялся медэксперт, — но здесь оно и не требуется.

Я ведь мог позвонить вам еще пару часов назад, но ждал результатов анализа крови. Так вот, в крови Колесниковой обнаружена такая концентрация пропан-бутановой смеси, что можно утверждать с полной определенностью: к моменту взрыва газа она так надышалась, что на ногах стоять уже не могла совершенно.

— Это точно?

— Случаев, когда потерявшие сознание люди продолжали находиться в вертикальном состоянии, насколько я знаю, в мировой врачебной практике зафиксировано не было, вернее, были, но счет всегда шел на секунды.

— Получается, некто ударил Колесникову головой о стену, она потеряла сознание, — Лунин тут же выстроил картину произошедшего, — затем этот некто открыл все газовые конфорки, оставил на столе зажженную свечу и, закрыв дверь на кухню, вышел из дома. Осталось немного подождать…

— А возможно, Колесникова сама пустила газ, после чего, теряя сознание, упала, ударившись затылком о стену, — весело возразил Коротков, — хотя ваша версия, несомненно, выглядит более кинематографично.

— Она что, сама тоже могла так удариться? — расстроился Лунин.

— Теоретически да, — подтвердил Андрей Леонидович. — Все зависит от того, было ли уже потеряно сознание в момент падения, или же Колесникова потеряла ориентацию и, падая, еще пыталась защитить голову, прижимая подбородок к груди. Во втором случае локализация травмы, думаю, как раз совпала бы с тем, что мы имеем.

— Ясно.

Илья печально констатировал понимание того обстоятельства, что в деле все стало еще запутаннее. Получив от медэксперта обещание прислать заключение, как только оно будет готово, на электронную почту, он распрощался с Коротковым и уныло уставился на лежащие перед ним на столе папки с документами. Желание заниматься чем-либо куда-то улетучилось, а потому, немного поразмыслив, Лунин решил, что крепкий и желательно продолжительный сон будет самым подходящим для него занятием. Придя к такому выводу, он удовлетворенно сложил папки в коробку и отправился в спальню.

Одной в пустой квартире было страшно. Но страшило ее не одиночество само по себе, а то, чем это одиночество неизбежно должно было закончиться. Поджав под себя ноги, она сидела на диване, уставившись в черный экран выключенного телевизора. Вернее будет сказать, не включенного. Смотреть телевизор без звука — это как-то неправильно. Она уже пробовала, и ей не понравилось совершенно. Хотя, надо признать, большей частью там говорили всякие глупости, но если включить музыкальный канал или какие-нибудь телепутешествия, то можно и послушать. Можно было. Раньше. Теперь уже нет. Теперь она боялась. Боялась, что болтовня работающего телевизора лишит ее возможности услышать самое главное. Услышать то, что делит ее день на две неравные части.

Господи, когда же это кончится? Кончится ли это когда-нибудь? Она с силой прикусила нижнюю губу, пытаясь болью прогнать обступившие ее сомнения. Кажется, на этот раз помогло. Боль, она ведь всегда оказывается сильнее всего остального. Главное, что она все еще помнит, когда эта боль к ней начала приходить регулярно. Сколько уже прошло, сто девяносто три? Верно, сто девяносто три дня. А это значит… Облизав окровавленную губу, она попыталась улыбнуться. Это значит…

Она вздрогнула, услышав тот самый звук, который так боялась пропустить. Теперь бояться ей было уже нечего. Теперь ее охватил ужас.

С утра Зубарев выглядел рассеянным более обыкновенного. Он потягивал приготовленный Ильей кофе, всем своим видом выражая немедленную готовность вновь принять горизонтальное положение.

— Тяжко? — полюбопытствовал, отодвигая пустую тарелку, Лунин.

— Стопудово какой-то коньяк левый оказался, — мрачно отозвался Вадим, — а может, все три.

Предположение Ильи о том, что слово «левый» в предложении стоит заменить на «лишний», оперативник решительно отверг, заявив:

— Если бухло годное, в себя можно и литрушечку втянуть. А тут что было? Две ноль пятых, одна ноль седьмая, да еще и на четверых. Я тебе точно говорю, кто-то им левак притаранил, небось, он как раз третьим нам и попался. Первые две я еще на вкус мог оценить, а дальше как-то слилось все.

— Я так понимаю, всех сотрудников придется по новой допрашивать, — заключил Лунин, чем вызвал у Вадима приступ бурного негодования.

— С какой это стати? — возмутился оперативник. — Лунин, ты вспомни, я вчера, между прочим, на своих двоих вернулся.

— Прямо из колонии, — иронично согласился Илья.

— Не, от колонии меня довезли, не помню кто, правда, — признался Зубарев, — но в дом-то я, как огурчик, заскочил. Ты бы и не догадался ни о чем, если б я сам не рассказал. И потом, я ж пока с ними со всеми общался, диктофон включал, так что у меня все записано.

— Все тосты? — усмехнулся Лунин.

— И тосты тоже. — Так и не допив кофе, Вадим встал из-за стола. — Ты так и будешь нудить или поедем к Нефедову?

— Поедем, — кивнул Илья, — нудить я и по дороге могу.

В кабинете Нефедова они пробыли около часа. За это время Зубарев успел выпить еще три кружки чая и дважды отлучиться из кабинета, каждый раз заговорщическим шепотом предупреждая:

— Я на минуточку.

Отказавшийся от чая Лунин удобно расположился в массивном обтянутом черной кожей кресле напротив сидящего по другую сторону стола в точно таком же кресле Нефедова. Внимательно слушая все, что рассказывал заместитель Кноля по производству, Илья задумчиво постукивал пальцами по лежащей у него на коленях папке. При всей словоохотливости хозяина кабинета в протокол записывать фактически было нечего.

— У Кноля, конфликты? — искренне изумился заданному вопросу Нефедов, закатывая глаза под потолок и смешно вытягивая вперед губы. — Да кто же с Кнолем здесь конфликтовать будет? Вы поймите, дело не в том, что он в Нерыби хозяин. Хотя, в этом, конечно, тоже. Но просто с хозяином не конфликтуют, потому что это себе дороже, а Кноля здесь любят.

— Вот прям-таки любят? — фыркнул допивающий первую чашку Зубарев, сидящий чуть в стороне от остальных на небольшом в тон креслам диванчике.

— Может быть, любовь — термин слишком возвышенный и в данном случае не очень подходит, — смутился Нефедов, — скажем так, в нем все заинтересованы. Людям с ним хорошо. — Он энергично потер кончик носа и добавил уверенным тоном: — Хорошо и спокойно. Потому как люди знают, что сегодня все хорошо, и знают, что завтра все будет точно так же, поэтому им спокойно. Здесь до его прихода что было?

— Что? — поддержал разговор Лунин.

— Обычная зона, которая валит лес на сто километров в округе и продает кругляк за копейки, а при ней обычный поселок, в котором из развлечений только водка да охота. Удивительно, что здесь еще столько народу оставалось, по мне, так уже половина должна была разбежаться да в город съехать.

— Ждали, — Вадим с грохотом поставил пустую кружку на стол и с наслаждением потянулся, раскинув в стороны руки, — пришествия.

— Вот вы смеетесь, — заметил, поправляя очки, Нефедов, — а ведь Кноль и вправду что-то навроде спасителя. Когда он начал здесь работать, поселок выглядел совсем иначе. Разруха была полная. Дома, конечно, не разваливались, в свое время их еще пленные немцы ставили, так что сделано все на совесть.

— Какой-нибудь дед Кноля тут, интересно, не вкалывал? — ехидно полюбопытствовал Зубарев.

Нефедов укоризненно вздохнул.

— Насколько я знаю, у него один дед погиб под Курском, про второго ничего сказать не могу.

— А нечего соваться было, — буркнул Вадим, — кто, как говорится, к нам с мечом, тому мы по куполу… Чайку у вас еще не найдется?

— Если я не ошибаюсь, Кноль, я имею в виду деда, — уточнил Нефедов, включая моментально зашумевший чайник, — воевал под командованием Рокоссовского. Как-то раз я был в гостях у Аркадия Викторовича, он мне показывал семейные фотографии.

— А-а-а, — только и протянул в ответ Зубарев.

— Я так понимаю, вы с Аркадием Викторовичем достаточно дружны, — заметил Илья.

— Как сказать, — Нефедов на мгновение задумался, — я не уверен, что можно дружить с человеком, который стоит на ступень, а может, и не на одну выше тебя.

— Вы имеете в виду то, что он ваш руководитель?

— И это тоже. Но дело не только в должности. Аркадий Викторович очень своеобразный человек. Я не знаю, как и почему он оказался именно здесь, в Нерыби, но вижу, что у него есть какое-то представление о том, как все должно быть устроено. И в самом поселке, и в колонии, и на производстве. В соответствии с этими представлениями он подбирает людей каждого на свое место. Наша задача — соответствовать. Я бы сказал, соответствовать не столько занимаемой должности, сколько представлениям о ней Кноля.

— А что, между первым и вторым есть большая разница? — заинтересовался Лунин.

— Несомненно, — кивнул Нефедов, — представления, вернее будет сказать, ожидания Аркадия Викторовича значительно выше, чем требования должностной инструкции.

— И что же, — продолжал допытываться Илья, — все этим требованиям соответствуют?

— Конечно нет, — усмехнулся Нефедов, — Кноль понимает, что здесь у него весьма ограниченный кадровый выбор. Для него главное, чтобы человек прилагал все усилия к тому, чтобы соответствовать, выкладывался на все сто. Если он это видит, то на какие-то недостатки может закрыть глаза.

— А выкладываются… — начал было задавать следующий вопрос Лунин, но Нефедов перебил его:

— Выкладываются все. Других вариантов не существует. — Хозяин кабинета усмехнулся. — Хотя, нет правил без исключений. Взять, к примеру, зама по тылу — Борискина. Тот еще тунеядец. Готов целыми днями сидеть в кабинете да в Интернете шариться. Его Аркадий Викторович порой оттуда чуть ли не пинками гонит. Помню, прошлой осенью, когда расконвойщики картошку выкопали, а хранилище не готово оказалось, так Кноль Борискина там на ночь запер.

— Запер? — удивился Илья.

— Точно, запер. Его и зэков с расконвойки человек пять. Там отсеки деревянные, чтобы отдельно хранить картошку, морковь, что там еще есть, не помню.

— Капусту, — тоном знатока изрек Зубарев.

— Капусту, — согласился Нефедов, — так вот, часть стенок подгнила. Борискин еще летом должен был их заменить, а оказалось, что ничего не сделал, хотя и отчитался. Аркадий Викторович как раз в августе в отпуск уехал, поэтому сам проверить не успел. Вернулся как раз к уборке, тут все и выплыло. Кноль закатил Борискину скандал грандиозный и запер. Сказал, что не выпустит, пока все не сделают, как положено. Ну ничего, за ночь управились.

— И что Борискин, не обиделся?

— А чего ему обижаться? — с усмешкой отозвался Нефедов. — Ни выговора не получил, ни даже премии не лишили. Ну посидел ночку в подвале, с зэками почифирил. Нормально. Я вам так скажу, Борискин на эту тему не сильно рефлексировал. Ему сейчас год до пенсии остался, тогда, получается, два года было. Мне кажется, он уже в то время больше думал о том, как отдыхать скоро будет. Хотя, помнится, когда я пришел только, у него еще амбиции поигрывали, он даже сам на этот кабинет нацеливался. Но это давно было, лет пять назад примерно.

— Кабинет? — переспросил Лунин. — Я так понимаю, вы о должности говорите. И что в ней особенного? Я не очень разбираюсь во всей здешней специфике. Если честно, мне кажется, что у вас и Борискина схожие должностные обязанности. Ведь он тоже за производство отвечает?

— Вы про свинарник? — Нефедов снисходительно улыбнулся и, закинув ногу на ногу, удобнее устроился в кресле. — Ну да, сельхозпроизводство у нас имеется, формально им руководит Борискин.

— А фактически? — решил уточнить Лунин. — Вы?

— Ну что вы, — всплеснул руками хозяин кабинета, — я разве что гуся от порося отличить могу, на этом все мои крестьянские познания заканчиваются. Впрочем, у Михаила Анатольевича они не намного больше.

— И как же тогда все это функционирует? — Илья понимал, что разговор уходит куда-то в сторону от тем, представляющих для него подлинный интерес, и все же природное любопытство заставляло его задавать один новый вопрос за другим.

— Функционирует? Замечательно функционирует, — сжав правую руку в кулак, Нефедов выставил вверх большой палец, всем своим видом демонстрируя свое одобрительное отношение к руководству сельскохозяйственной деятельностью в колонии, — и еще года три так функционировать будет.

— Почему именно три? — окончательно запутался Лунин.

— Может, и больше, — директор промзоны равнодушно пожал плечами, — если еще какого-нибудь толкового человека к нам закроют.

Заметив отразившееся на лице следователя удивление, собеседник Ильи коротко хихикнул, на мгновение обнажив ряд мелких, тронутых желтизной зубов.

— В колонии отбывает срок некто Пашков Евгений Анатольевич. Здесь все его Председателем кличут, потому как на воле он что-то навроде председателя колхоза был, где-то в Алтайском крае, я не скажу точно. На самом деле это вовсе не колхоз был, а фермерское хозяйство, но крупное, у него целая деревня вкалывала. Они и зерно выращивали, и скотину всякую разводили, всего не перечислишь. С размахом работали, ну и зарабатывали тоже, соответственно, с размахом. В итоге, его малость прижать решили. Попросили поделиться.

— Деньги вымогали? — решил конкретизировать Лунин.

— Долю в предприятии, — покачал головой Нефедов, — небольшую такую долю. Пятьдесят один процент, если быть точным.

— Это уже бандитизм какой-то, — возмутился Лунин.

— Теперь это называется конфликт хозяйствующих субъектов, — покачал головой Нефедов. — Но если один из этих самых субъектов принадлежит сыну вице-губернатора области, да еще удачно женившемуся на дочери прокурора все той же области, то исход конфликта предсказать несложно. У Пашкова две трети земли было не в собственности, а в аренде, из них половина принадлежала какому-то областному фонду какого-то управления каким-то имуществом. Договор в один день расторгли. Мало того что у него хозяйство фактически лишилось всех пастбищ, так еще и поля вместе с растущей пшеницей отобрали. Он, как про все это дело узнал, пометался немного из стороны в сторону, попробовал какие-то варианты найти, чтобы выкрутиться, да ничего не нашел. Тут у него в голове проводки и перемкнуло. Выяснил он каким-то макаром дату, когда новые хозяева поедут свои угодья объезжать, да и засел с карабином у дороги в лесочке. Это он мне сам рассказывал, так что я всю историю из первых рук знаю. Там как раз местечко такое было, на холме. Обзор с него хороший, поля видно, луга заливные. В общем, самое подходящее место, чтобы остановиться да окрестностями полюбоваться. Так оно все и получилось. Семейная эта парочка из джипа вылезла, не одни они, конечно, были, при них свита в полном комплекте, директор свеженазначенный, охрана. Стоят, любуются, планы на будущее, должно быть, обсуждают. Ну тут Пашков в лесочке оптический прицел на карабине подкрутил, да и разнес прокурорскому зятю голову с одного выстрела. А потом, еще до того, как все поняли, что творится, да наземь попадали, он еще раз выстрелил.

— В прокурорскую дочку? — предположил Лунин.

— В бутылку с водой, — лицо собеседника сделалось вдруг серьезным, — во всяком случае, так он рассказывал на суде. Да и мне тоже. День был жаркий. Дамочка выбралась из машины вместе с бутылкой минералки. Как раз откручивала крышку в тот момент, когда ее муженька подстрелили. Она на мгновение остолбенела, и в этот момент Пашков изобразил снайпера. Бутылка была стеклянная, знаете, есть такие бутылочки зелененькие, там вода с альпийских ледников?

— Кажется, видел, но не пробовал, — честно признался Илья.

— Ничего не потеряли. Так вот, бутылка вдребезги, дочке прокурорской осколком щеку оцарапало. Она визжит, остальные уже на землю повалились, ей руками машут, мол, ложись. — Нефедов выдержал паузу, давая возможность представить себе нарисованную им картину. — И тут из кустов, помахивая карабином, вылезает наш герой. Картина Репина «Не ждали». Охрана, правда, как поняла, что Пашков больше ни в кого палить не собирается, так сразу ожила. Карабин у него отобрали да отлупили дай боже. Он потом месяца три вроде в больничке провалялся. В итоге, на суде в то, что он якобы в женщину не захотел выстрелить и специально в бутылку целился, никто не поверил, так что осудили его за убийство и покушение на убийство. Дали двадцать лет. Вдова убиенного требовала пожизненного.

— Я не понял, а зачем он в бутылку стрелял? — неожиданно вклинился в разговор, казалось, дремлющий на диване Зубарев. — Он что, думал, дамочка мало напугалась?

— Человечность свою доказывал, — вздохнул Нефедов, — показать хотел, что мог и вторую мишень поразить, да проявил благородство, не стал женщину убивать. Вот только благородство ему боком вышло. Пристрелил бы обоих, думаю, ему бы и так двадцатку дали, а вот если бы он вовсе второй раз не стрелял, сразу из кустов вылез, тогда мог бы пятнашкой отделаться.

— Занимательная история, — признал Лунин, подумав о том, что в Нерыби ему уже не первый раз приходится выслушивать нечто весьма увлекательное, хотя и не имеющее прямого отношения к расследованию.

— Сюжет! — закивал Нефедов. — Кино снимать можно, или книгу писать. А то ведь пишут не пойми о чем. Вот если б их всех собрать, писателей этих, что детективы строчат, да к нам. Только не на экскурсию, а капитально, хотя бы на десяточку. Я скажу, они бы таких сюжетов поднабрались — на всю оставшуюся жизнь хватит. Вот тогда у них настоящие книги будут. Прочитал половину — у тебя душа наизнанку вывернулась, прочитал вторую — она вновь вывернулась, только не той стороной, что раньше была.

— Это как так? — удивился Лунин.

— А что же, по-вашему, выходит, у души всего две стороны? — Нефедов поправил сползшие на кончик носа очки. — Упрощаете вы человеческую натуру, мне кажется. Так вот, что я там про нашего Председателя говорил? Отсыпали ему два десятка, рассовал он их по карманам, словно семечки, да пошел по этапу. Вот в Нерыбь его и определили. У нас же тут как — почти все первоходы, но только такие, что срок у каждого — мама не горюй. Если уж сюда приехал, значит, срок десяточка минимум. Специализация здесь такая. Но я вам скажу, для нашего производства это очень выгодно. А то ведь только человека обучишь, натаскаешь, как следует, а тут бабах — ему уже досрочное освобождение светит. Обидно, хоть не выпускай! А как не выпускать, если он план выполняет? Тогда у других стимула не будет, все производство встанет. А когда такие, как Пашков, приходят — душа радуется. Знаешь, что человек у тебя надолго, можно с ним рабочие отношения выстраивать. Он же сперва в зоне на производстве работал, это до меня еще, начальником мебельного цеха его поставили, а потом как половину срока отбыл, Аркадий Викторович его на расконвойку вывел. Он этой идеей с самого начала загорелся, как только узнал, чем Председатель раньше занимался, да только выше головы не прыгнешь, надо было дождаться, чтобы половина срока у Пашкова вышла. Оно, между прочим, по общим правилам запрещено сейчас тяжелостатейников на расконвойку выводить, но Кноль как-то в управлении решил вопрос, потому как другого контингента у него не имеется. Так что Пашков у нас уже три года сельским хозяйством руководит и еще два руководить будет. А затем у него УДО подойдет, отпустим подобру-поздорову.

— Вы же сказали, что все будет работать как следует еще три года. — Илья вопросительно взглянул на собеседника.

— Конечно, — тот уверенно кивнул в ответ, — два года лямку будет тянуть Пашков, а потом еще год все проработает без него, по инерции. Сила инерции — это, знаете ли, объективное явление, с ним не поспоришь. Физика! А Борискин сам нет, не потянет.

— И чего ж тогда его, такого одаренного, Кноль в шею не выпрет? — как обычно прямолинейно, полюбопытствовал Зубарев.

— Ну, первое дело, человеку год до пенсии остался. Кто ж его трогать будет? — добродушно растянул губы в улыбке Нефедов. — А потом, они хоть с Кнолем и не друзья, но иногда помолчать вместе любят. Оно ж как получилось, у них обоих жены в один год ушли. Сперва у Кноля в аварии насмерть разбилась, вы, наверно, уже слышали. А спустя пару месяцев и у Борискина схоронили. Уж на что крепкая тетка была, улыбчивая, в бухгалтерии у нас работала, а сгорела меньше чем за полгода. В районе ее лечили, да видать, не шибко старались. В область везти ее надо было. — Цокнув языком, директор промзоны закатил глаза под потолок, словно ожидая услышать подтверждение своих слов от кого-то прячущегося в чердачном перекрытии. — Хотя, кто знает, может, и впрямь такая болезнь неизлечимая была. Факт то, что с тех пор Кноль с Борискиным могут иногда под настроение вместе накатить граммов двести. Не так часто, правда, такое бывает, но факт есть.

Выйдя из кабинета Нефедова, Илья в нерешительности остановился. Ушедший на несколько шагов вперед Зубарев оглянулся:

— О чем задумались, господин следователь? Поехали, мне ведь еще в поквартирный обход топать.

— Подожди меня в машине, — Лунин бросил товарищу брелок от «хайлендера», который тот, вскинув руку, ловко поймал на лету, — я сейчас. Мне тут в одно место надо.

— Одно место — это вон туда по коридору и направо, — поделился информацией Вадим.

— Найду.

Илья неторопливо двинулся по коридору. Сделав несколько шагов, он обернулся и, убедившись, что Вадим уже вышел из здания штаба, направился в противоположном направлении.

В приемной Кноля Илья обнаружил сосредоточенно склонившуюся над клавиатурой уже знакомую ему секретаршу.

— У себя? — Илья ткнул пальцем в сторону двери начальника колонии.

Получив утвердительный кивок в ответ, он пересек приемную и, прежде чем женщина успела что-либо произнести в трубку внутреннего телефона, вошел в кабинет Кноля.

— Не помешаю?

— Что вы! Всегда рад вас видеть. — Обогнув стол, хозяин кабинета вышел навстречу следователю и пожал протянутую ему руку. — Есть какие-то новости?

— Пока ничего, чем можно было бы похвастать, — признался Лунин. — Если честно, то по Алине у нас мало информации. Получается, что близко она ни с кем не общалась, после школы сразу уходила домой. Она действительно так много занималась музыкой?

— Много, это когда по несколько часов в день, — хмыкнул Кноль, — а когда на это уходило все свободное время, я даже не знаю, какое слово здесь лучше подойдет. Порой я удивлялся, когда она уроки успевает делать, зайду, бывает, электронный дневник гляну, еще больше удивляюсь — почти сплошные пятерки. Ну, думаю, молодец дочка!

— Если я не ошибаюсь, Алина хотела стать композитором. Разве для этого нужны постоянные тренировки?

— Эта идея, если честно, появилась не так давно. У Алины были проблемы с запястьем. Оказывается, у музыкантов такое частенько бывает. Мы кучу всего перепробовали, но так ничего и не помогло. Она даже как-то на месяц была вынуждена приостановить занятия, но как только вновь начала играть, боль сразу вернулась. Пришлось даже постоянно носить манжету, чтобы боль меньше чувствовалась. А с больной рукой вряд ли можно рассчитывать на выдающиеся достижения. Так и появилась идея с факультетом композиции. К тому же Алина девочка творческая, у нее музыка в голове звучит постоянно.

— Ясно, — кивнул Лунин, — значит, только музыка и немецкий. Ни на что другое времени не оставалось.

— Ничего другого она и не хотела, — вздохнул Кноль.

— Я понял, — вновь кивнул Илья, — еще один вопрос, и я вас покину. Аркадий Викторович, если я правильно понял, в отличие от досрочного освобождения, вопрос вывода осужденного на так называемую расконвойку находится полностью в вашей компетенции. Это так?

— Не совсем, — мгновенно отреагировал Кноль, — я отправляю списки в областное управление, там их визируют.

— И что, хоть раз они кого-то вычеркивали?

— Не припоминаю, — на лице Кноля промелькнуло недовольное выражение, — если хотите, могу приказать поднять соответствующие документы.

— Не вижу необходимости, — покачал головой Лунин. — Постарайтесь лучше припомнить, может быть, последнее время на вас кто-то пытался оказывать давление…

— На меня бесполезно оказывать давление, — перебил его полковник.

— Хорошо, — вздохнул Лунин, — последнее время кто-то обращался к вам с просьбой вывести осужденного на расконвойку? Кто-то, кому вы отказали или, во всяком случае, не дали положительного ответа?

— Нет, — решительно отрезал Кноль.

— Нет? — недоверчиво переспросил Лунин. — Вы понимаете, что, возможно, эти люди могут иметь какое-то отношение к исчезновению Алины?

— Еще раз вам говорю, — отчеканил Кноль, — с подобными просьбами ко мне никто не обращался. Повода для конфликта не было тем более. Вы не там ищете.

— Мы не там ищем, как обычно, — виновато улыбаясь, развел руками Илья. — Может быть, вы и правы, Аркадий Викторович.

«А может, и нет», — подумал про себя Лунин, выходя из кабинета начальника ИК-5.

— Основательно вы свои дела делаете, товарищ следователь, — весело прокомментировал появление Ильи дремавший на пассажирском сиденье «хайлендера» Зубарев. — Заждался. А что это у вас с личиком? Уж больно кислое…

— Да так, что-то живот крутит, — не стал вдаваться в подробности Лунин.

Илья высадил оперативника возле дома, в котором уже опрашивали жильцов Кольт с Макаровым, и, заскочив по дороге в продуктовый магазин, вернулся в коттедж. Вскипятив чайник, он приготовил кофе и, осторожно держа в одной руке горячую чашку, а в другой блюдце с внушительной горкой посыпанного шоколадной крошкой печенья, устроился в комнате наверху. Просмотрев еще раз некоторые папки из заведенного еще год назад после исчезновения Риты Слепцовой дела, Лунин начал пролистывать записи, сделанные оперативниками во время разговоров с одноклассниками Алины Кноль. Не обнаружив в них ничего заслуживающего пристального внимания, он отправил в рот последнее оставшееся на блюдце печенье и энергично заработал нижней челюстью, пытаясь понять, почему его мысли раз за разом возвращаются к местной школе, примечательной лишь тем, что в ней учились обе пропавшие девушки. Напряженные размышления не по мешали ему, заглянув в стоящую на столе чашку, убедиться, что от кофе остался лишь бурый налет на дне, после чего, не выходя из состояния задумчивости, он вышел из комнаты и начал спускаться по лестнице, имея твердое намерение повторить столь приятную, сколь и скоротечную кофейную церемонию. Спустившись до середины лестничного пролета, Илья остановился. Несколько мгновений он стоял неподвижно, закрыв глаза, с выражением крайней сосредоточенности на лице, затем покачнулся и неловко взмахнул руками, чуть было не выронив блюдце прямо на ступени.

— Не может быть такой ерунды, — пробормотал, пытаясь убедить самого себя, Лунин, и стремительно бросился вверх по лестнице.

Вернувшись в комнату, он начал в спешке перекладывать с места на место бумаги на столе. Не найдя того, что искал, он изменил методику поиска. Просмотрев папку с документами, он убирал ее со стола и клал на пол. Вскоре на столе не осталось ничего, кроме чашки с блюдцем, в которых, как уже знал Лунин, не только не скрывалось никакой полезной информации, а вовсе ничего не было.

Зубарев ответил только после четвертого гудка, когда Илья уже начал терять остатки терпения.

— Если ты предлагаешь сделать перерыв на обед, то я за, — послышался в телефоне жизнерадостный голос Вадима.

— Вспомни, была бумага, в которой Кноль описывал, в чем была его дочь в день исчезновения, — проигнорировал веселое настроение оперативника Лунин.

— Ориентировка, что ли? — уточнил Зубарев. — У меня в комнате должна быть, возле кровати, на тумбочке.

— Ориентировка у меня самого есть, в ней не все указано. Вспомни, Кноль в тот же вечер, как Алина пропала, давал Колычеву подробное описание, что на ней было надето. Колычев, когда к нам первый раз пришел, потом эту бумагу на столе оставил. Я никак не могу вспомнить, куда она делась.

— Бумага, — задумчиво произнес Зубарев, — какая-то бумага, помню, на столе валялась. Но я, кажется, ее выкинул.

— Как выкинул? — От возмущения голос Ильи взлетел на непривычную для себя высоту и, не удержавшись, хрипло сорвался в пропасть. — Куда выкинул?

— Не знаю, как у вас, в следственном комитете, а нормальные люди в мусорное ведро все выкидывают. — Похоже, эмоциональная реакция Лунина только позабавила оперативника. — Так что не надо на меня орать, сходи да покопайся там. Или ты ведро уже вынес?

— Вынес, — окончательно разозлился Лунин, — это только ты у нас выносишь. Мозг мне особенно.

Илья уже собирался отключиться, но Зубарев успел отреагировать быстрее:

— Зайди в мою комнату. Возле кровати на тумбочке посмотри. Где-то в стопке лежит твоя бумаженция.

Никакой стопки в комнате Зубарева на самом деле не было. На прикроватной тумбочке лежала пустая картонная папка, под ней были сложены несколько листов бумаги, среди которых Илья без труда обнаружил то, что было ему так нужно.

«Пуховик синий короткий, с капюшоном». — Не то!

«Джинсы светло-голубые». — Не то!

«Ботинки высокие коричневые, марка SALOMON (не точно)». — Опять не то!

«Свитер… часы… серьги…».

Вот!

«На правом запястье напульсник из эластичной ткани ярких цветов (возможно, красно-зеленый, красный точно присутствует)». — Вот! Оно!

— Ты еще здесь? — Илья поднес телефон к уху и удивился, услышав по-прежнему добродушный голос Вадима.

— Конечно, здесь, — отозвался оперативник, — я же должен убедиться, что ты ничего не перепутал. Да! Надеюсь, ты в тумбочку не лазил?

— Нет, а что там? — машинально уточнил Илья, перечитывая данное Кнолем описание дочери.

— Вот это тебе знать вовсе не обязательно.

— Ясно, значит, презервативы, — пробормотал Лунин, — впрочем, сейчас это не важно. Бери своих практикантов и выдвигайтесь к дому Борискина. Знаешь, куда ехать?

— Так здесь Григорич поблизости, он подскажет. А что у нас в доме Борискина? — насторожился Вадим.

— В доме Борискина у нас задержание, — с притворным равнодушием произнес Илья, — встречаемся там через десять минут.

— Так это получается, — изумленно выдохнул оперативник, — зам Кноля его дочку порешил?

— По поводу «порешил» пока ничего сказать не могу, а вот насчет зама ты точно не угадал, — усмехнулся Лунин, — задерживать не его будем.

— А кого тогда? — еще больше удивился Зубарев.

— Его сына, — коротко ответил Илья и, нажав отбой, спрятал телефон в карман.

Быстро собравшись и оставив недовольную Рокси дома, Лунин вышел на улицу и зашагал по вычищенному до черноты тротуару. Не доходя пары сотен метров до коттеджа, в котором жили Борискины, Илья увидел оперативников и составившего им компанию участкового. Заметив Лунина, вся компания дружно двинулась ему навстречу.

— Ну, Илья Олегович, колись, — потребовал Зубарев, — чего там в этой бумажке было такого интересного, что ты разом все дело расследовал?

— Да что ж там быть такого могло? — растерянно бормотал участковый, на которого никто не обращал внимания. — Я ж ее сам писал. Не было в ней ничего путного.

— Напульсник, — коротко бросил Лунин. Поняв по лицам окружающих, что этого недостаточно, он был вынужден объяснить немного подробнее: — У девочки на руке была манжета-напульсник. Ярких цветов, предположительно красно-зеленая. Так ведь, Петр Григорьевич, писали такое?

— Кажись, писал, — наморщил лоб Колычев, — точно, писал! Мне ж говорил Аркадий Викторович — рука у нее побаливала, вот она и носила манжетку все время.

— Все время, — многозначительно повторил Лунин, — это значит, не снимала без крайней необходимости. Так?

— Так, — хором отозвались Кольт и Макаров, а Зубарев, начав злиться, ткнул приятеля кулаком в бок.

— Не томи, Илюха! — рявкнул оперативник.

— Тогда как вы объясните, что на руке Димы Борискина вчера я видел точно такой же напульсник, как и у Алины Кноль?

Илья задал вопрос торжественным тоном, давая понять всем присутствующим, что ответ настолько очевиден, что на самом деле и ответа никакого не требуется. Все так очевидно, что остается сделать всего два дела. Первое — задержать преступника, второе — воздать должное его, Лунина, сообразительности и наблюдательности.

Как это часто бывает, сообразительность окружающих не соответствовала ожиданиям.

— Вдруг у него тоже рука болит? — задал показавшийся Илье необыкновенно глупым вопрос Макаров.

Укоризненно взглянув на лейтенанта, Илья вздохнул и покачал головой, давая понять, что не считает нужным комментировать столь несуразное предположение.

— А что, Илья, пацан прав, — к удивлению Лунина, Вадим поддержал Макарова, — в поселке, небось, один магазин хозтоваров.

— Два, — вставил реплику Колычев.

— Пусть два, — кивнул Зубарев, — все равно, если они эти манжетки брали в одном магазине, есть вероятность, что купили одинаковые?

— И руки у них одновременно заболели? — перешел в контрнаступление Лунин. — Вадик, напряги голову! У тебя много знакомых с такими манжетками ходит? Лично у меня таких нет.

— И у меня, — занял правильную позицию Кольт, тут же заслуживший одобрительный кивок следователя.

— У Кноля секретарша есть, — вновь вклинился в разговор Колычев, — Ольга Львовна, замечательная, скажу вам, женщина, такие курники делает, ни у кого так не получается. Моя у нее рецепт выпросила, все сделала по написанному, из духовки вынимает — запах, аж слюни текут. Попробовали — не то! Вкусно. Но не то!

— Григорич, — укоризненно вздохнул Зубарев.

— Так к чему это я, — спохватился участковый, — она ж целыми днями сидит, на компьютере чего-то печатает, а от этого дела тоже запястья побаливать начинают. Нерв, что ли, какой-то там защемляется. Так вот она на обе руки ниточки подвязывает, шерстяные. И вот с этими ниточками все время ходит. Говорит, помогают.

— Но ведь не манжеты? — хмуро уточнил Лунин.

— Не манжеты, — был вынужден признать участковый.

— Значит, совпадением это считать мы не можем, — заключил Илья, сворачивая начавшую утомлять его дискуссию. — У вас же помещение для задержанных имеется?

— А то как же, — с гордостью в голосе подтвердил участковый, — аж две камеры. А то ведь всякое может случиться, а от райцентра далеко, пока дождешься, где-то ж хулиганов держать надо.

— Вот и замечательно, — удовлетворенно кивнул Илья, — сейчас молодого человека в одну из камер определим, а потом с ним как следует пообщаемся. Думаю, в соответствующей обстановке он быстрее разговорится.

— А может, все же сперва расспросим мальчонку, откуда у него браслет взялся? — неуверенно предложил Колычев, но, увидев нахмуренное лицо Лунина, тут же смущенно пробормотал: — Хотя, наверно, по-вашему лучше. Сперва хватать, потом разбираться.

— Илья Олегович, — от волнения голос Макарова немного подрагивал, — а можно мы?

— Что — мы? — не понял вопроса Лунин.

— Мы с Юркой, — от смущения лицо Макарова мгновенно затянуло всеми оттенками красного, — со старшим лейтенантом Кольтом проведем задержание.

— А что, пони — тоже кони, — выразил одобрение Зубарев. — Пусть молодежь себя проявит, им хоть потом у себя в отделе будет что рассказать.

Немного поколебавшись, Илья достал из кожаной папки лист бумаги.

— Держите. Постановление о задержании.

— Только не усердствуем сильно, как-никак несовершеннолетний, — напомнил Вадим уже устремившимся вперед оперативникам и с усмешкой обернулся к Лунину: — Пойдем, молодежь подстрахуем, а то еще накосячат чего-нибудь.

Высказанные в шутку опасения Зубарева начали сбываться раньше, чем Кольт и Макаров успели подняться на крыльцо дома Борискиных. Дверь коттеджа распахнулась, выпуская наружу высокого мужчину в камуфляжной форменной куртке, и по ступеням медленно начал спускаться сам хозяин дома.

— Борискин Михаил Анатольевич? — Выступив вперед, Макаров преградил мужчине дорогу.

— Он самый. — Борискин недоуменно оглядел стоящих у калитки оперативников. — Чем обязан, молодые люди?

Две руки одновременно исчезли за отворотами курток. Борискин успел испуганно вздрогнуть, и тут же обе руки столь же синхронно вынырнули наружу. В каждой из них мелькнуло распахивающееся на лету удостоверение.

— Старший лейтенант Кноль.

— Старший лейтенант Макаров.

Представившись, оперативники коротко переглянулись. В результате этого стремительного и молчаливого совещания было решено, что дальнейший разговор будет вести Макаров.

— Ваш сын, Дмитрий, сейчас дома? — Николай задал вопрос, отчеканивая каждое слово.

— Мой сын, Дмитрий, сейчас дома, — напрягся Борискин. — Вам он зачем?

— Он будет задержан в рамках уголовного дела по факту исчезновения Алины Кноль. — Голос лейтенанта звенел, как только что поднятый на деревенскую церковь набатный колокол.

— Дима? Задержан? — Казалось, Борискин не столько напуган, сколько изумлен происходящим. — Вы что, идиоты?

— Мы из полиции. — Кольт пришел на помощь растерявшемуся от подобной наглости товарищу.

— Это непринципиально, — отверг возражения Михаил Анатольевич.

— Я попросил бы, — пришел наконец в себя Макаров, — мы все же при исполнении.

— Ну, простите. — Борискин шагнул вперед и теперь стоял всего в метре от оперативников. — Признаю свою ошибку. Просто идиоты и идиоты из полиции — это принципиально разные идиоты.

Возмущенно засопев, Кноль по-бычьи наклонил голову вперед и двинулся на обидчика, но был тут же остановлен вовремя подоспевшим Зубаревым, стальной хваткой вцепившимся лейтенанту в плечо.

— Граждане, давайте правовую полянку покидать не будем! — рявкнул Вадим, раздвигая в стороны молодых оперативников. — Михаил Анатольевич, у нас имеется постановление следователя, — он выхватил бумагу из рук Макарова и сунул ее под нос Борискину, — вашего сына сейчас доставят в опорный пункт, где с ним пообщается следователь. Дальнейшее, как говорится, будет зависеть от результатов общения. А вам я напоминаю, что препятствовать сотрудникам полиции при исполнении весьма чревато. Должны знать, все же сами в системе служите.

Несколько мгновений заместитель Кноля стоял неподвижно, не отрывая взгляда от лица оперативника, затем вдруг послышался странный шипящий звук. Илья не сразу понял, что это был долгий, мучительный вздох отца, не способного защитить своего ребенка.

— Пойдемте. — Борискин первым начал подниматься по ступеням. Коснувшись рукой дверной ручки, он обернулся и жалобно взглянул на Зубарева: — Я надеюсь, обойдется без этих ваших… методов, — кадык на шее Михаила Анатольевича судорожно дернулся, — ведь это ребенок.

— Не беспокойтесь, — отозвался подошедший к крыльцу Лунин, — с вашим сыном будут вести себя максимально корректно.

— Не беспокойтесь, — повторил Борискин, изумленно вздернув начавшие седеть брови. — Как тут не беспокоиться, когда такое творится?

Первым в дом вошел Михаил Анатольевич, вплотную за ним следовал Зубарев. Затем по ступеням крыльца легко взбежали и скрылись внутри коттеджа Кольт и Макаров. Илья взглянул на стоящего у калитки участкового.

— Вы пойдете?

— Нет, здесь подожду, — мотнул головой Колычев, — там и без меня тесно. Да и мало ли, вдруг кто сюда сунется, а время-то для гостей не шибко удачное. Так что постою, покараулю.

— Хорошо. — Кивнув, Илья поднялся по ступеням.

Еще не войдя в дом, он услышал громкий, встревоженный голос Борискина-старшего:

— Дима! Димочка! Спустись вниз, пожалуйста.

Войдя в тесную, заполненную людьми прихожую, Илья протиснулся к лестнице, по которой медленно, словно боясь упасть, спускался Дима Борискин. Михаил Анатольевич стоял, поставив одну ногу на нижнюю ступень и крепко ухватившись рукой за перила, словно пытаясь выстроить последний, пусть и безнадежно хлипкий рубеж обороны между своим сыном и людьми, которые почему-то пытаются его забрать.

Подросток в нерешительности остановился всего в двух ступенях от отца.

— Димочка, — начал было что-то говорить Борискин, но тут же остановился, ощутив прикосновение к своему плечу чьей-то руки. Обернувшись, он увидел стоящего рядом Лунина.

— Дима, я у тебя хотел спросить еще в школе, — не зная зачем, соврал Илья, — что у тебя с рукой?

— Вы же спрашивали, — Дима испуганно взглянул на следователя, — кошка оцарапала.

— Да, я помню, персидская, — кивнул Лунин, — но я говорю про другую руку.

— Другую?

— Другую, Дима, другую, — мягко отозвался Лунин, и тут же в его голосе зазвучали командные ноты, — на левой руке подтяни рукав.

— На левой? — Правая рука метнулась к левому запястью, закрывая его, а затем бессильно повисла вдоль туловища.

— На левой, — настойчиво подтвердил просьбу Лунин. — Ты же сам это можешь сделать? Или…

— Он сам, конечно, он сам все сделает, — поспешно вмешался Михаил Анатольевич. — Димочка, сделай, как тебе говорят. Чем быстрее все выяснится, тем быстрее тебя оставят в покое.

Помедлив еще несколько показавшихся Лунину неимоверно долгими мгновений, Дима потянул вверх левый рукав толстовки. Илья, боясь ошибиться, задержал дыхание и облегченно выдохнул, увидев на запястье подростка яркую разноцветную полоску ткани.

— Если не ошибаюсь, — как ни старался Лунин, он не смог сдержать торжествующую улыбку, — эта манжетка принадлежит Алине Кноль. Или, правильнее будет сказать, ранее принадлежала?

Выходили из дома Борискиных в обратном порядке. Первым на крыльце появился Лунин. Улыбнувшись в ответ бьющему прямо в глаза низкому ноябрьскому солнцу, он сбежал по ступенькам вниз и подмигнул стоящему у калитки участковому.

— Вот и все, — похвастался Илья, даже не пытаясь согнать с лица счастливую улыбку, — вот и все, — повторил он, услышав шаги у себя за спиной.

Дима Борискин, бледный, растерянный, медленно спускался с крыльца, зажатый с двух сторон молодыми оперативниками. Наручники после короткого обмена взглядами между Ильей и Зубаревым было решено пока не надевать, и все же достаточно было даже одного короткого взгляда, чтобы понять — этот человек несвободен. Замыкал процессию Вадим. Выйдя на крыльцо, он обернулся и что-то произнес, обращаясь к Борискину-старшему. Слов Илья расслышать не мог, но решил, что, скорее всего, Зубарев посоветовал Михаилу Анатольевичу остаться дома, и облегченно улыбнулся, когда увидел, что Борискин последовал полученному совету. Хорошее было бы зрелище — четверо мужиков, конвоирующие по поселку одного подростка, и бегущий следом, размазывающий по лицу слезы несчастный отец!

— Надо было машину пригнать, — словно услышал мысли Лунина участковый, — а то так и пойдем по деревне. Клином! Как с пленным.

— Григорич, а ты лицо повеселее сделай али песню какую спой, — посоветовал ему Зубарев. — Идти-то хоть далеко?

— Не шибко, — покачал головой Колычев и, оглядев подростка с ног до головы, печально вздохнул: — Ох, сынок, занесло тебя на повороте. Смотри, как бы о стенку не размазало.

Шесть человек нестройно зашагали прочь от дома Борискиных. К их счастью, улица в это время суток была совершенно пустынна, лишь совсем далеко, в трех сотнях метров несколько темных фигурок с едва различимыми с такого расстояния лопатами старательно счищали снег с тротуара. Дойдя до поворота, Дима замедлил шаг и попытался было обернуться в надежде увидеть если не отца, машущего ему в окно рукой, то хотя бы само окно родного дома, но тут же получил мощный тычок в спину от шедшего позади него Зубарева.

Около часа спустя Лунин вместе с Вадимом вышел на крыльцо опорного пункта. Некоторое время они оба стояли неподвижно, молча уставившись на медленно подползающее к поселку тяжелое пепельно-серое облако, обещающее усыпать Нерыбь очередной порцией снежных хлопьев. Достав из кармана сигареты, Зубарев закурил. Сделав пару быстрых затяжек, он выпустил изо рта кольцо дыма, а затем ухитрился, выдохнув еще раз, пропустить сквозь него белесую тонкую струю, после чего удовлетворенно хмыкнул и взглянул на застывшего рядом следователя.

— Дурак ты, Лунин, что не куришь, — изрек, делая очередную затяжку, оперативник.

— Обоснуй, — не поворачивая головы, отозвался Илья.

— Вот смотри, стоишь ты как дурак, и сам ты себя дураком чувствуешь, и у тебя на лице при этом написано, что ты дурак. А вот если ты вышел да закурил, сразу другое дело.

— Что, чувствуешь себя иначе?

— Нет, чувствуешь себя так же, — признал Вадим, — но хотя бы со стороны не так заметно.

— Умно, — холодно бросил в ответ Лунин и зябко поежился, — ты, если такой умный, скажи, что теперь делать будем?

— С парнем или вообще? — уточнил оперативник. — Если вообще, то я бы перекусил, а то что-то в желудке у меня подвывает.

— С парнем, Вадик, с парнем! — Выйдя из себя, Илья резко повернулся к Зубареву и, выхватив у него изо рта недокуренную сигарету, швырнул окурок в сугроб. — Отпускать, что ли?

— Как все печально, — невозмутимо покачав головой, Вадим извлек из пачки новую сигарету, — тебе, дружок, нервы подлечить надо бы. Сейчас здесь все разрулим и пойдем, водочки тяпнем, грамм по двести-триста, тебе сразу и полегчает.

— А Борискин? — Неожиданная вспышка ярости у Ильи уже успела погаснуть, поэтому голос его теперь звучал ровно, напускным равнодушием прикрывая охватившую Лунина растерянность.

— Дался тебе этот Борискин, — возмущенно фыркнул оперативник, — пусть посидит до завтра, а там разберемся.

— Ты что, думаешь, что он все выдумал?

— Я и думать ничего не хочу, — пренебрежительно отозвался Зубарев. — Завтра проверим все его показания, допросим его дружков как следует. Если все подтвердится — выпустим, хотя ему полезно было бы посидеть недельку-другую.

— Это почему? — Илья покосился в сторону приятеля.

— А чтоб знал: ментам врать нельзя, — голос Зубарева звучал жестко, — сразу бы рассказал все как есть, так ничего этого и не было бы. А так, и нам лишние хлопоты, и у него новые впечатления. Ничего, пусть посидит, на будущее умнее будет. Ментам врать нельзя! — выставив вперед указательный палец, глубокомысленно заключил Вадим. — У него для этого отец имеется. Вот пусть на нем и отрывается, если тот терпит.

— Ну да, в отцов все и упирается, — задумчиво пробормотал Лунин и тут же с любопытством повернулся к оперативнику: — Вадик, ты представляешь, у тебя свои дети будут?

— Стараюсь об этом не думать, — усмехнулся оперативник, — берегу нервы. Подойдет время, конечно, будут. И что?

— Думаешь, они тебе всю правду расскажут? Особенно когда такими станут, с тебя ростом.

— Куда они денутся с подводной лодки? — уверенно заявил Зубарев. — У меня уже все продумано. Узнал, что отца дурит, — сразу ремнем по заднице. Разок ее раздует, так что штаны налезать не будут, вмиг врать отучится.

— Радикально, — вздохнул Лунин, — не уверен, что эффективно, но радикально, это точно. В Швеции тебя бы родительских прав лишили, причем заранее, еще до рождения ребенка.

— Ну мы, слава богу, не в Швеции, — усмехнулся Вадим. — А что, у тебя есть другие идеи?

— Пока нет, — признался Илья.

— Ну что, господа, — раздался голос неслышно подошедшего сзади Колычева, — что с пацаненком решим? Уж больно он убедительную историю рассказал.

История, рассказанная Димой Борискиным, и впрямь звучала вполне правдоподобно. Встречаться с Алиной он начал около года назад. Тогда же, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, они решили сидеть за разными партами. Действительно, трудно себя ничем не выдать, постоянно находясь буквально в нескольких сантиметрах от объекта своего обожания. Почему скрывали? А какие были варианты? Отец Алины был твердо убежден, что, во-первых, его дочери в принципе рано заводить какие-то отношения с лицами противоположного пола, а во-вторых, даже если когда-то и настанет тот день, когда Алина представит ему своего жениха, то это точно не будет парень из их поселка. Оба пункта имели солидный багаж предоставленных Аркадием Викторовичем логических обоснований, из которых самым весомым было сказанное жестким, не предполагающим возражений тоном: «Я так сказал!» Обременять своего отца излишней информацией Дима тоже не торопился, прежде всего, потому, что характер данной информации, по мнению подростка, вовсе не предполагал какого-либо обсуждения на семейном совете. Да и потом, Дима знал, что его отец Кноля откровенно побаивается и мечтает лишь об одном: спокойно доработать остающиеся ему месяцы и выйти на пенсию.

— Ничего ты, пацан, в карьерном росте не смыслишь, — прокомментировал слушавший рассказ подростка Зубарев, — породниться с шефом — это прямой путь к счастливой жизни и материальному благополучию. Кем бы тогда у вас отцы стали? Кумовья?

— Сваты, — подсказал сидящий на стуле в углу кабинета Колычев.

— Точно, сваты, — подхватил Вадим, — а сват свату глаз не выколет!

После того как обсуждение темы потенциального родства с начальником исправительной колонии было исчерпано, Дима продолжил свое повествование.

В тот день, тридцатого октября, Алина пришла к нему домой в первой половине дня, еще не было и одиннадцати. Примерно три часа они провели, не выходя из комнаты, после чего Алина пошла принимать душ, а Дима, намотав полотенце на бедра, отправился на кухню ставить чайник и делать бутерброды.

— Меня после этого дела тоже всегда на жор пробивает, — мечтательно улыбнулся Вадим, но, заметив недовольный взгляд Лунина, торопливо махнул рукой Борискину: — Продолжай, не отвлекайся!

После того как Алина ушла, а было это примерно в половине третьего, он отправился в ванную комнату, чтобы проверить, не осталось ли там каких-либо Алининых следов пребывания.

— Мало ли, волос длинный мог выпасть, к ванне прилипнуть, — объяснил Борискин, — отец, если увидит, сразу догадается.

— Молодец пацан, с юных лет следы заметать умеет, — восхитился Зубарев, — прирожденный уголовник.

Там, в ванной, на полке перед зеркалом Дима и обнаружил ту самую манжету. Яркую, красно-желто-зеленую, ту самую, с которой Алина никогда не расставалась.

— Цвета Ямайки, — вспомнил вдруг Лунин.

— Да, — подтвердил подросток, — в магазине были еще такие же, но с трилистником. Алина не стала брать, решила, что отец против будет.

Обнаружив напульсник, Дима несколько раз позвонил Алине, но она почему-то так и не взяла трубку. Решив, что до завтра ничего не случится, он натянул манжету на левое запястье, чтобы не забыть сразу вернуть ее при встрече.

— Подожди-ка, — нахмурился Лунин, — тут что-то не сходится. От тебя не было в тот день входящих звонков на номер Алины.

— Как это не было? — чуть было не подскочил со стула подросток. — А вы распечатку где брали, у оператора?

— Распечатку, — усмехнулся Лунин, — это называется биллинг. И да, его нам предоставляет сотовый оператор.

— Тогда все понятно, — кивнул Борискин, — у нас по сотовой никто и не звонит почти. Во всяком случае, у нас в классе. Почти все мессенджерами пользуются. Так дешевле выходит, да и удобно. У меня, к примеру, в настройках стоит, все сообщения в конце дня удаляются. Мало ли кто в телефон полезет, а так точно не спалишься.

— Я ж говорю, следы заметать умеют, — иронично прокомментировал Вадим. — Ладно, пацан, рассказывай, что потом делал. Только подробно, лучше поминутно.

Дальнейший рассказ подростка в целом соответствовал тому, что он говорил еще при первом общении с Луниным. Провалявшись еще некоторое время на кровати в своей комнате в тщетной попытке дочитать тысячестраничное творение Гэлбрейт, в половине пятого он отправился к приятелю, Костику Демичеву, у которого провел весь вечер. Причем почти все время они резались в сетевую игру еще с несколькими одноклассниками, которые также могли подтвердить, что Борискин сидел у компьютера, а не занимался неизвестно где неизвестно чем.

— Они что, тебя видеть могли? — уточнил Лунин, записывая фамилии и телефоны любителей компьютерных игр.

— Видеть — нет, а вот слышать — запросто, — объяснил подросток. — Мы же в команде играем, все время переговариваемся друг с другом.

— Ясно, — вздохнул Илья и тут же замер, почувствовав, что чуть не пропустил явное несоответствие в словах Борискина. — Я только одного не пойму, если ты такой сообразительный парень, мессенджерами пользуешься, да еще все сообщения у тебя удаляются, как же тогда ты мне в школе ту эсэмэску показывал? В шестнадцать тридцать две отправленную. Помнишь: «Выхожу»?

— Так это же эсэмэска, — слова Лунина ничуть не смутили допрашиваемого, — они сами не удаляются. А Костику эсэмэсил потому, что он на телефон вирус поймал, у него почти все приложения послетали, хорошо хоть, такая связь работает. Можете у него спросить, если мне не верите, — с явной обидой в голосе добавил Борискин.

— Спросим, — кивнул Лунин, — непременно спросим, и у Костика, и у остальных.

— А пока спрашивать будем, — вновь подключился к разговору Зубарев, — ты здесь посидишь. Давай, Григорич, хозяйствуй! — обратился он к участковому. — Забирай у этого обормота ремень, шнурки, чего там еще при нем есть лишнего, да и отправляй в камеру.

— В камеру, — повторил подросток, бросая испуганный взгляд на оперативника, — вы же можете прямо сейчас все узнать. Я же вам все телефоны дал!

— Тихо, — огрызнулся в ответ Зубарев, — учить он нас будет. Иди, обживайся в апартаментах, будет о чем на старости лет вспомнить.

Встав со стула, оперативник с наслаждением потянулся, раскинув в стороны руки, после чего подмигнул сидящему за столом Лунину:

— Пойдем, Илюха, покурим на свежем воздухе, пока этому оболтусу место в жизни определять будут.

— Пойдем, — убрав протокол допроса в папку, Илья встал из-за стола, — покурим.

И вот теперь Лунин стоял на крыльце опорного пункта, наблюдая за тем, как медленно растворяются в воздухе выдыхаемые Вадимом клубы табачного дыма. Надо было принимать решение. Оба варианта — отпустить Борискина прямо сейчас и оставить ночевать в камере — имели как свои плюсы, так и минусы. В конце концов, согласившись с логикой Зубарева, что «за преступление надо платить», а ложь следователю, несомненно, является если и не преступлением, то проступком, Илья определился.

— Пусть ночует здесь. Сперва допросим всех этих компьютерных игроков, если его показания подтвердятся, завтра выпустим.

— Это что же, мне здесь ночевать придется? — констатировал Колычев. — Его же одного не положено оставлять.

— А молодежь у нас на что? — Щелчком пальца Вадим ловко отправил окурок в стоящую у крыльца урну. — Пусть привыкают к тяготам службы.

— Молодежь? — задумчиво пригладил усы Петр Григорьевич. — Пожалуй, их можно привлечь. Пусть до полуночи один подежурит, в двенадцать я сменю его. А утречком, к семи, тогда уж второй подойдет да караулит до полного, так сказать, прояснения.

— Григорич, ты прирожденный организатор, — одобрил Зубарев. — Илюха, собирай свои бумажки, и пойдем поужинаем.

— Пойдем, — уныло кивнул Илья, которому никак не передавался жизнерадостный настрой оперативника, — я как раз сегодня в магазин заходил, пельмени купил.

— Нет, Лунин, — Вадим решительно отверг его предложение, — рацион надо немного разнообразить. Сегодня господа офицеры идут в ресторан.

— Это в «Шансон», что ли? — не выразил особого энтузиазма Лунин. Его не очень прельщала идея провести вечер, слушая доносящиеся из колонок хриплые голоса, с разной степенью энтузиазма выводящие нехитрые рифмы, повествующие о тяготах лагерной жизни и сладости недолгих, но упоительно щекочущих нервы моментов жизни по эту сторону колючей проволоки. — Может, дома посидим? Знаешь, я к такой музыке не очень…

— Нормальная там музыка, — уверенно заявил Вадим, подхватывая приятеля под руку. — Пошли, теряем время. Нам еще твою папку надо домой закинуть да Рокси выгулять.

— Точно, — был вынужден согласиться Илья, — Рокси выгулять надо.

— Григорич, пойдешь с нами? — окликнул Вадим уже заходящего в опорный пункт Колычева. — Скрепим профессиональную сплоченность неформальным общением.

— Серьезный вопрос, — пригладил усы Колычев, — так с ходу и не решишь, надо с женой посоветоваться.

— Посоветуйся, если отпустят, приходи, мы там будем, — усмехнулся оперативник и тут же, спохватившись, добавил: — Только каждый сам за себя платит!

Вернувшись в коттедж, Лунин отнес папку на второй этаж, а вернувшись вниз, предпринял еще одну робкую попытку уговорить Зубарева поужинать дома. Однако оперативник категорически отказался вступать в дискуссию, гордо заявив, что если Илья поступит совершенно не по-товарищески и не пойдет вместе с ним, то может сидеть один дома, сколько душе угодно, а вот он, Зубарев, отправится в ресторан в гордом одиночестве и там постарается ударной дозой спиртного залечить нанесенную ему душевную рану. Опасаясь, что в результате лечения Вадим может несколько злоупотребить прописанным им самому себе снадобьем, Лунин был вынужден капитулировать. Выпустив нетерпеливо кружащую перед дверью Рокси на улицу, Илья вышел за ней следом из дома, собираясь немного побыть в тишине и одиночестве. Но планам его в очередной раз не дано было осуществиться. Не успел он спуститься с крыльца, как напротив калитки, пронзительно скрипнув тормозами, остановился белый «УАЗ-Патриот». Из машины выскочил Ревенко и, улыбаясь, двинулся навстречу Илье. Без шапки, в расстегнутой куртке, казалось, капитан совершенно не замечает набравшего к вечеру силу мороза.

— Здравия желаю, — Ревенко крепко стиснул ладонь следователя, — Аркадий Викторович приказал вам документы передать.

Только сейчас Илья заметил, что в левой руке капитан держит большой запечатанный конверт.

— Аркадий Викторович велел передать, — Ревенко коснулся мизинцем левой брови, словно активируя на голове область, отвечающую за функцию памяти, — он надеется, что это поможет вам продвинуться в расследовании.

Разорвав конверт, Илья достал из него несколько листов бумаги. На каждом листе располагалась таблица, состоящая из четырех столбцов. Первый столбец был самым узким, но особой ширины для него и не требовалось. Номер по порядку. Второй оказался самым широким. Фамилия, имя, отчество, должность. Третий и четвертый были одинаковой ширины и большей частью заполнены знаками «+», кое-где перемежаемыми короткими буквенными обозначениями и цифрами. Озаглавлены эти колонки были цифрами. 141019 и 301020. «+», как сразу догадался Лунин, означал, что сотрудник на указанную в заглавии колонки дату выходил на смену, немногочисленные «Б» говорили о наличии больничного, столь же редкие «О» стояли напротив имен неудачников, получивших отпуск в октябре. Рядом с буквами всегда стояли несколько цифр, разделенных тире, они обозначали начало и конец временного интервала отсутствия того или иного сотрудника на рабочем месте. Два первых листа содержали список сотрудников ИК-5, четыре последующих включали в себя весь персонал деревообрабатывающего комбината.

— Замечательно, — улыбнулся было Лунин, убирая листы обратно в конверт, — как раз то, что мне нужно.

Выскочившая откуда-то из-за кустов Рокси не позволила ему произнести все положенные в таких случаях слова благодарности. Подбежав к спокойно стоящему капитану, Рокси привычно обнюхала его ботинки и вдруг угрожающе зарычала. Через несколько мгновений утробный, совершенно не соответствующий размерам и безобидному внешнему виду болонки рык сменился оглушительным лаем. Ревенко растерянно взглянул на Лунина и осторожно попятился назад.

— Боевая девчонка, — он криво улыбнулся ничего не понимающему Лунину, — может, вы ее не кормили сегодня?

— Это у нас вообще что такое?

Решительно наклонившись, Илья сгреб отчаянно сопротивляющуюся болонку в охапку.

— Обычно она прилично себя ведет. — Он смущенно взглянул на застывшего неподвижно Ревенко.

— Приличные девочки, они такие, — усмехнулся капитан, — иногда любят выйти за рамки приличий. Я ведь сейчас на питомник заезжал, вот и провонял собачатиной. А они ведь друг друга за версту чуют. Там к тому же у одной овчарки как раз течка началась, к ней сегодня кобеля подсадили, хотят образцовое потомство вывести.

Рокси предприняла еще одну отчаянную попытку вырваться из крепких объятий, но, поняв, что в неравной борьбе у нее нет шансов, пронзительно заскулила.

— Пойдем мы, пожалуй, в дом, — вздохнул Лунин, — вы уж извините, что так вышло, и Аркадию Викторовичу от меня огромную благодарность передайте.

— Непременно. — Ревенко выставил было вперед правую руку, но, взглянув на оскалившую пасть болонку, передумал и, помахав Лунину на прощание, пошел к машине.

— Ну и зачем мы так сделали? — заходя в дом, укоризненно пожурил Илья собачонку. — Вот скажи мне!

Спрыгнув на пол, Рокси повернулась к хозяину и возмущенно тявкнула. Выждав несколько секунд и не получив ожидаемой ею реакции, тявкнула вновь, на этот раз дважды.

— Все сказала? — уточнил Илья.

Рокси тут же ответила звонким лаем.

— Молодец, только я все равно ничего не понял, — развел руками Лунин, — не повезло тебе со мной.

Еще раз высказав Илье свое возмущенное «Ав!», Рокси засеменила в сторону дивана, взобравшись на который со второй попытки, тут же свернулась в клубок и закрыла глаза.

— Ну что, мы, наконец, выдвигаемся? — осведомился спускающийся со второго этажа Зубарев.

— Выдвигаемся, — кивнул Илья и бросил конверт на обеденный стол. День и так, по его мнению, получился слишком насыщенным, так что бумаги вполне могли подождать до завтра.

— Да, пока не забыл, — ухватил его за рукав оперативник, — скажи мне, дружище, ты про презервативы сам угадал или все же заглянул в тумбочку?

— В тумбочку твою я не заглядывал, — освободил руку Лунин, — ты идешь или передумал?

— Погоди, — упорствовал Зубарев, — объясни, как ты угадать мог?

— Ну а что там еще могло быть? — поняв, что иначе из дома выйти не получится, объяснил Илья. — Коньяк, разве что.

— Два из двух, — удивленно пробормотал Вадим, — опасный ты тип, Лунин. Все знаешь!

— Ну не все, — вслед за приятелем Илья вышел из дома и запер входную дверь, — мне вот, к примеру, очень интересно, выполнил ты мою просьбу или нет?

— Это какую же? — беззаботно обернулся Зубарев.

— Я тебя пару дней назад просил участковому позвонить, — догнав Вадима, Лунин зашагал с ним вровень, — помнишь, адресок тебе давал.

— Это по поводу тетки? — Вадим смешно наморщил лоб, а затем ткнул себя затянутым в кожаную перчатку пальцем в образовавшуюся складку над переносицей. — Господи, как же ее фамилия, совсем забыл.

— А позвонить ты не забыл? — покосился на него Лунин и тут же по виноватому взгляду оперативника понял ответ.

— Слушай, — Зубарев подхватил его под локоть, — я тебе зуб даю, можешь сам выбрать какой хочешь, завтра я с самого утра участковому позвоню и все выясню. Прямо в адрес и отправлю. Договорились? Зуб выбрал?

— Договорились, — отмахнулся от приятеля Лунин, — а зуб я, если что, завтра выберу.

Здание ресторана «Шансон» представляло собой просторную бревенчатую постройку, укрытую двускатной крышей с далеко выступающими за пределы стен карнизными свесами. Широкие каменные ступени вели наверх, к тяжелой двустворчатой двери, тускло поблескивающей лаком в свете уже зажженных вечерних фонарей. Над дверью на толстых стальных цепях, закрепленных к торчащим из стены кронштейнам, едва заметно покачивалась массивная, изготовленная из неровно обрезанных досок вывеска: CHALET CHANSON[6].

— А почему не по-нашему? — Задрав голову, Илья вгляделся в выжженные на дереве буквы.

— Потому, — Зубарев мягко подтолкнул его к двери, — друг мой, что не надо заранее делать выводы.

Внутреннее убранство ресторана не так уж сильно отличалось от множества ему подобных, разбросанных по просторам страны аналогичных заведений. Бревенчатые стены, полумрак, свисающие на цепях с потолочных балок кованые светильники, массивная деревянная мебель. Своеобразия интерьеру добавляло лишь огромное, уходящее под самый скат крыши окно, прорубленное в центральной части стены, обращенной к реке. Правда, сгустившаяся за окном темнота мешала оценить всю прелесть открывающегося пейзажа, оставив любителям природных красот единственное доступное в это время суток зрелище — бледный, изрядно обструганный с правой стороны диск луны. Скользнув взглядом по обрамленному в оконный проем ночному светилу, Илья вслед за Зубаревым прошел к одному из столов и устроился на широкой деревянной скамье с высокой спинкой, изгибающейся причудливыми, покрытыми морилкой волнами. У дальней стены просторного зала возвышалась небольшая полукруглая сцена, на которой Лунину были видны два высоких барных стула, микрофонная стойка и прислоненная к стене гитара. Хотя туго натянутых струн ничьи пальцы сейчас и не касались, мягкий гитарный перебор несся к Илье прямо со сцены, окутывал его со всех сторон, затем улетал дальше и тут же возвращался, отражаясь от стен, потолка, толстенных балок с подвешенными к ним неяркими светильниками.

— Хорошо они акустику развели, — сидящий напротив Зубарев немного подался вперед, чтобы иметь возможность говорить, не повышая голос, — здесь в колонии какой-то звукоинженер срок мотал, жену с любовником на тот свет отправил, так вот он все по последнему слову техники организовал.

К гитарному перебору добавился негромкий мужской голос. Илья несколько мгновений вслушивался в льющийся из динамиков бархатистый баритон, затем усмехнулся:

— Шансон, значит?

— Chanson, — с французским прононсом отозвался Вадим. — Я тут, когда был прошлый раз, тоже сперва удивился. Оказывается, Кноль, как в Нерыби объявился, новые порядки не только на зоне наводить начал, но и сюда руку запустил.

— Даже так? — Илья заметил, что в их сторону направляется миловидная темноволосая девушка в клетчатом переднике.

— Руку, не в том смысле, что за деньгами, — объяснил оперативник, — а в том, что он и тут шухер навел. Он ведь, как и ты, шансононенавистник. Только ты это все дело тихо не любишь, а он решил, так сказать, власть употребить. Уж не знаю, как он с владельцем заведения вопросы решал, мне подробности не рассказывали, но как-то решил. Вывеску на иностранный манер переделали, изба в шале превратилась, ну и над музычкой тоже поработали. Теперь тут сплошной «парлевуфрансе».

— Прошу. — Девушка в клетчатом фартуке положила на стол перед Луниным и Вадимом кожаные папки. — Вы сразу заказывать будете или чуть попозже подойти?

— Катенька, — тут же расцвел в улыбке Зубарев, — вы нам с товарищем пока графинчик принесите и разносольчиков к ним тарелочку, а мы пока мозг напряжем, горячее выберем.

— Мозги же, — хихикнула, отступая на шаг, официантка, — вас ведь двое.

— Мозг только у него, — кивнул на Лунина оперативник, улыбка которого, опровергая анатомическую теорию, сделалась еще шире, — мне по званию не положено. Между прочим, это тот самый Илья Олегович, про которого я вам, Катенька, столько рассказывал.

— Ах, тот самый, — к удивлению Ильи, обрадовалась девушка, — замечательно!

Дождавшись, когда официантка удалится на несколько шагов, Илья пнул под столом оперативника.

— И что, интересно, ты такого мог ей рассказать, что она при виде меня аж засияла от радости.

— А что я мог сказать? — Вадим попытался изобразить оскорбленную невинность, но, на взгляд Лунина, получилось это у оперативника недостаточно убедительно. — Только правду: следователь, целый подполковник, красавец-мужчина, одинокий…

— Ясно, — перебил его Лунин. — И что, она намеревается скрасить мое одиночество?

— Илья Олегович, я к вам, — проворковала уже успевшая вернуться Катенька.

— Может, не надо? — не желая обидеть девушку, Илья постарался придать своему голосу максимально возможную доброжелательность.

— Надо, Илья Олегович, — загадочно улыбнулась Катенька, — еще как надо!

Только сейчас Лунин заметил, что официантка протягивает ему папку, в такой же кожаной темно-коричневой обложке, как и у меню, только поменьше размером. Недоуменно нахмурившись, Илья взял папку в руки и, распахнув ее, с удивлением увидел лежащий внутри чек.

— Вы, что же, умеете будущее предсказывать? — попытался пошутить Илья. — Я еще не поел ничего, а вы уже все подсчитать сумели.

— Не поели? — смешно всплеснув руками, Катя укоризненно посмотрела на Лунина. — Так значит, все уже испортилось. В любом случае платить надо.

Поняв, что окончательно перестал улавливать смысл происходящего, Илья всмотрелся в чек.

— Борщ «Сибирский»… запеканка мясная… салат «Медвежья сказка»… блинчики с голубикой… итого: девятьсот двадцать четыре рубля.

— Вы картой оплачивать будете или наличными? — прощебетала Катенька. — Лучше наличными, Илья Олегович, потому что мы чек тем днем еще пробили, и деньги по кассе прошли.

— Я понял, — хмуро буркнул Лунин, доставая из бумажника тысячную купюру, — сдачи не надо.

— Спасибо, Илья Олегович, — приняла из его рук папку Катенька, — вы как будете готовы сделать заказ, меня позовите, я у барной стойки пока подожду.

Повернувшись к разглядывающему потолочную балку Зубареву, Илья призывно щелкнул пальцами.

— Тебе не кажется, что для бизнес-ланча несколько дороговато? — хмуро спросил он, дождавшись, когда оперативник соизволил повернуться к нему лицом.

— На бизнес-ланч у них гречка была с подливой, — парировал Зубарев, — а ты ведь к гречке… примерно, как к шансону, относишься. А здесь все сделали в лучших кулинарных традициях.

— Ага, французской кухни, — пробурчал, раскрывая лежащее на столе меню Лунин, — и вообще, я был уверен, что ты сразу расплатился.

— Вот еще, — последовав его примеру, Вадим пододвинул к себе папку, — он, значит, комплексные обеды трескать будет, а я все это счастье оплачивать. Все остальные, чтоб ты знал, одну пачку пельменей на троих ели.

— Килограммовую, — проворчал Илья, переворачивая страницу, — между прочим, мною купленную.

— Бог мой, Лунин, лоб у тебя широкий, а мысли в нем мелкие, — поморщился Вадим, — ты, как прапорщик на вещевом складе, из-за наволочки удавишься.

Неизвестно сколько еще времени могла продолжаться эта вялая перепалка, если бы к ним вновь не подошла Катенька. Переставив с подноса на стол запотевший водочный графин и вазочку с разносолами, официантка приняла заказ и удалилась, предварительно одарив Илью очаровательной белозубой улыбкой. Торопясь уйти от не самым удачным образом складывающегося разговора, Зубарев, не мешкая, наполнил обе рюмки.

— К вам можно присоединиться, господа хорошие? — поинтересовался незаметно подошедший Колычев.

Оглядев одетого в строгий костюм участкового с головы до ног, Вадим восхищенно зацокал языком:

— Вот это я понимаю, красавец-мужчина, не то что мы, два лаптя, абы в чем заявились.

— Так ведь висит костюм в гардеробе, а надеть некуда, — смущенно объяснил Петр Григорьевич, устраиваясь на скамье рядом с оперативником, — дай, думаю, выгуляю разок.

— А костюмчик, я так понимаю, еще со свадьбы остался? — Наполнив еще одну рюмку, Вадим придвинул ее участковому. — Все ждал своего часа.

— Хороший костюм, он как коньяк, с годами только выдержку набирает, — снисходительно отозвался Колычев.

— Если его раньше моль не съест, — хохотнул Зубарев. — Ну что, господа офицеры! Будем!

— Мне ведь еще всю ночь дежурить. — Петр Григорьевич задумчиво крутил перед собой наполненную почти до краев рюмку.

— Ничего, одну можно. — Вадим пренебрежительно махнул рукой и взглянул на Лунина: — Так ведь, Илюха? За час все выветрится.

Илья, всегда полагавший, что пауза между тем моментом, когда водка окажется в рюмке, и другим, когда она плавно перетечет в желудок, должна быть минимальна, молча кивнул.

— Ну, раз так, давайте выпьем, — решился Колычев, — только, раз уж мне одну стопку всего можно, давайте я сам тост скажу.

— Тостующие добровольцы всегда приветствуются, — одобрил Зубарев, — только сильно не увлекайся, закуска прокиснет.

— Я коротенько, — кивнул участковый, — раз уж мы с вами, ребята, все собрались, я имею в виду, не сейчас за столом, а вообще, здесь, и все вместе хлопочем, кто как может, давайте и выпьем за то, чтоб от наших хлопот результат вышел. Пусть даже этот результат плохой будет, безрадостный, но все же, чтоб он был!

— Выпьем, — кивнул Лунин, опередив собравшегося было что-то прокомментировать оперативника.

Рюмки коротко звякнули, и над столом на некоторое время повисло задумчивое молчание.

— Как там наш пленный, новоселье отпраздновал? — не выдержал первым Зубарев.

— Обживается, — коротко отозвался участковый.

— Надо ж, наверное, покормить парня, — спохватился Илья, — мы ведь его из дома когда забрали, еще и пяти не было.

— Ага, сейчас здесь ему ужин и закажем, — презрительно фыркнул Вадим. — Ты как думаешь, что лучше, шашлычки или рыбу на гриле?

— Я дома-то когда был, — Колычев опередил едва успевшего открыть рот Илью, — жене сказал, она сходит, термосок с чаем отнесет и бутерброды. Так что пацаны голодными не останутся, обоим хватит.

— «Пацаны», — передразнил участкового Зубарев и тут же замер, вглядываясь куда-то за плечо Лунина, — а вот еще один пацанчик нарисовался. Я смотрю, у ресторана сегодня выручка наберется.

Обернувшись, Илья увидел стоящего у самого входа Макарова, о чем-то переговаривающегося с официанткой. Словно почувствовав на себе взгляд Лунина, Катенька обернулась, указывая рукой на их стол.

— Второго ствола не хватает, и вся гоп-компания будет в сборе, — прокомментировал Вадим появление Макарова.

Заметив на лице лейтенанта смущение, Илья подвинулся в сторону, давая понять, что не возражает против соседства.

— Не помешаю? — все же решил осведомиться оперативник.

— А этот вопрос ты должен был себе раньше задать, — усмехнулся Вадим, — до того, как сюда притащиться. Раз уж пришел, падай. Мебель крепкая, должна выдержать.

Вечер оказался не так плох, как изначально ожидал Лунин. Принесенные Катенькой медальоны из телятины пришлись ему по вкусу, так же как и почти беспрерывно рассказываемые Зубаревым анекдоты и занимательные, случившиеся с ним или с кем-либо из его сослуживцев истории. Большую часть анекдотов Илья слышал впервые, а потому ничто не мешало ему присоединяться к дружным раскатам хохота, которыми наполняли зал, заглушая музыку, Макаров и Колычев. Вернее, почти ничто.

Свою глупую привычку постоянно думать о какой-нибудь совершенно малозначительной ерунде Илья осознал, еще будучи подростком. Тогда он частенько любил, сидя на уроке и прилежно уставившись на доску, размышлять о том, как будет здорово, если мать все же простит отца, и тот, наконец, вернется домой. Тогда в его сознании развод родителей представлялся ему чем-то наподобие слишком уж затянувшейся ссоры, в которой на самом деле оба участника втайне друг от друга жаждут примирения. Хотя, почему втайне? Они же взрослые умные люди, и мать, и отец. Если уж он, как говорит мама, «еще ребенок», обо всем догадывается, то, конечно же, и они знают все друг о друге. Тем более что они любят друг друга! Любят, это несомненно, не зря же они столько лет прожили вместе. И потом, у них же есть он. Есть маленький Илюша, которого можно подбрасывать высоко под потолок, а потом ловить с громким хохотом, или, усадив на плечи, отправиться в парк на прогулку, а потом всем вместе кормить на пруду вечно голодных уток, бросая им кусочки хлеба и не забывая при этом самому слопать сперва одну горбушку, а потом и другую.

Ну да, сейчас он уже не такой маленький, последний раз, когда папа, шутя, пытался взять его на руки, то надорвал спину и потом неделю ходил, обмотавшись широким поясом из верблюжьей шерсти. Когда же это было? Года три назад или уже четыре? Какая разница, в любом случае это ничего не значит. Главное, что он у них по-прежнему есть, он любит их обоих, а значит, и они должны… Должны что? Должны ли?

Примерно таков был ход мыслей сидящего за последней партой Ильи Лунина. Впрочем, за давностью лет сам Илья не был уверен, что мысли возникали у него в голове именно в такой последовательности, да и были ли эти мысли на самом деле, или он просто дремал, ухитряясь при этом сидеть с открытыми глазами. В чем он точно мог быть уверен, так это в финале.

— Лунин… Лунин! — сквозь толстую пелену раздумий прорывался к нему голос учителя. — Что ты нам можешь сказать по этому поводу, Лунин?

Не понимая смысла заданного вопроса, он вскакивал, крутя головой по сторонам в ожидании помощи одноклассников. Чаще всего эта помощь так и не приходила, зато в дневнике появлялась очередная не радующая глаз оценка, а порой к ней в придачу и короткая, отчего-то непременно заканчивающаяся восклицательным знаком запись, адресованная его матери.

Вот и сейчас, совершенно незаметно для себя самого Илья медленно провалился в тягостное болото размышлений, предположений и вопросов, ответов на которые он не знал. Некоторое время он еще продолжал улыбаться и кивать в такт периодически раздающимся оглушительным раскатам смеха, постепенно оказываясь все дальше и от лежащих перед ним на миниатюрной сковородке остатков овощей-гриль, и от очередной порции рассказываемых Зубаревым анекдотов, и даже от принесенного расторопной Катенькой второго запотевшего графина с водкой.

Пашка… Интересно, каково это — расти без родителей. Нет, не так чтобы интересно до такой степени, чтобы хотеть испытать подобное на своей шкуре, но все же интересно. Нет, неправильное слово! Хочется понять. Хотя, чего уж там понимать? Ничего хорошего в этом нет, можно не сомневаться. Правда, судя по тому, что Пашка рассказывал, когда он жил с матерью, было не намного лучше. Или не было? Так напрямую ведь и не спросишь, мать, какая бы ни была, все равно мать. Если бы было совсем плохо, он бы убежал. Убегать Пашка мастак. Чего только от директора интерната не пришлось выслушать за последние два месяца. С другой стороны, может, тогда он еще и не мог убежать, ведь был совсем мелкий. Или мог, но боялся. Иногда кажется, что Пашка совсем ничего не боится, даже страшно становится от этого его дурного бесстрашия. Страшно от бесстрашия! Иди-ка, Лунин, к доске, расскажи нам о тавтологии.

Если как следует присмотреться, на самом деле нет у мальчишки никакого бесстрашия. Ерунда все это, тряпочка, которой можно только размахивать перед разъяренным быком, но нельзя от него защититься. Как же она называется… ведь где-то читал… Вспомнил! Мулета! Изящный взмах руки, и она почти полностью закрывает стоящего на арене маленького человечка, неловкое движение — и вот уже покрывало бесстрашия отброшено в одну сторону, а человечек летит в другую, отчаянно извиваясь на рогах огромного зверя. Как он тогда сказал, стоя в коридоре отделения полиции? «Давай уедем скорее!» Да уж, сидеть взаперти никому не хочется, а ребенку тем более.

Интересно, как они там с Ириной уживаются? Впрочем, уживаются ли? Что, если Пашка забыл про свое обещание или, передумав, решил не навещать совершенно незнакомую ему неуклюже прыгающую на костылях женщину? Вот он, Лунин, в таком возрасте стал бы заниматься подобной ерундой? Вряд ли. Хотя, если бы мама попросила. Или отец, ради отца что угодно сделать можно. Но ведь он для Пашки никто, можно сказать, случайный знакомый…

— Лунин… Лунин!

Как и много лет назад, чей-то голос настойчиво пытался пробиться в его сознание. В одно мгновение Илья совершил головокружительный прыжок откуда-то из-под облаков, вновь оказавшись сидящим на деревянной скамье в окутанном полумраком зале ресторана.

— Лунин, ты чего загрузился? Вроде и выпили не так много.

Пытаясь уклониться от вопросительного взгляда сидящего напротив Зубарева, Илья уставился в свою тарелку, на которой все еще дожидался своей участи одинокий кусок телятины.

— Поведай, друг мой, причину столь тяжких твоих раздумий, — громогласно продолжал допытываться оперативник.

Говорить правду Илье почему-то совсем не хотелось, поэтому он ляпнул первое, что пришло ему в голову:

— Все про этого пацана думаю, Борискина. Может, зря мы его на ночь в камеру заперли?

— Вот смотрю я на тебя Илюха, — Зубарев окинул его придирчивым взглядом, — мягкий ты. Слишком мягкий.

— В каком смысле? — Разрезав медальон напополам, Илья отправил в рот кусок уже холодного мяса.

— Во всех, — усмехнулся оперативник. — И здесь, — он ткнул пальцем, указывая на прижимающийся к столу живот Лунина. — И вот здесь, — второй тычок был направлен Илье в область сердца. — Главное, чтобы мягкость твоя на мозг не перекинулась, а то, знаешь ли, размягчение мозга приводит организм в вегетативное состояние.

— Ежедневное злоупотребление алкоголем в вегетативное состояние организм не приводит? — нанес ответный удар Лунин.

— А я и не злоупотребляю. Все в рамках потребностей, а главное, возможностей. — Скептически взглянув на Лунина, Вадим покачал головой: — Нудный ты, Илюха. Мало того что мягкий, так еще и нудный. Не пойму, как ты с такими параметрами в органы затесался. Ты, поди, сам не помнишь?

Илья обиженно заморгал. Он прекрасно все помнил. Прежде всего, он помнил тот октябрьский день, необыкновенно теплый, наполненный оранжевым светом солнечных лучей, свободно проходящих сквозь висящие на ветках пестрые листья и едва заметным, чуть кисловатым запахом других листьев, уже упавших на землю, чьи яркие, насыщенные цвета постепенно сливались в единое бурое месиво. В общем, день был замечательный. В такой день особенно обидно заболеть и остаться сидеть дома. А вот физичка заболела. Что ж тут сказать, не повезло ей. Зато повезло всем остальным. Ну а как иначе, когда пятница (а этот день, ко всему прочему, был пятница) начинается почти на час раньше, чем ты рассчитывал, это, несомненно, везение. Почему начинается? Ну а как иначе? Любой нормальный человек, будь то школьник, или уже бывший школьник, вынужденный изо дня в день ходить на службу, понимает — настоящая пятница начинается в тот момент, когда, вывалившись нестройной толпой на крыльцо школы (завода, учреждения, министерства — ненужное зачеркнуть), можно сказать самому себе: «Все! Отмучился!» — после чего начать жить на полную катушку, возвращаясь к серой обыденности лишь в понедельник утром. И это ничего, что катушки у всех отличаются, да и нитки на них намотаны разных цветов. Уж какая кому выпала. Здесь главное — не мешкать и успеть насладиться остающимися до начала новой трудовой недели часами свободы.

Ворвавшись в квартиру, Илья привычно хлопнул дверью, стянул с ног давно не мытые кроссовки и, бросив рюкзак в угол прихожей, тут же направился на кухню, из которой доносились приятные запахи, свидетельствующие о том, что обед уже готов и можно садиться за стол.

Но как оказалось, за стол садиться было нельзя. Нет, конечно же, можно, за их кухонным столом, хоть и небольшим, вполне могли уместиться три человека, но его, Лунина, любимое место в углу у окна было занято. Более того, было занято совершенно пренеприятнейшим человеком. Мужчиной.

Не то чтобы Илья в принципе плохо относился к мужчинам. Конечно, по мере взросления, а ему к тому времени уже исполнилось семнадцать, он начал, иногда совершенно нескромно, посматривать на представительниц противоположного пола, но это совершенно не означало, что мужчин следовало исключить из своего круга общения. А вот маме, пожалуй, стоило бы.

К тем мужчинам, с которыми она после развода с отцом пыталась заводить знакомство, Илья всегда относился, как он сам признавал, настороженно, хотя на самом деле никакой настороженностью тут и не пахло. Это была самая обыкновенная, причем почти нескрываемая неприязнь, совершенно независящая от столь малозначительных факторов, как внешность, черты характера новоявленного ухажера или его отношение к матери Ильи. О том, как мать относится к пытающимся ухаживать за ней мужчинам, Илья старался даже не думать, ибо совершенно нет смысла думать о том, что абсолютно недопустимо. В конце концов, ну как мать может относиться к посторонним, уже немолодым мужчинам, когда у нее есть такой замечательный сын, как Илья, которому так приятно посвящать все свое свободное время, а кроме того, есть отец, который точно так же мог бы сидеть сейчас на кухне и улыбаться, глядя на Лунина, если бы не…

Что именно препятствовало родительскому воссоединению, Илья сформулировать затруднялся, но был совершенно уверен, что одно из таких препятствий как раз сейчас, нагло заняв его, Илюшино место у окна, поедало приготовленный матерью, судя по запаху, только что из духовки, пирог с яблоками. Более того, это неприятное существо съело уголок, а ведь всем известно, что угловой кусочек, у которого пропеченная корочка не с одной стороны, как у всех, а с двух — самый вкусный, и достаются эти кусочки всегда только ему, любимому и единственному сынульке.

— А что это ты так рано? — Хлопотавшая у плиты мать обернулась к Илье и сделала шаг ему навстречу, намереваясь поцеловать.

— Физичка заболела, — буркнул Лунин, уклоняясь от материнских объятий. Схватив со стола один из еще уцелевших уголков яблочного пирога, он выскочил из кухни обратно в прихожую. Кое-как натянув кроссовки, он крикнул, не скрывая обиды в голосе: — Я — гулять. Надеюсь, когда приду, поесть нормально можно будет.

На его языке «нормально» означало вдвоем. Он знал, что мать его прекрасно понимает, и очень надеялся, что сидящее в углу нечто поймет тоже.

Как вскоре выяснилось, «нечто» было не таким уж понятливым, вернее, оно, это «нечто», все понимало, но совершенно игнорировало мнение Ильи о том, стоит ли кому-либо посещать квартиру Луниных, сидеть у окна на кухне и пользоваться пультом от телевизора. Ко всем своим прочим недостаткам, «нечто» являлось обладателем странно звучащего, казавшегося Илье совершенно нелепым, сочетания имени и отчества Руслан Евсеевич и имело внешность, поразительно сходную с одним из пролетарских вождей (впрочем, спустя некоторое время одним из пролетариев и убитым) Львом Давидовичем Троцким. Узкое, сухое лицо, прямой, с широкими крыльями нос, под которым топорщилась полоска неестественно темных, должно быть, подкрашенных усов, совершенно некрасивая треугольная бороденка, обращенная острым концом вниз, волнистые с легкой проседью волосы, зачесанные назад и открывающие непомерно высокий лоб, пересеченный уходящей к переносице складкой. Карие глаза, которые, как казалось Лунину, всегда смотрели на него со смесью насмешки и сожаления сквозь толстые линзы очков в дорогой позолоченной, а быть может, и золотой оправе. В общем, вылитый Троцкий. Или, быть может, Калинин. Глядя на черно-белые фотографии в учебнике истории, Илья раз за разом приходил к выводу, что оба пламенных революционера были почти неотличимы друг от друга, разве что у Михаила Ивановича взгляд был всегда другой, какой-то испуганный, что ли, затравленный.

Работал Лев Давидович, то есть Руслан Евсеевич, как и мама Лунина, обычным учителем, во всяком случае, Илья был в этом совершенно уверен все те несколько месяцев, с октября по март, когда он, в придачу ко всем тяготам выпускного класса, был вынужден терпеть регулярные визиты в их квартиру престарелого донжуана. В самом конце марта, в один из дней весенних каникул, отделяющих третью четверть от последнего броска к экзаменам, который вскоре должны были совершить будущие выпускники, Руслан Евсеевич, в паузе между куском творожной запеканки и глотком чая с вишневым вареньем, небрежно полюбопытствовал:

— А скажите, Илюша, каковы ваши планы на ближайшую перспективу?

— В кино пойду, — не переставая жевать, прочавкал в ответ Лунин.

— Я все же имел в виду не столь близкую перспективу, — поморщился Руслан Евсеевич, очевидно совершенно удрученный недогадливостью сына дамы его сердца. — Вы уже решили, в какое учебное заведение поступать будете по окончании школы?

— Никак мы не определимся. — Ольга Васильевна пришла на помощь Илье, напряженно уставившемуся в тарелку. — За что ни возьмись, ни к чему душа у нас не лежит.

— Я так понимаю, к службе в рядах нашей доблестной армии душа этого юноши тоже не очень-то желает возлечь, — иронично усмехнулся Троцкий.

— Говорить о присутствующих в третьем лице невежливо. — Илья на мгновение оторвался от созерцания тарелки и бросил хмурый взгляд на сидящего напротив знатока юношеских душ.

— Лучше уж поговорить сейчас о присутствующем, чем потом Ольга Васильевна два года будет причитать об отсутствующем. — На этот раз усмешка на лице Руслана Евсеевича была более откровенной. — Я могу вам, юноша, оказать некоторую протекцию в решении вопроса с поступлением. Если, конечно, вы сами этого пожелаете.

Немного поколебавшись, Илья кивнул, уставившись собеседнику в складку над переносицей.

— Вот и замечательно. — Отхлебнув чая, Руслан Евсеевич переменил позу, сев к столу боком и закинув ногу на ногу. — Вы, должно быть, уже в курсе, что я занимаюсь педагогической деятельностью?

Илья вновь молча кивнул.

— Очень хорошо. — Сделав еще один глоток, Руслан Евсеевич вернул чашку на стол. — Дело в том, что я преподаю в одном из наших городских вузов, а именно в юридической академии. Если уж быть совсем точным, заведую кафедрой уголовного права.

Облизав пустую вилку, Илья положил ее на стол и уже более внимательно посмотрел на сидящего перед ним мужчину. Ай да Троцкий, он еще, оказывается, и профессор. Интересно, где они с матерью могли познакомиться? Он-то никогда и не спрашивал, считая само собой разумеющимся, что знакомство это могло состояться либо на одной из учительских конференций, либо на двухнедельных курсах повышения квалификации, которые мать посещала в прошлом году.

— Так что, Илья Олегович, — хитрый прищур сделал лицо профессора совершенно неотличимым от черно-белых фотографий в учебнике истории, — будем из вас делать юриста?

— Будем, — с решительной злостью выдохнул Лунин, негодуя на себя самого за то, что так легко соглашается с этим, совершенно неприятным для себя человеком.

Хорошо помнил Илья и последний свой разговор с Русланом Евсеевичем. Состоялся он несколько лет спустя, когда студент-старшекурсник Лунин должен был определиться с местом прохождения преддипломной практики, а по сути, и с вариантом своего будущего трудоустройства. К тому времени Илья изрядно изменился, прибавив в окружности щек и талии и окончательно выработав в себе привычку, прежде чем что-то сделать, как следует обдумать возможность не делать ничего. Произошли некоторые перемены и в жизни второго участника разговора. Прежде всего (во всяком случае, по степени значимости для Лунина), прекратились визиты Руслана Евсеевича в квартиру Луниных, причем случилось это еще около года назад. О причинах произошедшего Илья у матери никогда не спрашивал, удовлетворенно поставив галочку в своем сознании напротив пункта: «У них все равно ничего не выйдет». К удивлению Лунина, завкафедрой уголовного права продолжал относиться к нему все с той же благожелательной ироничностью и даже стал инициатором того разговора, короткого, но окончательно определившего если не всю дальнейшую жизнь Ильи, то, во всяком случае, ее профессиональную сторону.

— Илюша!

Как правило, Руслан Евсеевич обращался к Лунину именно так, напевно пропуская букву «ю» через сложенные в трубочку губы и окончательно превращая и без того мягко звучащее имя в некое фонетическое подобие розового облака только что взбитой сладкой ваты.

— Илюша, — повторил он еще более напевно, очевидно давая шанс Лунину понять, что собеседник обращается именно к нему, — у вас скоро практика.

— Да, — однозвучно отреагировал, не нашедший что возразить Лунин.

Перед тем как задать следующий вопрос, заведующий кафедрой удовлетворенно кивнул. Судя по всему, кроме как «да», других вариантов ответа он и не предполагал.

— И что, вы уже определились с местом прохождения?

— Нет, — решил оставаться в рамках односложности Лунин, не видя необходимости вдаваться в подробности своих безуспешных попыток найти вариант необременяющей излишними трудозатратами стажировки с перспективой дальнейшего трудоустройства.

Руслан Евсеевич вновь кивнул, еще более удовлетворенно.

— Вот эту тему мы с вами и обсудим, — доверительно поведал он Лунину и замолчал, возможно ожидая увидеть на лице собеседника хоть какую-то реакцию.

Чтобы не расстраивать педагога, Илья постарался выдавить из себя максимально благожелательную улыбку.

— Я общаюсь со своими коллегами, ведущими в вашей группе другие дисциплины, — продолжил между тем Руслан Евсеевич, — иногда интересуюсь их мнением о вашей персоне.

Илья настороженно молчал, не совсем понимая, в какую сторону поворачивается разговор.

— Вам интересно узнать их мнение? — уточнил Руслан Евсеевич.

В ответ Лунин напряженно кивнул.

— Всегда был уверен в обратном, — иронично хмыкнул профессор. — Так вот, на вопрос, как там Илюша Лунин, некоторые из моих коллег сперва покашливают, а другие вот так вот причмокивают губами, — Руслан Евсеевич издал громкий чмокающий звук, — примерно вот так, кто-то просто молчит. Так или иначе, всем им, прежде чем дать вам достойную характеристику, сперва необходимо собраться с мыслями. И знаете, что потом я от них слышу?

— Что? — теряя остатки терпения, отозвался Илья.

Подскочив к Лунину вплотную, Руслан Евсеевич привстал на цыпочки и жарко зашептал, щекоча Илье мочку уха кончиками своих все таких же, как и прежде, идеально черных усов:

— Крупный мальчик.

— Что? — непонимающе отшатнулся в сторону Лунин.

— Крупный мальчик, — уже нормальным голосом повторил профессор, — больше ничего достойного о вас никто из преподавателей нашего факультета сказать не соизволил.

Илья промолчал. С тем, что он «мальчик» весьма крупный, спорить не имело никакого смысла, ну а тот факт, что педагоги родного вуза не смогли разглядеть в нем, Лунине, прочих достоинств, свидетельствовал лишь об их близорукости, но никак не об отсутствии этих самых достоинств. В этом Илья был абсолютно уверен, но делиться своей уверенностью ни с Русланом Евсеевичем, ни с другими совершенно посторонними для него людьми он не собирался.

— Но ничего, — проявил снисхождение Руслан Евсеевич, — как нынче говорится, не боги обжигают пиццу. Я вчера пообщался с одним своим приятелем, мы в свое время один кабинет на двоих делили. Давненько это, правда, было, но ничего, память, слава богу, его еще не покинула. Так вот, вопрос по твоей стажировке, можно сказать, решен. Особых подвигов от тебя там никто ждать не будет, посидишь, посмотришь, как с документами работают, послушаешь, чего можно услышать будет. В общем, если нигде не напортачишь, считай, что с твоим трудоустройством после выпуска проблем не возникнет. Туда же и отправишься.

— Куда? — скорее из вежливости, чем из любопытства задал вопрос Лунин.

— Я что, не сказал? — удивился Руслан Евсеевич. — Похоже, меня самого уже память подводить стала. Стажироваться ты будешь, Илюша, в следственном комитете. В районном управлении, правда, в областное пропихнуть тебя не получилось. Но ничего, надо же с чего-то начинать. Будем делать из тебя следователя!

Это был первый и последний раз, когда Троцкий обратился к Илье на «ты». Спустя несколько месяцев профессор перестал появляться в академии, среди студентов прошел слух, что Руслан Евсеевич тяжело болен, причем болен уже давно, больше года, и вот сейчас болезнь стала побеждать уставший, утративший способность бороться организм.

В сентябре профессор умер. На похороны Илья собирался, но в итоге так и не пошел. Сейчас, много лет спустя, он уже не мог вспомнить, что именно было тому причиной, наверняка какое-то важное, не допускающее отлагательств дело. Во всяком случае, тогда ему казалось, что все именно так, что то, другое дело было гораздо важнее, чем стоять у гроба, по сути, совершенно чужого для него человека, пусть и читавшего ему несколько лет лекции по уголовному праву и периодически занимавшего место у окна в тесной кухне их с мамой квартиры.

Лунин никогда не вспоминал тот день, особых причин для этого не было, но сейчас, сидя в зале, заполненном запахами недоеденной еды и печальными голосами французских шансонье, ему вдруг показалось, что тогда он ошибся. Хотя, чего уж там, лучше сказать как есть, он поступил неправильно. Лучшим доказательством было то, что он даже не мог теперь вспомнить, чем же таким важным был занят в тот день, когда хоронили Руслана Евсеевича. А еще глаза. Глаза матери. Илья вдруг отчетливо представил ее взгляд — усталый, полный тоски и в то же время разочарования. Мать вошла в квартиру почти сразу за ним, на несколько минут позже. Выйдя из ванной в прихожую, Лунин стоял молча, в последний момент успев удержать во рту выскочившее откуда-то идиотское: «Ну как прошло?» Разувшись, мать обернулась на него и несколько мгновений стояла молча, затем, все так же не говоря ни слова, прошла в ванную и долго не выходила из нее. Почти сразу из-за двери донесся глухой шум бьющегося о дно ванны мощного потока воды…

Вздохнув, Илья протянул руку к стоящей перед ним рюмке и опрокинул в рот несколько капель остававшейся на дне жидкости. Водки было мало, она лишь скользнула по языку и тут же растворилась, не давая возможности сделать хотя бы один, пускай даже совсем небольшой глоток.

— Что там рассказывать, — пробурчал он, не глядя на Зубарева, — в академию знакомый один посоветовал поступить, а дальше само как-то все вышло.

— Ясно, — не смог сдержать разочарования Вадим. — Тот еще из тебя рассказчик. Григорич, поведай ты нам хоть что-нибудь. Только не как прошлый раз, давай без ужасов обойдемся. Ты как, в этой Нерыби всю жизнь торчишь или тебя ветром надуло?

— Можно сказать, что надуло, — усмехнулся Колычев, — я ведь сам из Засольска, там и служил первое время.

— О, так вы с Илюхиной Рокси земляки, значит, будете, — обрадовался Вадим, — он же ее оттуда притащил, а потом всем еще полгода рассказывал, какие в вашем Засольске собаки удивительные. Говорить только не умеют, а так все лучше обычного мента соображают. Прям не Засольск, а город псов какой-то[7]. Он бы так до сих пор, наверное, трепался, да только начальство намекнуло, что представит его вместо нового звания к психиатрической экспертизе, вот он и поумолк.

— Трепло ты, Вадик, — беззлобно отозвался Лунин, оглядываясь назад в поисках официантки.

Заметив его призывно поднятую руку, Катенька тут же поспешила к столу.

Оживший в кармане смартфон заставил его отвлечься.

— Ты меня слышишь?

Голос матери звучал как-то странно. В нем не было привычной мягкости и радости от общения с сыном.

— Что-то срочное? А то мне сейчас не очень удобно. — Илья улыбнулся подошедшей официантке: — Катюша, можно нам еще водочки, граммов двести?

— Папу в больницу увезли, — перебила его мать, — с инфарктом.

— Мне приехать?

Лунин начал машинально охлопывать себя по карманам, в поисках ключа от машины.

— Мне кажется, сейчас нет смысла, — мать тяжело вздохнула, — он в реанимации, туда все равно никого не пускают. Только будь на связи, если что-то изменится, я тебе тогда позвоню.

— Хорошо.

— Илюша, ты только не грусти, все хорошо будет. Обещаешь?

Лунин кивнул, так, словно мать могла его видеть.

— Целую тебя, мой хороший!

Закончив разговор, Илья убрал телефон в карман и мрачно уставился в стоящую перед ним на столе пустую рюмку.

— Ваш графинчик! — сияющая улыбкой официантка поставила водку на стол и взглянула на Лунина: — Что-то из закуски закажете?

— Закуска? — пробормотал Лунин, до краев наполняя рюмку. — Зачем нам закуска? Закуска нам уже не поможет.

Опрокинув водку в рот, он тут же вновь потянулся к графину. Пальцы его сомкнулись на тонком горлышке, но вдруг рука замерла, а затем и вовсе безвольно соскользнула на стол.

— Пожалуй, на сегодня хватит. — Достав из кармана кошелек, он бросил на стол несколько купюр, которых, по его мнению, действительно должно было хватить. — Все! Домой! Спать!

Нож. Зачем она выпустила из руки нож? Поверила? Она же знала, что ему нельзя верить. И что теперь? Свобода? Свободное падение — это тоже в каком-то смысле свобода… Или это только освобождение, а свобода придет позже, когда полет завершится? Сейчас она все и узнает. Жаль все же, что с ножом так все вышло. Надо было ударить. Надо было…

Утро началось с потрескивания в висках и доносящегося с первого этажа запаха подгорелой яичницы. Стоящая на прикроватной тумбочке кружка, к разочарованию Лунина, оказалась пустой. Кое-как одевшись, Илья уселся на край кровати, надеясь переждать приступ усилившейся головной боли, но, поняв, что может так просидеть еще долго, с трудом поднялся и, опираясь рукой о стену, направился к лестнице. Спустившись на первый этаж, Илья зябко поежился. Пытавшийся избавиться от заполонившего дом запаха гари, Вадим распахнул все окна в комнате, и теперь температура в гостиной уверенно приближалась к уличным показателям.

— Утро доброе! — жизнерадостно поприветствовал Илью накинувший на плечи пуховик Зубарев. — Я тут хозяйничаю помаленьку.

— Мороз тут хозяйничает, — буркнул Лунин, захлопывая ближайшее окно. — Завтрака, я так понимаю, не будет?

— С чего это? — делано оскорбился оперативник. — Если ты про омлет, то он только со дна подгорел, а сверху ничего, есть можно.

— Давай попробуем. — Захлопнув второе окно, Илья выдавил из блистера сразу две таблетки обезболивающего.

Как ни странно, омлет, вернее, та его часть, которую удалось отскоблить от дна сковородки, оказался вполне съедобным. Опустошив первую чашку кофе, Илья тут же приготовил себе еще одну и достал переданные ему вчера бумаги из лежащего на столе конверта.

— Это у нас что? — заинтересовался таблицей Зубарев.

— Это у нас, Вадик, — постепенно сужающийся круг подозреваемых, — не отрывая глаз от списка, объяснил Лунин. — Мне сегодня Колычев обещал списки еще нескольких местных контор принести, думаю, мы так большую часть поселка отсеять сможем, по остальным плотнее работать будем.

— И что эти крестики-нолики тебе сказать могут? — Обойдя стол, Вадим перегнулся через плечо Лунина, внимательно вглядываясь в лежащие перед ним листы бумаги. — По какому принципу отсеивать будем?

— По минусам, — Илья покосился на нависающего над головой Зубарева, — обе девочки исчезли в дневное время. Здесь уже куча народу, которые и в ту, и в другую дату были на смене. Эти отпадают сразу. Потом, есть люди, которые отсутствовали на работе на дату одного из преступлений. Но только одного, понимаешь?

— Что именно я понять должен? — Устав стоять в неудобной позе, Вадим уселся на соседний стул. — Что они все равно в числе подозреваемых? Это я и так знаю.

— Не совсем. Если предположить, что в поселке действительно есть человек с некоторыми, скажем так, отклонениями, у которого раз в году по осени происходит обострение, то тогда тот, кого мы ищем, должен иметь два минуса. И в этом году и в прошлом.

— Минус на минус дают плюс, — хмыкнул оперативник. — Ну а если две эти истории никак не связаны между собой?

Илья пожал плечами:

— Тогда будем работать дальше, но зато мы сможем исключить одну из версий. Причем, согласись, сильную версию.

— Соглашусь. — Зубарев нетерпеливо вскочил с места. — Ладно, Илюха, ты тут ковыряй свои списки, а я пойду по адресам, которые нам вчера Борискин наговорил. Отработаю свидетелей, потом решим, что с парнем делать.

— Что с ним делать, — эхом повторил Лунин, — выпускать его надо будет, что еще делать?

— Выпустить — это мы завсегда успеем, — ухмыльнулся оперативник, — пусть малость промаринуется, ярче воспоминания будут.

После ухода Зубарева Илья некоторое время провел, разглядывая лежащие перед ним бумажные листы. Назвать это работой с документами, как он сам понимал, было бы большим преувеличением. Острая головная боль, уйдя, уступила место нарастающей с каждой минутой тяжести во всем организме. Лунину казалось, что буквально к каждой его мышце, да что там мышце, к каждой извилине головного мозга прикреплено по утяжелителю, из-за чего неимоверно трудно сделать малейшее движение, будь то умственное или физическое. Веки, дополнительная нагрузка на которые была, судя по всему, особенно велика, неумолимо сползали вниз, норовя в любое мгновение окончательно захлопнуться. Появление участкового, принесшего аналогичные предоставленным Кнолем списки сотрудников еще нескольких поселковых организаций, включая детский сад, школу и поликлинику, ненадолго взбодрило Лунина. Но как только дверь за Колычевым захлопнулась, он вновь впал в совершенно нерабочеспособное состояние.

Решив во что бы то ни стало выполнить хотя бы часть запланированной на утро работы, Илья пробежался (вернее было бы сказать, прополз) глазами по первой странице списка сотрудников ИК-5.

«Охтин — на смене… Рыжов — на смене… Борискин — на смене… До чего же их много? Чего они там все такой толпой делают, на вышке сидят? Хотя, взять наше следственное управление, тоже толпа народу… Сколько всего, интересно? А кто ж его знает, поди, сам Хованский не в курсе, разве что кадровая служба. А областное УВД! Вот уж где столпотворение. По области столько уголовников нет, сколько там на четырех этажах народу обитает. И самое смешное, какое следственное поручение ни выпишешь, тебе всегда говорят, что оперов не хватает. А кого хватает? Что, если взять тех, кого хватает, и заменить их на оперативников? Кажется, я ушел от списка…

Кто там следующий? Нефедов — на смене, Решетников на смене… Старшие офицеры все, значит, присутствовали, начальники отрядов тоже. У них, получается, в основном пятидневка. А вот с остальными сложнее. Четыре смены, кто на отсыпном, кто на выходном. Только четверть состава на месте. Хотя, наверное, можно исключить тех, кто выходит в ночь. Во сколько там у них пересменка, в семь вечера? Кноль пропала уже после трех. Могло ли этого времени преступнику хватить, чтобы совершить преступление, спрятать тело, так что его не смогли найти даже с собаками, и выйти на службу? Теоретически могло и хватить, хотя, конечно, действовать надо было энергично. Да уж, пожалуй, ночную смену исключить из числа подозреваемых не получится.

Какой большой все же список… О, знакомая фамилия! Ревенко. Интересно, за что его так Рокси невзлюбила? Могла бы и объяснить по-человечески. А что говорит наша таблица? Угу, тут он, видите ли, болел, а тут все же работал. Ну что же, хотя бы не маньяк-убийца, уже хорошо, надо Рокси рассказать. Где она, кстати? Поди, где-нибудь дрыхнет, наверное, Вадик ее с утра выгулял. Я бы сейчас тоже вздремнул. Лучше полчасика поспать, а потом нормально работать, чем вот так весь день мучиться. Все! Спать! Спать! Спать!»

Вторая попытка пробуждения отличалась от первой весьма значительно, причем, к облегчению Лунина, в лучшую сторону. Прежде всего, окончательно пропали и тяжесть, и боль в голове, а тело вполне послушно отзывалось на все, пусть и незамысловатые распоряжения головного мозга. Вторым моментом, вызывавшим чувство приятного удивления, был запах. Обонятельные рецепторы Ильи отчетливо улавливали доносящийся откуда-то, очевидно с первого этажа, аромат готовящейся пищи, на этот раз весьма аппетитный и не смешанный с запахом гари.

Вставая с кровати, Илья бросил беглый взгляд на часы и крякнул от удивления. Оказывается, забыв включить будильник, он проспал больше трех часов, и теперь стрелки часов, давно перевалившие за полдень, явно давали понять, что уже пора приступить к обеденной трапезе.

— Пора, пора садиться за столы, — спускаясь по лестнице, напевал Лунин строчку из старой, услышанной им когда-то в детстве песенки.

— Радость-то какая, барин проснулся, — поприветствовал его как раз начавший накрывать на стол Вадим, — а я уж думал идти тебя будить. Как спалось, что снилось?

— Спалось замечательно, — признался, с наслаждением потягиваясь, Лунин, — и ничего не снилось, что тоже прекрасно. Чем пахнет?

— О! — Лицо Зубарева расплылось в широкой улыбке. — Никак, барину нравится запах? Вадимка старался, можно сказать, полдня у плиты впахивал. Как раб на галерах!

— Я думал, раб пошел свидетелей опрашивать. — Усевшись на стул, Илья постучал вилкой по столу: — Можешь подавать!

— Слушаюсь, барин, — шутливо поклонившись, Зубарев бросился к стоящему на плите сотейнику, от которого и исходили волны пробуждающего аппетит запаха, — а свидетелей я опросил уже. Там делов меньше, чем на час оказалось. Все одно и то же твердят: играл наш Дима в компьютерную стрелялку весь вечер, так что, как это ни печально, к исчезновению Кноль он точно не причастен.

— Значит, все же придется выпускать, — сделал нехитрый вывод Лунин.

— Ну вот перекусим и выпустим, — Вадим поставил перед ним тарелку, заполненную спагетти-карбонара, — а то кто же такие важные дела натощак решает.

— А ведь вкусно, — Илья смог сделать паузу и оценить старания Зубарева, лишь расправившись с половиной порции, — мог бы и почаще готовить.

— Готовлю я только в исключительных обстоятельствах, — отозвался Вадим, не переставая работать вилкой, — либо когда у меня вдохновение, что бывает крайне редко, либо когда надо загладить какой-то косяк, что, в принципе, тоже редкое явление. Ты же знаешь, я не косячу.

— И какой вариант сегодня? — почувствовав неладное, насторожился Лунин.

— Как тебе сказать, — отчего-то замешкался с ответом Зубарев, — всего помаленьку. Я ведь, как обещал, позвонил участковому по поводу этой твоей дамочки, которую муж колошматил.

— Наконец-то, — удовлетворенно прочавкал в ответ Илья, — лучше поздно, чем никогда.

— Как сказать, — сделав большой глоток кофе, Вадим поставил кружку на стол и задумчиво потер ручкой вилки щетину на подбородке, — иногда это синонимы. Тебе, может, пивка?

— Синонимы, — проигнорировав предложение выпить, Илья аккуратно намотал спагетти на вилку, — что такое синонимы, я знаю. Я только не пойму, здесь они каким боком?

— Тут так получилось нехорошо, — судя по всему, подбородок у Зубарева чесался все сильнее, — в общем, умерла эта тетка.

— Умерла? — Перестав жевать, Илья замер, затем медленно положил вилку на стол и вытер запястьем губы. — Как, умерла?

— Ну, как умирают? — Оперативник, не поднимая головы, сосредоточенно разглядывал содержимое своей тарелки. — Пришел ее ненаглядный домой, само собой, подшофе. Она в это время на кухне копошилась. Ну сразу и огребла по полной программе, за то что с ужином еще не управилась. Там, оказывается, такая история вышла, мужик этот вроде как и раньше ее подмолаживал, но не так, чтобы часто. Сына побаивался. Сынулька у них, между прочим, спортивный, чемпиона области по боксу взять успел, правда, среди юниоров.

— И куда он сейчас делся, чемпион этот?

— А куда у нас юниоры деваются? Юниоры идут либо в институт физкультуры, либо в армию. Этот, сам понимаешь, боксер, ему мозги с детства подтряхивают. Так что ему в армию, конечно, проще было. Вот он в мае и ушел. Знаешь, мне что участковый рассказал? Эта тетка на календаре дни зачеркивала, сколько он уже отслужил. Но это ладно, говорят, так многие делают.

Но она ведь каждый день рядом числа подписывала! Одно число, сколько дней с призыва прошло, а другое — сколько парню до дембеля осталось. Одно число каждый день на единичку увеличивается, а другое уменьшается. Сто девяносто три у нее уже прошло, значит, а сто семьдесят два еще потерпеть надо было. Представляешь?

— Я представляю, — сухо отозвался Илья. — Так что у них дальше случилось?

— Дальше, если словам мужа верить, она психанула, схватилась за нож или замахнулась даже, он в показаниях путается. Говорит, так испугался, что дальше ничего толком не помнит, вроде как оттолкнул ее еле-еле. В результате от этого его «оттолкнул» она вылетела из окна пятого этажа. Сам понимаешь, от этого, как правило, умирают.

— А нож?

— Что — нож? — Вадим удивленно взглянул на Лунина.

— Она вместе с ножом выпала?

— Ах это. — Зубарев пожал плечами. — Это так важно? Я могу позвонить, уточнить.

— Ты прав, это уже не важно. — Поднявшись со стула, Илья на мгновение застыл в нерешительности, затем наклонился к столу и оперся о него левой рукой. — Нехорошо, наверное, будет.

Правая кисть, постепенно сжимаясь в довольно внушительный кулак, двинулась по широкой, слишком широкой для хорошего удара траектории. Движение это отнюдь не было ни эффектным, ни слишком быстрым, но все его недостатки искупались одним, необыкновенно ценным достоинством — неожиданностью. В последнее мгновение Зубарев, увидев мчащееся ему к лицу нечто, успел лишь удивленно хлопнуть ресницами, а затем, вместе со стулом, полетел куда-то спиной вперед. Полет этот оказался совсем недолгим. Сперва в преграду на полной скорости врезалась спинка стула, а спустя тысячную долю секунды затылок оперативника глухо ударился о пол.

Склонив голову набок, Илья с любопытством рассматривал лежащего на полу человека.

— А, нет, хорошо получилось, — в итоге вынес вердикт Лунин и вновь занял свое место перед тарелкой с недоеденной пастой.

Спустя некоторое время под столом послышалось шевеление, а затем, спустя еще несколько секунд, Зубарев ухватился рукой за край стола и кое-как встал на ноги. Довольно долго он стол неподвижно, бессмысленно глядя куда-то в противоположную стену и ощутимо покачиваясь из стороны в сторону, затем, окончательно придя в себя, обошел стол и сел напротив Ильи.

— Скажи, Лунин, — Зубарев протянул руку и крепко зажал в кулаке лежащую на столе вилку, — мы с тобой друзья? Я имею в виду, мы еще друзья?

— Думаю, да, — после некоторых размышлений отозвался Лунин.

— Тогда ладно. — Вилка выскользнула из медленно разжавшихся пальцев оперативника. — Понимаешь, я ведь не могу позволить, чтоб мне по роже колотил первый попавшийся жирный придурок.

— Я не жирный, — с обидой в голосе отозвался Илья.

— Значит, со всем остальным ты согласен, — кивнул Зубарев и тут же схватился рукой за разбитый затылок. — Знаешь, ты тут доедай, если хочешь, можешь даже из моей тарелки забрать, а я пойду прилягу на полчасика.

— Может, лед приложить? — забеспокоился Лунин.

— Спокойно, — Вадим упреждающе вскинул руку, медленно вставая из-за стола, — все, что мог, ты уже приложил. Думаю, на сегодня вполне достаточно.

Илье хорошо были слышны тяжелые медленные шаги поднимающегося по лестнице оперативника. Когда наконец стало тихо, Лунин взял вилку, но почти сразу, немного покрутив ее в руке, положил на тарелку. Аппетит исчез куда-то вместе с хорошим настроением, что было, в общем-то, довольно удивительно. Обычно, нервничая или расстраиваясь из-за какого-нибудь выбившего его из колеи события, Илья искал дружеской поддержки у распахнувшего свои крепкие мужские объятия холодильника. Но сейчас даже смотреть на еду вдруг стало неприятно. Откинувшись на спинку стула, Лунин закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Денисова… Нет, Давыдова. Нет… но то, что на «Д» — это точно. Да что же это с памятью? Конечно, можно достать заявление и проверить. Нет, сам скомканный лист бумаги он с собой в Нерыбь не потащил, оставив валяться на кухонном подоконнике. Но есть ведь еще сделанная на телефон фотография, которую он отправлял Вадиму. Можно посмотреть ее. Надо всего лишь достать из кармана телефон и открыть глаза. Но глаза открывать почему-то не хочется. Лучше попытаться вспомнить. Вспомнить хоть что-то. Лицо. Какое у нее было лицо? Заплаканное. Изможденное. Да, но как она выглядела? Черт возьми, разве это нормально, ничего не помнить? Хотя нет, не так! Разве нормально сидеть и думать о человеке, которого ты совсем не знал, а теперь даже не можешь вспомнить ни лица, ни имени? Разве это нормально? Кажется, это несколько странно. Или все же странно то, что так не делают другие? Тот же Зубарев. А ведь он, по сути, нормальный парень, во всяком случае, лучше большинства остальных.

Поняв, что ответить на эти вопросы он сам не сможет, Илья открыл глаза и придвинул к себе тарелку. Иногда некоторым вопросам стоит оставаться без ответов, а вот ему без обеда этот вариант даже не рассматривается.

Покончив с едой, Лунин решил немного прогуляться. Он неторопливо вышагивал вдоль тянувшейся по берегу реки улице, заложив руки за спину и низко наклонив голову так, что при каждом шаге видел то правый, то левый ботинок, сперва выскакивающий вперед, а затем медленно уплывающий куда-то назад. Рокси, всегда умевшая понимать настроение хозяина, семенила рядом, предоставляя возможность Илье оставаться наедине с охватившими его размышлениями. Конечно же, думал Лунин, было бы правильно прямо сейчас отправиться в опорный пункт, к Колычеву, да выпустить этого мальчишку, Борискина. Пусть бежит вприпрыжку домой, поди, отец уже весь извелся. Самым верным, конечно, было отпустить его на все четыре стороны еще вчера, раз уж алиби сомнений не вызывало, то чего пацана мурыжить. С другой стороны, Зубарев тоже прав. Нельзя следователю врать. Пора уже понимать. Семнадцать лет — это возраст. Пусть еще и не совсем взрослый человек, но ведь и ребенком назвать трудно, ну разве что для своих собственных родителей, ну так для них он и в сорок лет ребенком останется. А так, уже через год в армию призвать могут. В армии, там точно все по-взрослому. Автомат, присяга, «рота, подъем», еще что-нибудь столь же занимательное. Лунин, имевший о службе в армии весьма смутное представление, нахмурился, на секунду представив себя бегущим кросс по пересеченной местности с автоматом в руках и болтающимся за спиной вещмешком. Как там это называется, «в полной выкладке»? Кажется, так. А вместо кросса, тоже какое-то другое слово, марш-бросок, что ли. Хотя, какая Борискину армия, с его-то математикой. Поступит в университет, выучится. Может, даже открытие какое полезное сделает. Вот за эту ночь он как раз первое полезное открытие для себя и сделал. Нельзя следователя обманывать. Никак! Никогда! А то, ишь, проспал он до обеда. Хотя, если разобраться, не сильно обманул. Из кровати ведь почти и не выбирался. Теперь, поди, мечтает выбраться из камеры. Ничего, сегодня выберется. В конце концов, если на старости лет ночь, проведенная в помещении для задержанных, окажется для Димы Борискина худшим воспоминанием в его жизни, значит, все у него не так плохо сложилось. Бывает и хуже.

Мысли Лунина сами собой вновь вернулись к погибшей женщине. Странно, казалось бы, один год — это совсем немного. Как говорится, на одной ноге простоять можно. Немного замедлив шаг, Илья попытался представить себя стоящим на одной ноге и, неудовлетворенный появившимся в голове образом, печально покачал головой. Нет, год — это может быть очень долго. Триста шестьдесят пять дней. А если в секунды перевести? Там вообще непонятно, сколько получится. Оно и в днях-то прилично получается. Как сказал Вадим, еще сто семьдесят два дня потерпеть? А она не смогла… Хотя, разве в ней дело?

Илья не заметил сам, как преодолел расстояние, отделяющее их с Зубаревым коттедж от сгоревшего дома Анны Колесниковой. Немного постояв возле припорошенного снегом пепелища, окруженного уже порванной в нескольких местах красно-белой лентой, он двинулся дальше, в сторону примыкающей к поселку узкой полоски соснового леса, за которой шумела, не умолкая ни на секунду, бьющаяся о камни ледяная вода.

Немного постояв над обрывом, Илья сделал осторожный шаг назад, и тут же что-то твердое уперлось ему в ноги. Лунин обернулся. Скамья. Массивная. Неподвижная. Молчаливая. Илья провел рукой по деревянной спинке и усмехнулся. А ведь, вполне возможно, она все видела. Жаль только, ничего ему не расскажет. Неразговорчивый свидетель, очень неразговорчивый. Смахнув рукой снег, Лунин опустился на скамью и тут же почувствовал холод, исходящий от промерзшего насквозь дерева. Стянув с рук перчатки, Илья подложил их под себя, втянув руки в рукава куртки, и вновь уставился на макушки растущих на противоположном берегу сосен.

Достав телефон, Илья позвонил матери. Ничего нового она пока сказать не могла, отец все еще оставался в реанимации. Закончив разговор, Лунин хотел было уже убрать смартфон обратно в карман, но в последний момент передумал.

Ирина ответила почти сразу. К удивлению Ильи, голос ее звучал вполне дружелюбно.

— А, Лунин, ты, что ли, тоже запах кофе почуял?

— Тоже. — Недовольно засопев, он прижал телефон плотнее к уху. — А что, уже много таких, учуявших, собралось?

— Да вот Пашка твой круги нарезает, — рассмеялась Ирина, — процесс контролирует.

— Когда это он кофе полюбить успел?

— Он и не успел. Ох!

Илья услышал в динамике какой-то непонятный шум, а затем взволнованный, но довольный голос:

— Лунин, от тебя одно беспокойство. Еле успела турку переставить.

— Ну так успела же, — не зная за что, попытался оправдаться Илья.

— Да уж, твое счастье. А у нас теперь по программе кофе с мороженым, так что можешь пожелать нам приятного аппетита, ну или просто молча позавидовать.

— Я независтливый, — не очень уверенно произнес Лунин. — Как там Пашка?

— Ой, слушай, — голос Ирины вдруг потеплел еще больше, — такой мальчишка замечательный. Представляешь, каждый день ко мне приходит и сидит до самого вечера. Причем, вру, не сидит! Все время порывается чем-нибудь мне помочь. А у меня, представляешь, и дел для него столько нет. Так он меня в шашки играть научил. Вот сейчас кофе попьем, и попробую отыграться.

— В шашки? Ну да, шашки он любит, — пробормотал Илья, понятия не имевший о подобных наклонностях малолетнего драчуна, — почти как футбол.

— Болтать он у тебя любит. — В голосе собеседницы послышались строгие нотки. — Признавайся, Лунин, это ты его подучил?

— Не я, — машинально отреагировал Илья. — Чему именно?

— Так у него рот ни на минуту не закрывается. Только и делает, что тебя нахваливает. Ах, какой Лунин такой, ах какой Лунин сякой. А я-то знаю, какой ты!

— Какой?

Илья хотел откликнуться шутливым тоном, давая понять, что не придает никакого значения этому мимолетному разговору. Но отчего-то голос его вдруг дрогнул, и вопрос прозвучал так, будто ответ на него для Лунина на самом деле очень важен.

Ирина так и не ответила. Немного помолчав, она неожиданно сменила тему разговора.

— Знаешь, я сегодня утром была у врача. В понедельник гипс снимают.

— Здорово, — обрадовался Илья. — Жалко, я, наверное, еще не вернусь, а то бы отвез тебя туда-обратно.

— Ничего, на такси прокачусь, — послышался беззаботный голос, — возьму Пашку в сопровождение. Ты как, скажешь ему пару слов?

Услышав поскрипывающий под ногами снег, Илья обернулся.

— Я потом перезвоню, позже. Мне тут по работе надо…

Подошедший к скамье Вадим исподлобья взглянул на Лунина и укоризненно покачал головой.

— Я понимаю, на всю голову ты уже отмороженный, тут уж ничего не поделаешь. Но есть риск, что и с задницей у тебя такая же фигня приключится. А там, между прочим, рядом, есть и другие полезные органы.

Не найдя что ответить, Илья немного подвинулся, предоставляя возможность оперативнику расположиться с ним рядом.

— Нет, уж я постою, — отказался от оказанной ему любезности Зубарев, — простатит, говорят, плохо лечится. Ты мне скажи, Илюша, чего ты так завелся? Ты ее знал, что ли, Бодрову эту?

Лунин молча покачал головой и глубже втянул начавшие замерзать пальцы рук в рукава пуховика. Бодрова! Значит, она никакая не Денисова и даже не Давыдова. И совсем не на «Д». Странно, с чего он был так уверен, что должно быть это дурацкое «Д»?

— А что тогда? — продолжал недоумевать Вадим. — Нет, я не спорю, мой косяк есть, конечно. Только ты сам должен понимать, что от визита участкового ничего бы не изменилось. К ним ведь выезжали уже, ты в курсе.

— В курсе, — вяло пробормотал Илья.

— Ну вот! Дважды выезжали! И что, есть польза? Или ты решил, что бог любит троицу, поэтому надо было еще попробовать?

Рокси, успевшая обежать все окрестные заросли, ткнулась Илье в ноги и нетерпеливо тявкнула. Наклонившись к болонке, он взял ее на руки. Рокси тявкнула снова, на этот раз удовлетворенно, и тут же свернулась в пушистый комок на коленях обожаемого ею хозяина.

— Знаешь, — вздохнув, Илья выпустил изо рта струю пара, почти сразу же растворившуюся в морозном воздухе, — мы ведь обычно за дело беремся уже поздно. Вернее, даже не поздно. Потом. После того, как все произошло.

— Ну да, есть тело, есть дело, — усмехнулся Зубарев. — А как надо? Как сейчас, когда мы ищем убийцу девицы, которая, может, даже жива-здорова?

— Как сейчас, тоже можно. Только с этой женщиной, Бодровой, — Илья стеснительно улыбнулся, — представляешь, никак фамилию ее не мог вспомнить. Так вот, с нею ведь все совсем по-другому было. Ей еще можно было помочь. Другое дело, что мы бы, скорее всего, все равно не сумели. Но попытаться было можно. Только мы даже не стали пробовать. Понимаешь?

— Ну… пытаюсь, — неуверенно отозвался Вадим.

— Ни черта ты не понимаешь, — обреченно махнул рукой Лунин. Схватив Рокси в охапку, он поднялся со скамьи и широким шагом направился в сторону поселка.

— Ну да, я же тупой опер, — догнал его Зубарев, — у меня мозгов только на то и хватает, чтобы за тобой перчатки подбирать. На, держи!

— Спасибо, — нехотя буркнул Илья. Поставив недовольную Рокси на снег, он натянул перчатки и взглянул на приятеля. — Знаешь, что я думаю? Мне кажется странным, что…

— Подожди! — Вадим упреждающе выставил перед собой руку. — Ты уверен, что я это пойму?

— Я надеюсь. — Едва заметно усмехнувшись, Илья продолжил: — Странно, что Алина после занятий у Колесниковой пошла в эту сторону.

— Чем сторона плохая? Спустилась себе девочка с крыльца да и повернула направо. А тебя что, Лунин, все время налево тянет? Ты же холостяк у нас, тебе незачем.

— Тем, — проигнорировал шутку Лунин. — В пять часов у Алины было следующее занятие. Но к преподавателю немецкого идти надо совсем в другую сторону. Зачем тогда она пошла в лес?

— Может быть, ее кто-то убедил, — пожал плечами оперативник, — взял под ручку, приставил ножик и предложил, давай, мол, девочка прогуляемся. Как такому откажешь?

— Зачем вести ее сюда, чтобы потом тащить обратно к машине? — возразил Лунин. — Странная схема.

— Нормальная схема, — буркнул Вадим, — может, он нас всех так запутать хотел. Видишь, вполне получилось. А может, их двое было. И этот второй, который с машиной, немного опаздывал.

— Может, — задумчиво повторил Лунин, вглядываясь в фигуру человека, идущего им навстречу, — а быть может, Алина ушла с занятий не в то время, о котором говорила Колесникова, а раньше. Причем, скорее всего, это была инициатива именно Анны Андреевны.

— Это с чего такие выводы? — нахмурился Зубарев. — Девчонка и сама могла отпроситься. Вдруг ей тут надо было с кем-то пообщаться, вот она и пообщалась на свою голову.

— С того, — остановившись, Илья решительно обернулся к оперативнику, шедшему следом за ним по узкой, протоптанной в снегу тропинке, — если бы все дело было в Алине, то Колесниковой не имело смысла скрывать правду. Мне кажется, она выпроводила ученицу для того, чтобы с кем-то встретиться, и очень не хотела, чтобы эта встреча стала достоянием общественности.

— А я еду мимо, гляжу, мужики какие-то в лесочке отираются. Дай, думаю, гляну, что за народ, — добродушно улыбаясь, Колычев протянул Илье руку и терпеливо дождался, пока наконец следователь стянет с себя никак не желавшую покидать нагретую ладонь перчатку, — а это вы, оказывается.

— Мимо? Здесь же вроде тупик, — удивился Лунин.

Колычев было нахмурился, но тут в разговор вмешался Зубарев.

— Это мы, — жизнерадостно подтвердил оперативник, в свою очередь стискивая ладонь участкового. — Что, Григорич, вечерний моцион, свежим воздухом дышишь? Нам, кстати, в твою сторону надобно. Будем узника из казематов выпускать.

— Не он, значит. — В голосе участкового прозвучало явное сожаление.

— А что, так хотелось пацана упрятать? — усмехнулся оперативник.

— Вот еще, — укоризненно взглянул на него Колычев, — но преступника-то найти надобно. Это ж всяко кто-то из местных окажется. Так почему бы не он?

— Но все же это не он. — Обходя стоящего перед ним участкового, Илья сошел с тропинки и сделал несколько шагов по рыхлому, не так давно выпавшему снегу. К счастью, укрывшая землю снежная пелена была еще совсем неглубокой, она не доставала даже до щиколоток и ногам Лунина, обутым в высокие походные ботинки, ничем не угрожала.

— Так пойдемте, — поспешил за Ильей Колычев, — если уж точно невиновный, можно и выпустить, хотя, как по мне, мог бы еще посидеть малость.

— Григорич, а ты кровожадный, с виду и не скажешь, — хохотнул Зубарев. — Чую, есть у тебя на Борискина зуб, признавайся.

— Нет у меня никаких зубов, — не сбавляя шага, оглянулся участковый, — уж три года как челюсть вставная. Я думаю, если пацана подержать да слушок пустить, что преступника изловили, то, глядишь, он, настоящий-то, малость расслабится да и проявит себя как-нибудь.

— Ага, окровавленные труселя на балконе вывесит, — еще больше развеселился Вадим. — Сомневаюсь я что-то в твоей идее, Григорич, да и господин следователь не согласится. Он у нас знаешь какой принципиальный? Чуть что не так, сразу кулаком в морду. А ты глянь, у него кулачки-то какие вымахали.

Колычев вновь оглянулся. Остановившись, он несколько мгновений вглядывался в лицо оперативника, затем едва заметно усмехнулся.

— Иногда кулак в морду — это самое полезное и, бывает, особливо, ежели человек ничего другого понимать не хочет.

— Зато ты у нас, смотрю, не в меру понятливый, — насупился Зубарев и махнул рукой в сторону уходящего от них все дальше Лунина. — Пошли, умник, господин следователь ждать не любит.

До опорного пункта оставалось пройти всего метров двести, когда в кармане куртки участкового отчаянно затрезвонил телефон. Бросив короткое: «Да!», Колычев внимательно выслушал звонившего, после чего решительным тоном приказал: «Жди. Сейчас будем» — и бросился догонять ушедшего вперед Лунина.

— Подождите! Илья Олегович! Подождите!

— Что-то случилось? — Остановившись, Илья дождался бегущего к нему неровной трусцой участкового.

— Случилось, — шумно выдохнул Колычев, выпуская изо рта белую струю пара, — а может, и нет. Не знаю точно.

— Угу, — причмокнул губами Лунин. — А так, чтобы я понял?

— Это можно, — кивнул Петр Григорьевич. — Есть у меня человечек один, можно сказать, сотрудничает со мной на добровольных началах.

— Да у тебя, небось, тут немерено таких, — прокомментировал успевший присоединиться к ним Зубарев, — полдеревни вертухаев.

— Еще имеются, — согласился Колычев, — но этот самый толковый. Очень старичок дельный, лишнего на людей никогда говорить не будет, но если что скажет, то, считай, всегда в десятку попадает.

— Главное, чтобы не на десятку, — рассмеялся было Вадим, но тут же осекся под укоризненным взглядом Лунина. — Так что твой агент тебе поведал?

— То и поведал. Тут у нас за селом, на окраине гаражи стоят. Не все ж в частных домах живут, многие в квартирах. Вот для них в свое время и понастроили. Там кто машины зимой хранит, кто картошку.

— Кто моркошку, — буркнул оперативник, — необычайно полезная информация.

— А кто и моркошку, — невозмутимо согласился Колычев. — Хранить-то чего угодно можно. Вот только скажи мне, мил человек, ежели у тебя машины нету, на земельном участке ты ничего не выращиваешь, то зачем тогда регулярно в гараж таскаешься, да еще и сидишь там по несколько часов ото всех запершись?

— Интересный вопрос, — согласился Зубарев.

— И какой же ответ?

Участковый бросил короткий взгляд на задавшего вопрос Лунина и откашлялся.

— Да кто ж его знает. Можно сходить да проверить. Человечек мой сейчас как раз позвонил только. Пришел, говорит, Антоша опять в гараж да закрылся.

— Один пришел? — уточнил Илья.

— Один! В том-то и дело, что всегда один ходит. А чего можно одному в гараже делать, без машины-то? Так что, думаю, надо пойти да самим глянуть.

— И давно он туда ходить начал? — все еще не торопился принимать решение Лунин.

— Вот этого точно не знаю, — признался Колычев, — человечек мой еще несколько месяцев назад это дело заприметил. Да только сперва значения не придал никакого, а потом, как вторая девочка пропала, так у него в голове сомнения и появились. Мы с ним вчера еще на эту тему переговорили как следует. Тогда и условились, как придет Антоша на место в очередной раз, чтобы он мне сразу сигнал дал.

— Может, он там самогон гонит? — Высказав неожиданное предположение, Зубарев хлопнул Илью по плечу. — Пойдем взглянем, ежели чего, нацедит нам пару литров.

— Из чего ж он тебе его нацедит? — рассердился Петр Григорьевич. — Он туда с пустыми руками, считай, приходит, я спрашивал. Пакет с собой иногда носит или сумку не шибко большую. А чтоб брагу поставить, одной воды литров двадцать надо. Где ж он ее тебе возьмет? У нас в гаражах водопровода не провели еще, да вроде и не планируют.

— Идем, — определился наконец Лунин. — Ты при оружии?

— А то как же. — Вадим похлопал себя по левому плечу.

— Хорошо. Звони лейтенантам. Пусть берут руки в ноги и в темпе к гаражам выдвигаются. Надо только им объяснить, куда идти, а то до утра блуждать будут.

— Ну и зачем они нам? — попытался возразить Зубарев. — Я что, по-твоему, один не управлюсь?

— Вот и проведешь мастер-класс. Звони, — потребовал Илья.

От опушки леса до гаражей идти, по словам участкового, было минут пятнадцать, поэтому ехать решили на «Ниве» Колычева. Придирчиво оглядев двухдверный автомобиль и ткнув пальцем в изображенную на капоте сову, оперативник заявил, что на заднее сиденье не полезет.

— Так, а я туда просто не влезу, — развел руками Лунин.

Рокси согласно тявкнула.

— Черт с тобой, — нехотя согласился оперативник. — Где ты, Григорич, такую колымагу нарыл? Из района подкинули?

— Подкинут они, — завел двигатель участковый, — мне, по их мнению, служебная машина не полагается. А это моя, личная. Пару лет назад Кноль в колонию новые «патриоты» закупил, а старые автомобили почти все списал. Вот одну машину они мне и продали по остаточной стоимости. Видите, со всех сторон птицами обвешана? Это, между прочим, тоже Кноль придумал. Он, как сюда на службу заступил, так сразу и решил, что у колонии должна своя эмблема быть. Навроде как у воинских частей, у них, кажись, есть такое.

Четверть часа спустя группа из шести человек и жавшейся к ногам Лунина Рокси, собралась в тесный круг неподалеку от гаражей, вытянувшихся в два ряда в нескольких десятках метров от ближайшего дома. Свет одинокого фонаря бледно-желтым конусом освещал небольшое, окруженное стремительно сгущающимися сумерками пространство у въезда на территорию гаражных боксов.

— Шестнадцатый бокс, — громким шепотом объяснял невысокий пожилой мужчина с крупным носом, красневшим на морозе, постепенно к вечеру начавшем набирать силу, и обветренными, потрескавшимися в кровь губами, — уже минут сорок, как он там сидит. Я два раза мимо прошел — тишина, ничего не слыхать. Но там он, точно, никуда деться не мог.

— И что делать будем, ждать, когда он выйдет? Околеем ведь. — Накинув на голову капюшон, Макаров зябко поежился и с надеждой взглянул на Зубарева.

— Сколько мы его тут прождем? — поддержал лейтенанта Вадим. — Если он через час только выйдет, мы не то что задерживать, мы «мама» сказать не сможем.

— Хорошо, — согласился Лунин, — ждать не будем. Только надо так сделать, чтобы он нам сам дверь открыл.

— В домах проще, там хоть соседей за спичками послать можно, — вздохнул Макаров, тщетно пытавшийся найти подходящее случаю решение.

— Чего тут думать? — отмахнулся Зубарев. — Где общий рубильник? Сейчас свет везде вырубим, он сам и покажется. Григорич, бери своего агента и обесточивай это дело, а как я шумну, так сразу включай обратно.

— Что ж это получается, — возмутился красноносый, — мы самое интересное все пропустим? Ни разу не видел, как маньяков задерживают, — доверительно просипел он Лунину на ухо, — дюже интересно.

— Ничего, папаша, мы тебе потом видеозапись продемонстрируем. — Обняв старика за плечи, Вадим решительно подтолкнул его к участковому. — Валите отсюда, целее будете.

— Мы-то будем, не сомневайтесь, — Колычев вдруг ухватил оперативника за рукав куртки, — а вот ты, милый, побереги себя, а то, не дай бог, тебе опять кулаком по лицу съездят.

— Иди, не нервируй, — безуспешно попытался отпихнуть его от себя Зубарев, — у меня особо не намашешься.

— Так ведь это смотря кто махать будет, — не ослаблял хватку участковый. В голосе его вдруг промелькнули виноватые интонации. — Я ж позабыл вам сказать совсем, Антоша, он у нас раньше чуть ли не чемпионом по области был, так что людей на раз с ног валит, а на два лампочку в голове погасить может.

— Прошу прощения, — не утерпел вслушивающийся в их разговор Лунин, — фамилия у этого Антоши, случаем, не Беляев?

— Он самый, — подтвердил Колычев, разжимая наконец пальцы.

— Что, твой знакомый? — Разминаясь, Вадим повел плечами сперва в одну сторону, затем в другую.

— Почти, — кивнул Илья, — местный тренер по рукопашному бою. Олег Кноль у него тренируется.

— Григорич, — Зубарев возмущенно потряс кулаком перед носом участкового, — о таких вещах заранее предупреждать надо. Хорошо хоть, сейчас вспомнил. Ладно, задача ясна. Лампочку будем гасить на счет раз.

— Это ты сейчас про какую лампочку говоришь? Вот про эту? — Илья ткнул пальцем в одинокий фонарь, освещающий проход в гаражные боксы. — Или…

— Про все, — решительно отозвался оперативник. — Так, хватит болтать. Григорич, бери агента, вали к рубильнику. Вы двое, — взглянул он на стоящих поблизости Макарова и Кольта, — сбоку встаньте, на подхвате будете. Только так, чтоб вас слышно не было.

— А я? — нерешительно спросил Лунин, в очередной раз жалея, что так и не получил вновь табельное оружие по окончании завершившегося еще месяц назад служебного расследования.

— А ты Рокси прикрываешь, — ухмыльнулся Вадим. — Будь поблизости, только к двери не суйся. Это оперов как грязи, а следователь ты у нас один. Тебя беречь надо.

Только когда фонарь погас, Лунин понял, насколько уже успело стемнеть. Луна, затерявшаяся где-то за опутавшей небо паутиной белесых облаков, была совершенно невидима. Из-за отсутствия хотя бы какого-то, пусть и отраженного света, все предметы вокруг превратились в темно-серые расплывчатые силуэты. Массивные, молчаливые прямоугольники гаражных боксов, несколько застывших, словно в растерянности, человеческих фигур, две из которых почти слились с чернотой стены. Рокси, не понимая, что происходит, недовольно заворчала.

— Тсс! — прошептал Лунин, одной рукой крепче прижимая к себе болонку, а другой поглаживая ее по шелковистой спине.

Лязгнул, открываясь, дверной засов. Отчего в темноте все звуки особенно хорошо слышны, Илья не знал. Пару раз он собирался набрать соответствующий вопрос в поисковой строке «Яндекса», но несвоевременное появление в его служебном кабинете генерала Хованского сводило на нет все усилия Лунина по расширению кругозора. Вот и сейчас не успел он удивиться, до чего громкий скрежет способен издавать совсем небольшой кусок металла, перемещаясь в сторону буквально на несколько сантиметров, как целый поток звуков, прорвав невидимую плотину, обрушился на него, оттолкнул в сторону с такой силой, что Илья качнулся из стороны в сторону, пытаясь сохранить равновесие и удержаться на ногах.

— Хах! — мощно выдохнул Зубарев.

Должно быть, выдох сопровождался движением сжатых в кулак пальцев по направлению к солнечному сплетению, а то и лицу ничего не подозревающего Беляева. А быть может, наоборот, сперва совершили свой стремительный марш-бросок костяшки пальцев, и только затем им вслед вырвалось это самое воинственное «Хах!».

Хах, хах! — тут же донеслось до Ильи не то эхо, не то звук добивающих, «контрольных» ударов, вслед за которым послышались громкие, возбужденные, силящиеся перекричать друг друга голоса:

— Лежать! Лежать, сука! Замри!

— Наручники! Наручники у кого, мать вашу?

— Не двигайся, тварь, стрелять буду!

— Он и так не двигается, наручники мне дайте! Да не тыкай мне ими в затылок!

Распахнувшаяся дверь с силой ударилась о железную стену гаража. Металл гулко, как-то обиженно завибрировал, но тут же новые крики заглушили его обиду.

— Заходим! Подсвети мне! Свет дайте, свет!

— Не двигаться, полиция!

— Есть тут кто? Кто здесь?

В темноте дверного проема мелькнул луч встроенного в телефон фонарика, Илья замер, пытаясь предугадать развязку происходящего, и тут же вздрогнул от неожиданности, хотя ничего неожиданного в донесшемся до него отчаянном женском крике на самом деле не было.

— Вот и все, Рокси. Нашли мы ее, — пробормотал Лунин, чувствуя необходимость, но все еще не находя в себе сил бежать туда, откуда были слышны взволнованные голоса, туда, где происходило что-то необыкновенно важное, а быть может, просто необыкновенное.

Кто-то, должно быть, Колычев, запоздало включил рубильник. Черный, иссеченный полосками фонарных лучей дверной проем вдруг вспыхнул ярким белым светом, освещая большой прямоугольник истоптанного белого снега перед входом в гаражный бокс. Илья сделал несколько шагов к этому освещенному прямоугольнику и, когда от распахнутой двери его отделяло не более пары метров, вдруг заметил несколько красных пятен, отчетливо выделяющихся на белом фоне.

— Я думаю, мы должны узнать правду. Сами.

Было приятно. Нет, конечно, прежде всего, было страшно. Но все же, приятно тоже. Отец не просто разговаривал с ним, как с равным. Отец с ним советовался, более того, отец нуждался в его помощи. Стараясь казаться невозмутимым, он кивнул, тут же заметив, как в глазах отца на мгновение вспыхнули и тут же погасли две маленькие искорки удовлетворения.

— И что мы будем делать потом?

На самом деле ему хотелось сказать что-то наподобие «А может, не надо?» — но этого он сейчас сказать не мог. Произнести что-то подобное означало разрушить все то, что между ними сейчас возникло, хотя, как назвать то, что сейчас их объединяло, он не имел ни малейшего представления. Дружба? Мужское братство? Или они просто впервые встали рядом плечом к плечу, как подобает отцу и сыну? Да, должно быть, так и есть, и то, что сейчас они, окутанные полумраком гостиной, сидят в креслах друг против друга, ничего не меняет. На самом деле они — единое целое, монолит, крепость которого невозможно разрушить ничем, ни силой воли других людей, ни теми трудностями, которые им вдвоем придется преодолеть.

— Это будет зависеть от того, какую правду мы узнаем.

Отец прав, конечно же, прав. Вот только в правоте его так много недосказанности. Действительно, какую правду мы в итоге узнаем? И что потом с этой правдой будем делать? Ну почему он не хочет сказать так, чтобы все сразу стало понятно? Разве так говорят с тем, с кем стоят плечом к плечу. Хотя, быть может, именно так и говорят? А что он хотел, четкую и ясную команду? Приказ? Но приказы отдают подчиненным, младшим по званию. Равному говорят: «Идем!» — и ты идешь, не спрашивая, куда и зачем, потому что ты равный, а раз равный, значит, сам прекрасно все понимаешь, и у тебя нет ни глупых вопросов, ни глупых сомнений.

— Что я должен делать?

По вновь появившимся, но теперь уже не желавшим угасать искоркам в глазах отца, он понял, что вопрос задал совсем не глупый. Правильный вопрос, достойный. Во всяком случае, достойный ответа.

— Я могу наконец одеться? — скорее потребовала, чем спросила сидящая на разложенном диване и укутанная по самое горло покрывалом темноволосая, с острым птичьим лицом женщина.

— Да, пожалуйста, — не нашел причины возразить Лунин и перевел взгляд на только что пришедшего в себя кинолога.

Беляев сидел на стуле, с трудом поводя головой из стороны в сторону и непонимающе глядя на окружающих его людей, двое из которых поддерживали его за плечи, не то опасаясь, как бы он не свалился со стула на бетонный пол, не то пытаясь исключить малейшую возможность побега. Поочередно оглядев каждого из присутствующих, Беляев что-то неразборчиво пробормотал себе под нос и перевел взгляд на собственные стянутые наручниками запястья.

— Это, вообще, что было? — спросил он хриплым голосом мучающегося от жажды человека.

Прежде чем Илья успел сформулировать хотя бы какое-то подобие подходящего ответа, на выручку ему пришел Зубарев.

— А то и было, гражданин Беляев. Вы же из гаража выскочили, как оглашенный. Вот за порог и зацепились, упали. Мы как раз мимо проходили, хотели вам помощь оказать, да только вы нас в темноте за каких-то других людей приняли, отбиваться начали. К сотрудникам полиции силу применили, — Вадим помахал удостоверением перед лицом кинолога, — а это, между прочим, статья. Года на три потянуть может. Вот, пришлось на вас накинуть браслетики, чтобы вы, так сказать, не усугубляли.

На окровавленном лице Беляева не отразилось никаких эмоций. Несколько мгновений он разглядывал стоящего перед ним оперативника, затем задал еще один вопрос:

— А сознание я отчего терял?

— А вы теряли? — изумился было Зубарев, но, взглянув еще раз на разбитый нос кинолога, задумчиво потер подбородок. — Так тут все совсем просто. Вы ж, когда на ноги вскочили, лицом об дверь и ударились. Вот, старший лейтенант Макаров подтвердить может.

— Так точно, — оглушительно рявкнул Макаров, — ударился. Сам. Дважды.

— Молодец, скоро капитаном станешь, — похвалил его Вадим и тут же подмигнул недоверчиво нахмурившемуся кинологу. — Вы, гражданин Беляев, не сомневайтесь, во-первых, тут вон сколько свидетелей, что все так и было, как я вам рассказываю, а во-вторых, — он кивнул на Лунина, — у нас тут следователь имеется, целый подполковник. Держит, так сказать, руку на вашем пульсе.

— Дайте мне наконец одеться! — возмущенно выкрикнула женщина. — Вы можете все выйти и там сколько угодно промеж собой разбираться. И дверь закройте, холодом тянет!

— А ты, Марьяна, мне не покрикивай, — огрызнулся на нее участковый, — знать будешь, как с женатыми мужиками шашни крутить. Сейчас вот возьму да доставлю тебя в опорный пункт, до полного установления твоей личности.

— Какой личности, Григорич? — Возмущение сидящей на диване женщины было столь сильным, что покрывало соскользнуло вниз, почти обнажив грудь, на удивление полную при столь заостренных чертах лица. — Ты же только что по имени меня назвал! Ведь все слышали!

— И что с того? — Колычев, усмехаясь, разгладил усы. — В протокол же еще фамилию заносить надо, место жительства. В общем, какие есть, все паспортные данные. А у тебя что, паспорт при себе имеется?

— Какой протокол? — еще больше возмутилась женщина. — Ты что думаешь, никто не знает, что ты с приезжими водку хлещешь. Сегодня, поди, с утра начали. Вчера пацаненка Борискина ни за что в клетку сунули. Сегодня уже по селу пошли, людей забавы ради молотите.

Непривычная к столь громкому изъявлению эмоций Рокси возмущенно гавкнула.

— Все на выход, — решительно скомандовал Лунин и кивнул в сторону сидящего на стуле Беляева, — этого тоже. И наручники с него снимите.

— Может, не будем спешить? — невинно захлопал ресницами Зубарев. — А то вдруг он опять об дверь шандарахнется.

— Сними, — коротко отозвался Илья и первым направился к выходу из гаража. Уже стоя в дверях, он обернулся и, стараясь не смотреть в сторону сползшего покрывала, попросил: — Вы только не уходите никуда. Мне еще с вами побеседовать надо будет.

— Я и не собиралась, — фыркнула женщина.

— Я так, предупредил на всякий случай, — миролюбиво отозвался Лунин, — а то мало ли, вдруг вы тем же путем решите…

Не закончив фразу, он обвел взглядом собравшихся и вышел в окончательно сгустившуюся за дверью темноту.

Из шести вышедших на воздух мужчин тут же закурили четверо, включая периодически потирающего разбухший нос Беляева. Илья вместе с Колычевым немного отошли в сторону, встав так, чтобы относимые едва заметным ветром клубы выдыхаемого курильщиками дыма не попадали в лицо.

— Это ж надо до такого додуматься, с наружной стороны вторую дверь прорубить, — громким шепотом высказал свое возмущение участковый, — а ведь с того края все сплошь кустарником заросшее, я ведь знаю. Там ни зимой, ни летом ничего не углядишь.

— Зимой должны быть следы, — возразил Лунин после некоторого размышления.

— Там вдоль кустов тропинка как раз проходит, местные в лес ходят, на родник. Никиткин родник у нас тут есть, говорят, серебряный, — оживленно отозвался Колычев, — думаю, врут, но народ все время туда похаживает. Мы, бывает, с женой тоже, если погода, конечно, хорошая да день свободный.

— Тропинка, значит, — вздохнул Лунин.

— Ну да, — закивал участковый, — получается, шаг в сторону сделал, и ты уже в кустах затерялся, еще шаг, и все — у двери будешь.

— Очень интересно, — пробормотал Илья и тут же окликнул кинолога: — Скажите, Беляев, а почему вы со своей дамой разными дверями пользовались?

— Так, а что ж тут непонятного? — Беляев попытался усмехнуться, но, поскольку кроме носа у него оказалась разбита еще и губа, усмешка вышла не очень убедительной. — Ежели Марьянка через парадную дверь ходить будет, так на второй день все село узнает.

— И Ксюшка, — ехидно добавил Колычев.

— И Ксюшка, — моментально помрачнев, согласился кинолог.

Догадавшись, что речь идет о супруге незадачливого донжуана, Лунин лишь покачал головой и уточнил:

— Это понятно. Почему вы оба задней дверью не пользовались? Тогда бы вас точно никто не заметил.

— А шум? — немного подумав, отозвался Беляев. — Марьянка… она пошуметь любит. Я сюда даже телевизор притащил, включаю всегда погромче, чтоб не разобрать было, кто орет-то.

— Так вы что, сюда ругаться ходите? — На лице Лунина отобразилось неподдельное удивление.

— Почему ругаться? — вновь попытался усмехнуться Беляев. — Ругаться мне и дома есть с кем.

— А чего ж она кричит тогда?

Беляев несколько мгновений вглядывался в лицо следователя, пытаясь уловить насмешку, затем сплюнул себе под ноги и, пробормотав что-то неразборчивое, отвернулся.

— Так ведь они того, — Колычев похлопал правой ладонью по сжатому кулаку левой руки, — этого…

— Очень интересно, — кивнул Лунин и, подойдя к гаражу, кулаком постучал в закрытую дверь. — Вы оделись? Мне надо поговорить с вами.

— Заходите, — приглушенно донеслось из-за железной двери.

— Марьяна, я хотел бы уточнить у вас некоторые подробности…

Захлопнувшаяся с металлическим лязгом дверь не позволила остальным услышать окончание фразы.

— Слушайте, мужики, а он у вас нормальный, следователь этот? — с недоумением в голосе огляделся по сторонам Беляев.

— Нормальный, — буркнул в ответ Вадим, — разведенный только. Уже год фактически. Кое-что забывать начал.

— Бедолага, — понимающе кивнул кинолог и, зачерпнув ладонью пригоршню снега, стер с лица извилистый кровавый ручеек, протянувшийся к подбородку из разбитого носа.

Маленьким черным метеором шайба пересекла площадку по диагонали и, ударившись о борт, отскочила прямо под клюшку нападающего. Не тратя время на замах, он сделал неуловимо быстрое движение кистью. Это движение передалось через рукоять прямо на крюк, выбросивший вперед с какой-то фантастической небрежностью и в то же время быстротой каучуковый диск, который, бешено вращаясь, устремился в сторону изготовившегося к прыжку вратаря соперников. «Го-о-о-о-ол!» — громогласно возопил комментатор, отчего Лунин вздрогнул и тут же переключился на соседний канал, где несколько весьма странного вида уже немолодых людей оживленно дискутировали на тему того, кто из них является внебрачным ребенком не так давно скончавшейся звезды отечественного кинематографа. Болезненно поморщившись, Илья выключил телевизор и положил пульт рядом с собой на диван. Образовавшийся у него перед глазами черный прямоугольник потухшего экрана неожиданно подействовал на Лунина благотворно. Расслабившись, он откинулся на спинку дивана, наслаждаясь образовавшимся вокруг него беззвучием и без…

В самый разгар размышлений Лунина, безуспешно пытавшегося понять, как можно одним словом выразить отсутствие изображения, в гостиную спустился Зубарев.

— Сидишь? — иронично осведомился он, плюхаясь на диван рядом с успевшим в последний момент передвинуть пульт Луниным. — Думаешь, кого завтра в темницу потащим?

Ничуть не смутившись отсутствием реакции Лунина, продолжавшего разглядывать выключенный экран телевизора, Вадим плавно перешел от не имеющих смысла вопросов к столь же обогащенным смысловой нагрузкой утверждениям.

— А что, нормальная схема у нас вырисовывается. Сперва кого-то хватаем, тащим в острог, к Григоричу. Ну или не тащим, можно и на месте буцкнуть. Потом присматриваемся, видим, что не того взяли, извиняемся, отпускаем. Если по такой схеме все село прогнать, то рано или поздно мы кого-нибудь выловим.

— Буцкать, между прочим, я никого не просил, — по-прежнему не отрываясь от экрана, отозвался Илья. — Что, если он жалобу накатает?

— Кто, Беляев? — искренне обиделся за кинолога Зубарев. — Не накатает. Антон нормальный мужик. Мы с ним, между прочим, стрелу забили.

— Стреляться будете? — появившаяся перспектива настолько заинтересовала Лунина, что он даже повернул голову к оперативнику и внимательно осмотрел с ног до головы, словно прикидывая, в какое именно место может попасть пуля, если выстрел Беляева будет удачным.

— Пуля — дура, — отверг предположение Вадим, — он меня в зал позвал. Схлестнемся со всеми удобствами. Пойдешь за меня болеть? Обещаю место в первом ряду.

— Ну, если в первом, то куда деваться, конечно, приду, — кивнул Илья. — А ты чего притащился? Ты ж вроде спать ушел.

— Не спится чего-то, — заметив лежащий на диване пульт, Вадим включил телевизор, — время ведь еще детское. Да и ребята сейчас наши звонили, из управления.

— Чего хотели?

— Ничего они не хотели, — усмехнулся Вадим, — это мы хотели. Ты же просил «ренджровер» пробить?

— Не прошло и полгода, — фыркнул Лунин, тоскливо глядя на вновь оживший экран, где все еще продолжалась энергичная дискуссия потенциальных наследников звездного мертвеца.

— А потому как не все так просто, — заступился за коллег Зубарев, переключаясь на хоккейный матч. — Третий период уже, надо было раньше включать! Машинка-то на одного человека записана, а ездит на ней совсем другой. По документам проходит некто Грабцов Анатолий Ильич. Слышал про такого?

— Был должен?

— Как тебе сказать, — ткнув пультом в сторону телевизора, Вадим уменьшил громкость, так что появилась возможность говорить, не повышая голоса, — колхозный рынок ты ведь знаешь?

Илья кивнул.

— Интересное, скажу тебе, место. Хлебное. А Анатолий Ильич на этом хлебном месте главный царь горы.

— А что, есть еще и не главные? — удивился Лунин.

— Есть. Их там несколько совладельцев, но Грабцов самый центровой. У него, кроме рынка, еще кое-что есть по городу, но это основная кормушка.

— Значит, «ренджровер» его, — заключил Илья.

— Значит, машина оформлена на него, — поправил Зубарев. — Я так думаю, что на «рендже» другой человек не просто ездит, он ей по факту и владеет.

— Это с чего такой вывод?

— С личности этого самого человечка. Ринат Саитович Аглиуллин, он же Ринат Китаец.

— А он китаец?

— Ну какой он на хрен китаец? Хотя, с виду есть малость. В Китае он жил года три, может, четыре. По молодости, лет двадцать назад, в Шаолинь рванул, к монахам. Ну, сам знаешь, — руки Вадима вдруг стремительно замелькали прямо перед носом у Лунина, — пьяный кулак и все такое.

— А что, монахи разве пьют? — засомневался Илья, на всякий случай отодвигаясь немного в сторону.

— Монахи, чтоб ты знал, шампанское изобрели.

— Так это ж французские.

— Изобрели, может, и французские. А пьют все. Только другие, как напьются, идут грехи замаливать, а эти на шпагате сидят, пока не протрезвеют. Вот у них Ринат года три и тусовался. Может, конечно, не все время непосредственно в монастыре, но то, что он оттуда вернулся прокачанным, как черепашка-ниндзя, — это факт точный. Само собой, умные люди это все дело быстренько оценили и парня к себе подтянули.

— Умные люди, я так понимаю, — это те, с кем мы как бы боремся? — на всякий случай уточнил Лунин.

— Хорошо сказал, — одобрил оперативник. — Они умные, а мы как бы. Все так и есть. А Ринат за эти годы нормально поднялся, он сейчас у нас по области интересы Дамира Ильхоева представляет.

— А Дамир — это у нас кто?

— Все понятно, — разочарованно покачал головой Зубарев, — видно, что по оргпреступности ты никогда не работал. Ильхоев, его иногда еще Дамиром Казанским кличут, хотя он на самом деле в Уфе обитает, по мандаринам работает.

— А мандарины — это у нас что? — не очень уловил смысл объяснения Лунин, уверенный, что Вадим окончательно перешел на какой-то свой узкопрофессиональный и понятный лишь борцам с организованной преступностью жаргон.

— Мандарины — это мандарины, — вздохнул Вадим, — оранжевые такие, круглые. Их к нам грузовиками возят. А в придачу к ним апельсины, яблоки и прочие помидоры. В общем, фрукты-овощи. И Дамир эту всю тему на строгом контроле держит. Это ж раньше махновщина была, все кому не лень на трассе фуры бомбили, а сейчас цивилизация, все кто на трассу выезжают, по установленному тарифу оплачивают.

— Платон[8], — кивнул Илья.

— Ну да, вот им двоим и платят, — усмехнулся оперативник, — Дамиру и Платону этому. Во всяком случае, те, кто овощной темой занимается.

— И что, никто вмешаться не пробовал?

— Почему же не пробовали? Еще как пробовали, можно даже сказать, с некоторым успехом. С самой системой, правда, так ничего и не сделали, а вот отца у Дамира прихватить все же сумели. Правда, не за нынешние его подвиги, а за старые дела. Он еще в начале двухтысячных, когда свои порядки устанавливал, спалил две фуры с арбузами. Вот за это ему двадцатку и нахлобучили.

— Сурово за арбузы давать стали, — удивленно хмыкнул Лунин.

— Знаешь, с учетом того, что он к ним в придачу спалил и дальнобойщиков, то нормально. Мог и на пожизненное загреметь.

— А попал сюда, — догадался Илья.

— Вот за эту твою фантастическую сообразительность руководство тебя и ценит, — ухмыльнулся Вадим, — именно! Первые пять лет он по приговору в тюрьме отбыть должен был, а потом, уж не знаю почему, его в эти края этапировали. Сейчас у него уже десятка почти отсижена, в январе полсрока будет.

— На расконвойку уйти можно, — машинально отреагировал Лунин.

— Да ты становишься знатоком исправительной системы, — Зубарев иронично взглянул на Лунина, — а что, подсидишь Кноля, займешь его место. Нормальный такой вариант. Будешь здесь царь горы. Повелитель всея Нерыби.

Поняв, что предложенная перспектива Лунина не очень заинтересовала, Вадим вновь сделался серьезным.

— Ильхоев мог приезжать к Кнолю по любому вопросу, не обязательно насчет расконвойки. Но, что факт, если они не договорились, реакция у Дамира может быть совершенно непредсказуемая. Вернее, она предсказуемая, но это предсказания из той серии, в которые верить не особо хочется. Как говорится, страшные сказки. Вот с Дамиром они запросто могут все из страшно сказочных сделаться просто страшными. Мне ведь ребята по этому кренделю весь расклад дали. Когда та история с арбузами приключилась, самому Дамиру еще восемнадцати не было. Только есть версия, причем плотная такая версия, что паренек был в числе исполнителей. Потому как тот из них, что заказчика сдал, говорил, что с ними был кто-то не из их компании, Ильхоевым-старшим приставленный, и был человек этот все время в балаклаве, так что лица его они не видели, но по голосу точно определить можно было, что молодой еще. Правда, потом, спустя десять лет, когда папашу принимали, пытались по голосу опознание сделать, да ничего не вышло. Сам понимаешь, за десять лет и голос у него изменился, да и вспомнить, что да как тогда говорилось, уже нельзя было. В общем, Дамир соскочил, хотя все показания дали, что первую фуру парень в маске самолично запалил, а потом стоял со стволом наготове и ждал, когда остальные со второй управятся.

— Суровый персонаж.

— Не то слово. Так что, если у Ильхоева с Аркадием Викторовичем разногласия принципиальные, он запросто мог с его дочуркой что угодно сотворить. А уж тем более, если при нем был Китаец. Ты знаешь, что этот Ринат вытворял раньше?

— Тоже кого-то сжег? — предположил было Лунин.

— Нет, он без спичек обходится. У него все фокусы голыми руками делаются, — усмехнулся Вадим, — он, представь себе, бои без правил проводил.

— Так это вроде бы сейчас в моде?

— У-у-у, дружище, — распевно протянул Зубарев, — то, что сейчас в моде, — это совсем не бои без правил. Это так, фикция. Ты знаешь, сколько там ограничений?

— Не очень, если честно, — признался Лунин.

— Да немерено! Головой лупить нельзя, — начал загибать пальцы Вадим, — в затылок бить тоже, по горлу нельзя, глаза выдавливать ни в коем разе, по позвоночнику тоже запрещено. Я уж все и не вспомню. Захват ключицы, кажись, тоже запрещен, вниз головой в пол втыкать нельзя. В общем, Илюха, это у них в сравнении с боксом правил нет, а если взять обычную уличную драку, то на самом деле сплошные запреты. Так вот, это лет пятнадцать назад было. Ходило по рукам видео, на котором какой-то боец весь в черном один бился сразу против нескольких противников, причем бился реально без правил. Одному так по горлу рубанул ребром ладони, что тот как стоял, так на месте кони и двинул. Там бойцы, правда, не сказать что особо сильные против него вышли, видать, где-то на улице первых попавшихся мужиков наловили, но был, помню, реально крепкий слоняра. Такой, на тебя похожий.

— Вот уж спасибо, уважил, — возмутился Илья.

— Ну а с кем тебя сравнивать, с игуаной? По весу ты реально слоненок. Слушай дальше. Этот мужик понял, что кулаками ничего сделать не сможет, так он с разбегу всем телом навалился. Этого, который в черном, с ног сшиб и всей массой на него сверху плюхнулся. И что ты думаешь? Сперва боец ему пальцами в глаза ткнул, потом с двух сторон по ушам хлопнул, а когда здоровяк вообще ориентацию потерял, придушил его намертво. К тому времени все остальные уже в отключке были, так что он мог обстоятельно душить, не торопиться. Потом встал, на камеру поклонился и вышел из кадра. Все, занавес.

— И что, ты уверен, что это не постановка? — засомневался Лунин. — Сейчас еще не то снять могут, вот я, помню, прошлого Бонда смотрел, так там тоже одному глаза выдавливали.

— Какая постановка, Илюха, — отмахнулся Вадим, — запись на экспертизу загоняли. Все снято от начала до конца одной камерой без склеек. И потом, мужика одного опознали, как раз здоровяка этого. Так вот, представь себе, он к тому времени уже полгода в пропавших числился.

— А остальные?

— А остальных даже опознать не смогли. Черт его знает, где их набрали. По разыскному учету никто не значится. Может, их вообще откуда-нибудь с Украины притащили или из Белоруссии. У них у всех типаж европейский был.

— Так и что по этому видео, возбуждались?

— Возбуждались, еще как возбуждались, — закивал оперативник, — а что толку? Кто снимал? Где снимали? Где потерпевшие? Ничего ж неизвестно! А главное, что за боец такой замечательный? Никто ничего не знает. Так что как возбудили дело, так его в архив и отправили. Слухи упорные ходили, что на видео именно Китаец был, но так доказать ничего и не сумели. Сейчас, говорят, программу тестируют, можно будет только по одной фигуре человека опознать, но я что-то сомневаюсь, что через столько лет получится. Если это Ринат был, то он с тех пор вес набрал, не так чтобы растолстел сильно, но на десяточку точно отъелся. Так что вряд ли его какая программа распознать сможет. В общем, Илюха, поверь мне, что Дамир, что Ринат персонажи эксклюзивные, и если они к этому делу причастны, то, скорее всего, девочки уже в живых нет.

— Угу, — задумчиво кивнул Лунин, — но тогда у нас версия с серией не вытанцовывается.

— Тогда не вытанцовывается, — подтвердил Вадим.

— Но ведь Слепцова пропала.

— Слепцова пропала, — вновь согласился оперативник.

— И куда тогда она делась? — Илья шумно запыхтел, раздраженный тем, что Зубарев с ним постоянно соглашается.

— Да кто ж ее знает? — Вадим легкомысленно пожал плечами. — Уже год прошел, кому теперь это интересно? С нас за нее спросу точно не будет. В любом случае мы теперь на нее только через Алину выйти можем, если они, конечно, как-то связаны. А если нет, то и ладно, хотя бы с дочкой Кноля одной разобраться.

— Угу, — еще раз пробормотал Лунин, которому не хотелось вступать в спор с Вадимом. По своему опыту он прекрасно знал, что приводимые Зубаревым аргументы отчего-то всегда кажутся значительно весомее, а тон, которым они высказываются, — более решительный, чем его собственный.

Некоторое время они сидели молча, давая возможность комментатору завершающегося хоккейного матча высказать сожаление по поводу столь низкой результативности заканчивающегося вничью поединка.

— Я вот думаю, странная штука получается, — не выдержал наконец Илья, — помнишь, нам Колычев про соседей Колесниковых рассказывал? Тех, которые шашлыки жарили.

— Помню, Толмачевы, — кивнул Вадим.

— Так вот, Толмачевы рассказывали только про «ренджровер», и все. Получается, других машин мимо не проезжало. Но ведь Алину увезли на машине.

— Это пока предположение, — не отрываясь от экрана, возразил Зубарев. — Две минуты осталось, а они шайбу в центральной зоне мусолят!

— Я бы сказал, что это весьма обоснованное предположение. — Илья прикинул, сможет ли он выхватить из руки Зубарева пульт и выключить телевизор, но затем, взглянув на мелькающие в углу экрана цифры, решил, что шестьдесят три… нет, уже шестьдесят две секунды как-нибудь продержится.

— Так чего ты говоришь? — Экран телевизора вновь превратился в черный прямоугольник в ту же секунду, как зазвучала финальная сирена. — Какую машину не видели?

— Никакую они не видели, — раздраженно бросил Лунин, — а какая-то машина была!

— Она могла позже проехать, когда Толмачевы в дом ушли. Они же сами сказали, что в четыре — начале пятого собираться начали. А Кноль от Колесниковой ближе к пяти всегда выходила.

— Вадик! — Потеряв терпение, Лунин вскочил с дивана и, обойдя вокруг стола, оперся руками о столешницу. — Не знаю насчет «всегда», нам ведь Колесникова этого уже подтвердить не сможет, но, поверь мне, в тот день Алина ушла с занятий раньше. У нее было свободное время, и она пошла прогуляться, посидеть на бережку. Если бы она вышла от Колесниковой без четверти пять, как положено, то сразу бы пошла в противоположную сторону.

— Хорошо, — капитулируя, вскинул руки оперативник, — она ушла раньше. Насколько раньше? На пять минут, на пятнадцать, на полчаса?

— Толмачевы ушли в дом примерно в шестнадцать пятнадцать. Так что разбежка по времени всего минут двадцать-тридцать. Поверь мне, если бы Алина вышла на пять минут раньше, то в лес бы не потащилась. Пятнадцать минут — это минимум, а скорее всего, еще больше.

— Илюха, ну ладно я, опер, — усмехнулся Вадим, — я могу строить догадки. Но тебе ведь бумажки в дело подкалывать надо. А здесь ты что подколешь, свои предположения? Ну да, может быть, Кноль от Колесниковой вышла раньше обычного, ну да, может быть, она вышла раньше на пятнадцать минут, а может, и на час. И что с того?

— А то, что тогда Толмачевы должны были видеть машину похитителя, — чувствуя, что голос его звучит недостаточно уверенно, Илья стиснул кулаки и ткнул ими в завибрировавшую в ответ столешницу, — должны! То, что они «ренджровер» запомнили, — это понятно, такие машины не каждый день возле их дома останавливаются. А если мимо проезжала какая-то машина, которая каждый день там ездит? Которая уже так примелькалась, что ее и вовсе не замечаешь?

— Кто там проедет? До конца улицы три дома. Хозяева либо безлошадные, либо на работе были. Ладно, предлагаю сделать так, если ты думаешь, что Толмачевых как-то неправильно опрашивали, то сходи к ним завтра с утреца да сам и потолкуй с ними. Может, чего нового они тебе про шашлыки и расскажут. — Зубарев тоже встал и потянулся, расправляя плечи. — Только я сомневаюсь сильно, что польза будет. С ними ведь Колычев общался, а участковый — мужик по всем меркам толковый. Если уж он чего не выведал, то, скорее всего, ничего и не было.

— Толковый, это точно. — Илья потер ладонью неожиданно пронзительно запульсировавший левый висок. — Ты ведь его машину помнишь?

— Чью, Григорича? — удивился вопросу оперативник. — Чего ж не помнить, столько ездили. А что с ней не так?

— Ни-че-го, — по слогам произнес Лунин. Долив воды в чайник, он поставил его на плиту. — Еще кофе будешь?

— Погоди со своим кофе. — Сделав несколько широких шагов, Вадим стремительно пересек гостиную и ухватил Илью за плечо. — Ты сейчас, собственно, в какую сторону клонишь?

— В правую, — буркнул Илья, откручивая крышку кофейной банки, — а может, в левую. Пока сам не знаю. А что, есть проблемы?

— У нас все проблемы обычно в твоей башке, Лунин, — буркнул Вадим, подставляя Илье свою чашку. — То есть ты думаешь, что Григорич может быть каким-то боком к этой истории причастен?

— Я думаю, что у него есть машина, это раз, — Лунин насыпал полную ложку кофе себе в чашку, — у него свободный график — это два, — темно-коричневые гранулы полетели в чашку Зубарева, — и именно он опрашивал свидетелей, которые могли что-то увидеть, — это три.

— Может быть, ты и прав, — к удивлению Ильи, не стал спорить Зубарев, — во всяком случае, по пунктам все сходится. Так, и что из этого следует…

Не договорив, Вадим замолчал, пристально глядя на невозмутимо ждущего, когда закипит чайник, Лунина.

— Из этого пока следует только одно, — усмехнулся Лунин, — Толмачевых надо опросить повторно. И завтра с утра мы этим займемся.

Остаток вечера оба приятеля провели, сидя на диване перед телевизором. Быстро пробежавшись по нескольким десяткам телеканалов и убедившись, что ничего заслуживающего внимания они не демонстрируют, Вадим вновь вернулся к спортивной тематике. Теперь вместо десятка хоккеистов на экране мелькали высоченные фигуры в ярких майках, отчаянно бьющиеся между собой за возможность забросить мяч в корзину противника.

— Илюха, а ведь завтра уже суббота, — лениво зевнул Вадим, еще пару дней, и сворачиваться надо будет.

Возразить Илье было нечего.

— Суббота, — вздохнул он, наблюдая за бесконечно долгим полетом мяча почти через всю баскетбольную площадку.

Гулко ударившись в пластиковый щит, мяч закрутился по ободу корзины, никак не решаясь, в какую же сторону ему упасть, а затем лениво скользнул внутрь, под восторженные вопли одной половины болельщиков и разочарованный гул другой.

— Суббота? — растягивая гласные, повторил Лунин и вдруг замер, почувствовав легкое дуновение воздуха, которое иногда возникает в тех случаях, когда какая-нибудь, неуловимая сознанием мысль стремительно проносится мимо, норовя скорее скрыться в то же небытие, из которого так неожиданно появилась. — А что же тогда у нас сегодня получается. Пятница?

— Пятница, Илюха. Если завтра суббота, то сегодня обязательно пятница. Так принято, — подмигнул приятелю Зубарев. — А что, у тебя на сегодня были планы? Неужто с Катюшей?

— Пятница, — задумчиво помассировав переносицу, Лунин ткнул указательным пальцем себя по лбу, пригвождая пытавшийся промелькнуть в обратном направлении мысленный образ, — пятница.

— Тебе, может, календарик подарить? — обеспокоился Зубарев. — Будешь по нему дни недели учить. А то я что-то уже напрягаться начинаю.

— И это правильно. — Выдернув у Вадима из руки пульт, Лунин выключил телевизор. — Напрягись еще раз, позвони Колычеву и выясни у него номера телефонов.

— Чьих? — выждав несколько секунд, уточнил Зубарев.

— Твоего нового друга — кинолога, а заодно его дамы сердца, — объяснил Лунин, недоумевая, что приходится объяснять кажущиеся ему теперь столь очевидными вещи.

— Мы вас не разбудили? — Илья шагнул вперед сразу, как только входная дверь перед ним распахнулась.

— Еще не так поздно. — Аркадий Викторович неохотно отступил в сторону, пропуская в дом неожиданных гостей. — Что-то случилось?

— Как вам сказать, — Илья заглянул в гостиную и убедился, что в ней никого нет, — ничего экстраординарного, слава богу, не произошло, но в деле появилась некоторая новая информация, поэтому мы и решили, не откладывая, зайти к вам.

— Слушаю. — Кноль на мгновение замешкался, не зная, стоит ли приглашать посетителей в гостиную, но затем решил, что можно ограничиться разговором в прихожей.

— Слушаете? — удивленно переспросил Лунин. — Что вы слушаете?

— Вы сами сказали, у вас есть информация, — раздраженно бросил Аркадий Викторович, прислоняясь одним плечом к стене.

— Ах, в этом смысле, — понимающе кивнул Илья. — Вы решили, что у нас появилась информация, и мы пришли к вам для того, чтобы ею поделиться?

Голова Кноля едва заметно качнулась вниз, а затем вверх.

— В таком случае вы ошибаетесь, — поспешил разочаровать его Лунин. — То есть информация у нас, конечно, есть, но делиться мы пока ею не готовы, а вот пообщаться с вашим сыном крайне желательно.

— Вы же с Олегом уже разговаривали. — Оттолкнувшись плечом от стены, полковник плавным скользящим шагом отступил к лестнице, преграждая путь наверх. — Вам что от него еще надо?

— Давайте не будем драматизировать, — вмешался в разговор Зубарев. — Зовите парня!

Увидев, как Кноль замер, уставившись куда-то за плечо Лунина странным остекленевшим взглядом, Илья обернулся. Зубарев стоял позади него, чуть отступив влево. Молния его пуховика была полностью расстегнута, а правая рука лежала на торчащей из-под левой подмышки рукояти табельного «макарова».

— Как-то у нас все повторяется, — пробормотал себе под нос Илья и уже чуть громче, вновь повернувшись к хозяину дома, потребовал: — Зовите Олега, Аркадий Викторович.

Кноль, словно ничего не слыша, еще несколько мгновений продолжал разглядывать стоящего за спиной у Ильи оперативника. Затем он, очевидно, принял какое-то решение, плечи его расслабились, а стойка уже не напоминала изготовившегося к схватке борца.

— Олег! — Голос полковника наполнил собой весь дом. — Олег, спустись к нам!

В отличие от Димы Борискина сын Аркадия Викторовича безбоязненно сбежал вниз по лестнице и остановился рядом с полковником. Илья едва успел еще раз удивиться поразительному сходству отца и сына, когда решительно шагнувший вперед Зубарев потеснил его плечом в сторону.

— Олег Аркадьевич, вы задержаны, — нарочито грубо рявкнул оперативник, — постановление у следователя, — кивнул он в сторону не ожидавшего такого развития событий Лунина, — если хотите, можете ознакомиться.

— Я не понял, как так задержан, — шагнул было вперед Кноль.

— Руки! — рявкнул Зубарев. — Вы, Аркадий Викторович, руки уберите, а вы, Олег Аркадьевич, давайте их сюда. Не стесняемся, энергичнее.

Матовая сталь на мгновение блеснула в воздухе, а затем наручники защелкнулись на запястьях молча вытянувшего вперед руки подростка.

— Вы обязаны объяснить мне, что происходит, — потребовал Кноль, — в конце концов, Олег несовершеннолетний, я поеду вместе с вами. Вы не имеете права допрашивать его одного.

— А с чего вы взяли, что мы собираемся его допрашивать? Переночует в опорном пункте, а утром отправим его в район, в следственный изолятор. Там, глядишь, вы адвоката подыщете, тогда и приступим. А? Как вам такой вариант?

— Ладно уж, разошелся, — буркнул Лунин, отодвигаясь в сторону и пропуская мимо побледневшего Олега, — вы, Аркадий Викторович, с нами проехать сейчас не сможете. Закон не требует обязательного присутствия родителей при допросе несовершеннолетних, достигших шестнадцати лет. Что касается адвоката, вы, конечно, можете его нанять, только я не знаю, стоит ли это делать. Если ваш сын ни в чем невиновен…

— Если мой сын невиновен, зачем вы на него надели наручники? — возмущенно перебил его Кноль.

— Ну что ж поделать, такие правила, — примирительно развел руками Лунин, — и потом, Олег ведь почти профессионально занимается единоборствами. Три раза в неделю, как мне известно.

Обернувшись на неловко возящегося со шнурками на ботинках подростка, Илья уточнил:

— Я ведь все правильно говорю, Олег? Понедельник, среда, пятница?

— Ну что, Илюха, нас ждут великие дела? — Вставший первым Зубарев уже управился с приготовлением завтрака и теперь буквально лучился энергией, в отличие от еще толком не проснувшегося Лунина.

— Вот что-то насчет великих я сомневаюсь. — Илья осторожно отхлебнул горячий кофе и удовлетворенно выдохнул. — Вот, теперь стало лучше.

— Что, всю ночь не спал, планы на день строил? — Добродушно ухмыльнувшись, Вадим придвинул к себе стул и сел рядом с приятелем.

— Чего уж там строить, — Илья вновь глотнул кофе, — сейчас Олега выпустим, Аркадия Викторовича допросим. Затем займемся Толмачевыми. Ну а дальше, как говорится, по результатам собеседований.

— Может, не спешить выпускать Олежку-то? — засомневался оперативник. — А то ведь папаша поймет, что у нас ничего нет, может на контакт не пойти. Давай уж сразу к нему рванем, под белы руки да в опорный пункт. Глядишь, там и разговорится.

— С чего бы вдруг? Ты его что, опорным пунктом напугать хочешь? — Сделав третий глоток, Илья понял, что окончательно проснулся. — Мы только обозлим его до предела, потом жалоб не оберемся. Тебе что, вчера обязательно было весь этот цирк с конями устраивать?

— Кони? Зачем тут кони? — состроив непонимающее выражение лица, переспросил Зубарев.

— Вот и мне интересно, — Илья укоризненно взглянул на приятеля, — зачем вот это все было: за пистолет хвататься, наручниками трясти? Мы что, так парня не отвели бы?

— Мы бы отвели, — насупился Вадим, — мы лично кого хочешь и куда хочешь отвести можем, особенно если вы нам мешать не будете. Все я правильно сделал.

— Да неужели?

— Не сомневайся. Этому Кнолю, я папашу имею в виду, давно надо было встряску хорошую дать. Оно ведь как-то интересно получается, у него дочка пропала, а он хвостом крутит. Я тебе точно говорю, мутный он тип. Что-то знает, но нам говорить не хочет. А почему?

— Почему? — эхом отозвался Лунин.

— А вот я и не знаю, — пожал плечами Зубарев, — поэтому я и говорю, брать надо Аркадия Викторовича за шкирку и трясти, пока что-нибудь из него не вывалится.

— А если не вывалится? Или вывалится, но не то, что надо? — Илья залпом допил остатки кофе. — Нет уж, давай без крайностей. Парень нам и так рассказал прилично, пообщаемся с Аркадием Викторовичем, может, он сам что-нибудь захочет добавить.

Олег рассказал действительно немало. Сперва, правда, совсем непродолжительное время, во время короткой поездки на машине от дома до опорного пункта, он отчаянно стоял на своем, заверяя и сидящего за рулем Лунина, и развалившегося на соседнем сиденье Зубарева, что произошло какое-то недоразумение и что в прошлую пятницу, так же, впрочем, как и во все предыдущие, он был в спортзале, отрабатывал броски и удары. Но когда быстро вышедший из себя оперативник сунул ему под нос смартфон с диктофонной записью не так давно состоявшегося разговора с Марьяной Ишимовой, в котором та подтвердила, что встречалась с Беляевым несколько дней назад, а именно, в тот самый вечер, когда пропала Алина Кноль, продолжать отпираться уже не имело никакого смысла.

— Да, в тот вечер тренировки не было, — наконец признался Олег, в тот самый момент, когда «хайлендер» остановился у крыльца опорного пункта.

— Тренировки не было, и… — оживился, ожидая продолжения, Зубарев, — ну же, пацан, не молчи! Тренировки не было, и ты пошел… Куда ты пошел? Где был в то время, когда Алина исчезла? Либо ты скажешь сейчас, либо разговор окончен. Только для тебя второй вариант совсем безрадостный. Мы сделаем вывод, что ты имеешь к исчезновению сестры прямое отношение, а посему поедешь ты, милый мальчик, в следственный изолятор, в камеру для малолетних уголовников. Там, когда узнают, кем служит твой папаша, тебе будут не просто рады, там будут счастливы. И уверяю, никакой рукопашный бой тебе не поможет.

Олег громко сопел. На слух Лунин не мог определить, пытается ли подросток сдержать гнев или все же рыдания, но больше склонялся ко второму варианту.

Не собиравшийся гадать Зубарев выскочил из машины и, не обращая внимания на стоявшего на крыльце Колычева, рывком распахнул заднюю дверь «хайлендера»:

— Ну что, обалдуй, молчишь? Тогда шнеллер в камеру!

Он уже ухватил Олега за локоть, намереваясь выдернуть подростка из машины, когда тот, запинаясь, произнес:

— Я был… у Анны… у Анны Андреевны.

— Колесниковой? — тут же обернулся к нему Лунин.

— Да, — кивнул Олег.

— Ну, вот это нормальный расклад, — обрадовался оперативник, — все равно вылезай, парень. Сейчас сядем, чайку заварим, и ты все обстоятельно нам расскажешь. Григорич, — обернулся он к изумленно взирающему на все происходящее участковому, — надеюсь, заварка у тебя имеется?

— Найдем, — растерянно отозвался Колычев, — ради такого случая, конечно, найдем. У меня, кажись, и печеньки еще оставались.

— Ну вот видишь, — Вадим помог Кнолю выбраться из машины, — ты нам мозг не выносишь, и мы тебе печень не портим. Даже печеньки имеются. — Он с усмешкой взглянул на все еще стоявшего на крыльце участкового. — Григорич, признайся, если б я один приехал, ты ж меня печенюхами в жизни не угостил?

Пробормотав что-то невнятное, Колычев распахнул дверь, пропуская прибывших в опорный пункт.

Вскоре правда, пусть и не вся, а лишь ее маленький, но такой важный для расследования дела кусочек лежал на столе перед Луниным. Выяснилось, что роман учительницы музыки и рослого старшеклассника, телосложением совсем не напоминающего тех неуклюжих подростков, какими были многие его сверстники, завязался чуть меньше года назад, на прошлых зимних каникулах. Как оказалось, несколько лет назад, еще будучи семиклассником, Олег, следуя желаниям отца, некоторое время посещал уроки игры на гитаре, которые давала только что приехавшая в Нерыбь молодая выпускница педагогического института Анна Колесникова. Особой тяги к игре на музыкальном инструменте Олег не испытывал, но Аркадий Викторович, у которого еще сохранились юношеские воспоминания о любви к бардовской музыке, решил несколько разнообразить внеурочное времяпровождение сына, состоящее в основном из тренировок по борьбе и рукопашному бою. Отзанимавшись с Колесниковой полтора года, подросток на одной из тренировок повредил сразу два пальца на правой руке. Спустя месяц тренировки возобновились. А вот занятия у Анны Андреевны так и не продолжились. Это не мешало Олегу, обычно в компании с Алиной, два-три раза в год заходить в гости к Колесниковой, поздравляя ее с Восьмым марта, днем рождения или очередным Новым годом. Так было и год назад. Олег и Алина собирались совместно нанести очередной визит вежливости, вручить купленный отцом подарок и посидеть минут двадцать-тридцать за чашкой чая и тарелкой с тортом, но буквально за день до заранее оговоренного дня визита Алина ухитрилась простудиться и слегла с температурой. И Олег, согласно утверждениям отца, «будущий офицер и джентльмен», был единолично делегирован от семьи Кноль для поздравления и вручения подарков Анне Андреевне.

— С тобой, Олежа, опасно пить чай, — ухмыльнулся Зубарев, придвигая поближе к себе лежащий на столе пакет с печеньем, того и гляди до интима дойти может.

— Давайте не будем от темы уходить, — нахмурился Лунин. — В прошлую пятницу ты к Колесниковой в какое время приехал? Или пришел? Ты туда, вообще, как добирался?

— Так на квадрике же, — начал с последнего вопроса Олег, — я всегда на квадрике приезжал, только, чтобы никто не видел, к самому дому не подъезжал, а оставлял у поселка, прямо в лесу. Там машина не пройдет, а квадрик между деревьев легко проскакивает.

— Хорошо. Во сколько приехал? — Лунин делал быстрые записи в протоколе допроса.

— Четырех еще не было. Примерно без четверти.

— Алина уже ушла к тому времени?

— Нет. Обычно я звонил раньше, до того, как выехать. К моему приезду Алина уже уходила. А здесь так получилось все неожиданно. Тренировка отменилась, ну я рванул сразу. Потом, по пути, уже вспомнил, что надо позвонить сперва. Набрал, конечно…

— Что ты набрал? — перебил подростка Лунин. — У Колесниковой не было входящих на сотовый.

— Так ведь телеграм, — Олег удивленно взглянул на следователя, — все так звонят, удобно.

— Удобно им, — вздохнул Лунин. — Так что, к твоему приезду Алина еще была у Колесниковой? Она тебя видела?

— Нет, — Кноль отрицательно покачал головой, — я ее видел, а она меня только слышала.

— Это как так? — заинтересовался Зубарев.

— Так я ведь, как к дому Анны… Анны Андреевны подошел, решил ей еще раз набрать, уточнить, ушла ли Алина. А там, в палисаднике, две ели растут, густые уже, разросшиеся. Я за ними и встал, чтоб меня с дороги никто не увидел. Только телефон из кармана достал, а тут Алинка как раз из подъезда выходит. По ступенькам сбежала и остановилась, не знаю зачем, может, решала, в какую сторону пойти лучше. А тут я как-то неудачно повернулся, у меня под ногами что-то и хрустнуло. Я и сам не понял что, может, ветка, а может, шишка какая. Алинка насторожилась, повернулась в мою сторону и стоит неподвижно. Ну все, думаю, сейчас точно заметит. И тут, представляете, белка прыгнула. Она, оказывается, на одной из елок сидела, вот и сиганула на землю. Алинка улыбнулась и пошла…

— Куда?

— Как вышла за калитку, так сразу направо повернула, к лесу. Я постоял еще немного, дождался, чтобы она чуть подальше отошла, и в дом заскочил.

— Еще кто-то был в это время поблизости, может, мимо проходил, проезжал? — продолжал допытываться Лунин.

— Не было, — неуверенно отозвался Олег, — наверное, не было. Я квадрик как в лесу поставил, так дальше до самого дома бегом бежал. Ну, сами понимаете, чтобы быстрее. Там, возле крайнего дома кусты разросшиеся, целые заросли. В них не то что машину, танк загнать можно, никто не увидит. Но мне кажется, не было никого.

— Кажется ему, — недовольно пробурчал Зубарев. — Скажи, милый друг, тебе сестру не жалко было на мороз выгонять? Я к тому же так понял, у вас это все дело на регулярную основу было поставлено.

— Не было у нас ничего регулярного, — возмутился Кноль, — то есть было, но я обычно всегда старался приезжать к концу занятий. Иногда, конечно, получалось, что Алинке раньше приходилось уйти, но только минут на пятнадцать от силы. Пятнадцать минут в день ей самой воздухом подышать полезно, а то ведь не вылезает из-за своего синтезатора.

— Ну вот и подышала, — мрачно подытожил оперативник, всем своим видом показывая, что развивать дальше дискуссию не намерен.

— Почему сразу все не рассказал? — вновь продолжил допрос Лунин. — Отца боялся?

Олег ответил не сразу. Положив руки на стол, он задумчиво потер набитые костяшки пальцев на правой руке, а затем вдруг смущенно улыбнулся.

— За Анну боялся. Ее ведь с работы бы сразу выгнали, если узнали. Я ведь несовершеннолетний.

— А за сестру ты не боялся? — Зубарев вдруг с силой ударил кулаком по столу. — У тебя сестра пропала, а никто даже не знает точно, в какое время это произошло. Тебе что — наплевать было?

— Не наплевать! Не наплевать мне! — выкрикнул, на глазах наливаясь кровью, Кноль. — И на Алину не наплевать, и на Анну! Что, хотите сказать, Анне ничего бы не было? И что вы к этому времени привязались? Вот знаете вы теперь, что она ушла на час раньше, и что, это что-то меняет? Что вы с этим знанием делать будете?

Звонкий хлопок оплеухи заставил Олега схватиться рукой за лицо, а не ожидавшего подобного поворота событий Лунина вскочить на ноги, опрокинув при этом стул.

— Еще раз ты, сучонок, здесь голос повысишь, — гремел перегнувшийся через стол Зубарев, — я из тебя весь твой гонор на месте вышибу. Ты понял меня или еще раз объяснить надо?

— Вадим!

Илья положил было Зубареву руку на плечо, но тот резким движением вырвался и крепко ухватил Олега за шею.

— Я ответа не слышу!

— Вадим!

— Я понял, — выдавил из себя окончательно побагровевший от злости и унижения подросток.

— Вадим! — Лунин потянул оперативника за руку. — Сядь!

— Да все уже, — отпустив Кноля, Зубарев всплеснул руками, словно отряхивая попавшую на ладони грязь, — все.

Сделав небольшой круг по комнате, он внезапно обернулся и вновь шагнул к столу, угрожающе сжимая кулаки.

— Ты ведь врешь мне, сучонок! С тобой следователь когда разговаривал? Когда Колесникова уже мертвая была! Почему ты тогда ничего не сказал? Почему, я спрашиваю! Что ты молчишь?

Лунин и поспешивший ему на помощь Колычев встали перед столом, пытаясь предотвратить очередной чрезмерно близкий контакт оперативника и сидящего за столом подростка.

— Я испугался, — после оглушительных выкриков Зубарева голос Олега был едва различим, — испугался, что вы меня подозревать начнете.

— В чем же? — обернулся к подростку Лунин.

— В ее гибели, в том, что Анна умерла.

— Вот теперь, милый мой, у нас к этому точно есть все основания, — злорадно прошипел Зубарев.

— А если бы я рассказал? — На лице Олега, стойко выдержавшего испепеляющий взгляд оперативника, появилось упрямое выражение. — Сперва Алина исчезает после того, как была у Анны, затем погибает сама Анна, и при этом я все время где-то рядом. Да я сам себя готов был подозревать.

— День гибели Колесниковой, — Лунин выставил руку открытой ладонью вперед, призывая Олега успокоиться, — рассказывай все подробно и без эмоций. А ты сядь, в конце концов, — обернулся он к Зубареву, — если не сидится, можешь выйти, подышать свежим воздухом, как раз погода располагает.

Возмущенно стиснув кулаки, Зубарев хотел было что-то возразить, но в конце концов лишь удрученно вздохнул и уселся на стоящую у противоположной стены небольшую кушетку.

— Я пришел к Анне около пяти часов. Вечером, — начал рассказывать Кноль. — Я думал… я надеялся, что все будет как обычно…

— Это хорошо, когда семейные драмы не влияют на потенцию, — фыркнул Вадим, — у него сестра пропала, а он все об одном думает.

— Дальше, — поторопил подростка Лунин.

— Дальше ничего не получилось, — отозвался Олег, бросив полный ненависти взгляд на оперативника.

— А вот это в твоем возрасте опасная штука, — тут же отреагировал Зубарев, — хотя, сейчас такие таблеточки есть…

— Вадик, ты сейчас либо выйдешь, либо, наконец, заткнешься, — не выдержал Лунин, — право выбора за тобой.

— Я здесь посижу, в тепле, — невозмутимо отозвался оперативник. — А ты продолжай, не тормози, — насмешливо бросил он Кнолю.

Подросток ответил ему очередным ненавидящим взглядом и после непродолжительной паузы произнес:

— Анна была не в настроении. Она считала, что мы должны во всем признаться. Когда я сказал, что ей же от этого будет хуже, она сперва накричала на меня. А потом и вовсе в слезы ударилась.

Илья, ждавший очередного колкого комментария от Зубарева, облегченно вздохнул, когда Олег продолжил:

— Потом наплакалась и говорит мне, мол, я все скажу, я должна все сказать. Тут уже я психанул. Спросил: «А помолчать ты не можешь?», дверь шарахнул как следует и ушел.

— Газ ты включил? — как можно более непринужденно задал вопрос Лунин.

— Да вы что, какой газ? — Кноль хотел было вскочить с места, но, бросив быстрый взгляд на цепко следящего за ним оперативника, вновь обмяк. — Я, когда ушел, еще и шести не было. Вы мне если не верите, у ребят спросить можете, у наших, из класса.

— Тоже в компьютер играл? — уточнил Илья.

— Почему в компьютер? — удивился подросток. — Я к Толику Алексееву заходил, там еще Витька Горбач был в это время. Но я недолго там пробыл, может, час, полтора от силы. Потом домой вернулся, отец дома был уже.

— В данном случае отец, как ты сам понимаешь, не очень надежный свидетель, — мягко возразил Лунин, — еще кто-то сможет подтвердить, что ты потом именно домой вернулся.

— К себе домой, — бросил с кушетки Зубарев.

— А вот теперь я как раз играл в компьютер, — усмехнулся Кноль, а подтвердить могут все те же, и еще несколько человек.

— Ну да, по Сети, команда, все понятно, — пробормотал Лунин. — Держи листок, пиши имена всех, кто подтвердить может.

— И телефоны, — добавил оперативник.

— И телефоны, — согласился Илья. — И еще, скажи мне, что, отец так до сих пор ничего и не знает про твои отношения с Колесниковой?

— Теперь знает, — не отрывая головы от листа бумаги, отозвался Кноль. — Я после того, как вы ушли, не выдержал, все ему рассказал.

— Не выдержал, — хмыкнул Лунин, — лучше б ты чуть раньше не выдержал. До того, как я ушел.

— Да балбес он, балбес, — промурлыкал оперативник, — их тут, смотрю, полдеревни таких, балбесов непуганых. Все чего-то знают и ничего не рассказывают, пока под зад коленом не получат.

Двадцать минут спустя уже допрошенный Олег Кноль был отправлен в камеру, где не так давно коротал ночь в одиночестве Дима Борискин. Попрощавшись со спешно вызванным на ночное дежурство Макаровым, Илья вышел на крыльцо опорного пункта. Стоявший на нижней ступени Зубарев неторопливо одно за другим выпускал изо рта кольца табачного дыма.

— Дежавю, — пробормотал Лунин и махнул рукой, разрушая выстроенную Зубаревым в воздухе уже и без того начавшую медленно растворяться конструкцию.

— У меня тоже приличных слов нет, — возмущенно кивнул Вадим. — Они тут что, по кругу все переспали? В кого не ткнись — сразу в кровать упрешься.

Закинув голову вверх, словно воющий на луну волк, оперативник выпустил в ночной воздух длинную струю дыма.

— Нет, Илюха, — покачал он головой, безуспешно попытавшись попасть окурком в урну, — это не Нерыбь, это Трахань какая-то. Ебеня!

— Ебеня — это вообще-то в другом смысле слово, — Илья сунул начавшие замерзать руки в карманы, — хотя, конечно, ебеня здесь еще те!

Скрипнула, открываясь, а затем с грохотом захлопнулась входная дверь. Вышедший из опорного пункта Колычев зябко поежился и поднял воротник форменной куртки.

— Еще здесь? — Он подошел к Лунину и встал рядом, почти касаясь плечом. — Я уж думал, домой утопали.

— Что, гонишь нас, Григорич? — ухмыльнулся в ответ Зубарев. — Сильно тебе печеньки располовинили или чего не так вышло?

— Так пока ничего и не вышло, — едва заметно усмехнулся в ответ участковый, — хотя, конечно, сурово ты больно с пацаненком. Думаешь, оно того стоит? К тому ж он вроде как и не виноват ни в чем особо. То, что смолчал, плохо, конечно, но ежели каждого, кто молчит, лупить начать, то в округе небитых не останется.

— А это, Григорич, я так разминаюсь, — несмотря на растянувшуюся во все лицо улыбку, голос оперативника звучал холодно, — готовлюсь к встрече с настоящим преступником. Вот как встречу, тогда уж по полной программе наваляю, можешь не сомневаться. А пока это так, баловство одно, его на тренировке всяко сильнее лупят.

— На тренировке-то только по лицу бьют, — возразил Колычев, — а ты сейчас ему не лицо, ты его самолюбие колошматил.

— Ничего, самолюбие тоже тренировать полезно, — отмахнулся оперативник, которого начала утомлять неожиданно завязавшаяся дискуссия, — пошли, Илюха. Время позднее, а завтра еще дел немерено.

Две фигуры, постепенно уменьшаясь в размерах, зашагали прочь от здания опорного пункта. Некоторое время участковый смотрел им вслед, а затем, когда Лунин и Зубарев отошли достаточно далеко, сплюнул себе под ноги и тихо пробормотал:

— Наваляет он! Ишь, валяльщик выискался! Ты сперва попробуй найди, а потом уж посмотрим, как оно получится.

Неприятности начались еще со вчерашнего вечера, когда позвонил Дамир. Как обычно, тихим, почти не выражающим эмоций голосом он сообщил, что буквально полчаса назад сломал ногу, и сейчас его везут на «скорой» в больницу, а это значит, прилететь утренним рейсом он не сможет.

— Но это не значит, что планы меняются, — продолжил Дамир раньше, чем Ринат успел хоть как-то отреагировать, — поедешь к этому менту один и постараешься решить вопрос. Мы с ним договорились, что ему нужна неделя на раздумья, так что он будет тебя ждать.

— Ждать он будет тебя, — возразил Ринат, — в прошлый раз я ему слова сказать не успел, как ты меня услал.

— Вот и скажешь, — прошелестел Дамир, — сумму я ему предварительно обозначил. Если он согласится, скажи, что деньги будут у него в течение недели. Любым способом, как он скажет.

— А если не согласится?

— Торгуйся. В крайнем случае, можно удвоиться.

— Двести тысяч? — изумился Ринат. — Отдать этому ишаку двести тысяч?

— Двести тысяч евро за отца — не так уж и много, — холодно отозвался Дамир, — другое дело, что мы не должны выпячивать деньги наружу. Так что постарайся остановиться на начальной сумме. Я думаю, по деньгам его все устраивает.

— Что тогда вообще его может не устраивать?

— Не знаю, мне показалось, ему не очень нравится отец, да и вообще, он человек не глупый. Наверняка понял, ради чего все это делается.

— За это ему и платят.

— Да, но он должен думать о последствиях, — в динамике смартфона послышался какой-то шум, чьи-то голоса, судя по всему, «скорая» уже добралась до больницы, — поэтому если дело только в деньгах, то мы, скорее всего, сумеем договориться. Вернее, договариваться придется тебе.

— А если не только в них? — торопливо уточнил Ринат.

— Тогда постарайся понять, в чем именно. Чтобы решить проблему, надо знать, что это за проблема.

— Хорошо, я все сделаю. — Задание Ринату не очень нравилось, но спорить не имело смысла. — Поправляйся. Как только у меня будут новости, я отзвонюсь.

Закончив разговор, он отшвырнул телефон на диван и, стремительно вскочив на ноги, несколько раз прошелся по комнате из стороны в сторону. Почувствовав, что окружающие стены буквально давят на него, словно пытаясь расплющить в своих бетонных объятиях, он, как был босиком, в футболке и джинсах, вышел на балкон и несколько раз глубоко вдохнул морозный воздух. Стало немного легче, но все же не настолько, чтобы участившееся сердцебиение пришло в норму. Опершись о перила, он несколько мгновений смотрел на окружающие его со всех сторон огни вечернего города, вслушивался в доносящийся снизу гул бесконечного потока машин и пытался понять, что именно в этом коротком и, в принципе, вполне заурядном разговоре могло так его взволновать. Он почувствовал, что ступни начали замерзать, прежде чем смог найти для себя хоть какой-то ответ. Вернувшись в комнату и захлопнув балконную дверь, он тут же ощутил, как притаившиеся на время стены панельной многоэтажки вновь начали едва заметно, крадучись сжиматься, с каждым мгновением оставляя ему все меньше места для маневра и отступления. Распахнув дверцу мини-бара, он скользнул равнодушным взглядом по собранной коллекции. Виски. Виски шотландское. Виски ирландское. Американское. Канадское. И даже японское. Солодовое, ржаное, кукурузное… Ничто так не красит вечер, как широкий стакан из толстого стекла, в который, звеня, падают несколько кубиков только что извлеченного из морозильника льда и тут же тонут в потоке льющейся на них янтарно-коричневой жидкости. Утонуть в виски — что может быть лучше? Но только не сегодня. Он никогда не употребляет алкоголь, если знает, что с утра садиться за руль. И дело вовсе не в том, как он водит машину. Водит он, думается, неплохо, лучше большинства. Хотя, как показывают опросы, восемьдесят шесть процентов водителей полагают, что они управляют автомобилем лучше большинства. Людям свойственно себя переоценивать. Именно поэтому он всегда старается исключить все факторы, способные хоть как-то повлиять на выполнение стоящей перед ним задачи. Именно это, во всяком случае, в его понимании, называется профессионализмом. Именно за это, за профессионализм его и ценит Дамир.

Так что сегодня никакого алкоголя. Достав из дальнего угла мини-бара спичечный коробок, он задумчиво повертел его в руках. Анаша. Она же каннабис, марихуана, травка, шмаль. Пять граммов удовольствия. Почему бы и нет? Несколько хороших затяжек еще никому не могли повредить, помнится, он сам так утверждал не так давно. Хотя нет, с тех пор как он отжимался на брусьях, прицепив к поясу двадцатикилограммовый диск и сжимая в зубах набитую под завязку папиросу, минуло уже лет десять, не меньше. Да, тогда он был молод и делал много глупостей. Последние годы, как ему кажется, глупостей в его жизни стало намного меньше. Хотя, взять, к примеру, Дамира. Умнейший человек, такой же умный, как и его отец, Айдар, а быть может, даже еще умнее. Во всяком случае, Айдар сейчас коротает время на шконке в лагерном бараке, а Дамир управляет всем бизнесом. Да еще как управляет, и это при том, что дня без косяка прожить не может. Каждый раз перед его прилетом Ринат едет на овощной рынок, к хорошо знакомому продавцу-азербайджанцу, который всегда торгует отменными овощами, а под чашку весов не подкладывает магнитик, во всяком случае, когда покупки делают серьезные люди, которых азербайджанец знает не только в лицо, но и по именам. За овощами, фруктами и свежей зеленью Ринат заезжает на рынок обычно по вторникам. Это гораздо лучше, чем толкаться в толпе в выходной день. Вчера пришлось отступить от привычного графика. Немного отличался от традиционного и купленный к приезду Дамира продуктовый набор. Выбрав самые лучшие из лежащих на прилавке помидоров, Ринат немного подался вперед и, чуть понизив голос, произнес:

— Плюс один, Тофик.

— Как скажешь, дорогой, — широко улыбнулся продавец, — для тебя все самое лучшее. Лучку еще возьми. Салат как без лука будешь делать?

— Давай, — согласился Ринат.

Рассчитавшись за покупки, он отнес тяжелые пакеты к машине и положил в багажник «ренджровера». Ехать было относительно недалеко. Всего три светофора прямо по проспекту, затем свернуть направо, миновать еще один перекресток, и все, он дома.

Ждали его сразу за поворотом. Вернее, ждали не его, ждали денег. Два упитанных дэпээсника с лоснящимися от избытка жира лицами, энергично работая жезлом, успешно выполняли установленный руководством план по собираемости штрафов с нарушителей правил дорожного движения, не забывая при этом по мере сил наполнять и собственные карманы.

— Отдельныйполкдпсстаршийлейтенанткобзев, — скороговоркой представился полицейский, подходя к открытому окну с водительской стороны, — документы на машину предъявляем.

Бегло просмотрев свидетельство о регистрации автомобиля и права, лейтенант помахал ими в воздухе, словно обдувая себе лицо, и укоризненно вздохнул:

— Что же вы так небрежно ездите, Ринат Ахметович?

— Я что-то нарушил? — тем же небрежным тоном отозвался Ринат.

— Ну а как же, — усмехнулся старлей, — раз остановили вас, значит, нарушили. Вы же правый поворот выполнили, а указатели поворота при этом не включили. Статья двенадцать четырнадцать…

— Несолидно, лейтенант, — Ринат презрительно чмокнул губами, — мелко. Там штраф всего пятьсот рублей. Что ж из-за такой ерунды останавливать? Да и нарушения у меня не было.

— Хотите оспорить? — удивился Кобзев. — В служебную машину проходите, там протокольчик составим, а потом оспаривайте, сколько хотите.

— Погоди, сюда смотри. — Ринат ткнул пальцем в сторону лобового стекла. — Регистратор видишь?

— И что? — нахмурился дэпээсник.

— А то. Он, конечно, поворотники не показывает, зато звук хорошо пишет. А звук-то, он вон какой четкий. Послушай. — Ринат щелкнул по рычагу на руле. — Тик-так, тик-так. А если поворотник выключить, — рычаг вернулся в исходное положение, — то никакого тик-так нет. Как думаешь, может, я эту запись в ваш отдел безопасности отнесу и расскажу, как вы план выполняете? Нормальный вариант будет?

— Можно подумать, они не знают, — обиженно буркнул полицейский, возвращая Ринату документы. — Проезжайте.

Усмехнувшись, Ринат коснулся пальцем кнопки, и боковое стекло бесшумно поползло вверх. И зачем останавливали, ради пятисот рублей? Так ведь это по нынешним временам уже не деньги. Может, план по штрафам не выполняют? Скорее всего…

Покрутив спичечный коробок в руке, Ринат решительно вернул его на место и захлопнул дверцу мини-бара. Дамир, если хочет, пусть курит. Коробок дождется его приезда, никуда не денется, а он, пожалуй, обойдется без этой ерунды. Если уж шалят нервы, то есть способ, который помогает ему всегда. Абсолютно эффективно и без всяких побочных явлений. Стянув с себя джинсы, Ринат быстро переоделся в утепленный спортивный костюм и вышел в прихожую. Уже надевая кроссовки, он ощутил разбегающуюся по организму волну спокойствия и уверенности в своих силах. Что же, значит, он, как всегда, принял правильное решение. Небольшая пробежка, километра три-четыре, душ, традиционный вечерний стакан кефира, и все. Спать. Чем раньше, тем лучше. Завтрашний день обещает быть непростым.

Утро началось со звонка Инги. Еще до того, как принять вызов, он знал, что что-то не так. Инга почти никогда не звонила ему сама. Конечно, за последние несколько месяцев многое изменилось, и все же она старалась не отступать от тех правил, что были установлены еще два года назад, а уж о том, чтобы разбудить его в начале шестого, и речи быть не могло, если только…

— Слушаю, — коротко бросил он в трубку.

— Меня увезли. — Голос Инги звучал не очень отчетливо, наполовину заглушаемый доносящимися звуками музыки, чьими-то громкими голосами и непонятным прерывистым дребезжанием.

— Кто? Куда? — Отбросив одеяло в сторону, он вскочил с кровати, уже готовый к любому действию, которое от него может потребоваться.

— В роддом.

Ему показалось, что в голосе Инги не было уверенности.

— В роддом? Почему в роддом? Еще же… сколько… почти три месяца!

— Так бывает, — она ответила совсем тихо, словно через силу, — мне что-то всю ночь нехорошо было, живот тянуло, а под утро встала, чувствую — что-то не так. Гляжу, а у меня кровь выходить стала. Я скорую и набрала. Вот, теперь едем.

— А мне почему сразу не позвонила? — Он вдруг почувствовал непривычную слабость, расползающуюся по его тренированному телу, и вновь опустился на кровать. — Я бы…

— Будить тебя не хотела.

В трубке послышался чей-то голос, судя по интонации, кто-то обращался к Инге с вопросом, каким именно, Ринат разобрать не смог, услышав лишь произнесенное в ответ короткое «Нет».

— Ты ведь не сердишься?

Теперь уже она обращалась к нему. Невольно улыбнувшись, Ринат ответил сразу двумя вопросами:

— На что ж мне сердиться? Врачи что говорят?

— Пока непонятно. Сказали, кровотечение не очень сильное. Сейчас привезут, на месте решать будут. Если получится, оставят на сохранение, если нет, значит, станешь папой досрочно.

Он вновь вскочил на ноги, не зная, куда деть неожиданно образовавшийся в организме комок энергии, и заметался по комнате от стены к стене.

— С ребенком все хорошо?

Она почему-то промолчала. Не выдержав возникшей в телефонном динамике тишины, он крикнул:

— Ты слышишь меня? Инга! Что с ребенком?

— Я же сказала, станешь папой. Не волнуйся раньше времени. Мы подъезжаем уже, наверное, больше говорить не получится. Ты сможешь сюда приехать?

Ему стало стыдно. Стыдно от того, что он, всегда умевший себя контролировать, вдруг полностью потерял этот контроль, стыдно за то, что его успокаивала женщина. Его женщина, едущая в роддом на седьмом месяце беременности, которую на самом деле должен был успокаивать он сам. А еще стыдно от того, что он сейчас должен будет произнести.

— Малыш, я не в городе, — хрипло бросил он в трубку, — вернусь только сегодня вечером. Как приеду, наберу тебя сразу, и ты скажешь, куда подъехать.

— Хорошо.

Он почувствовал, как она пытается скрыть разочарование. И тоже ощутил разочарование. Разочарование им. Тем, кто всегда был для нее идеальным мужчиной. Тем, кто всегда мог принять быстрое, а главное, правильное решение. Тем, кто всегда мог действовать в соответствии с тем, какое решение принял. Кто всегда мог удивить, изумить, очаровать. Отшвырнув телефон на кровать, Ринат подскочил к висевшему на стене турнику и начал подтягиваться, надеясь физическими усилиями заглушить появившееся так некстати недовольство самим собой. Знала бы Инга, что он ее обманул. Ну а что он мог сделать? Сказать, что сейчас еще в городе, но уже через сорок минут уедет? Это звучало бы еще хуже. И наверняка тогда он услышал бы вопрос, на который у него не нашлось бы подходящего ответа. Ты можешь не уезжать? Вот только для него самого разница почти неощутима. Хоть Инга и не задала вопрос, но это не значит, что он его не услышал. Ты можешь не уезжать?

— Нет, — шумно выдохнул он, соскальзывая с турника на пол, — нет!

Покончив с завтраком, Зубарев неспешно потянулся, разминая мышцы, и уже собирался выскользнуть на крыльцо для первого утреннего перекура, когда зазвонивший в кармане телефон нарушил плавное течение так удачно начинающегося дня.

— Когда он проехал? — недовольным тоном переспросил Вадим, и Лунин, собиравший со стола посуду, тут же насторожился. — Когда? У вас там что, у всех мозги запотели? Почему только сейчас звоните?

Невидимый и неслышимый Лунину собеседник, должно быть, привел какие-то весомые аргументы в свое оправдание, поскольку дальнейшее течение разговора уже не было таким бурным.

— Ладно, я понял, — проворчал, успокаиваясь, оперативник, — знаю я, что еще время есть. Хорошо, будем ждать. Счастливо!

Сунув телефон в карман, Зубарев сгреб со стола пачку «Мальборо» и, задумчиво глядя куда-то в потолок, извлек сигарету и сунул ее в рот.

— У нас новости? — осторожно поинтересовался Лунин.

— У нас гости. — Вадим похлопал себя по карманам. — Ты зажигалку не видел?

— А конкретнее?

— Зипповская зажигалка, серебряная. Где-то здесь валялась. — Зубарев напряженно огляделся по сторонам.

— Вон твоя зажигалка, у плиты лежит. — Илья аккуратно сложил тарелки в раковину. — Я тебя про гостей спрашиваю.

— Да понял я, понял. — Схватив лежащую на столешнице «зиппо», Вадим хотел было тут же закурить, но в последний момент смилостивился над Луниным: — Два часа назад «ренджровер» Аглиуллина проехал пост на выезде из города в нашем направлении.

— Кто в машине?

— Понятия не имею. Хватит того, что у него на днях документы проверяли, если еще сейчас начать останавливать, Ринат может почуять неладное.

— Не факт, что они вообще сюда едут. Четыреста километров по трассе.

— Километров, может, и четыреста, а населенных пунктов поменьше будет, и почти все они недалеко от Среднегорска, — покачал головой Зубарев. — Полчаса назад «рендж» миновал Шелепино, это последняя точка, где стационарные камеры, к которым онлайн подключиться можно. Если он вдруг неожиданно не развернется, то часа через полтора будет здесь.

— Да, после Шелепино, считай, ничего и нет больше, — кивнул Лунин, — разве что они заедут в райцентр, хотя там им точно делать нечего.

— Вот именно. Только, скорее всего, там не они.

— В смысле — не они? — не понял Илья.

— В смысле, что Китаец может приехать один. Есть вариант, что он взял кого-то из своих людей, но Дамира с ним точно нет.

— Это откуда такие сведения?

— Оттуда. Ты же сам просил его отслеживать. Сегодня в пять утра он должен был прилететь из Уфы. Во всяком случае, билет на его имя был продан. Вот только на рейс Дамир не регистрировался.

— И что это значит?

— Да кто ж его знает, это надо в Уфе узнавать, может, там чего скажут. — Зубарев флегматично пожал плечами. — Ладно, пойду покурю, в конце концов. Чувствую, день сегодня напряженный будет. А ведь воскресенье!

Чтобы сэкономить время, было решено разделиться. Лунин взял на себя ответственную миссию по возвращению домой Кноля-младшего, а также допросу Аркадия Викторовича, Зубарев же должен был побеседовать с любителями шашлыков и красного вина Толмачевыми.

— Вадик, я тебя только прошу, поговори с людьми спокойно, — напутствовал его Лунин, — а то ты что-то последнее время уж больно нервный стал.

— Разберемся, — хмуро отозвался оперативник, застегивая под горло молнию на куртке, — обещаю никого не бить.

— И за пистолет не хвататься, — улыбнулся Илья.

— Постараюсь, — буркнул в ответ Зубарев, а уже через мгновение входная дверь захлопнулась за его спиной.

Несколько минут спустя Лунин, распрощавшись с Рокси, тоже вышел из дома. Расстояние от коттеджа до опорного пункта, в котором провел ночь Олег, «хайлендер» преодолел за две минуты. Еще четыре потребовалось Лунину на то, чтобы, коротко переговорив с уже заступившим на дежурство Колычевым, забрать подростка из камеры и усадить на пассажирское сиденье автомобиля.

— Поздравляю. — Устроившись за рулем, Илья машинально пристегнул ремень, хотя расстояние, которое им предстояло преодолеть, не составило бы и километра. — Как свобода, пьянит?

— Знаете, в вашем присутствии она пока не очень ощущается. — Прижавшись щекой к боковому стеклу, Олег закрыл глаза, всем видом показывая, что не настроен продолжать разговор.

— Присутствие — это ненадолго, — усмехнулся Лунин, — вот с отцом твоим пообщаюсь немного и вас обоих покину, во всяком случае, на какое-то время.

— С отцом? — Открыв глаза, Кноль повернулся к Лунину. — А от отца что вам надо?

«Правды, и ничего кроме правды», — подумал про себя Илья, но вслух говорить этого не стал. Ему показалось, что фраза прозвучала бы слишком напыщенно, особенно в разговоре с подростком.

О том, чтобы Кноль-старший был на месте, Илья позаботился заранее, обеспокоив полковника звонком еще час назад. Как только «хайлендер» замер у ведущей во двор Кнолей калитки, дверь дома распахнулась. Выскочивший на крыльцо Аркадий Викторович тут же устремился вниз по ступеням.

После нескольких секунд энергичных объятий, сопровождаемых несвязными, короткими фразами наподобие «Вот видишь… сынок… все хорошо… папа верил… все теперь хорошо», Аркадий Викторович подтолкнул сына к дому и взглянул на стоящего у машины Лунина. Счастливая улыбка моментально исчезла с лица полковника, уступив место неприязненно-брезгливой гримасе.

— Я вас слушаю, уважаемый, — холодно процедил Кноль.

— Меня? — искренне удивился Лунин, не имевший ни малейшего представления, о чем он, по мнению Кноля, должен говорить.

— Я так понимаю, вы должны принести извинения за необоснованное задержание моего сына. — После каждого слова изо рта полковника вырывалось небольшое облачко пара.

— Не, не должен, — улыбнулся Лунин и тут же заметил промелькнувшую в глазах Кноля вспышку ярости, — вы ведь, Аркадий Викторович, знаете об ответственности за дачу ложных показаний. Можете считать, что для вашего сына она уже наступила. На мой взгляд, он неплохо отделался. Правда, теперь у меня появились некоторые вопросы уже непосредственно к вам.

— Ко мне, значит, — нахмурился полковник. — Я так понимаю, раз вы один, без этого своего ненормального, наручники на меня надевать вы не собираетесь.

— Не хотелось бы, — кивнул, постукивая ногой о ногу, начавший замерзать Лунин, — а вот в дом зайти было бы неплохо. Или вы желаете проехать в опорный пункт?

— Нет уж, спасибо, — фыркнул Кноль, — туда, если попадешь, я так понимаю, без ночевки не выберешься. Так что прошу!

Указав правой рукой в сторону дома, полковник изобразил ироничный полупоклон и готовность пропустить Лунина вперед. Щелкнув брелоком, Илья поставил «хайлендер» на сигнализацию и неторопливо поднялся по ступеням.

В доме показное гостеприимство Аркадия Викторовича моментально улетучилось. Пройдя в гостиную, полковник тяжело опустился в одно из кресел и, закинув ногу на ногу, уставился на Лунина.

— Итак, какие у вас вопросы? Попытаюсь ответить, — с легкой усмешкой сообщил он Лунину.

— Когда вы узнали о том, что ваш сын встречается с Колесниковой? — воспользовавшись предложением, Илья сразу перешел к делу.

— После вашего первого к нам визита. Когда вы ушли, Олег мне все рассказал. Понимаете, ему трудно было все это держать в себе.

— А вам?

— Что — мне? — удивленно переспросил Кноль.

— Вам все в себе держать было не трудно? Почему вы не посчитали нужным связаться со мной?

— Потому, — голос Кноля звучал на удивление спокойно, в нем уже не было привычной Лунину неприязни, — потому что у меня уже пропала дочь, и, как ни трудно это произносить вслух, я вовсе не уверен в том, что она когда-то найдется. Так что, кроме Олега, у меня никого нет, а как вся эта история будет выглядеть в ваших глазах или, если хотите, в глазах следствия, было совершенно очевидно. Сперва пропадает Алина, затем гибнет Колесникова, а Олег…

— Все время где-то рядом, — закончил предложение Лунин.

— Именно! — Кноль горячо кивнул. — Именно так! Согласитесь, в моих рассуждениях логика присутствовала.

— В некотором роде, — не стал спорить Илья, — хотя, согласитесь, — Лунин усмехнулся, — она идет вразрез с действующим законодательством.

— Ничего, наше законодательство еще не то вытерпеть может. — Вынырнув из глубины кресла, Кноль подался вперед, наклонившись так, что его голова почти касалась плеча Лунина. — Вот теперь вы все знаете, и что, это как-то сказалось на ходе вашего расследования? Хоть как-то?

— Аркадий Викторович, — Лунин укоризненно вздохнул, вставая из кресла, — должен сказать, что вы с вашим сыном задаете на удивление похожие вопросы. Я даже начинаю сомневаться, не репетировали ли вы наше общение заранее.

— Мы вообще с Олегом очень похожи. — Кноль тоже вскочил на ноги. — Вы что, уже уходите?

— Да, с вашего позволения, — кивнул Илья, — сегодня еще дел много. У меня к вам напоследок одна просьба, Аркадий Викторович. Вернее, одна просьба и один вопрос.

— Очень любопытно. — Полковник попытался изобразить на лице заинтересованность.

— Начну с вопроса. — Лунин виновато улыбнулся, словно понимая, что сейчас скажет глупость, но все равно не может с собой ничего поделать. — Вы ничего не хотите мне сказать?

— Ничего — это чего именно? Буду признателен, Илья Олегович, если вы станете выражаться точнее.

— Чего-то, что может быть полезным следствию, — сухо уточнил Лунин, — возможно, у вас все же есть какая-то информация, которую вы в очередной раз от меня скрываете.

— Тогда ничего, — мгновенно отозвался Аркадий Викторович, — совершенно ничего, вы уж поверьте.

— Ну что же, — вздохнул Илья, получивший именно тот ответ, на который и рассчитывал, — тогда перейдем к просьбе.

— Я весь внимание.

— Просьба эта, Аркадий Викторович, очень простая, хотя на самом деле от того, как вы к ней отнесетесь, возможно, зависит не только ход расследования, но и…

Лунин замялся. Он не очень точно помнил значение слова «патетика», но ему отчего-то показалось, что именно в нее он в данную секунду начинает проваливаться.

— …судьба, если так можно выразиться, — наконец произнес он, уставившись на едва заметную светло-голубую прожилку, беспрерывно пульсирующую на левом виске полковника.

— Судьба? Чья судьба? — отрывисто почти прокаркал Кноль.

Не отрывая взгляда от виска Аркадия Викторовича, Лунин пожал плечами:

— Если честно, не знаю. Чья-нибудь, может быть, даже ваша.

— Я так понимаю, конкретика — не ваш конек, — сделал вывод Кноль, — давайте вы все же озвучите свою просьбу, и на этом мы пока разойдемся. У меня сегодня тоже куча работы.

— Вроде бы воскресенье, — удивился Илья.

— При моей должности воскресенье — весьма эфемерное понятие.

Проступивший под бледной кожей на виске полковника маленький кусочек вены беспрерывно пульсировал, словно отсчитывающий мгновения секундомер. Сердце Аркадия Викторовича без устали гнало по кругу несколько литров крови так же, как маховик часов беспрерывно кружит стрелки в установленном раз и навсегда ритме. Лунину вдруг пришла в голову мысль о странном и в чем-то даже печальном парадоксе, на который он никогда ранее не обращал внимания. Вот, взять, к примеру, кровь. Вытолкнутая сжавшейся сердечной мышцей, она пробежит по всему организму, забежит в мозг, потом, убедившись в его наличии, заскочит в легкие, где обогатится кислородом, а затем вновь устремится к сердцу для того, чтобы получить новое ускорение.

У часовых стрелок все проще и скучнее. Равномерное движение по кругу от полудня и до полуночи, а затем новый круг от полуночи к полудню. И так раз за разом. Вот только при всей кругообразности движения, не важно часовых стрелок или подгоняемой бьющимся сердцем крови, отсчитываемое часами время, как и жизнь, отсчитываемая ударами сердца, безвозвратно уходят в прошлое. «А ведь вы умираете, Аркадий Викторович, — едва сдержался от того, чтобы не произнести вслух, Лунин, — вы медленно умираете». О том, чем он сам занимается в настоящий момент, Илья предпочел не думать.

Ущипнув себя за кончик носа, как он часто делал, чтобы отогнать появляющиеся неизвестно откуда и не относящиеся непосредственно к делу мысли, Лунин озвучил наконец свою просьбу:

— Я бы попросил вас, Аркадий Викторович, не совершать ничего, что может воспрепятствовать проведению расследования. Если уж вы не горите желанием мне помочь, то постарайтесь хотя бы не мешать. Я могу на это рассчитывать?

— Рассчитывайте, — Кноль одарил Илью белозубой улыбкой, — рассчитывайте, Илья Олегович!

После короткого и достаточно вялого рукопожатия, которым мужчины обменялись напоследок, Илья покинул жилище Кнолей. Захлопнув за следователем дверь, Аркадий Викторович вернулся в гостиную, где некоторое время стоял у окна, наблюдая за садящимся в машину Луниным.

— Рассчитывайте, Илья Олегович, — пробормотал Кноль, глядя, как белоснежный «хайлендер» отъезжает от калитки, — главное — не ошибиться в расчетах.

Полковник взглянул на часы и удовлетворенно кивнул. Время разговоров подошло к концу. Наступало время действия.

Как только «хайлендер» выехал на улицу Розы Люксембург, Илья увидел идущего по тротуару Зубарева.

Засунув руки в карманы куртки и опустив голову, так чтобы хоть немного защитить лицо от поднявшегося с самого утра ледяного ветра, широкими шагами Вадим двигался в сторону их коттеджа.

— Не замерз? — полюбопытствовал, поравнявшись с ним, Лунин. — Могу подвезти.

Не говоря ни слова, Зубарев обогнул машину и забрался на пассажирское сиденье. Лишь захлопнув за собой дверь и потерев ладонями покрасневшие щеки, он улыбнулся:

— Наконец-то и от тебя есть какая-то польза, а то я сто метров прошел и уже леденеть начал.

— Это ты меня сейчас как бы похвалил? — уточнил Лунин.

— Как бы да, — ухмыльнулся, направляя на себя потоки горячего воздуха из дефлекторов, оперативник.

Решив, что в следующий раз непременно проедет мимо не останавливаясь, Илья перевел разговор на другую тему:

— Что у Толмачевых? Они дома были?

— Были, — кивнул оперативник, — причем удачно, обоих застал. Сам Толмачев очень кстати этой ночью с рейса вернулся, ну а жена его так и так дома была, воскресенье ведь.

— И что? — следующий вопрос Лунин задал, уже прижимая машину к обочине. — Что-то узнал?

— Что-то узнал. — Вадим распахнул дверь, и голос его тут же смешался с завыванием ворвавшегося в машину порыва ветра. — Сейчас кофе попьем, все расскажу. Все примерно так, как ты и говорил. Была «Нива».

— С совой? — уточнил Илья.

— С совой, — кивнул оперативник.

Кольт и Макаров появились в половине десятого, как и было условлено еще с вечера. Получив от Зубарева инструкции, они уже собирались уходить, когда Кольт вдруг спохватился:

— А что это Петр Григорьевич сегодня в совещании не участвует? Что у него, особое задание? Или из доверия вышел?

— Не то слово, какое особое, — не стал вдаваться в подробности Зубарев. — Дай-ка мне сюда, Юра, свои наручники.

— Можно узнать зачем? — удивился Кольт.

— Можно, — тряхнул головой Вадим, — но позже.

Поняв, что ничего другого выяснить не получится, лейтенанты один за другим покинули гостиную.

— Ну что, пора и нам выдвигаться? — Вадим машинально коснулся висящей на плече перевязи кобуры. — Время-то уже поддавливает.

— Если бы только время, — вздохнул, вставая с дивана, Лунин. — Что-то мне слабо верится в успех нашей авантюры.

— Так ты еще оптимист, — ухмыльнулся Зубарев, — я-то вообще в нее не верю. Но попробовать надо. Другого варианта у нас все равно нет. Хотя, знаешь, приедут эксперты, прошерстят его машину как следует, что-нибудь да нароют.

— Не факт, — Илья с сомнением покачал головой, — он ведь мужик толковый. Если дно заранее пленкой выстелил, то может ничего и не найтись.

Как только Лунин подошел к двери, Рокси залилась пронзительным лаем, не согласная с тем, что ее в очередной раз оставляют в одиночестве.

— И куда ты собралась? — попытался было договориться Лунин, но получил в ответ новую порцию еще более громкого лая. — Ладно, поедем. Только, если придется весь день в машине сидеть, потом не обижайся.

Хлопнула, закрываясь, дверь коттеджа, захрустел под ногами снег. Знакомый писк сигнализации, вновь хлопок закрывающейся двери, на этот раз автомобильной, почти одновременно с ним второй. На секунду взревел, а затем, тут же успокоившись, равномерно зарокотал двигатель «хайлендера». Илье вдруг показалось, что он не просто слышит один за другим набор привычных звуков, он чувствовал, как все эти звуки буквально пронзают его насквозь, проникают прямо в голову, мечутся там внутри, эхом отскакивая от стенок черепной коробки, а затем, вновь вырвавшись наружу, уносятся куда-то прочь, оставляя после себя лишь ощущение неумолимо приближающейся катастрофы.

— Смотри, он уже куда-то намылился, машину греет. — Вадим ткнул рукой в лобовое стекло.

Илья кивнул, хотя он уже до этого увидел стоящий у крыльца «УАЗ-Хантер», из выхлопной трубы которого вырывались рваные клубы дыма. Однако в салоне автомобиля никого не было видно.

Вновь хлопнули одна за другой автомобильные двери, заскрипел под ногами снег. Всего несколько шагов до крыльца, всего три невысокие ступени. Оказавшаяся незапертой входная дверь распахнулась, как только Зубарев надавил на дверную ручку.

— Заходим? — еле слышно прошептал, обернувшись, оперативник и, прежде чем Илья успел ответить, шагнул в дверной проем, на ходу извлекая из кобуры табельный «макаров».

Первое, что услышал, входя в дом, Лунин, был шум спускаемой в унитазе воды. Затем, уже гораздо тише, вода потекла в раковину, и, наконец, щелкнула, поворачиваясь, дверная ручка.

— А что вы тут делаете? — На лице хозяина дома появилась уже знакомая Лунину гримаса брезгливого удивления.

— В очередь стоим. В сортир. Неужто непонятно? — буркнул в ответ Зубарев, и, прежде чем Борискин успел произнести еще хотя бы слово, на его запястьях защелкнулись наручники.

В это же мгновение на лестнице послышались шаги бегущего вниз человека.

— Что вы делаете? Папа…

Борискин-младший бросился было к отцу, но был ловко перехвачен тут же накинувшим на него вторую пару наручников оперативником.

— Что, пацан, вольная жизнь недолго длилась?

Зубарев подтолкнул подростка в сторону гостиной.

Следующего отнюдь не дружеского тычка в спину удостоился Михаил Анатольевич.

— Располагайтесь, господа, — оперативник махнул рукой в сторону дивана, — беседа у нас с вами будет не шибко долгая, поскольку времени в обрез, но максимально для вас неприятная. Уж можете мне поверить.

— Кто бы сомневался, — опустив голову, проворчал Борискин-старший, и тут же был вознагражден звонким подзатыльником.

— Рот открывать будете только по моей команде! — рявкнул Зубарев. — Схема простая: я задаю вопрос, вы в темпе отвечаете. Первый вопрос — где Алина?

Автоматические ворота медленно поползли в сторону еще до того, как подъехавший «УАЗ-Патриот» успел развернуться и начал сдавать задним ходом. Как только автомобиль заехал во двор, стальная створка тут же поползла в обратном направлении. Несколько минут ничего не происходило. Затем вновь загудел электродвигатель. Показавшийся из ворот «патриот» свернул направо и, натужно набирая скорость, устремился прочь. Выехавший вслед за ним, как всегда, идеально вымытый и отполированный темно-синий «вольво» Кноля помчался в противоположном направлении.

«В штаб покатил», — сделал вполне обоснованный вывод наблюдатель и, выждав несколько секунд, рывком переключил рукоятку на первую передачу. Угнаться за шведским внедорожником на уже разменявшем второй десяток лет отечественном автомобиле было достаточно проблематично, однако еще более сложной задачей оказалось вести незаметное наблюдение на полупустынных улицах поселка и совсем пустых прилегающих к нему дорогах. Поэтому Колычев никуда не спешил, не видя в суете никакого смысла. В том направлении, в котором ушел «вольво», выезд из поселка всего один. Дорога тянется среди густой тайги около трех километров, затем разделяется. Если свернуть налево, то еще через пятьсот метров окажешься на стоянке перед штабом исправительной колонии, если продолжать ехать прямо по накатанной тяжелыми лесовозами колее, то в конце концов окажешься на дальних рубках — там, где несколько десятков заключенных валят лес, затем отпиливают макушку и ветки, после чего здоровенные бревна отправляются в колонию на переработку.

Вероятность того, что с самого утра Кноль отправится проверять работу выездных лесных бригад, была очень мала, а с учетом предстоящей полковнику встречи с доверенным лицом Дамира Ильхоева и вовсе становилась ничтожной.

Постепенно разогнав доживающую свой век «Ниву», Колычев смог наконец переключиться на четвертую передачу. Доехав до развилки, он сбавил скорость и, энергично поворачивая тугой руль обеими руками, вписал машину в крутой поворот. Оказавшись на стоянке, «Нива» описала широкий полукруг и замерла, уткнувшись колесами в высокий бордюр. Выбравшись из машины, Петр Григорьевич с силой захлопнул водительскую дверь и неторопливо двинулся в сторону штаба, ссутулившись и втянув голову в плечи, отчего стал казаться еще ниже ростом, чем он был на самом деле. Сам штаб участкового не интересовал. Обойдя здание по узкой тщательно расчищенной от снега дорожке, он что-то недовольно пробурчал себе под нос и, оглядевшись по сторонам, решительно направился наперерез только что вышедшим из здания офицерам из отдела безопасности.

— Здравия желаю, господа хорошие, — шутливо козырнул он.

— О, Григорич! — Мужчины поочередно обменялись рукопожатиями. — А тебя сюда каким ветром надуло?

— Да вот хотел к начальству вашему заскочить, — смущенно признался Колычев, — а вот гляжу — нет машины, хотя с поселка вроде выезжал, мимо меня пролетел.

— Так ты зря сюда прикатил, — посочувствовал один из офицеров, — Викторовича еще часа два не будет. Он недавно дежурному звонил, предупредил, что на дальние рубки уедет. Вот и прикинь, туда минут сорок, если не больше, обратно столько же, ну и там полчаса, не меньше.

— Это если он никому разгон не устроит, — добавил второй. — А ты чего от Кноля хотел, Григорич? На работу к нам, что ли, решил устроиться?

Оба безопасника дружно захохотали. Криво улыбнувшись, Колычев развел руками:

— Куда уж мне, старому, скакать с места на место. Хотел насчет машины переговорить. Барахлит что-то последнее время. Может, даст команду, чтобы ее в промку на денек загнали. Там ведь есть кому подшаманить.

— Так это ты, пожалуй, и с Нефедовым решить можешь, зайди к нему, он сейчас на месте, — посоветовал один из весельчаков, — Викторович возражать не будет, он же к тебе нормально относится.

— Ну так то-то и оно, что нормально, — обдумав предложение, отклонил его участковый, — чего уж в обход обращаться. Нефедов Нефедовым, а хозяин в зоне один, так ведь?

— Это точно, — дружно согласились безопасники.

Две минуты спустя, недовольно рыча двигателем, «Нива» Колычева выехала со стоянки. Добравшись до развилки, она вновь с трудом вписалась в поворот и тут же, выбросив из выхлопной трубы густую струю черного дыма, начала набирать скорость.

Завершив разговор, Ринат в очередной раз бросил взгляд на циферблат наручных часов. С момента звонка Инги прошло уже почти четыре часа, и с тех пор ничего. Тишина. Он сам несколько раз пробовал перезванивать, но безуспешно — ее телефон был отключен. Никогда не любивший заниматься напрасными домыслами Ринат и сейчас старался не думать о том, по какой причине любимая женщина не может выйти на связь.

Любимая… Он никогда не произносил этого слова вслух, никогда не говорил Инге, что любит ее. Малыш. Да, вот так вот. Пусть не очень оригинально, зато удобно, да и Инга не возражала. Малыш. Слово, которое могло произноситься с множеством самых разных интонаций в зависимости от того смысла, который в тот или иной момент времени в него вкладывался. Это могло быть восторженное «Мааалыш!» — когда она удивляла его какой-нибудь неожиданной забавной шалостью; могло быть снисходительным, на выдохе «Малыыыш!» — после того как она, наивно хлопая ресницами, произносила что-то, казавшееся ему очередной забавной глупостью; или же ласковое, протяжное «Маааалыыыш…» — за мгновение до того, как она заставляла его замолчать, впиваясь в губы страстным поцелуем, избавляющим от необходимости говорить все то, что говорить, на его взгляд, было вовсе не обязательно.

Малыш. А как еще ее можно было называть при росте метр пятьдесят восемь и весе сорок семь килограммов? Сейчас, конечно, в весе она набрала, ну так это само собой, какие могут быть варианты, когда внутри одного малыша барахтается и иногда стучит ножками другой малыш, чуть поменьше?

Что там сказал полковник? «УАЗ-Патриот»? Похоже, как раз он. Сбросив скорость, Ринат вгляделся в стоящий на обочине автомобиль. Интересно, почему на этот раз полковник не на своем внедорожнике, а на этой колымаге? Неужто пытается продемонстрировать, что он должностное лицо? Только должностные лица на трассе встречи не назначают, они проводят их в своих служебных кабинетах. Ну а если назначают, то, значит, эти лица не такие уж и должностные, они, скорее, заинтересованные.

Поравнявшись с автомобилем, украшенным эмблемой областной службы исполнения наказаний, Ринат выжал тормоз и опустил боковое стекло.

— Вы что, один? — В голосе полковника звучало неприкрытое раздражение. — Какой смысл тогда встречаться?

— Здравствуйте, господин полковник, — неторопливо растягивая слоги, отозвался Ринат, — боюсь, Дамир не сможет приехать при всем желании.

Гримаса недовольства на лице Кноля уступила место настороженности.

— Он что…

Недоговоренный вопрос на мгновение повис в воздухе раздувшимся мыльным пузырем и тут же лопнул от смеха. Смеха Аглиуллина.

— Ну что вы, нет! Обычная травма. Ухитрился где-то поскользнуться, так что теперь лежит на вытяжке. Но вы не беспокойтесь, у меня есть все полномочия, чтобы выполнить наши договоренности.

Ринату показалось, что фраза выстроена правильно. Конечно, он знал, что никаких твердых договоренностей пока нет, но лучше представить ситуацию так, как это выгодно тебе, и иметь возможность посмотреть на реакцию другой стороны. Если чересчур энергичных возражений не последует, это однозначно можно будет трактовать в свою пользу.

— Договоренностей… Они у нас есть, эти договоренности? — с презрительной усмешкой фыркнул Кноль, затем, немного поколебавшись, принял решение: — Хорошо, давайте пообщаемся. Езжайте за мной, а то мы здесь слишком красиво стоим.

Не дожидаясь ответа, полковник поднял боковое стекло. Ринату ничего не оставалось, как развернуть машину и вдавить в пол педаль газа, догоняя ушедший вперед «патриот». Метров через триста автомобили один за другим свернули на едва заметную, уводящую вглубь тайги колею. Отъехав от трассы еще пару сотен метров, УАЗ Кноля остановился, а через секунду передняя пассажирская дверь приглашающе распахнулась. Заглушив двигатель, Ринат соскользнул в рыхлый снег и тут же выругался, почувствовав ледяное прикосновение к коже на щиколотках. Да уж, пожалуй, его любовь к классическим строгим костюмам и соответствующей им обуви в данной ситуации оказалась не очень уместна. Вообще-то, он об этом подумал еще во время прошлой поездки в это богом забытое место, но что поделать, все знают, что Ринат Китаец не изменяет своим привычкам. Хотя кто в этой глуши об этих самых его привычках может знать? Никто, кроме него самого, а этого, как всегда, вполне достаточно.

Мальчишку Ринат заметил сразу, еще даже не успев усесться на пассажирское сиденье мелко подрагивающего в такт работе двигателя «патриота». Белобрысый подросток сидел, уткнувшись лицом в экран смартфона и не обращая никакого внимания ни на Аглиуллина, ни на задувающие в распахнутый дверной проем порывы ветра.

«Еще и сына притащил». Внешнее сходство мальчишки с сидящим за рулем полковником не оставляло ни малейших сомнений.

— Мой сын, — подтвердил догадку Аркадий Викторович и, обернувшись к подростку, протянул руку и дважды щелкнул пальцами. — Олег! А здороваться тебя не учили?

Подросток оторвался от телефона не сразу, а спустя лишь пару мгновений, которые, очевидно, потребовались ему, чтобы поставить игру на паузу или дописать и отправить сообщение. Вытянув из левого уха вкладыш беспроводных наушников, он наконец взглянул на Рината и удивленно приподнял брови, словно не понимая, откуда на только что пустовавшем переднем сиденье вдруг появился пассажир, и только потом невнятно буркнул нечто, напоминающее «Здрстте», после чего вновь вернул вкладыш на место и опустил голову к экрану.

— Такая вот нынче молодежь, — виновато вздохнул полковник. — У нас сегодня тренировочные стрельбы будут, вот взял парня с собой, пусть тоже попробует, а то ведь целыми днями у компьютера сидит, за уши не оттянешь.

Ринат понимающе кивнул и на всякий случай решил поддержать абсолютно не интересующую его тему разговора:

— Ничего, еще настреляется. Наверное, по стопам отца пойдет?

— Да кто ж его знает, куда он пойдет, — несколько натужно изобразил на лице улыбку полковник, — в таком возрасте от них любых сюрпризов ожидать можно.

— Я думаю, Аркадий Викторович, вы умеете контролировать обстановку. — Сочтя состоявшийся обмен ничего не значащими фразами более чем достаточным, Ринат перешел к делу: — Должно быть, и по нашему вопросу вы уже приняли какое-то решение.

Кноль оценивающе взглянул на сидящего к нему лицом собеседника и на несколько секунд о чем-то задумался.

— Да, принял, — наконец прервал он молчание, — но все же хотелось бы уточнить некоторые детали.

«Все, как обычно, — понял Китаец, — согласен, но хочет больше денег. До чего же они все предсказуемые. Жадные и предсказуемые. Или потому и предсказуемые, что жадные?»

Короткий сигнал смартфона прервал его рассуждения.

— Секунду, — коротко бросил Ринат, садясь так, чтобы было удобно достать лежащий в кармане брюк телефон.

— Хорошо, — улыбнулся в ответ Кноль и зачем-то добавил: — Очень хорошо!

В следующую секунду сердце Дамира забилось сильнее, разгоняя по организму выброшенную в кровь порцию адреналина.

Сообщение. От Инги.

Большой палец правой руки коснулся защитной пленки, и в тот момент, когда на экране смартфона появился текст, вторая порция выработанного надпочечниками адреналина, разгоняемая бешено молотящим в груди сердцем, помчалась по венам, стремясь как можно скорее попасть в головной мозг и там, словно враг, ворвавшийся в осажденную крепость, подчинить все своим безудержным и жестоким капризам.

Вот только Ринат никогда не стал бы тем, кем он стал, если бы чьи-либо капризы, а уж тем более капризы своего собственного организма, могли оказать на него хоть какое-то влияние. Левой рукой он попытался ухватить вдруг стянувшую ему горло удавку, а правой, все еще крепко сжимающей увесистый смартфон, нанес несколько ударов назад, стараясь попасть в висок человеку, сидящему на заднем сиденье. Вообще, при захвате сзади лучше всего попытаться нанести удар затылком по лицу противника или же пальцами выдавить ему глаза. Есть еще варианты ударить ногой под коленную чашечку, а то и вовсе ухватить всей пятерней врага за промежность и стиснуть пальцы, стиснуть до хруста в суставах. Стиснуть сильнее, чем сжимает на горле объятия перекрывающая доступ кислорода петля. Стянуть с такой силой, чтобы нападающий, отчаянно взвизгнув, потерял от боли сознание и выпустил удавку из рук.

Ринат знал, что делать. Вот только сейчас, в ограниченном пространстве салона автомобиля все его знания были почти бесполезны. Подросток, набросивший ему на шею петлю, был надежно защищен спинкой сиденья и возвышающимся над ней подголовником. Ринат рывком попытался развернуться, чтобы получить наконец возможность дотянуться до лица проклятого мальчишки. Рывок его оказался столь мощным, что подросток не смог противостоять ни тренированному, умеющему убивать телу, ни жажде жизни, заполнившей это тело от вздыбившихся кончиков волос на макушке до сведенных в отчаянном усилии пальцев ног. Пытаясь выправить ситуацию, Олег всем телом откинулся назад, упираясь в сиденье коленями. Ринат, успевший сделать такой важный для него глоток воздуха, почувствовал, как удавка впивается в кожу, как начинают трещать от невыносимой нагрузки шейные позвонки, и вновь рванулся, пытаясь выломать мешающее ему сиденье.

— Очень хорошо, — донесся откуда-то сбоку на удивление невозмутимый голос полковника, — замечательно!

Последнее слово утонуло в оглушительном треске электрического разряда. Боль, легко пронзавшая тонкую височную кость, сковывала мышцы, заставляло тело каменеть, терять способность к сопротивлению. И даже жажда жизни, казалось бы, только что бушевавшая яростным пламенем, вдруг обернулась сперва едва тлеющими, а затем и вовсе почерневшими холодными угольками…

«Поздравляю с сыном! Кило девятьсот. Будем отъедаться». Инга перечитала только что отправленное сообщение и слабо улыбнулась. Скользнувшая вниз рука выронила смартфон на простыню. Измученный организм просил только об одном — скорее уснуть. Пусть ненадолго, хоть на полчасика. Уснуть, прийти в себя, набраться сил. Ведь сил еще потребуется очень много. Но это ничего, она справится, ведь теперь все станет еще лучше, чем было раньше. Теперь их трое. Она, Ринат и Малыш… Они ведь даже не успели решить, как назовут Малыша. Хотя, конечно, варианты были. Ей, например, нравится имя Олег. И звучит красиво, и опять же в честь деда. Олег… Олежка…

— Молодец, Олежка!

С трудом запихав тяжеленное, с ног до головы перемотанное скотчем, тело в багажник, Аркадий Викторович захлопнул заднюю дверь автомобиля и, тяжело дыша, опустился на корточки. Олег стоял рядом, обессиленно прислонившись к висящему на двери багажника кожуху запасного колеса. Зачерпнув обеими руками полную пригоршню снега, Кноль энергично растер пышущее жаром лицо и тут же почувствовал, как к нему возвращается способность ясно мыслить. Стряхнув с пальцев остатки ледяной жижи, он бросил беглый взгляды на часы. Время, как всегда, диктует свои правила. Если оно способно двигаться вперед без остановки, значит, и тот, кто хочет в этой гонке быть победителем, должен действовать также энергично.

— Садимся. — Кноль энергично распрямился и тут же болезненно поморщился, почувствовав, как что-то хрустнуло в уже давно беспокоившем его левом колене. — Отдыхать после будем.

Молча кивнув, Олег занял свое место на заднем сиденье внедорожника.

— Где Алина? — вновь оглушительно рявкнул Зубарев, не получив ответа на первый вопрос. — Вы что, всем семейством собрались в молчанку играть? Думаете, я здесь проорусь как следует, а потом оралка у меня подустанет, так я и пойду на все четыре стороны?

Кулак оперативника мелькнул в воздухе и замер в считаных сантиметрах от лица Борискина-старшего, демонстрируя сконструированную в полете увесистую фигу.

— Вот это ты видел? — уточнил Зубарев. — Вы что, решили, что я вас голосом брать буду? Да на вас уже доказухи столько, что вы можете всю оставшуюся жизнь в молчанку играть. Улик, если стопочкой сложить, до луны хватит.

— Я и при прошлом визите обратил внимание на некоторую вашу неадекватность, — Михаил Анатольевич смотрел куда-то себе под ноги, и все же сомнений в том, что он обращается именно к оперативнику, ни у кого не было, — а сейчас у меня стойкое впечатление, что вы окончательно из ума выжили. Какие улики, вы, вообще, о чем говорите?

— А я расскажу, — обрадовался началу диалога оперативник, — я вам обоим все расскажу. Может, у вас тогда в голове чего-нибудь прояснится — поймете, что вам в молчанку сколько ни играй, все равно проиграете.

— Мы вас с глубоким вниманием готовы выслушать, — проскрипел Борискин, бросив короткий взгляд на застывшего рядом сына.

— Вот и слушайте, — кивнул Вадим, начав мерить шагами расстояние от кресла до ближайшей стены, — факт знакомства с Кнолями вы, естественно, отрицать не будете.

— Не будем, — криво усмехнулся Михаил Анатольевич.

— Вы работаете с полковником, да не кем-нибудь, а замом, а ваш сынулька тихой сапой крутит шашни с его дочерью. Улавливаете?

— Что именно мы должны уловить? — хмуро бросил Борискин. — То, что вы уже весь ковер затоптали?

— То, милый мой, что вы оба входите в ближний круг знакомств и у отца, и у дочери, а значит, у вас вполне могли быть конфликты, а следовательно, и мотивы для преступления.

— Думается, в таком случае вам надо задержать всех старших офицеров колонии. — Борискин по-прежнему держался невозмутимо, а его сын все больше становился похож на мраморное изваяние, столь же бледное, сколь и неподвижное.

— Вот только Алина Кноль не приходила домой ни к кому из старших офицеров в день своей смерти. А к тебе, милый мой, приходила. Приходила, конечно, к сынульке, но ведь дом-то твой.

— Если, по-вашему, это что-то доказывает, то я начинаю понимать, почему у нас в колонии постоянно полная загрузка. — Губы Борискина искривились в презрительной усмешке.

— И, придя к тебе домой, — продолжил Вадим, — она что-то узнала от твоего сына. Узнала такое, что так спешно покинула твой дом, что даже забыла напульсник, который она почти не снимала вот уже два месяца.

— Ну, раз забыла, значит, снимала, — ухмыльнулся Михаил Анатольевич. — А потом она торопилась на занятия у репетитора, вот впопыхах и оставила.

— Вот именно, на занятия, — кивнул Зубарев, — только какие занятия, милый мой? Пианино! В клавиши пальцами тыкать! И никак этим самым делом ей без напульсника не получалось заниматься. Ну, может, и получалось, только результат был так себе, да и рука сильно болела. Ты, если мне не веришь, у сынульки своего спроси, а то он вон сидит бледненький, того и гляди язык проглотит. Что, Димасик, — оперативник навис над застывшим, словно в забытьи, подростком, — правильно я говорю?

— Что? — Дима непонимающе смотрел на Зубарева.

— Я говорю, рука у Алины болела сильно, — Вадим разговаривал с подростком в той странной манере, в какой зачастую обращаются к слабослышащим или иностранцам, — громко, делая после каждого слова внушительные паузы, — больно ей без повязки играть было. Верно?

— Верно. — Кадык на тонкой шее судорожно дернулся.

— Ну, вот видишь, — обрадовался Зубарев, вновь переключаясь на старшего Борискина, — еще одна улика в копилочку. Каждая вроде малюсенькая, но ведь суд у нас как судит?

Не дожидаясь ответа, оперативник выпятил грудь и назидательно произнес:

— Суд у нас судит по совокупности собранных доказательств. По совокупности, милый мой, улавливаешь?

— Доказательств чего? — Выстроенную Борискиным плотину невозмутимости, наконец, прорвало, и его возмущение вновь выплеснулось наружу. — Что вы пытаетесь доказать? Что дети дружили? Что мой сын был влюблен в эту девочку? Какое все это имеет отношение к тому, что Алина исчезла?

— Отличный вопрос, — нисколько не смутился Зубарев, — и, чтобы на него ответить, мы переходим к самой замечательной улике, можно сказать, жемчужине нашей коллекции — свидетельским показаниям.

— Ах, у вас еще есть и свидетели, — Борискин попытался изобразить саркастичную улыбку, но, поскольку левая половина его лица начала подергиваться от волнения, результат этой попытки вряд ли мог порадовать самого Михаила Анатольевича, если бы только кто-то догадался в этот момент поднести к его лицу зеркало, — и что же за люди, хотелось бы мне узнать? Где вы их ухитрились выкопать?

— Ну, копать еще пока нужды не было, — усмехнулся оперативник, — вот как вы признаетесь, так, чувствую, и придется за лопаты браться. Ну а кто они такие, это вы малость позже узнаете, когда дело до очной ставки дойдет. А сейчас я вам пока кратенько обрисую, что эти добрые люди мне поведали.

Усевшись в кресло, Илья предоставил Зубареву возможность высказать все, что тот считал необходимым, а сам, пользуясь представившейся возможностью, внимательно вглядывался в лица отца и сына Борискиных, пытаясь, впрочем, пока совершенно безрезультатно, уловить в них хотя бы легкий намек на признание вины. Застывшее в оцепенении лицо подростка не выражало ничего, кроме ужаса, в то время как Борискин-старший все больше наливался совершенно искренним возмущением от всего происходящего.

— Я тебя когда спрашивал, где ты был в тот вечер, ты мне что ответил? — В очередной раз пройдясь из стороны в сторону, Вадим ткнул пальцем в сторону Михаила Анатольевича. — Ты мне сказал, что был на службе. А на самом деле?

— Что на самом деле? — устало выдохнул Борискин, похоже начиная понимать, что тратить энергию на споры с убежденным в своей правоте оперативником не имеет никакого смысла.

— На самом деле ты был в поселке, — торжествуя победу, провозгласил Зубарев, — тебя, милый мой, там видели!

— И что с того? — Михаил Анатольевич поднял скованные наручниками руки к лицу и начал массировать виски. — Вы можете понять, это тоже часть моей работы! Кноль поручил мне контролировать порядок в поселке. Уборку, мелкий ремонт. Я два-три раза в неделю планомерно объезжаю или обхожу улицы, проверяю, что в каком состоянии. В тот день был как раз такой объезд. Так что я абсолютно не пытался вводить вас в заблуждение. Вы сами туда забрели каким-то образом. При этом вы совершенно не учитываете тот момент, что в начале пятого я был уже в штабе. Это легко проверить у секретаря. Потом я отправился на склады и не уезжал оттуда до тех пор, пока Кноль не поднял панику. Тогда я вместе со всеми отправился помогать в поисках. Задумайтесь! — Борискин в отчаянии встряхнул руками, отчего звенья наручников недовольно заскрежетали. — Задумайтесь хоть на минуту! Вспомните все обстоятельства. А лучше возьмите и выпишите их на листок. Одно за другим, повременно! Тогда вы сразу поймете, что я не имею, физически не способен иметь хоть какое-то отношение к исчезновению девочки. В то время как она закончила заниматься у Колесниковой, меня уже в поселке не было.

— На листочке, говоришь, — на мгновение задумался оперативник, — можно и на листочке. Только понимаешь, какая интересная штука, занятия в тот день закончились аж на целый час раньше. Улавливаешь разницу? Алина вышла от Колесниковой, когда еще четырех не было. И добавим ко всему этому твою машину, которая проехала в тот край поселка примерно без четверти четыре, а назад вернулась только через сорок минут. Что ж ты там, милый мой, делал все это время, в серого волка играл?

Илье показалось, что в испуганно-безразличных глазах подростка вдруг вспыхнули искры интереса к словам Зубарева, но уже через мгновение Димино лицо вновь не выражало ничего, кроме ясно читаемого желания, чтобы весь этот кошмар скорее закончился.

— Я же не знал, — едва слышно прошелестел Михаил Анатольевич. Его пальцы рук сплелись в странный замысловатый узел и, не переставая, шевелились, словно клубок змей, безустанно борющихся друг с другом. — Я не знал! — Голос его визгливо рванулся вверх и сорвался. — Если бы я знал, что все это случилось в другое время, конечно же, я бы вам все сказал. Но ведь меня же никто не спрашивал. Все думали, что Алина была еще на занятиях, и я так думал. А зачем говорить о том, что никто не спрашивает?

— Но теперь-то ты знаешь, — присев на корточки, оперативник оказался лицом к лицу с Борискиным, — теперь мы все всё знаем. Ты же был там в то время, когда девочка вышла. Так скажи нам, куда она подевалась?

Голос оперативника звучал дружелюбно, почти ласково, но вряд ли у кого-то могли возникнуть сомнения в искренности этого дружелюбия. Ведь нет никакого смысла сомневаться в существовании того, чего точно не существует.

— Где она?

Вадим мягко накрыл ладонью сплетенные пальцы рук Борискина. От этого прикосновения Михаил Анатольевич вздрогнул, словно ощутив электрический разряд, и, вскочив на ноги, выкрикнул, брызжа слюной прямо в лицо уже успевшему принять бойцовскую стойку оперативнику:

— Я не видел ее, понимаете, не видел! Я поставил машину в тупике, за поворотом, потом немного прошелся пешком. Погода была в тот день хорошая. А я еще подумал, что это последний такой день в году, что потом — все, зима. Не знаю точно, может быть, меня минут двадцать у машины и не было, а затем я вернулся и уехал. Я клянусь вам, что так все и было. Я чем угодно готов вам сейчас поклясться!

— Сядь! — рявкнул в ответ оперативник, опуская руку на плечо Борискина.

Михаил Анатольевич безвольно скользнул вниз.

Губы подростка дрогнули не то в тщетной попытке улыбнуться, не то в беззвучном желании что-то произнести, но в тот же момент, когда Лунин решил, что сейчас ему удалось увидеть проявление хоть каких-то эмоций, кроме ужаса, Дима закрыл лицо ладонями, из-под которых вдруг донесся становящийся все громче и громче протяжный вой.

Илья вскинул руку, призывая Зубарева к молчанию. Несколько секунд спустя глухие, прорывающиеся сквозь прижатые ко рту ладони завывания сменились несвязным, прерываемым всхлипываниями потоком слов:

— Алина… папа… папа не мог… Алиночка…

На мгновение рыдания прекратились, но не успели Лунин и Зубарев облегченно переглянуться, как теперь на ноги вскочил Борискин-младший. Его лицо, бывшее до этого абсолютно бледным, теперь покраснело от ярости.

— Это вы! — Он ткнул скованными руками в сторону Лунина. — Это вы все сами придумали! Папа не мог этого сделать, он не делал этого. Я бы знал!

— Вадик, дай ключ, пожалуйста, — попросил Илья и, увидев непонимающий взгляд оперативника, уточнил: — Дай мне ключ от наручников.

Вадим неохотно достал ключ и протянул его Лунину.

— Опять твое мягкотелие! — буркнул Зубарев. — Я бы…

— А ты сходи на кухню, принеси парню воды, — перебил его Илья, делая шаг к подростку. — Дай сюда руки. Вот, молодец! А теперь сядь. Сядь и успокойся. Сейчас водички попьешь, и мы с тобой поговорим по-человечески.

Опустившись на диван, подросток сжался в напряженный комок, нервно растирая на запястьях следы от наручников.

— А вот и вода, — обрадовался Лунин, забирая стакан у вернувшегося из кухни оперативника. — Вадим, я думаю, будет лучше, если ты проводишь Михаила Анатольевича в соседнюю комнату и там с ним некоторое время побудешь.

Зубарев недовольно фыркнул, но все же решил не вступать в дискуссию. Изобразив галантный полупоклон, он взмахнул рукой, указывая в сторону двери:

— Прошу вас, Михаил Анатольевич! Не будете ли вы столь любезны провести мне небольшую экскурсию и ознакомить с достопримечательностями соседних помещений?

Оставшись наконец в гостиной вдвоем с притихшим подростком, Илья придвинул кресло ближе к дивану, на котором сидел Дима. Теперь они сидели напротив друг друга, а расстояние от кончика носа Лунина до лица Борискина не составило бы и метра.

— Дима, может быть, ты и прав, — произнеся начало фразы, Илья остановился, пытаясь понять, насколько правдоподобно сейчас звучат его слова. Не придя ни к какому определенному выводу, он продолжил: — Мы не знаем, что именно произошло с Алиной, и, как мне кажется, ты тоже не знаешь.

Подросток едва заметно, возможно сам не ощущая этого, кивнул, давая понять собеседнику, что тон разговора выбран правильный.

— Но ведь ты прекрасно знаешь другое, — Илья попытался говорить тверже, убеждая собеседника в том, в чем сам не был уверен, — ты знаешь, почему Алина так торопилась уйти от тебя в тот день. Ведь так?

Борискин молчал, по лицу подростка было видно, что он вновь впадает в оцепенение, пытаясь невидимой стеной отгородиться от всего мира вообще и от Лунина в частности.

— Что ты ей сказал, Дима? — заторопился Лунин, чувствуя, что теряет контакт с подростком. — Или показал?

— Я. Ничего. Ей. Не. Показывал.

Дима отчаянно заморгал, но все же не смог удержать образовавшуюся у него в уголке глаза слезинку, которая тут же устремилась вниз по левой щеке.

— Мой. Папа. Ничего. Плохого. Не. Делал, — продолжил, словно робот, чеканить слова Борискин.

Илья понял. Любовь к родному отцу, во всяком случае, в настоящий момент, оказалась сильнее первой юношеской любви. Да, так уж вышло, что сейчас спасать требовалось Михаила Анатольевича, а это означало отдать ему свою любовь. Всю. Без остатка. И это, несомненно, с Диминой точки зрения, было правильное решение. Ведь Алина… Что — Алина? Если с ней что-то страшное и произошло, то случилось это, скорее всего, еще несколько дней назад, и помочь ей ничем невозможно.

— Логично, — вздохнул Лунин и, потрепав сидящего напротив него подростка по волосам, поднялся из кресла, — все логично. Ты посиди тут пока, я сейчас вернусь.

Выйдя из гостиной в прихожую, Илья прислушался. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука. Плавно надавив на дверную ручку, он потянул дверь на себя и просунул голову в образовавшийся проем. Увиденная картина Лунина изрядно удивила. Борискин и Зубарев, словно старые приятели, сидели рядом на небольшом диванчике, уставившись в экран телевизора, на котором очередная группа мужчин с клюшками наперевес пыталась загнать шайбу в ворота другой группе, отличающейся от первой лишь цветом спортивной формы.

— Теперь что, каждый день хоккей показывают? — звучно спросил Илья, перекрывая голосом эмоциональные выкрики комментатора.

— А ты как хотел, чемпионат в самом разгаре, — оторвался от экрана оперативник. — Ну что, добился успехов?

— Выйди, — коротко бросил в ответ Лунин.

— Да что ж такое, ты отовсюду меня гоняешь, — возмутился Вадим, поднимаясь с дивана. — Руки дай сюда, — повернулся он к Борискину.

Расстегнув наручник на левом запястье Михаила Анатольевича, Зубарев тут же замкнул стальное кольцо на проходящем в углу комнаты стояке системы отопления.

— Болей за наших, — погрозил оперативник кулаком безропотно перенесшему процедуру Борискину, — и смотри не дергайся, а то ведь и кипяточком ошпариться можно. Такие случаи уже бывали, причем летальные, — Вадим жизнерадостно подмигнул задержанному, — правда, не в моей практике. Но ты ведь не хочешь быть у меня первым?

— Пойдем уже, — поторопил приятеля Лунин.

— Что, не терпится радостью поделиться, — ухмыльнулся, выходя в прихожую Зубарев, — расколол? Он, кстати, что, у тебя там один остался, не пристегнутый?

— Никуда он не денется. — Илья обреченно махнул рукой и, наклонившись ближе к приятелю, зашептал ему в ухо: — Он точно что-то знает, но ради отца будет молчать.

— А через девчонку ты надавить не пробовал? Ее он вроде как тоже любил?

— Девчонки сейчас здесь нет, а отец — вот он, отцу помощь нужнее, — вновь горячо зашептал Лунин, — если бы мы ее тело ему показали, может, тогда он и расшевелился. А так нет, будет молчать.

— Ясно, парню стресс, значит, нужен, — заключил Зубарев.

— Какой стресс? Он и так в стрессе по самую макушку.

— Ну так ведь клин клином вышибают, — ухмыльнулся оперативник. — А ты что предлагаешь? Опять всех отпустить? Знаешь, меня уже эта фенька утомлять начинает. Ловим, отпускаем. Опять ловим, опять отпускаем. Это про наши подвиги еще в Среднегорске никто не знает. Засмеют ведь!

— Хорошо, если только засмеют, — печально вздохнул Лунин. — Отпускать точно не будем. Во всяком случае, отца. Улики, хоть все и косвенные, но их и вправду уже прилично. Суд на арест санкцию точно выдаст. Отдадим машину экспертам, если они в багажнике хоть что-то найдут, то уже все, можно будет расслабиться.

— Я думаю, он уже багажник раз пять хлоркой натер, — хмыкнул Вадим, хотя, конечно, шанс все равно есть.

— Если экспертиза покажет, что машину усиленно отмывали, то это тоже можно считать доказательством. Давай так, я с парнем еще разок попробую, если ничего не выйдет, отца задерживаем, а машину отправляем на экспертизу.

— Давай, — согласился оперативник, — а я покурю пока.

Вернувшись в гостиную, Илья вновь уселся в кресло напротив отрешенно застывшего подростка. Глаза Борис кина были полузакрыты, голова бессильно наклонена набок. Организм, не готовый к столь мощным нервным потрясениям, выбрал самый простой путь обороны — впасть если не в сон, то хотя бы в максимально глубокую дрему, тем самым получив возможность не видеть, не слышать и не анализировать ничего из происходящего вокруг.

— Дима, — негромко позвал Лунин.

Ресницы подростка едва заметно дрогнули.

— Дима! — настойчивее повторил Илья.

— Да. — Борискин качнулся, заваливаясь на правый бок, но тут же ухватился рукой за подлокотник дивана и выпрямился. — Извините!

— Ничего, — добродушно махнул рукой Лунин, — я порой и сам сидя засыпаю. Бывает, сидишь в кресле весь день перед монитором, пишешь, пишешь, а потом глаза сами и закрываются. Главное, чтобы в этот момент начальство в кабинет не заглянуло.

Илья попытался было рассмеяться, но тут же сам осознал, насколько его смех выглядит сейчас неуместным. Смутившись, он вновь принял серьезное выражение лица и на всякий случай прокашлялся.

— И все же, Дима, — осторожно произнес Лунин, — попытайся подробнее вспомнить, о чем в тот день, когда ты видел Алину в последний раз, вы с ней говорили. Пойми, любая мелочь, которая тебе кажется совершенно незначительной, может оказаться решающей. Понимаешь ты это? Решающей в ее поисках!

Илья понял, что проиграл, еще до того, как услышал ответ Борискина.

— Я ведь вам все уже рассказывал. Мне нечего вам больше добавить, честное слово.

— Честное слово!

Илья вздрогнул, услышав прямо у себя над головой возмущенный возглас неизвестно когда успевшего выкурить сигарету Зубарева.

— Он тут еще словами разбрасывается! Честными! Да ты честного ни одного слова сегодня за день не произнес! — продолжал возмущенно орать на сжавшегося в комок мальчишку оперативник. — Думаешь, мы что, два идиота? Не понимаем, что ты отца своего выгораживаешь? Своя кровь, конечно, важнее какой-то девчонки. Ну, подумаешь, поелозили в койке туда-сюда, простыню измяли. Оно ведь дело нехитрое, перестелил заново, и все. Можно уже другую в постель тащить. Да? Правильно я рассуждаю?

Губы подростка стянулись в узкую, пересекающую лицо бледную полоску. А подбородок заострился, угрожающе выдвинувшись вперед.

— Да я и сам знаю, что правильно, — прищелкнул пальцами Вадим. — Я же говорю, своя кровь всегда верх возьмет. Отец — это ж святое дело, все правильно! А ты не думал, милый мой, что ты сам отцом вот-вот стать должен был. Сколько там еще оставалось? — Оперативник повернулся к онемевшему от неожиданности Лунину и вновь щелкнул пальцами. — Двенадцать недель, это ж почти три месяца прошло, значит, полгода всего подождать надо было. Ты кого больше хотел, мальчика или девочку?

— Вы… — мальчишеские губы мелко задрожали, — о чем вы сейчас говорите?

— Ну как о чем? — изумленно уставился на него оперативник. — Или ты что, не в курсе сам был? Так я тебя обрадую. Алина-то ведь у нас ребеночка ждала, поди, от тебя. Больше-то не от кого. Папкой ты у нас должен стать скоро.

Ухмылка вдруг исчезла с лица оперативника. В одно мгновение оно сделалось злым, неприязненным.

— Вернее, должен был. Так ведь? Теперь я ведь тоже все правильно говорю? Нет больше Алины? Так и ребенка твоего тоже не будет! Что, через него тоже переступишь? А ведь тоже родная кровь. Твоя кровь, Дима!

— Но… но как же…

Схватившись за голову, Дима прижал ладони к вискам, словно пытаясь остановить боль, разрывающую череп изнутри.

— Что, думал, не случится? — злорадная ухмылка вновь появилась на лице Зубарева. — На контрацепцию понадеялся? Я тебе так скажу, автомат Калашникова, уж на что штука надежная, и тот порой осечку дает, а здесь резинка обычная, да еще сделанная где-нибудь таджиками по китайской лицензии. Что ты так смотришь? Мы ж, прежде чем к вам прийти, с самого утра в поликлинике вашей местной побывали, с врачом побеседовали, к которому Алина приходила на консультацию. Ты, вообще, в курсе, что беременных у нас в стране на учет ставят?

— Но почему она мне ничего не сказала? — Оторвав руки от головы, подросток полными слез глазами уставился на сидящего напротив него Лунина, который был способен лишь на то, чтобы оставаться изумленным слушателем драматичного диалога.

— Потому, милый мой, — отрезал Вадим. — Потому, что тест Алина сделала только в прошлую пятницу утром и сразу же побежала к врачу. У вас, слава богу, очередей нет, можно без записи. Так что и тебе сказать что-либо она тоже могла только в пятницу. Но вот получается, что либо не захотела, либо не успела, потому как ты сам ее опередил и поведал что-то ну очень интересное. Такое интересное, что она от тебя драпанула со всех ног, даже браслетик свой забыла надеть.

Пугающе стремительным движением оперативник опустился на корточки и, крепко ухватив подростка за руку, прошептал:

— Что ты ей такое сказал, Дима? Что ты сказал матери своего ребенка? Что убило ее?

Лунин вздрогнул. Конечно, версия убийства, не важно кем, ненормальным или же недоброжелателем, была в числе приоритетных, но еще ни разу в общении с посторонними она не озвучивалась, к тому же столь безапелляционно. Сейчас, в гостиной этого небольшого, очень уютного дома она, уподобившись самонаводящейся ракете, взорвалась прямо над головой семнадцатилетнего юноши, только что узнавшего, что он сумел подарить миру и себе самому новую жизнь. Пусть еще не родившуюся, пусть существующую лишь в виде почти невесомого комка плоти. Даже не комка, скорее, щепотки. Не важно! Главное, что эта жизнь уже начала свое существование. И вот теперь настал новый этап. Новое открытие, узнавание, осознание. Осознание того, что эта, еще толком не начавшаяся жизнь уже навсегда, безвозвратно потеряна, так же как и жизнь любимой женщины, жизнь Алины. Его Алины.

— Я рассказал ей про деньги, — отрешенно пробормотал подросток.

Дима смотрел вперед, прямо на сидящего в кресле Лунина, но вряд ли мог что-либо видеть, кроме очертаний массивной фигуры следователя сквозь заливающие глаза слезы.

— Очень много денег, которые ее папа перечислил моему, — Борискин всхлипнул и рукавом растер слезы по лицу, — а я сделал так, чтобы он ничего не узнал.

— Он — это кто? — Илья наконец смог включиться в разговор. — Объясни нам.

— Аркадий Викторович, — всхлипывания становились все чаще и вот-вот грозили слиться в непрекращающийся поток, — он не должен был узнать, кому перечисляет деньги.

— А за что Аркадий Викторович перечисляет деньги твоему папе? — торопливо задал очередной вопрос Лунин, опасаясь, что контакт с подростком опять может быть утерян.

— Я точно не знаю, — Дима закашлялся, пытаясь подавить рвущиеся из груди рыдания, — это что-то связанное с производством. Там все как-то было организовано, что ему… Аркадию Викторовичу уходили очень большие деньги. А папа про это узнал.

— Молодец, — одобрительно кивнул Лунин, не уточняя, к кому именно из Борискиных относится его похвала. — И что, много денег Аркадий Викторович перечислил твоему папе?

— Триста тысяч долларов, — почти выкрикнул подросток, распахивая шлюз перед вырывающимся наружу потоком эмоций.

— Сколько? — От изумления все еще сидевший на корточках Зубарев тут же вскочил на ноги. — Это сколько ж в рублях будет? Илюха, какой курс сегодня?

— Завтра в любом случае еще больше будет, — буркнул в ответ Лунин, разглядывая заливающегося слезами подростка, — сходи лучше на кухню, еще воды принеси.

— Я впечатлен, — причмокнув губами, Зубарев пару раз приложил Илью ладонью по плечу, причем эти удары весьма отдаленно напоминали дружеское похлопывание, — весьма впечатлен той формой, которую вы, Илья Олегович, выбрали для изъявления вашей мне благодарности. Принеси воды! Разве может быть оказана честь выше? Мне, простому оперативнику…

— И пошустрее, — поторопил его Лунин, потирая место будущего синяка.

Четверть часа спустя, после нескольких десятков вопросов, еще двух кружек воды, примерно такого же количества пролитых слез и Диминого похода в туалет, картина произошедшего стала Лунину более-менее ясна. Борискин-старший, получив неизвестным образом доступ к скрываемой от посторонних глаз информации, банально шантажировал своего начальника. Будучи хоть и хозяйственным, но все же работником уголовно-исправительной системы, к тому же заместителем начальника колонии, он прекрасно знал, что шантажисты, похитители детей и прочие вымогатели чаще всего попадают в руки правоохранительных органов в момент передачи денежных средств. А посему, решив не строить из себя супергероя, поступил так, как, по его мнению, должен был поступить нормальный отец-одиночка, отдающий своему единственному сыну всю любовь и заботу. Михаил Анатольевич посвятил Диму в свои планы, вернее, поставил ему задачу — продумать безопасную систему передачи денег, такую, что даже при самом худшем и маловероятном варианте обращения Кноля в полицию никто не смог бы определить, кому именно должны уйти денежные средства. Рассудив, что компьютерные познания сына должны наконец послужить укреплению семейного благополучия, Борискин-старший совершенно не задумывался над тем, как отнесется его отпрыск к морально-этической стороне задуманной комбинации. По мнению Михаила Анатольевича, экспроприация небольшой части награбленного никоим образом не могла нанести ущерба его образу идеального отца, а то, что подобные деяния карались, причем весьма строго, уголовным кодексом, было всего лишь досадным недоразумением, которое, несомненно, стоило элегантно обойти.

Лишь одно обстоятельство осталось неучтенным. Тайный ото всех роман Димы Борискина и Алины Кноль. Выросший в семье, состоящей всего из двух человек — его самого и отца, Дима не смог отказать тому, кого любил всем сердцем, в его просьбе. Но, будучи влюб ленным по уши, а только так можно быть влюбленным в семнадцать лет, в конце концов не смог удержать в секрете от любимой самую важную для семьи Борискиных тайну.

— Я думал, она поймет меня, — удивил откровением Дима.

— Это как же она тебя понять должна? — изумился Вадим. — Вы же ее отца на такие деньжищи выставили. Ты себе это как представлял?

— Отец все равно хотел эти деньги на меня потратить, квартиру в Москве купить, когда я поступлю уже, — горячо возразил подросток. — Мы бы там с Алинкой вместе бы и жили. Получается, что и деньги бы почти вернулись.

— Интересная логика, — ухмыльнулся Зубарев. — А что, в этом что-то есть, да, господин следователь?

Илья лишь молча покачал головой.

— Это же всего лишь деньги! Вон, Ромео, он же Тибальта убил, так Джульетта ему и слова не сказала, — выдвинул новый аргумент Борискин.

— Кто Тибальта убил? — нахмурился было оперативник, затем на его лице отразилось понимание. Оглянувшись на Лунина, он уточнил: — Я правильно понимаю, это что-то из классики?

Илья кивнул, вновь не сочтя нужным произнести хотя бы слово.

— А твоя Джульетта, значит, тебя прокляла, — пришел к очевидному выводу Вадим. — Небось, потребовала, чтоб все деньги вернули?

— Примерно так, — подтвердил Дима.

— И что потом, когда она ускакала? Давай уж, все выкладывай, — потребовал оперативник.

— Потом я не знал, что делать, — признался Борискин, — а тут как раз папа на обед приехал, и я ему все рассказал.

— Дальше, — нетерпеливо бросил оперативник.

— А что дальше, — вздохнул подросток, — он меня отругал, конечно, сперва, но только совсем недолго, потом собрался и ушел. Сказал, что постарается поговорить с Алиной, убедить ее ничего не говорить отцу. А деньги мы тогда сможем вернуть так же, чтобы никто не узнал, от кого они поступили.

— Что потом?

— Потом он уехал на работу, а я ушел к ребятам, вы это и так знаете. Потом, уже вечером, я узнал, что Алина пропала. Папа сказал мне, что это всего лишь совпадение, что он разговаривал с ней еще до того, как она пришла на занятия музыкой, прямо у дома Анны Андреевны, и что они обо всем договорились.

— И ты поверил? — язвительно фыркнул Зубарев.

— Это же папа, — прошептал Дима, и на глазах его вновь проступили слезы, — разве можно отцу не верить? И потом, он же сказал, что был в штабе в то время… ну, когда у Алины занятия закончились. Как же я мог ему не верить? Ведь он — папа!

— Вадик, принеси еще воды, — вздохнул Лунин.

Единственным, но весьма существенным недостатком полученной от подростка информации было то, что сам Михаил Анатольевич категорически отказывался признавать свою причастность к исчезновению Алины. Деньги? Ну что же, отпираться нет смысла. Да, Кноль перечислил. Вымогательство? Нет, это слишком громко сказано. Спросите у Кноля, думаю, он сам вам подтвердит, что никакого вымогательства не было. Зачем перечислил? На этот вопрос он, возможно, ответит позже. Алина? Да, разговаривал. Нет, пальцем ее не тронул. И еще раз нет, понятия не имею, где она сейчас может быть. Все. На этом все, разговор окончен.

Примерно так складывалось непростое общение с Борискиным-старшим, иногда переходящее на крик то одного, то другого участника и сопровождаемое почти беспрерывным поигрыванием кулаками готового ринуться в бой Зубарева, что, впрочем, не оказывало на Михаила Анатольевича никакого видимого воздействия.

— Нам бы тело найти, тогда бы мы этого засранца точно прижали, — выйдя в очередной раз в прихожую, Зубарев, не сдерживаясь, закурил прямо в доме, — оно всяко где-то поблизости должно быть. Далеко увезти он не мог, это по времени было бы заметно.

— Может, в доме? — наугад предположил Лунин.

— Ага, в диване зацементировано, — фыркнул оперативник. — Где его тут спрячешь? Подвала нет, в гараже пол бетонный. На участке тоже никаких следов. Ты вспомни, это ж последний теплый вечер был, потом ночью погода резко переменилась, мороз вдарил, и снегу навалило. В тот же вечер ему закапывать тело точно некогда было, он с поисковой группой по лесу бегал, а потом выкапывать из-под снега яму таких размеров, да назад зарывать… Это ж часа два по времени самое меньшее, а то и все три будет. Ты видел, какой у них с соседями забор? Штакетник полтора метра высотой от силы. Кто угодно заглянуть может. Нет, здесь точно нет.

— Часа два, говоришь? — Илья задумчиво потер отчаянно зачесавшийся кончик носа. — Тогда есть еще один вариант. Только надо сперва отвезти Борискина в опорный пункт.

Когда задняя дверь «хайлендера» захлопнулась и мрачное лицо задержанного скрылось за тонированным стеклом автомобиля, Вадим с торжествующей улыбкой повернулся к Лунину.

— Ну что, я, в конце концов, услышу от тебя слова благодарности? Признайся, такого красивого раскрытия ты еще никогда не видел. Ну же, Лунин, не жмись, скажи что-нибудь.

— Что тебе сказать. — Несколько мгновений Илья задумчиво рассматривал приятеля, затем, печально усмехнувшись, отвел взгляд в сторону. — Во-первых, ты стал часто говорить «милый мой». Не знаю, как остальным, а мне режет ухо.

— А, ну это я от Григорича нахватался, — отмахнулся Вадим, — отсюда уедем, оно само пройдет. Ты давай по делу скажи что-нибудь.

— Во-вторых, по делу. Дело ты, конечно, раскрыл, вот только ход с беременностью, он, как бы это тебе сказать, — Илья вновь вздохнул, — слишком жестким у тебя получился. Ты же парня об колено сломал.

— Ох, так уж и сломал, — фыркнул оперативник. — Ничего, в его возрасте все быстро срастается, так что и это заживет. Не на то ты смотришь, Илюха! Жестко оно тебе. Главное, что эффективно. Ведь эффективно, согласись.

— Еще как, — неохотно признал Илья.

— Вот! А в нашем деле значение имеет только эффективность. Остальное так, лирика, чтоб было о чем адвокатам на суде потрындеть.

Илья вновь задумчиво взглянул на Вадима, затем дружески хлопнул оперативника по плечу.

— Может быть, ты и прав, — кивнул Лунин. — Может быть. Мне вот только одно интересно: кто теперь пацану правду скажет?

— Это ты сейчас о чем? — насторожился Зубарев.

— О том, что никакой беременности у Алины не было, а если вдруг и была, то мы с тобой об этом точно понятия не имели.

— Откуда ж я знаю, — Вадим равнодушно пожал плечами, — может, кто и расскажет. Но точно не я. Она вообще нужна ему, эта правда? И потом, Лунин, чего ты так о нем переживаешь? Парень, между прочим, соучастником идет по вымогательству. Его, между прочим, надо было не дома оставлять, а сажать в машину и везти вместе с папашкой в камере обживаться. Что ты на меня так смотришь? Я что, что-то неправильно говорю?

— Неправильно ты говоришь, — удивляясь собственной решительности, отрезал Лунин, — на сегодняшний день у следствия нет оснований полагать, что мальчик являлся соучастником преступления. А моя интуиция мне подсказывает, что подобных оснований у следствия не появится и в обозримой перспективе.

Илья еще раз от души хлопнул остолбеневшего оперативника по плечу и почти дословно процитировал:

— Что ты на меня так смотришь, Вадик? Я что, что-то неправильно говорю?

Довольный произведенным впечатлением, Илья обошел машину и, распахнув водительскую дверь, крикнул все еще стоящему в замешательстве Зубареву:

— Ты едешь или здесь остаешься?!

Оставив Михаила Анатольевича в опорном пункте под охраной дежурившего там с самого утра Макарова, Илья вместе с Зубаревым направились в сторону исправительной колонии. По пути Вадим дважды пытался дозвониться до Колычева, но телефон участкового все время был недоступен.

Старшим офицером, обнаруженным в здании штаба, оказался заместитель Кноля по безопасности и оперативной работе подполковник Григорий Рыжов. Выслушав объяснения Лунина, он первым делом уточнил:

— Аркадий Викторович в курсе?

— Пока нет, — покачал головой Илья.

— Сперва надо с ним согласовать, — нахмурился подполковник, — такие вещи так просто не делаются. У нас как-никак режимный объект.

— Звони, — ткнул пальцем в лежащий на столе смартфон Зубарев, — звони своему Кнолю, только в темпе.

Большим пальцем левой руки Рыжов несколько раз прикоснулся к экрану, затем поднес телефон к уху и сосредоточенно замер.

— Вне доступа, — разочарованно протянул он, — я даже и не знаю…

— Я знаю, Гриша, — отбросив в сторону остатки субординации, перебил его оперативник, — бери ключи и показывай, куда идти. Ты что обмяк? У тебя режимный объект там, за периметром, а здесь склады. Поверь мне, картошка в бега не ходит.

— Так ведь у меня ж нет ключей, — заместитель начальника с явной неохотой выбрался из кресла, — это надо у Борискина спрашивать, а у него выходной сегодня. Воскресенье же!

— Тогда лом бери! — рявкнул, теряя терпение, Зубарев и, ухватив хозяина кабинета за рукав, потащил его к двери, а то я ведь и из ствола могу замки посшибать.

— Ну это же как-то неправильно! — попытался вырваться из захвата Рыжов. — Вы что, двери ломать собрались? Мне ведь Кноль потом голову оторвет.

Вадим на мгновение замер, затем, рывком подтянув к себе испуганно засопевшего подполковника, холодно произнес:

— А если там девочка сидит, Алина? Еще живая! И ждет нашей помощи. Что тогда Кноль с тобой сделает?

Обмякший Рыжов безропотно последовал за вышедшим первым из кабинета Луниным. Зубарев замыкал шествие, не снимая руку с плеча подполковника, словно опасаясь, что тот собьется с маршрута или решит податься в бега.

Осмотр подземных овощехранилищ, два из которых были заброшены и пустовали, ничего не дал. Ни в одном из них Алины не оказалось.

— Вот видите, никого здесь нет, да и быть не могло, — кипел от возмущения Рыжов, — Аркадий Викторович приедет, устроит мне из-за вас головомойку.

— Собаку надо, — повернулся к нему почти все время молчавший до этого Лунин.

— Собаку? Зачем собаку? — не понял подполковник.

— Собаку с кинологом и, наверное, пару человек с лопатами, — уточнил Илья, решив не утомлять себя объяснением, на его взгляд, очевидного.

— Это уже с Кнолем, — уперся Рыжов, — вы же говорили, что здесь девочка может быть. Живая! И что? Живых тут нет никого, может, разве что крысы бегают. А если вдруг, прости господи, кто неживой есть, — подполковник размашисто перекрестился, — так ведь неживой и подождать может. Вы как хотите, а я без команды ничего больше делать не буду.

— Хорошо, — покорно отозвался Лунин и поднял руку, преграждая путь уже устремившемуся вперед оперативнику. — Как хотим, говорите?

Подойдя к «хайлендеру», Илья распахнул дверь и, наклонившись в салон, взял на руки дремавшую на водительском сиденье Рокси. Приоткрыв один глаз, болонка что-то добродушно проворчала и уже собиралась продолжить свой сон на руках хозяина, когда Илья, прижавшись губами к шелковистой шерсти, зашептал ей на ухо:

— Ты же поможешь мне, Рокси? Да, маленькая моя?

Поняв, что хозяину от нее что-то требуется, Рокси незамедлительно открыла второй глаз и звонко тявкнула, выражая готовность сию секунду прийти на помощь.

— Вот и замечательно, — заключил Лунин, направляясь в сторону одного из заброшенных складов, с уже начавшими осыпаться земляными стенами и ветхой, грозящей в любое мгновение обвалиться под тяжестью снега крышей.

— Это что? Это что такое? — попытался преградить ему дорогу Рыжов, становящийся тем смелее, чем больше собиралось поблизости сотрудников колонии, среди которых стремительно распространилась информация о странных следственных действиях, проходящих в непосредственной близости от здания штаба.

— Это собака, — смущенно улыбнулся Лунин и поцеловал Рокси в макушку, — правда, без кинолога, но, думаю, она и так разберется.

Илья шагнул вперед. В последний момент, пытаясь увернуться от надвигающейся массивной фигуры почти двухметрового следователя, подполковник отступил в сторону и тут же, провалившись в глубокий снег, опрокинулся на спину. Не обращая на него никакого внимания, Лунин присел на корточки перед ведущими вниз заледенелыми ступенями.

— Вот смотри, — посадив Рокси перед собой, Илья достал из кармана куртки пакет для хранения вещественных доказательств, — а лучше понюхай как следует.

Достав из пакета небольшой яркий кусочек ткани, он положил его в свою широкую ладонь и осторожно поднес к носу болонки. Та заинтересованно обнюхала напульсник и дважды тявкнула, уставившись на Лунина двумя блестящими черными бусинками глаз.

— Ты меня прости, если я коряво объяснять буду. — Илья оглянулся, надеясь, что никто не слышит, как он разговаривает с собакой. — Эту штуку сперва носила девочка. А потом мальчик. Здесь два запаха, понимаешь, Рокси?

Что-то поняв, а возможно, просто услышав свое имя, болонка вновь звонко тявкнула и даже, как показалось Илье, кивнула.

— Будем считать, понимаешь, — вздохнул Лунин, чувствуя, как колени начинают стремительно затекать, — так вот, нам надо найти девочку. Найдешь?

Рокси молчала, по-прежнему преданно глядя на обожаемого хозяина.

— Найди хоть кого-нибудь, — с отчаянием в голосе попросил Лунин и попытался встать на ноги. В левом колене что-то громко хрустнуло, но, к счастью, пронзившая ногу боль оказалась хоть и весьма острой, но столь же скоротечной.

— Ищи, Рокси! Ищи!

Отдав команду, Илья взмахнул зажатым в кулаке напульсником, указывая по направлению к двери овощехранилища. Задрав голову, болонка отчаянно завиляла хвостом, демонстрируя свою преданность.

— Ищи же! — Лунин махнул рукой и обернулся.

Ему послышалось, что среди собравшейся в нескольких метрах толпы раздался чей-то смешок, причем не один. Под его яростным взглядом смех незамедлительно оборвался, хотя, возможно, все дело было не только во взгляде, но и в стиснутых кулаках, которые Лунин зачем-то выставил перед собой, словно собираясь вступить в схватку сразу со всеми потенциальными обидчиками. Мгновение спустя, чувствуя на себе напряженные взгляды десятка людей, Илья понял, как глупо сейчас выглядит — большой, неуклюжий человек, о чем-то разговаривающий с маленькой собачонкой, не способной, впрочем, как и ее хозяин, совершить ничего выдающегося. Медленно разжав пальцы, Лунин встряхнул руками и виновато улыбнулся.

— Кинолога сюда надо, — пробормотал Илья и вновь повернулся к болонке, намереваясь забрать ее обратно в машину. — Иди ко мне, Рокси!

Но Рокси распоряжение хозяина не выполнила. Потому что никакой Рокси перед ним уже не было.

Осторожно ступая по скользким ступеням, Илья спустился вниз и, наклонившись, прошел внутрь заброшенного овощехранилища, представлявшего собой на самом деле выкопанный в земле котлован шириной порядка шести метров и длиной около пятнадцати. Над котлованом были уложены через равные промежутки уже полусгнившие от времени деревянные балки, на которых покоилась кровля. Как ни странно, несмотря на то что весной старый склад предполагалось разломать и засыпать землей, электричество здесь еще не было отключено. С одной из балок свисал короткий кусок провода с закрепленным на конце патроном, в который была вкручена маломощная лампа, освещающая тусклым светом едва ли половину помещения. Смутно различимое в полумраке белесое пятно копошилось в противоположном от входа конце котлована, там, где земляной пол был усыпан сгнившими, полуразложившимися ошметками — остатками некогда собранного на окрестных полях урожая, так и не съеденного ни крысами, ни заключенными. Подойдя к Рокси, Лунин, проклиная вновь давшее о себе знать колено, осторожно присел на корточки. Совсем недавно белоснежная болонка теперь напоминала бродячую и, возможно, срочно нуждающуюся в лекарстве от бешенства обитательницу городских помоек и подворотен. Уже почти полностью извозившаяся в грязи, с вздыбленной шерстью и яростно оскаленной пастью, из которой к земле тянулись две тоненькие струйки слюны, Рокси безостановочно работала всеми четырьмя лапами, разгребая под собой земляной пол. Протянув руку, Илья попытался помочь ей и тут же с удивлением обнаружил, что земля достаточно рыхлая для того, чтобы иметь возможность отгребать ее даже ладонями.

— Ну, что здесь? — послышался над головой голос Зубарева. — Что-то нашли?

— Похоже на то, — не оборачиваясь, буркнул Лунин, — лопату надо, а то мы так весь день копать будем.

За спиной тут же послышался топот бегущего к выходу из подземелья оперативника, а затем его мощный, не терпящий возражений голос:

— Лопаты сюда! Я сказал, лопаты, мать вашу! Живо!

Очевидно решив, что для организации быстрой и эффективной работы сказанного им недостаточно, Зубарев попытался найти более подходящие, по его мнению, для собравшейся аудитории аргументы. Отборный русский мат, столь же энергичный, сколь и доходчивый, ворвался через распахнутую дверь в овощехранилище, глухо ударился о начавшую осыпаться земляную стену и растворился в пыльном полумраке…

Выбравшись наружу, Илья поставил тут же начавшую отряхиваться Рокси на снег и отошел на несколько метров в сторону от толпы, собравшейся у входа в подземелье. Людей с каждой минутой становилось все больше. Весть о только что сделанной жуткой находке в мгновение ока облетела все штабные кабинеты, легко преодолев трехрядное ограждение, промчалась по жилым баракам и цехам промзоны и в тот же миг унеслась в поселок, одномоментно наполнившийся десятками звонков мобильных телефонов и вопрошающими возгласами: «А ты слышал?»

Лунин слышать не хотел, так же, впрочем, как и видеть. Никого. Сделав несколько шагов, он остановился и поднял голову к небу. Порывистый колючий ветер, бушевавший еще с темноты, уже стих, и ясная небесная гладь поражала своей кристально прозрачной, показавшейся вдруг Илье необыкновенно манящей, бесконечностью. Вся эта ослепительная голубизна ринулась вниз, прямо на Лунина, но не раздавила, а пропустила сквозь себя, ласково окутывая со всех сторон необыкновенно ярким светом ставших вдруг такими близкими звезд. На мгновение Илье стало страшно, а затем он понял. Это вовсе не небо обрушилось на него, грозя расплющить о землю, это он сам, Илья Лунин возносится вверх, к звездам, не то на каком-то удивительном, невидимом для всех лифте, не то просто возносится, и вовсе не потому, что он умер, и даже не потому, что умерла Алина Кноль, а просто так, потому, что ему этого захотелось. Ведь что может быть лучше свободно парить в недоступном остальным межзвездном пространстве, на время забыв обо всем: о времени, о земном притяжении, о толпящихся на снегу людях, об Алине Кноль и ее отце…

— Только что Колычев отзвонился, — грубо прервал его полет Зубарев, — похоже, у нас проблемы.

— Похоже, у нас у всех есть проблемы, — Ринат усмехнулся, пытаясь сохранить хладнокровие, — но будет лучше, если вы не будете пытаться решить их все за мой счет.

Реакция последовала незамедлительно. Кноль нанес всего лишь один удар в левое подреберье, но Ринату этого вполне хватило для того, чтобы понять — еще несколько подобных боковых правых, и все, его селезенка просто-напросто разорвется на части.

— Да сколько вам повторять, — проскрежетал он, когда ослепляющая боль в левом боку немного притупилась, — девчонку никто не трогал. Я только проследил за ней до дома, потом отзвонился Дамир, и мы уехали.

— Посмотри по сторонам, — Аркадий Викторович сделал круговое движение рукой над головой, — ты думаешь, это подходящее место, чтобы пытаться меня обманывать? Мне кажется, ты ошибаешься.

Еще один боковой, на этот раз левой. По печени не попал, пришелся чуть выше, а вот ребрам… Ринат стиснул зубы, стараясь удержать боль в себе. Да уж, ребрам досталось изрядно.

— Если ты заметил, — спокойным тоном продолжил Кноль, — на въезде в поселок установлен пост. А въезд и выезд — это у нас, собственно говоря, одно и то же. Так вот, парни, которые там дежурят, ведут журнал учета, в который заносят все въезжающие и выезжающие машины. Марка, номерной знак и время. Улавливаешь, о чем я?

— Начинаю догадываться. — Ринат не знал, какая боль досаждает ему сейчас сильнее: в избитом, постепенно превращающемся в один огромный синяк теле или вывернутых руках, крепко подвязанных к потолочной балке.

— С твоим Дамиром я закончил разговор, еще даже трех не было, — Кноль поправил на руке бойцовскую перчатку, — а из поселка вы выехали в четверть пятого. Возникает вопрос: что вы здесь все это время делали?

И знаешь, у меня пока в голове один вариант ответа, и этот вариант ничего хорошего, если ты меня не переубедишь, тебе не обещает.

— Заправка, — прохрипел Ринат, видя, что Кноль вновь занимает ударную позицию, — мы на заправке были!

— Больше часа? — Губы полковника искривились в презрительной усмешке. — В «ренджровере», конечно, большой бензобак, но все же не до такой степени.

— Подожди!

Уже готовый начать движение по привычной траектории кулак замер в воздухе.

— Там у Дамира земляк нашелся. Николаем зовут. Мы на заправке зашли оба в магазинчик, думали что-нибудь в дорогу прикупить. А там как раз мужик на крыльцо вышел, он Дамира первый и окликнул.

— Николай? — удивленно переспросил полковник. — Михайлов? И каким боком он твоему Дамиру земляк?

— Фамилию не знаю, — Ринат с трудом мотнул головой, — я так понял, они еще в школе вместе учились. А уж как в эти края его занесло, понятия не имею. Мы так втроем на крыльце постояли немного, минут пять, а потом Николай этот и сказал, что это, мол, его заправка, и повел нас в обход, там с задней стороны пристройка какая-то, вроде конторы, вот мы в ней целый час и просидели. Уже потом заправились и уехали.

— Одноклассник, значит. — Кулак опустился, сделавшись на некоторое время безопасным для подвешенного под потолком тела. — И кто это все дело подтвердить может?

— Так ведь Николай и может, — даже в нынешнем, не располагающем к веселью положении вопрос показался Ринату смешным, — если только у него нормально спросить, а не сразу на дыбу вешать.

— Уж это я сам решу. — На мгновение Кноль застыл в нерешительности, затем нахмурился. — Еще кто-то вас видел? Кроме Михайлова, кто скажет, что вы у него были?

— Вряд ли кто, — немного подумав, отозвался Ринат, — может, кассирша на заправке и видела, хотя вряд ли. Мы ведь машину сперва не к колонке поставили, а в стороне. Думали, посмотрим сперва, что в магазине имеется.

— В стороне говоришь. — Недобро усмехнувшись, полковник стянул с рук перчатки и бросил их на стоящий у стены верстак.

Откуда у Кноля появился моток широкого скотча, Ринат заметить не успел. Он лишь дернул головой, хотя и понимал бесполезность сопротивления, когда его губ коснулась клейкая лента.

— Повисишь так пока, — Аркадий Викторович удовлетворенно оглядел пленника со всех сторон, — можешь вздремнуть малость. А мы пока съездим привезем этого вашего одноклассника. Будем между вами очную ставку проводить! — Кноль вновь оскалил зубы в мрачной усмешке. — Поехали, Олежа, прокатимся!

Спустя секунду свет в гаражном боксе погас, а еще через мгновение лязгнула металлом о металл закрывающаяся дверь, и стало абсолютно темно.

Сколько времени продлилась эта темнота, Ринат не знал. Впав в тяжелое забытье, он пришел в себя лишь от нескольких сильных ударов по щекам.

— Ну как, что снилось? — осведомился Кноль все с той же, не предвещающей ничего доброго ухмылкой. — Я вот, пока ты дрых, постарался, компаньона тебе привез. Вместе-то ведь весело по просторам шагать. Ты на меня глаза так не пучь! Лучше башку свою бестолковую влево поверни, она ведь, поди, у тебя еще вертится.

С трудом напрягая затекшие мышцы шеи, Ринат сумел немного повернуть голову и скосить взгляд в левую сторону. Всего в паре метров от него все на той же балке висел маленький скрюченный человечек с перекошенным от ужаса лицом и ртом, заклеенным широкой полоской скотча. В этом человечке Ринат без труда смог узнать того самого хозяина автозаправки, с которым они вместе пили чай всего неделю назад.

— Ну что, господа, — полковник азартно потер ладони, — к очной ставке у нас с вами все готово, — есть только один маленький нюанс. — Аркадий Викторович демонстративно поднес к лицу украшенное массивными часами левое запястье. — Поскольку я человек занятой, то надолго из общественной жизни выпадать не могу. Сами понимаете, слишком много внимания к моей скромной персоне. А лишнее внимание нам с вами сейчас вовсе ни к чему. Так что на некоторое время нам придется разделиться. Одна боевая группа под руководством Олега Аркадьевича, — он положил руку на плечо стоявшего рядом сына, — останется здесь и будет активно готовиться к допросу, ну а вторая, в лице, собственно, меня одного, отправится по делам, а как все эти дела растрясутся, обе группы соединятся в исходной точке, и тогда…

На мгновение Ринату показалось, что он увидел заплясавшие в глазах Кноля искорки безумия. Он понял, что если не произойдет нечто, способное нарушить безупречно, по-армейски выверенный план полковника, то из этого гаража ему уже никогда не выбраться. Во всяком случае, живым.

— …что тогда, я еще не решил, но думаю, всех ждут сюрпризы, — секунду спустя сообщил пленникам Кноль и, прогнав с лица напускную веселость, повернулся к Олегу: — Я тебя ни о чем просить не буду. Ты парень уже взрослый, решение сам можешь принять. Если решишь дождаться моего возвращения, тоже ничего страшного. В любом случае сегодня они нам расскажут, как все было на самом деле, а не эти их сказки про чаепития.

Вновь громыхнула, захлопываясь, стальная дверь, тут же послышался лязг задвигающегося засова. Затем на несколько секунд наступила тишина. Оба пленника понимали, что в том положении, в котором они оказались, любые попытки освободиться ни к чему не приведут. Поэтому они неподвижно висели, закрыв глаза и опустив голову на грудь. Когда в тишине послышался звонкий, дрожащий от волнения мальчишеский голос, они отреагировали не сразу. Первым открыл глаза Михайлов. Нервно моргая, он уставился на стоящего в нескольких шагах от него Олега. Пару секунд спустя к нему присоединился и Ринат. Оба они внимательно слушали каждое произносимое подростком слово, сперва всего лишь с удивленным непониманием, а затем со все более отчетливым выражением ужаса на лицах.

— И что у нас не так? — осторожно осведомился Лунин.

— Все не так, — мрачно выдохнул оперативник и со злостью рубанул ладонью воздух, — обкнолил нас полковник по полной программе. Как пацанов, сделал!

— Что он с нами сделал, обкнолил? — решив, что не расслышал, уточнил Илья.

— Стратег хренов, — продолжал кипеть эмоциями Зубарев, — нам дохлого зайца подкинул, а сам ушел огородами.

— А так, чтобы я понял, объяснить можно?

— Объясняю, — широкая ладонь вновь стремительно скользнула прямо перед лицом Лунина, — этот умник с утра вызвонил к себе Ревенко. Тот прикатил к нему на зоновском «патриоте», ты видел его машину.

Илья молча кивнул.

— Вот только машину он почему-то не у калитки поставил, а прямо во двор загнал. Если б кто из оперов наблюдение вел, может, и насторожился бы сразу, а с Колычева какой спрос. Он, хоть мужик и нормальный, но ведь всю жизнь в тиши да глуши проторчал, опыта такого не имеет.

— Я так понимаю, они машинами поменялись, — сообразил Лунин.

— Да, господин следователь, вы очень догадливы, — саркастично фыркнул Зубарев. — Кноль отдал Ревенко свой внедорожник и велел ему ехать за полста километров отсюда, туда, где местные работяги лес валят.

Причем ехать велел неторопливо, к самим лесорубам не соваться, постоять в паре километров от них часок, а затем так же неторопливо двигать обратно к нему домой и там в гараже дожидаться. Он, видишь ли, ему даже пульт от автоматических ворот выдал.

— Это тебе все Ревенко рассказал? — Илья огляделся по сторонам, но нигде поблизости безопасника так и не заметил.

— Это он все Колычеву рассказал. Григорич ведь вплотную за джипом ехать не мог, так что он сперва к штабу прикатил, думал, Кноль сюда отправится, а потом ему кто-то сказал, что шеф в тайгу умотал. Вот Колычев за ним и порысачил. Только рысак у него не шибко шустрый оказался, да и дорога там, я так понял, не автострада. В общем, он туда час добирался, потом еще минут пятнадцать думал, чего это наш Аркадий Викторович в машине сидит посреди тайги и ни туды и ни сюды.

Илья взглянул на часы и вздохнул.

— Да уж, прилично времени потеряли.

— Еще бы, — кивнул Вадим, — он ведь еще почти час в обратном направлении пилил, пока у него, наконец, телефон сеть поймал. Вот только что отзвонился.

— Итого получается, что у нас Кноль два часа был неизвестно где.

— Даже больше, два с половиной примерно. Но это еще не все интересное. — По лицу оперативника было нетрудно догадаться, что новая порция «интересного» ничего хорошего не принесет. — Я на всякий случай позвонил Кольту.

— И чем он тебя обрадовал?

— А тем! Два с лишним часа назад мимо блокпоста на полном ходу пролетел зоновский «патриот», а спустя полчаса он на такой же скорости вернулся обратно в поселок. Причем оба раза машина на посту не останавливалась, и, кто именно был за рулем, разглядеть было невозможно. Да я думаю, особо никто и не напрягался.

— А «ренджровер»? — на всякий случай уточнил, уже представляя ответ, Лунин.

— В том-то и прикол, — хмыкнул оперативник, — «рендж» так и не появился. Хотя по всем прикидкам, должен был подкатить часа два назад самое позднее.

— Получается, что они встретились где-то на трассе, — заключил Илья, — и, судя по времени, где-то совсем недалеко.

— Я думаю, на эту тему уже можно не заморачиваться. С девочкой мы разобрались, так что Дамир с Ринатом здесь побоку.

— Мы-то разобрались, — задумчиво вздохнул Лунин и еще раз с сожалением взглянул на раскинувшуюся над головой голубую сферу, — а вот Кноль пока нет.

— Это сейчас был намек? — нахмурился Зубарев. — Если да, то я немного не догоняю.

Илья неуверенно переминался с ноги на ногу, не зная, как вернее выразить свои подозрения.

— Ну не томи уже, — поторопил его Вадим.

— В общем, у меня сложилось впечатление, — решился наконец Лунин, — что Кноль не так просто утаивал от нас свое общение с Дамиром.

— Конечно, не просто, — ухмыльнулся оперативник, — он же с них бабки стричь собирался. Так зачем он сам себя подставлять будет?

— Не в этом дело, — Илья отрицательно покачал головой, — я думаю, что Кноль сам пришел к выводу, что эти двое, Дамир с Ринатом, замешаны в исчезновении его дочери. И сегодняшний приезд Рината он решил использовать для того, чтобы вытрясти из него всю правду.

— В таком случае хана полковнику, — ухмыльнулся Зубарев, — Ринат ему все кости переломает. Хотя…

Вадим на мгновение задумался, затем неуверенно пожал плечами.

— Да кто его знает. Может, Аркадий Викторович не все подзабыл, чему его в спецназе учили, да и фактор внезапности тоже никто не отменял. Хотя, знаешь, Илюха, мне что-то в эту твою фантазию не шибко верится. Вот, к примеру, в то, что Кноль в приступе ярости пришиб музыкантшу, в это я могу поверить. А что, гвазданул ее затылком об стенку, газ включил и адью. Кстати, красивая версия!

— Только недоказуемая. Или ты еще одного свидетеля откопал, который видел Кноля у дома Колесниковой?

— Нету у меня никаких свидетелей, — признался Вадим, — так что, да, недоказуемая. Но красивая! Реалистичная. А то, что ты излагаешь, — это уже совсем жесть, на такое Кноль точно не пойдет.

— Кноль, — задумчиво повторил Лунин, глядя куда-то за спину оперативнику.

— Что Кноль?

Обернувшись, Вадим увидел мчащийся на полной скорости темно-синий «вольво».

— Может, это Ревенко скачет? — предположил оперативник.

— Он бы так не летел. — Илья покачал головой и двинулся навстречу подъезжающему автомобилю. — Наверно, они где-то встретились. Ты склад запер?

— Само собой. — Зубарев похлопал себя по карману, в котором лежал ключ. — Ох, крику сейчас будет.

Водительская дверь «вольво» распахнулась раньше, чем внедорожник успел полностью остановиться. Выпрыгнувший из машины полковник сразу устремился к Лунину.

— Где? Где она?

— Аркадий Викторович, — начал было фразу Илья, но несчастный отец с силой ухватил его за отворот куртки.

— Я тебя спрашиваю, где Алина?! — яростно заорал Кноль.

Стоявшие вокруг люди притихли. В образовавшейся тишине был отчетливо слышен какой-то странный звук, совершенно нечеловеческий, скорее напоминающий птичий клекот. Звук этот, как казалось Лунину, вырывался не из перекошенного рта Аркадия Викторовича, а шел прямо из его грудной клетки. Сам Кноль при этом всем телом раскачивался из стороны в сторону, беспрерывно перенося вес с одной ноги на другую и обратно. Крепко стиснутые руки полковника по-прежнему не отпускали куртку Ильи, которому невольно тоже приходилось покачиваться то вправо, то влево.

— Аркадий Викторович, — более настойчиво повторил Лунин, предпринимая не слишком решительную попытку освободиться от захвата.

Взгляд Кноля, окончательно остекленевший, бессмысленно скользнул по лицу следователя, а нервно дернувшиеся губы вместе с брызгами слюны выбросили очередной вопрос:

— Где? Где она?

Спас Илью Зубарев. Набрав полную пригоршню снега, он буквально ткнул ее в лицо Аркадию Викторовичу, а когда тот, на мгновение потеряв ориентацию, ослабил хватку, стремительным броском отправил полковника на землю. Бросившись на него сверху, оперативник не позволил Кнолю вновь вскочить на ноги.

— Ты полежи, полежи лучше, — убеждал вырывающегося полковника Вадим, наваливаясь на несчастного отца всем телом, — на вот тебе еще снежку, охолонись.

Спустя полминуты возня затихла. Еще какое-то время оба сплетенных тела лежали неподвижно, затем затянутая в кожаную перчатку рука похлопала Зубарева по спине, признавая поражение. Оперативник отпрянул в сторону, все еще готовый к новому проявлению агрессии, но полковник лежал на спине неподвижно, широко раскинув руки и уставившись в нависающее над ним равнодушное небо. Несколько секунд спустя, стянув перчатку с правой руки, он вытер с лица уже начавший таять снег, затем, все еще оставаясь в лежачем положении, жалобно произнес:

— Я вас очень прошу, дайте мне взглянуть на мою дочь. Хотя бы с нескольких шагов.

Прежде чем Лунин успел что-либо ответить, Кноль торопливо добавил:

— Если вы опасаетесь, что я опять не смогу себя контролировать, пристегните меня наручниками… вон к нему.

Полковник взглядом указал на стоящего с другой стороны от него Зубарева.

— Я думаю, что вполне могу пойти вам навстречу, — миролюбиво отозвался Илья. Наклонившись к полковнику, он протянул руку, чтобы помочь Кнолю подняться. — Только сперва хотелось бы кое-что уточнить.

— Что именно?

Вновь оказавшись в вертикальном положении, Кноль уже не выглядел таким беззащитным, а потому, прежде чем продолжить, Илья бросил предупреждающий взгляд на Зубарева.

— Насколько я знаю, вы сегодня встречались с господином Аглиуллиным.

— С кем? — искренне удивился полковник.

— Если фамилия вам ничего не говорит, то этого мужчину зовут Ринат, и он передвигается на белом «ренджровере», — уточнил Лунин. — Хотелось бы узнать коротко об итогах этой встречи и о том, что сейчас с господином Аглиуллиным? Он, вообще, жив?

— Ах, этот, — криво улыбнувшись, Аркадий Викторович виновато взглянул на Лунина, — чего с ним станется? Хотя, конечно, чуть было не взял грех на душу.

— Так все же, где он сейчас находится? — настойчиво поинтересовался Илья.

— В гараже, — неохотно отозвался Кноль, — я с ними Олега оставил, чтоб присматривал.

— С ними? — удивился Лунин.

— Еще и пацана в это дело втянул, — почти одновременно с ним возмутился оперативник. — Вообще головой ослаб? И кто у тебя еще там, кроме Рината?

— Местный один, с заправки. Михайлов. Дамира одноклассник. — Выражение лица Кноля сделалось вдруг испуганным. — Вы поймите, Олег ни в чем не виноват. Это все только я. А он что, он просто остался посидеть с ними покараулить. Можно же позвонить ему прямо сейчас, он их и выпустит.

— Звони быстро! — потребовал Зубарев и, патетично закатив глаза к небу, задал вопрос только одному ему известному собеседнику: — Неужели, чтобы стать полковником, надо обязательно в идиота превратиться?

Аркадий Викторович торопливо выхватил из кармана смартфон и несколько раз ткнул пальцем в клавиатуру.

— Идут, — облегченно улыбнулся он Лунину, — гудки идут! Сейчас ответит!

— Скорей бы уж, — нетерпеливо проворчал Вадим.

— Алло, сынок! — закричал, прижимая телефон ко рту, Аркадий Викторович. — Ты меня слышишь? Отпускай их! И Рината, и этого, второго, Михайлова. Обоих! Это не они. Я все узнал… Тут, оказывается, так случилось…

Полковник вдруг осекся, Илья увидел, как на лице полковника появилось выражение дикого, отчего-то зачастую называемого животным, ужаса.

— Сынок, — простонал в телефонную трубку Кноль, — сына…

«Если решишь дождаться моего возвращения, тоже ничего страшного». Все ведь понятно. Да, ничего страшного не произойдет, если не считать страшным уже ставшее таким знакомым за последние несколько дней выражение разочарования на лице отца. Безмолвное. Без упречное — Да, именно так, «без упречное». Ведь безупречное — это то, к чему нет никаких упреков, а «без упречное» — это то, что само тебя не упрекает. Вот только и безо всяких упреков на душе становится так муторно, что хочется кричать. Кричать: «Нет, папа! Я тебя не разочарую! Посмотри, посмотри на меня еще раз. Посмотри, но только другим взглядом, так, чтобы я понял, что ты мною гордишься. Посмотри на меня…»

Вот только так ни разу крикнуть он и не смог. А отец, скользнув по нему грустным, разочарованным взглядом, молча уходил в свою комнату. Олег знал, что он там делает. Усевшись в кресло за письменным столом, отец придвигал к себе стоящую у него на столе фотографию, тот самый снимок, где их было все еще четверо, и так сидел, уставившись на него неподвижно. Почти неподвижно. Один раз Олег осмелился приоткрыть дверь кабинета и испугался. Испугался, увидев за спинкой кресла непривычно сгорбленную спину отца и его плечи. Мощные, широкие плечи мелко подрагивали, словно какой-то невидимый мучитель раз за разом пропускал сквозь них электрические разряды. Осторожно, стараясь не выдать себя и звуком, подросток прикрыл дверь и помчался в свою комнату, где, бросившись на кровать, зарыдал. Не сдерживаясь, во весь голос. Он знал, кто на самом деле был этим мучителем. Он сам. Только он. Ведь это из-за него пропала Алина. Если бы только он дал ей возможность в тот день дозаниматься до конца, ничего бы не произошло. Она бы не пошла к реке, в лес, к этому сто раз проклятому обрыву. А на улицах поселка ей никто и ничто угрожать не могло. Конечно же, виноват только он. Он сам это прекрасно понимает и понимал бы, даже без этого ужасного, невыносимого отцовского взгляда, который больше терпеть уже нет никаких сил.

— У меня мама была врачом. Хирургом, — на мгновение он поразился, до чего равнодушно, можно даже сказать безжизненно, звучит его собственный голос. — Вы понимаете, что это значит?

Даже если бы у кого-то из пленников появилось желание ответить, сделать этого никто из них точно не мог. Полосы широкого серебристого скотча надежно закрывали рот каждому.

— На самом деле ничего это не значит, — объяснил Олег. — Я не умею перевязывать раны, останавливать кровотечения и не знаю даже, что там еще надо уметь. Колоть адреналин в сердце? Вот этого тоже не умею. Единственное, что я знаю, — это то, что от кровопотери человек может умереть, причем достаточно быстро. Поэтому я не буду отрезать вам мизинец на левой руке или пальцы на ногах, а потом задавать вопросы. У меня, собственно, вопросов совсем мало. Что вы сделали с Алиной и кто из вас двоих это сделал? Ах да…

Шагнув вперед, Олег решительно сдернул полоску скотча с лица Рината, затем повторил процедуру с висящим рядом Михайловым.

— Теперь отвечать проще. Конечно, можно сразу начать кричать, вот только вас вряд ли кто-то здесь услышит. Наши гаражи в стороне от остальных стоят, так что мимо случайно никто не пройдет, можете не надеяться. Итак, я повторяю вопрос: что с Алиной?

— Пацан, ты не понимаешь, во что ввязался, — прохрипел Ринат, отчаянно дернувшись в тщетной попытке вырваться из веревочных петель, стягивающих ему руки, — ты же сам себе сейчас всю жизнь искалечишь.

— Я? Себе? — Олег улыбнулся, почувствовав, как в голосе зазвучали снисходительные интонации отца. — Мне кажется, сейчас речь вовсе не обо мне. Вот смотрите, сейчас я покажу вам.

Отойдя к стене, подросток взял в руку лежавшую на верстаке монтировку и медленно, почти крадучись, вернулся обратно.

«Да у них вся семья сумасшедшие!» — успел подумать Ринат за мгновение до того, как острая боль в перебитой лодыжке пронзила все его тело и ворвалась в мозг.

— Вот видите, речь вовсе не обо мне! — Олег несколько мгновений рассматривал отчаянно извивающееся тело, затем повернулся к Михайлову: — Теперь вы.

— Олежа! Что ты делаешь, Олежа! — отчаянно завопил Михайлов. — Ты же знаешь меня, я же не мог…

Описав широкую дугу, кусок металла врезался в человеческую плоть, пленник закричал еще громче.

Олег молча стоял, широко расставив ноги в ожидании того момента, когда оба висящих перед ним человека будут в состоянии его не только слышать, но и понимать.

— Я еще раз спрашиваю вас обоих. — Волнение в голосе подростка окончательно исчезло, теперь это был голос человека, знающего, что он собирается делать, и ни капли не сомневающегося в необходимости своих действий. — Что вы сделали с Алиной?

Секунду спустя тяжелая монтировка, стремительно наби рая скорость, вновь устремилась по дуге к своей цели.

Сознание вернулось к нему не сразу. Сперва на несколько секунд перед глазами появился плотный белесый туман, сквозь который невозможно было почти ничего рассмотреть, затем вновь наступила темнота. В следующий раз туман был уже не таким плотным. Он медленно таял, постепенно давая возможность видеть и слышать происходящее вокруг. Хотя на самом деле вокруг почти ничего не происходило. Олег, очевидно решивший немного передохнуть, сидел в кресле, стоящем в углу гаражного бокса. Подросток устало откинулся на спинку и закрыл глаза. Монтировка лежала на полу у его ног. Кое-как повернув голову, Ринат увидел, что его товарищ по несчастью тоже пришел в себя.

С трудом разомкнув пересохшие губы, Ринат прошептал:

— Если кто-то не признается, он забьет до смерти нас обоих.

— Того, кто признается, точно забьет, — через мгновение послышался ответный шепот.

— Хотя бы один останется.

Мышцы шеи все же сумели сделать еще одно усилие и повернули ставшую неимоверно тяжелой голову еще немного влево. Теперь Ринат мог хорошо видеть висящего рядом щуплого, невысокого человечка с переполненным ужаса побледневшим лицом и трясущимися губами. «Интересно, я так же сейчас выгляжу? Хорошо, хоть Инга этого не видит».

— У меня дети… трое, — жалобно прошептал Михайлов, — приводя в свою пользу единственно возможный аргумент. — А у тебя? У тебя есть кто-то?

— Точно не знаю, — Ринат попытался усмехнуться, но губы категорически отказывались ему подчиниться, — может быть, уже есть.

— Вот видишь.

В донесшемся шепоте Ринат уловил едва заметную, но все же крупинку торжества. Неужели этот идиот думает, что мне не все равно? Что мне есть какое-то дело до него самого и его выводка. Сколько их там у него, трое? Да хоть семеро!

— Мне нельзя умирать, — всхлипнул маленький человечек, — жена одна не вытянет. Больная она у меня… Ноги не ходят… Я ее каждый вечер на руках в ванную отношу, мою. Одна у нее радость — в воде теплой полежать! Потом в спальню назад несу. Ноги у нее отказали, а врачи… они ведь ничего не могут… Они никогда ничего не могут!

Ринат устало закрыл глаза. Ничего не могут… Да уж, это как всегда. Никто никогда ничего не может. Удивительно, ему всегда казалось, что он является редким исключением из общей неспособности сделать хоть что-то. А вот теперь, надо же, он превратился в огромную, болтающуюся на ветке елочную игрушку, которой забавляется глупый мальчишка, вбивший себе в голову чудовищную ахинею. Игрушка… Елочная. Почему он вдруг подумал про елку? До Нового года ведь еще ждать и ждать. Сколько там дней осталось? Уже ведь ноябрь, значит, не так уж и много. Кажется, раньше, когда он был еще ребенком, елки устанавливали только в декабре, а сейчас все торопятся, будто соревнуются, кто успеет нарядить первым. Спешат люди… Спешат праздновать. Ну а что им еще остается, если ничего другого они толком не могут. А теперь и он сам стал таким же, как они все. Таким же беспомощным. И ничего уже с этим не поделать. Хотя…

— Пацан, — с трудом шевеля губами прошептал Ринат. Поняв, что его призыв остался неуслышанным, он, напрягая последние силы, позвал громче: — Пацан!

— Что там? — Зубарев выхватил телефон у превратившегося в окаменевшее изваяние полковника. — Ау! Кто тут у нас? Да чтоб вы все передохли!

Сунув телефон Кноля в карман куртки, оперативник обернулся к Лунину:

— Отключились уже!

— Аркадий Викторович, — Илья потряс стоящего неподвижно полковника за рукав, — что там происходит? Что сказал Олег?

— Этот Ринат, — голос полковника звучал удивленно, словно он никак не мог поверить в то, что сам сейчас произносит, — представляете, он умер.

— Умер? Как умер? — растерялся Лунин.

— Ты нормально говорить будешь? — Подскочивший к Кнолю Вадим ухватил полковника за грудки и яростно встряхнул, так что ткань куртки жалобно затрещала. — Олег что, убил его?

— Ну что вы, — жалобно улыбнулся полковник, — Олег не мог. Олег — он же такой мальчишка замечательный…

— Весь в отца, похоже. — Еще раз зачем-то встряхнув полковника, Вадим вновь достал из кармана смартфон Кноля. — А что второй? Он еще жив?

— Не знаю, — Аркадий Викторович растерянно пожал плечами, — я не спрашивал.

— Едем! — решительно приказал оперативник и, ухватив Кноля под локоть, потащил его к «хайлендеру», по дороге успев сунуть ему в руку смартфон. — Звони, звони сыну, мышь тюремная! Не дай бог и второй сам помрет, я ведь всю вашу семейку прямо на месте перестреляю.

Взревев мотором и выбрасывая из-под колес комья грязного снега «хайлендер» рванулся с места, оставляя позади себя ничего не понимающую толпу сотрудников колонии и запертое овощехранилище, в котором лежало тело задушенной Алины Кноль. Впрочем, растерянность в толпе длилась недолго. Уже спустя несколько мгновений самые сообразительные бросились к своим машинам. Всем хотелось присутствовать при развязке разыгрывающегося у них на глазах представления. Каждый понимал, что самое интересное всегда кроется в развязке.

— Так значит, это ты Алинку убил?

Ринат удивился тому, как равнодушно прозвучал вопрос. «Похоже, парень сам себя вогнал в такой транс, из которого ему так просто уже не выбраться».

— Я… Я один. — Ринат постарался взглянуть подростку в глаза, но тот, словно не замечая своего пленника, отрешенно смотрел куда-то на противоположную стену гаражного бокса. — Этого не было, — мотнул он головой в сторону притихшего Михайлова.

— Не было, говоришь. — Холодно улыбнувшись, Олег сместился немного в сторону. — А мы сейчас об этом у него самого спросим. Как следует спросим.

Мелькнула монтировка, и гараж вновь наполнился очередным, полным боли и отчаяния, воплем.

— Да что ж ты есть-то такое! — отчаянно рванувшись, выкрикнул Ринат.

Чувство страха куда-то исчезло, уступив место ослепительной, нарастающей с каждой секундой, стремительно заполняющей каждую клеточку организма ярости.

— Сними меня, паскудник! Немедленно, слышишь! Ты хочешь знать, где она? Где ее тело? Тогда снимай. Снимай сейчас же, и я отвезу тебя к ней. Ты слышишь меня, гаденыш? Мы либо сейчас едем к ней, либо никогда. Ты понял меня? Никогда! А ты, хоть обмашись своей железякой, и слова из меня больше не вытянешь.

— Не смей!

Первый удар стального прута оказался неточным. Скользнув по левой щеке, монтировка лишь раздробила Ринату скулу и рассекла кожу до самого подбородка.

— На меня!

Второй удар был точнее. Наотмашь, точно в правый висок.

— Орать!

Третьего удара, по переносице, Ринат уже не почувствовал.

— Орать он на меня будет, — отступив на шаг назад, Олег несколько раз шумно выдохнул, — на меня даже отец никогда не орет. Никогда, ты понял?

Сделав еще один глубокий выдох, он взглянул на замершего в ужасе Михайлова.

— А теперь ты. Расскажешь мне, где сейчас Алина. А потом…

Звонок мобильного телефона не дал ему докончить фразу.

— Да, папа! Слышу! Что? Рината? — Подросток растерянно улыбнулся. — Не могу, папа. Он умер. Только что.

Прервав разговор, Олег отшвырнул телефон в сторону. Затем, издав яростный вопль, с силой обрушил монтировку на металлическую поверхность верстака. Вырвавшись у него из рук, стальной прут отлетел в сторону. Потерев ушибленную ладонь, подросток сунул руку в карман. Увидев выскочившее из рукоятки лезвие выкидного ножа, Михайлов отчаянно задергался из стороны в сторону.

— Поздно уже трепыхаться, — мрачно усмехнулся Олег.

— Ну что? — Вадим ткнул локтем Кноля, сидящего рядом с ним на заднем сиденье «хайлендера».

— Не отвечает, — покачал головой полковник и тут же вновь нажал кнопку повторного вызова, — как бы с ним чего не случилось.

— С ним уже все случилось, — жестко отрезал Зубарев, — в любом случае больше десятки ему не светит. У нас государство доброе, малолетних душегубов жалеет.

— Вам кто сказал, что мы нашли Алину? — на мгновение обернулся Лунин. — Ревенко? Или Колычев?

— Колычев, — кивнул Кноль. — Ревенко, должно быть, не знал ничего. Он приехал, отдал мне машину, и я поехал в колонию. На повороте как раз Колычева и встретил, он мне чуть под колеса не бросился.

— Что ж вы сразу сыну не позвонили?

— Так я ведь сразу к вам помчался, — не сразу нашелся с ответом полковник, — у меня и мысли не могло быть, что там что-то может случиться. Господи ты мой, лишь бы с Олежей ничего не было!

Кнолю принадлежал сдвоенный гаражный бокс, стоявший чуть в стороне от длинного ряда своих кирпичных собратьев. Чтобы попасть к нему, надо было свернуть влево, не доезжая основной массы гаражей метров сто, а затем еще столько же проехать по тщательно вычищенной от снега подъездной дороге. Не успел «хайлендер» остановиться, как Аркадий Викторович, распахнув заднюю дверь, буквально вывалился из машины, не обращая внимания на грозный окрик устремившегося вслед за ним Зубарева.

— Олежа! Олеженька! — подбежав к гаражу, Кноль что есть сил заколотил по запертой двери. — Олежа, открой мне!

Остро наточенное лезвие справилось с веревкой довольно быстро. Повалившись на бетонный пол, Михайлов отчаянно вскрикнул от боли в переломанных ногах и тут же потерял сознание. Когда он пришел в себя, руки у него уже были развязаны. Совсем рядом, не более чем в метре от него, поджав под себя ноги, сидел Олег. Увидев, что лежащий неподвижно человек открыл глаза, он облегченно улыбнулся и протянул руку.

— Ты сесть можешь? Сядь!

Михайлов боязливо ухватился за протянутую ладонь и с трудом сел, тут же издав мучительный стон.

— Ноги? — понимающе уточнил Олег. — Да уж, с ногами теперь долго беда будет. Но ничего, медицина сейчас знаешь какая, что угодно вылечить могут.

Олег помолчал. Михайлов непонимающе моргал, боясь произнести хоть слово в ответ.

— А я и не знал, что у тебя с женой такая беда, — вновь заговорил подросток. — Мне казалось, я ее дня три назад видел, так она ничего, сама шла, вполне бодро. Даже странно.

Михайлов понял, что если сидеть неподвижно, то боль в ногах немного притупляется и ее можно терпеть, но на всякий случай еще раз протяжно застонал.

— Ладно, — кивнул Олег, — это сейчас не важно. Ты мне скажи, ты рукой вот так махнуть можешь?

Сжав правую руку в кулак, он согнул ее в локте, на мгновение поднеся кисть к плечу, а затем резко распрямил, опуская вниз.

— Так сможешь? Давай! — настойчиво потребовал он.

Не очень понимая, что от него требуется, но, боясь ослушаться, Михайлов повторил движение.

— Еще раз, резче!

Николай вновь бросил руку вниз. На этот раз, должно быть, у него получилось лучше, потому что подросток одобрительно кивнул.

— Хорошо. А теперь возьми нож и сделай то же самое, только с ножом.

Вложив нож в руку окончательно переставшему понимать что-либо Михайлову, Олег встал на колени и придвинулся чуть ближе. Опустив руки вдоль туловища, он стоял неподвижно, глядя Николаю прямо в глаза. В то самое мгновение, когда Михайлов понял, что от него требуется, дверь загудела от обрушившихся на нее ударов.

— Олежа! Олеженька! — Выкрикиваемые человеком снаружи слова звучали приглушенно, но все же не составляло большого труда узнать голос полковника. — Олежа, открой мне!

— Бей, — коротко приказал Олег и тут же, увидев промелькнувший в глазах Михайлова испуг, добавил: — Бей, скажешь, что защищался. Тебе ничего не будет. Бей, или я сам ударю.

Николай почувствовал, как пальцы сомкнулись на рукояти ножа. Все, что от него сейчас требовалось, — это сделать одно, совсем простое движение. Разогнув руку, вогнать лезвие в грудь человеку, который только что мучил его безо всякой жалости, а потом еще и убил другого беззащитного пленника. Впрочем, до того, другого, ему особо дела не было, а вот себя было жалко. Что теперь будет с ногами? Там ведь перелом на переломе. Он вообще когда-нибудь вновь сможет ходить? Михайлов ощутил пока небольшой, но с каждым мгновением разгорающийся все больше огонек ярости у себя в груди. А этот, Ринат? Ведь если разобраться, он во всем признался только ради того, чтобы оттянуть время. Получается, этот Ринат ему спас жизнь? И что с ним сделал этот мальчишка? Да за такое убивать мало…

В дверь заколотили еще сильнее, затем стук оборвался.

— Говорит майор Зубарев. Немедленно откройте дверь! Олег, не ухудшай свое положение. Открой и выходи!

Михайлов сильнее стиснул рукоять ножа. Закрыв глаза, он медленно согнул руку, отчего лезвие поднялось к плечу и теперь смотрело прямо в лицо застывшему неподвижно подростку.

— Я ведь уже пытался тебе сегодня объяснить, что я не убийца.

Выпавший из разжавшихся пальцев нож упал на бетонный пол и, отскочив немного в сторону, остался лежать между двумя людьми, один из которых уже почти не чувствовал своих ног, а другой, казалось, и вовсе утратил способность что-либо чувствовать.

— Хочешь покончить со всем этим? — Губы Николая дрогнули, силясь изобразить усмешку. — Тогда сделай все сам. Ты же можешь. Ты ведь уже доказал. Так давай, бей! Кого ты хочешь ударить? Меня, себя? Давай же, пока они дверь не вынесли.

Рука метнулась к лежащему на полу оружию с такой скоростью, что Николай успел лишь испуганно моргнуть, когда лезвие блеснуло у него перед глазами. Выставив перед собой левую руку, подросток правой, держащей нож, подтянул на ней рукав, обнажая запястье. Секунду, может быть, даже дольше, два человека смотрели в одну и ту же точку, на светлую полоску кожи под черной тканью пуховика. Затем Николай почувствовал, как в голове его нарастает какой-то странный, заглушающий все на свете гул, от которого невозможно укрыться, даже зажав уши. Пытаясь защититься от этого нового источника боли, он втянул голову в плечи и уже собирался было зажмуриться, как холодная сталь рассекла сперва воздух, а затем кожу на левом запястье Олега Кноля.

Поняв, что самому ему с дверью не совладать, Зубарев обернулся. Рядом с «хайлендером» Лунина стояли еще несколько автомобилей уже успевших подъехать сотрудников колонии. Саданув еще раз по двери ногой, оперативник, поигрывая пистолетом, решительно направился к толпящимся возле машин зевакам.

— Так, болельщики, — рявкнул Вадим, сплевывая себе под ноги, — у кого тут гаражи рядом? Болгарку сюда надо, иначе никак дверь не вскроем.

Упрашивать никого не пришлось. Уже через несколько минут мощная дисковая пила была подключена к удлинителю, который в свою очередь удалось подсоединить к взломанному Колычевым распределительному щитку, висевшему на наружной стене гаражных боксов. Пронзительный визг бешено вращающегося диска наполнил округу в тот самый момент, когда в кармане у Лунина завибрировал телефон. Взглянув на экран, Илья чертыхнулся, время для разговора было явно не самое удачное. Поколебавшись еще пару секунд, он все же принял вызов, хотя что-то ему подсказывало, что делать этого не стоит.

— Алло, Илюшенька, ты меня слышишь?

Голос матери едва прорывался сквозь истошные завывания режущей металл болгарки. Илья плотнее прижал телефон к одному уху и попытался свободной рукой зажать другое, но тут же понял, что тише от этого почти не становится.

— Не очень! Что-то срочное?

— Я у папы. — Мать явно поднесла телефон ближе ко рту, и теперь ее было слышно немного лучше. — У папы! Ты слышишь меня?

— Да.

Вращающийся диск, выбрасывая сноп тающих в воздухе искр, с легкостью входил в листовую сталь.

— Папу сегодня утром перевели из реанимации в палату… Как ты говоришь? — Ольга Васильевна уточняла что-то у бывшего супруга. — Интенсивной терапии палата. Ему уже лучше, я сейчас трубку передам. Поговорите немного.

Пронзительный вой вдруг сменился разочарованным затихающим гулом, и тут же его перекрыл возглас выхватившего пистолет Зубарева:

— Отошли все! Олег, я вхожу. Без глупостей!

Стальная створка распахнулась. Держа оружие на изготовку, оперативник бросился внутрь. Следом тут же заскочил Аркадий Викторович, за которым последовал участковый.

— Я не могу сейчас говорить, — пробормотал Лунин, устремляясь к гаражному боксу. — Я чуть позже перезвоню. Хорошо?

— Как это хорошо? — возмутилась Ольга Васильевна. — Ты что, отцу два слова сказать не можешь?

Чувствуя себя преступником, Илья сунул телефон в карман. Пригнув голову, он шагнул в дверной проем и тут же остановился, пытаясь сориентироваться в сложившейся обстановке. Сзади кто-то напирал ему прямо в спину. Недовольно обернувшись, Лунин молча посмотрел на толпящихся у входа людей и, укоризненно покачав головой, захлопнул дверь. Гул возбужденных голосов сразу исчез, зато хорошо стал слышен плач.

— Я не смог! Я не смог этого сделать! Я ничтожество теперь! Я трус!

Сидящий на полу Олег растирал по щекам слезы, отчего-то смешанные с кровью. Приглядевшись, Илья заметил свежий порез, пересекающий левое запястье подростка. Порез, судя по всему, был не очень глубоким, так как кровь из раны уже не шла, и лишь на лице, смешавшись с соленой влагой, она никак не хотела застывать.

— Нашел о чем жалеть, — фыркнул оперативник, склонившийся над еле живым Михайловым, — ты бы вот лучше его пожалел. Григорич, ты в больничку-то звони скорее, а то ведь, упаси бог, и этого потеряем. Перебор будет!

Аркадий Викторович, усевшись на полу рядом с сыном, прижимал к себе его измазанную в крови голову и, не переставая гладить по волосам, шептал:

— Ну что ты, сынок, все хорошо. Главное, что ты живой. Остальное ж не важно. Все хорошо, Олежа!

Правая рука полковника, та, которой он прижимал к себе Олега, тоже успела перепачкаться в крови. В голове Лунина промелькнула мысль о том, что теперь сходство отца с сыном достигла максимума возможного. Вздохнув, Илья подошел ближе к подвешенному за вывернутые руки телу Аглиуллина. Голова мертвеца была опущена вниз, поэтому стоя разглядеть лицо не представлялось возможным. Еще раз вздохнув, Илья опустился на корточки и поднял голову. Левая часть лица полностью залита кровью. Еще бы, так разодрать щеку. Интересно, чем его это так, гвоздодером? Правый висок проломлен, но крови на нем почти нет. Судя по всему, эта рана и была смертельной.

Хрустнув коленями, Илья вновь поднялся на ноги.

— Кто б мог подумать, — с явным сожалением в голосе произнес неслышно подошедший Вадим, — что его мальчишка сделает. Ринат, хоть и садюга был первостатейный, но ведь какой боец! Эх, Лунин, жизнь непредсказуемая штука! Или лучше сказать смерть? Смерть непредсказуемая. Ты как думаешь, Илюха?

— Я думаю, мы облажались по полной программе.

Илья покосился на беспрерывно стонущего Михайлова. Проследив за его взглядом, оперативник хлопнул Лунина по плечу.

— Не боись, не помрет! Раз сразу от болевого шока не загнулся, значит, ни черта с ним не будет. Максимум ноги ампутируют. А с этим, — Вадим махнул рукой в сторону Рината, — вообще можешь не заморачиваться. Помер — и хорошо! И тебе хорошо, и мне, и шефу твоему, Хованскому. Поверь мне, всем хорошо. Никто из-за этой твари убиваться не будет.

Илья промолчал. Возразить приятелю ему было нечего, хотя отчего-то казалось, что Вадим не совсем прав.

— Пойдем лучше, пока «скорая» едет, на свежем воздухе постоим. Заодно я обкурю наши успехи. — Оперативник достал откуда-то из-под полы куртки наручники. — Сейчас только скреплю семейные узы.

Вадим подошел к сидящим на полу Кнолям.

— Ну, родственнички, руки ко мне протягиваем. Все четыре не обязательно, на вас столько наручников не напасешься. Один левую, другой правую. Вот молодцы!

Выйдя из гаража, Илья какое-то время стоял молча, вдыхая выпускаемые Зубаревым клубы табачного дыма, затем удивленно, словно обращаясь к самому себе, произнес:

— Странная история… отцы убивают тех женщин, которых любят их сыновья. А сыновья идут на все, чтобы этих отцов защитить. Вадик, ты бы так смог?

— Да ради отца я бы здесь полдеревни перебил. — Зубарев в очередной раз с наслаждением затянулся. — Только понимаешь, в чем фокус, мой папаша, при всем обилии имеющихся у него недостатков, ни в жизнь меня ни о чем подобном просить не будет.

— Весь фокус в том, — Илья махнул рукой, отгоняя потянувшееся к нему табачное облако, — что совсем недавно эти ребята в своих отцах были так же уверены.

— Прям Достоевский, — хмыкнул оперативник, — «Отцы и дети».

— А это не Тургенев? — засомневался Илья.

— Ты что, Тургенев — это «Муму». — Щелкнув пальцем, Вадим отправил окурок в сугроб. — Классиков надо знать, Илюха! Может пригодиться для поддержания интеллектуальной беседы.

Решив не вступать в дискуссию, Илья отошел в сторону и достал из кармана смартфон. Открыв закладку «Избранные», он сперва попытался дозвониться отцу. Узнав, что абонент вне зоны доступа, Лунин позвонил матери. После трех долгих гудков вызов сбросили, судя по всему, Ольга Васильевна была сильно обижена и разговаривать пока не хотела.

На площадку перед гаражом почти одновременно въехали сразу две машины. Из первой, видавшей виды «газели» с красной полосой по борту неторопливо выбрались две женщины в синих медицинских куртках. Перекинувшись между собой несколькими фразами, они двинулись в сторону гаражей. Из второй машины, еще более потрепанной малолитражки, выскочила невысокая темноволосая женщина и, обогнав медиков, бросилась к загораживающему вход в гаражный бокс Зубареву.

— Где он? Где Коленька? — с каждым вопросом женщина буквально напрыгивала на прижавшегося спиной к двери оперативника.

«Михайлова… жена», — услышал Лунин обрывки разговоров в толпе. На всякий случай отойдя еще чуть дальше, он вновь открыл в телефоне папку «Избранные».

К удивлению Ильи, Хованский полученным докладом остался доволен.

— А что, неплохо поработали, — одобрил Дмитрий Романович, — и ты, и дружок твой, Зубарев. Молодцы, за неделю со всем управились.

— Как бы не совсем, — вкрадчиво отозвался Лунин, зная искреннюю нелюбовь начальника управления к возражениям подчиненных, — со второй девочкой мы так ничего и не выяснили.

— А нечего там выяснять, — благодушно отмел возражения Хованский, — нечего! Мне справочку по тому делу подготовили, я сам глянул. Слепцова эта загуляла где-то, скорее всего, в теплые края подалась. Вот если там с ней чего приключится или, наоборот, она чего натворит, вот пусть тамошние коллеги ею и занимаются. А нам на нее смысла нет никакого распыляться. Забудь!

— Так ведь…

— Забудь! — решительно отрезал Хованский и тут же добавил вновь подобревшим голосом: — Честно тебе скажу, Илюша, я так рад, что на этот раз у тебя все обошлось без всяких маньяков, извращенцев и прочей нечисти. Ты представляешь, все бы в другую степь ускакало? С одной стороны, да, если бы ты и в той степи дело раскрыл, нам, конечно, почет был за такие достижения и благодарность от руководства. А с другой стороны? Картинку видишь?

— Пока не очень, — признался Лунин.

— Правильно, не видишь, — настроение Хованского явно еще больше улучшилось, — потому как для этого тебе еще подрасти малость надо. Это я в переносном смысле сейчас изъясняюсь. Фигурально.

— Я понял, — вздохнул Илья.

— Так вот, с другой стороны, у нас бы что получилось? У нас бы так вышло, что маньяки по нашей области буквально неорганизованными группами перемещаются. То есть получается, у нас здесь какая-то нездоровая аномалия. Последствия представляешь? К нам из Москвы столько всяких проверяльщиков эту аномалию изучать повадится, что у меня печень лопнет им всем реальную картину показывать.

— А Колесникова? — на всякий случай уточнил Илья.

— А что Колесникова? — удивился генерал-майор. — Ты в курсе, что у нее в крови алкоголь обнаружили? Малость, конечно, но все же винца пару бокалов она в тот вечер хряпнула. А много ей надо было? Вот по пьяни с газом и начудила. Так что там уже вопрос фактически снят с повестки. Несчастный случай, он есть несчастный случай. Или у тебя другое мнение?

— Если честно, я не уверен.

Илья хотел было объяснить Хованскому причины своей неуверенности, но сделать этого не успел.

— Не уверен он, — фыркнул Дмитрий Романович, явно начиная терять терпение, — сомнения его, видите ли, гложут. Лунин, ты если сомневаешься, так тогда и говорить не о чем. Думаешь, это правильно, с начальством сомнениями делиться? С начальством надо делиться уверенностью. Запомни это! Успехами и уверенностью, особенно уверенностью в будущих успехах. Все, Лунин. Кавалерию к вам сейчас вышлю. Отбой.

Спрятав телефон в карман, Илья пошел обратно к гаражу, из распахнутых ворот которого несколько человек на носилках выносили не перестающего стонать Михайлова. Его жена, заливаясь слезами, семенила рядом, держа мужа за руку. Иногда она оборачивалась и быстро выкрикивала короткие неразборчивые ругательства в адрес обоих Кнолей. Отец с сыном, скованные наручниками, вышли из бокса, лишь когда люди с носилками удалились от них на приличное расстояние. Увидев Илью, шедший за ними Зубарев широко улыбнулся и махнул рукой в сторону «хайлендера», давая понять, что пора заводить машину.

Кивнув, Илья поправил зажатую под мышкой кожаную папку. В отличие от Зубарева, который мог считать свою миссию успешно выполненной, его самого впереди ждало еще много работы.

Путь от гаражей до опорного пункта занял совсем немного времени. Четыре минуты. Может быть, на несколько секунд меньше. Все это время Олег сидел, повернув голову и глядя на отца, который иногда тоже поворачивался к нему, вымученно улыбался, а затем отводил взгляд в сторону. Учащенные удары сердца эхом отдавались в висках, затем сердце немного успокоилось, но в виски по-прежнему что-то билось, причем с каждым мгновением все сильнее. Это были переполнявшие голову подростка мысли.

«Папа… прости меня! Я опять все испортил. Я уничтожил все, что осталось после смерти мамы, всю нашу семью. И мне страшно! Папа, если бы ты только знал, как мне сейчас страшно. Ведь что будет? Что теперь со мной будет? Нет… Нет! Не так! Что теперь будет с нами? Ведь тебя тоже сейчас не отпустят, я же читал уголовный кодекс. Даже учил. Как эта статья называется? Незаконное лишение свободы. Сто двадцать седьмая статья. Вторая часть. Преступление, совершенное группой лиц. Ах да, еще и в отношении двух или более лиц. „Или более“ у нас, правда, не было, но и двух вполне достаточно. Какой же там срок? Кажется, от трех до пяти. А если третья часть, то и все восемь. Нет, третьей части не будет, я тебе обещаю! Ты же ни в чем не виноват. Ты не просил меня никого убивать. Это все я, только я! Ты же здесь совсем ни при чем. „Просил убивать“ — до чего глупо звучит. Разве о таком можно просить? Конечно, ты этого не делал. Ты ведь вообще меня всегда учил делать только то, что действительно необходимо. А здесь… ну как я мог сотворить такую глупость? Был бы жив этот здоровый мужик, как там его, Ринат, нас наверняка бы сейчас отпустили. Ты бы никогда так не сделал, не позволил эмоциям взять вверх. Ты и себя всегда умел держать в руках и для меня мог найти такие слова, что на душе становилось спокойнее. Вроде внутри ураган бушует, а поговоришь с тобой, и он сразу затихает. Вот как тогда, когда я рыдал у тебя на плече. Совсем недавно. Через день после смерти Анны. Казалось, что слезы будут литься бесконечно, что нет таких слов, от которых может стать легче. А поговорили с тобой, и боль утихла. Что ты мне тогда сказал? Что же ты мне тогда сказал? Хотя… Почему ты мне так сказал? „Я все знаю, сынок. Я все знаю“. Что ты мог знать? Как? Откуда? Ты же так и не встретился с Анной. Ты мне так сказал… И следователю… Или ты был у нее? Папа? Папа…»

— Папа! — не сдержавшись, всхлипнул Олег.

— Да, сынок, — Аркадий Викторович обеспокоенно повернулся к сыну, — ну что, мой родной?

— Папа, — шепотом повторил подросток, глядя отцу прямо в глаза, — это же ты…

В тот день, когда из поселка увозили задержанных, на центральную улицу Нерыби высыпали все свободные от работы или же исхитрившиеся на часок увильнуть от исполнения должностных обязанностей. Люди стояли на тротуарах, кто-то молча, до сих пор не в силах поверить в реальность всего произошедшего, кто-то, наоборот, бурно обсуждая события последних нескольких дней.

Кортеж получился хоть и не очень большим, но весьма разномастным. Первым, поблескивая зачем-то включенным маячком, проехал микроавтобус следственного комитета, на котором Нерыбь покидали повторно вызванные эксперты. Затем следовал белый «ренджровер». Тело самого Аглиуллина было отправлено в морг днем ранее, а вот машина уезжала в Среднегорск только сейчас. В ней весьма комфортно, если не считать присутствия двух сопровождающих и застегнутых на запястьях наручников, разместился Михаил Анатольевич Борискин. Вплотную за «ренджровером» держался темно-синий внедорожник «вольво», управлял которым Зубарев. Сам хозяин машины, как и его бывший заместитель, в наручниках расположился на заднем сиденье.

Вообще-то «вольво» забирать никакого смысла не было, однако Зубарев, проявив обычно несвойственное ему многословие и даже прибегнув к некоторым образным сравнениям и фразеологизмам, убедил Лунина, что наложение ареста на «транспортное средство, принимавшее участие в совершении особо тяжкого преступления» просто необходимо.

— Ты пойми, — наседал на Илью оперативник, — я на нем пару недель всего поезжу, а потом, как положено, на стоянку оформим. Ты же знаешь, мой прадик уже край, как на ремонт загонять надо. Того и гляди посреди дороги встать может. Лунин, ты друг мне, в конце концов, или мышкин хвостик?

— Почему именно мышкин? — удивился сравнению Лунин.

— Ты от вопроса не увиливай, — насупился Вадим. — Машину оформишь?

— Хорошо, — нехотя кивнул Илья, — только штрафы сам будешь оплачивать.

— Базар тебе нужен, — расплылся в широкой ухмылке оперативник, — ты же меня знаешь.

— Знаю, — на этот раз Лунин кивнул более уверенно, — поэтому сам потом по базе проверю.

«Хайлендер» Лунина двигался в колонне третьим. Рокси привычно устроилась на переднем пассажирском сиденье, а сзади расположился Олег, прижавшийся лбом к боковому стеклу. Он вглядывался в лица стоящих на тротуаре людей, иногда замечая среди них своих одноклассников, в знакомые фасады опрятных домов, маленькие аккуратные балконы с коваными решетками. Все это он теперь не скоро увидит. Хотя, почему не скоро? Скорее всего, уже никогда. Напрягая руки, Олег стиснул кулаки и тут же ощутил, как холодный металл наручников впился в запястья…

Последней шла старенькая «тойота» Макарова. Тепло распрощавшись с Зубаревым и Луниным, оба лейтенанта возвращались в свой родной отдел полиции. Часть пути им предстояло преодолеть вместе с остальными машинами, затем, через сто двадцать четыре километра, прощаясь, несколько раз моргнуть фарами и свернуть с шоссе на второстепенную дорогу в сторону райцентра.

После того как странный кортеж скрылся из вида, улицы поселка стремительно опустели. Люди вернулись в свои дома, на рабочие места, вновь занялись повседневными делами. Прислонившийся к стволу старой березы высокий широкоплечий мужчина, сложив на груди руки, задумчиво наблюдал за тем, как толпа растворяется, тает, превращается в ничто.

— И никого не осталось, — пробормотал он в конце концов, оглядываясь по сторонам.

Зайдя ненадолго домой, он поднял было с пола заранее приготовленный походный рюкзак и закинул его за спину, затем, немного подумав, вновь поставил рюкзак на пол. Некоторое время он еще колебался, затем, приняв окончательное решение, налегке вышел из квартиры и захлопнул дверь. Не встретив никого на своем пути, мужчина добрался до берега реки, спустился вниз по едва заметной узкой тропе, проявляя чудеса ловкости, преодолел незамерзающий, бурлящий поток, перепрыгивая с одного скользкого валуна на другой. Выбравшись на безопасное место, мужчина остановился. Несколько мгновений он цепко всматривался в оставшийся на другой стороне реки высокий берег, удовлетворенный увиденным, а вернее, тем, что ничего не увидел, он кивнул, что-то пробормотал себе под нос и быстро зашагал в сторону вздымающихся почти вертикально вверх скал.

Их монолитно-неприступная вертикальность казалась таковой лишь с противоположного берега. Подойдя ближе, можно было без труда отыскать сразу несколько пологих склонов, местами и вовсе переходящих в горизонтальные террасы. Человек, уже в этих местах бывавший, а мужчина явно относился именно к этой категории, без особых усилий и риска мог подняться почти на самый верх, к острым вершинам, ежевечерне за несколько минут до захода солнца обретающим вдруг оранжево-розовую окраску. На сами пики скал взобраться было, конечно, значительно труднее, но они мужчину и не интересовали. Пройдя около километра по относительно удобному для пеших прогулок распадку между двумя скалистыми гребнями, он вышел на каменистое плато, на котором кое-где, упорно цепляясь корнями за трещины в горных породах, росли скрюченные, искореженные ветрами и недостатком влаги сосны. Спустя еще километр плато постепенно превратилось в широкий пологий склон, постепенно сползающий все ниже и ниже. С каждым шагом деревьев становилось все больше, а их стволы все увереннее тянулись к небу. Перед тем как войти в густые заросли, мужчина еще раз остановился и прислушался. Все как обычно. В кронах деревьев неутомимо гудит что-то свое, неразборчивое, холодный ветер. Где-то совсем недалеко, но все же оставаясь невидимым, отчаянно долбит ствол дерева дятел. Вот, издав странный, почти человеческий вскрик, промчалась по небу сорока, за ней другая. Еще мгновение, и все умолкло, даже ветер как будто стал тише, давая себе небольшую передышку перед следующим куплетом своей бесконечной песни.

Ничего другого мужчина и не ожидал. Он уже не первый и даже далеко не десятый раз проходил по этому маршруту и за все время ни разу на своем пути никого из людей не встретил. Что им тут делать? Ни грибов, ни ягод на Алешкиных скалах отродясь не было. Почему, никто ответить не мог, но так уж сложилось. Про зверье и говорить нечего, разве что редкие белки. Но кто в наше время охотится на белку? Иногда, конечно, на скалы залезали подростки, но бывало это совсем нечасто, может быть, пару раз в самом начале или конце лета, когда было прохладно и они не валялись целыми днями на берегу реки.

Сам он в эти места первый раз забрел еще несколько лет назад. Не зная зачем, он шел и шел, словно подгоняемый какой-то неведомой силой, а быть может, ведомый неким, нечеловеческим, звериным чутьем. Должно быть, это же чутье и привело его к расщелине. Хотя поначалу он думал совсем иначе. Наоборот, в тот момент, когда земля вдруг ушла у него из-под ног и он полетел вниз, обезумевший от страха мозг успел сгенерировать лишь короткое: «Все?» К счастью, полет его оказался столь же непродолжительным. На то, чтобы преодолеть расстояние в четыре метра, пусть и несвободно падающему и отчаянно цепляющемуся за торчащие из отвесных стен корни деревьев, телу требуется совсем немного времени. Упал он удачно. Все кости остались целы, и даже затылок, которым он тогда изрядно приложился о камень, перестал болеть довольно быстро, хотя позже не раз беспокоил его дождливыми вечерами, а еще, вот странное совпадение, в те дни, вернее, ночи, когда набравшая полную силу луна гордо красовалась на небе, заливая поселок и его окрестности бледным, отчего-то странно будоражащим сознание светом. В одну из таких ночей, вместе с лунным сиянием ему в голову и пришла она. Идея. Но это было позже. Гораздо позже. А тогда, лежа на узкой каменной плите, выпирающей из почти отвесной стены, он думал лишь о том, как же сможет выбраться наверх, да и вообще, сможет ли. Когда пульсирующая боль в затылке немного утихла, а выступившая было кровь начала подсыхать, он обратил внимание на то, что из каменной стены за его спиной ощутимо тянет холодом. Нет, то, что от каменных стен, на которые никогда не попадают солнечные лучи, холодом должно тянуть, он знал прекрасно. Вот только холод этот шел не от стены, а из нее, вернее, из почти неприметного на черном гранитном фоне отверстия, достаточного по размерам, чтобы в него мог пробраться даже взрослый человек довольно крупных размеров. Подсветив себе фонариком сотового телефона, он прошел несколько шагов вглубь скалы и в нерешительности остановился. Пожалуй, на сегодня приключений уже достаточно. Еще несколько шагов, и вход в эти странные катакомбы исчезнет из вида, и что тогда? Вдруг на пути появятся разветвления? Да и батарейка смартфона долго не выдержит. Лучшее, что он сейчас сможет сделать, — это вернуться. Вернуться на узкий каменный выступ, выбраться из этой чертовой расщелины, а затем… затем запастись терпением и дождаться следующего свободного дня, когда он сможет вернуться сюда, только уже хорошо подготовленным, и как следует обследовать эту пещеру.

Терпение его было вознаграждено. Нет, клад или еще что-либо представляющее хоть какую-то ценность он так в пещере и не нашел. Кладом, во всяком случае, по его мнению, стала сама пещера, а вернее, множество пронзающих горную породу извилистых ходов, порой пересекающихся друг с другом, поднимающихся и спускающихся на разные уровни. Кто проделал все эти тоннели, мифический Алешка, искавший сокровища для атаманской дочки, или же каторжники, занимавшиеся примерно тем же самым пару веков спустя по заданию своих тюремщиков, он не знал, впрочем, его это и не особенно интересовало. А вот о том, как можно использовать подземный лабиринт, он серьезно задумался. Самый большой интерес представляло одно тупиковое ответвление, заканчивающееся достаточно просторной, примерно три на три метра «комнатой». Комната эта представлялась идеальным убежищем для того, кто хочет ото всех спрятаться, ну или что-нибудь ото всех спрятать.

Подготовка к осуществлению задуманного замысла заняла почти год. Несколько десятков изнуряющих пеших переходов с тяжелым грузом за спиной. Несколько десятков спусков в расщелину, несколько десятков подъемов. Самым приятным и неожиданным открытием оказалось то, что в подземной комнате действует своеобразная вентиляция, причем понять, искусственная она или естественного происхождения, так и не удалось. Попробовав однажды зажечь свечу, он с радостью убедился, что притока кислорода в комнату вполне достаточно, а спустя некоторое время увидел, как струйка дыма тянется к одному из верхних углов и исчезает в круглом отверстии под потолком. Отверстие было достаточно широким, чтобы просунуть в него руку, но сколько ни пытался он в него заглянуть, никаких отблесков солнечного света увидеть так и не удалось.

Совершив самый утомительный за все время переход, он притащил в пещеру небольшую печь-буржуйку и, отдышавшись, сделал пробную топку. Радости его не было предела, когда полчаса спустя стало очевидно: весь дым уходит в созданный не то природой, не то таинственными умельцами дымоход, воздуха в пещере вполне достаточно для дыхания, а тепла от печки — для того чтобы согреться даже в самую холодную ночь. Радость удвоилась после того, как, облазав весь горный склон, он так и не смог обнаружить выходящую из-под земли струйку дыма. Возможно, «вентиляционный канал» где-то в толще земли разделялся на несколько ходов, по каждому из которых выходил столь незначительный объем дыма, что его невозможно было увидеть. Срубив несколько деревьев, он полностью перекрыл проход к расщелине, оставив для себя узкий лаз, совершенно незаметный незнающему человеку. Теперь его тайное убежище если и можно было обнаружить, то только с собаками, идущими по его следу. Но кто же станет пускать за ним собак?

Убедившись, что его никто не преследует, мужчина ловко проскользнул между ветвями поваленной гигантской ели, затем преодолел еще одно препятствие в виде срубленной старой лиственницы и остановился у самого края расщелины. Надежно закрепив карабин, он быстро спустился вниз по канату, немного постоял на узком выступе, после чего, включив налобный фонарь, шагнул в пещеру.

Прием, оказанный ему в освещенной свечами комнате, возможно, мог бы удивить кого-то другого, но только не его. Сидевшее на узком самодельном лежаке существо ритмично покачивало головой в такт звучащей в наушниках музыке. Увидев свет налобного фонаря, оно, отшвырнув наушники в сторону, бросилось на пол, обвив руками колени вошедшего и прижимаясь губами к его высоким походным ботинкам.

— Господин мой, я так рада видеть тебя, — прошелестело у самого пола.

Да, когда-то ему это нравилось. Все то, чему она так быстро научилась, страстно желая сохранить свою жизнь. Ее покорность, ее стремление угодить своему хозяину, ее нежный голос, звенящий в полумраке пещеры, словно маленький серебряный колокольчик. Но теперь, спустя год, он понял, что насытился. Говоря проще, ему надоело. Надоело как минимум два, а то и три раза в неделю преодолевать изрядное расстояние, неся на себе немалый груз лишь для того, чтобы на короткое время почувствовать себя полновластным повелителем девчонки, которая за эти двенадцать месяцев из неописуемой красавицы превратилась в жалкое, бледное существо с трясущимися руками, да еще, в придачу ко всему, вечно простуженное, чуть что норовящее зайтись в хриплом, каркающем кашле, от которого не спасают ни прогревающие мази, ни регулярно отвешиваемые им оплеухи.

Да и потом, что же это за властелин, который должен постоянно за своей рабыней выносить горшок? Точнее, пластиковый синий бочонок с закручивающейся крышкой, содержимое которого он регулярно выплескивал на дно расщелины. А что еще оставалось делать? К сожалению, сливное отверстие создатели подземного убежища не предусмотрели. Ну а сама пленница к выходу из пещеры добраться не могла. Еще бы, трудно уйти куда-то дальше, чем на пять метров, при условии, что к левой лодыжке закреплена цепь длиною именно в эти пять метров.

Нет, со всем этим пора заканчивать. Вторую зиму она все равно не переживет, да и он не собирается тратить кучу сил и времени, заготавливая для нее дрова. Ради чего? Чтобы, сидя при тусклом свете свечи, слушать потрескивание дров в буржуйке и надрывный кашель в груди пленницы? Все, хорошего помаленьку. Можно сделать паузу, а затем, спустя год или даже два, придумать для себя новое развлечение. Год он легко сможет потерпеть, он вообще терпеливый. Надо только решить, как лучше завершить нынешнюю историю. Вариантов, собственно, видится всего два. Первый, скажем так, пассивный. Уйти. Просто уйти и не приходить. Месяц, или два, а то и до самой весны. Но это как-то… не по-мужски, что ли. И потом, ему всегда, каждый день будет интересно — умерла она или еще нет, еще цепляется за свою жалкую, никому не интересную жизнь, царапает ногтями каменный пол, пытается слизывать со стен несуществующую влагу. Нет. Это жестоко. Жестоко по отношению к себе. Зачем обрекать самого себя на такие страдания? Ведь что может быть хуже неудовлетворенного любопытства? Лучше уж воспользоваться вторым вариантом. Решить все здесь и сейчас. Тогда каждый вечер он будет ложиться спать спокойно, не мучаемый догадками и предположениями. Решено…

Услышав позади шорох, он отреагировал мгновенно. Ноги мягко спружинили, а сильное тренированное тело начало стремительно поворачиваться по своей оси навстречу неведомой пока опасности. Правая рука выхватила висящий на бедре охотничий нож и начала распрямляться, неся смерть любому, кто рискнет стать на пути широкого, со свистом рассекающего воздух лезвия.

Первой пришла боль. Боль в стиснутом нечеловеческой хваткой правом запястье. Он услышал, как затрещала лучевая кость, и взвыл от дикой боли, словно копьем пронзившей руку до самого плеча. Следом, спустя мгновение, пришел ужас. Он увидел того, кто каким-то невероятным образом сумел его выследить и пробраться в тайное, казалось, для всех недоступное логово. Вслед за болью и ужасом пришло понимание. Понимание того, что из этой пещеры ему не выбраться уже никогда. Отчаянным усилием, пытаясь защититься, он вскинул вверх левую руку и выкрикнул слово, которое не произносил уже очень давно, с тех самых пор, как умерла единственная женщина, которую он в своей жизни любил:

— Мама!

Отчаянный крик оказался бессилен против удара ужасающей силы. Если бы ему кто-то сказал, что одним ударом кулака можно проломить человеку голову, он бы поднял болтуна на смех. О том, что это вовсе не пустая болтовня, ему так и не суждено было узнать. В тот самый момент, когда его черепная коробка раскололась, он умер, так и не успев понять, чем именно был нанесен смертельный удар.

— Нет здесь никакой мамы, — проворчал Любавин, вытирая о стену измазанную в крови руку.

Великан стоял, пригнувшись, широко расставив ноги. Его огромная фигура занимала почти все свободное пространство пещеры, не занятое едва теплой печью и узким дощатым лежаком, на котором, стиснув обеими руками маленькую меховую игрушку, сидела испуганная, трясущаяся от страха девушка.

— Не боись. — Исходящее из-под потолка ворчанье стало более миролюбивым. — Пойдем сейчас… Домой… Что тут, цепочка?

Разорванное стальное кольцо упало на каменный пол, а еще через несколько мгновений утонуло в луже черной крови, стремительно вытекающей из расколотой головы капитана Ревенко.

Ангарск, ноябрь 2020 — март 2021

О захватывающем и весьма драматичном расследовании Ильи Лунина, в результате которого он напрочь испортил отношения с генералом Хованским, можно прочесть в романе «Охота на Лунина». (Здесь и далее примеч. авт.)

ФСИН — Федеральная служба исполнения наказаний.

ДПНК — дежурный помощник начальника колонии.

Колония в поселке Харп Ямало-Ненецкого автономного округа.

ШИЗО — штрафной изолятор.

Chalet Chanson — в дословном переводе с французского: «коттедж песня». Скорее всего, владельцы ресторана имели в виду «дом песни».

Таинственную историю знакомства Рокси и Лунина можно прочесть в романе «Город псов».

Платон — система платежей, взимаемых с грузовиков, является сокращением от словосочетания «плата за тонны».