Наступила ранняя весна 431 года от Рождества Христова в Римской провинции Африка, на территории будущей Ливии. Нагретая палящими лучами солнца, к вечеру великая пустыня отдавала тепло планете, словно огромная раскаленная печь. Жрец ныне запрещенных императорским указом традиционных египетских культов Сидор (Исидор — Дар богини Исиды), отметивший недавно свой сорок второй день рождения, раздраженный вернулся в свою душную глиняную мазанку. Приближаются последние времена, не иначе скоро грядет конец света.

Все знамения говорили об этом яснее ясного, без дураков. Бросившиеся к ногам жреца две серые кошки, как бы почувствовав плохое настроение своего хозяина, отпрянули от него и быстро забились по темным углам. А раздражаться у жреца было множество причин: обладая древними тайными знаниями, пронесенными сквозь седые тысячелетия, жрец явно чувствовал приближение глобальной вселенской катастрофы. Эта ужасная беда может поставить на грань существования все человечество, все признаки тому были на лицо. Конечно, время подготовиться к жуткому коллапсу еще было, но у людей впереди оставалось не более столетия.

Энергетическое поле земли волновалось, напряжения силовых полей нарастали. Наблюдая окружающий мир на протяжении последних двух десятилетий, Сидор невольно констатировал происходящие изменения. Всем известно, что животные предчувствуют землетрясения, ощущая или малейшие колебания земной коры, или выходящие из подземных глубин ядовитые газы. И его питомицы кошки, и пустынные мыши, и ящерки, и змеи, явственно давали понять, что грядет что-то доселе невиданное ранее. Кошмар и ужас!

Впрочем, люди неосознанно это тоже чувствовали. Различные секты, расплодившиеся в последние годы, громогласно возвещали о приближающемся конце света, концентрация кислорода в воздухе понемногу уменьшалась, и вместе с этим уменьшалось и количество довольных своей жизнью, веселых и добродушных людей вокруг. Люди становились, чем дальше, тем более истеричными, злыми и жестокими. Впрочем, подобные изменения были видны уже всем без исключения.

Внезапно, за последние 50–60 лет, великая Римская империя необъяснимо ослабла. Все чаще ее раздирали спонтанные мятежи, бунты или восстания. Люди стремились убивать друг друга, сражаясь с неистовством диких зверей. Мир вступил в эру железа, эпоху разрушительных войн и кровавых амбиций. И это происходило везде и глобально. Далекая восточная империя желтолицых и узкоглазых людей уже рухнула и погрузилась в хаос, древняя земля мудрецов кушанская Индии также развалилась на сражающиеся обломки и даже в соседней парфянской державе древние персы, подняв кровавый мятеж сто лет назад, восстановили свою шаткую и дышащую на ладан империю Сасанидов.

В Риме тоже все было неспокойно. Народ будто обезумел. Каждый наместник провинции стремился первым делом поднять восстание и отделится от центра. Зачем? Почему? Этим вопросом никто не задавался. А с севера на опустевшие границы, спеша воспользоваться столь благоприятным моментом, обрушивались жестокие орды примитивных варваров. Вот и здесь в Африке безумие охватило всех. Менее семи лет назад в провинцию Африка был назначен новый наместник Бонифаций. Пробыв на своем посту всего год, он восстал против центральной власти и отделился от Римского государства. И это притом, что местное население и так неохотно подчинялась далекому и надменному Риму, вывозившему даром массу хлеба и других продуктов, и восстания здесь происходили постоянно, да еще и разбойники мавры приходили из пустыни, чтобы грабить мирное население.

Четыре года назад Рим все-таки прислал сюда небольшую карательную армию. Бонифаций разбил ее, но Рим не успокоился, и три года назад в Африку прибыла еще одна армия. Чтобы успешно отразить ее, мятежный наместник Бонифаций призвал в Африку грозных северных варваров-вандалов, пообещав отдать им 2/3 страны. Ему было легко дать это обещание, так как он все равно эти территории не контролировал. Как говорил ярл Скуле в драме Ибсена «Борьба за престол»: «Легче всего отдать то, чего нет у самого». Вандалов и аланов теснили в заморской Испании другие жестокие и кровожадные варвары, готы, так что они с энтузиазмом восприняли предложение мятежного наместника. Дальше было лишь море, а эти племена не умели пользоваться кораблями, так что суда, присланные Бонифацием для перевозки новых союзников, оказались для них очень кстати. Взамен они отдали проконсулу Африки в жены знатную вандалку королевской крови по имени Пелагея.

Рим отчаянно испугался, что с приходом вандалов, он окончательно потеряет столь необходимые ему хлебные провинции Африки, и поспешил наладить отношения с мятежным Бонифацием, удовлетворив все его требования, и дав ему полную амнистию. Когда вандалы переправились через пролив многочисленными партиями в 429 году, то Бонифаций им с ходу объявил, что он просто пошутил, но готов предоставить свои корабли, чтобы отвезти вандалов обратно. Вандалов и их союзников аланов переправилось около 80 тысяч человек, вместе с рабами и младенцами. Естественно, что варвары жутко возмутились этим коварным вероломством и захватили вначале Африку Дальнею (Марокко), а потом и часть Нумидии (Алжир). Малочисленные солдаты наместника из далеких гарнизонов неизменно терпели поражение от завоевателей и все дальше и дальше откатывались в глубь страны, зализывая раны.

Войск у Бонифация оставалось совсем мало, а вандалы сумели заключить союз с местными маврами. Для местных жителей варвары вандалы были предпочтительней цивилизованных разорителей римлян, дерущих три шкуры в виде бесконечных налогов и податей. Вот уже почти год как вандалы осаждали важную крепость Гиппон в Нумидии, и всем было ясно, что более пары или тройки месяцев этой крепости не удержаться, и тогда дальнейшее поле для завоеваний северных варваров будет открыто. Настало время молить богов о пощаде, ломать в отчаянии руки и рвать свои волосы. Разъяренные оказанным сопротивлением вандалы уже не слишком гуманно относились к местным жителям, стремясь необычайной жестокостью отбить у тех всякие мысли о сопротивлении. Кто не с нами — тот против нас! Множество мирных селений и поселков, сгинувших в пламени нашествия, были залиты реками крови и растоптаны грубыми башмаками диких и полуголых варваров.

В общем, картина для жреца Сидора была как из учебника. Для хранителя древних сакральных знаний все было предельно ясно. Будущее надвигалось — темное, мрачное и жутковатое. Когда-то, давным-давно их легендарные предки на севере достигли необычайной ступени развития и стали почти равными богами, когда вокруг бродили лишь малые стаи обезьянолюдей. И боги жестоко обиделись… Тогда, много десятков тысячелетий назад (где-то с тех пор прошло около 40 тысяч лет), по легендам уже творилось что-то подобное. Люди обезумели и воевали друг с другом, словно дикие звери. Развитая цивилизация рушилась. Но это была только присказка, сказка была впереди.

На юге Италии, там, где сейчас находится город Неаполь, разразилось сверх извержение. Настал час расплаты за людские грехи! Горящие вулканические поля заливали раскаленной лавой целые области. Одновременно на всей планете проснулись другие вулканы: Казбек на Кавказе и гора Святая Анны на Балканах. Вулканы яростно выбрасывали в воздух огромное количество вулканического пепла и серы. День превратился в ночь. Вся нынешняя Италия оказалось засыпана многометровым слоем вулканического пепла, досталось и близлежащим Балканам и Пиренеям. Все живое там погибло. Маленькие стеклянные частицы пепла, выброшенные многочисленными вулканами в воздух, убивали людей и животных на сотни километров вокруг этого региона, вызывая жуткие удушья.

Предки на севере были поражены такой яростью богов, до них волна дошла изрядно ослабленной, и им показалось, что они уцелели. Но это было только начало. Из-за частиц пепла в воздухе благостное солнце не могло согревать усталую землю. Наступила вечная ночь и вечная зима. Снег падал на землю и не таял. Он слеживался в лед, а сверху выпадала еще очередная порция снега. И так продолжалось тысячи лет. На планете наступил ледниковый период. Многокилометровые ледники начали расти все больше и больше. Пурпурные башни великолепных городов древних под толщей ползущего ледяного щита с треском размалывались в каменную пыль. Выжившие люди уходили, отступая перед растущими льдами, в попытках найти для себя безопасное убежище. А ледники все росли, понимаясь на высоту самых высоких гор и покрывая собой целые страны. И так продолжалось десять тысяч лет.

Наконец, частицы пепла опали, воздух очистился, солнечные лучи приобрели прежнюю яркость. Но было уже поздно. Огромные массы воды из океанов превратилась в лед, обширные ледяные поля покрыли четверть земной поверхности, и лучи солнца бессильно отражались от сверкающего льда, не принося измученной планете желанного тепла. Горные хребты тоже покрылись ледниками, а там где не господствовал лед, там царила арктическая тундра. По тундре бродили приспособившиеся к суровому климату животные: волосатые слоны- мамонты и шерстистые носороги.

Впрочем, не везде было так плохо. Здесь в Африке, на месте пустыни Сахары, простирались плодородные степи, покрытые многочисленными пресными озерами. Но беда в том, что здесь на юге царили обезьяны и дикари, а вот остатки цивилизации на севере тщетно боролись за свое существование, сохраняя осколки древних великих знаний. К примеру, как приручить животных, как изменять растения, чтобы из несъедобных получались съедобные и так далее. Плохо было то, что там, в суровой морозной тундре, от этих знаний было мало толку. Так минуло еще двадцать тысяч лет. Ледники начали понемногу таять.

Десять тысяч лет назад хранители древних знаний сумели пробраться на юг между горными ледниками и перейти по сухопутному Босфорскому перешейку с Балканского полуострова на Анатолийское плато. Здесь была область густых хвойных лесов, и было уже более или менее тепло. Не нужно уже было постоянно вести борьбу за существование. Местные дикари никакой угрозы не представляли, так как у них не было хорошего оружия, и жили они небольшими стадами, которые можно было легко отогнать прочь.

Началось медленное восстановление цивилизации. Был построен храмовый комплекс Гёбекли-Тепе, воспроизводивший далекие северные святыни. Одомашнивались различные животные, происходили генетические изменения растений. Генетически это слишком громко сказано. Примечались и отбирались нужные мутации, и работа велась с ними путем искусственного отбора. Так за пару тысячелетий ядовитый дикий миндаль превратился в полезный домашний, злаковые сорные травы превратились в эммер (общий предок пшеницы и ячменя), а из ответвлений бесполезных природных одуванчиков появился хлопок.

Передовые отряды цивилизации все время стремились углубляться на юг, в зону лиственничных лесов и лесостепей. На месте Сирийской пустыни тогда располагались плодородные степи, так что дело сразу пошло намного быстрее. Восемь тысяч лет тому назад был построен большой каменный город Иерихон, семь тысяч лет назад предки переправились на остров Кипр, где разрабатывали огромные медные рудники и основали там город Хирокетию, с его первой в мире мощеной двухкилометровой каменной дорогой. Далее, возле нынешнего Алеппо была основана древняя и могучая Эбла, и скоро города и села начали покрывать всю область плодородного полумесяца. Все было хорошо и не очень. Последствие оледенения продолжали сказываться.

Тающий ледник освободил огромное количество воды. А так как он преграждал ей путь в океан, то на севере от Центральной Европы и до озера Байкал, затопив большие территории бывшей тундры, раскинулось огромное пресноводное, но мелкое Сарматское море. Море это стока не имело, а потом как-то раз, прорвало перешеек между Балканами и Анатолией и затопило немало земель. А потом с Западного материка в Атлантический океан сполз огромный ледник. Он поднял многокилометровую волну цунами, обрушившуюся на западные берега Европы и Африки. Гибралтарский перешеек был прерван, и внутреннее Средиземное море получило постоянное сообщение с океаном.

Конечно, много территорий было затоплено. Особенно шесть тысяч лет назад, когда остатки великого ледника окончательно стаяли, и уровень Мирового океана поднялся, как никогда до этого. Тогда Британия окончательно превратилась в остров, а Средиземное море подпитываемое через Гибралтар, решительно прорвало Босфорский перешеек и затопило Черноморскую котловину. С другой стороны так же много земли и освободилось. Сарматское море окончательно высохло, и теперь большая часть Европы переставляла собой влажную территорию: край бесконечных болот и мелких озер. Редкие люди обитали среди болот и озер в хижинах, поднятых на сваи.

А на юге наступила засуха. Плодородные Сахарские степи превращались в сухие саванны, а кое-где уже и в полупустыни. Такая же судьба ожидала и Сирийские степи. Плодородные земли истощались, наступал неумолимый голод. 4600 лет назад область Плодородного полумесяца охватил жестокий продовольственный кризис. Пустыни наступали, эрозия почвы увеличивалась, урожаи падали. Людей теперь жило много, но имеющиеся сельскохозяйственные инструменты не позволяли им обрабатывать большие участки земли, а малые быстро истощались, теряя свое природное плодородие. Жители пытались применять удобрения, вывозя из пустыни фосфаты, в который жгучие лучи солнца превратили слой чернозема, но это была капля в море.

Между тем на юге существовали обширные области, которые могли бы решить эту продовольственную проблему. Междуречье и долина великой реки Нил. Там ежегодные разливы покрывали слоем плодородного ила поля, почва в долине не истощалась, и удобрения были не нужны. Но это были области трудные для обитания человека. Разливы и постоянная влажность делали свое черное дело. Тучи комаров и мошек роились в воздухе, моря мелких смертоносных паразитов обитали в воде. Орды ядовитых змей и скорпионов кишели в зарослях камыша. Кровожадные крокодилы постоянно утаскивали любителей поспать на берегу реки себе на обед.

На западном высоком берегу Нила, влачили жалкое существование немногочисленные примитивные племена бадарийцев. Они занимались охотой и рыбной ловлей, стараясь выбирать себе для обитания немногочисленные пригодные для жизни места, где было повыше и посуше. Предки посылали в долину реки Нил многочисленные экспедиции, для организации сельскохозяйственных предприятий, но все эти благие начинания провалились. Комары и москиты переносили болезни — малярию или Нильскую лихорадку. Ядовитые змеи кусали людей за босые ноги, крокодилы подстерегали детей у воды. Мельчайшие паразиты, обитающие в Нильской воде (шистома) проникали в организм через кожу и атаковали глаза и внутренние органы. Люди слепли и мочились кровью. Кроме вирусов кровососущие насекомые также переносили и паразитов. Множество круглых микроскопических паразитов, вызывающих ужасную болезнь- лейшманиоз.

Лейшманиоз имел давнюю и страшную историю. Засвидетельствованный уже в первых легендарных письменных иерогрофических документах, он в течение десятков тысяч лет причинял людям ужасные страдания и убивал их. В найденных кусочках тропического янтаря возрастом в сто миллионов лет ученые жрецы находили москитов, напившихся крови древних ужасных ящеров — динозавров, зараженных лейшманиозом. Эта болезнь возникла, вероятно, после окончательного разделения Пангеи, первоначального суперконтинента. Когда массы суши навсегда разошлись, образовав Старый и Новый Свет, популяции предков этого москита разделились и продолжили эволюционировать независимо друг от друга, породив два основных штамма заболевания. В какой-то момент паразиты перебрались с рептилий на млекопитающих. И тогда начался настоящий ад.

В Междуречье эту болезнь называют шумерским гнойником. В Египте «южной заразой». Все начиналось с язвочки в месте укуса, которая вырастает в гноящийся очаг. Если ничего не делать, болезнь обычно проходит, оставляя уродливый шрам. Обычное лечение сводилось к прижиганию, замораживанию или хирургическому удалению язвы. Но это были еще цветочки, легкая форма заболевания.

Вторая форма — висцеральный лейшманиоз, поражал внутренние органы, особенно печень, селезенку и костный мозг. Иногда его называют «черной лихорадкой», потому что кожа при этом заболевании нередко чернеет. Эта разновидность болезни смертельно опасна, и без лечения неизменно ведет к летальному исходу.

Жрецы сохранили остатки древних знаний. Так, они вполне успешно готовили людей к встрече с ядовитыми змеями. Маленьким детям делались небольшие разрезы между пальцами, куда наносились небольшие дозы разбавленного змеиного яда. С раннего детства родители, царапают змеиным зубом кожу ребенка и вводят в нее ничтожные количества яда. Проникая в царапину, яд создает устойчивый иммунитет. И если потом змея укусит человека, то он остается жив. Постепенно дозы увеличивались, пока дети не вырабатывали иммунитет к смертоносным змеиным укусам. Этот путь неизменно вел к успеху.

Но что делать с черной лихорадкой? Эта болезнь свирепствовала на юге, легко передаваясь от человека к человеку через москитов, которые использовали человека как резервуарного хозяина. На протяжении столетий лейшманиоз был настолько смертоносным и распространялся так быстро, что опустошал огромные территории, убивая всех: в деревнях не оставалось ни души. Конечно, люди имеют разные генетические особенности, некоторых людей болезнь щадит или протекает в относительно легкой форме. Другой путь был прививать южным колонистам более легкую язвенную форму, в хрупкой надежде, что организм выработает иммунитет на все разновидности болезни в целом. Многим прививали язвы на ноги (особенно женщинам), чтобы потом эта жуткая болезнь не набросилась на лицо. Один раз переболев, человек уже никогда не заболеет этим или родственным заболеванием вновь.

Еще одна возможность для колонизации долины Нила лежала в смешивании с местными бадарийцами, у которых долгими столетиями нарабатывался коллективный иммунитет. Но эти создания имели недоразвитый мозг, что вело к неизбежной деградации. Конечно, таким путем можно было вывести рабочих, так сказать руки, но как защитить от страшных болезней руководителей (мозг)? Лекари пытались применять минеральные лекарства: мышьяк и сурьму.

Эти сильные яды убивали паразитов, но не всегда щадили и самих пациентов. Нужны были природные лекарства. Колонисты жевали по советам бадарийцев листья и цветы Нильского лотоса, но это так же мало помогало. В древних легендах, в ветхих кожаных манускриптах, переписываемых тысячелетиями, оригиналы которых давно потерялись в реке времени и были погребены в пыли тысячелетий, сохранились сведения о спасительных лекарствах загадочного западного континента: табаке и коке. Никотин и кокаин убивает паразитов! Сами растения вырабатывают его, чтобы убивать этих гадов, и сохранить свои листья от нападений. Конечно, путь до них был очень далек и опасен, данных лекарств не хватило бы на всех, но с их помощью можно было хотя бы обезопасить руководящую элиту новой страны.

Быстро сказка сказывается, но нескоро дело делается. Все же, в итоговом результате, длительные путешествия в Неведомые и загадочные земли увенчались успехом. Кедровые корабли привезли с запада столь нужные лекарства, которые можно было получить в далекой заморской стране у примитивных обезьянолюдей. Небольшие отряды привитых людей уходили на восточный низкий берег Нила, завязывали дружбу с соседями бадарийцами, женились на их женщинах. На западный высокий берег, где обитали бадарийцы, никто пока не покушался, так как для сельского хозяйства более подходил низкий восточный, так что поводов для конфликта не возникало.

Постепенно население в долине Нила росло, простой народ продолжал страдать от болезней, но постепенно привыкал к ним, как к суровой неизбежности, элита замкнулась и обособилась, введя жесткую кастовую систему, и храня драгоценные лекарства только для себя. Кто хотел туда переселиться, тот давно это сделал. Время шло, простонародье смешалось с туземцами и отупело, элита замкнулась в системе каст и стала вырождаться. Часто, чтобы сохранить чистоту крови благородных предков, братьям приходилось жениться на своих родных сестрах. Но население все росло, как на дрожжах, лекарств не хватало и вскоре уже и часть элиты (как показывают древнеегипетские мумии) стала страдать от паразитарных болезней. Династии фараонов сменяли друг друга, часто допуская на трон людей со смешанной кровью. Страна стремительно вырождалась, древние сакральные знания оказались забыты.

Глобализация развивалась, теперь уже не нужно было правителю самому находиться на неблагополучном месте и лично подвергаться опасности заболеть. Пусть простонародье страдает, руководство может жить в более здоровых местах. Так и повелось. Независимость Египта канула в лету, он стал продовольственным придатком более развитых стран. Ассирия, Персия, Македония, теперь Рим. Правителю уже не нужно самому кормить комаров и паразитов, чернь хлеб вырастит и доставит и так.

Древние знания оказались никому не нужны, у завоевателей были свои боги, что привело к закономерному логическому итогу: полвека назад римский император Феодосий запретил все другие культы, кроме официального христианства. Такие жрецы, как Сидор, бежали в знойную пустыню, на периферию, где влачили жалкое существование, скатываясь на роль деревенских колдунов и оракулов. Людская раса ослабла и забыла о прежних страданиях.

И вот теперь позабытые знания пригодились. Нужен огромный ковчег, убежище. Лучше всего горное. А для недалеких людей, предназначенных для обслуживания избранных, можно пригрозить грядущим нашествием жестокосердных вандалов, которые не щадят ни старого, ни малого. Так что настала пора действовать. Сидор дал ошеломляющий сигнал по цепочке жрецов, которые известили некоторых сильных мира сего. Катаклизм, возвещал жрец, свершится в потоках крови и под ливнем звезд. Пора было уносить ноги и спасаться.

И вот настал день совещания тайного братства. В древнем полузабытом и полуразрушенном храме, сохранившимся в дальнем оазисе, как осколок давно минувших эпох, собрались на совещание два десятка важных людей. На закате небо окрасилось в пурпур, и лучи заходящего солнца осветили среди пустыни громадный купол, сложенный из гигантских каменных блоков. Казалось невероятным, что человеческие руки некогда обтесали эти глыбы и сложили из них этот великолепный свод. Разрушить его простым смертным было не под силу, но многочисленных ударов времени купол не выдержал, и блоки частично превратились в желтое крошево. Обвалилась и верхушка свода, давно разрушенная временем. Внутри царила пыль тысячелетий, пахло древним прахом мумий и пометом летучих мышей. Но сегодня, к обычным в данном месте ночным совам присоединились редкие гости- люди.

Руководители высшего звена и технические специалисты, приглашенные для консультации. Десяток мрачных ветеранов, прошедших множество пограничных войн и умеющих молчать, охраняли это собрание снаружи. Все люди, собравшиеся тут, испытывали необъяснимую тревогу. Где же найти необходимое убежище, чтобы пережить грядущую глобальную катастрофу?

Несколько сильных мира сего высказали устойчивое мнение, что три или четыре тысячи человек будет вполне достаточно, чтобы сохранить в необходимом убежище привычный уровень жизни и комфорта, а полтысячи воинов и ополченцев смогут разогнать всех дикарей, которые бы попытались покуситься на их жизни и имущество.

Темнота ночи окутывала мир, крупные звезды мерцали в вышине. Свечи и факелы чадили в неподвижном воздухе, пуская по стенам волну пляшущих теней. В темном и мрачном зале, за огромным древним столом из черного дерева, сидели избранные решать грядущую судьбу человечества. В дальних темных углах помещения, казалось, притаились неведомые существа. Где-то далеко жалобно выла собака.

Перво-наперво присутствующие рассмотрели решение переправиться через огромное песчаное море Сахары на юг, чтобы найти искомое убежище в таинственных глубинах Африканского континента, в стране черных.

Привлеченный в качестве консультанта, поднялся ливиец Сифакс, высокий сухощавый и темноволосый человек. Его обветренное, загорелое и покрытое шрамами лицо было словно выдублено жгучим солнцем и знойным ветром. Густая борода надушенная мускусом, казалась иссини черной. Короткая туника из тонкого льна, украшенная богатой вышивкой на вороте, сверкала своей белизной. Ливийцы были народом древним, угрюмым, загадочным, могучим и безжалостным. Много раз Сифакс возглавлял караваны идущие к южным черным дикарям за драгоценным золотым песком, крепкими эбонитовыми рабами, экзотическими зверями и прочими редкостями. Два десятка горящих от волнения пар глаз было обращено в его сторону.

Он почтительно поклонился всем присутствующим, прокашлялся и начал говорить:

— Ширина великого песчаного моря Сахары измеряется 37 днями пути, и оно отделяет страну черных от белых. Карфагеняне издавна путешествуют с караванами, состоявшими иногда из 700 верблюдов, к тому месту, которое называется Тамбукту [Тимбукту], как и в другую страну, именуемую Кантор, за золотом и находят его там, в огромном количестве. Наместник Карфагена, ежегодно получает с юга много золота, слоновой кости и перьев страуса. Но дорога очень тяжела, часто бывает, что назад возвращается только десятая часть людей и животных. Кроме того, существующие колодцы по тропе не позволяют пройти каравану численностью более чем из 1,5–2 тысячи человек, больше просто не хватит воды, а взять ее негде, посреди движущихся барханов раскаленной пустыни. Цари гарамантов, древнего и зловещего царства юга, властвующие в пустыне, могут не пропустить наших людей для переселения, так как они позволяют проходить по своей земле только торговым купцам, с которых берут большие пошлины. Если же мы договоримся и заплатим им, то приведенным нами юг двумстам воинам придется нелегко, чтобы завоевать себе место под солнцем, среди многочисленных и сильных черных племен. Среди негров встречаются сущие дикари и кровожадные людоеды. Купцам там всегда рады, но переселенцам нет, а большее число воинов нам по этому пути не провести.

Бывший финикиец, а нынче почтенный римский гражданин Магон, темнолицый властный толстяк невысокого роста, облаченный в пурпурную тунику, украшенную золотым шитьем, небрежным жестом прервал ливийца, важно и задумчиво сказав:

— Хорошо, давайте рассмотрим вкратце другие варианты, а уже потом будем уточнять, чтобы не терять даром времени. Всего за дюжину дней пути от этого места находятся передовые станы тысяч диких варваров, занимающимися убийствами и грабежами: женщин они крадут, а мужчин убивают.

Свою богатую одежду Магон носил с небрежностью привыкшего к огромному достатку человека. Его спокойствие граничило с безразличием. Повинуясь волчьему взгляду Магона, поднялся финикийский моряк, суровый гигант Ганнон, обладающий могучей фигурой атлета. Моряк был красив красотой дикого свирепого хищника. Потрясая звериной гривой черных волос, он с ходу начал свое повествование:

— Наши большие зерновозы сейчас простаивают без дела, так что мы легко сможем собрать большую эскадру в 70-100 кораблей и загрузить на борт три или четыре тысячи человек. Но куда же нам плыть? На юг от мыса «Нет» в Африке Дальней, нам на них не пройти, там всегда дуют противные ветры и встречные течения. Только гребные галеры с многочисленными гребцами могут прорваться к Мысу Зеленому и дальше. Но на галерах в тех водах плавать весьма опасно, из-за высоких волн и грозных штормов. До мыса «Нет» и даже немного дальше, враги вандалы могут нас легко достать по суше. Далее, до мыса Зеленого простирается безжизненная пустыня, а южнее мы просто не сможем перебросить достаточное число людей. Если же мы примем решение высадиться на островах в Западном океане, то скажу Вам, что острова Блаженных (Канарские) и так густо населены, а на Затерянных островах (Азорских) такому большому числу людей будет нелегко прокормиться. Тем более, в случае гнева богов, и грядущей катастрофы (сам то я в такое не слишком верю) на этих островах мы будем весьма уязвимы для буйства природных стихий.

— Слышал ли ты что-либо о западном континенте? — мягко спросил его Сидор, и его орлиное лицо озарилось ужасающей улыбкой.

Темные глаза его при этом сверкали подобно черным алмазам.

— Сам я туда не плавал, туда никто не плавал последние четыреста лет — почтительно ответил богатырь Ганнон — но в моей семье сохранились позабытая мудрость и древние лоции. Летом путь туда вполне возможен, нужно лишь только за островами Блаженных найти попутное течение в Великом океане. Ветер там также будет почти все время попутным и погода в это время года благоприятствует плаванию. Но раз на раз не приходится, бездонный океан велик и грозен своими штормами, без нужды никто не хочет подвергать свою жизнь смертельной опасности. К тому же плыть за Столбами Мелькарта (проливом Гибралтар) нам придется сорок дней или больше, так что возникнет проблема с продовольствием и пресной водой.

— Забудь свои страхи! Я тоже нашел в древних лоциях путь к Заливу глубоких вод (Гондурас) где лежит земля коки — прожигая моряка огненным взором заговорил Сидор.

Голос его гремел в древнем зале, отражаясь эхом от стен, так что мурашки у всех присутствующих пробежали по коже. Отблески пламени горящих свечей и факелов отражались от его бритого черепа. Своей суховатой фигурой жрец походил на древнего легендарного демона, джинна пустыни, но пот ручьями стекал по его смуглому лицу. Изощренный ум ученого проник в глубинные тайны науки, недоступные простым смертным. Вновь сверкнув своими черными глазами, Сидор продолжил свою речь:

— Рядом с океаном там находится горная местность, так что мы легко сможем укрыться и спасаться от ледников или вулканов внизу, а от наводнений на высоте. Жалкие местные племена пребывают на уровне обезьян, так что для них мы, заморские пришельцы, будем великими богами! Листья ветхих пергаментов поведали мне о землях, где люди или демоны ранее властвовали тысячелетия, о великих царствах, что расцвели и пришли в упадок еще на заре времен. Нет ничего, что бы укрылось от моего пытливого взора и это лучший выход из всех возможных. Если же я Вас обману, то убейте меня без всякой жалости, лучшего места нам нигде не найти.

Эта проникновенная речь произвела большое воздействие на всех присутствующих.

— Это безумие — прошептал ливиец Сифакс. Холод пробежал по его спине, и кровь застыла в жилах при мысли о трудностях предстоящего путешествия.

Но ставки были уже сделаны, теперь нужно было только выполнять принятое решение.

После прошедшего совещания деятельность закипела. Крепость Гиппон в Нумидии держалась на последнем издыхании, там уже готовилась эвакуация истощенных солдат в Карфаген. Теперь самые недалекие люди уже понимали, что скоро полчища варваров затопят всю округу и всем тогда не поздоровится. Собирался флот, готовились припасы. Люди уподобились ничтожной былинке, подхваченной могучим ураганом. Из тысяч кандидатов для переселения отбирались десятки необходимых специалистов.

Олигархи и толстосумы собирались переселяться вместе со своими клиентами и верными слугами, отобранные специалисты и моряки прихватывали с собой семьи. Мест на отбывающих кораблях для всех не хватало. Сидор, как пророк, ведущий за собой этих людей, постарался включить в число отъезжающих как можно больше жрецов старых египетских богов, наплевав на мнения ливийцев, финикийцев, нумедийцев и даже нескольких римлян. Кто хочет, тот может добираться самостоятельно. Но, не в его убежище, и не с ним.

Через полтора месяца огромная флотилия взяла курс на запад. Опаленные зноем бурые горы, круто обрывающиеся в море, лишь чуть-чуть розовели, когда корабли поставили свои паруса под свежий ветер. Корабли медленно проплывали мимо зеленого североафриканского берега, поросшего рощами финиковых пальм и оливковых деревьев. Мимо города Карфагена, с его вонючим Туниским озером, куда этот мегаполис сбрасывал свои канализационные стоки. Мимо осажденной варварами крепости Гиппон, откуда уже началась эвакуация измученного длительной осадой гарнизона.

Далее начинались земли уже вошедшие в африканское королевство вандалов. Множество полей осталось нераспаханными, почерневшие пепелища обозначали места, где некогда находились цветущие деревни и роскошные усадьбы. Шакалы открыто охотились вдоль заросших бурьяном дорог, да в горах скрывались банды исхудавших беженцев. Но плыть было относительно безопасно, так как пока эти северные дикари не обращали никакого внимание на море. Только захватив Карфаген, и приобретя его могучий флот, эти северные варвары станут грозой морей, пока что они ни с чем больше обычной лодки обращаться не умели.

Протянувшееся на севере Африки средиземноморское побережье сравнительно легко доступно для любых пришельцев, поэтому именно здесь возникли древнейшие порты и города. Это побережье всегда манило многочисленных врагов, и отсюда в глубины Черного континента проникала чужая культура. Но за спиной этих городов и портов природа воздвигла труднопреодолимую преграду — красные горы Риффа. Высадка и даже завоевание побережья, отнюдь не открывали пути для проникновения во внутренние области страны. Кое-что могли бы порассказать об этом еще римские легионы, которые на этом клочке земли разбивали свои первые укрепленные лагери. Путь же в глубину Африки был на редкость суров и труден.

Вот перед членами великой экспедиции возникли легендарные столбы Мелькарта, которые этот древний финикийский бог воздвиг как пределы известного мира. Мореплаватели встретили эти символы, терзаемые мрачным беспокойством. Европейский и африканский мыс украшали высокие колонны с воздвигнутыми на них огромными фигурами бронзовых идолов. Эти богопротивные изображения будут уничтожены мусульманами, захватившими эти земли через пару столетий.

Грозный океан встретил флотилию переселенцев по-летнему спокойно. Впрочем, флотилии предстояло пока продвигаться вдоль тех же знакомых берегов римской провинции Африки Дальней со столицей в Волюбилисе (в 80 километрах от марокканского города Феса).

Но картина побережья разительно изменилась. Атлантические берега были скалисты и изломанны, тут почти не имелось естественных гаваней, тихих, защищенных заливов, здесь постоянно рокочут пенистые волны прибоя, с одинаковым усердием разбивавшие о прибрежные скалы как финикийские, так и римские галеры. Устья же рек загромождены высокими песчаными отмелями, омываемыми волнами Атлантического океана. Но даже здесь финикийцы и римляне основали множество прибрежных портов: римский Тинги (Танжер), основанный еще финикийцами и захваченный вандалами в числе первых городов в 428 году, южнее него лежала Арсила — Констанция Зилис римлян, далее к югу располагался прославленный финикийский Ликс (ныне аль-Араш), еще далее бухта Сале, еще южнее безымянная рыбацкая деревушка, ставшая в будущем главным портом Марокко Касабланкой, далее легендарный Сафи, где поселенцы финикийцы постепенно заменялись евреями, еще южнее располагался античный Карикон Теихиос (Эль-Сувейда).

И все, дальше к югу всякая цивилизация заканчивалась. Мыс Гир (нынешний Агадир) редко посещался кораблями отчаянных торговцев и ловцов пурпурных раковин, а еще южнее располагались острова Блаженных, тянувшие свои высокие вулканические пики в небо и хорошо видимые с африканского берега. Туда корабли добирались совсем редко.

Пока флот переселенцев тащился к югу вдоль берега, Сидор взял быстроходный корабль и вместе со смелым капитаном Ганноном посетил Затерянные острова. Ему нужно было уточнить свои древние лоции, остаются ли они правдивыми в современном мире. Остальной флот колонистов они должны были догнать уже у островов Блаженных.

И вот они плывут на запад в неизведанное море, повинуясь храброму капитану, ориентирующемуся на древние семейные предания. Усиливающийся день ото дня морской бриз наполнял их паруса. Впереди- неизведанные моря и неведомые земли. 300 часов плавания от крайнего иберийского мыса, где многочисленные седые древние мегалиты поросли бурым мхом, на запад, и теперь нужно было внимательно следить за полетом птиц. Капитан Ганнон выпускал из клетки припасенных черных воронов и смотрел, в какую сторону полетит эта мудрая птица. Корабельщики руководствовались полетами своих пернатых разведчиков. В итоге показались долгожданные Затерянные острова, они были совсем необитаемы. Здесь не было ни людей, ни животных, обитали только многочисленные ястребы и множество других птиц, гнездящихся в вулканических скалах, которые были некогда вершинами гор затонувшего в предыдущей катастрофе древнего континента Лемурии.

— Здесь наши предки добывали драконову кровь- произнес воодушевленный удачным плаванием Ганнон. Имелся в виду сок знаменитого Канарского драконового дерева, из которого финикийцы получали ценную красную краску, для окрашивания тканей.

Сидор лишь загадочно улыбнулся. Им нужно было двигаться еще дальше на запад, на крайний остров Ворона (Корву). Затерянный в бескрайнем Западном океане остров, расположенный почти в 900 км от материка. Еще древние карфагеняне конца IV в. до н. э. пришли как-то в мимолетное соприкосновение с Корву, самым далеким из Азорских островов. Этот факт, неоднократно подвергавшийся сомнению, был доказан благодаря новейшим нумизматическим изысканиям (кладам карфагенских монет обнаруженных на острове). Повторно европейцы откроют этот остров только в середине 15 веке, спустя тысячелетие.

Осторожно и медленно отважный маленький корабль продвигался далее на запад, моряки внимательно следили за полетом морских птиц.

— Древние установили в этом море и на его берегах знаки, которые должны были служить предостережением для тех, кто пытался бы искать приключений в этих местах- произнес египетский жрец — мне нужно непременно найти их.

И вот, наконец, они увидели остров Ворона, крайнюю точку Старого Мира. Высадившись на побережье зловещего острова, Сидор повел отряд моряков на западный берег. Извилистый путь вел их через густые заросли, по крутой тропинке, по заросшему краю глубокого оврага, и потом по узкому скалистому карнизу над обрывом. Скоро жрец нашел то, что так искал в этих краях: на вершине горы, которую называли горой Ворона, возвышалась древняя бронзовая статуя всадника без седла, с обнаженной головой; левая его рука лежала на гриве коня, а правая была простерта вперед, на запад. Тысячелетняя статуя стояла на каменной плите, а внизу, на гранитном камне, были вырезаны странные буквы, которые никому не удалось прочитать. Необъяснимой, внушающей ужас древностью повеяло от этой скульптуры.

— Вот метка, которая упоминается в древних истлевших манускриптах — благоговейно прошептал Сидор — теперь мне все понятно, каким путем вести наши корабли!

Дальнейшая судьба этой статуи весьма любопытна. В начале 16 века португальский король Мануэль прикажет перевезти с острова Корву это изваяние в Лиссабон. Прибывшие отважные моряки обнаружили разрушенную землетрясением огромную скульптуру всадника и забрали в столицу три крупных обломка: головы, руки и ноги. Но эти осколки не принесли португальцам счастья — скоро Лиссабон был уничтожен мощным землетрясением, сопровождавшимся чудовищным цунами. Прошлое умеет хранить свои тайны. Позже гигантская статуя острова Корву переместилась в область мифических сказаний и сказочных легенд.

А пока обрадованные потомки финикийских моряков повернули на юго-восток и плыли, пока не увидели вдали знакомые берега Африки. Догнали основную флотилию они уже на островах Блаженных. Местные жители, загадочное белое племя гуанчей согласилось снабдить их водой и провиантом, в обмен на некоторые из их товаров. Например, на железо, так как неолитические гуанчи обитали еще в каменном веке.

И вот беспримерное плавание на запад продолжилось. Огромная флотилия растянулась в океане. Скоро большая часть кораблей потерялась, но все капитаны были осведомлены о ориентирах длительного пути, так что никто не волновался за отстающих. Забот и так хватало. Опасны были как штили, так и шторма. Редкие летние шторма, стремительно налетая, безжалостно топили не приспособленные к океанскому плаванию корабли переселенцев, собирая обильные жертвы морскому богу Нептуну, а штили грозили тем, что колонисты надолго застрянут посреди океана без воды и еды, и будут умирать мучительной смертью.

Их трупы равнодушное течение все равно прибьет к берегам западного материка. Подобно тому, как течение Гольфстрим столетиями прибивало пироги индейцев и каяки эскимосов к атлантическому побережью Европы. Иногда там были даже еще живые люди, языка которых никто не понимал. Древнеримские писатели, сторонники новомодной греческой идеи о шарообразности земли, называли этих смуглых людей — индийцами. Так древнеримский писатель Корнелий Непот описал свидетельство Квинта Метелла Целера, проконсула в Галлии, который получил в дар от батавского царя (нынешняя Бельгия) нескольких индийцев. Когда он стал допытываться, откуда они прибыли, он узнал, что их занесло штормом из индийских морей, и, переплыв промежуточные пространства, они, наконец, достигли германского берега.

Затем, в году 1353, во времена Фридриха Барбароссы, в Любек, город в Германии, прибыло, как сообщают, каноэ, напоминавшее большую барку, с некими индийцами. Они прибыли, по-видимому, с Ньюфаундленда и Лабрадора, которое находится на той же широте, что и германский берег. Другой случай произошел в 1507 у французского Руана, где была подобрана лодка с одним живым эскимосом и шестью трупами, третий — в 1577 г. у побережья Нидерландов. О других подобных происшествиях сообщает Гумбольдт, причем два из них, относящиеся к 1682 и 1684 гг., представляют особый интерес. Ныне такие странные древние лодки пришельцев с запада кое-где до сих пор хранятся в старинных церквях Германии и Нидерландов. Один прибитый к европейским берегам эскимосский каяк, хранится в Обществе рыбаков в Любеке.

Но вернемся к нашим храбрым путешественникам, которые почти утратили надежду на благоприятный исход своего рискованного похода. Прошел уже месяц после выхода поселенцев с островов Блаженных, и корабли намертво застряли посреди бесконечного океана. Сколько корабельщики не выпускали из клеток мудрых воронов, они все равно возвращались обратно на корабли, не видя нигде твердой земли на горизонте. Паника охватила мореплавателей, крохи провизии и питьевая вода подходили к концу, остальные корабли флотилии пропали неведомо куда (в составе экспедиции осталось не более пяти десятков судов). Оставалась одна безрадостная перспектива — умирать.

Но неутомимый Сидор все еще не терял надежды, его нервы были словно выкованы из стали, а глаза мерцали неукротимым огнем:

— Морское течение все равно тащит нас туда, куда нам нужно! Еще не время отчаиваться!

С севера грозили новые непонятные знаки богов. Огромные массы плавающей травы рыжеватого цвета напоминали бесконечные луга в середине океана. И это новое чудо, стало очередной причиной для беспокойства.

— Смотрите! — неукротимый жрец указывал рукой на север, где в океане виднелись многочисленные морские водоросли, — древние были правы, течение ведущие к Западному Континенту и ведущее обратно к Старому Миру образует внутреннее море из зеленых водорослей прямо посреди голубого океана! Велика мудрость богов!

И скоро попутный ветер погнал оставшиеся корабли далее. Бури еще не раз взимали с флотилии свою жестокую дань, но все же на 48 день после выхода с островов Блаженных, поредевшая и потрепанная морская флотилия из 18 судов поселенцев прибыла на нужное место в Залив Глубоких вод Страны Коки. Еще 7 кораблей, среди пассажиров которых было множество чернокожих негров-рабов, прибило к берегу намного северней, на острова земли ольмеков в Мексиканском заливе. Шесть заплутавших судов, перевозивших в основном ливийцев, выбросило на берег в районе реки Бразос, на месте будущего штата Техас. Более 50 больших кораблей и множество людей исчезли в океане. Об их судьбе больше никто и никогда ничего не слышал.

В этих заморских землях уже жили люди. Тысячу лет до этого бродячие индейцы, охотники-собиратели, оставляли в стране Коки только свои захоронения, но не имели здесь своих постоянных поселений. И только буквально несколько лет назад в этой далекой стране стали возникать небольшие деревеньки туземцев. Местные небольшие племена индейцев говорили на диалекте чибчанского языка, принадлежащего к группе языков, распространенных в Нижней Центральной Америке от Гватемалы и до самой Колумбии.

Родина местных индейцев и крупнейшая чибчаязычная цивилизация, муиска, находилась в Колумбии. Это будет мощное вождество, в будущем известное своими замысловатыми изделиями из золота. Конфедерация Муиска станет источником множества испанских легенд об Эльдорадо, основанных на реальной традиции, согласно которой нового правителя обмазывали липкой грязью, а потом покрывали золотой пылью, после чего он нырял в озеро Гуатавито в Колумбии, смывая с себя золото и преподнося его богам. Но пока еще до этого момента была целая тысяча лет.

Коренное население страны коки, пришло с юга, самостоятельно или под давлением других враждебных племен и не представляла собой угрозы для измученных колонистов. Голые индейцы, жившие небольшими малочисленными племенами и даже семьями, не имели нормального оружия и были совсем не опасны. Некоторые колонисты выражали сомнение, что эти темнокожие, скудно одетые существа действительно являются людьми. Эти несчастные уродцы, отстающие в росте, украшенные ожерельями из обезьяньих зубов, мало походили на разумного человека. Обезьянолюди, ютились в земляных ямах и выходили оттуда только по ночам.

Отвратительные лица у них были заляпаны пятнами белой краски, кожа сальная и грязная, волосы спутаны, голоса визгливы, жесты агрессивны и лишены всякого достоинства. Туземцы неустанно бродили по джунглям в поисках ежедневного пропитания и поклонялись своему странному Обезьяньему Богу. Индейцы, живущие в той области, страшились одной мысли о своем ужасном Обезьяньем боге, порождении кошмарного сна. Они считали, что в дебрях джунглей обитает громадный волосатый обезьяноподобный человек или демон по имени Улакс… И они были правы! Казалось, сам дьявол правит этими несчастными землями! В тропических дождевых лесах обитало настоящее человекообразное хвостатое чудовище, что могло без труда разорвать любого индейца на части.

Еще моряки Колумба высадившиеся на эти берега спустя тысячу с лишним лет застали это животное. Вот что писал пораженный Колумб в своем дневнике о этой встрече с этим осколком давно минувших эпох:

Высадившиеся на берег усталые поселенцы обратились к своему пророку с животрепещущим вопросом: «что же им делать дальше?»

Сидор приказал сжечь потрепанные штормами корабли и уходить в горы. Местность вокруг побережья была болотистая и изобиловала москитами и другими насекомыми, так что поселенцы назвали ее «Москитным берегом» или «страной Москитией». Всего поселенцев насчитывалось около шестисот человек, включая женщин и детей. Никакие домашние животные долгого плавания не перенесли, закончив свою жизнь в луженых желудках мореплавателей. Различными фокусами, уловками и подарками Сидору удалось привлечь на свою сторону три небольшие племени туземцев, общей численностью около 180 человек. Ему необходимы были носильщики и слуги.

Индейцы искренне считали этого странного и загадочного заморского жреца посланцем богов, а то и самим богом, и готовы были безоговорочно подчиняться этому пришельцу, с фанатизмом новообращенных. Так как местность вокруг была нездоровая, жаркая и влажная, представляя собой рассадник различных болезней, то новоявленный пророк повел своих последователей на северо-запад, в горные джунгли северной Гватемалы.

Они упорно поднимались ввысь, терраса за террасой: преодолевая неприступную зелено-коричневую преграду с пятнами цветов и щебечущих птиц, под лиственным пологом дождевого леса, двигаясь все время вверх по реке, пока она не превратилась в маленький ручеек среди темных камней и густых зарослей. Горы, словно гнилыми зубами окруженные крутыми холмами, возвышаются здесь до километра в высоту. От густого тумана с листвы деревьев падали капли воды, похожие на слезы. Кругом плотный зеленый сумрак неподвижного леса. И еще что-то. В воздухе. Легкая дрожь…Мошки… Они набрасывались на колонистов тучами, и поселенцы были вынуждены закрывать с обеих сторон свои ночные навесы из пальмовых листьев тканями и сетками от комаров. Несмотря на все эти защитные меры, руки и лица у них вскоре покрылись множеством крошечных зудящих кровяных волдырей.

При этом «полворины», настолько мелкие насекомые, что они напоминали порошок, прятались в волосах у Сидора и его компаньонов. Нередко путешественники не могли думать ни о чем, кроме этих жутких насекомых. Они постепенно научились отличать их по писку, издаваемому крыльями, трущимися друг о друга в полете. Все время казалось, будто в тела переселенцев втыкаются иголки. Насекомые страшно мучили путешественников, доводя их почти до безумия. Наконец, прибрежная низменность осталась позади. Насекомых стало намного меньше. Перед ними лежала обширная гористая территория, покрытая девственными джунглями. Теперь предстояло найти для поселения подходящую плодородную горную долину, изобильно снабженную водой. Кроны деревьев вокруг сливались друг с другом, демонстрируя всевозможные оттенки, цвета и отблески зеленого.

Желтовато-зеленый, изумрудный, зеленоватый, аквамариновый, синевато-зеленый, бутылочный, серовато-зеленый, спаржевый, оливковый, светло-зеленый, нефритовый, малахитовый — в любом языке было недостаточно слов выражений, чтобы точно передать эту бесконечную и разнообразную цветовую гамму. Однообразие зеленого полога там и сям нарушали кроны деревьев, усыпанные громадными багряными цветами. Многочисленные юркие обезьяны прыгали на ветках, словно цирковые акробаты, с любопытством наблюдая за странными пришельцами.

В центре очередной из осматриваемых поселенцами долин, плотные джунгли переходили в сочные луга. Петляющие потоки воды переливались в солнечном свете, потом сливались воедино и вытекали из долины. Богатое жизнью местечко. Здесь и будет заложен первый город Нового мира. В последствии местные индейцы назовут его Тикаль (Город со стенами), этот город будет почти единственным городом Северной и Центральной Америки, имеющим стены для своей защиты.

Тут же, в долине, Сидору удалось привлечь еще одно небольшое индейское племя в полсотни голов на свою сторону. Работы впереди было много, рабочие руки были необходимы. К тому же эти края оказались на редкость опасны для белых поселенцев. Под сенью девственного леса им в любую секунду грозила жестокая, но невидимая смерть.

Из опасностей, которые постоянно грозили колонистам в джунглях, на первом месте находились ядовитые змеи. Самую агрессивную и опасную Копьеголовую змею, в этих краях называли «желтая борода». Недаром современные герпетологи считают ее одной из самых опасных змей в мире. В Новом Свете она убивает больше людей, чем любая другая змея. Эта гадина особенна активна ночью, ее как будто привлекают люди и любая человеческая деятельность. Эта рептилия на редкость агрессивна, легковозбудима и быстра. Есть данные о том, что ее клыки разбрызгивают яд более чем на полтора метра и могут прокусить самую толстую обувную кожу.

Иногда она нападает, потом бросается вдогонку и нападает вновь. Атакуя, она может подпрыгивать, целясь в ногу выше колена. Ее яд смертелен; если он не убьет сразу, спровоцировав кровоизлияние в мозг, то сделает это чуть позже, вызвав заражение крови. Если кто при этом выживает, то ужаленную конечность придется ампутировать: яд приводит к необратимому омертвлению тканей. Пришельцам приходилось постоянно носить на ногах толстые кожаные сапоги с металлическими вставками, даже (особенно) если ночью ты собираешься выйти, чтобы помочиться. Индейцы предупредили своих новых друзей, что нельзя перешагивать просто так через лежащий ствол: сначала нужно встать на него и посмотреть, что находится за ним. Сидор понял, что тут ему придется изрядно помучится с змеиными прививками.

Другие змеи были так же опасны. Кроме множества ядовитых, были опасны и неядовитые змеи. На ветвях деревьев таились многометровые древесные удавы, а в воде плавали водяные удавы анаконды, которые своим мускулистым телом душили жертву и ломали ей кости. Впрочем, тут в горах анаконды можно было не опасаться, как и злобных зубастых ящериц: крокодилов и кайманов. Москитов и других насекомых тут также было намного меньше, чем внизу.

На втором месте по своей смертоносности, были как раз разнообразные насекомые — разносчики болезней, с которыми поселенцы постоянно сталкивались, включая москитов, комаров, клещей, краснотелку, поцелуйных клопов (названных так, потому, что эти мерзкие твари величиной с ногтевую фалангу кусают в лицо), скорпионов и огненных муравьев, укус которых по болезненности сопоставим с пулевым ранением. Когда коричневая «тебанидае» вонзает в тело свой сантиметровый хобот, человек не в силах сдержать крик боли.

Пугала самая страшная болезнь, вызываемая москитами, — мукозный лейшманиоз, иногда называемый «белая проказа». Паразит, переносящий лейшманиоз, проникает в слизистую оболочку носа и губ жертвы и пожирает их: на месте лица образуется гигантская язва. Индейцы утверждали, что необходимо постоянно пользоваться гамаками и москитными сетками, и тщательно укрывать свое тело с наступлением темноты. Это также помогало и от летучих мышей-вампиров, с наступлением ночи сосущих кровь из несчастных людей и животных.

Колонисты услышали о скорпионах и пауках, которые по ночам будут забираться в обувь, поэтому следует насаживать ее на палки, воткнутые в землю, и вытряхивать каждое утро. Индейцы рассказали также о злобных красных муравьях, которыми кишит подлесок: стоит слегка коснуться ветки, и они дождем прольются на твою голову, заберутся в волосы, заползут за воротник, и будут кусать тебя как бешеные, накачивая смертельным ядом, так что потребуется немедленное лечение. Будьте внимательны, предупреждали индейцы, прежде чем дотронуться до ветки, стебля или ствола. Не пытайтесь идти напролом через густые заросли. Помимо насекомых и древесных змей, вы можете наткнуться на шипы и колючки, что вызовет обильное кровотечение.

И прочие прелести таили в себе опасные джунгли: хищников из семейство кошачьих, самым грозным из них был ягуар, девяносто килограммов стальных мышц и проволочных сухожилий, в добавок к смертоносным когтям и клыкам. Пумы, оцелоты и ягуарани были гораздо меньше по своим размерам. Очковый медведь и божественная обезьяна также были нежелательными соседями, при очной встрече с ними в лесу. В воде местных речушек могли находится хищные рыбы, типа пираний, а также электрические угри и скаты хвостоколы, от удара которых могло остановиться сердце. Некоторые маленькие рыбки вгрызались в половые отверстия или в анус, и тогда их приходилось оттуда вырезать вместе с мясом.

Муравьи сауба, были способны за одну ночь обратить одежду и мешки путешественников в труху. Клещи, впивающиеся точно пиявки (еще одна напасть), и красные мохнатые песчаные блохи, пожирающие человеческую плоть. Многоножки, брызжущие цианидом. Черви-паразиты, вызывающие слепоту. Местные оводы, протыкающие яйцекладом одежду и откладывающие под кожу яйца, из которых потом вылупляются личинки, буравящие тело. Почти невидимые кусачие мошки — пиумы, из-за которых на теле у путешественников не было живого места. А еще — «целующие жучки», кусающие жертву в губы, тем самым, передавая ей простейшего паразита; даже двадцать лет спустя человек, считавший, что выбрался из джунглей целым и невредимым, начинал умирать от опухоли сердца или мозга. Но опаснее всего были москиты. Они служили разносчиком чего угодно — от малярии до «сокрушающей кости» лихорадки, от слоновой болезни до желтой лихорадки.

Не менее опасны были мельчайшие паразиты, проникающие в поры кожи, и там вырастающие в личинки, размером с палец и толщиной с карандаш, без устали роющие свои ходы внутри тела человека. Другие паразиты, атакующие и выедающие глаза, вызывали «гватемальскую слепоту». Неприятны были также «земляные блохи» откладывающие свои личинки в теле жертвы, а также красные клещи, вгрызающиеся в колени и локти, а иногда в половые органы.

Паразиты, атакующие внутренние органы, желудок, кишки или мозг, вызывали в конечном итоге ужасную смерть. Их личинки циркулируют с потоком крови, некоторые застревают в крохотных сосудах головного мозга и образуют кисты, отчего в мозгу появляются наполненные жидкостью углубления размером с виноградину. Начинается воспаление мозга, у больного случаются приступы, галлюцинации, провалы в памяти, после чего наступает смерть. Эта болезнь — Нейроцистицеркоз и сегодня поражает миллионы людей в тропиках и является главной причиной приобретенных эпилептических приступов.

Если рассматривать в целом, то паразит — это сложное одноклеточное существо, действующее более хитроумно и изощренно, чем любые вирусы или бактерии. Когда москит впрыскивает насыщенную паразитами кровь, человеческое тело, чувствуя вторжение, посылает армию белых кровяных телец, чтобы выследить, поглотить и уничтожить агрессора. Многочисленные разновидности белых кровяных телец обычно имеют дело с бактериями и другими чужеродными телами, поглощая и переваривая их.

К несчастью, паразитам лейшманиоза именно это и требуется — быть проглоченными. Оказавшись внутри тельца, паразит отбрасывает жгутик и начинает размножаться. Вскоре тельце уже кишит паразитами, как детская погремушка, наконец, оно лопается, и паразиты проникают в ткани жертвы. В атаку бросаются новые тельца и поглощают оказавшихся на свободе паразитов, которые начинают новый цикл размножения.

Изъязвление вокруг пораженной зоны вызывается не самими паразитами, а действиями иммунной системы, атакующей их. Именно воспаление, а не паразит поедает кожу больного и (при мукозной форме) разрушает его лицо. Иммунная система сходит с ума, пытаясь избавиться от жестоких паразитов, которые уничтожают белые кровяные тельца: эта борьба опустошает поле боя, вызывает воспаление и убивает ткани в районе укуса. По мере медленного распространения паразита зона поражения расширяется, на месте кожной ткани возникает кратер с язвой внутри. Последняя — неизвестно почему — обычно не вызывает болевых ощущений, если только не находится вблизи сустава: тогда боли могут быть довольно сильными. Смерть при мукозном лейшманиозе в большинстве случаев объясняется тем, что инфекция проникает в организм через эту незащищенную дверь.

Неутомимый Сидор лихорадочно освежал в памяти древнюю мудрость, наследие погибшей цивилизации, чтобы понять, как бороться с этой напастью. Несомненно, нужно разводить во всех окрестных водоемах пресноводную рыбу, выедающую всех этих личинок и комаров еще в воде, и тогда местность станет относительно безопасной. Так как все эти комары и москиты могут пролетать по воздуху всего несколько километров, перенося с собой разнообразных паразитов от больного к здоровому человеку. Так что, стоит только очистить местность, и тут можно будет нормально жить и процветать. Кроме того, рядом с болезнью всегда находится и лекарство: никотин и кокаин из местных растений умерщвляют всех этих личинок, недаром же они находятся на родине этих лекарственных растений.

Кроме того, еще приходилось решать насущные вопросы по строительству нового города, налаживанию быта поселенцев и обеспечения их продовольствием. Главная местная зерновая культура — маис уже был известен обитателям Старого света по предыдущим плаваниям, и даже уже получил какое-то распространение в Африке. Также жрец опрашивал местных колдунов о других полезных и съедобных растениях, надеясь засадить ими поля. Пока же большим подспорьем для поселенцев была охота и рыболовство.

Сидор сосредоточил свои силы по Египетскому образцу на лечении и здоровье элиты из полсотни человек, справедливо полагая, что остальные могут смешивать свою кровь с туземцами, чтобы в результате получить метисов, более приспособленных к местному климату и условиям. В его попытках ему помогали еще шесть египетских жрецов, проследовавших с ним в поход. Приверженцы других культов, в том числе и новомодного христианства, ничего не могли противопоставить их знаниям и умениям. А жрецы уже поговаривали о строительстве первой пирамиды Нового Света, в которой будет заключатся символ спасения.

В первый год на новом месте десятая часть переселенцев умерла. Кого-то укусила ядовитая змея, кто-то не перенес местных болезней: желтой лихорадки и черной рвоты. Кто-то умер от паразитов или других причин. Но их смерть никого не опечалила, кроме их родных. Раскинувшиеся вокруг города зеленые плодородные поля давали богатые урожаи, а к числу жителей поселения постоянно присоединялись мелкие племена туземцев. Они, соблазненные множеством пищи и отсутствием голода, все время пополняли число горожан, числящихся в низших кастах. Скоро местные туземцы уже составляли половину населения нового племени.

Его местные чибчаязычные индейцы называли майя, в честь проживающего чуть далее северного приграничного племени. Коренные майя также уже несколько превосходили в своем развитии бродячих чибчаязычных охотников и собирателей, только недавно основавших постоянные поселения в этих местах. Эти майя жили дальше на севере, уже знали палку-копалку и пытались рядом со своими деревнями возделывать кукурузу и другие культурные растения. Впрочем, за прошедшую тысячу лет они в этом начинании нисколько не преуспели. Зато они начали внимательно присматриваться к странным южным пришельцам, которых майя также принимали за их великие знания и умения за посланцев богов.

Сидор охотно принимал в свою новую державу всех подряд. Рабов и слуг из низших каст мало не бывает. Пирамиды нужно строить, джунгли вырубать, болота осушать, водоемы обрыблять, на полях работать. Работы всем хватит, тем более, что, даже, пребывая в низших кастах, эти индейцы будут жить намного лучше, чем жили до этого свободными. Разноязыкий и многокрасочный людской поток будет направляться в нужном направлении. Главное сохранить в чистоте кровь высших каст, их ум и великие древние знания. Пары сотни человек вполне хватит, чтобы править многотысячными толпами индейцев и метисов. Конечно, можно поискать для убежища и более здоровое место, где-нибудь дальше на севере, но ему нужно приготовится к грядущей глобальной катастрофе. Главное построить надежную крепость-ковчег, в котором будет сохранена мудрость минувших тысячелетий!

Время шло… Через десять лет пришельцев сохранилось всего чуть более трехсот человек, среди несколько тысяч туземцев. Были основаны несколько других поселений на севере и на юге, куда также пришлось посылать колонистов. За эти десять лет народилось около тысячи метисов, так как туземцы почитали за счастье смешать свою кровь с богами. Что-то удалось успешно восстановить и внедрить на новом месте, но какие-то знания потерялись навеки. К домашним собакам, бывшим у индейцев, удалось приручить птиц, похожих на старых добрых курей. На вакантное место ослов, верблюдов, лошадей, и слонов местных кандидатов не находилось. Разве что на далеко юге, по слухам, обитали какие-то похожие на верблюда существа. У местных свиней была чрезвычайно развита стадность, и чтобы добыть нескольких детенышей, нужно было перебить полсотни диких свиней, а те были далеко не безобидны и весьма свирепы и опасны. Впрочем, кукуруза обеспечивала нормальное питание без особых трудозатрат, отчего народ отчаянно ленился.

Только под постоянным присмотром жестоких надзирателей и свирепых надсмотрщиков он продолжал упорно строить каменные пирамиды и храмы. Свои же убогие дома они без всяких затей сооружали из ветвей и тростника, обмазанного глиной. Металлов пока также в округе найти не удалось, приходилось пользоваться инструментами и оружием привезенными с собой их старых земель. «Что же на два десятка лет их вполне хватит, а там пусть у других голова болит» — думал Сидор в ожидании приближающейся катастрофы, которая так все и не наступала, хотя все признаки только усиливались.

Единство новой страны долго сохранить не удалось. Солнечная активность или магнитные поля тому виной, но между поселениями колонистов скоро разразилась междоусобица. Как и в Африке, люди поднялись друг против друга. На двенадцатом году переселения, правитель южного Копана восстал и отложился от Тикаля. Бывший ливиец Мато, храбрый и умелый воин, быстрый и сильный как горный барс, объявил себя независимым правителем новой страны. После нескольких кровопролитных стычек, в которых погибло с десяток переселенцев, его оставили в покое. Как гласит индейская легенда: «В 426 году (на самом деле в 443) из майяского города Тикаль (современная Гватемала) пришел правитель по имени К’инич-Йах-К’ук’-Мо’ (Солнечноглазый Ослепительный Кетцаль Мако) и захватил власть в Копане в результате переворота (или внешнего вторжения). (На самом деле он же этот город и основал)». Он стал первым «священным правителем» Копана и основал легендарную правящую династию, шестнадцать представителей которой превратили могущественный Копан в блистательный город, несколько веков господствовавший в южном регионе.

Кетцаль Мако и его отборные воины — майя смешались с местным населением, жившим в долине Копана до них. Этот коренной народ тоже был чибчаязычным, родственным племенам соседней Москитии. (Археологические работы в Копане наводят на мысль о том, что после прихода к власти легендарного Мако город стал мультиэтническим. В некоторых районах Копана обнаружены украшенные головами животных зернотерки, похожие на те, что были найдены в Москитии). Мако женился на коренной жительнице Копана — дочери местного вождя — явно для того, чтобы закрепить свою легитимность и заключить союз с местной аристократией, также как это делали когда-то европейские короли.

Южнее Копана власть майя (как теперь называли переселенцев) не распространялась. Их устрашили непроходимые джунгли и горы или они встретили сопротивление. В результате даже после майяского завоевания Копана в V веке южная дикая Москития развивалась сама по себе.

Мудрый и любимый своим народом, Сидор умер в свой срок, воспитав себе приемника — самого перспективного из потомков переселенцев и передал ему все свои знания.

Десятилетия сменялись десятилетиями. А предсказанная Сидором катастрофа все приближалась, пока в 535 году она, наконец, разродилась во всей своей безумной ярости. Одновременно проснулись несколько экваториальных вулканов и устроили суперизвержение. Заработали вулканы на Индонезии и Филиппинах, в Эквадоре, и начали выбрасывать в атмосферу тучи вулканического пепла.

На этот раз всеобщей планетарной катастрофы не произошло. Но все равно, это было страшно. Два года на небе не было видно солнца, несколько лет после этого оно еле проглядывало сквозь тучи пыли. Весь урожай погиб, температура понизилась на добрый десяток градусов, люди голодали и умирали. Ледники на севере сползли на десятки километров дальше к югу. Когда небо очистилось, разразилась страшная чума. Верблюжья оспа мутировала и яростно обрушилась на людей. Страшная и ужасная «Юстинианова чума» косила население, оставляя за собой только безжизненную пустыню. Большинство населения планеты тогда погибло.

Когда через десять лет чума заглохла, почти весь мир представлял собой незаселенное пространство. Но, из изолированных северных лесных хуторов выходили поселенцы франки и понемногу заселяли заброшенные плодородные поля и пажити. Восточнее распространялись выжившие в чащобе дремучих лесов славяне, осваивая Восточноевропейскую равнину. На опустевшем юге больше всего повезло арабам, сохранившимся в редких оазисах пустыни, перед ними расстилалась почти безлюдной вся Северная Африка и Ближний Восток.

Выжившие в своих горных убежищах среди чащобы джунглей, расселялись племена майя, почти забывших во время планетарной катастрофы свою историю и сохранившие только странные легенды о белых богах. Даже сами воспоминания о некогда могущественных и богатых городах стирались в сознании людей — так пески пустыни, надвигаясь, размывают человеческие следы, а заросли джунглей покрывают ветхие заброшенные башни и обвалы некогда крепких каменных стен

Как же сложилась далее судьба всех этих переселенцев из Старого Мира? Менее всего повезло северным ливийцам. Хотя они и высадились на территорию с хорошим благоприятным климатом и миролюбивыми индейцами-охотниками. Умных и умелых жрецов в числе менее чем двухсот колонистов не оказалось. Ливийцы широко расселились по обширной территории, не отказывая себе в удовольствиях становится вождями местных индейских племен, неся им свет своей местечковой цивилизации. Также они не стали устанавливать здесь кастовое общество и смешались с туземцами на протяжении всего трех поколений, пока не стали ничем отличаться от местных жителей, ни лицом, ни телом.

Какими-то особыми знаниями они не обладали, но все же некоторые племена с их подачи начали заниматься земледелием или строить земляные курганы. Рассказать и показать, как нужно построить правильную пирамиду, среди переселенцев нужных специалистов не нашлось. Те племена, в которых примеси от пришельцев было больше, получили названия «анассази» (древние) и стали родоначальниками оседлой культуры пуэбло. В дальнейшем судьба их была незавидна. Другие более дикие туземные племена повадились грабить их, совершая постоянные набеги. Потомки пришельцев уходили все дальше в глубь страны, в горы, где среди изолированных горных долин, в глуши, продолжали мирно заниматься земледелием. Но дикари постоянно выслеживали их, словно диких зверей и к концу 12 века, с земледелием к северу от реки Рио-Гранде в общем было покончено. Но все же североамериканское племя зуни по своему языку и мифам очень напоминает североафриканских ливийцев.

Интересно сложилась судьба тех, кто высадился в Мексиканском заливе у ольмеков. Среди чуть более двухсот переселенцев, оказалось более сотни негров рабов. Пользуясь привычным им климатом (среди белых оказалось на первом этапе немало больных), а также своей физической силой и численностью, чернокожие устроили настоящую революцию и стали новой властной элитой в этом смешанном обществе. Более десяти лет они блаженствовали, паразитируя на труде и знаниях белых поселенцев. Местных индейцев они заставляли называть себя богами и вытесывать из камня свои гигантские наглые морды.

Впрочем, индейцы, как везде, были не в обиде, так как получили и навыки земледелия и агрокультуры и другие полезные для них навыки и умения. Здесь было два ученых жреца, один из которых по имени Сусанин (Сус Анна — «Речной Цветок», или «Лилия») оказался настоящей кладезью мудрости. Самое главное, что этой мудрости ему вполне хватило, чтобы увести основную массу белых поселенцев подальше от своих черных правителей. Восемьдесят человек ушли в западные горы, на Мексиканское нагорье. Там они обнаружили здоровый умеренный климат, удивительную природу, голубое небо и три большие плодородные долины. Местные индейцы приняли их за белых богов и охотно выполняли все их распоряжения.

В дальнейшем среди индейцев память о этих пришельцах сохранилась в легендах о «тольтеках» — народе мастеров. Кастовая система вскоре приказала долго жить, из-за малочисленности поселенцев и быстро возрастающего числа индейцев, освоивших земледелие и быстро наращивающих свою численность. К тому же с севера все время приходили новые племена дикарей завоевателей, которых приходилось все время окультуривать. Но все же традиции этих поселенцев (в несколько деградированном виде) благополучно дожили до следующего европейского пришествия через тысячу лет. Естественно, что планетарная катастрофа 535 года негативно сказалась на старых знаниях, которые пережили этот период в очень искаженном виде.

Что касается чернокожих, то они блаженствовали на остатках чужой культуры еще почти столетие, пока все еще хоть как-то функционировало. Но потихоньку все приходило в упадок и разваливалось. Починить и исправить они ничего не могли и позже, когда индейцы убедились, что «грязные боги» еще глупее и бесполезнее их самих, разгневанные индейцы просто перебили всех этих самозванцев.

Что же произошло с центром переселения, очагом культуры майя? Переселенцев там было больше всего, но и место для жизни оказалось крайне неблагоприятным. И любая утрата древних знаний больно била по потомкам белых переселенцев. Так, после планетарной катастрофы умер очередной преемник Сидора, не успев научить всему, что знал сам своего следующего ученика. Мудрость о прививках против укусов змей и паразитарных инфекций умерла вместе с ним. К тому же деградировавшие потомки, среди которых большинство населения уже составляли местные индейцы, совсем забросили искусственное разведение рыбы в водоемах и, наоборот, увлеклись рыбной ловлей. Пагубный результат этих необдуманных действий не заставил себя долго ждать. Экологический баланс нарушился, в водоемах развелось много москитов и других насекомых, являющихся переносчиками паразитов.

При этом правящий класс все разрастался в течение нескольких поколений, каждое из которых численно намного превосходило предыдущее; ученые называют такое явление «возрастающим паразитизмом элиты». (Аналогичным образом в наши дни увеличивается численность саудовской королевской династии, которая увеличилась всего за сто лет с одного человека до не менее пятнадцати тысяч принцев и принцесс.) Рост числа аристократических отпрысков первопоселенцев, привел к кровавой войне внутри правящего сословия.

Примерно с 650 года, в благодарность богам за свое спасение от планетарной катострофы, майя обуяла строительная лихорадка — они возводили величественные храмы и сооружения для прославления себя и своих деяний. В надписях на камне, обнаруженных в южном Копане, ни разу не упоминаются простолюдины, что типично и для северных майяских надписей. Между тем все эти сооружения возводили простые рабочие. Земледельцам приходилось кормить этих строителей, а также священных правителей и знать. Такое деление на классы обычно не порождает особых проблем, если каждый считает себя частью общей системы и полагает, что отдельный человек играет заметную роль в жизни общества, участвуя в важных ритуалах, которые обеспечивают поддержание миропорядка.

С точки зрения майя, священные правители отвечали за сохранение миропорядка и умиротворение богов с помощью важных церемоний и ритуалов. Простолюдины были готовы поддерживать привилегированный класс, пока тот выполнял свою миссию, совершая эффективные ритуалы. Но после 650 года, вследствие порубок леса, эрозии и истощения почвы, урожаи стали резко падать. Рабочее сословие — землепашцы и строители пирамид, — вероятно, все больше страдало от голода и болезней, тогда как правители присваивали все большую часть общих ресурсов. Общество майя стремительно двигалось к системному кризису.

Непродуманные строительные проекты активизировали вырубку леса, в результате сократившееся еще до того количество осадков уменьшилось еще сильнее, что ускорило деградацию и эрозию почвы, и вдобавок привело к заиливанию ценных сельскохозяйственных угодий и рек. А там блаженствовали москиты! Засухи в период между 760 и 800 годом, вызвали страшный голод, который больнее всего ударил по простолюдинам. Уже давно был забыт вкус маиса. Единственной пищей индейцев теперь была кора дерева кумче и листья других деревьев. Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения общества, и без того близкого к разобщению и внутреннему конфликту. Голод стал очевидным признаком того, что священные правители не исполняют свои социальные обязательства.

Все строительные проекты пришлось приостановить; последние надписи в южном Копане относятся к 822 году, а около 850 года сгорел королевский дворец. Город так и не оправился от этого. Кто-то умер от болезней и голода, но большинство земледельцев и строителей, видимо, просто ушли. На протяжении столетий население города неуклонно сокращалось, и к 1250 году долина Копана по большей части покрылась непроходимыми джунглями. То же самое произошло и с другими майяскими городами-государствами — не со всеми сразу, а постепенно, так как на севере агония продолжалась несколько дольше.

Все эти события происходили на фоне активных эпидемий Лейшманиоза — второго по опасности для жизни паразитарного заболевания в мире, уступающего по смертоносности только малярии. Здесь жители страдали от мукозного лейшманиоза, который называли «ута». Это страшное заболевание, обезображивающее лицо, наводило огромный ужас на майя, моче, инков и другие древние народы, — так как его считали наказанием или проклятием богов. В Перу и других местах археологи нашли захоронения людей (перуанских мумий), у которых лейшманиоз зашел так далеко, что вместо лица осталась только гнилая дыра — болезнь съела все, включая лицевые кости.

На древних перуанских керамических изделиях процесс обезображивания зафиксирован так точно, что можно выделить все клинические стадии заболевания: распад мягких носовых тканей, полное исчезновение носа и губ и, наконец, разрушение костей — носовой перемычки, верхней челюсти и зубов. Популярное перуанское наказание путем отрезания носа и губ, было простой имитацией лицевых деформаций, вызванных болезнью, которые могли считаться возмездием со стороны жестоких богов.

Когда в Америке появились испанские конкистадоры, они пришли в ужас, увидев обезображенные лица местных жителей в низинах, особенно у тех, кто выращивал коку. Испанцы решили, что имеют дело с разновидностью проказы, и назвали болезнь «лепра бланка» — «белая проказа». С годами мукозный лейшманиоз приобрел много других названий в Латинской Америке: «тапирий нос», «сиплый голос», «губчатая рана», «большая язва». Естественно, все это были мягкие симптомы болезни, более тяжелая форма заболевания, поражая внутренние органы, сразу сводила человека в могилу.

Распространение этой ужасной эпидемии вызвало настоящую панику среди индейцев майя. Часть из них, бросив все, ушла на более сухой полуостров Юкатан. Там известковая почва быстро пропускала воду в глубину, не вызывая застаивание почвенных вод, служащих питательной средой для размножения комаров и москитов. Но это особо делу не помогло, полуостров с трех сторон окружен океаном и влаги там, хоть отбавляй. Цивилизация немного потрепыхалась на полуострове, но все равно погибла еще до Колумба, оставив лишь свои загнивающие остатки.

Другая элитная часть населения, главные касты, потомки белых переселенцев, узнав от своих чибчоязычных подданных о южных горах Перу с высокогорным умеренным климатом, здоровом регионе, где имелись своеобразные верблюды в качестве объекта для приручения, массово эмигрировала на юг. Завоевав и подчинив местных индейцев, они дожили там, в покое и богатстве, до испанского завоевания. При этом они стремились сохранять древнюю чистоту крови от белых людей. Великий Инка считал своей законной женой среди трех тысяч индианок только свою родную сестру. И только наследник, родившийся в результате этого инцеста, мог занять трон этого государства. Судьба остальных индейцев была незавидна, они работали внизу в плодородных долинах, съедаемые паразитами заживо.

Так инки выбрали место для строительства своей новой столицы Мачу-Пикчу в том числе из-за широкого распространения мукозного лейшманиоза. Инки испытывали просто параноидальный страх перед лейшманиозом. Москиты — разносчики этого заболевания — не могут жить в горах, они обитают только в низинах, где инки выращивали коку, священный кустарник. Мачу-Пикчу расположен как раз на подходящей высоте — слишком высоко для лейшманиоза и достаточно низко для коки; в Мачу-Пикчу правитель, ведущий свое происхождение от белых богов, пребывал в полной безопасности и мог руководить ритуалами, связанными с выращиванием коки, без риска подхватить опаснейшую болезнь. Судьба остальных туземных подданных никого не волновала.

А оставшиеся без руководства индейцы майя ушли в джунгли, подальше от городов, и там основали свои новые поселения. Тут уже не было дворцов и пирамид: только хижины из пальмовых листьев и крохотные поля маиса…

И тут я пришел в сознание. Словно кто-то внезапно включил свет, и яркая вспышка озарила все вокруг. Впрочем, тут же этот свет потух, и мутная серая стена встала перед моими глазами. Что я видел? Сидор, финикийцы…Болезненный бред, галлюцинации, или тени минувшего обрели свои истинные черты, мелькнув в моей голове? Впрочем, это было неважно, тут же океан жуткой боли поглотил мое измученное тело.

Два дня я был на границе жизни и смерти. Этакое мерзкое состояние, когда ты не можешь отключиться и забыться, погрузиться в целебный сон, но и явь ты не ощущаешь полным образом. Все серое и все плывет. То становилось жутко жарко, и меня заливали струйки пота, а то ледяной холод заставлял дрожать мое израненное тело мелкой дрожью. Вдобавок ко всему, я изрядно наглотался глиняной пыли и крошки и теперь периодически меня разрывал жуткий кашель, в попытках отхаркнуть проглоченную мерзость. Во время приступов кашля я так напрягался, что ожидал, что мой ослабленный организм не выдержит этой пытки, и я скончаюсь от предпринимаемых усилий. Кроме того, жутко болело все тело, у меня было переломано немало костей, не говоря уже о повреждениях мягких тканей. Казалось, что какие-то кусочки своего организма я утратил безвозвратно.

Во время очередного приступа я решил, что для меня будет лучше всего просто сдохнуть. После чего стремительно пошел на поправку и сумел заснуть.

После сна я очнулся и понял, что кризис успешно миновал. Но я был ослаблен, подобно маленькому котенку. Сил не было, чтобы лишний раз пошевелиться. Я обвел глазами полутемную комнату, она была полна народу. Тут присутствовали: Кристобаль де Охеда, в прошлом личный медик Кортеса, парочка ацтекских жрецов-знахарей, раскрашенных в красные, синие и черные цвета, три служанки, в том числе молоденькая Фебея, и моя дежурная жена, кажется, дочь касика Куэрнаваки. Многочисленные стервятники в ожидании моей смерти слетелись на свой шабаш. Как в такой обширной компании я не отдал до сих пор богу душу — ума не приложу.

— Все вон! — тихо просипел я и шевельнул забинтованной левой рукой в направление входной двери.

Все засуетились. Мне пару раз пришлось еще повторить свое приказание. Впрочем, одну пожилую коренастую служанку-индеанку я все же позволил оставить в своей комнате. Фебея, конечно, смазливая девушка, но не полагаться же в таком деликатном деле на пятнадцатилетнюю девчонку, у которой ветер гуляет в голове?

Следующую неделю я выздоравливал. Впрочем, любые лекарства я пить категорически отказывался. Моя верная собака Стрелка, чующая любой яд в еде и питье, погибла смертью храбрых, спасая мою жизнь. Что они мне могут подсунуть? Лучше не рисковать. После переноса сознания в это тело я всегда обладал отменным здоровьем, так что положусь как я лучше на своего ангела-хранителя, а не на примитивное искусство местных шарлатанов!

Тем не менее, мне приходилось пить воду и куриный бульон. Симптомов отравления пока не наблюдалось, и я мог тем временем предаваться различным размышлениям.

Прежде всего, с гуманизмом явно пора заканчивать. Сейчас любой прогрессист и гуманист, что покойный Кортес, что покойный Магеллан без колебаний вешает и рубит головы, руки и ноги, при малейших подозрениях на измену. Так что не будем нарушать сложившийся порядок. Не нами он установлен, не нам его и отменять. Времена нынче сволочные, впрочем, как и всегда. А я был бы не правителем, а святым, если бы пользовался всеобщей любовью. Чужим добром не трудно соблазнится. Кто мягко стелет для колен — тот голову не прочь отрезать. Такие испанский народ порождает пословицы и поговорки. Все же правители держат своих подданных в повиновении страхом. Так что внедрим в народные массы провокаторов и особо буйных ликвидируем, а то благодушие тут чревато такими печальными последствиями. Таковы пути интриги…

«Как плотью, жилами, и кровью, и костями, так от рожденья мы наделены страстями». Даже если я узнаю простую шутку, содержание которой мне не понравится, ее рассказчикам, таившим в жале яд, не поздоровится! Недаром же в народе говорят: «Лишнее говорить — себе вредить». Ишь, расплодилось крысиное отродье, ничтожные псы! И вообще, хреново тут жить без пулемета! Жизненно необходим револьвер, готовый к выстрелу в любой момент. Перед глазами тут же возникла живая картина из штата Техас: одинокий гордый шериф, окруженный многочисленной сворой мерзких и грязных бандитов…

Второй момент, мне срочно нужна замена Стрелки. Животное-дегустатор, а то я, таким образом, помру в скором времени. Собака или обезьяна, мне без разницы, лишь бы хорошо выполняла свою работу.

Более сложные проблемы я оставлял на потом, предпочитая лишний раз поспать, чтобы восстановить свои силы. Так я убивал свое время в безмятежном спокойствии сонного дворца.

На вторую неделю я начал вникать в различные мелочи и их разруливать. «Но только возвестит гремящая труба, что снова близится кровавая борьба, он, забывая гнев врагу навстречу, как встарь, кидается в губительную сечу». Так, от сеньора Кристобаля я узнал, что помимо многочисленных переломов, у меня оторвало половину правого уха, и так же пару фаланг пальцев на правой руке. Не думаю, что мой ангел-хранитель обеспечит мне регенерацию тканей, но посмотрим. А впрочем, здесь считают, что шрамы лишь украшают мужчину. По крайне мере хоть яйца остались на месте, и это уже хорошо!

Ногти на руках тоже все послезали, но тут можно надеяться на лучшее.

— Сеньор Кристобаль, вы же умный человек! — как-то раз обратился я к нашему славному медику.

— Смею на это надеяться — склонил голову польщенный седовласый доктор, продавец знаменитого гранадского порошка для ступней, якобы предохраняющего от подгнивания ног.

— А почему Вы так редко попадались мне на глаза? — продолжал я свой допрос.

— Так Вы же никогда не нуждались в моих услугах, обладая завидным здоровьем! — отвечал мне столь важный член нашего Мексиканского просвещения.

— И теперь я хочу исправить свою невнимательность к Вам — начал я посвящать испанского врача в свой коварный план- Маэстро, мы с Вами откроем большую экспортную компанию на паях!

— Весьма польщен — ответил обескураженный моим напором врач, имеющий гордый вид человека, знающего что-то самое важное, и прячущий скромную улыбку в уголках рта- но чем же я могу помочь Вашей милости?

— Моя идея и Ваше исполнение и мы с Вами озолотимся! — я завлекал доктора в золотую ловушку- Привлечем туземных знахарей в качестве консультантов, наберем работников индейцев и начнем наше весьма прибыльное дело. Как Вы знаете в Европе сейчас бушует эпидемия сифилиса, привезенного еще моряками Колумба, и получившего широкое распространение в различных слоях общества. Лекари его лечат ядовитой сурьмой и ртутью, опасными не сколько для возбудителей болезни, сколько для самих пациентов. Между тем, у нас в колониях, испанцы лечатся туземными средствами и весьма успешно. Лекарство- лист гуахаки, настой из этих листьев уже вылечил Кортеса и многих других. Если бы такой авторитетный ученый муж сказал, что он изобрел чудо-лекарство, то он бы с успехом лечил грандов и королевских особ. А листьев мы тут насобираем на несколько сотен человек. Естественно, что такое чудо лекарство должно немало стоить. Нас ждут сказочные барыши!

— Я тоже так думаю — почтительно согласился со мной дон Кристобаль де Охеда.

— Идем дальше- продолжил я свою мысль- многих королевских особ в Европе беспокоит подагра. Приверженность к обильной и жирной пище дает о себе знать. Кристаллизация минералов в сосудах вызывает сильные и мучительные боли. А у нас есть прекрасное лекарство от этой болезни. Единственное, чем можно спасаться, — индейским средством сарсапарилья. Тот же настой из маниоки помогает от язвы желудка. Бальзам из коры дерева тамаака тоже не плох. Если у вас будет рана, помажьте этой мазью, кровь перестанет течь, и рана очень быстро заживет. Индейские врачи в Мексике знают тысячу сто лекарственных растений. Пора познакомить Европу с новыми лекарствами! А всякие осиные гнезда, перья попугаев и лапы опоссумов мы оставим индейским знахарям.

Вот и еще один хороший экспортный товар нарисовался. Сифилисом сейчас в Европе болеют даже короли и они не пожалеют деньжат за столь необходимое им исцеление. А весит все богатство это сущие пустяки, и много места на моих кораблях не займет. Да и пора бы под эту лекарственную волну подсаживать европейцев на кокаин. А то табак мне больших денег не принесет, а тут отличный, столетиями выверенный товар. Чистый продукт мне сейчас синтезировать не удастся, а листья пусть жуют или бодрящие настои из них делают, индейцы же за тысячу лет не сторчались, так что и наши доморощенные наркоманы сильно своим здоровьем не рискуют. А мескалин из местных кактусов? Тоже очень забористая штука! Еще надо и хинное дерево разыскать, кажется, на юге, в Гватемале, оно тоже встречается.

Наконец, я счел себя относительно здоровым для получения плохих вестей и осторожно узнал от сеньора Кристобаля об обстановке в столице после мятежа. Что же, не все так плохо. Моя комната во дворце развалилась при взрыве, и нас всех засыпало. Повезло, что непрочные саманные стены поддались взрывной волне, иначе меня там бы точно расплющило. Еще здесь, в Мексике, под сенью пирамид, довольно часто происходят землетрясения, и индейцы строят свои здания с учетом их безопасного разрушения. Так что, никакой каменюка мне по куполу не двинул. Глина, прутья, высохшие деревяшки, все это неприятно, но не смертельно.

Всех нападающих на мою резиденцию контузило и тоже присыпало. Так что прибывшие на место энтузиасты там же их всех и положили, без всякого суда и следствия. Все правильно: «зачем этим людям жить, когда у них погибла честь?» Присягу нарушили — значит получили по заслугам. Потом разразились стихийные беспорядки, во время которых каждый мог свести свои счеты с каждым. Конечно, больше всего досталось испанцам, но в сложившейся неразберихе никто особо не разбирался. Общий итог: из семи десятков белых обитателей Мехико и Коакоана эти лихие дни пережила ровно половина. Я прикинул: мятежников было не меньше дюжины, пара охранников во дворце, Истома… Значит еще два десятка обывателей попали под раздачу, как кур во щи. Печально, но я подумаю об этом завтра. На сегодня уже достаточно неприятных известий…лимит исчерпан.

Следующей, я решил задачу с новым домашним питомцем. Через сиделку я передал, что мне необходимо переговорить с псарем. Сейчас эта профессия весьма востребована, так что, если не профессионал, то любитель собак непременно отыщется. С собаками европейских пород у нас все же было намного легче, чем, к примеру, с лошадьми и прочими четвероногими. И молодых щенят тоже уже в Мексике было немало.

Пока же я попросил подыскать мне какую-нибудь умную обезьянку. К большому сожалению, самые умные из них не живут рядом с человеком. Потешные ночные обезьянки Аотус очень восприимчивы к любой инфекции. День они проводят высоко на дереве, обычно в дупле, куда комары не добираются. Но если поймать такую ночную обезьянку и держать ее в поселении, она недели через две умрет от болезни, которая по всем признакам отвечает Желтой лихорадке у человека.

Придется мне выбирать среди не слишком умных. К примеру, обезьяну- ревуна уж никак не назовешь диким и кровожадным. Нет в джунглях животного миролюбивее и симпатичнее, чем груа, как их именуют краснокожие, разве, что большая черная паукообразная обезьяна. Рыжий ревун — самая крупная обезьяна из семейства капуциновых, столь прославленных кинематографом. У индейцев такие обезьянки- живая виагра. Яйца самцов обезьяны-капуцина и прочих маленьких обезьян содержат большое количество гормонов, способствующих продолжительной сексуальной активности, причем даже в преклонных летах. Для этого у недавно убитого самца отрезают тестикулы и поедают их сырыми, чем-нибудь запивая при этом.

На следующий день ко мне зашла Фебея с подарком. Красивая индианка развернула какие-то лохмотья, откуда выглянули большие испуганные глаза и показались рыжий хохолок и трогательно вытянутые в трубочку губы обезьянки ревуна.

— Здраствуй, звереныш- приветствовал я нового члена своей команды.

Симпатичный молодой экземпляр очень быстро освоился. Он подбежал ко мне и тянул меня за простынку на кровати, выпрашивая молока. Да, мы молока тут не видали пока! Только каучуковое (одна из разновидностей), его индейцы пьют свежим. Хреново сейчас в Мексике с этим делом. Ладно, сейчас что-нибудь сообразим. Примем эту обезьянку пока на испытательный срок, на должность моего личного дегустатора. Назвал его Волосатик, ростом он был чуть больше кошки, но обещал немного подрасти.

Первое время бедный малыш выглядел очень несчастным. Его крохотное тельце покрывала свалявшаяся шерстка, в которой кишели насекомые. Цепкий хвост, спина и коленки совершенно облезли. Не могли для правителя страны подобрать нормальный экземпляр! Я взял Волосатика — главным образом из сострадания. Слишком уж он походил на чучело!

Фебея и еще одна служанка, первым делом вымыли Волосатика и вывели всех насекомых. Эта процедура явно ему не понравилась — он жалобно кричал и пытался укусить индеанок. Зато когда они вытерли Волосатика насухо, он все же сменил свой гнев на милость, и мы впервые услышали тихое ворчание, которым он выражал свое хорошее настроение. Купание сделало из него чуть ли не красавца: рыжая шерстка заблестела, стала пушистее и даже как будто гуще, скрыв худобу обезьянки.

Освобожденный от веревки, он благодаря хорошему уходу и питанию быстро превратился в приветливое маленькое существо. Хорошеньким его никак нельзя было назвать — ревуны далеко не самые красивые из детей природы — зато он был на редкость веселый обезьян, обладал довольно ярко выраженным характером и немалым умом. Наконец, у Волосатика был свой богатый язык, который я со временем научился хорошо понимать. И все же настоящим храбрым мужчиной он так и не стал. Волосатик смертельно боялся всяких ящериц, лягушек и даже насекомых. Никогда не забуду, в какой ужас привела Волосатика наша попытка познакомить его приятелем, с карликовой обезьянкой уистити, которую он превосходил размерами раза в четыре. Он испугался конкурента до смерти. Однако самое страшное переживание выпало на долю Волосатика, когда он однажды крепко спал, а какой-то бесцеремонный петух решил прокукарекать где-то рядом. Бедняга подскочил высоко в воздух и завизжал как зарезанный!

Еще смешней было то, что летом Волосатик, дитя тропиков, обливался потом и тяжело дышал. Зато зимой он отчаянно мерз и дрожал от холода. По ночам Волосатик спал в моей комнате в своем гамаке. Гамаком ему служила холщовая сумка, а одеялом — мохнатое полотенце, так что Волосатику всегда было мягко, тепло и уютно. Если утро оказывалось прохладным или дождливым, он так же неохотно покидал свою сумку, как и я — свою кровать. Однако валяться ему было некогда, даже в плохую погоду ему приходилось заниматься дегустацией моей еды. Так что с рассветом ему приходилось вставать, несмотря на обычные ворчанье и протесты. Впрочем, по его работе никаких претензий никогда не возникало. Яд, много специй или просто невкусно, но Волосатик решительно браковал многие блюда, и я всегда следовал его кулинарным рекомендациям. И оставался жив и здоров.

Когда Волосатика будили, он высовывал из сумки сонную рожицу, зевал во всю ширь своего маленького ротика и пытался снова юркнуть в свою уютную постельку. Однако я всегда решительно возражал против того, чтобы он лежал и нежился, когда все остальные уже встали и работают. С большой неохотой, поругиваясь, Волосатик оставлял постель и отправлялся через вентиляционное отверстие под крышей на поиски подходящего кустика или ветки, которые служили ему уборной. Затем он спешил ко мне, где его ждал легкий завтрак. Как и я, Волосатик любил начинать день вкусным спелым фруктом и чашкой свежего сока, а чуть попозже, перед тем как приступать к работе, — подкрепиться уже поосновательнее: например, копченой рыбой или жареной курицей и печеными бататами или кукурузной кашей с диким медом.

Я был вполне доволен Волосатиком. Уморительная рожица с выражением мировой скорби во взоре, не покидала его даже в самых смешных и нелепых обстоятельствах. Это был настоящий обезьяний комик, Чарли Чаплин, только несравненно темпераментнее знаменитого американского киноартиста. Волосатик умел злиться так, что от него только искры летели — например, когда я сажал его на обрубленную внизу лиану, и ему приходилось лезть до самого верха, чтобы потом спуститься на землю по стволу дерева. Подобно всем нам, Волосатик был не лишен определенных слабостей и недостатков, среди которых не последнее место занимала банальная лень.

— Послушай, Волосатик, ведь ты обезьяна, — говорил ему я, — а обезьяны всегда лазают по деревьям.

— Потому что они вынуждены! — отвечал Волосатик сердито (во всяком случае, так я его понимал). — А мне что делать на дереве? Листья и плоды мне ни к чему, я и так уже наелся кукурузной каши до того, что живот чуть не лопается!

— Именно поэтому тебе полезно немного поразмяться. Ты должен много двигаться, скакать, лазить… — настаивал я.

— А ты будешь сидеть и зубоскалить? Попробовал бы сам залезть по лиане за завтраком, так узнали бы, что это вовсе не так уж весело! Если говорить начистоту, то ты просто какой-то садист!.. Впрочем, — продолжал лукавый звереныш, нехотя приступая к утомительному подъему по раскачивающейся лиане, — и я тоже могу досадить тебе, если уж на то пошло!

После чего он взбирался на ветку над головой у меня и бросался какой-нибудь ерундой с удивительной меткостью.

Из сказанного вовсе не следует, что я пребывал в постоянной ссоре с Волосатиком. Можно поспорить иной раз, поругаться и оставаться, тем не менее, лучшими друзьями. Правда, Волосатик был еще мал и зелен, и его следовало держать немножко в строгости. Если он, например, не соображал сам, что свежие зеленые листья для его желудка намного полезнее, чем старые, из которых делалась местная бумага для записок, то приходилось, естественно, втолковывать ему этот щекотливый момент.

Кстати, я в жизни не видал более всеядного, чем Волосатик! Он разделял все наши трапезы, после чего еще охотно принимал разнообразные угощения у других. При этом я получил немало трогательных доказательств ответной привязанности со стороны Волосатика. При всем своем отвращении к воде, он отважно плыл ко мне, когда я купался. Больше всего Волосатик любил сидеть на моем плече. Это было не всегда приятно, особенно если он для верности цеплялся хвостом за твою шею, а воображаемый градусник в это время мог бы показывать тридцать пять — сорок градусов в тени.

В таких случаях Волосатик безжалостно ссаживался на землю. Он громко этим возмущался и пытался влезть обратно, но прекращал все попытки, как только на него прикрикивали. Однако стоило Волосатику заметить, что мое внимание чем-то отвлечено, как он тихохонько, крадучись, стараясь сделаться возможно легче, начинал взбираться опять на плечо. Он был готов повторять свою хитрость снова и снова. Известно, что сердце — не камень; в конце концов, победоносный Волосатик оставался сидеть на своем излюбленном месте.

Между тем я поправлялся, с изумлявших всех присутствующих быстротой. Кажется, только недавно я валялся, словно сломанная безжизненная кукла на кровати и вот мне уже начали снимать бинты. Особенно пострадала правая рука. У двух пальцев были оторваны крайние фаланги, у остальных сорваны ногти, все пальцы были переломаны, и на руку было страшно смотреть: кусок обгорелого мяса, да и только. А вот уже свежая кожа активно нарастает, пальцы срослись и шевелятся, а в лунках образовались крохотные новые ногти. Регенерация происходила стремительно и победоносно. Интересно оторванные фаланги пальцев отрастут или нет? Кажется, все же что нет, но поживем и увидим. Если это так, то тогда мне спокойно можно будет пить местное бухло, новая печень тоже вырастет.

Как там в свое время пел в аналогичном случае знаменитый поэт средневекового рыцарства Бертран де Борн:

Так что проблемы здоровья меня не беспокоили, и я мог теперь размышлять о глобальных проблемах. Как я дошел до жизни такой и что теперь делать дальше?

Давайте разбираться! Мексика по большому счету просто тупик. Край который кажется страшной сказкой, но таит в себе огромные богатства. Хорошая стартовая площадка, но не более того. Поясню свою мысль. Я сейчас правлю на территории где-то менее 1/10 от Мексики 20 века. (Здесь главный герой немного ошибается: государство Монтесумы владело 80 тыс. кв. км из почти 2000 тыс. кв. км Соединенных Штатов Мексики, то есть всего 1/25 часть. Хотя на юго-востоке Хуану Седеньо удалось расширить земли древнего Анаунака, присоединив к ним долину Пуэбло и страну табасков, едва ли его государство превышает 6–7 % от будущей площади этой страны). После прошедшей 2 года назад эпидемии оспы половина населения здесь вымерло. Осталось 800 тысяч. Но индейцы активно размножаются и сейчас их уже 900 тысяч. При этом, пятнадцать лет — это возраст, когда индеец становится воином…

Не нужно быть пророком, чтобы предположить, что за такими темпами за 10 лет население страны удвоится и достигнет 1 млн. 600 тыс. человек. А стольким здесь не прокормится, хоть ты тресни. И тогда снова постоянные локальные войны и массовое людоедство. Даже не так, в первую очередь, все туземцы ополчатся против европейцев и постараются вырезать нас поголовно. Тут Вам не Бразилия, где жители будут распевать фривольные песенки: «Взвинчивайте ваши цены на фасоль, но позвольте мне свободно танцевать самбу»! Как там говорили классики: «Нет, это не Рио-де-Жанейро, это гораздо хуже!» И действительно, из реальной истории мы знаем, что лет через десять здесь вначале бушевали индейские мятежи, а потом половина населения вымерла от очередной эпидемии. То есть, никакого движения вперед не получилось.

Запомним эти факты и сделаем заметки на полях. Во-первых, за эти десять лет мне нужно нарастить здесь численность европейского населения хотя бы до 10 тысяч человек. Тогда никакие индейцы нас не сковырнут, и безопасности моих серебряных рудников ничего угрожать не будет. Делаем нехитрые расчеты 10 тысяч за десять лет, по четыре рейса в год это 250 человек, так что нужен срочно еще пятый корабль для переселенцев, а лучше сразу два, так как жизнь здесь опасная и разнообразные болезни свирепствуют (особенно в зоне жаркого климата). Ничего, купила же в свое время молодая Мексиканская Конфедерация за серебро и золото у предателей испанцев военно-морской флот, и я куплю, деньги есть. Те же корабли положили начало небольшой мексиканской эскадре, которая потом сражалась с американскими военными судами за Калифорнию и Техас.

Идем дальше, могу ли я как-то прокормить тут большее население? Практика показывает, что нет. В начале двадцатого века, в год Мексиканской революции- 1910- население страны составляло всего 15 миллионов человек. Смотрим, 15/10 получается 1,5 миллиона на моих нынешних землях. Кстати, площадь пригодная для ведения сельского хозяйства в Мексике составляет всего 10 %, и всю ее использовать сразу не удастся, нужно оставлять часть под парами. Вот и выходит, что как ни привози новые высокоэффективные сельскохозяйственные культуры, завози домашних животных, улучшай агрокультуру, применяй удобрения, и прочее, ты компенсируешь этим только истощение сельскохозяйственных земель. Сколько народу они могут прокормить сейчас, столько же будут кормить и четыреста лет спустя, при всех ухищрениях. А биться головой о стену — только шишки набивать.

В общем-то, ранее в Мексике все туземные цивилизации занимали площадь не более нескольких российских сельских районов. Ацтеки первые объединили площади несколько областей. И всему этому эксперименту нет еще и 140 лет. А потом они бы допрыгались до жуткого голода, как и цивилизация майя до них.

Возьмем, к примеру, индейцев майя, которые хозяйствуют на юге в более плодородных и влажных джунглях. Они применяют примитивное огнево-подсечное земледелие. Первый год на расчищенной площади урожай очень хороший, на второй более или менее, на третий ужасный. Так тут и соседствует постоянно редкостное плодородие почв, богатая растительность и — перманентный голод.

Потом истощенное поле забрасывается лет на 10 или 12 и зарастает деревьями и кустарниками. Если бы были домашние животные, то можно было бы использовать это поле под пастбище. Коровы кушали бы траву и заодно гадили, внося природные удобрения. Оборот сельскохозяйственных земель тогда бы резко ускорился. Но пока возить коров через океан обойдется на вес золота, а ждать пока они сами тут размножатся естественным путем, мне придется лет сто.

У ацтеков все еще более печальней. На нагорье климат более сухой. Вот и получается, что вокруг своих плодородных долин они срубают и сжигают леса и кустарники, а через пару лет забрасывают вконец истощенные поля и привет, эрозия почвы. С истощенных склонов землю осадки будет смывать в долину, обнажая голые скалы. А внутренние озера будут, наоборот, заиливаться. Уже через триста лет озеро Тескоко настолько обмелеет, что его будут переходить вброд, а через четыреста оно почти совсем исчезнет.

В общем, продовольственная проблема встает в полный рост. Даже дикие племена Амазонки, где плотность населения менее 1 человека на 10 квадратных километров, не могут прокормиться только охотой и собирательством. Даже они вынуждены активно заниматься рыболовством и земледелием. Насчет рыболовства. Пресные водоемы более богаты рыбой, чем океанские. А среди последних наиболее богатые мелководья и области теплых течений, где активно размножается планктон, служащий кормом для рыб. У меня в Мексике пресноводные озера и так используются на всю катушку, вплоть до добычи головастиков и яиц насекомых. На тихоокеанском побережье проходит холодное течение и племена, занимающиеся рыболовством немногочисленны, и влачат жалкое существование. На Атлантическом берегу дело лучше, но Гольфстрим (Карибское течение) проходит в стороне. Полно рыбы намного севернее — на Ньюфаундлендской банке (Земля Трески), но нет рыболовного флота и холодильников-рефрижераторов.

И еще по сельскому хозяйству. Наиболее восстанавливаемые земли на юге. Но там зона тропического климата и европейцам жить очень тяжело, из-за разнообразных тропических болезней. Так как солнце здесь перманентный убийца! Но и сейчас, и далее, это будет один из главных сельскохозяйственных регионов и это надо как-то использовать. Придется создавать туземные полки сипаев, чтобы захватить и удерживать за собой эти плодородные земли. А уже оттуда черпать множества полурабов-крепостных для строительства и горнорудной промышленности. А там необходимо применять комплекс животных и растений уже активно используемый в древних тропических цивилизациях: Индии, Малайзии и Вьетнаме.

Кокосовые орехи должны быть и у нас, на тихоокеанском побережье (океан разносит их на далекие расстояния), бананы можно взять в Африке, или у португальцев на Мадейре, или у испанцев на Канарских островах. Еще нужно помнить про биологический парадокс, когда культурные растения плохо растут у себя на родине, где у них много естественных врагов, но процветают на подобных же по климату территориях вдалеке. Например, на каучуковых плантациях Америки гивеи — деревья часто болеют и умирают, но в Малайзии растут без всяких проблем. Вот и получается, что какао лучше выращивается в Африке, чем в Мексике, но зато кофе наоборот.

В Гватемале и на Юкатане можно будет разбить обширные кофейные плантации, которые и так будут существовать здесь в будущем. Кофе возьмем в Марокко или Египте, у арабов. При этом кофе требует множество поденщиков, европейцев или метисов, так как кофе требует такого ухода, которого от черного раба ни в жизнь не добьешься, или же надо приставить к каждому надсмотрщика! Божественный напиток: «черный, как ночь, жгучий, как ад, нежный, как поцелуй, и крепкий, как любовь». Индигоноску, являющейся источником дорогой одноименной синей краски, как-то надо привезти из Индии, при посредничестве португальцев.

На заметку, нужно так же обеспечить быстрое озеленения Веракруса, лишившегося почти всех деревьев из-за осады. Иначе там будут без конца свирепствовать болезни. Болота нужно засыпать и засаживать влаголюбивыми водяными кипарисами и гивеями. На юге по берегу можно посадить кокосовые пальмы, а вокруг города банальные испанские апельсины и лимоны.

Также нужно снабдить южный комплекс необходимыми домашними животными. Причем крупный рогатый скот нужно завозить не из Испании (порода «торо») и не с Антильских островов (порода «креоль»), а индийских зебу, которых можно брать из Африки.

В центральной же Мексике мне особо ничего не изменить. То же внедрение новых инструментов, животных и растений. Использование лесонасаждений в предгорьях. С удобрениями пока не получится, ни селитру из Чили, ни фосфаты из Марокко мне пока не удастся привести в необходимых количествах. На севере страны исторически сложилась зона скотоводства, там находятся огромные районы засушливых земель, так что все понятно, будем понемногу готовится к дальнейшей колонизации.

Там расположена зона пустынь. Кактусы, ростом с человека, без ветвей или в виде подсвечников с семью бра, разнообразят своим печальным видом эту унылую землю. Унылые деревья стоят в одиночку или группами, имея или агрессивный, или устрашающий вид. Это последний резерв пищи для животных, если дождь задержится. Это «каатинга», что по-индейски означает «белый лес». «Лес лысый и мучительный, ощетинившийся шипами и населенный кактусами». Здесь будут бродить пастухи вакейро в своих овчинных шапках, бронированные, как и их лошади, в латы из рыжей кожи, чтобы избежать ран от царственных шипов леса.

В завершении вопросов животноводства, пора все же окончательно решить проблему с хищниками. Сколько каждый такой ягуар, с черными как смоль глазами, сожрет мяса? Помню, прототип литературного Робинзона Крузо, Александр Селькирк за четыре года жизни на необитаемом острове убил и съел 500 коз! Настоящий геноцид. Если бы он прожил на острове еще пару лет, то непременно помер бы с голоду. А ягуар достигает 90 кг и исповедует исключительно только мясную диету.

К тому же этот хищник — один из немногих, кто способен встретиться с человеком лицом к лицу и даже наброситься на него. Но, только когда умирает от голода. В августе-сентябре, когда коты ищут самок и возбуждены, устраивают сражения и вообще становятся невменяемыми от переизбытка половых гормонов, защищая котят, или если зверю отрезали все пути к бегству. Однако стоит ягуару хоть единожды убить человека и распробовать вкус его мяса, как большая дикая кошка превращается в грозного врага, атакующего при любом удобном раскладе. В таких случаях хищник днем чаще всего поджидает жертву возле троп, по которым постоянно ходят люди, нападая всегда внезапно и молниеносно. Ночами же ягуар может «навещать» лагеря охотников и рыбаков и там убивать спящих.

Отрава и мои ловушки ягуарью проблему так и не решили. Пора переходить к более активным методам. Применим опыт британцев в Индии. Что там было? Помост на дереве для охотника и привязанная коза внизу. Коза в наших условиях на вес золота, у индейцев из домашних животных в наличии только собаки. Будет ягуар есть собаку или побрезгует? Все же видимо придется выделять на такое важное дело дефицитных коз. Но ягуар животное ночное. Ночью придет, сожрет козу, и уйдет. Куда стрелять в полной темноте? Только если он придет пораньше вечером или задержится утром, то тогда охотник сможет выстрелить. Какая-то бесплатная кошачья столовая у меня получается.

К тому же разве горящий фитиль не насторожит ягуара? А в кремневых ружьях каждый третий выстрел осечка. Применять арбалеты? Ягуар отлично лазит по деревьям, в случае своего ранения не захочет ли он нанести ответный визит к охотнику, чтобы поквитаться за полученную рану? Можно, конечно, смазывать стрелы ядом. Еще можно натянуть веревки и снарядить вокруг козы самострелы, чтобы стрелять в темноте, когда ягуар заденет эти веревки. Но, как бы перестреляли бы мои гении сами себя.

В общем, чего я умствую? Начальник я или нет? Все же это не тигр или лев, помельче хищник. Если злобная кошка сожрет козу, то нужно брать специальный отряд охотников с собаками и преследовать наглого кошака, до его уничтожения. Все же десяток людей с доспехами этого ягуара уничтожат без особого геройства. А если всех этих ягуаров не изничтожат, а только прогонят прочь далеко, то это тоже будет совсем неплохо.

Так, с емкостью населения страны я определился, что можно тут улучшить, то своим подчиненным поручу сделать, теперь займемся качеством этого населения. А тут возникает много вопросов. Да простят меня любители Чингачгуков, но дело дрянь. У меня же не благотворительная организация и не приют для ущербных щенков-инвалидов. Посудите сами, войска из индейцев нормального не создать, так как в любой момент половина населения может погибнуть от любой болезни. Так совершенно не годится. То есть подготовлю я воинов-сипаев для завоевания Марокко, а половина из них помрет еще в момент плавания, а вторая половина — вскоре после прибытия на берег. То есть, как жрать продовольствие и потреблять необходимые ресурсы, так они первые, а как давать результат, так они последние. «Их бин больной» — как говорили у нас в школе.

Давайте рассмотрим некоторые факты. Тридцать лет назад Колумб прибыл на Антильские острова. В первых отчетах Колумба об Эспаньоле остров описывается как замечательная, плодородная территория, «размерами превосходящая Португалию и с населением вдвое бо́льшим». (Полное очковтирательство для начальства, как по территории, так и по населению). Колумб расхваливал Эспаньолу — «самую красивую землю, какую я видел». Остров, был густо населен индейцами — таино (в переводе «хорошие»), но вопрос об их численности всегда являлся предметом больших дискуссий.

Бартоломе де Лас Касас, один из первых испанских историков Нового Света, наблюдавший за колонизацией Индий, писал, что индейское население Эспаньолы (Гаити) ко времени прибытия Колумба составляло около миллиона; позднее он пересмотрел эту цифру и говорил о трех миллионах дикарей (при этом в самой Испании на большей по площади в 6,5 раз территории проживало тогда всего 4 миллиона человек). Похоже, что этот монах врал, как другие дышат. Многие историки 21 века считают цифры Лас Касаса слишком уж преувеличенными, — по их мнению, фактическое население острова составляло около полумиллиона человек. При этом, каждый желающий может разделить площадь территории этих островов на плотность населения традиционных земледельческих обществ Амазонки первой половины 20 века. Тогда мы получим численность туземного населения Ямайки в 1200 человек и Гаити в 8500 жителей. Это более реальные цифры.

Но, как бы то ни было, Эспаньола и все большие острова Карибской группы выглядели невероятно процветающими. На ближайшей Ямайке Колумб увидел, что «все побережье и земли в глубине заняты городами и отличными портами», где «в своих каноэ за нами следовали бесчисленные индейцы».

Все это вскоре изменилось. К 1494 году эпидемия бушевала на всей Эспаньоле и на других островах. «Среди них [индейцев] распространялись такие болезни, смерть и ужас, — писал Бартоломе де Лас Касас, — что умерло без счета отцов, матерей и детей». По его оценке, за два года, с 1494-го до 1496-го, умерло около трети местных жителей.

Итого: 1492 год — туземное население Эспаньолы -500 тыс. человек (цифры оспариваются), сейчас в 1523 году- всего менее тысячи человек, через 50 лет после открытия острова из индейцев никого в живых не осталось. Конечно, не все эти люди умерли от болезней; принудительный труд, голод, жестокость, убийства, порабощение, перемещение тоже внесли немалый вклад в исчезновение таино на Эспаньоле и других карибских народов. Но главным фактором стала привезенная из Европы болезнь, иммунитета к которой у обитателей Нового Света не было.

Но, по меньшей мере странно, что на той же Кубе индейцы прекрасно сохранились до моего времени (правда, большинство из них майя, которых испанцы переселили с Юкатана), а на Гаити и Ямайке если и исчезли, то, возможно, только потому, что там их перебили негры.

Как там пел Николас Гильен, величайший поэт Кубы и негритянской Америки вообще:

«…Кораблей-то сколько, боже.

Сколько негров, этих негров!»

А я всегда за тех, кто побеждает. Кажется, так пел главный герой в популярном фильме. Так что нужно готовиться и заполнять освободившиеся после вымирания индейцев земли европейскими колонистами. А где их взять? У русских за два или три ближайших года захваченные татарами рабы кончатся, и возникнет устойчивый дефицит, пока новые люди не народятся, уж больно кроваво прошел последний крымский набег. Испанцев и португальцев лучше сюда не брать, во избежание политических неприятностей. Итальянцы, албанцы, греки? В небольших количествах, для массовости.

Французы? Сейчас самая многочисленная европейская нация, более 20 миллионов человек и так везде лезут. Северная Америка уже заселяется втихомолку французскими колонистами, по частной инициативе. Якобы рыбаки и фермеры. И папа римский им не указ. В этом году король Франциск пришлет экспедицию на остров Гваделупу. Опять же, вопреки всем указам римского папы. Якобы, король хочет просто нести свет истинной веры дикарям.

Ага, тем самым карибам-людоедам, которые там уже вырезали колонистов испанцев Понсе де Леона. И вообще, сейчас во время войны французские корабли орудуют в любых уголках света. К примеру, в Африке, возле островов Зеленого мыса, или же через пару лет нападут на вторую испанскую экспедицию на Филиппины у Магелланова пролива. Корсары, эти своеобразные парашютисты морей своего времени, проникают всюду. Чур меня, от таких нахалов. Только в незначительном количестве. А вот французских басков (гасконцев) сейчас можно использовать более активно. У французов сейчас еще правит династия Валуа, а не Наваррская, с ее опорой на разных де Артаньянов.

А вот испанских басков нам не надо. Мало того, что у них сильно развита клановая система, так еще в качестве пережитков матриархата главой кланов часто являются пожилые женщины. То есть ветви будут у меня, а корни останутся в Испании. А сейчас Игнатию Лайоле уже около сорока лет (на самом деле всего 32) и он пытается продвигать свою идею создания нового ордена иезуитов, в котором благая цель оправдывает применение любых средств. И как этот затейник использует внедренных ко мне переселенцев, лучше не проверять.

Что же остается? Немцев- милости просим в любых их видах. От голландцев, до швейцарцев включительно. Другое дело, что не везде они могут жить. Мексиканский юг для них смертельно опасен. Так в 1859 году германское правительство запретило эмиграцию в Бразилию, слишком велика там была смертность. Ирландцы — так же милости просим. Англичан сейчас тоже можно взять для количества. Скандинавов (сейчас существует только единая Дания) — нет проблем. Западные славяне, что находятся сейчас в орбите немецкого влияния, всякие чехи, словенцы и хорваты, пусть приезжают. Поляков? Лучше все же русских, сейчас они почти ничем не отличаются, но просто поляки намного наглей и ленивее. Второй сорт, почти брак. А зачем мне приобретать дешевую копию, если есть возможность приобрести оригинал.

Вообще, если уж я сейчас прикован к кровати, и мне сейчас нечем заняться, то рассмотрим продовольственный вопрос в глобальном масштабе. Подобно Чапаеву. Существует так называемый «пояс плодородия» — земли умеренного климата, располагающиеся вблизи от океанов и хорошо увлажняемые, с большим количеством осадков. Южному полушарию в этом отношении не повезло, на этой широте оказалось мало суши. Что там имеется? Южная часть Австралии, Новая Зеландия, кусочек Чили (Кольдильеры преграждают влажным воздушным массам путь в глубь континента), самый южный краешек ЮАР.

Только Аргентине немного повезло, остальное просто крохи. А вот в северном полушарии все гораздо интереснее. Но Япония, Корея и Восточный Китай и так населены по самое не могу. В Северной Америке на Тихоокеанском побережье Кольдильеры находятся у самого берега. А вот вся Западная Европа и Восточное побережье США — прекрасные плодородные места. Многочисленным жителям этих территорий почти никогда не придется задуматься о продовольствии. Вот куда нужно стремиться, и где бросать якорь.

Кажется на первый взгляд, что проще всего будет отправиться на земли будущих США. Но не все так просто. Во-первых, там и так со времен Колумба пасутся и французы и англичане. Всякие Джованни Кобботи (Джон Коббот) с 1480 года, (открыл побережье континента только в 1494 году) от англичан снуют там уже десятилетиями. Португальцы также от них не отстают в лице сыновей Карториала с 1500 года. Французы еще со времен Жана Кузена из Дьеппа с 1488 года планомерно осваивают Канаду. Открытие Тресковой банки приписывают рыбакам из Гаскони, которые, преследуя китов, побывали там за 100 лет до плавания Колумба.

Там же на севере, забираясь южнее Гренландии, постоянно шныряют и датчане. Баскские, нормандские и бретонские моряки еще с 1504 года начали вести активное рыболовство на отмелях Ньюфаундленда и в заливе Святого Лаврентия. В 1506 году капитан Жан Дени из Онфлера составил карту прибрежных районов, посещаемых французскими рыбаками, и в 1507 дьепское судно «Мысль»), принадлежащее Жану Анго, доставило на новые земли первую партию нормандских эмигрантов. Затем его сын, которого также звали Жан, знаменитый правитель Дьепа, самовольно захватил эту морскую дорогу и иногда встречал там португальцев. В следующем году, 1524, французский король Франциск пошлет флотилию Джованни Верацианно обследовать американское побережье в районе будущего Нью-Йорка.

Но все же, постоянных поселений там пока создать не удалось. Только французские переселенцы-рыбаки на Ньюфаундленде сидят на подножной треске. Тому есть объективные причины. Какими бы плодородными не были земли, но урожай снять можно будет через год. А что есть до урожая? Через океан продовольствие не навозишься. У местных индейцев, охотников и собирателей, никаких продовольственных запасов в товарных количествах не имеется. Подарки в количестве пару индеек на День Благодарения эту проблему не снимают. Кушать хочется каждый день. А тут еще и зима, которую нужно встретить с хорошими запасами. А где их взять?

У индейцев продуктов не купить, просто ничего у них нет. Ловить рыбу или охотится самим- значит развязать бесконечную войну с индейцами, для которых эти охотничьи угодья вопрос жизни и смерти. А если развязывать войну, то тогда придется запереться в укрепленных поселках и забросить все свои сельхозработы. А что тогда есть потом? Хрен редьки не слаще. Остается одно — умирать с голода. Все первые поселения белых в Северной Америке сопровождали большие трагедии. В Квебеке, в первую зимовку из 38 человек выжило только 8. Два французских поселения, основанные в Южной Каролине вымерли с голоду.

В первый раз уцелевших жителей прикончили испанцы, а во второй, выжившие колонисты были рады проплывавшим мимо своим врагам англичанам и умоляли вывезти их обратно в Европу. Первое легендарное английское поселение в Виржинии наиболее показательно. Высадилось 500 человек, почти как у Кортеса. Зиму пережили только 50. Причем им пришлось заниматься людоедством. Далее за 10 лет англичане туда перебросили 10 тысяч человек. В итоге, из них выжило только одна тысяча.

Кроме того, североамериканские индейцы обладают одной мерзкой особенностью. Они будут тебе улыбаться, обниматься, но в один прекрасный момент внезапно начнут убивать. Возможно, им что-то не нравится, но они копят свое раздражение в тайне, до определенного момента. Так вот, когда индейцы увидели, что английских поселенцев стало слишком много, то тогда они внезапно из этой тысячи вырезали половину. Когда численность населения данной колонии достигла трех тысяч, местные индейцы эту жестокую процедуру повторили.

Так что, как видите, для колонизации Северной Америки нужны огромные людские ресурсы, которых у меня просто нет в наличии. Двадцатимиллионная Франция будет партиями отправлять в Канаду всех преступников, совершать облавы на улицах городов на потенциально неблагонадежный элемент: так-то проституток, бродяг и прочих, и в кандалах отправлять через океан и что? К концу 18 века к моменту Семилетней Войны в Канаде будет проживать всего 62 тысячи европейских колонистов.

Еще проще поступили англичане. Они вообще отправляли в Северную Америку всех подряд. Согнали народ в результате огораживаний и через океан. Сотни тысяч. В результате англичане просто поглотили огромной людской массой все эти Новые Голландии и Новые Швеции.

Конечно, будь у меня лишних 15 тысяч человек, которых бы мне было совершенно не жалко, то я бы рискнул основать поселение в Северной Америке. Но таких людей у меня пока нет, и в ближайшем будущем, и не предвидеться. Так что, в сухом остатке, остается только Европа. Именно там происходит вся движуха. Конечно, там народу валом, но если действовать предельно осторожно, вступая в разнообразные коалиции и тут же разрывая их, бросая свои силы на колеблющуюся чашу весов, то можно оказаться той соломинкой, которая перебила спину могучему верблюду. Например, сейчас помочь обуздать самую сильную державу — Францию, но потом не позволить испанцам одержать окончательную победу, активно помогая французам. В общем, все как всегда. Смотреть, кто побеждает, и помогать их противникам. Пусть теряют силы в междоусобных схватках. А мы пока будем ловить свою рыбку в мутной воде.

И еще пару заметок на полях. Мексика, конечно, остается моей главной базой в ближайшее время. Но развиваем ее без особого фанатизма. Все, что я тут накалякал, поручаю исполнять подчиненным, потом проверяю, но сам особо пупок не рву. В конце концов, двух столпов: пороха и серебра мне будет вполне достаточно. И золота! Что-то я совсем его задвинул на обочину. Нет уж, сейчас золото идет к серебру где-то 1 к 10. То есть на единицу перевозимого груза я смогу в Европе купить в десять раз больше. А для кого я тут, в Мексике, золото коплю? Для будущих поколений? Да бросьте, пятьсот лет его будут добывать и еще на столько же хватит. В мое время, территория Мексики была в 9 раз меньше России, а золота она добывала всего в 3 раза меньше. Конечно, золота тут много, а вот воды, чтобы его мыть крайне мало, и металлоискателей тут пока нет. Ну, так возьмем то, что возможно! В той же Оахаке, чего я переживаю? Что индейцы там за три месяца в году перетрудятся? А сейчас они его моют в свободное время в качестве хобби. Ерунда!

Сейчас придумаем механизмы, все добудем, а потом перебросим их вместе с рабочими в Калифорнию! В общем, идея такая: делаем множество деревянных лопат, тачек и носилок. На берегу реки устанавливаем сборные деревянные конструкции в виде огромного промывочного лотка. Можно и запруду соорудить и пустить воду через свои конструкции. И понеслась! Снятый золотоносный грунт носят и высыпают на сетку, тут отсеиваются большие камни и большие самородки и так по секциям подобный отбор происходит все дальше и дальше. Золото намного тяжелей всего остального, так что тряси постоянно желоб и выбирай корытца ловушки, выложенные овчиной, для желтого металла.

Два главных принципа добычи заключаются в том, чтобы копать и промывать, все остальное — производное от них. Рудопромывочный желоб, представляет собой череду деревянных каналов, через которые пускают воды ручья, вместо того чтобы дать им течь по их прихоти в скалах и песках. Затем в это искусственное русло бросают землю и щебень, и поток сам промывает породу, захватывая только отслоившиеся частицы, остальное медленно скользит, и постепенно задерживаются все более тяжелые частицы металла, все промежуточное золото извлекается, а в самом конце самые мелкие частицы драгоценного металла улавливаются и смешиваются с ртутью. В результате, ртуть процеживается через кожаную замшу, полученная чистая ртуть используется еще раз, а золотые частицы остаются на коже.

В золотоносном поясе Герреро преобладают кварцевые месторождения. Там трудней, необходимо будет долбить породу, измельчать, а дальше так же промывать, как и в первом случае. Помогут мне в этом водяные и ветряные мельницы с жерновами для перемолки. В общем, механизация добычи рулит. Пусть работает вода, а не индейцы!

Еще пара моментов. В Перу в ближайшие пару лет все же придется сплавать. Там надо, в отличии от неудачных попыток испанцев бороться с противными ветрами и течениями, судам не держаться вдоль берега, а круто забирать в океан. Тонна золота есть тонна золота, не отдавать же ее испанцам. Конечно, никакого Инку я похищать не буду, постараюсь все, что возможно, вытащить торговым путем. А то тонна золота это же целых два миллиона песо! Все оснащение 5 кораблей экспедиции Магеллана с припасами и командами в 300 рыл обошлось в 830 тысяч песо. Лишними такие деньги мне не будут.

И если уже пошла такая пьянка, то нужно мне будет и в Бразилию добраться. Сейчас там, у португальцев всего два небольших поселения: Сан-Паулу (Святой Павел) и Рио-де-Жанейро (Январская река). Бразилия давно открыта, но не освоена. Таковой она остается и по сей день. Португальцы собирают там древесный краситель с дерева пау-бразил. Так что мне до зарезу нужно в Рио. Вернее в штат Минас-Жерайс (в переводе это значит: штат главных рудников), там, в ближайшие пару лет найдут алмазы.

А чего их не открыть? Туземцы будут мазать стены своих хижин голубой глиной, а там дожди довольно частое явление. Вода постепенно будет вымывать глину и при свете солнца эти стекляшки засверкают в стенках туземных хижин. Так штат Минас-Жераис получил свое мировое реноме края, очень богатого драгоценными камнями. Другое дело, что этот штат занимает территорию, превосходящую по своим размерам всю Францию. Добавлю, что с деревом там большие проблемы, так как в этом штате в земле расположено еще 1/7 часть всех мировых запасов железа. Из-за такого содержания железа в почве на многих участках ничего не растет. Ни цветка, ни дерева. Бесконечные прерии. И это при здешних крупнейших в мире залежах фосфатов! Так что Бразилия, которая «имеет все», будет отчаянно страдать от нехватки древесного угля.

Минас-Жерайс это у нас на северо- запад от Рио-де-Жанейро, там где в будущем будет находиться город с прекрасным русским названием Белу-Оризонти (Белые Горизонты). По-португальски почти тоже самое, только горизонты там Прекрасные. Обойдемся без войны, просто торговая экспедиция. Тихо прошли, купили все алмазы, и тихо ушли. Эскаматаж (контрабанда) будет оставаться любимым занятием бразильцев во все времена. Не отдавать же положенную квинту (пятую часть) португальскому королю, положенную ему согласно какому-то божественному праву?

Заодно необходимо будет показать местным, что это никакие не алмазы. Они тут почему-то верят, что настоящие алмазы нельзя разбить молотом на наковальне, скорее уж молот разобьется. Так что придется продемонстрировать зевакам, как разбиваются маленькие алмазы. Но мы все равно люди добрые и будем постоянно эти «не алмазы» покупать у «гаримпейро», то есть искателей драгоценных камней, за хорошие деньги и архинужные товары. И правильно, а то еще придется Португалии намного раньше вводить запрет для своих жителей переселятся в эту колонию, чтобы страна не обезлюдела, как будет, когда в дальнейшем в Бразилии найдут золото.

Золото!.. Как оно заселило американский Запад, Лабрадор, Австралию и крайний север Сибири, так оно породило интенсивную жизнь и на пустынных просторах внутренней Бразилии. Весь штат Минас вырос исключительно на этих лихорадочных поисках быстрого обогащения.

Правда, там опять же шныряют неутомимые французы. Слова римского папы для них пустой звук. Похоже, никто эту перхоть под рейтузную не уважает. По легенде тут также отметился популярный Жан Кузен еще в 1480 году, проплывая мимо из Канады. Факты посещений Бразилии французами капитаном Гонневилем в 1503 году и Денисом де Гонфлером в 1508 году установлены наверняка. Не менее достоверны и сведения о плаваниях в Бразилию французов братьев Пармантье, Жана Анго, Гийома Тестю, капитана Бизре. Последнему, нынешний их король Франциск I, даже предоставил на цели этого путешествия целых 2000 ливров. Так что нужно готовится отбиваться там от французских пиратов.

В завершение, не могу здесь не отметить удивительную историю, приключившуюся с португальским первооткрывателем Бразилии Альваришом Кабралом. Его встречал уже там белый человек. Карамуру, высокий, худой и сутулый, опираясь на ржавую алебарду, вышел к кромке берега. Старика сопровождали 70 его сыновей и 70 дочерей. Все они были голые, так что женщины, подобно «Еве», «прикрывали стыд рукою».

Так первые португальцы, случайно приставшие 22 апреля 1500 года к неизвестному берегу Бразилии, были встречены белым, европейцем, уже акклиматизировавшимся здесь, и глубоко пустившим корни. Загадочная Бразилия входила в европейский мир под знаком необычного, невероятного, невозможного, отмеченная высокой фигурой белого Карамуру. Неизвестно, когда и откуда он попал сюда, чтобы смешаться с гостеприимными индейцами. Увлеченный страстью к открытию новых земель, он утратил свое крещеное имя и положил начало первым бразильским метисам. В память о первом белом бразильце до начала 21 века будет читаться молитва в одной из 228 церквей первой бразильской столицы Рио-де-Жанейро.

Кажется, все что мог, я накидал. Теперь нужно попытаться все это реализовать.

Место действия Северная Испания, начало марта 1523 года. И снова глава могучего клана Седеньо, сеньор Франциско полной грудью вдыхал сладкий воздух Родины. Далеко позади оставался южный португальский Лагуш. Постепенно хиреющий порт, через который шла торговля с черной Африкой. Именно там, чаще всего получившие королевскую лицензию на приобретение чернокожих рабов, испанские купцы приобретали негров для Индий, на массовых распродажах. Впрочем, уже значительная часть из населения этого португальского города составляли такие же негры.

Сыновья и внуки мавров и негров жили в Лагуше, как настоящие добрые христиане, подобно детям всех христиан. Хитроумные португальцы наивно рассчитывали, что если хорошо обучить негра, то он сам будет способствовать удовлетворению интересов Португалии в жарких диких странах Африки, славящихся своим неблагоприятным для европейцев климатом. Чтобы они позднее обращали своих земляков в христианскую веру и тем подготовили бы языческие народы к крещению, служили торговым посредниками на местах, приобретали у своих соплеменников рабов, и так далее. Вместо этого негры, пока была подобная возможность, предпочитали жить на королевские пособия, а в дальнейшем занимались попрошайничеством и даже мелким воровством.

И это при том, что сама работорговля — дело рискованное, полное опасности, предприятие для людей отчаянной храбрости. Обычно в команде — 20 или 30 человек против 500–700 черных невольников, и как гласит мудрый совет опытного человека: «лучше заранее, для острастки, изрубить нескольких из них, чем позволить перегрызть горло себе». Работа для самоубийц, корабль, перевозившее рабов-невольников, узнают сразу по его шканцам — обиталищу команды: оно приподнято над палубой, изолировано, укреплено (тюрьма, да и только). Часто эти суда превращались в кладбище для черных агрессивных бунтарей — тех, кто поднимал мятежи на кораблях в открытом море и гиб в безнадежном сопротивлении. Кладбище порой и для немногочисленных экипажей судов, застигнутых разъяренными рабами врасплох и перебитых ими… Кладбищами тех «безумных судов», которые неуправляемые, с уничтоженными командами и безучастными чернокожими победителями бродили по океану без конца, многие месяцы, чтобы в итоге разбиться около берега или на подводных камнях.

Особую пикантность таким моментам придавало то, что негров, которых не покупали европейцы, в Африке просто убивали, чтобы зря их не кормить. Так, хорошо известен случай, когда в Лагосе, ныне столице Нигерии, за один день было убито более 900 рабов, которые уже три месяца молились, чтобы прибыл какой-нибудь европейский работорговый корабль и увез их. Корабль не прибыл, и они, как дармоеды, все были безжалостно перебиты.

Любопытно также, что вся современная наука о диетическом «правильном» питании и калориях, основывается на опыте рационов негров из ферм по «разведению черных» в американской Алабаме. В этой области диетологами была разработана целая наука, в особенности по рационам, обеспечивающим рост физически крепкого человека. Уилбур Олин Атуатер (1844–1907) — знаменитый американский химик, работавший в области изучения продуктов питания, этому весьма поспособствовал.

В деревнях и селениях располагающихся в окрестностях Лагуша, теперь были размещены шесть сотен бывших русских рабов, привезенных при посредничестве венецианцев. Они акклиматизировались, помогали селянам с сельским хозяйством, и даже ежедневно слушали уроки воинской науки от старых вояк- инвалидов. Правда, вместо настоящего оружия все сражения пока проходили на деревянных палках.

И вообще сделано было уже немало. Двести бывших русских рабов в свою очередь были загружены на подошедшие мексиканские корабли. Еще полтысячи через посредничество венецианцев в скором времени должны были прибыть в Лагуш. Толедские оружейники были по уши завалены мексиканскими заказами. Особенно требовались новомодные мушкеты и старые добрые аркебузы. Мечи и шпаги, хорошего качества, также покупались на ура. Несколько прессов для чеканки монет уже были отправлены за океан. Через монахов Ордена Святой Троицы, занимавшихся выкупом пленных европейцев у берберийских пиратов, среди рабов христиан подыскивали хорошего гравера. Параллельно среди мавров вели такую же деятельность и венецианские посредники. Дон Франциско твердо решил купить на всякий случай сразу двоих граверов. Велись переговоры среди рыцарей иоаннитов по решению марокканской проблемы.

Несколько месяцев назад, в конце прошлого 1522 года, после героической обороны, 21 декабря Родос пал. На протяжении шести месяцев небольшая горстка европейских рыцарей противостояли огромному турецкому флоту, состоявшему из 400 кораблей, и чудовищной османской армии численностью более 100 000 человек, которой командовал сам свирепый султан Сулейман Великолепный. Взять штурмом остров туркам так и не удалось, но по заключенному перемирию «шершни с Родоса» покинули этот остров.

С падением Родоса, который Иерусалимские рыцари госпиталя Святого Иоанна укрепляли на протяжении 200 лет, исчезло последнее препятствие, мешавшее полному доминированию неверного османского флота в восточном бассейне Средиземного моря. Отныне в этих водах не был в безопасности ни один христианский корабль, если только такова не была воля самого безбожного султана. Старые морские республики теперь были полностью беспомощны, и ни одно государство не могло противостоять Османской империи в Эгейском, Ионическом и Адриатическом морях.

Прославленный генуэзкий адмирал Андреа Дориа, гроза и ужас мавров, в результате переворота в Генуе, бежал во Францию и стал служить королю Франциску I, союзнику турок. В Алжире окончательно укрепился Хайрээддин Барбаросса, получивший титул османского капудан-паши, командующего многочисленным турецким флотом. Оставшиеся без дел рыцари-иоанниты осаждали двор Испанского императора Карла, вернувшегося в Испанию во главе большого отряда немецких ландскнехтов, «псов-войны», владения которого в Италии и в Северной Африке были теперь под ударом турок. Император подумывал выделить бездомным ионнитам острова небольшого Мальтийского архипелага, с их блестящими белыми скалами, расположенного в центре Средиземного моря.

Ведь всегда рыцари ордена Святого Иоанна были постоянной головной болью османов и вызывали еще большую неприязнь у берберийских пиратов, корабли которых они (и только они) осмеливались брать на абордаж, причем без посторонней помощи и зачастую весьма успешно. Этот славный орден был разделен на восемь командорств по числу основных языков: Англии, Франции, Испании, Италии, Португалии, Германии, Прованса и Оверни. Дон Франциско пытался договориться с французскими командорствами. Гаспар де Валье из Оверни по предварительным данным был готов возглавить христианский удар по Марокко и освятить его знаменами Ордена Святого Иоанна. Молодой воин Жан Паризо де ла Валетт, родившийся в 1494 г., ставший рыцарем Святого Иоанна еще до достижения им совершеннолетия, доблестно защищавший Родос, рвался принять участие в таком славном деле.

В Голландии были размещены заказы по строительству трех больших современных кораблей. Но это когда еще они построятся. Там же, в Нидерландах, посредники активно искали гранильщика, для работы с мексиканскими огненными опалами. Как исторически сложилось, интенсивная обработка драгоценных камней в Европе велась в Венеции, Париже, Антверпене, Брюгге, где на протяжении длительного времени занимались изготовлением украшений. Южнонемецкие города Аугсбург, Нюрнберг, Идар-Оберштейн уже столетия назад славились своей обработкой агата.

Лет сорок тому назад, в 1479 году некий Ван Беркен был гражданином фландрского города Брюгге. Он принадлежал к гильдии гранильщиков драгоценных камней, которая объединяла довольно многих людей в этом городе. Доходы были не очень высокими, но их хватало, чтобы прокормить семью. Обработка драгоценных камней — не простое дело. Оно требует опыта, большой физической силы. Одно лишь неправильное движение — и дорогой камень может потерять значительную часть своей стоимости. Ван Беркен был хорошим мастером. Его искусные руки превращали необработанный камень в драгоценный бриллиант. В обеденное время он почти ежедневно прогуливался по городу, приветствуя своих знакомых.

Однажды его взгляд упал на группу детей, которые на захламленном дворе, принадлежавшем местному кузнецу, крутили колесо телеги, обитое железом, и радовались новой игрушке. Один парнишка держал старый нож таким образом, что он касался обода колеса и из-под него вырывался сноп искр. Ван Беркену, наблюдавшему за игрой детей, пришла в голову блестящая идея. Для огранки алмазов надо взять круг, да, железный круг.

Ван Беркен установил железный круг на вертикальную ось. Помощник вращал круг, в то время как мастер обрабатывал алмаз. Круг был обильно смазан смесью из масла и растертого в порошок алмаза.

Но неравномерное движение колеса, которое вращал подмастерье, мешало добиться идеальной обработки. Время от времени появлялись неровности. Поэтому очень скоро была разработана массивная конструкция из дуба, в которой помещался металлический диск. Он приводился в действие ременной передачей, соединявшей его с маховиком, вертикальный вал которого вращался в подшипнике из твердой древесины.

Этот маховик обычно крутили жена или дочери гранильщика, потому что лишь немногие могли себе позволить иметь одного или нескольких подмастерьев. С раннего утра до позднего вечера женщины стояли около колеса, постоянно находясь под угрозой получить увечье в случае неосторожности. Использование ветряных мельниц и частично водяных колес, избавили женщин от этого тяжелого труда.

Постепенно труд гранильщиков стал механизироваться и в других европейских городах. В Брюгге, Амстердаме, Антверпене, Париже, Венеции, Аугсбурге, Нюрнберге и Идар-Оберштейне крохотные мастерские превратились в механизированные цехи. Знаменитые торговые дома Фуггера и Вельзера, вели оживленную торговлю драгоценными камнями и имели собственные гранильные мастерские. С 1482 году в Антверпене существовало специализированное братство, которое принимало в свои ряды гранильщиков алмазов. Так что только там, в Нидерландах, можно было подыскать мастера (или хорошего подмастерья), согласного на переезд за океан. А дону Франциско хватало работы и на месте.

Но сейчас юг Пиренейского полуострова переживал недобрые времена. Кто будет приобретать у португальцев негров рабов? Испанцам было не до них, Индии лихорадило. После успешного мятежа Сиденьо-младшего в Новой Испании, закончившегося так печально для императора Карла, колонии охватил жесточайший кризис. Много европейского народа погибло и пропало без вести. Все три Антильских острова и материковая Панама обезлюдели. К тому же туземцы почти совершенно вымерли на Эспаньоле и успешно вымирали на Кубе и Ямайке. А негров покупать было не за что. Мало того, что золотые прииски Антильских островов было уже полностью истощены, так еще вечно пустая из-за идущей с французами войны королевская казна ввела лицензии для покупки чернокожих, чтобы поправить свои порядком пошатнувшиеся дела.

Вообще, колониальная политика Испании претерпела изменения в не лучшую сторону. Авторитетный и бессменный епископ Фонсека, вставший к руководству колониями еще при Колумбе, был, наконец, смещен, и во главе Совета Индий встал Лоаиса, назначенный императором Карлом 8 марта 1523 года. Этот придворный деятель в первую очередь старался пристроить своих многочисленных родичей на все теплые местечки. Так он назначил своего родича руководителем новой обширной колонии «Островов Пряностей» (Филиппин и Марианских островов), не так давно открытой Эль-Кано. Сам Эль-Кано должен был отвести туда эскадру в качестве королевского штурмана. Туда же было назначено еще пару близких родичей Лоаиса, нового руководителя Королевского Совета по делам Индий. Но для организации новой экспедиции не было денег. Шутка ли, цена вопроса составляла 450 кг золота или 45 тн серебра!

Франциско аж присвистнул от такой несусветной суммы. Сам он в последнее время был крайне доволен своей жизнью. Особенно с учетом так удачно присвоенных его мудрым сыночком Хуаном, пускающегося в различные авантюры со всем пылом молодости, богатых серебряных рудников, обнаруженных в Новой Испании. За это время через руки сеньора Франциско прошло уже более четырех тонн серебра. А ведь в Европе было очень мало драгоценных металлов. Только Император Карл, был владельцем богатых серебряных рудников в Германии, да еще в его чешских землях, доставшихся как приданное Австрийского Дома, также добывалось немало серебра. Помимо него только король Венгрии в какой-то там полу варварской Словакии имел драгоценные прииски. Но Карл неустанно претендовал и на эти земли, чтобы стать серебряным монополистом.

Но в совокупности, все европейские прииски могли дать в год только 7 или 8 тн этого благородного металла. Так что в последнее время дон Франциско стал очень уважаемым человеком. О нем слыхивали и в Стамбульском дворце у султана Османов, и во дворце венецианского дожа. Но даже он не мог представить себе подобной суммы в 45 тн серебряных монет. Только аугсбургские банкиры — Вельзеры и главным образом Фуггеры — обеспечившие необходимые средства для избрания испанского короля на трон Императора Священной Римской Империи Германской нации, предоставив тогда Карлу кредит вскладчину на 543 тысячи флоринов, или 50 тн серебра, могли обладать такими сокровищами.

Но вернемся к испанским Индиям. Внезапно там не стало вожаков и авторитетов. Фонсека после своего отстранения занемог и по слухам уже был больше не жилец на этом свете. Его верная креатура, святые отцы из Аудиенции Санто-Доминго растерялись и старались нынче прикинуться ветошью и не отсвечивать. Губернатор Ямайки Франциско де Гарай, вернувшись из неудачного похода, тяжело заболел и мало вставал с кровати. Губернатор Кубы Диего Веласкес по слухам тоже слег и заболел. Худеет и почти ничего не ест. Так что на экономический кризис наложился еще и кризис политический. В колониях явственно попахивало бунтом. Все замерло на низшей точке, и доходы основывались только на экспорте сахара и рома. В общем, обладая этими заморскими колониями, в настоящий момент, Испания оттуда получала совсем мало денег.

Без рабов Новый Свет не выполнял своей роли. В самом деле, кто будет раскорчевывать тропические леса? Рыть ирригационные каналы? Обеспечивать тростником сахарные мельницы? Питать Европу сахаром, а позже хлопком, какао и кофе, доставлявшимися с той стороны земли? Только даровой рабский труд мог компенсировать такие огромные расстояния…

Индейцы-охотники были чужды сельскохозяйственным занятиям; к тому же они были очень восприимчивы к болезням, их было мало, да и те разбегались по лесам. Европейцы были отдалены, свободны и дороги. Оставались африканцы: они немного знали земледельческий труд, были выносливы и относительно дешевы; они могли создавать богатства даже на земле, не имеющей золота и пряностей. Но сейчас они стали слишком дороги… Раньше раб стоил на Антилах 100 золотых песо и мог окупиться при мытье золота, а сейчас с учетом лицензии подорожал до 120, и золота нигде уже не было. Налог с работорговли стал важной статьей дохода короля Испании. А сколько нужно рабу сделать рома или тафии (тростникового самогона), чтобы окупить свою стоимость? Столько он не проживет.

Треть чернокожих невольников обычно умирала в первые три года жизни в Америке. Активная жизнь остальных в среднем не превышала 15 лет. Это при том, что многие конкистадоры за три года завоевывая Мексику и рискуя жизнью заработали всего по 60 песо. Простой моряк получал 1,5 песо в месяц. Опытный мог рассчитывать почти на два. А свинья стоила 3 песо. В общем, не вытанцовывалось, треть негров не окупала свою стоимость, принося своим хозяевам 75 песо чистого убытку каждый. Еще треть приносили прибыль меньшую, чем процент по вкладам с этой же суммы. И лишь оставшаяся треть могла рассчитывать заработать на черных рабах какие-то деньги.

А деньги были крайне необходимы, так как война с французами все еще продолжалась. Короля Франциска почти полностью вышвырнули из Италии, в войну на стороне Испании поспешила вступить вероломная Англия. Ее войска из единственно оставшегося на континенте порта Кале весь прошлый год грабили север Франции. Поговаривали, что одумавшиеся венецианцы ищут пути, чтобы помирится с императором Карлом. Но до победы было еще далеко. Французы пока удерживали захваченные территории на севере, в Басконии.

К тому же денег для войны не хватало, наемники уже почти год не получали причитающиеся им жалование. И все это несмотря на затеянные Карлом массовые конфискации имущества мятежников и еретиков. Королевские войска грабили свои же Болеарские острова, жестоко наказывая мятежников. Четыре последних повстанца — два взрослых, один старик и один мальчик — погибли на баррикаде, провозглашая: «Да здравствует добрый Иисус! Да здравствует наша святая королева Хуана!» После ужасной бойни на Болеарах воцарилась мертвая тишина.

У французов дела были не лучше. Франциск также в основном в последнее время занимался конфискациями у своих вельмож, чтобы хоть как-то расплатиться со своими недовольными солдатами. Так он ограбил даже одного из богатейших людей Франции, своего родича маршала де Бурбона, чем привел его в бешенство.

Естественно, что в подобных условиях когда-то многолюдная южная Севилья начала приходить в упадок. Это и раньше был город разительных контрастов, где красивейшие дворцы в мавританском стиле соседствовали с грязными лачугами, в великолепных душистых садах играли кристально чистые фонтаны, а рядом кладбище отравляло воздух зловонием, и по городским улицам струились нечистоты. Золота сюда больше почти не привозили, только сельхозпродукты из Испанских Индий и Канарских островов. Табак (товар на любителя), красный перец, сахар и ром. Ныне безмятежный покой живописной долины Гвадалквивира, вокруг города, почти нечем не нарушался. Торговля шерстью почти полностью ушла в северные порты Испанского королевства.

Много христианского народа уехало в колонии, и сгинули там безвозвратно. Много мавров и морисков с юга Испании перебрались в Марокко. Природа стремительно наступала. Красные ветви тамариска колыхались над лужайками, где пестрели звездочки асфоделей, на полях среди зеленой пшеницы ярко голубели барвинки, а цветы персиковых деревьев доживали свою эфемерную жизнь в пламени ранней андалузской весны. Из апельсиновых рощ ветер приносил приятные ароматы ору-хо — апельсиновой мякоти, сжигаемой в жаровнях, а вдали оранжевые зубчатые горы пылали дроком там, где их не опоясывали темные дубравы.

В самой Севилье, а также в ее морских воротах — порту Сан-Лукар, жизнь еще теплилась. Все так же несокрушимо стояла Торговая палата, которая была основана по приказу королевы Изабеллы в 1503 году и размещалась частично в Алькасаре, а частично в старом арсенале Атарасанас, близ башни Торре-дель-Оро. Там всегда капитаны, штурманы и кормчие получали секретные инструкции, перед тем как отправиться на поиски новых земель, и со времени первой экспедиции Колумба в Америку это старинное здание все больше превращалось в место встреч технических советников и опытных моряков.

Все так же Арсенал выходил на Пуэрто-де-лас-Муэлас, откуда был виден другой берег Гвадалквивира, — там в Триане еще снаряжались некоторые корабли. На севильском берегу, где находились арсенал и башня Торре-дель-Оро, тянулся Ареналь — так называлась широкая полоса между рекой и городскими стенами с подъемными мостами, рвами, башнями, бастионами и узкими воротами, охраняющими подходы к Алькасару. Обычно товары, доставленные морем из Нидерландов, Англии и Германии для Южной Испании, а также сушей из Сарагосы, Медины-дель-Кампо и Кордовы, сгружались на пристанях Ареналя среди лабиринта канатов, снастей, парусов, корабельного леса, мешков пшеницы, отправляемой в Индии, и сладкого картофеля, привезенного оттуда.

Тут всегда грузились припасы для конкистадоров, завоевывавших Новый Свет, а рядом с других кораблей с грохотом выгружалось железо из Бильбао. Ругань гуртовщиков, кудахтанье кур, доставляемых по реке из Монтеро, громогласные споры купцов и таможенных сборщиков усиливали шум, обычно царивший в порту, который когда-то соперничал с Лиссабоном в роли главного перевалочного пункта для всего западного мира.

Но сейчас товары из Сарогосы и других северных мест поступали в порты Ла-Каруньи, Хихона, Овьедо и Бильбао. Металлические изделия из баских провинций также не делали подобный круг на юг. Естественно, что и товары из Северной Европы, по неумолимым законам логистики, большей части разгружались в тех же портах.

Значение Ла-Коруньи, слывшей наиболее надежной из всех испанских гаваней и к тому же «способной вместить все флоты мира», особенно возросло с тех пор, как император Карл перевел в нее из Севильи Торговую палату в 1520 году. Эта перемена отчасти объяснялась тем, что главный порт Галисии был удобнее для торговли пряностями с северными странами, которые ценили их выше, чем средиземноморские, и потребляли в большем количестве. Кроме того, испанские суда, отправлявшиеся из Ла-Коруньи, не должны были проходить мимо Лиссабона и не попадали в опасный район мыса Сан-Висенти, где португальские или французские корабли легко могли перехватывать все суда, направлявшиеся в Севилью. Не грозили Ла-Корунье и налеты пиратов, в то время как близ устья Гвадалквивира корсары чувствовали себя как дома.

Да и капитанам каравелл слишком легко было прятать контрабанду от королевской таможни на пути между Сан-Лукаром и Севильей. К тому же Севилья была речным портом, и в нее не могли заходить большие суда, а развитие торговли требовало постройки все более крупных кораблей. В Галисии же, кроме того, было много прекрасного корабельного леса. И наконец, цены в Ла-Корунье в среднем были ниже.

Кроме того, порт Сан-Лукар был откровенно неудобен, если бы не золото Индий, ему было бы трудно соперничать с северными портами. Чтобы отплыть утром, нужно было пройти через песчаную косу- бар, а это сделать корабли могли только тогда, когда дул попутный северный или северо-восточный ветер, причем достаточно сильный, чтобы помочь им преодолеть приливное течение. Летом такие ветры, как правило, слабы и к тому же стихают к одиннадцати часам утра, сменяясь морским бризом. Таким образом, отплытие из Сан-Лукара в благоприятные для навигации летние месяцы обычно оказывалось сопряженным со значительными трудностями: порой, когда прилив был невысок, а с моря задувал крепкий ветер, кораблям с большой осадкой приходилось снимать часть груза, чтобы выйти в море. Кораблям же, уходившим из Ла-Коруньи, подобные трудности в самом начале пути не грозили.

Так что Севилья стремительно теряла свое былое влияние, а северные порты, наоборот его набирали. Именно поэтому дон Франциско рискнул и лично поехал сюда, чтобы самому окунуться в атмосферу торговой лихорадки. Как гласит пословица: «Все дороги ведут в Рим…» Он практически ничем не рисковал. Конечно, у властей к нему могут возникнуть разнообразные вопросы. Но паспортов сейчас нет, в лицо дона Франциско в тех северных краях никто не знал, а рекомендательные письма португальских купцов рекомендовали его испанским партнерам как дона Луиса Ортегу, крупного негоцианта.

Деньги, также были обращены в бумаги на предъявителя, с адресатами в северо-испанских торговых домах. В конце концов, авгуасилы (полицейские), всегда склонные, как известно, к превышению своих полномочий, то же живые люди и им приятно будет уладить любой вопрос на месте, с известной выгодой для себя, чем работать ради непонятных чужих интересов. Кроме того, за Сиденьо-старшим неотступно следовало двое крепких парней: дюжий слуга Пабло, в качестве грубой физической силы, и охранник Ромеро, человек холодный, безжалостный, из бывших наемников, искусно владевший как шпагой, так кинжалом. Ни симпатии, ни уважения, у окружающих лица этих двоих почему-то не вызывали. Чистосердечие и доброта — это не к ним.

И вот сейчас дон Франциско находился в небольшом портовом городке Сараусе, где строились прекрасные океанские корабли из испанского дуба. У подножия холма Талайя-Менди, извивался океанский залив, покрытый многочисленными лодками рыбаков, прельщенных удобным входом и хорошей глубиной. В городской гавани среди скалистых берегов, они продавали свой удачный улов, отсюда же китобои уходили в северные воды, чтобы охотится на китов. Братство Эрмандад де ла Марисма — Морской союз, во многом сходный с Ганзой, контролировал здесь весь китобойный промысел, а испанский монарх, согласно обычаю, забирал 1/20 часть от всякого добытого его подданными кита.

Окружающий город ландшафт был суров и дик. Горбатые вершины, окружающие городок заросли бузиной, ежевикой и высоким серебристо-голубым репейником. По склонам холмов лепились несколько корявых инжирных деревьев и изуродованных ветрами горных сосен, а ниже льнули к камням жалкие виноградные лозы и кусты вереска. Приморские кварталы занимали впадину на скалистом мысу, далеко вдающемся в море. Прямо из воды вставали сложенные из песчаника стены древней крепости, за которыми теснились многочисленные дома.

Гипускоа, самая маленькая провинция Испании, вместе с Бискайей помогла расширить заморские владения Испании куда больше, чем любая другая из областей Пиренейского полуострова, включая знаменитую Эстремадуру. Провинция Гипускоа, как и Бискайя, также славилась своими рыболовными флотилиями. Рыболовство было здесь основным промыслом; оно в изобилии обеспечивало население сельдью, лещами, тунцами, угрями, окунями, омарами, анчоусами и сардинами. Помимо рыболовства жители Сарауса занимались еще изготовлением яблочного сидра.

Из этого крохотного уголка, затерянного на длиннейшем побережье Западной Европы, вышло много знаменитых мореплавателей, а в Гипускоа судостроение было традиционным занятием, передаваемым в семьях из поколения в поколение. В этой провинции, как и на верфях Бискайи, строились большие корабли и для королевского флота Испании. Дева, Мотрико, Сараус — все это были небольшие порты, где возле узких заливов, на верфях прилежно трудились корабельные мастера.

Как ни странно, именно обилие дубовых лесов в этой провинции, благодаря которым верфи Сарауса и Девы обеспечивали работой столько людей, вынуждало других гипускоанцев уходить в море. Нынче, в XVI веке, густые леса в Гипускоа сильно ограничивали площадь, занятую лугами и пахотными землями. Берег приходилось покидать и еще по одной причине: в этом климате оливы не росли, и жир нужно было добывать в море; таким образом, китобойный промысел был для басков суровой экономической необходимостью. Этот берег, где столь часто бушуют свирепые бури, и маленький рыбачий порт, некогда наполовину поглощенный морем, становился сейчас важным местом в обширной империи Карла V.

Побережье, образующее северную границу этой маленькой области, почти всюду было прекрасно суровой красотой, если следовать обычным эталонам прекрасного, однако здешний климат отнюдь не располагал к блаженному покою; великолепные бури и высящиеся вдали вулканические хребты ярко напоминали о буйстве стихийных сил. Так что, местные Баски не отличались особой любовью к живописи и к красотам природы; одного пейзажа, даже самого прекрасного, было мало, чтобы привязать их к родной земле. Баска, родившегося на побережье, в отличие от его земляков во внутренних областях нередко влекут чужие края, подальше от его суровой Родины.

В провинции Гипускоа не было больших городов, в списках хунт их числилось только двадцать шесть; среди них назван и Саурус. Его значение возрастало потому, что он стал вторым после Сан-Себастьяна портом, через который в Наварру ввозились иностранные товары; эти товары выгружались в Саурусе, а оттуда доставлялись уже по суше в Толосу, главный торговый центр древнего и славного королевства Наварры.

Но все же поездка в Саурус прошла безрезультатно. Корабли здесь строились и были в наличии, но не для дона Франциско. Существовал строжайший королевский запрет с 1513 года для этой провинции продавать суда не испанцам, причем воспрещалась также и постройка кораблей для кого бы то ни было, кроме подданных испанской короны. Конечно, дон Франциско мог бы оформить купленные корабли на подставное лицо, но корабль — не миска каши, а дело серьезное, а испанская бюрократия была неистребима. Купить, значит зарегистрировать порт приписки в Испании и тут же платить налог на имущество и все другие налоги. В случае чего, над кораблем маячила постоянная угроза конфискации. Так что желающих подставится под королевское правосудие, тут не было. Даже если человек оказался в чужом порту без денег и, чтобы расплатиться с долгами, продавал свое же судно, он потом был вынужден предстать перед королевским судом. И находился под статьей не на много меньшей, чем измена Родине.

Зато дону Франциско удалось совершить многочисленные покупки нужного ему железа из кузниц Бильбао. Пришлось ему отправиться прямо в этот соседний баскский город. Он выбрал дорогу вдоль извилистого морского берега, где в ущельях возле бухт прятались оживленные рыбачьи порты — Ондарроа, Дева и Сумайя, а на базальтовых утесах над узкими ярко-синими заливами лепились крохотные селения. Бильбао приобрел большое значение лет за двести до текущего момента, потому что уже давно был одним из главных испанских портов, откуда корабли отправлялись в гавани северной Европы. В 1511 году там также были учреждены консульство и Торговая палата.

Этот промышленный город окружали бесчисленные железные рудники, самые лучшие в мире до организации шведских и уральских, и благодаря им он стал важным центром кораблестроения и оружейного дела: недаром в Англии XVI века абордажная сабля одно время называлась бильбо, а железные оковы — бильбами. Тут же можно было купить большое количества ртути, предназначенной на экспорт, в герметичных металлических флагах. Для вывоза всего этого богатства Бильбао имел собственные морские ворота порт Португалете, расположенный в 12 км от города.

Гавань Португалете была почти идеальна. Она расположена в устье реки Нервьон, которая в эти времена еще называлась Ибаисабаль — «Широкая река». Крутая гора Сан-Рок укрывала ее от северо-западных ветров. В текущем веке, да и еще долгое время спустя, окрестности Португалете представляли собой нагромождение бесконечных скал, кое-где поросших елями и редкими кустами можжевельника. Однако расположенные по соседству густые дубовые леса все еще снабжали корабельщиков Бискайи необходимым материалом, а в эту эпоху, существовал суровый закон, который обязывал всякого, срубившего дерево, посадить взамен сразу три новых. Таким образом, тяжелый труд лесорубов обеспечивал постоянной работой людей других профессий.

Из Португалете, сделав в Бильбао все необходимые закупки, дон Франциско проследовал ближе к Португальской границе, в портовую Ла-Корунью, город колдовской игры света и теней, город в уборе из галисийской зелени. Когда его корабль пришвартовался в порту, в устье реки, то ветер внезапно смел тучи с синевы небес и откинул облаков завесу, которая скрывала сверкающие зеленые луга, трепещущую листву тополей, напоенные влагой холмы в блестящих лентах стремительных потоков, фруктовые сады, где деревья каждую осень склоняются к почве, под тяжестью спелых плодов, могучие каштаны и огненный дрок. Навстречу дону Франциско по дороге из города в порт неторопливо брели волы, флегматично подчиняясь ударам макиля (длинной палки с железным наконечником) в руках своих хозяев, широкоплечих толстяков-возчиков; на ближайшем огороде крестьяне рыхлили землю лайей — двузубыми вилами.

В Ла-Карунье дон Франциско давно уже договорился встретить капитана Торреса и окончательно уговорить его переселится с семейством в Новую Испании. Среди родственников Торреса было несколько сведущих в морском деле знатоков, капитанов, штурманов, боцманов, так что игра, определенно, стоила свеч.

В ожидании старого морского волка Седеньо-старший в приморском трактире «Веселый Кашалот» подкреплял свои силы традиционным галисийским блюдом- рагу из грудинки и свиных ножек, запивая его крепким рибьеро. Также на столе дымились в мисках в ожидании своей очереди кальдо гальего — горячий суп из капусты, обжаренной в смальце или в оливковом масле, пульпо — вареный кальмар, и кальос — мелко нарубленные потроха, сдобренные оливковым маслом и чесноком. На последок, пирующие могли утолить голод ломтями жареной свинины и лакон кон грелос — свиными ножками с пахучими листьями молодого турнепса. Словно являясь волшебником-ясновидцем, опасавшимся, что роскошный обед остынет без его активного участия, Торрес не замедлил явится в трактир.

— Быстрей садись, дружище Гирреро, — приветствовал его дон Франциско — вино греется без дела!

Гость не заставил себя долго упрашивать и охотно присоединился к Седеньо-старшему в уничтожении многочисленных блюд.

Старый моряк Торрес совсем не изменился с их последней встречи. Широкий и крутой лоб. Кустистые брови над проницательными, глубоко посаженными глазами. Твердые губы, втянутые щеки. Волевой подбородок. Длинный, худой, нервный. Жесты редкие и выразительные. Шаг мягкий и широкий. Но пальцы нервно вздрагивают, и мускулы прыгают под натянутой кожей. Чувствовалась, что огненная лава кипит под этим ледником.

Хотя гостиница эта была не для важных сеньоров, но и простые матросы сюда не захаживали, здесь собиралась публика почище. Тут присутствовал семейный ритм, свой дух дружного квартала. Большая зала была освещена закоптелой подвесной люстрой, излучавшей тусклый свет свечей. Хозяин занимал место за стойкой с разнообразными напитками, внимательно наблюдая за нуждами своих посетителей. Какой-то испанский военный в невеликих чинах, возможно капрал, удобно устроившийся в зале, держал в руках гитару, играл и пел звучным голосом веселую и задорную цамбукуэку, хорошо известную в северных провинциях. Звуки суровые и горячие, как бы отражающие пульсацию знойной крови. Ритм настойчивый, неотвязный, неизменный, следовал ритму горячей крови, бьющей в артериях. Пошло веселье! Скоро в центре зала уже начались танцы.

Испанцы непревзойденные танцоры, в своих танцах они буквально доходят до безумия. При первых звуках гитары, большинство из собравшихся, как мужчины, так и женщины, с неистовством отдались своему любимому занятию. Те же, кто в начале скромно держался в стороне, вскоре тоже поддались азарту танцоров и самозабвенно отдались пляске. Через несколько минут уже весь трактир сотрясался от веселого пения и громкого топота танцующей публики, здесь царило буйное веселье. Таверна погрузилась в кипение ритмов. Толпа, охваченная экстазом, бесновалась, блаженно обливаясь потом в тяжелой и звучной атмосфере. Как языки пламени на лесенке в рай!

Среди веселящейся публики находился молодой моряк, лет двадцати пяти, парень с высоким лбом и с тонкими и умными чертами лица, украшенный темными усиками, но с развязными манерами. Он привлекал всеобщее внимание окружающих своей неподражаемой грациозностью в танце. Вокруг него сосредоточились все женщины, одаривающие его обворожительными взглядами и бурно аплодирующие его эксцентричным па. В числе этих женщин были две шестнадцатилетние девушки, отличающиеся дивной красотой, так присущей некоторым испанкам.

Жгучие черные глаза, золотистый загар на румяных щечках, иссиня-черные косы, стройный стан, такой гибкий и чувственный- все это придавала им упоительную и сладострастную прелесть, не поддающеюся никакому анализу, но под магическое действие этих чар всегда невольно поддается самый холодный человек рассудка. Эти женщины превосходили всех остальных в выражении восторга по поводу искусства умелого танцора, а тот, казалось не придавал никакого значения производимому им эффекту, внешне оставаясь холодным и равнодушным.

Друзья поглядывали на танцующую публику, насыщались и вели трудные переговоры. Добровольно присоединится к мятежу, это Вам не шутки. Если бы жестокий иноземный король Карл так жестко не третировал испанскую гордость, Торрес даже разговаривать о подобном не стал. Седеньо-старший же горячо убеждал его, что весь риск завтра же окупится сторицей. Право же, вся жизнь стала бы невыносимой, если бы не было возможности обещать другим что-либо на завтра! Завтра — это надежда. Завтра возможно все! А столь неблагодарные слова как «погибли», «нашли смерть», «он исчез в пустоте мира», «они последовали за молниями вселенной» всегда можно легко опустить…

Девушки-красавицы тем временем устроили безобразную драку, тягая друг друга за волосы. Остальные танцоры пытались разнять ревнивых соперниц, оттаскивая их друг от друга. Но было уже поздно, лица у обеих были расцарапаны, и молодой моряк равнодушным взглядом уже искал для себя новый объект для обожания. Девушки ушли мрачные, злые, столь же замкнутые в себе, как и сицилийские вдовы. Здесь такие картины привычны: горячей обидчивостью до красных пятен на лице, легко ранимой гордостью и мгновенно вспыхивающим инстинктом мстительности, тут никого не удивить.

Самолюбие у этих людей крайне чувствительное, переход к ножу легок; под здешним солнцем гнев вызревает очень быстро; он просто вспыхивает в этом раскаленном воздухе. Все это знаменитая испанская гордость. Жестокость, выступающая двойником чувствительности. Такое впечатление, что вместо крови у этих людей в жилах кипит вулканическая лава! Ненависть вспыхивает, словно порох. Нет, подобного здесь не прощают…

И жестоко мстят своему обидчику. Как и корсиканцы, испанцы из-за нанесенной им обиды или из-за оскорбленной чести часто скрываются в потайные места, где и подстерегают своих недругов… Недаром тропы внутренних районов Испании словно скорбными вехами уставлены деревянными крестами в память об убитых в вендетте. Личная вендетта, как и борьба между целыми семьями, здесь неутолима. Наконец, все более или менее успокоилось.

— О драгоценная свобода! Тебя нельзя сравнить ни с золотом, ни с самыми великими сокровищами обширной земли- словно бы в тон к теме разговора певец затянул популярную испанскую балладу.

— Богаче и дороже самого драгоценного сокровища- подхватили песню все присутствующие.

И мог ли старый моряк Гирреро Торрес устоять перед заветной мечтой каждого из испанцев? Скоро переговоры пришли к своему логическому завершению. Торрес на год заключает контракт, с возможностью его продления. Он перевозит часть своей семьи в Новую Испанию. Получает два дома в Веракрусе и богатое поместье рядом с городом. Большое жалование к этому прилагается. Правда, дон Франциско умолчал, что с рабочими в поместье на первых порах возникнут огромные проблемы. Нет, свободные дома в Веракрусе имеются, его население снова было небольшим. И у тотонаков после эпидемии имелось немало свободной пахотной земли. Но самих тотонаков похолопить и превратить в крепостных не удастся, после поддержки Хуана Седеньо в предыдущие годы они заимели немалые льготы. Негров же Хуан пока запрещал привозить в страну, а из других индейцев рабы получались никудышные, они сразу умирали от тяжелой работы. Но это уже проблемы сеньора Торреса. И, как говорится, какие же счеты могут быть между друзьями?

А вот проблемы самого дона Франциско благополучно разрешились. Словно в услышанной от сына смешной истории, о том, как человек воровал тачки, когда его подозревали, что он вывозит что-то ценное, благополучно решился вопрос с кораблями. На год Торрес через своего родственника возьмет у судовладельца три корабля в аренду. Правда, придется для вида взять их груженными сушеной рыбой. По документам покупалась рыба, а корабли только фрахтовались для ее перевозки. Ничего, данная рыба пригодится для кормежки русских рабов, а корабли будут полностью задействованы на трансатлантических рейсах. Капитанов и штурманов Торрес же обеспечивал из членов своего семейства. Как удачно все получилось!

В это же время в Мексике я стремительно поправлялся. Легко вставал с постели и даже уже по ночам выходил, вместе с Волосатиком, на улицу, чтобы подышать свежим воздухом и полюбоваться на полеты искрящихся светлячков в ночном небе. Почему ночью? Так кожа еще не полностью очистилась от ран и шрамов, поэтому я пока сильно смахивал на Квазимодо. Но это все ерунда, похоже, если шрамы и останутся, то малозаметные. Вон ногти уже новые выросли. Другое дело, что я потерял, то потерял.

Как половинка правого уха немного отросло, так и все, финиш, дальше процесс не пошел. Правда, барабанная перепонка полностью восстановилась, так что со слухом особых проблем не возникало. Так что волосы зачесываю и ничего не видно. С двумя пальцами на правой руке произошла такая же история. Немного мясо отросло и все зарубцевалось. Так по сантиметру на каждом пальце я и потерял безвозвратно. А я, минуточку, правша. И бионических протезов сейчас нет, и не предвидится. Так что придется, как и другим местным, кто лишился пары пальцев, носить специальные кожаные перчатки, восстанавливающие работу руки.

Из других новостей. Эскадра из Европы в очередной раз пришла в Веракрус и привезла двести русских рабов. А с ними приехал мой старший брат Рамон. Решил окончательно переселится в Новый Свет. На вид он мужичок простоватый, на пару лет старше меня возрастом, немного кажется склонным к полноте и добродушным, но внешность эта обманчива. Рамон вполне обладает как крестьянской сметкой, так и определенной хитростью, и весь полон здравым смыслом. От трудовой юности он унаследовал, как это часто бывает, крепкую душевную закалку. Простецкая улыбка у него сочетается со стальными кулаками. Так что теперь мне будет на кого оставить столичный Мехико во время моих долгих отлучек.

А я же решил заняться большими завоеваниями, как вы помните. Вот еще раз корабли через три с лишним месяца придут, и мы поедем захватывать Кубу. Не могу же я оставить коварным испанцам такую прекрасную возможность держать меня за горло, перехватывая мои корабли, везущие серебро, во Флоридском или Наветренном проливе. Да и Гавана в качестве промежуточного порта перед трансатлантическим переходом мне жизненно необходима. А раз нужно брать Гавану, так не оставлять же весь остров непонятно на кого. Придется забирать его себе целиком. Правда, там испанцев будет целая тысяча вооруженных мужиков, а я смогу перебросить на своих кораблях человек 230, но что-нибудь за три месяца мы придумаем.

Пока же из новоприбывших мы будем готовить воинов стрелков и пикинеров. В центральных, более здоровых областях Мексики, где они пройдут акклиматизацию. Это нормальных воинов в Европе учить долго, а стрелков сейчас я за пару месяцев научу. Всех дел: заряжай и стреляй залпом. Прицельно сейчас все равно почти не выстрелишь. А пикинеры лишь бы минут десять продержались и не разбежались, пока в действие не вступят метатели горшков с взрывающимся порохом. У меня же главный упор на взрывчатые вещества. Если есть преимущество, то нужно его использовать по полной.

До Наполеона с его теорией концентрированного огня еще далеко, и даже Морис Оранский еще только в проекте. Так что, тут мне конкурентов не найдется. Хорошо все же, что я попал в Мексику, где пороха можно изготовить не просто много, а очень много. А попади я в Россию? Что бы я делал? Клянчил бы у всех: «Продайте мне селитру, продайте серу». А мне продали бы за большие деньги совсем немного, и все великие планы рухнули, псу под хвост.

А в Европу для папочки ушли очередные инструкции. В том числе просьбы о приобретении хорошего пистолета. Даже пары, так как осечки сейчас постоянная величина, а пара пистолетов даст в сумме один гарантированный выстрел. А то, как показала практика, метатель ножей из меня так себе, а фехтовальщик так еще хуже. Одно плохо, до нормальных пистолетов еще лет сто. Это в тридцатилетнюю войну уже во всю будут использовать конных бравых рейтаров, разряжающих свои пистоли по пехоте. А сейчас стрелять из нынешних пистолетов приходится в упор, иначе никуда не попадешь, лучше всего это делать — уже касаясь дулом груди своего противника. А мне что делать, если опять на меня нападут? Говорить: «подождите минуточку, сейчас я подсыплю свежего пороха на полку, и мы сразу начнем?» Что-то меня терзают смутные сомнения, что мне пойдут на встречу.

Так что только капсюли. Нормальные капсюли мне сейчас не сделать, технологии не те, но суррогат попробуем. Были же до капсюлей пистоны, как в детстве. Инициирующее вещество помещалось между двух полосок вощеной бумаги (для защиты от сырости) и все прекрасно работало. Вещество, если мне не изменяет память — соли ртути (подешевле) или серебра (подороже). Но для этого нужны кислоты, а у меня с ними и так кисло. Хотя, говорят, крепкую соляную кислоту можно получать из местной улитки долиум- она выделяет слизь, которая растворяет мрамор. Так что папочке очередное задание отправить мне из Европы кислот, а заодно и воска, так как туземного на все мои потребности не хватает. Уж для себя то я капсюли навояю, не взирая на стоимость, даже если придется остановится на дорогостоящем варианте из серебра. Так что в проекте патроны из бумаги, вместо капсюля пистоны, два пистолета и я во всеоружии!

Теперь новости с юга. Как я уже упоминал в соседней Гватемале появился великий завоеватель из племени киче Текум Уман, внук злобного Кикаба. Вместе со своим непобедимым полководцем Тепепулем, он начал объединил дикие племена киче и завоевал кое-кого из соседей науа. По слухам (явно преувеличенным) у него собралась 72 тысячная армия воинов. Я направил на юг армию вместе со своим главным полководцем непобедимым немцем Герхардом фон Розенбергом. У него было 250 белых европейцев, около 4 тысяч воинов тлашкальтеков и ацтеков (на них подействовало, что после возвращения они будут считаться ягуарами в своем племени), и к ним четыре тысячи носильщиков из местных сапотеков и миштеков.

Немец должен был на юге продемонстрировать наш флаг и остудить горячие головы. Естественно, что Герхард, этот отмороженный де Артаньян на всю голову, на этом не успокоился, а вторгнулся на юг и начал грабить убогие деревни и захватывать рабов. Киче собрали армию в 10 тысяч человек и под началом своего прославленного полководца Тетепуля попытались прогнать Герхарда. В исходе такого боестолкновения можно было не сомневаться.

Вот за что я люблю цивилизованных индейцев, так это за то, что они совершенно воевать не умеют. Вот столкнешься ты с дикарями, представляющими опасную банду, и сразу куча проблем вырисовывается. И стараются подобные негодяи напасть внезапно исподтишка, и стрелы отравленные мечут, в общем, замучаешься с ними дело иметь. Ни один белый не в состоянии открыть присутствие диких индейцев, даже если они будут находится в нескольких шагах от него. Как подкрадывающаяся кошка бросается на птицу, так же дикари нападают на своих врагов.

Совсем другое дело — цивилизованные индейцы. Цивилизованные это потому, что их очень много и все они хотят есть, желательно мясо. Ритуальное людоедство опять же. Так что никаких ядовитых стрел, никто потом это мясо в рот не возьмет. Да и вообще, желательно захватить своего противника живым и относительно здоровым, что бы он к месту праздничного обеда для туземного начальства шагал сам, на своих ногах.

Поэтому, никаких внезапных нападений и большого членовредительства. Вся стратегия: напугать противника до смерти, а потом вязать убегающих. Еще покойный Кортес с таким столкнулся, вместо того, чтобы внезапно напасть на походную колонну, у которой пушки в обозе, аркебузы и арбалеты по большей части незаряженные, тебя пытаются долго и нудно напугать.

Соберут большую толпу, куда для количества привлекут всех окрестных крестьян с палками-копалками. И начинается. Громко кричат, визжат как обезьяны, шум всякий производят и так добрых полчаса. А в это время испанцы пушки устанавливают на позиции, заряжают свое стрелковое оружие и начинают первыми. Бах-бах. Потом, когда индейцев обильно причешут пулями и стрелами, наступает заключительный этап. Необходимо убить главаря и сразу вся эта обезьянья стая разбежится, кто куда. Конники или латники ломятся в центр противника, чтобы убить альфа самца, секут мечами его охранников как траву, наконец, главарь убит и индейцы моментально разбегаются. Очередная победа. Так и Герхард сразу прибил этого тугодумного Тетепуля, и все дело быстро закончилось.

Герхард продолжал еще грабить туземные селения (наверное, чисто из спортивного интереса, ни золота, ни серебра там не достать) когда явился с огромной десятитысячной армией сам божественный Текум Уман. История повторилась, за исключением того, что этот Умам был и правду умным, а потому сбежал сразу после начала сражения, бросив свое горе воинство на произвол судьбы. Герхард преследуя беглеца, сунулся за ним в горы и первобытные джунгли, край переплетения лиан, в инферну верде — зеленый ад, побродил там дней десять- двенадцать, но потерял от тропических болезней, укусов ядовитых змей и прочих гадин больше народа, чем в двух битвах и ретировался восвояси. В этой чаще деревьев, лиан, зарослей и кустарников, в этом сплетении ветвей, стволов и корней пройти однодневный переход в 30 километров за две недели — уже достижение…. Итог: у меня 50 европейцев «ушли в вечность», а к ним почти тысяча индейских воинов. Носильщиков же сапотеков и миштеков никто и не считал.

С одной стороны, хочется устроить Герхарду головомойку за нарушения приказа (еще бы 50 человек у меня привозит целый корабль из Европы раз в 4 месяца), но с другой стороны все же с югом пришлось бы рано или поздно вопрос закрывать. Кроме того, Герхард ведет с собой две тысячи южных рабов, которым найдется чем заняться у меня в рудниках. Конечно, тысячи две людей он положил, так что баш на баш и выходит. Но мои люди бы работали на этих рудниках, дай бог, только седьмую часть года, так что эти рабы заменят мне целых 14 тысяч туземных крестьян общинников. Так что ругать его не буду, но и сильно хвалить тоже.

Вот прибыл и Герхард, встречаю его у себя, сидя на кровати, заодно пригласил и целый кагал из медиков, так как после прогулки по джунглям наш немец был не в лучшей форме. Люто болеет. Но все равно грозен, чертяка! Волосатик, как его увидел, так сразу юркнул под кровать и затаился!

Немец рассказывал мне о проведенном походе, а индейские лекари его в это время осматривали. Что сказать, полный букет наш немец привез себе в подарок из джунглей. В прямой кишке оказалась рыбка карнеро, причиняющая ему страшные мучения и сосущая кровь. Также она вызывала воспаление и острые боли. Откуда ее очень трудно извлечь, потому что жабры у нее снабжены чем-то вроде острых крючков, загнутых назад. Пришлось этого паразита индейцам вырезать из терпеливой немецкой задницы. Второй способ лечения намного хуже: пить настой табака-самосада, отвратительнейшего на вкус. В этом случае паразиты выходят из человека уже мертвыми, и я понимаю почему. Но и самому от такого лекарства недолго сыграть в ящик.

На юге не праздник. Паразиты пожирают внутренности людей. Всевозможные глисты и микробы поселяются в тонких и толстых кишках, в печени, почках, мочевом пузыре, крови; они живут за счет человека и гасят на его лице улыбку радости. Герхарду дают с собой большую тыквенную бутыль глистогонного средства. Белым млечным соком дерева охе индейцы изгоняют глистов и лечат анемию.

Индейцы продолжают свой осмотр, на спине у немца кожа во многих местах покрыта нарывчиками, на которые неприятно смотреть; также на спине имеются две гноящиеся язвы. Понятно, Герхард страдает от паразитов, поселившихся у него под кожей. Какие-то дьявольские мушки отложили у него на спине яйца, из которых вылупились личинки. Пока они не вырастут, на что понадобится еще недели две, бедняга вынужден будет терпеливо переносить зуд и боль. Индейцы говорят, что если выковырять этих тварей прежде времени, то возникнут опасные осложнения. Что же, потерпит.

У всех индейских племен подобные «медики», каких мы пригласили для осмотра немца, всесильны. В основном они выдают себя за пророков. Но власть их продолжается до тех пор, пока их пророчества исполняются. При первой же неудаче их убивают. «Медики» знают средства против некоторых болезней и иногда лечат довольно удачно. Во время войны «медик» сопровождает свое племя, предсказывает победу и избавляет своих товарищей по оружию от вредного влияния врагов.

На локтях и коленях у немца находятся мелкие красные клещи, впившиеся в кожу. Они ярко-красные, но такие крошечные, что невооруженным глазом их как следует не рассмотришь; зуд же вызывают такой, что ночью человек не может спать. Эти места протирают перцовой настойкой на основе крепкого самогона, это средство в последнее время вытесняет традиционные индейские, так как доказало свою огромную эффективность. Если натереть кожу этой жуткой настойкой, клещи гибнут, но жгучая боль не проходит еще несколько дней. Наконец, большинство из клещей умерщвлено, но на коже еще остаются болезненные следы. Ниже колен у Герхарда образовались гноящиеся раны.

На лбу и на шее у нашего немца виднеются большие шишки. Что-то не похоже на подарок судьбы.

— Это боро, — сказал один из индейских знахарей, на шее которого висели бусы из крокодильих зубов и ожерелья из черепов обезьяньих детенышей.

— Что еще за боро? — спросил Герхард, и лекарь объяснил всем нам, что такие шишки появляются от укуса москита, когда он откладывает яйца под кожей. Из яйца вылупляется червь и заползает внутрь тела:

— С каждым из местных жителей периодически такое случается. Это не опасно. Сейчас мы его вылечим.

Вместе со своим туземным коллегой, они закурили маисовые сигареты и принялись окуривать табачным дымом припухлость, похожую на нарыв. Казалось, что внутри и правда что-то шевелится.

— Табак вытягивает их, — пояснил знахарь. — Немного времени, и Вы все сами увидите.

Два индейских врача держали Герхарду голову, пока знахарь пальцами выдавливал нарыв. От боли немец прикусил губу. Знахарь надавил сильнее, и из немецкого лба, словно пробка, вылетел червь. Я взглянул на него с отвращением. Знахарь нажал еще раз, и теперь уже я увидел червя, который лежал у него на ладони. Он был жирным, весь в черно-белых точках. Он все еще был жив.

Потом занялись шеей Герхарда. Там пришлось провозится дольше. Знахарь начал прижимать и давить припухлость. Червь, извиваясь, медленно выходил из шеи немца. Он был больше, чем тот, которого знахарь извлек у него изо лба. Выглядел он просто отвратительно, и напоминал длинную белую ленту жира. Я сразу подумал о том, что все это время живые черви ели немца изнутри…

Потом индейцы занялись червями поменьше. Они набивали раны всем, чем только возможно: никотином, сулемой, марганцовкой, — и потом старались извлечь червей иглой или выдавливали их. Некоторые личинки уже погибли и начали гнить внутри тела. Другие выросли до целого сантиметра и время от времени высовывали свои головки из тела немца, точно перископ из подводной лодки. Казалось, тело Герхарда захватили сородичи страшных мельчайших существ. Кожа у сурового немца распространяла острую вонь. Индейцы медленно выдавливали изрядное количество червей, жирных ребят и выпускали гной из ран. Для одного из видов паразитов индейские знахари умели изображать звуки, выманивающих их из норок. Они производили языком какой-то удивительный, свистящий звук, и личинка сейчас же высовывала свою головку из сделанного ею гнезда. Болячку быстро сдавливали, и непрошеный пришелец выскакивал наружу.

Опухоль на ноге немца, где поселились личинки земляных или песчаных блох, пришлось разрезать, вычистить гной и паразитов, а потом промыть рану и забинтовать ногу.

— Песчаная блоха удивительно коварна — поучал нас индейский знахарь — Стоит ступить босой ногой на глиняный пол, как она успевает «всадить» под ноготь несколько десятков яиц. Вы обнаружите несчастье лишь через сутки, когда появится адский зуд и нестерпимая боль. Палец опухнет, раздуется чуть ли не вдвое. Блошиные яйца надо извлечь прокаленной на огне иглой, но лучше не самому, а при содействии опытного врача. И неожиданно туземный врач продолжал:

— Остерегайтесь уборных! Кое-где в селах здесь встречается паук «черная смерть», или «черная вдова». Охотясь за насекомыми, он нередко устраивает логово в таких укромных местах, как низ стульчака в уборной. Если паука нечаянно потревожить, то, защищаясь, он кусает. Представляете, какой неожиданный сюрприз — укус этой твари. Яд этого паука обладает чудовищной силой. Он в четырнадцать раз сильнее равной дозы яда гремучей змеи.

— Кэ ме элеве эль диабло! (Дословный перевод означает: «Черт меня побери!») — чтобы понятно было индейцу на испанском грязно выругался Герхард.

Что касается паразитов проникших в мозг, то тут индейцы были бессильны. Но мозговые червяки пожирают голову очень медленно, так что лет двадцать, а то и больше, наш храбрый немец еще протянет. Пуля или вражеский клинок может убить его гораздо раньше.

Так что я поблагодарил Герхарда за отличную службу и отпустил его в отпуск для прохождения лечения. Сейчас ничего особо важного в ближайшие три месяца не предвидится. Тарасков и прочих окрестных индейцев мы оставим в покое, пусть живут спокойно.

И последнее, показывали мне продукцию некоторых наших мастерских. Литейни дают продукт, особенно пушки, не хуже европейских. Другое дело, что производительность труда у них гораздо меньше. Индейцы развиваются, через несколько месяцев, проведенных бок о бок с русскими поселенцами, среди них появились уже собственные портные, жестянщики, сапожники, конюхи и пахари, плотники. Пороховое производство тоже меня радует. Выпуск тканей наращивается, природных красителей здесь много, но и моя «берлинская лазурь» лишней не оказалась. Мой родич Доменик Гойкоэчоа, наладил производство брезента, непромокаемых плащей, сапог и даже перчаток.

А вот стекольная мастерская не радует. Выходит такая порнография, что только индейцам ее и продавать. Все же там все производство только в начале длинного пути. Но, по крайней мере, прожекторы уже можно улучшить до 200 кратного усиления света. Все три серебряных рудника наращивают мощность производства, только давай туда людей. Я послал одного из командиров своих швейцарских наемников, Вильгельма Бока на юг, создавать из местных табасков отряд сипаев. Мне пусть они тащат всяких южных майя в рабы, а им за это различные ништяки, в том числе новые спиртные напитки. Может, майя мне и сами рабов будут продавать, за алкоголь и другие товары, тогда я мощность перегонных кубов увеличу в несколько раз. А у индейцев рабы идут по цене кухонного мяса — стоимость одного раба равна стоимости десяти кроликов.

Вот так мы и живем: лечимся и потихоньку развиваем Мексику.

И вновь наступил апрель, месяц прихода тепла, зеленеющей травы и сева кукурузы. Костры войны были давно погашены, в стране наступил устойчивый мир, и великие белые охотники за скальпами отдыхали в своих домах и казармах. В этот год, благодаря испанским и индейским пленным удалось добиться безостановочной работы рудников, а благодаря русским переселенцам — стабильной работы всех производств и мануфактур. Промышленный рывок начался. Мое маленькое государство (от Мехико до Веракруса 300 км и от Мехико до Акапулько те же 300 км, туда и туда 10 дней ходьбы пешком, максимум двенадцать, или неделю верхом, сущий пустяк) процветало. Даже нищие крестьяне «мансо», отличавшиеся редкой ленью, блаженствовали: плодов, приносимых благодатной почвой, им и так хватало.

Индейцев мой пытливый ум временно оставил в покое, сосредоточившись на других захватнических планах. Надо Вам заметить, что половина из оставшихся швейцарских наемников (из старожилов) требовала своей отправки на Родину. В конце месяца истекал второй годовой контракт и многие хотели вернутся к себе в Швейцарию, чтобы тратить свои заработанные кровью деньги в блаженном ничего неделании. Я был не против, одни уедут и прорекламируют службу у меня, значит другие приедут. Суровые швейцарские наемники живут войной и для войны. Эти люди — остроклювые коршуны сражений. Хотя швейцарцы из-за текущей европейской войны были востребованы у всех противоборствующих сторон, но с деньгами у всех была напряженка. Зарплату сильно задерживали. А у меня никогда! Вдобавок и суммы окладов у меня были намного больше.

Я и сам собирался отправить с ними для вербовки капитана Бертольда Шварца. Конечно, содержать большую кондотту из тысячи швейцарцев могли себе позволить только самые богатые итальянские города-государства. Вроде Флоренции или Милана. Но и я человек не бедный, от двух до трех сотен рыл вполне себе могу позволить держать не напрягаясь. Сорок человек уедет, около шестидесяти (включая присоединившихся недавно под Веракрусом) останется, значит еще сотни полторы — две можно смело вербовать. Другое дело, когда они сумеют фактически уехать. В лучшем случае корабли появятся у Веракруса в конце июня. А смысл им оставаться в Мексике без дела? Так что пусть едут в Веракрус и несут службу там, на прежних условиях. Как суда придут, пусть едут домой, с божьим благословением.

Что касается моего здоровья, то оно почти полностью восстановилось. Кожа очистилась, кости срослись, мышцы нарастали. Я даже начал наносить визиты своим туземным женам, в порядке живой очереди. Исполнял супружеский долг. Немного только напрягала необходимость носить кожаные перчатки из тончайшей замши по здешней жаре. Но зато поврежденная рука почти полностью сохранила свою функциональность. Один из русских Григорий Шелудяк, раньше работал псарем у своего барина, так что обещал мне натренировать из молодых щенков нескольких хороших сторожевых собак, помощников для моей маленькой трусливой обезьянки — Волосатика.

Кстати, мы с обезьянкой уже периодически выезжаем на моем вороном коне «Гонщике» за город. Там хорошо, цепи гор закрывают горизонт, сухой раскаленный воздух, везде растут необычные с виду местные пальмы, высокие, как телеграфные столбы, с прямым толстым стволом, украшенным пышной, кудрявой кроной. Под кроной свисают вдоль ствола рыжие пучки высохших и не опавших за долгие годы листьев. Издали подобные пальмы напоминают великанов в огромных папахах, закутанных в меховые воротники. Но нужно быть осторожным, на этих деревьях встречаются пальмовые гадюки. Вися на ветке, эти гадюки почти не отличимы от листьев.

Сразу же за пригородом начинаются огромные поля кукурузы и черных бобов — фрихолес. Поля в отличие от наших, здесь часто скрыты за сплошными изгородями огромных, высоченных агав. Листья агавы, растущие прямо от основания стебля, раскинуты в разные стороны. Плотные, сочные, серо-зеленого цвета с чуть желтоватым ободком по краям, листья эти так мясисты, упруги и плотны, так крепки и тверды, что кажутся сделанными из плотной цветной пластмассы. Они не ломаются и не гнутся. Их трудно даже резать ножом, не то, что ломать руками. Тем более что, так же как кактусы, они защищены с нижней стороны острыми шипами. Из агавы индейцы делают пульке — крепкое местное алкогольное зелье.

А вот у самого горизонта появляются настоящие кактусы — гигантские канделябры ферокактусов, уже ни на что другое в мире не похожих. С их появлением пейзаж начинает принимать долгожданный мексиканский облик. А облик этот особенный, ни с чем не сравнимый и незабываемый. «Подобной земли я не видел и не думал, что такие земли бывают. На фоне пурпурного восхода сами освещенные, словно золотом, стояли кактусы. Одни кактусы», — писал В. Маяковский о своей поездке по Мексике. Но здесь кактусы — просто хорошая живая ограда. Сочная и вкусная сердцевина кактуса часто идет в пищу. Ее приготовляют самым различным способом: варят, солят, пекут, маринуют, сушат, из нее гонят вино. Если не принимать во внимание содержащийся в мякоти наркотик мескалин, все это получается довольно вкусно.

На один из дальних кактусов нагло лезет дикий кот, при виде которого Волосатик не на шутку испугался и завизжал. Взобравшись на кактус, кот ищет в нем гнезда с яйцами дятла. Кота не смущают нестерпимо острые колючки. У него на лапах прочные, не боящиеся прокола подушечки. При подъеме по стволу кактуса кот широко расставляет лапы, так, чтобы опираться острыми когтями в основания колючек, не касаясь самих шипов.

На самом верху панорамы мирный сельский пейзаж увенчивают два вулкана. Вулканы-близнецы Попокатепетль и Истаксиуатль — такая же достопримечательность Мексики, как и кактусы. Красивое зрелище — тропическая зелень гор, увенчанная шапкой снегов! Временами вершины их курятся, почва содрогается от сотрясений, а ноздреватая пемза свидетельствует о происходивших там грозных извержениях огненных рек лавы.

Местным индейцам вулкан служит верным барометром. Намного лучше всякого Гидрометцентра! Если пар, выходящий из кратера, густого черного цвета и поднимается громадными клубами по направлению к северу, то, значит, ожидается дождь. Когда же, напротив, пары клонятся к югу, то это явно предвещает похолодание. Вертикальное направление пара в виде дымящейся колонны служит указанием безветрия. За два или за три часа до грозы замечаются целые фонтаны пепла и пемзы, выбрасываемые время от времени из кратера.

Хорошо, что я не восприимчив к москитам и комарам. Они уже полностью завоевали мексиканское небо. Из-за этих мелких внутренних озер, облюбованных комарами, малярия в Мексике — болезнь номер один. Четырехдневная форма в скрытом виде может тянуться годами и трудно поддается лечению. Другая форма — тропическая в несколько дней может свести в могилу вполне здорового до этого человека. Слава богу, что здесь не тропики, как на юге. Но все равно у индейцев малярией болеет каждый десятый, и они к ней относятся с философским спокойствием, как к насморку. Как-то лечатся. Жир гремучей змеи считается у них очень полезным. И копченой гремучей змеей лечат малярию. Два в одном: и лечебно и вкусно.

Второе место среди здешних болезней занимают желудочно-кишечные заболевания, дизентерия и летние диареи. Жара и все продукты быстро портятся. Чтобы избежать этих напастей, тут принято широко добавлять в пищу жгучий перец. Он наилучший защитник от этих болезней. Я перец не люблю, но и паразиты меня избегают, так же как и комары. А у туземцев треть жителей страны моложе 15 лет и, несмотря на обилие солнца, ярких цветов и чистоты, люди здесь умирают молодыми, в возрасте 35–40 лет. А мне уже скоро 31! Детская смертность здесь в возрасте до одного года достигает 1/3; в глубине страны — 1/2; 75 процентов детей поражены кишечными заболеваниями, в основном двумя видами паразитов: анкилостомозом и шистоматозом; в глубинке 80 процентов всего населения больны либо тем, либо другим.

Эти паразиты вечно проникают через кожу, когда ходишь босиком, лежишь на песке, плещешься в воде, или присаживаешься под дерево, либо просто проведешь рассеянно ладонью по земле; оба забираются в организм, поселяются в кишечнике, паразитируют там и вызывают постепенную потерю энергии, поносы и рвоты, резкую апатию, ослабление нервной и психической деятельности; человек худеет, голова постепенно теряет способность мыслить, тело — двигаться. Может быть пресловутая местная лень — это то же просто болезнь. И очень мало стариков: индейцы почти не доживают до этого возраста.

Вдали заметно очередное индейское селение. Показываются низкие хижины с многоступенчатыми соломенными крышами. Глинобитные облезлые жилища, терпкая пыль, густым слоем лежащая на земле и взвихряющаяся при малейшем ветре, проникает во все поры; у домов ни стекол, ни ставен, ни дверей, полуголые ребятишки с раздутыми животами и тоненькими ножками таскают на веревке какую-то ящерицу в тени бараков. Зато хижины окружены садами. Повсюду возвышаются кактусы с пятнами желтых и оранжевых цветов. Тут же стоят странные сооружения трехметровой высоты, покрытые навесом из соломы. Это зернохранилища — тройес. Сооружения эти вентилируются: воздух проникает в отдушины, расположенные в самой нижней, суженной части, и уходит через верхнюю трубу. Конкистадоры, беспощадно сжигая селения индейцев, прежде всего уничтожали подобные тройес, чтобы лишить туземцев продовольствия и воли к сопротивлению.

Рядом индейцы в долине пашут землю. Вместо лошадей впряжены они сами. Вот Вам картина прогресса! А год назад, особенно два, в основном местные крестьяне бродили как дикари, с палками копалками. А вот уже русские поселенцы создали им сохи. Интересно, что русские мастера специально отыскивают деревья со спиральной перекрученностью в левую сторону. Плуг, изготовленный из такого дерева, переворачивает землю налево. Чем туже была спираль, тем прочнее оказывается плуг. Теперь вместо недели посевная займет у индейцев всего пару-тройку дней. И будут они опять бездельничать, пока их на работы не загребут…А маис уже созреет через четыре месяца. Благодать! И слава богу, что в их глухие и дикие места еще лет 400 не проникнут вести о Великом Советском Союзе. Только тут теорий Швондера в виде равноправия и коммунизма, — идей борьбы против эксплуатации мне еще не хватало для полного счастья!

Кстати, о работах, скоро придется переселятся в столицу из Койоакана. Строительства великолепного по местной мерке дворца близится к завершению. Я бы сказал, внезапно близится. Нормальной крепости мне создать не удалось. Дело в том, что котловина, в которой лежит Мехико, представляет собой дно гигантского вулканического кратера. Предполагают, что обширная котловина, в которой расположен город, когда-то была полностью заполнена водой. Глубина этого озера когда-то достигала 600–800 метров. Заполняясь вулканическим пеплом, оно постепенно мелело, и, наконец, вода почти исчезла. Но на глубине пепел не осел на дно, а образовал с водой желеобразную массу, содержащую 15 % твердого материала и 85 % воды.

Город Мехико построен на своего рода земляном плоту, прикрывающем заполненную грязью, мергелем и обломками горных пород глубокую пучину. Этот плот так зыбок, что массивные здания постоянно оседают, погружаясь в почву. Так что пришлось мне спешно заканчивать большую стройку. Один этаж вполне достаточно, даже башенки пришлось облегчать всемерно, иначе бы они превратились в Пизанские башни. Тут только пирамиды строить — у них основание широкое.

Как бы то ни было, во второй половине месяца я начал постепенно готовится к предстоящей кубинской экспедиции. Это только кажется, что времени впереди полно, на самом деле оно промелькнет и не заметишь, куда делось. А вопрос предстоит решить серьезный. Так что опять правящая хунта Мехико во главе с Ицкоатлем и его окружением, доньей Мариной и также моим старшим братом Рамоном взяла на себя руководящие обязанности, а я сосредоточился на решении стратегических задач.

В этом мне помогали последний офицер наемников Рудольф Климента (из новеньких) и старожил из русских командиров Ефим Оленин. Пока больше привлекать некого: фон Розенберг в отпуске по лечению, Шварц в Веракрусе, Бок у табасков. Да и небольшой будет моя армия вторжения, мест на кораблях для многих не хватит. Так, что мы каждый день играли в штабные игры. Я излагал свой грандиозный план медленно и просто, зная, что это лучший способ донести инструкции к предстоящей кампании до нужных людей, своих соратников, отважных, верных и сильных, но отнюдь не являющихся выдающимися мыслителями.

Судите сами: у меня в Мексике почти 1500 европейцев, после последних потерь. Из них 230 моряки, в основном испанцы, туда набраны самые надежные (повстанцы — коммунерос и мои родственники, но и прочие попадаются). Сотня немцев, из них 40 человек уезжают и уже сидят на чемоданах. Полторы сотни испанцев каторжников и ссыльнопоселенцев. Уже было решил я их потихоньку делать полноправными гражданами, но последние события показали, что я очень сильно поторопился. Так что прощение еще нужно заслужить, своей верной долгосрочной службой.

650 русских, с которыми у меня пока все хорошо. Но через год, тоже возможно, что некоторых особо отличившихся придется отпускать на Русь. Но пока они еще отрабатывают для меня выкупные деньги. И вдобавок под триста пятьдесят испанцев, разного пошиба, из них относительно верных нет и 50 человек. Чего стоит только последний отряд, перекупленный мной у Гарая! Хотя я и пустил некоторых из них в свою последнюю заварушку с южными индейцами Гватемалы, но доверия к ним у меня нет никакого. Последняя братия состоит из почти полностью из людей, которые никогда не умели и даже не хотели работать, зато питали искреннюю любовь к красивым женщинам, хорошим лошадям, крепкому словцу, породистым собакам и авантюрам.

А на Кубе, как бы мало переселенцев там не осталось после последних передряг, но все же от 1200 до 1500 различного испанского народишку наберется. Правда, в отличии от моей, эта колония старая, так что хвостик от тысячи считаем за женщин и детей. Но тысяча вооруженных мужиков там по любому будет. А я смогу в первую партию перебросить только 200 солдат. Пусть 230, если учитывать в расчетах мой маленький «Мудрец». Естественно, что учитывать его мы непременно будем. Итак, Гавана — туда нам нужно в первую очередь и это самый близкий от нас крупный город. Как говорят французы: «Дадим прикурить с тыла». Гавана основана всего 5 лет назад, но уже человек 500 жителей там насчитывается.

Триста из них пусть будет индейцев, еще с полсотни негров. Остается 150 испанцев. В порту могут быть суда, даже очень бы хотелось приобрести себе хотя бы лишнюю бригантину (от итальянского «бриганте» — разбойник), в других местах бесплатно заиметь корабль мне не светит. Пусть еще к этому наберется до полсотни моряков. Женщин и детей долой, еще минус полсотни. На нашей стороне внезапность, так что народ разъедется из города по своим сельским энкономьендам. В общем, при самом плохом для нас раскладе там будет целая сотня вооруженных суровых мужиков. У нас -230, и еще столько же матросов, плюс флот может организовать бомбардировку города, пока шлюпки будут возить людей на берег.

Или же лучше сразу, без предварительной огневой подготовки, в наглую прийти и высадить штурмовую команду из полсотни человек? Не будем рисковать. Всякое сопротивление сразу безжалостно подавляем, в дома мечем горшки с порохом. Потери на первом этапе мне не нужны, так что кто не сдался сразу, тот об этом мгновенно пожалеет. Поменьше сантиментов, мертвые уже не вредят! А народ меня в этом поддерживает: «Излишек зла часто оборачивается добром».

Часть испанцев при штурме города сбежит, пусть еще к ним добавятся сельские обитатели. В городе придется оставить полсотни людей. Всех пленных, женщин и детей, чтобы сломить у испанцев волю к партизанщине грузим на корабли и отправляем в Мексику. Негров тоже грузим к ним, мне для работ на рудниках они пригодятся. Что дальше?

Сто восемьдесят человек, не теряя темпа, маршируют через горы, через остров, чтобы внезапно напасть на испанцев на другом побережье. Там у нас сразу вместе располагаются города Санкти-Спиритус и Тринидат. Пусть там будет триста мужиков. Если внезапно напасть на Санкти-Спиритус, то может, многие будут отсутствовать в округе, по экономьендам, а сотню испанцев мои воины побьют и прогонят. Но вот с Тринидатом дело будет уже намного хуже. Сто пятьдесят разгневанных яростных мужчин и к ним еще добавятся и беглецы. Если не повезет (а чем черт не шутит, может и здесь испанцев застанем со спущенными штанами и захватим город) придется врагов только обстрелять издали и сразу отходить обратно. Там еще Санта-Клара близко расположена и там тоже будут испанцы. Но ничего конкистадорам в моем преследовании не обломятся. На перевалах можно будет подорвать пороховую мину (лучше вместе с преследователями) и они отстанут. Так что 200–250 испанцев оттуда на Гавану не пройдут и временно успокоятся.

А вот дальше будет гонка со временем. На плотно заселенном востоке острова Куба враги явно могут собрать 500 конкистадоров. Но все они разом на Гавану не пойдут, кто-то да останется. А мои люди тоже будут ждать вторую партию бойцов, следующую из Веракруса на моих судах. Десять дней нужно будет как-то продержаться. А вот тогда и мой флот перекроет Наветренный пролив, ширина которого составляет всего 50 километров, чтобы с Эспаньолы разные помощники не лезли, и моя армия нового поколения возьмется за сумрачных конкистадоров всерьез. Пороха у меня в разы больше, чем имеется у испанцев на Кубе. Так что медленно, но верно будем очищать и выдавливать испанцев прочь с острова. Если кто захочет, пусть проваливает с оттуда на Эспаньолу- золотой коридор мы им обеспечим. Кто решит перейти на мою сторону, по месту можем договориться.

Вот как-то так. В первой партии пойдут сотня немцев (дембель только через Кубу) и остальные русские. Во второй русские из старожилов (а корабли должны мне еще и новеньких привезти). В Мексике испанцы если и восстанут, то им же хуже тогда будет, натравлю на них злобных индейцев. Если же индейцы восстанут, пусть сразу вешаются. Я их уже предупредил, что я, как грозный бог, напущу на них, в данном случае, демонов ужасных болезней и половина населения у них умрет. Специально на Кубе буду различных больных собирать и привезу их с мексиканскими индейцами целоваться!

— А когда Куба станет нашей, — в заключении сказал я, — все получат награды: земельные владения, экономьенды и поместья.

Послышался еще более громкий гул одобрения, и мои слушатели обменялись ухмылками, ибо трофеи этим наверняка не ограничатся. У них будут золото, серебро и женщины. Уйма женщин. Гул перерос в смех, когда до воинов дошло, что все они подумали об одном и том же.

Пока же по мере завершения посевной на юге, отправляю индейцев носильщиков в Веракрус относить различные необходимые в походе припасы: порох, ядра, свинец, пушки. Половина немцев уже в городе, еще к ним сотню солдат отправлю в конце месяца. А заодно и сам съезжу, гляну на месте, что там творится. Пока еще самая жара на побережье не началась. А после сезона ураганов уже будем смотреть или в Марокко отправляться, или тут какая неприятность вылезет. Может, испанцы на Кубу высадятся, хотя какими силами? Из Испании и пяти сотен воинов уже не отправят.

Все же число хороших воинов конечно. Есть в рыцарском ордене Калатравы всего 1200 рыцарей, а таких орденов в Испании всего 4 штуки. А сейчас папаша Андриен Утрехский и вовсе подчинит последние рыцарские ордена королевской власти, и тупоумные бюрократы лет за двадцать успешно изведут весь боевой рыцарский дух. А тут и с французами сейчас идет война и неверными турками, и безбожные мавры нападают, откуда королю новых солдат брать? И так уже в последний раз все тюрьмы опустошили, всех преступников в новобранцы записали. А местные Антильские испанцы уже и трех сотен добровольцев не наберут, они уже люди суровой жизнью наученые. Кто последний раз пошел — гниют сейчас в могильных курганах под Веракрусом.

И вот, в последний день апреля я выступил с вооруженным отрядом из Койоакана. Эта было нечто вроде военного парада, демонстрация силы и власти. Помню, как когда-то я расфуфыренный собирался ехать на войну в Мексику с Кортесом. Я ныне намного переплюнул себя тогдашнего. Нужно было показать себя индейцам во всем своем великолепии, в сиянии силы и величия. Ожиданием народных масс о том, как обязан выглядеть правитель солнечной страны, приходилось соответствовать. Мой вороной красавец «Гонщик» блистал сбруей, богато отделанной серебром. Волосатик пока в своей холщовой сумке перекочевал в руки индейца слуги. А я во главе отряда из сотни воинов изображал из себя мужественного красавчика.

За день до этого, вечером, я был подстрижен и чисто, до синевы выбрит. Остались только тонкие усики в стиле Кларка Гейбла. Весь из себя великолепный «мачо», мечта восторженных сеньорит. Мой костюм мог посрамить любого индейского вождя с неограниченными возможностями. Соломенное сомбреро блистало украшенное вышитыми лентами и золотыми галунами. Поверх белоснежной рубахи из тонкого голландского полотна с гейским кружевным воротничком, была надета ярко-красная бархатная куртка «мечта гусара». Золотые галуны, золоченные пуговицы, витые аксельбанты, золоченые позументы- все присутствовало на ней сверх всякой меры. Пышная золотая цепь, изделие индейских ювелиров, в ново русском стиле, покоилась на моей груди, увенчанная большим золотым крестом.

Этот крест сиял целым созвездием примитивно обработанных огненных опалов. На руках отлично сидели мягкие перчатки из рыжей кожи. Поверх одного из пальцев находился здоровый золотой перстень с крупным опалом. Талию, поверх кожаного пояса с серебряными аппликациями, опоясывал алый кушак с пышной бахромой, вышитый золотыми нитями. Голубые штаны, цвета берлинской лазури, конкурировали с курткой своей показной роскошью. Алые лампасы были в золотой оторочке, да еще подчеркивались рядами декоративных золотых пуговиц со вделанными в них жемчужинами.

Отделанные благородным серебром шпага и кинжал составляли гармоничный ансамбль. На ногах сапоги из мягкой рыжей кожи украшали золоченные шпоры. Все было по-попугайски цветасто, дорого и богато, сверх всякой меры. Олицетворение могущества, силы и величия. Словно бы я сошел с рекламного плаката: «Голосуйте за Хуана, нашего Седеньо», если бы такие выборы проводились в цыганском таборе.

Сотня отъявленных головорезов за моей спиной, как бы подчеркивали для окружающих, что другой альтернативы нет. Как говорится: «Если депутаты не смогут носить оружие, они окажутся в неравном положении с господами сенаторами во время своих совместных сессий». Еще далее располагались две сотни индейцев носильщиков, в своих традиционных скудных нарядах. Но собравшийся на улицах народ и так был доволен открывающейся его взорам картиной. Как суперзвезда, я затмевал всех. Думаю, страусиновые перья из нарядов танцовщиц варьете из Лас-Вегаса мне бы сейчас не помешали. Но чего нет, того нет, а традиционные перья кецаля оставим индейцам, они на них уже вдоволь насмотрелись. Так начинался мой обычный путь: Койакан — горы — Тласкала — пустыня — горные перевалы Восточной Сьерра-Мадре-Веракрус. Увлекательное путешествие 12 дней и 11 ночей!

На полпути, в Тласкале, мне пришлось решать некоторые вопросы с местными вождями. Новая серебряная шахта набирала мощность и требовала все больше новых рабочих рук. Плюс к этому новый объект в долине Пуэбло обзаводился укреплениями для белого персонала. Местные индейцы пока еще не понимали, что формальное союзничество все больше переходит в прямое подчинение. Городок Сегуэра-де-Фронтера уже обзавелся каменной крепостью. Там, за стенами полсотни европейцев вполне могут продержатся пару месяцев от индейской армии в 2 тысячи человек. Несмотря на это, тлашкальтеки могли бы штурмовать эту крепость, если бы обладали мужеством североамериканских индейцев.

Но среди местных героев не было ни одного, который пошел бы на верную смерть, чтобы доставить победу своим соплеменникам. А поскольку ацтеки и тласкальтеки в нашей стране взаимно уравновешивали друг друга, то европейцы являлись своеобразной решающей силой во всех местных конфликтах. Более сильные ацтеки уже под прямым управлением, вот и тлашкальтеки уже на пути к этому.

Здесь меня нашли индейские гонцы с побережья. Опять замечены чужие суда у Веракруса. В количестве аж 3 штук! А это человек 150 десанта. У меня в Веракрусе каменная крепость, верные Шварц и Алвец и 120 человек, в своем большинстве лояльных мне. Но все равно поспешим заре навстречу, мало ли что…На следующий день, новый гонец доставил успокаивающее известие: снова наши и снова прибыл Торрес. Уже полностью перешел на мою службу, так что его суда я могу использовать по своему усмотрению. А значит… Сейчас начало мая. Зачем мне ждать другие корабли? Конечно три судна это не четыре, людей перевезу с собой меньше. Но зато и времени у меня до сезона ураганов будет больше, и суда будут полностью в моем распоряжении, доставлять припасы и людей, а не торопиться опять становиться на европейские рейсы. Рискнем.

Маленький «Мудрец» постоянно ходил вдоль мексиканского побережья с севера на юг. В Веракрусе он показывался каждые семь или десять дней в зависимости от погоды. У меня сейчас в наличии 100 человек, еще в Веракрусе 40 швейцарцев — дембелей, патентованных головорезов. Некоторые из швейцарцев имеют на своей совести по 20–30 убитых белых, но при этом спят всегда блаженным сном праведников.

Так что заберу я тут, в Тласкале 30 человек, и Веракрусе и на побережье еще 20, и у меня с избытком наберется 180 солдат для моей кубинской экспедиции. Возьму с собой самых лучших. Припасы в порт уже начали свозить, но недостающее я вполне могу пока позаимствовать в Веракрусе, а потом туда все необходимое завезут. Так что рассылаем гонцов-индейцев: главное, что в Веракрус должен спешить русский отряд в две сотни человек для второго этапа, и собираемся. В десять дней я все подготовлю, тем более что до самого города мне еще пилить 6 дней. А там мы отдохнем, подождем отставших, и вперед и с песней!

Солнце уходит за горизонт, и великолепная тропическая ночь наступает сразу. Она как бы сваливается на землю, тяжелая от своей липкой влажности, щедро звенящая москитами. Белый город вокруг сливается с темнотой. На черном бархатном небе можно разглядеть Южный Крест. Залив Веракрус лишь горячий вздох о минувшем дне…

Наконец-то, можно немного передохнуть от изнуряющей тропической жары, царящий на побережье. Я случайно открыл рот, и что-то туда с ходу влетело. На зубах хрустнул панцирь какого-то крупного насекомого, и я почувствовал его гадкий вкус. Теперь вот стою, опершись липкой покалеченной рукой, без перчатки, на стену — от жары закружилась голова. Пот струится не только по спине и животу — тяжелые капли падают даже с бровей. Да, здешнее солнце имеет свои резоны, которых западный рассудок не знает…Солнце и яркие цвета — просто мечта идиота!

Поскорей бы на Кубу, там все-таки океанский курорт, в отличии от Веракруса. Жара и влага превращают окрестности моего города в оазис плодородия, вся окружающая земля возделана подобно плодоносному саду. Прибрежная равнина как бы отгорожена высокой ширмой от сухого плоскогорья и бережливо хранит влагу, вторгающуюся сюда с океана. Тут всегда словно в теплице, средняя температура наиболее теплого месяца года достигает 28°, а самого холодного — 22°. О снеге здесь не имеют никакого понятия. Около одной трети года льют дожди. Но все же жара тут невыносимая, так что я буквально купаюсь в собственном поту. Не помогли и три выпитых за вечер стакана ананасового сока. Пить, пить, иначе полное обезвоживание. Но как говорится: «Терпение и еще раз терпение, ибо Америка велика».

А вообще обстановочка складывается веселая: только сушеного мескалина из кактусов у меня тут в порту уже 5 тонн! Он обладает замечательным свойством — вызывает видения, так как — выражаясь языком «белого человека» — являет собой сильнейший галлюциноген. Это вещество у многих людей — как у индейцев, так и у белых — вызывает ощущение полета души и яркие красочные картинки. И еще имеются в наличии полтонны сушеных листьев коки! Сумеет ли Европа поглотить такие объемы нового наркотика? Нужно его везти в Нидерланды, они там такие вещи любят.

А то я зациклился на шоколаде, а дерево какао в диком виде дает очень мало ценного продукта. Да и то, только на жарком юге. Шоколадное дерево в год дает не больше двух килограммов зерен, 300 деревьев, которые успевает обобрать индеец сборщик за сезон (а это три месяца беготни по лесным тропкам), приносят ему лишь 600 кг. Правда, кроме этих трех месяцев сбора, дерево какао не требует совсем никакого ухода, его даже не надо сажать — этим прекрасно занимаются обезьяны. Они срывают стручок, открывают его, съедают одно-два зерна, а остальные выбрасывают… Через три года на этом месте уже можно собирать урожай. Но надеется в таком деле на обезьян глупо, а плантации этой культуры будут расти только в Африке.

Возвращаюсь в дом градоначальника Алвеца. Служанка индеанка принесла поесть. Только с наступлением темноты, можно передохнуть и заняться делами, а среди дня для отдыха — сиеста- приходится пытаться спать, среди всеобщего оцепенения и дремоты. Осатанев от изнеможения, истекая потом, хотя солнце уже давно зашло, проверяю: «Что там у нас на ужин?» Хрустящая, поджаренная в пальмовом масле смесь из рыбы, креветок, лука, томатов и жестокого перца. Волосатик кривится, но ест, у меня тоже нет сил просить принести что-нибудь другое. Не люблю я ни пальмового масла, ни перца. Из плодов пальмы «денде» вырабатывается пальмовое масло, что годится в пищу, а также для технических целей (смазывать колеса и канаты). А купленная утром у рыбаков рыба, полежав полчаса на этом адском пекле, буквально разлагается в кастрюле. Креветки же за полдня так испортятся, что потом тебя замучат понос и рвота. Но, на войне, как на войне. Дня через три выезжаем.

Ужин оказывается слишком обильным, так что мне не удается съесть его полностью (или от жары у меня сократился желудок?). Между тем Алвец опять досаждает мне, с просьбой взять его с собой. Понятно, почти все мы, испанцы, прибыли сюда с Кубы, где прошел значительный кусок нашей жизни. И вот теперь мы возвращаемся туда с огнем и мечем. Еще раз отказываю дону Мигелю, градоначальнику Веракруса, так походящему своим обличьем на сурового киношного пирата. У него и здесь будет полно дел. Кто мне обеспечит своевременную загрузку второй партии солдат? А ведь от этого зависят наши жизни, людей в поход отправляется гораздо меньше, чем фигурировало в наших расчетах. Но как-то придется выкручиваться. Дорога к победе будет преграждаться горами трупов.

Чтобы отвлечься, расспрашиваю у Алвеца, как разбиваются в округе плантации сахарного тростника. Они пока совсем маленькие грядки, покрытые торчащим зеленым частоколом, но если мы захватим Кубу, то сможем пересадить оттуда тысячу кустов, а это немалые деньги. Белое золото! А сало и солонину я себе и в Европе куплю!

Единственным сладким продуктом в старых средиземноморских цивилизациях был мед, этот счастливый результат слияния усилий пчелы, цветов и солнца. В античной Греции 500 граммов меда стоили целого барана.

Европа впервые узнала о тростниковом сахаре в период крестовых походов 1096–1270 годов. На ближнем Востоке и в Египте это полезное растение привили из Индии. На крестоносцев, сообщают в своих хрониках Жак де Витри и Альбер д’Экс, сахар произвел такое сильное впечатление, что они доставили его образцы домой. Однако попытки культивировать сахарный тростник в Европе результата не дали, и сахар, потребность в котором начала только расти, сразу стал предметом дорогостоящего импорта. Венеция, через которую велась торговля с Ближним Востоком и Индией, вывозила оттуда тростниковый сахар, рафинировала его и затем перепродавала всей Европе, включая Англию. Располагая сахарной монополией, Венеция наживала на новом продукте — люкс, продававшемся только через аптеки, просто сказочные барыши.

В пору своего начального распространения в Европе сахар входил в номенклатуру королевских подарков. Вот маленький эпизод, отмеченный в хронике XV столетия (около ста лет от сего момента). Египетский султан, желая задобрить Карла VII, который отзывал от него своего посла, направил ему в качестве дара… квинтал рафинированного тростникового сахара.

Но над сахарной монополией Венеции вскоре нависла смертельная угроза. Испанцы и португальцы разбивают крупные плантации сахарного тростника на ново освоенных островах Канарских, Мадейра, Зеленого Мыса, и уже в XV веке этот «европейский» сахар выступает серьезным конкурентом для восточного. Первенство сахарных прибылей переходит от Венеции к Лиссабону.

После следует открытие Нового Света и его сахарного тростника, правда растущего здесь в диком виде, но растущего очень бурно. Едва первый сахар прибыл в Европу, и первая полоса девственного леса была выжжена, как моментально серебряная и золотая посуда появилась на столах плантаторов, столь же богатых, как и у королей Старого Света. Огромные богатства свалились на них, как снег на голову. Хвастовство и бравада сахарозаводчиков были доведены до абсурда. Кушали они «а ля фуршетт», подражая европейскому дворянству. Стеганые халаты заказывали сразу в Дамаске. Сдергивали скатерти со стола вместе с посудой после каждого блюда, чтобы и скатерть и посуда использовались только однажды.

«Дамы» превратились в передвижные лавки драгоценностей. «Господа» делали визиты в свои владения или к соседям в гамаках, которые несли черные невольники в безупречно белых костюмах. Омовения совершали на манер римских императоров. Были ничем, хотели стать всем. Лет двести будет продолжатся это безумие, а потом сахар массово погонят из Индии (там дешевых рабочих рук намного больше) и все эти плантаторы опять превратятся в нищих голодранцев. Но как было сказано уже давным-давно, что исторические перспективы могут правильно оцениваться только с больших расстояний.

Между тем Европа, во всяком случае, ее зажиточные слои, уже привыкла к сахару. Надо, следовательно, поскорее захватывать и крепко удерживать в своих руках те районы Нового Света, где хорошо растет сахарный тростник. Так Европа переносит свои колонизаторские усилия из Африки в Америку. Европа становится крупнейшим мировым потребителем сахара. Африка обезлюдивается, работорговля и рабовладение всемерно поощряются, Америка оккупируется. Так что побережье Веракруса уже у нас, Кубу у испанцев, ожиревших на сахаре и неграх, мы захватим, а остальные два острова долго не продержатся.

Остается Бразилия. Но она сейчас почти безлюдна, там имеются лишь разбросанные кое-где мелкие племена индейцев. Нужно отдать должное португальцам: они, несмотря на все трудности и вопреки враждебности природы, очень рано поняли колонизацию этой страны, как в первую очередь ее заселение. Невольными помощниками пришельцам в решении этой задачи стали индейцы. Отец Нобреза писал: «Люди, которые прибывают сюда из Европы, не имеют иных возможностей к существованию, как труд рабов, которые ловят для них рыбу и добывают другие продукты питания». Ладно, будем думать, все вокруг мне все равно не заграбастать, но сливки я хочу снять. И как-то надо обойтись без негров. И где мне найти рубщиков?

Постепенно серьезный разговор переходит на шутливую тему. Алвец начинает весело рассказывать похабные истории, происходящие каждый день с жителями Веракруса.

— Бабы тут ходят совершенно голыми и не в силах никому отказывать- рассказывает Мигель, сверкая своим блестящим черным глазом (второй скрыт за черной пиратской повязкой) — Эти женщины даже пристают к нашим мужчинам, забираясь к ним в гамаки, ибо считают для себя честью спать с белыми, дабы столь храбрые и упорные воины могли оставить им свое потомство.

Ну да, изнасиловали бедных моряков! Сказать такое кому, так никто не поверит. Люди любят разврат до безумия. А с другой стороны, колонисты делают крайне важное для страны дело. Можно считать, что таким образом несколько тысяч мужчин будет вполне достаточно, чтобы за недолгий срок заселить эту огромную страну. Индейцы ведь в ближайшие лет сто большей частью вымрут. Крайности, падение нравов? Да, без этого не обойдется, но я же не аскет, у самого целый гарем.

Да и церковники здесь мозг не выносят своими проповедями о воздержании. И отцов инквизиторов с кострами у меня нет. Я тут один сочетаю в себе меч и правосудие, закон и полицию, короля и бога. Кому от этого плохо? Как говорят испанцы: «необходимо более четырех поцелуев, чтобы стереть след от одной пощечины…»Так что веселитесь, пока есть такая возможность. Как говорится: всякий цивилизованный человек ищет наслаждения в охоте, ловле рыбы и мечтах о сексе — здесь все это дается совершенно бесплатно.

Все хорошо, но пора и спать. Водопровод охлаждает лишь в мечтах воспаленную от тягостной жары голову; действительность представлена царящим посреди кухни обычным керамическим кувшином. Чего туда кладут индейцы, я не знаю, но пить, не рискуя угрозой тифа и прочих серьезных неприятностей, можно только из него. С приближением ночи температура не опускается, и я ворочаюсь в поту: все еще более 30 градусов! Простыню хоть выжимай, но я заворачиваюсь в нее, выползаю из гамака и ложусь на более прохладный неровный утрамбованный пол — другого выхода нет — и погружаюсь на десять часов в кошмары дурного сна, убаюканный волнами близкого Атлантического океана. Хорошо здесь только черепахам, как уверяют индейцы, они живут по триста лет, поэтому если на нее упадет ствол дерева и придавит, то черепаха и думает освобождаться, а просто терпеливо ждет, пока тот сгниет.

Утром слуга индеец поливает меня из тыквы, чтобы смыть пыль и пот. После чего я выхожу из-под тени крыши и попадаю под солнечный палящий душ. Во дворе гуляла одинокая курица. Эта курица явно видала лучшие времена, у нее был обломан клюв, и не хватало перьев. Мне рассказывают, что у одного поселенца летучая мышь- вампир ночью поразила 18 кур. Утром нашли их мертвыми, а сам хищник тут же мирно спал, уцепившись за крышу. Верное средство обезопасить себя от таких ночных кровососов — жечь на костре острый перец — «ахи». Причем так, чтобы едкий дым проникал в каждый уголок убежища, и поднимаясь кверху, окуривал кровлю, в которой устраиваются на дневку вампиры и прочие летучие мыши.

Завтракать совершенно не хочется, но мы с Волосатиком съедаем по свежей лепешке тортилье с кукурузной кашей внутри. Все это заливается двумя кружками свежего сока. Хорошо, хоть здесь край вечной весны, на деревьях сразу можно увидеть и цветы и плоды, как зеленые, так и спелые. Уже есть в наличии ананасы, маракуйи, гойявы, папайи.

Далее ем местный дикий виноград: индейцы рвут ярко-красные плоды диких ползучих кустарников, на которых они растут гроздьями, как виноград, поджаривают их крупные, величиной с лесной орех, зерна, измельчают их затем с помощью костей черепах, добавляют немного маниоковой муки, высушивают полученное тесто на солнце и годами хранят его в виде твердых коричнево-фиолетовых колбас. Ложка этого порошка не растворяется в стакане воды, а разжижается только в желудке, и врачи будущего вслед за индейскими знахарями гарантируют его действие: укрепляет, способствует усвоению, стимулирует, тонизирует, дезинфицирует, помогает против поносов, дизентерии и мигреней. В сводящей с ума жаре я чувствую, как набираю силы; кофеина в этом зелье содержится в пять раз больше, чем в кофе.

Выглядываю на океан — веселая картина. Деревья вокруг срубили, новые посаженные выглядят пока как небольшие палки и прутья.

На столбах, нового причала, сидят коршуны-падальщики с голыми шеями, окаймленными черным, траурным оперением; мрачные, как дурная весть, они четко вырисовываются в светлом небе; время от времени они лениво взмахивают своими громадными крыльями, чтобы полакомиться куском падали, вновь садятся на столбы и вновь взлетают, едва завидят поживу. Эти птицы очищают окрестности от нечистот, поэтому их не трогают. Город как был рассадник бактерий и очаг болезней, край медленной смерти, так пока им и остается, несмотря на все мои усилия. Влажность обволакивает тело, давит на грудь, мешает дыханию, вызывает на теле прыщи и опрелости, лишает аппетита, размягчает мускулы и даже волю. Пора в курортный Медельин, на денек другой, а то до Кубы я дотяну в не лучшей форме. Что же, как говорил знаменитый перс Абулькасим Фирдоуси: «Дела переносить назавтра неумно; Что завтра может быть, нам знать не суждено».

Так я и делаю, забираю с собой Шварца и Климента, Ефима Оленина, а с ними сотню солдат, берем с собой продукты и движемся в Медельин. Мои люди, на первый взгляд — типичные авантюристы с торчащими за поясом тесаками, кирпичным от солнца лицами, руками гориллы и решительными жестами. В пути у меня вспотели даже веки, соленые струйки стекают по щекам, на губах все тот же соленый привкус, одежда промокла насквозь. К полудню, покрытые пылью, добираемся до оазиса, здесь, среди рощ и лужаек, солнце и москиты отстают. В домике отдыха у заботливых слуг индейцев, в белоснежных, как символ их незапятнанной совести, рубашках и коротких штанах, я залпом выпиваю целых восемь стаканов тамариндовой настойки. Между стволов вечнозеленых деревьев гуляет легкий ветерок, и ты прямо купаешься в свежести, смакуя ее живительную ласку.

Отдыхаем и веселимся до самого вечера. Ночи тут, к счастью, довольно свежие. С заходом солнца наступает живительная пауза, на несколько часов пульс успокаивается, дыхание обретает ритм, давление спадает. Моих гостей атакует батальон хорошеньких полуголых индейских девочек, из них каждый суровый солдат не знающий слов любви, выбирает себе одну. Девчонок приглашают пообжиматься, потанцевать, и, пококетничав с полчаса, уводят в ночь, если она пришлась по нраву своему кавалеру. Романтика!

На следующий день, ближе к вечеру замечаем на небе столб дыма. Значит, показался наш «Мудрец». Спешно выдвигаемся, не взирая на вечер, вечером и ночью идти намного прохладней, а мимо Веракруса мы не промахнемся. После трехчасового марша прибываем в город, наше судно уже тоже тут. Ночь безлунная, зато звезд на небе видимо-невидимо. Косо сечет небо широкая золотая лента Млечного Пути. Утром предстоит погрузка и выход в море.

Труба зовет в поход, загружаемся на суда. Под ногами мягкий морской песок, и в ушах рокот волн. Длинные глянцевитые валы роняют свой гребень на песчаные отмели. Ответный визит к конкистадорам, после прошлогоднего их похода на Веракрус. Как там испанцы говорят: «Думал обхитрить Хулио, а Хулио сам его обхитрил». Кто разбил стаканы, тот и платит. Так что обижаться не на кого, что заработал — то и получи!

Суетливая утренняя погрузка на корабли наконец заканчивается и мы выходим в океан. Я уверен в успехе, мы идем вернуть долг. Океан встречает нас свежестью. До Гаваны почти полторы тысячи километров. При попутном ветре можно добраться за три дня, а можно провести в пути и все семь, но я надеюсь на пять.

Не сказать, что наше путешествие проходило приятно, суда были битком набиты людьми, и спать приходилось всем тут же на палубе. Радовало только краткосрочность подобных неудобств. Снова волна качает суда с нами вверх и вниз. Бесконечное волновое движение. В конечном счете, вся материя: энергия, земля, звезды, мысли — всего лишь волновые колебания, ритмы. И наша вселенная есть только сумма всех ритмов. Музыка сфер, говорили древние. Тащимся средним темпом, и вот на четвертый день, земля прямо выпрыгивает из волн на короткие мгновения. Так под нами возникает в веселых волнах Куба. Но пока это только архипелаг крохотных островков к югу от Кубы, названный испанцами очень нежно — Садами королевы.

Когда адмирал Колумб впервые увидел Кубу 30 лет назад, он записал в дневнике об этом острове: «Это прекраснейшая из земель, которую когда-либо видели глаза человека…» Земля, завоеванная Диего Веласкесом в 1512 году всего за два года. А мы должны управиться всего лишь за два месяца.

Следуем северным побережьем вдоль прибрежных лесов. Иногда заметны и боиа местных индейцев, хижины, крытые пальмовыми листьями. Нам необходимо попасть в земли старого индейского вождя Абанагуапесе, именно там находится молодой испанский город — Сан-Кристобаль де ла Абана. Тут надо заметить, что Гавана (La Habana) произносится по-испански «ла Абана». Сколько же меня тут не было? С 1519 года? Пять лет, как бежит время. Интересно как там поживают мои индейские друзья? Мудрый шаман Уареа, наверное, стал старым и дряхлым. А моя первая туземная жена Вайнакаона, скорее всего опять замужем. Детей у меня в этом мире быть не может, а я пропал с концами на долгих пять лет. Так что теперь это, наверное, погрузневшая и подурневшая матрона с парочкой чумазых детей. А впрочем, кого я обманываю? Как раз после нашего ухода с Кортесом тут также разразилась эпидемия оспы, уничтожившая половину индейцев. Да и испанцы свою лепту вносят, за сорок лет завоевания на Кубе останется только пятая часть аборигенов. А хотелось бы вернуться в молодость, кое-что можно было бы изменить.

Но в юность окунуться не удастся. Даже город, из которого уходил я и Кортес в поход в страну ацтеков, уже не существует, его перенесли на другое место, дальше к реке Альмендарес. Как раз через год или два после нашего ухода в поход, несколько десятков испанских семей вместе с черными рабами и двумя сотнями индейцев, все бросили и переместились в другое место. И это еще не предел, этот город вновь перекочует еще раз, ближе к бухте, где будут строится новые корабли из красного дерева для испанских колоний.

Пора подумать о победоносной атаке. Нас несколько меньше, чем планировалось, но в целом разработанный план остается прежним. Только теперь воспользуемся богатым пиратским опытом грабежа испанских городов и высадим ночью штурмовой отряд на берег. Как раз французский пират Жак де Соре лет через тридцать так захватит Гавану. И, чтобы заранее не пугать честной народ, к берегу уйдет одинокий корабль. Значит, высадится всего пятьдесят человек за ночь. Если индейцы их и заметят, то сильно об этом болтать не будут, им какое дело? А утром мы высадим на шлюпках еще сорок человек из первой партии, иначе никак не получится. Я прилюдно поклялся под вопли ликования, что следующую ночь мы либо будет спать в захваченном испанском городе, либо я прикажу отрубить головы всем военачальникам, если они не окажутся ранеными, что придало необходимый импульс для моего храброго воинства. Время пламенных речей и долгих уговоров давно уже прошло.

И вот настало долгожданное утро, наша флотилия входит в бухту, мимо стройных пальм, по светлой утренней глади тропического моря. Раннее утро, море цвета топаза, медленно ползут лоснящиеся валы. Гавана превратилась в тихий небольшой городок с несколькими десятками испанских семей. Большинство жителей еще спит на своих койках.

В основном это тот своеобразный народ, из тех многих в Испании, кто воспользовался королевской амнистией, чтобы отправиться в Америку. Преступникам предлагали на выбор: либо понести кару в Испании, либо отправиться на несколько лет в Вест-Индию. Не все могли рассчитывать на подобную амнистию. Прощения не получали повинные в оскорблении величества, фальшивомонетчики, еретики; выбор не предоставлялся евреям и маврам, а также жителям провинций Каталонии и Валенсии. Зато верные сыны церкви, уроженцы областей, достойных монаршей милости, уличенные в краже и подобных провинностях, могли отделаться от наказания, согласившись поехать в новые колонии. И многие считали, что это намного лучше, чем расстаться с ушами у позорного столба или сесть каторжником на галеру.

Показавшееся поселение — важное укрепление с пирсом, с пристанью. Небольшую площадь окружали каменные дома, две пушки защищают гавань. В порту заметна только одна небольшая бригантина на двадцать человек, видимо местная. Нас уже заметили, испанский дозор, находившийся на возвышенностях у восточной стороны гаванской бухты, вовремя увидел паруса неизвестных кораблей.

Поскольку, однако, в то время не ожидался никакой испанский галеон ни из Санто-Доминго, ни из Европы, прибытие наших кораблей вызвало оправданное подозрение: «Не пираты ли?» Жаль, что мой десант высадился на западе, а то взяли бы в ножи этих дозорных. Но как получилось, так получилось. Мои корабли подходят ближе, чтобы открыть огонь и подавить сопротивление. Кажется, сейчас в Гаване за главного- стареющий неудачник Хуан Понсе, бездарно и безуспешно пытающийся подчинить индейцев близлежащей Флориды.

Сообщение о неизвестном корабле весьма обеспокоило градоначальника. Он приехал с небольшой свитой на берег и с беспокойством следил за неизвестными пришельцами. Но по нам никто огонь из пушек не открывает, не ждали. Беспрепятственно идем дальше, к черту шлюпки! Неподалеку от берега лежит наполовину засыпанная песком старая испанская пушка. Может ли она вообще стрелять — непонятно. Далее виднеется вторая, в состоянии не намного лучше. А ведь некогда не бывает мира под тропиками! Здесь место бесконечной войны.

Мои корабли не направляются к гаванской пристани, а бросают якоря в устье реки Альмендарес. Сейчас мы господам конкистадорам ошпарим задницы! С кораблей четко, как на параде, строем сходит несколько отрядов хорошо вооруженных людей. Тут же ударили корабельные пушки по глазеющим беспечным испанцам, которые так и не опомнились. Наши пушки стреляли, казалось, у нас над самой головой, барабанные перепонки у меня едва не лопались от их грохота. Орудия торчали из своих амбразур как головы черных змей, изрыгающих смертельный яд, в клубах дыма. Тут храбрый градоначальник Понсе показал себя во всей своей красе! Мигом развернув своего коня, он галопом поскакал к своему дому, погрузил все самые ценные вещи и потом со своей женой доньей Виолеттой из Гаваны просто бежал…

Когда городской алькальд (от арабского «аль-кади»- судья, здесь градоначальник) исчез, командование над немногочисленными защитниками города принял единственный настоящий офицер Хуан де Ривера. Он пытался подвигнуть защитников города на сопротивление. Куда там, еще один залп из пушек, и последовавший за ним залп моих стрелков и незадачливых испанцев как ветром сдуло.

На берегу осталось лежать в крови с десяток неподвижных тел. Хорошее начало! Лучше всего мне запомнилась смерть одного из конкистадоров, потому что попавшее ему в грудь небольшого размера ядро разворотило грудную клетку, сломала ребро, и оно выскочило наружу через рубашку. Испанец сплевывал окровавленную пену, но крови было мало, и я увидел только белую кость, торчащую из-под полинявшей ткани. Испанец хрипел, пока не захлебнулся кровью и затих. С тыла, с запада, в городок врывается полсотни моих головорезов немцев, под воинственные выкрики и леденящие душу завывания, они без жалости начинают рубить тех испанцев, которые хотят сбежать в лес. Сверкают обнаженные клинки, и они быстро обагряются кровью. Наемники там были как волки среди овец. А вот с востока испанцы драпают беспрепятственно. Но нам пока не до них.

Тем временем мои люди, почти не встречая сопротивления, от реки дошли до самого города и вскоре добрались до ворот дома градоначальника. Тут в солидном каменном доме, похожем на замок или крепость, собрались испанские защитники Гаваны. Ефим Оленин разумно потребовал от испанцев сдаться, поскольку против численно превосходящих в несколько раз моих людей у них все равно не было никакой надежды на победу. Сеньоров в доме всего десятка три. Некоторые испанцы, которые были с Риверой в доме, уже хотели сдаться: «По крайней мере, спасем свою жизнь». Но, храбрый Ривера не согласился на плен.

Что же, была бы честь предложена. Кто же сам себе теперь злобный Буратино? Как там у Лопе де Вега: «- Желаю счастья Вашей чести; — Да будет проклята она!»

Надеюсь, что император Карл высоко оценит кровь, пролитую за него лучшими бойцами, ибо память о такой преданности все мы хотели бы оставить в наследие своим потомкам.

— Готовьте свое золотишко, мы идем! — заорал рядом со мной какой-то русский кряжистый мужик, со свирепыми глазами голодного волка, но почему-то каким-то не своим тонким голосом.

Пока же полсотни моих бородатых русских солдат блокируют дом алькальда города. Часть моего отряда около сорока человек (все немцы)преследуют беглецов на востоке, да надо там и с испанскими дозорными разобраться, чтобы не ударили нам в спину. Другие и немцы и русские ведут планомерную зачистку города, жестоко подавляя всякое сопротивление. Но это единичные случаи, в основном здесь не воины, а мирные жители, которые просто мечтают удрать. Но все же во избежание потерь работаем осторожно, слышны частые выстрелы, пару раз даже забрасывали закрытые дома горшками с порохом. Взрывы работали за моих бойцов.

За час все было кончено. Собирали пленных и захваченных негров на погрузку. Одновременно с наших кораблей выгружали фальконеты и запасы пороха. Оставался только блокированный дом градоначальника, где заперлись его защитники во главе с гордым Риверой. Башенка с развевающимся испанским знаменем была последним местом, которое еще принадлежало несчастным испанцам в Гаване. Оттуда какой-то идиот даже иногда стрелял в нас из небольшой аркебузы. Зачем он это делал непонятно, у нас никто под эти выстрелы не подставлялся.

Легкая добыча, сказал я себе. И начался бой. Нет, никаких идиотских атак в полный рост с открытой грудью не было. Сбили деревянный щит, его водрузили на телегу, подтащили такую импровизированную мину к воротам дома и взорвали его. Потом в дом ворвались мои бойцы и закидали все комнаты горшками с порохом. После взрывов прошли по дому и прикончили раненых и умирающих. Недалекий идальго Хуан де Ривера погиб, как и глупцы, доверившиеся ему.

— Подвезло этим, без страданий померли! — высказывает философское замечание один из моих суровых немцев.

Итог: у испанцев полсотни трупов, у нас четыре десятка пленных испанцев — преимущественно женщин и детей, остальные горожане сумели благополучно удрать. Сеньориты нам нужны- у меня в Мексике почти все холостяки. В то же время, значит, еще более сотни испанцев резвятся где-то в округе, но мужиков из них не больше пяти десятков. Терпимо.

Пленные все время причитают: «Не убивай нас без причины, так как бог потребует от тебя отчета за нашу кровь — мы люди бедные». При этом они плакали и дрожали так, что лишнего слова выговорить не могли. Одна из женщин начала раздирать себе лицо ногтями так жестоко, что со щек ее потекла кровь. Явно лишнее…Думаю, богу на Вас наплевать! Горе побежденным, которые за все расплачиваются куда более дорогой ценой.

— Делай, как я говорю, и сегодня больше не будет убийств. Быстро! — слышится недовольный голос моего свирепого солдата.

Сгоняем также для погрузки на наши корабли три с лишним десятка негров, остальные сумели сбежать, а эти мне пригодятся для работы на рудниках. А то эти «милые создания» повадились убивать на Кубе маленьких детей (якобы их кровь им нужна для лечения от болезней). Только Кубинская революция, когда у каждого жителя под рукой оказался автомат Калашникова, положила конец этой страшной практике.

Все же Куба уже превращается в ту страну, которую я знал когда-то: индейцы, негры и бородачи! Особенно ценны несколько захваченных в городе собак, потерявших своих хозяев. Знаменитые кубинские собаки, натренированные для нападения на индейцев и для поимки чернокожих рабов, вывозятся с Кубы по всей колониальной Америке. Их здесь называют «кровавыми псами». Небольшую трофейную бригантину мы тоже уведем с собой, Торрес выделит людей для ее экипажа. А вот лошадей и прочих четвероногих нам совсем не досталось, у кого были — тот удрал, остальные пасутся где-то на приволье.

У нас менее десяти человек, получили легкие ранение и только у одного из немцев ранения средней степени тяжести. Оставляем всех их тут, а заодно формируем местный гарнизон. Полсотни солдат, в основном русских, во главе с Ефимом Оленином, ругающимся без устали на своих криворуких бездельников, не позволят испанцам вернуть город себе, пока мы будем временно отсутствовать. Из дома, который принадлежал богатейшему жителю Гаваны Хуану де Рохасу, и который победители избрали теперь своей резиденцией, делаем свой опорный пункт в этом городе.

Грабить в городе особо нечего, в основном, все ценности беглецы унесли с собой. А испанцы везут в колонии всякую дрянь: «Ножи немецкие, худшие, какие только можно получить», — значится в списках товаров, которые брал с собой в плавание Магеллан. Но нам этого и не надо. Наоборот, с корабля сносят несколько небольших мешков с серебряными монетами и каждый индеец проживающий в городе (а сейчас таких сотни две с половиной, некоторые также подверглись панике и убежали) получает новенькую серебряную монету. Обещаем еще добавить, если приведут своих сбежавших друзей, и будут предупреждать нас о действиях нехороших испанцев. Позже, желающие смогут неплохо заработать, наводя нас на испанских беглецов, скрывающихся на своих экономьендах, но сейчас у нас пока другие планы.

Вербуем сотню с лишним носильщиков на четыре недели, тут же выдаем им небольшой аванс. У кубинских индейцев весьма длинные, мягкие, очень темные волосы, кожа цвета корицы, темные глаза, очень слабо развита растительность на лице. Едят эти индейцы очень мало и, как правило, только дважды в день. У нас сто тридцать человек идет в поход через горы по сухопутью на южное побережье острова. Нужны индейцы-носильщики, чтобы нести провиант, порох, два небольших фальконета и доспехи, кирасы и шлемы, и прочее барахло. Прежде всего, необходимо запастись как можно большим количеством провианта. Люди должны быть сыты — это первейшее условие! Взяли бы и больше людей, но больше в Гаване особо брать некого. Азартный Волосатик, как не рвался мне на плечо, но также вместе со своей сумкой попал к носильщикам, теперь мы с ним будем видеться только по вечерам.

Собрались и выступили. Не успели отдалиться и на километр, как сзади раздались тревожные выстрелы. Что за черт? Бегом бежим назад. Оказывается трусливый градоначальник Хуан Понсе, добежал до ближайшей экономьенды и там немного успокоился. Получив подкрепления, и собрав часть беглецов, он с отрядом из дюжины человек пошел к городу посмотреть, как там обстоят дела и держаться ли еще горожане. Видят: вражеские каравеллы отплывают, чужих войск в городе нет. Парочку замеченных наших людей испанцы приняли за отставших от кораблей. И сразу полезли мстить, чтобы быстрей восстановить перед жителями «своего» острова свою посрамленную репутацию.

Естественно, что бесшабашные испанцы нарвались на выстрелы наших солдат. Сеньоры сразу поняли, что их слишком мало, чтобы сражаться, что военное счастье вновь склоняется на сторону врагов, и снова бросились наутек. Некоторые со страху побежали в нашу сторону и были приголублены нашими выстрелами. Как итог: испанцы еще потеряли четверых, а везучий градоначальник Хуан Понсе благодаря резвости ног своего коня опять благополучно сбежал. Что же, я «уважаю» таких «храбрецов».

Мы еще немного пошарили рядом с городом в поисках раненых врагов, и снова выступили. Время идет, давно уже обед, а мы еще не так и не вышли. На этот раз нас уже ничего не потревожило. Проводники индейцы обещали нас вывести в Санкти-Спиритус (Город Святого Духа) самой легкой, но короткой дорогой. За городом пасется маленькое стадо зебу: огромные дымчатые коровы и два еще более могучих быка с высоким горбом и отвислой губой. Грузные, жирные животные, почти все чистой индийской породы, только немногие из них — помесь со старой испанской породой криольо, которая появилась здесь еще в ту пору, когда на острове основали первые испанские гасиенды. Надо будет часть этой скотины переправить к нам в Мексику.

Через час пути решили все же прерваться на обед. Пока мы подкрепляем свои силы позаимствованными в Гаване свежими продуктами, на тропке встречаем старика индейца, из «мирных». На нем рваная рубаха и брюки, которые когда-то были белыми, а теперь все состоят из разноцветных заплат. Лук со стрелами, сточенный мачете— вот и все его снаряжение. С веревки, которой он подпоясался, свисают две убитые утки.

Он ходил на свою расчистку, там у него два гектара земли, теперь возвращается домой. Над дверью его хижины подвешено растение пиньон, оно должно отгонять ведьм и прочую нечисть. Также старик занимается производством древесного угля. На Кубе это было занятие самых беднейших.

Его жена не хочет жить в Гаване: уж очень много там обитает скверных людей. А дочери каждый день ходят туда, они служат в господских домах. Девочки ленивы и нерасторопны. А кто же будет прилежно работать за полпесо в месяц да горстку маниока? Что же поможем почтенному старику, купим у него добытых уток, пригодятся к ужину. Довольные, мы расстаемся друг с другом.

Выдвигаемся дальше, впереди обширная область — гористая внутриостровная часть западной половины острова. Девственный лес поет. Никогда потом я уже не слышал такого удивительного оркестра. Первую скрипку в нем играют какие-то горные сверчки, жужжащие мухи, мерзкие москиты. Шумят от ветра тонкие листья диких апельсинов. Красочные колибри, невозмутимо и деловито перелетают с куста на куст, крохотные, как шмели, и очаровательные. Идем до самого вечера, после чего разбиваем лагерь. Трудновато, но пока терпимо. Война вообще дело не из легких. Военные рассказы угасают с последними языками огня. Но нам еще не хочется спать… Снова и снова мы расспрашиваем местных жителей о предстоящем пути.

Идем так день, другой, третий, четвертый, пятый. Это уже начинает изрядно надоедать. На воскресный поход за город совсем не похоже. Трасса эта на острове магистральная, но пользуется ей так мало людей, что она начинает зарастать. От Гаваны до Тринидада четыре сотни километров, что намного больше, чем от Мехико до Веракруса. Испанцы предпочитаю морской транспорт, если вокруг острова, то тут около 4 или 5 дней пути, не сравнить с двумя неделями по джунглям и горам. А индейцы так далеко от своих селений не ходят.

У моих людей начинаются небольшие проблемы. Москиты изрядно досаждают. Кто-то растер ноги, кто-то попил не кипяченой водички и заболел, у кого-то понос и он постоянно бегает в кусты, благо Куба остров и ядовитых змей здесь, по сравнению с Мексикой, очень мало. Чтобы не терять темп передвижения пятерых больных и страдающих ногами наши индейцы носильщики несут на импровизированных носилках из шестов и гамаков. Носильщики постепенно освобождаются, так как продукты для нашего отряда уходят со страшной силой-200 кг еды в день.

Вечером у костра тревожные мысли овладевают моим сознанием. Зачем мы идем дальше? Если сейчас вернутся назад, то, как раз можем застать в Гаване Торреса и подкрепление. На кораблях мы окажемся в Тринададе почти в то же время, но риску намного меньше. Я уже не говорю, что на войне всякие планы сразу летят к черту. Вот случайно после нашего ухода будет проходить мимо Гаваны испанский корабль, и местные испанцы дадут им знать о нападении. И что? Четыре дня и этот корабль будет в Сантьяго. День на сбор и еще четыре дня на дорогу и двести испанцев высадятся в Гаване и легко разобьют наших людей.

А наш отряд окажется заблокирован в глубине острова. А вот по бережку испанцы извещать свое начальство будут долго: северные берега Кубы у Флоридского пролива представляют собой самые большие на острове болота, огромную трясину, неприступное царство крокодилов и цапель, которую местные испанцы называют Трясиной Обуви. Может, надо было, лучше не отпускать Торреса, а вместе с ним наведаться еще и в Тринидад? Но второй отряд мне здесь жизненно необходим, а мне какой смысл был продолжать сидеть в Гаване?

Каждый день сейчас, на первом этапе, пока испанцы не очухались, очень важен. Хорошо еще, что губернатор Кубы Диего Веласкес уже тяжело болен и не сможет организовать надлежащего сопротивления. Мануэль де Рохас, двоюродный брат завоевателя Кубы Диего де Веласкеса, пришедший на Кубу с первыми конкистадорами, скоро станет высшим владыкой на Кубе — он будет назначен губернатором этого острова. Это великий воин, если приходится сражаться бумагами и клеветой. Или теперь уже Рохас (Красный) не станет губернатором, все зависит только от нас.

А если испанцы нас действительно заблокируют? Опорных пунктов — экономьенд у нас в глубине острова нет. Провиант выйдет (его и так уже почти половину использовали), а потом и деньги кончатся. Для местных индейцев мы такие же чужаки, как и испанцы. Помогают они нам исключительно за деньги. Режимы могут сменятся, но деньги всегда пригодятся! А если Торрес не обернется за 10 дней? Нельзя полагаться на благоприятные ветра. Вот провозится 14 дней и что тогда? Или, вообще, попадет в шторм? Сейчас благоприятный для плавания сезон, но всякое может в море случится. Отнесет его в сторону, и привезет он подкрепление через 15–18 дней. Как я тут буду все это время бегать от разгневанных испанцев? Так, обуреваемый дурными мыслями, я долго ворочался у костра, не в силах заснуть.

В конце концов, я решил, что только в минуты смертельной опасности и самых тяжких испытаний в полной мере проявляется талант и храбрость. Нужно уметь выигрывать безнадежные партии, справляться с неудачами и преодолевать невзгоды. Нельзя отступать там, где любой другой давно опустил бы руки. Я не покину поле сражения без победы. Пока удача была на моей стороне. С этой мыслью я и уснул.

На следующий день тропинка сворачивает в горы. Узенькая дорога ведет прямо в облака. Заблудиться мы не можем, справа и слева тропу стережет лес, почти джунгли. Идем день и за ним другой. Повороты, опять и опять повороты. Теперь мы движемся прямо над разверстой пастью глубокой долины. Мы, словно маленькие жуки, взбирались на скалистые хребты, давившие нас своей массой. Уже полдень жарко, наш швейцарский командир наемников Рудольф Климент, почти побелел лицом, смотрит перед собой и тихо ругается. Не знаю, к кому относятся эти горькие проклятия. То ли к дороге, то ли к индейцам, то ли к нам — сумасшедшим, которые неизвестно что хотят увидеть в этих горах проклятых? «Сыны снегов, сыны славян» более выносливы, они прошли естественный отбор за время своего рабства. Вдруг, джунгли сразу исчезают, и мы оказываемся на небольшом перевале. Длинный, утомительный путь стоил этого прекрасного вида. Тропический лес и долина внизу — как на ладони. Вечер застает нас уже за перевалом.

Утром идем вниз. Тропинка быстро превращается в илистый поток, месиво грязи, которое позже мучило нас больше, нежели голод или холод. А потом начался труднейший участок пути — Пасо де Муэртос — Перевал мертвых. Бодрящее названьице! На этом перевале вечная грязь, мерзкое местечко. Какие-то кости тоже присутствуют, видно не один бедолага тут поскользнулся и сломал себе шею. Хорошо, хоть основной груз тащат на себе носильщики, иначе было бы совсем грустно. Один носильщик подвернул себе ногу, оставляем ему немного продуктов и уходим. Как-нибудь этот индеец доковыляет до ближайшего жилья. Незаметно наступает вечер, день завершен.

На следующий день уныло бредем в скользкой мешанине грязи, шаг за шагом, метр за метром. Начинается небольшой дождь. Мокрые, грязные и усталые, мы приходим, наконец, в первую деревню Монте Верде (Зеленая гора). Крохотное селение, исходная база караванов мулов, которые отсюда идут дальше в горы. Тучи трутся о вершины гор: разрываются и льют потоки воды на эту невеселую деревню. Останавливаемся у первой хижины. Печальные развалины маленького дома без стен и с разломанной крышей стережет старик. Конечно, индеец. Ему больше восьмидесяти лет. Старик посиживает у огонька, который разводит на утрамбованном полу разломанной лачуги, с утра до вечера один, и только случайные путники являются единственными людьми, с которыми он может поговорить.

— Диос те бендида (Благослови тебя бог) — приветствуют старого индейца наши проводники.

Ночуем здесь. Деревню составляли несколько хижин, расположенных вокруг батей — сельской площади прямоугольной формы. Индейские хижины имеют или круговой план и коническую крышу — их таины называли каней, или квадратный план — по-таински — бойо, В хижинах нет никакой мебели, кроме гамаков, подвешенных на высоких столбиках. В пути мы уже девять дней и продукты скоро закончатся. Зато больных все прибавляется, уже таких восемь человек.

Мулов у нас нет, как и в этой деревушке, следовательно, мы должны тащить свой груз дальше на собственном горбу. Поселок Монте Верде лежит в местах пустынных и диких. На открытом плато ночью дует холодный ветер, вопреки информации учебников о тропическом климате Кубы здесь, в горах, температура падает к полуночи почти до нуля. Мы ругаемся. Климент бранит дорогу, индейцы — мороз. Хотя чему удивляться, Куба намного севернее Веракруса, так что тут в основном не тропики, а субтропики.

Утром выходим. За деревушкой переходим вброд горный поток. Неприступные, дикие, затуманенные и дождливые горы служат в это неспокойное время укрытием для всех недовольных нынешней властью от диких индейцев до беглых негров. Еще день миновал, не запомнилось ничего, кроме усилий по передвижению своих усталых ног.

Продолжаем свое движение. По пути надо пересечь двадцать восемь бродов, что не слишком вдохновляет. За день форсировали первый десяток. На следующий день преодолеваем еще один. Перебираемся через броды и снова вверх и вниз — целый день. Но постепенно начали спускаться через сельву в цивилизованную низину. Едва ли не самый приятный момент в таком походе — это когда можешь себе сказать, что труднее уже не будет, дальше все пойдет легче. Сейчас мы вовсю наслаждались этим моментом.

На тринадцатый день своего пути уже не торопимся, первая цель нашего пути неподалеку, а на Санкти-Спиритус лучше нападать ранним утром. Так что скоро становимся на очередную ночевку. Вечером я немного ободрил усталых бойцов, произнеся небольшой спич с веселым и воинственным видом, вселяя бодрость в капитанов и солдат, которых называл братьями и сеньорами, напоминая им, кто они такие были раньше и то, кем они теперь стали.

— Друзья, проявим храбрость, чтоб чернь не размножалась! — веселой шуткой закончил я свою речь.

Вот и Санкти-Спиритус, город-спутник Тринидада, расположенный на семьдесят километров в глубь острова, по реке. Цивилизация. Или, как тут принято говорить, «форпост цивилизации». Обрушиваемся на врага внезапно, здесь нет никаких дозоров. Три десятка испанских домов, глинобитная часовня и почти сотня индейских багиос. Снова идут в ход горшки с порохом и выстрелы из аркебуз. Если сравнивать с современными мне образцами, то эти аркебузы — совершеннейший анахронизм в чистом виде. Ни приклада, ни мушки, заряжать минуты три, не меньше. Если применять конвейерную зарядку, то еле управишься за две с небольшим. Но по нынешним временам они же и настоящее супероружие. Если правильно их применять. И если противник будет без хорошего доспеха. Против доспехов нужен только мушкет, но бандура эта тяжелая и сочетает в себе все недостатки аркебузы, плюс необходимость упора или подставки.

Грохот поднял всех на ноги, вниз по реке на каноэ в сторону Тринадада уходят многочисленные беженцы. Кто-то бежит в джунгли. Сопротивление нам оказывается слабое и эпизодическое. В городе не более 70 мужчин испанцев и большая часть из них сразу обратилось в бега. Большинство конкистадоров, весьма мужественных и удачливых воинов, занимались хозяйственными делами на своих энкомьендах с индейцами. Но у врага есть и убитые и нам достались пленные. Убитых немного, не больше дюжины. Пленных два десятка женщин и детей. У нас — несколько раненых. Все, теперь потребление шампанского в данном городе упадет до своего многолетнего минимума.

Своеобразный городишко. Уборных нет. За чистотой на улицах следят два десятка черных свиней, да несколько сот грифов, дежурящих на крышах. Отбросы сваливают в реку, ту самую реку, из которой берут питьевую воду и в которой моются — изредка. В сезон дождей очистка улиц происходит, так сказать, автоматически. Свиньи пользуются случаем вырыть глубокие ямы, чтобы потом валяться в лужах.

Оставляем там сорок человек (из них почти половину больных) сторожить припасы и решаемся нагрянуть вниз по реке в Тринидад (Троицу), к моему старому знакомому благородному дону Франсиско Вердуго. Этот старый пердун попил немало крови, когда чинил нам с покойным Кортесом препятствия на пути в Мексику. В ход опять идет серебро и у местных индейцев каким-то волшебным образом откуда-то возникает добрый десяток челнов.

С учетом гребцов-индейцев у нас может разместится в челнах только сорок человек. Остальные, вместе с Рудольфом Климентом остаются в захваченном городе. Авантюра чистой воды, но мои люди уже привыкли к постоянным победам и считают, что так всегда будет идти и дальше. Радостно загружаемся, и целый день плывем вниз по реке. Пусть усталые ноги отдохнут. Что за река? Бог его знает, как она называется на самом деле. Мне она известна как Юмури. Эта река получила свое местное название от отчаянного крика «Йo мори!» — «Я умираю!» — тонущей индеанки, которую в этом месте жестокие испанские солдаты бросили в речные водовороты.

Сейчас, в засушливый сезон, вода в реке была прозрачная, хорошо видно черные камни на дне. Ужинаем, награбленными в Санкти-Спиритусе припасами. А захватили их там не мало- город сельскохозяйственный, производит: вино, масло, сахар, маис, турецкий горох, кацаби (маниок), стручковый перец, фасоль, шпик, солонину, живую птицу и живой скот…. Так что, мы пока на «подножном корме». Подзакусив, мы нашли в себе силы натянуть гамаки и сетки от комаров, развесить для сушки мокрую одежду. Потом опять сели есть и пить. В тот вечер беседа у костра не затянулась.

Утро над рекой, ясное тропическое утро, такое ослепительное, что краски послабее тают в голубой мгле и глаз выделяет только самые буйные цветовые пятна. Едва тронувшись в путь, быстро соображаем, что поторопились. Так как вскоре замечаем на берегу встречную толпу разгневанных испанцев, в количестве около сотни воинов. Похоже, что беженцы прибыли в Вилья-де-ла-Сантисима-Тринидад, живописный маленький порт, приютившийся у подножия сьерры, и подняли там тревогу.

И вот теперь добровольцы отправились, чтобы дать нам жару. Сражаться за славу, честь испанской нации и великого католического короля, а также победу христианства по всей земле. Все они были здоровые воины с гордым и суровым выражением лиц и как внешностью своей, так и гордой осанкой и движениями, находившимися в полнейшем соответствии с их природной надменностью, вызывали немалый трепет у окружающих. Приблизившись к этой толпе, открываем по ним огонь из аркебуз.

Противник быстро попрятался, но потом стал нам отвечать. Быстро понимаем, что обстановка против нас: мы на реке, а враги прячутся за деревьями и спешно высаживаемся на противоположный испанцам берег. Хорошо, хоть огнестрельное оружие у испанцев заключалось в… одиннадцати пищалях, а то бы враги могли перебить половину нашего отряда, пока мы тут маневрировали по течению и против. Полтора десятка арбалетов у противника тоже имелось, что больше, чем у моих людей на всем острове. У меня только швейцарцы имеют дюжину арбалетов, но сейчас у нас в лодках таких всего четыре.

Уплывая, слышу в спину, как один разъяренный испанец торжественно клянется кровью Христовой не простить никому из виновных нашего набега, даже если мы тысячу раз уйдем в монахи, и предать очистительному огню все те монастыри, где мы найдем себе убежище. А нас, естественно, этот доведенный до бешеного неистовства долбодятел, обещает всех четвертовать…Тут у них все серьезно, испанцы считают себя господами мира, властителями, покоряющими все троны, людьми чьи стопы попирают венцы всех тех, кто правит земными королевскими державами своими. То, что это глупое заблуждение, я не собираюсь им объяснять, но такая надменная гордыня показалась мне настоящим кощунством.

И что нам теперь делать? Возвращаться вверх по реке на челнах? Таким образом, едва ли мы намного обгоним пеших испанцев. Придется тащится пешком. Оправляем лодочников индейцев в Санкти-Спиритус, с ними отправляем восемь человек наших раненых. Будем надеется, что облегченные челны обгонят испанцев и наши люди займут там крепкую оборону. Сами движемся параллельно противнику вдоль берега реки. Пара проводников индейцев обещают вывести нас к бродам у Санкти-Спиритуса. У испанцев также есть раненые, есть и один убитый, так что они тоже теряют два десятка бойцов, включая людей, которые должны доставить их раненых обратно в Тринадад. Отчаянные люди, в восемь десятков голов они пытаются дальше преследовать нас до Санкти-Спиритуса. Вот же идиоты, у нас сейчас там девяносто человек. Соотношение сил явно складывалось в нашу пользу, нужно только суметь благополучно вернутся туда.

Наш маленький отряд из тридцати двух человек (почти поровну немцев и русских), все отчаянные парни, храбрецы, упорно тащатся обратно. От сырости некоторые бойцы уже стерли ноги в кровь, и испытывали при ходьбе адскую боль, а путь, который мы проделали за день, теперь займет у нас полтора, если не больше. Обратно идем мрачные, без обычных шуток и прибауток. Если испанцы со своих экономьенд соберут отряд и перережут нам сейчас обратный путь, то может какая-то часть из нас и прорвется. Но судьба остальных: раненых и пленных будет не сладкой. Так что идем как можно быстрей, кровавые мозоли сейчас меньшая из наших бед. На ночь останавливаемся и выставляем усиленные дозоры, каждый человек из нашего отряда должен отдежурить по два часа. Испанцы где-то вдали за рекой, индейцы уверяют, что тут брода нет, так что эти злобные собаки до нас не должны добраться..

Следующий день мы по-прежнему рвемся назад. Рвемся из последних сил, изо всех сухожилий. После полудня видим захваченный нами город. Броды нам не нужны, так как наши пироги уже тут. Быстро переправляемся через реку. Весь наш отряд предупрежден и в нетерпении ждет незваных гостей-испанцев. Фальконеты уже на позициях, люди прячутся в домах, многочисленные горшки с порохом приготовлены, раненые будут заряжать аркебузы для своих товарищей. Сейчас прольется чья-то кровь, надеюсь, что не моя. Наступает мертвая тишина томительного ожидания боя, и только спрятавшиеся воины ухмыляются в ожидании предстоящего развлечения.

А конкистадоры отстали от нас буквально на десять минут. Разгоряченные преследованием, совершенно возгордившись и возомнивши о себе сверх всякой меры, они с ходу, без разведки, врываются в город. И попадают под страшный кровавый замес. Вначале залп каменным дробом из фальконетов был поддержан выстрелом из полусотни аркебуз и почти десятка арбалетов. А потом в ход пошли так хорошо себя зарекомендовавшие горшки с порохом, которыми мои люди забрасывали испанцев из домов и с крыш. И мы не мелочились. С собой обратно тащить весь этот порох неохота. Наши стрелки, чьи огненные глаза сверкали злобой и бешенством, вооруженные мушкетами, засели на подготовленных позициях и без устали поливали грозного противника свинцом.

Кругом огонь и жуткое месиво из крови и мяса. Грохот и дым от этих взрывов был так ужасен, что все это показалось подобием ада на земле. Раздосадованный неприятель издал при обстреле оглушительный крик боли и негодования, наши бойцы ответили торжествующим зверским кличем. Сразу завязался такой свирепый и ожесточенный бой, что воздух буквально запылал огнем, а земля залилась свежей кровью. Если к этому прибавить сверканье наконечников копий и мечей, то и дело высекавших огонь, ударяясь друг о друга, то зрелище получилось страшное и жуткое. Целые рои пуль без устали сверлили воздух, сметая на своем пути всех врагов. Смертоносный свинец кромсал тела, разбивал черепа, и через раздробленный металл доспехов хлестала кровь, разлетались мозги, и люди падали, а павшие создавали на узких улочках препятствие, о которое спотыкались другие.

Под огнем с флангов и спереди падали убитые, взрывы размалывали человеческую массу, ломая кости и разбрызгивая кровь, картина была воистину ужасной, мои стрелки демонстрировали неправдоподобную мощь. На моих глазах исковерканный меч от очередного взрыва высоко взлетел в воздух, перевернулся и упал, воткнувшись лезвием в землю. Конкистадоры сразу обратились в бегство (даже храбрейшие не выдерживали подобного кошмара), наши стали их преследовать, засверкали сабли и тесаки. Бешено ругаясь и выкрикивая непристойности, мои люди обрушились на сломленных испанцев. Схлестнулись, враг чуял врага, чуял запах дерьма, испускаемого от страха, запах вина в его дыхании, запах крови, растекающейся по земле. Раненых безжалостно вырезали, отставших добивали, мои солдаты сражались, как демоны, и казались неуязвимыми. Общее опьянение боем захватило меня. Выкрикивая матерные выражения, я бросился на подмогу к своим, размахивая легкой сабелькой. Зачем и сам не пойму…Впрочем, подкрепить свою храбрость умением мне не пришлось…

Одержана блестящая победа! Будущее острова еще немного изменилось. Итог — почти половина испанцев была убита: тридцать пять мертвых тел оставили нам наши гости.

— Драться эти испанцы не умеют, — с издевкой бросил Рудольф Климент своим усталым швейцарцам. — Простонародье: кто крестьянин, кто швец, а кто корзинщик. Машут своими мечами как попало.

Красная кровь по улицам города струилась так же обильно, как ранее грязь и нечистоты в канавах. Над пролившейся кровью уже вились первые мухи. Остальные испуганные враги разбежались. У нас опять несколько раненых. Вроде немного, но в совокупности это составляет уже почти 1/5 часть нашего отряда. А нам еще тащится обратно, пока разъяренные испанцы из Санта-Клары и окрестностей не нагрянули. Хватит с нас приключений, шороху мы навели, впечатлений уже выше крыши, рука бойцов колоть устала. Пора сматываться, уносить наши драгоценные задницы от больших неприятностей. Итак, приключений на мою пятую точку в этом походе — вагон и малая тележка. Цель минимум нами уже выполнена.

Еще раз трясу мошной. Животворящее серебро творит настоящие чудеса! Как по волшебству индейцы находят мне несколько мулов, ослов и даже одного коня. Скупаю все — перевалы можно пройти вместе с животными. Также набираю десятка два погонщиков и носильщиков. Продуктов в обратную сторону нужно не меньше, а раненых и больных у нас прибавилось. Городок сжигать мы не стали, чтобы не ссорится с индейцами. А вот шестеро захваченных негров пополнят ряды двух десятков пленных горожан. Веселей, амигос, Вас впереди ждет настоящая мужская работа, не все же ерундой маяться. Мягкость в таких делах просто преступна.

…Новый день. Все интересующее нас уложено в мешки носильщикам и во вьюки к животным. Остальное — грифам. Следует торопиться, в округе бродит немало вооруженных испанцев, да и Санта-Клара не так уж далеко. Так что, движемся с оружием в руках, обряженные в доспехи. Тяжесть и жара ерунда, главное не попортить лишний раз свою шкуру.

В теории обратно мы должны лететь, как на крыльях. Но, не получается. Слишком много мы ходим, слишком мало остается времени, чтобы сушить ноги. У многих ступни ног распухли и еле помещаются в сапоги. Почти все при ходьбе морщатся от боли. У многих натертые волдыри лопнули и лоскутки кожи отстают от тела. Мелкие ссадины воспалялись. Приходилось взбираться в горы, а отряд буквально вяз в грязи. Много хмурых и недовольных солдат, с трудом таскавших ноги, а ведь мы в походе всего третью неделю. Все же Мексика, если брать в расчет внутренние области страны, несколько более здоровая местность.

Но, все же мы упорно продвигаемся. Парни у меня отличные и ловкие, их терпение, жестокость, воинственность, выносливость и храбрость вызывают уважение. Воины, каких мало. Голода мы не испытываем, носильщики имеются в достатке, наши раненые нас не задерживают. Пленных, если будут нас задерживать, обещаем просто прикончить. И сдержим свое обещание, так как своя рубашка ближе к телу, а испанцы, если им повезет, нас не пощадят.

Четыре дня и мы снова на перевале. Оглядываясь, замечаю преследователей — испанский отряд из полсотни воинов, воодушевленных нашим отступлением. Хуже всего то, что у них десяток легкой кавалерии. Чертовы твари! Да, дураков не сеют, не жнут, а они сами родятся в излишнем количестве. Нужны мне такие преследователи? Ясно, что нет, а место лучше не придумаешь. Оставляем себе только небольшое количество пороха для мушкетов, а остальное готовим для наших дорогих гостей. Бьем шурфы в скалах, готовим горшки с порохом, промеряем длину у запальных фитилей. Люди так были воодушевлены возможностью убить своего грозного врага, что работа, на которую ушло бы три часа, делается за сорок минут. Теперь мстительные испанцы обречены.

Оставляем в засаде два десятка наблюдателей, саперов и гранатометчиков, а сами немного отходим и отдыхаем. Я напутствовал засадный отряд небольшой речью, в которой кратко напомнил воинам, как надеюсь на них, и заверил, что сердцем я с ними. Через час слышится взрыв, а потом еще несколько более слабых. Когда нас догнал отряд диверсантов, то узнаю, как прошло дело. Не так хорошо, как хотелось. Ослепленные своей дерзостью, воинственные испанцы чуть было не погубили себя. Но немного не срослось. Тридцать отборных воинов испанцев попали под лавину и пропали наглухо, еще несколько получили свое потом. Противник захлебнуться собственной кровью.

На тропе осталось полтора десятка растерянных и беспомощных врагов, не в лучшем своем состоянии, большинство баюкали свои сломанные руки и ноги. Так как тропа была повреждена, то мои люди не смогли спустится, и добить своего противника. Покалеченные и жестоко израненные испанцы, изрыгая ужасные проклятия, орошая тропу каплями крови, не спеша заковыляли обратно в Санкти-Спиритус.

Все, теперь дело пойдет легче. Все время вниз, а затем знакомым путем в Гавану. Мои люди уже должны быть там. Если нет, то мне ничто уже не поможет, испанцы мне столько времени не предоставят. Движемся радостные, одержали победы, хорошо потрепали сеньоров. Теперь и на юге у них сил почти не осталось. За испанцами — только восток Кубы и Гаити.

Через неделю после преодоления перевала приближаемся к Гаване. Высылаю вперед конного разведчика (лошадь уже разгрузили). Он возвращается к нам с радостным известием: наши в городе, а в гавани находятся наши корабли!

Подходим, размещаем людей. В городе ощущается нехватка домов. Пленных пока сажаем в подвалы дома Рохаса, суда мне пока нужны здесь. Довольно уже свои усталые ноги бить. Среди вновь прибывших, с удовольствием замечаю крепкую фигуру улыбающегося краснорожего Герхарда фон Розенберга. Бравый немец, не долечившись, поспешил ко мне на подмогу. Уверяет, что полностью в порядке. Надежный парень, как дизель в Заполярье.

И это хорошо, нужно заставить швейцарских дембелей сделать еще одно, последнее усилие. И тогда они могут ехать домой. Пока все живы, чего еще желать? А боевыми выплатами я их не обижу. Но почти все 180 новоприбывших русские, немцы уже кончались, а испанцев я брать сюда остерегаюсь. Командует соотечественниками Федот Шульгин, старый проверенный в боях военачальник. А давно ли был забитым бесправным рабом? А теперь он этих диких татар в порошок сотрет!

Но отдыхать сильно некогда. Узнаю подробности. Старый морской волк Торрес, знающий Карибское море вдоль и поперек, как свои пять пальцев, и способный пережить белый шквал, опять меня не подвел, превзошел себя и уложился в девять дней. Так что мои люди на Кубе уже пятый день. Индейцы навели их уже на одну испанскую экономьенду, где прятались беглецы из Гаваны. Никто не ушел, троих испанцев, снедаемых жгучей ненавистью, убили, одну женщину с двумя ребятишками взяли в плен. Сегодня утром очередной карательный отряд ушел еще к одной экономьенде. Скоро ожидаем хороших вестей. Горит земля под ногами у испанских оккупантов! У местных индейцев к ним большой счет, большая часть индейского населения Кубы за прошедшие двадцать лет переселилась в лучший из миров.

А у нас опять трудности логистики. Пять суденышек, включая трофейную бригантину, могут взять на борт всего 200 человек. Куда двигать? По уму нужно на восток, но там у испанцев пятьсот мужчин! Может, не все они сразу соберутся, но для нас хватит. Но пороховых припасов из Мексики нам привезено много, да и моряков Торреса не стоит сбрасывать со счетов. А не нагрянь я на восток, то там испанцы укрепятся, подгонят пополнения из Гаити и Ямайки, из желающих восстановить славу испанского оружия, и тогда их пойди выковыряй их из укреплений! Если же я пока стану зачищать юг Кубы, то там я уже муравейник разворошил, людей множество побил. Скорее всего, местные испанцы в сражения со мной вступать не будут, а устроят мне партизанскую войну в джунглях. Никуда они от меня не денутся, только нужно сломить сопротивление на востоке!

Так что к большому огорчению Волосатика, который приготовился долго блаженствовать после окончания предыдущего похода, завтра мы опять уплываем на войну. Затишье перед бурей заканчивается. Как говорили древние римляне: «фортуна всегда помогает храброму». Сортируем людей: усталых, больных и раненых оставляем в Гаване, а свежих и боевых готовим к погрузке. Для оставшихся солдат тоже дело найдется, они очистят наш тыл от испанцев на западе острова. Вечером возвращается наш карательный отряд, в результате еще одно испанское гнездо на острове уничтожено. Двое яростных врагов убито, трое взято в плен. Оправданная жестокость — наше кредо.

Следующим днем грузимся на суда, и движемся вдоль северного побережья Кубы. Вид пышной растительности и гармоничных линий ландшафта приводит в восторг чувствительные поэтические натуры, но у меня голова болит о другом. Испанцы уже должны прекрасно знать о вторжении и готовится к теплой встрече. Что Мануэль де Рохас сумеет предпринять? Запросит ли он подкрепления с Ямайки или Гаити? Совсем не хотелось бы сейчас вступать в морские сражения, когда все корабли переполнены, и каждый выстрел может найти свою жертву.

В первый день минуем Аксаруко (позднее Харуко), крошечный индейский городок с узкой бухточкой. Ни Матансаса, ни Пуэрто-Карденьо сейчас пока нет. Вернее есть одноименные заливы с хорошими якорными стоянками, но нет таких городов.

На третий день плавания один из наших кораблей едва не наскочил на рифы, но все обошлось. Но зато прочих прелестей было хоть отбавляй: тропическое лето, жара, духота, реки пота, обжигающие солнечные лучи и небогатая порция пресной воды. Небольшое расслабление я испытывал, лишь наблюдая за красотами природы и животного мира. Розовые фламинго засыпали на одной ноге в болоте или парили над мачтами, опьяняющие ароматы доносились с берега, где певчие птицы устраивали свои концерты под высокими пальмами. Народ заглядывался на вздувшиеся паруса, на пенистые волны, расходившиеся от бортов, отдыхал и готовился к сражениям. Последний бой — он трудный самый.

На четвертый день плавания справа по борту показался Пуэрто-дель-Принцсипе (Порт Принца), город названный в честь императора Карла, в тот период, когда он еще был счастливым молодым принцем. Этот один из семи старейших городов Кубы, основанных конкистадорами. В порту маленькая бригантина, два десятка испанских домов, саманная церквушка и сотни две туземных хижин. Это мы хорошо зашли, если испанцы и были предупреждены о вторжении, то нас так скоро не ждали. Высаживаемся, но почти бес толку, испанцы бегут вглубь леса, не дожидаясь нас. Стреляем им вслед, но безрезультатно, только один человек падает на землю (может просто поскользнулся), но потом подымается и бежит дальше, немного сбавив скорость.

В городе из белых находим только дряхлого старика, решившего встретить свою смерть лицом к лицу. Черт с ним, пусть живет. Дедушка поняв, что ему ничего не грозит охотно делится с нами информацией. Бригантина немного не исправна, поэтому не на ходу. Жителей города о грозящей им опасности предупредили неделю назад. Два десятка мужчин сели в индейские каноэ и последовали в столицу острова записываться в ополчение.

Остальные жители перевели своих женщин и детей в сельские поместья и поставили наблюдателей. Когда дозорные известили об опасности, то все оставшиеся пятьдесят человек убежали. Разъяренные мои люди, чтобы выплеснуть свой гнев, спалили почти все дома, оставив нетронутыми только индейские хижины, церквушку и дом старика. Это была, конечно же, экономическая война — средневековый эквивалент ковровых бомбардировок, никакого рыцарства, очень мало доблести и еще меньше благородства. Бригантину мы тоже не тронули, может еще самим пригодится, только сняли руль и штурвал, чтобы испанцы дольше провозились с ее ремонтом.

За пять дней плавания мы вошли в Наветренный пролив. Над водой еще не рассеялся предрассветный туман, редкие лодки рыбаков стараются избежать встречи с нами. Теперь нужно быть предельно осторожным — мы суем голову в пасть к дьяволу- Сантьяго-де — Барракоа (а с 1519 года просто Сантьяго) расположен на побережье внутреннего испанского моря, которое образуют острова Гаити, Куба и Ямайка. Тут нарваться на вражеский флот, пара пустяков. Дозорные замечают небольшую испанскую бригантину, дежурившую в проливе. Заметив нас они добавляют парусов и резво начинают удалятся. Побежали доносить о нашем прибытии. Как ни хорошо плыть, но нам настала пора разделится.

Торрес с тремя большими судами заблокирует порт Сантьяго. Вернее, заблокирует наоборот. Всех выпускать, но никого не впускать. У испанцев на Кубе сейчас с флотом полная беда, никаких кораблей не напасешься. Судите сами, вначале покойный Кортес собрал почти все корабли и затопил их в Веракруской гавани. Потом там же уже я захватил все корабли, на которых в Мексику доставлялись подкрепления для конкистадоров. И в завершении в прошлом году часть кораблей армады вторжения была потоплена в гавани, а часть погибла при попытках уйти в разгар сезона ураганов.

Так что у испанцев на Кубе сейчас нет и десяти судов. Корабль это не пирожок, его быстро не спечешь. Половина из них мелочь типа бригантин, из них две уже в «не игры». Так что трем большим судам Торреса будет противостоять где-то четыре корабля испанцев. С порохом у нас преимущество, так что Торрес сколько угодно может вести артиллерийскую дуэль на дальних дистанциях. От попытки абордажа он также легко отобьется с помощью горшков с порохом.

А вот две небольшие посудины проследуют за нами, больно много у меня там приготовлено грузов для сражения. Шутка ли, новеньких бронзовых фальконетов небольшого калибра, которые с успехом льют в моих литейных мастерских, я взял на Кубу сорок штук! И почти не использовал. А свинец, а порох, а провиант, а сборные деревянные рогатки для защиты от конницы. Короткие пики, которыми можно сражаться в рукопашной схватке, и из них же довольно быстро собираются переносные рогатки. К ним возим брус со сквозными калиброванными отверстиями. А вот носильщиков пока у нас нет. Но деньги имеются, так что при высадки постараемся их быстро раздобыть. Так что плывем вперед еще часа четыре, а потом высаживаемся на берег, а то эта канитель со шлюпками может изрядно затянутся.

Плывем и на берегу замечаем небольшую индейскую деревушку. Все, нам сюда, разделяемся. Высаживаем первую партию бойцов. В деревне полторы сотни жителей, из них мужчин около пяти десятков. Испанский управляющий уже неделю как удрал в Сантьяго. Высаживаем вторую партию, а пока вербуем индейцев. Захотели заработать всего четыре десятка мужиков. Негусто…

Тут дозорные замечают вдали испанского всадника. Все, место нашей высадки больше не является тайной для сеньоров — конкистадоров. Всадники — это хуже всего. Это не просто плохо, а архихреново. Аристократы с детства занимаются верховой ездой, привычны к лошадям. Словно наши казаки или степные кочевники. Конечно, не все всадники, что на лошади, но смело можно каждого десятого (а то и пятого) из конных испанцев направлять в цирк, показывать чудеса выездки и джигитовки. Я выучить всадника не могу, тут нужно несколько лет, а иначе будет только пожива для врага. Так что тягаться с противником на его поле я не собираюсь. Да у меня и конницы здесь нет.

А если испанцы перебросят сюда отряд легкой кавалерии в 20 или 30 человек, то нам станет совсем кисло. На весь отряд из 200 человек у меня всего около 40 пик или алебард, чтобы были. А аркебузы и мушкеты сейчас такие, что поражать соперника можно только залпом, снайперы типа Соколиные глаза еще только бродячий сюжет в местных фантастических историях. И штыков у меня нет. Так что конники врага могут изрядно сковать мне все передвижение. Так что, обстановочка прямо как в песне времен гражданской войны:

Ладно, не будем впадать в панику раньше времени, пока разошлем два десятка завербованных индейцев в дозор, с пожеланием кричать, если увидят больше одного или двух испанцев. Пока же продолжаем высаживаться.

Что же, пора в путь, враг сам себя не уничтожит. Большой армии поблизости у испанцев здесь быть не должно. Перед нами парадокс! Восточная часть острова Кубы- община Баракоа- самая близкая к Эспаньоле часть острова. Она же освоенная испанцами на Кубе самой первой, она же самая заселенная европейцами. И при всем этом, это самая малозаселенная часть острова в принципе.

Эта часть острова, первой посещенная Колумбом и позднейшими завоевателями Кубы, является — и в этом ирония — до настоящего времени наименее обитаемой областью. Хотя город Баракоа и является самым старым городом острова, первым городом, основанным на Кубе испанцами, все же внутреннюю территорию этого обширного округа (3404 квадратных километра) испанцы знают несравненно хуже, чем восток Кубы, которые мы только что посетили. Гавана рулит! Удивляться нечему, ведь в этом округе, за исключением единственной порядочной дороги без ответвлений, более дорог не существует.

Вдобавок, хотя округ Баракоа целиком лежит у морского побережья (лучше сказать, у побережья неширокого Наветренного пролива, который отделяет Кубу от соседнего Гаити), уже в нескольких километрах от берега дикие баракоанские горы достигают высоты более тысячи метров. Некоторые из них столь круты, что восхождение на них никогда не было совершено. Например, на гору Сьерра де Кристаль не поднялся пока ни единственный человек.

Остальные горы отделены друг от друга глубокими долинами диких рек, которые в большинстве случаев сохранили первоначальные индейские названия — Сабаналамар, Дуаба, Моа. К ним относится также среднее и нижнее течение реки Тоа, истоки которой пока никому не известны. Интересная деталь: длина Тоа всего девяносто километров, но в нее впадает свыше семидесяти притоков. И все они сильно расчленяют и без того чрезвычайно труднопроходимый крайний восток Кубы.

Большую часть территории округа Баракоа покрывает тропическая сельва, кое-где столь густая, что через зеленую чащу не может проникнуть солнце. Климат тут теплый и очень влажный. В отличие от остальной субтропической Кубы, здесь уже настоящие тропики. В общем, природа этого самого восточного края Кубы гораздо больше похожа на природу Гаити, чем на остальную Кубу.

Так что испанцы тут окопались в трех городах. Двойном городе Сантьяго-де — Баракоа. Уже пять лет как это два разных города Сантьяго и Вилья — де-Баракоа, находящихся на побережье, и города Баямо, расположившегося намного дальше в глубине острова, там находились золотые рудники. Сейчас уже золота нет, но город остался. А мы сейчас где-то приблизительно в окрестностях залива Гуантанамо. И нам до испанцев топать немало и испанцам до нас. Но идем сторожко, испанские всадники несколько раз мелькают вдали. Сколько их тут? Пять человек или больше? Дал приказ стрелять, как только они приблизятся к линии огня. Порох ресурс восполняемый, а люди нет. Даже если на излете пуля в такую большую мишень как лошадь попадет, то уже хорошо.

Идем не торопимся. Несколько раз звучали выстрелы по всадникам, но без особого эффекта. А все же даже таким макаром, завтра мы дотопаем к испанской столице Кубы. А штурмовать ее у нас сил не хватает. Хотелось бы, чтобы испанцы встретили нас подальше от города. Да еще бы сразу не напали, а дали время для подготовки, с кораблей военные грузы снять, укрепления подготовить, то да се. Кто бы мои пожелания выполнял?

К вечеру прошли чуть больше пятнадцати километров. Баста! Носильщиков нет, вперед без особой разведки переть боязно, у испанцев сил больше, на разведчиков индейцев надежда плохая. Сколько тут до залива Сантьяго? Километров двадцать или чуть больше? Но местность уж больно подходящая — открытая, здесь еще не ощущаются тропики, природа имеет скорее «мексиканский» колорит, растительности мало, земля жесткая, иссохшая, а на ней тысячи и тысячи преудивительнейших кактусов и кое-где высохший кустарник. Нам здесь трудно, но и испанцам конницу использовать будет затруднительно. А вот дальше, к Сантьяго, насколько мне не изменяет память, все выглядит по другому: влаголюбивый лес, бананы — кокосы и прочая лабуда. Сама столица лежит на южном побережье, менее подверженным циклонам и обладающим более мягким климатом.

Там, в глубине бухты с глубоководным рейдом, в хорошо укрепленном природой месте находилось поселение индейцев тайнос, которое отвечало всем требованиям новых завоевателей. Городок располагался на высоком холме в центре долины. На его месте возникла новая столица — Сантьяго. Город уже довольно большой по местным меркам: центральная площадь, каменные церковь, муниципалитет-место обитания градоначальника, дом губернатора Кубы (настоящая крепость: угловой, в один этаж, с голыми, чрезмерно толстыми стенами и бойницами вместо окон), в общем об такой орешек все зубы обломаешь.

Так что, на следующий день мы никуда не пошли. Пропади все пропадом! Будем встречать испанцев здесь. «И вот нашли большое поле, есть разгуляться, где на воле…»- как сказал поэт.

— Мы будем сражаться здесь, — заявил я своим воинам.

Сгружаем грузы со своих кораблей, немного укрепляем лагерь. Готовим насыпь, где водружаем деревянные сборные лафеты для моих фальконетов. Народ собирает деревянные рогатки, они защитят наших стрелков, особенно от вражеской кавалерии. И прочие работы по мелочи. Несмотря на недовольства Волосатика, ему пришлось остаться на корабле, под опекой матросов, которым так полюбились его ужимки. Травить меня перед лицом вражеской армии никто не будет, а лишнего слуги, чтобы возится с избалованной обезьянкой мне тут не найти. Да и выстрелов капризный Волосатик не любит, сразу начинает визжать и скакать как очумелый.

К вечеру замечаем подходящее воинство испанцев. Не хватало, еще чтобы они напали на нас ночью! Куда мои стрелки будут стрелять? А испанцев намного больше чем нас. Отряды все скапливаются вдали. Сверкают металлические доспехи, развеваются на ветру бороды. Большое число церковных хоругвей и крестов, высилось над толпой, чтобы показать нападающим, на чьей стороне находятся симпатии Небес.

Старые конкистадоры, уже сталкивавшиеся со мной раньше, мрачно готовились отомстить; жизнерадостные юноши, впервые державшие в этот день оружие не на тренировке, с нетерпением ждали начала сражения. Сельский люд, люто ненавидевший безбожных мятежников, присоединялся к славному воинству аделантадо Кубы, чтобы посчитаться с проклятыми еретиками за угнанный скот, украденный скарб, сожженные хижины, вытоптанные поля и поруганную честь жен и дочерей. Что же, посмотрим кто будет в плюсе, бороды врагам подрезать мы большие мастера!

Так, скоро сумерки — считаем: конницы почти три десятка, пехоты- пусть будет триста семьдесят для ровного счета, носильщиков и членов вспомогательных отрядов индейцев таинос «набориас» — более трех сотен. В общем, испанское войско превышает нашу армию более чем в три раза. Наверное, они уверены в победе. Бросятся испанцы в атаку с ходу? Устали они во время марша? Мне тут сейчас уютно, как крысе в ловушке. Я не могу себе позволить проиграть это сражение.

У меня подготовлены ночные прожекторы, в количестве двух штук, они должны обеспечить двухсоткратное увеличение пламени больших свечей. Конечно, все это тускло, но будем надеяться, что суеверные испанцы побоятся неизвестности. Разве сможет пуля в темноте найти свою цель? Несмотря на жару, я зябко поежился. Но все же делаю еще одно усилие. Отправляю пару своих индейцев с письмом в котором с деланным благородством приглашаю испанских командиров (Мигеля де Рохоса или кто там у них за главного) на завтрашнее утро на важные переговоры со мной. Час после рассвета, перед войсками. Готов к компромиссам. Мне кусочек с Гаваной и им кусочек и граница посредине. Авось клюнут.

Индейцы уходят. Сумерки сгущаются. Все, испанцы в атаку не пошли. Индейцы быстро возвращаются, ответа нет. На нет, и суда нет. Ночью дежурим по двухчасовым сменам. Лучи света от моих прожекторов рассекают темноту тропической ночи. Кривобокая луна на небе сияет также достаточно ярко. Дрожащие огни костров бросают на наш лагерь багровые отблески. Неизвестность изматывает. А если завтра утром пойдет дождь, когда ублюдки пойдут в атаку, то нам придется бежать, потому что аркебузы не будут стрелять. Нужно было, наоборот, спровоцировать испанцев на атаку с ходу, так было бы намного лучше. Быстро сделал дело и потом свободен. Нет же, решил еще раз все проверить, вот теперь сиди и дрожи. Один раз, среди ночи облако светлячков или зажженных фитилей спровоцировало нас на заполошную стрельбу из фальконетов, но скоро все прекратилось. Только солдат перебудили. Еще минус минуты важного отдыха.

Но как бы то ни было, все когда-нибудь заканчивается, закончилась и эта тревожная ночь. Никто на нас не напал и мы пока живы. Народ неспешно начинает строится для сражения. «Но мне дороже втрое, чем птицы, нивы и сады, палаток белые ряды, когда готовы к бою, плечом к плечу, за рядом ряд, стрелки и латники стоят». Послать испанцев в задницу, или сходить на переговоры? Дело сегодня будет кровавое. Ладно, схожу, после легкого завтрака. Наряжаюсь, как перед выходом из Мехико, с варварской пышностью в свой лучший костюм попугайских расцветок («понты» и «марафет» сейчас ценятся дороже всяких денег), беру с собой Герхарда и Ефима и немного выходим вперед. Отбываем номер. А нет, из рядов противника вышли и трое испанцев.

Один в черной сутане церковника (кто бы сомневался), два других военные. Сразу понятно, что с церковью никакой компромисс не возможен. Сам римский папа отдал эти земли испанскому королю, а я кто такой? А римский папа сейчас кто такой? Приятель Карла? Надеюсь, не по гомосексуальным утехам. Ваш римский папа значит для меня не больше, чем гнилое бревно. Иду и тихо злюсь, сам на себя. Держать ли мне язык за зубами? Двое военных испанцев могут оказаться искусными бретерами. Но и у меня Герхард не промах, может и двоих прихлопнуть, особенно если Ефим ему в этом поможет. Немец один стоит двоих или даже троих нормальных людей, он двигается с неожиданной для его размеров скоростью. А уж святого отца я, как-нибудь, прибью самостоятельно. А как на Востоке мудро говорят: «промолчишь при виде наглеца, так он еще и осла к тебе введет».

Но все же обе группы останавливаются, немного не доходя друг до друга. Чтобы побыстрей покончить с этим неловким моментом я быстро говорю, что испанцы могут спокойно покинуть остров, я дам им такую возможность. И все награбленное они могут забрать с собой. Я не в претензии.

Главный из испанских переговорщиков- достойное духовное лицо, был человек лет пятидесяти, рост его был почти равен его необъятной толщине. Он имел большое сходство с пивной бочкой, к которой приделали небольшие ноги. Фиолетовый нос, толстые губы и румяный цвет лица придавал его физиономии слишком игривое выражение. Как было сразу заметно, по своим внутренним качествам он не отличался от большинства испанских монахов: то есть был невежественен как рыба, любил выпить, полакомится, поухаживать за дамами, и обожал всякие суеверия.

Естественно, это существо с воображением дятла, сразу попыталась прервать мои речи, возопив:

— Да хранит Вас бог.

— Он то нас хранит, а Вы тут при чем? — искренне удивился я, с холодным бешенством во взгляде.

— Богохульник — побагровела испитая рожа монаха — У нас убивают и за меньшие оскорбления!

Мне вдруг очень захотелось, со всего размаха двинуть толстого монаха сапогом в морду…Мерзкий зверек…Но, я сдержался.

— Однако довольно болтовни! Мы тут, кажется, не теологические споры собрались обсуждать? — намекнул я, не желая доводить дело до абсурда — у нас еще и другие дела имеются. Мы пришли сюда, только для того, чтобы защитить свои права, свои земли и привилегии, принадлежащие нам по людским и божеским законам. Фламандский пройдоха обманом захватил трон, принадлежавшей нашей законной королеве Хуане, тем самым бросив нам вызов, и тем самым он бросил вызов Богу.

Более старший из присутствующих испанских военных, одетый в красный дублет, делавший его более чем заметным, хранил угрюмое молчание, однако на его скулах заиграли желваки, а мышцы рук угрожающе напряглись…Это был могучий, хорошо сложенный, хотя и немного дородный человек с кустистыми бровями и густой бородой, некогда имевшей темно-рыжий цвет, но теперь под влиянием прожитых лет, перипетий судьбы и капризов погоды поблескивающей сединой. Единственным украшением служили драгоценные камни на рукоятке его меча, на могучие плечи был наброшен плащ винного цвета. Мрачный взгляд черных глаз на неприятном лице был сродни взгляду змеи. Похоже, этот недоумок решил, что один лишь вид столь знатной и могущественной особы должен устрашить всю армию вторжения. К моему сожалению, он не успел представится.

Скорее всего, это сам Мануэль де Рохас и есть. Напыщенный осел, уже считающий себя новым аделантадо Кубы. И, уж конечно, корона наместника этого огромного острова слишком легка для мудрого чела Рохаса. Он грезит о более весомой короне, мечтая стать вице-королем Нового Света, но путь к этому венцу должен был начаться здесь, на высохших лугах на подступах к Барракоа. Его люди готовы указать моим солдатам, где их место. В аду.

А вот другой из вояк встрепенулся. Это был молодой человек, лет двадцати пяти, с тонкими аристократическими чертами лица, дышащими умом и смелостью. На нем был изящно сидевший военный костюм, выдававший в нем кавалериста. Все понятно, мальчишка, принадлежит к одной из знатных и древних испанских фамилий, получает почести, словно из рога изобилия просто по праву рождения, так как в этой стране военные почести иногда достаются не за что, а уважение со стороны штатских (мирного населения) обуславливается скорее боязнью, чем симпатиями. Яркий персонаж.

— Луис Менендес де Гангора, к услугам Вашим — важно произнес молодой капитан, и его черные выразительные глаза заблестели- Мы польщены, оказанной нам честью, которая доказывает Ваши добрые намерения, но Ваше предложение, весьма лестное для нас, нам определенно не подходит. Мы же — испанцы!

В его словах ощущалась любовь к Родине, и гордость за свой народ, стремление приложить все силы для распространения могущества Испании, хотя труд сей, был малодостижим, не говоря уже о его неблагодарности. У-тю-тю, так и хотелось почесать этого щенка за ушком.

— Тогда позвольте откланяться — я тоже умею быть резким — и пусть сам Господь, о котором так недавно упомянули и я и толстяк, которого вы притащили с собой, рассудит наш спор, кому надлежит владеть Кубой! Пусть на этом поле свершится Божий суд!

— Амен- проблеял глумливым тоном, обрадованный таким исходом дела толстый монах- Мы попросим прощения у Бога и друг у друга и, приготовимся умереть за свою веру, которую мы все поклялись защищать.

Монах произнес эти слова, и на его помятом лице появилось выражение блаженства. Он явно надеялся на лучший исход, так как испанцев было намного больше, чем нас. К наступлению ночи испанские мечи станут мокрыми от крови, пленникам будет тесно, а мятежники против короля и матери-церкви будет сломлены навсегда. Что же, надежды у Вас есть, а вот шансов — никаких. После этого примирение сторон стало невозможным, и высокие договаривающиеся стороны разошлись. Как говорится: «Я эмир и ты эмир. А кто же тогда будет свиней пасти?»

В свое время Морган писал в своих мемуарах: «За всю свою жизнь я не встречал ни одного испанца, который, как я убежден, не назвал бы меня, по меньшей мере раз сорок дурнем Христовым, если бы я попытался заявить, будто Карл V на протяжении 24 часов не дергал весь земной шар за ниточки, а затем начиналось…»

Прихожу к своим, и первым делом переодеваюсь — парадный костюм мне еще понадобится, он не для сражений. К тому же яркие цвета сделают меня слишком заметным на поле боя. Натягиваю высокие сапоги, кожаные штаны, достаточно плотные, чтобы отклонить пришедшийся вскользь удар меча, а поверх чистой льняной сорочки я повесил распятие, освященное в соборе Сантьяго-де-Компостела, месте погребения самого святого Иакова. Не то, чтобы я отличался чрезмерной набожностью, но на войне атеистов не бывает. А как всем известно, всякий носящий распятие святого Иакова, сына грома, отойдет в мир иной в своей постели, сподобившись отпущения грехов, фирма это гарантирует.

Что же, начнем и мы, в это знойное утро. Больше я время впустую терять не намерен. Мои немцы соскучились по сражениям, были уверены в себе и чудовищно хороши в своем деле. Я же намеревался победить не благодаря численному превосходству, сколько полагаясь на ум и изощренную тактику, хотя большинство моих военачальников по старинке решительно предпочитали полагаться на силу и напор. Открываем огонь из фальконетов и аркебуз с мушкетами. Раздается частая канонада, клубы едкого порохового дыма накрывают наши позиции. Огневой рубеж не позволял добиться устойчивого накрытия противника. Но порох мы, как всегда, не экономим, хоть кого из врагов немного ранит, уже хорошо.

Тем более, у испанцев большинство — вот пусть они и атакуют. Мы то на этот смертельно опасный ежик, ощетинившийся пиками, ни за какие коврижки не пойдем. Как говорится: «Не беги на пики мальчик, будет кровь и синяки. Мушкетер согнет свой пальчик, и умрут твои враги!». А вот стрелять мы можем хоть целый день, без передышки.

Кубинские испанцы испытывают устойчивый «пороховой голод». Свой продукт здесь не делают (нет серы), возят через океан из Испании на Гаити, а потом уже на Кубу. Товар дорогой, импортный, сильно не разгуляешься. К тому же испанский порох откровенная дрянь — слабосильный, сильно набирает влагу, сыреет. Наш же улучшен с помощью поташа, лучше подобраны пропорции всех компонентов, потому при прочих равных, он обладает большей мощностью, а как результат и дальность поражения у нас больше. Не скажу, что игра идет в одни ворота, но за нашим явным преимуществом.

Так что мои люди лишь стреляют и упорно отказываются двигаться вперед за полевые укрепления, в надежде, что конкистадоры первыми предпримут атаку, потому что гораздо легче защищать позиции, чем атаковать выстроившегося в боевом порядке противника. И вот сейчас моим стрелкам и пушкарям предстояло подстрекать, жалить и изводить врага, пока терпение его не иссякнет и он не обратится в бегство либо, что гораздо более вероятно, не перейдет в наступление, чтобы отмстить.

Испанцы пока стоят, не шелохнувшись. Чтобы не так страшно было стоять под губительным обстрелом, конкистадоры дружно поют старую песню испанских терций:

Да уж, абы кого в пикинеры не берут- туда требуются рекруты сильные, выносливые, а самое главное- смелые- стоять в плотном строю, держа пику перед собой- напротив других пик, а также пуль, картечи, ядер- для этого нужно иметь стальные нервы и хорошие доспехи.

Кавалерия подобралась к нам поближе, покрутилась рядом, да и отпрянула. Попытка запугать нас не удалась, скорее кабальеро сами напугались. Деревянные рогатки угрожали заостренными кольями, арканов у всадников нет, а спешиваться и под губительным огнем оттаскивать рогатки в сторону, дураков нет. Пусть чернь, быдло, этим занимаются, всадники все же дворянство, соль земли.

Вот так, нас с наскоку не возьмешь, неподготовленная атака захлебнулась самым жалким образом, тем более я видел, что такая разведка для кавалерии не прошла даром, одна лошадь на отходе сильно хромала, подволакивая ногу. Разбросал бы я «чеснок», но нам самим сегодня наступать придется, так что пусть пока кабальеро блаженствуют. Мой стрелок — это вам не благородный рыцарь, который сражается с противником лицом к лицу. Нет, он стреляет издали, да еще и прячется за изгородями, что делает его недосягаемым для конницы.

— Господь помогает нам! — провозгласил я, обращаясь к воинам, стоявшим в центре и находившимся под моим личным командованием. — Испанцы боятся нас! Эти трусы знают, что с Божией помощью мы наплодим в их проклятой стране множество сирот. Видите, до чего они напуганы: с места боятся тронуться!

Это заявление было встречено одобрительными возгласами.

Но, испанцы упорно продолжают стоять неподвижно. Хотя, изменив угол наклона фальконетов и используя свинцовые ядра небольшого калибра, мы добились положительных изменений, так я видел, что кое на кого бог уже послал ядро на излете. Ничего, у испанцев черепа крепкие, потерпят, так как верно люди говорят, что: «терпение-достоинство ослов».

Жарко, солнце припекает, да еще и раскаленные фальконеты выбрасывают в воздух раскаленные струи, пот катится ручьями по всему телу. После кавалерии нас немного побеспокоили туземные солдаты. Полуголые таинос в количестве девяти десятков заверещали, что повесят наши головы на колья у ног своих богов. Индейские воины ревели, как дикие звери, и потрясали копьями. Низкорослые, черноволосые, пестро размалеванные аборигены, смахивающие на адских демонов, подбежали к рогаткам, видно пытались расчистить путь для испанской кавалерии.

Но это вообще смешно, раздается очередной залп, следует удар каменным дробом из десяти фальконетов и дюжина полуголых тел валяется среди окровавленных и обломанных кактусов. Еще десятка полтора орошают своей кровью сухую землю при стремительном отступлении. Остальным энтузиастам этого тоже вполне хватило, чтобы повернуть обратно. Итак, дебют в нашу пользу.

Все, испанцы не выдержали. «Давайте, господа, — призвал предводитель католического воинства окружавших его представителей знати. — Вперед!» Медленно, стремясь ровнять строй, они надвигаются на наши позиции.

— Держать строй, держать строй — разоряются капралы и сержанты в испанских рядах.

— Болваны, — проговорил Герхард фон Роземберг.

— Бедняги, — в тон ему ответил Ефим Оленин.

Вот это по-нашему, по-бразильски. Выходите на огневой рубеж наших сорока фальконетов и полусотни аркебуз и мушкетов. Скоро еще и дюжина арбалетов подключатся, как испанцы приблизятся. Почти все мое воинство задействовано в стрельбе. Одни стреляют, другие заряжают. Действуем дистанционно. Пики и алебарды лежат на земле, до лучших времен. Не хватает людей. Пока нам нужно использовать пушки, не даром же таскали с собой все время столько тяжести.

На нас идут всего три с половиной сотни солдат, но в глазах многих из нас почему-то это число возрастало в пять, а то и в десять раз.

Испанские ряды и шеренги представляли собой идеально ровные линии. Блестели на солнце кирасы, поблескивали кожаные колеты. Солнечные лучи играют на остриях смертоносных пик. Перепоясанные широкими кушаками командиры были вооружены длинными, прямыми мечами. Одно из колыхавшихся знамен развернулось на ветру, и я разглядел вышитое алое и золотое полотнище. Стервятники, привлеченные пальбой, и реющие в небесах, в предвкушении обильной добычи опустились ниже. Все наши легкие пушки ударили противнику во фронт, по плотной массе, но вражеские солдаты стоически выдержали это испытание, а офицеры позаботились, чтобы ряды не дрогнули.

Все же еще далековато для убойной стрельбы, испанцы несут потери, но пока небольшие, под палящим солнцем они прут медленно, но с несокрушимым напором. Блистательная по своему мужеству атака. Отважные сердца! Убитыми и ранеными у них выбыло человек тридцать. Тут нужно идти россыпью, использовать все укрытия, а приблизившись резко бежать. Но все это вступает в противоречие с нынешней воинской наукой. Наплюем на потери, но не нарушим воинский строй.

— Держать строй, сомкнись — лес пик все ближе к нам, как и голоса командиров конкистадоров звучат все отчетливо.

Испанцы, как никто другой, знают значение старой латинской пословицы: «Торопись медленно». Враги сознают свою силу, каждый из них мог быть достойным противником любому моему натренированному солдату. Сколько уже от испанцев осталось? Три с половиной сотни, включая конницу, которая держится в отдалении, приготовившись рубить бегущих? Нормально, мы уже полсотни голов поломали и покалечили? Только я об этом подумал, как от вражеских шеренг раздался очередной залп, и пуля обожгла мою щеку. Выполнять роль живой мишени не так уж приятно.

— Может, мы не доживем до ночи, помоги нам Господи — произнес один из моих солдат по-русски.

Ответные залпы с нашей стороны были намного губительней и смертоносней. Я вижу, как пуля метко попадает в голову идущего с пикой в первой шеренге конкистадора. Лицо сразу превратилось в сплошное кровавое месиво, и он упал под ноги своим товарищам. Отличная работа! Давайте голубчики, еще чуть-чуть подойдите.

Еще один дружный залп и свинцовый смертельный град летит на испанское воинство. Передовые ряды наступающих шеренг рассыпаются, как пчелиные соты под ударом тяжелого молотка. Но к чести испанцев, все пробоины быстро заполняются, и снова перед нами предстает ощетинившийся пиками монолит. На расстоянии пятидесяти шагов мы сможем разглядеть у наших врагов цвет глаз и засадить несколько пуль в их мозги. Но если конкистадоры подойдут вплотную, то в два счета нас всех переколют, как слепых котят. Испанцы — верткие ребята.

Все, голубчики подошли, на свою голову. Спеша к победе, страдая от губительного огнестрельного огня, неистовое испанское войско не выдержало, ускорило шаг и почти перешло на бег. И тут я понял, что предыдущая страшная атака, когда пули и ядра повалили столько людей, была лишь предварительной. Настоящее сражение начиналось только теперь.

Вот тут и разразилась катастрофа. Все как всегда. Мать честная!!! Оглушительные взрывы взметают кучу дыма и пыли. Эффект был ужасен. Изломанных людей отбрасывает в воздух, словно тряпичные куклы. Летят оторванные руки, ноги, головы и внутренности. Смертельная мясорубка для кучи исковерканной плоти. Стройные ряды исчезли, повсюду лежали убитые, да корчились на земле умирающие. Знай наших!

И у меня технологии не стоят на месте. Прошли те времена, когда использовались огненные стрелы и прочая лабуда, типа нефтяных или даже пороховых дорожек. Во-первых, такое все сразу видят, а второй раз ученую птичку в силок не заманишь! И что делать? Я долго думал, как прийти к нормальным взрыв машинкам и изолированным проводам. Кое-что уже получается. Проще всего оказалась разобраться с проводами. Медные провода у меня индейцы льют в литейных мастерских в земляные спиральные формы. Потом наступает пора кузнецов, они эту проволоку отбивают молотками, делают более прочной. Те куски, что сломались, соединяются новыми расплавами.

В общем, мне особые технологии не нужны, просто длинный кусок медной проволоки метров в сто пятьдесят и несколько кусков поменьше. Дальше индейцы наматывают изоляцию из дрянной хлопковой ткани, а потом обмазывают обмотку каучуком. Потом на мануфактуре у Гойкоэчоа, этот каучук вулканизируется. Саперам конечно головная боль, иногда провод ломается внутри, приходится искать разрывы паять и изолировать наживную свежим каучуком. Но не так уж часто такой провод и нужен. Вот загрузили, привезли на Кубу, выгрузили вчера утром, проверили — работает. Приготовили закладки на поле, еще раз проверили без мин, нормально, есть искра, заложили пороховые мины, засыпали, замаскировали — отлично. Все чинно благородно, ждет дорогих гостей. Теперь осталось сюда заманить испанцев. И они пришли.

А вот взрыв машинки мне пока соорудить не удалось. От слова совсем. Пользуюсь эрзацем, вернее тем, что мне дает матушка природа. В Мексике полно электрических угрей и скатов. Милые рыбки при случае долбанут тебя током так, что мало не покажется. Вот я и устроил охоту за этими живыми фабриками электричества. Ловим сетями, затем индейцы в специальных костюмах и резиновыми перчатками (спасибо Доминику Гойкоэчоа) выбирают их и сажают в большие кувшины с водой. Там их кормят и воду меняют, как в аквариуме. А дальше совсем просто.

Привезли на Кубу, когда понадобились угрей залили вместе с водой в большой керамический котел (кто не сдох) и стали ждать. Когда испанцы подошли, то просто сильно постучали по котлу палкой, рыбки заметались в ярости, на стенках котла располагаются медные контакты, ток дали, он пошел по проводам, дал искру, она воспламенила взрыватель из пороха и бумаги, обработанной селитрой, все загорелось и большой бум. Этот же принцип был использован в Американской рекламе. Когда-то в большом рыбном магазине плавали в аквариуме электрические угри и когда по стеклу стучали, то угри метались, задевали металлические контакты, размещенные на стенках аквариума, и зажигали весящую над водой гирлянду с лампочками.

— Вот так вот — господа испанцы! Нужно было в школе физику учить, а не водку пьянствовать! — смеясь произнес я эпитафию незадачливому испанскому воинству.

В каждой шутке есть доля правды, и наука и искусство (и прочие вещи, что отличают человека от животного) сейчас в Империи Карла I не в почете и только религия беспрепятственно царит на его землях (в ее католическом варианте).

А дальше, когда дым рассеялся, мы еще раз выстрелили, и потом еще раз, чтобы окончательно деморализовать раненого противника. От постоянных выстрелов пушек и аркебуз, было уже мало толку, кроме добавления темной адской вони к смраду боя, конскому ржанию, звону и лязгу оружия, пыхтению, крикам и стонам людей. Испанцы уже бежали, в панике, охваченные ужасом, оставляя лежащими на жалкой сухой траве своих окровавленных бойцов — славных испанских парней, мертвых и умирающих. Конкистадоры — опытные воины, но они разлетелись, как птицы, гонимые ураганным ветром. Но, далеко не все. Где-то половина еще целые (включая задержавшуюся конницу), а вот полсотни испанских воинов пребывают в крайне плохом состоянии. Азартный Герхард сорвался со своими бойцами рубить убегающих и добивать раненых.

— Вперед! Вперед! Не дать им опомниться! — кричит он в угаре битвы.

— Веселей, ребята! Зададим им жару! — подхватил возглас командира Климент. — Вперед! Руби ублюдков!

Что же пора и мне подать свой голос:

— Все понемногу вперед, — объявил я. Не жалейте испанцев! Убивайте их! И Господь благословит вас всех! Благословение Божье с вами!

Пленные нам сейчас не нужны, нас самих мало. Да и надоело мне заниматься перековкой испанцев в новых людей, как показывает практика все это дурость несусветная. Просто вырежем всех, как баранов. Бойня началась, мечи, попавшие в цель, звучали, как топор мясника, разделывающего тушу. Сломленные конкистадоры ужасно кричали. Некоторые бросали мечи и пики и поднимали руки, молча принимая поражение, пытаясь спасти свои никчемные жизни…

У бравого немца за минусом арбалетчиков семь десятков бойцов, так что даже если испанская конница вернется, то он отобьется. А мы ему поможем. Здесь не существовало правил, мои командиры не остановят сражение, была лишь опасность. Хотелось бы конечно, чтобы испанцы потерпели более сокрушительное поражение, но и так неплохо. Главное, что их спесь и гордость сломлены. А если сотни две придурков затворятся в городе, то мы им быстро объясним, в чем они не правы. Тем более, что из этих пары сотен, многие имеют ранения. В горячке боя может они их не заметили, а потом все это навалится. И индейцы уже к ним пойдут только под прямой угрозой оружия, вон как улепетывают, а угрожать мы уже никому не позволим.

Ничего особенного во всей этой войне и нет. Совсем ничего. Здесь бой оказался неожиданно легким. Все равно, что овцу зарезать. Испанцев уже не догнать, и мои солдаты возвращаются на поле битвы и ищут трофеи. Мне тоже достается три небольших фальконета, и то хлеб. Мои бойцы охвачены азартом кладоискательства: сдирают сапоги, снимают пояса, копаются в котомках и кошелях. Пора сдвинуться с места, а то на такой жаре запашок будет неприятный. Но пока тошнотворный запах свежей крови пьянит, словно аромат изысканного вина, хрипы умирающих лишь бодрят.

Итак, в этот день мы закончили с противниками, а у испанцев погибла добрая половина войска, плюс к ним еще три десятка индейцев, и отойдя немного вперед, под сень тропического леса, располагаемся на ночлег. Фальконеты нести было тяжело, а носильщиков не хватало. Наши разведчики-индейцы нас заверили, что конкистадоры убегают без остановки до самого Сантьяго. А поле боя стало поживой для хищных птиц и других падальщиков. Стервятники опустились, осторожно, бочком подступили к раздетым и обобранным мертвецам и принялись за свое черное дело. У нас тоже было четверо раненых (у врагов тоже были и аркебузы и фальконеты, хотя и намного меньше, чем у нас, так что бедолаги словили свои кусочки свинца на излете). Царапины не в счет.

Утренняя прохлада быстро сменилась зноем, вокруг в джунглях молча перелетали с места на место птицы с ярким оперением, да без умолку трещали обезьяны. В этот день мы отсортировали свои военные припасы, часть фальконетов пришлось вернуть на корабли, такую тяжесть носить некому. Кубинские индейцы, откуда-то прознав о нашей победе, прибыли наниматься в носильщики в количестве сорока человек, но для нас это капля в море. Обленились в Мексике, черти. Привыкли что всегда идут налегке, а индейцев в обозе на каждого солдата по двое, носят все грузы. А тут за все плати. А я транжира, однако…деньги совсем не считаю.

Но как бы — то не было, под сенью тропический леса наш отряд медленно тащится к Сантьяго. А город уже близко. Еще раз послал в Сантьяго пару индейцев с письмом. В нем предложил испанцам беспрепятственно убираться с острова. Если же, кто не сбежит и не признает мою законную власть победителя в божьем бою, а будет упорствовать, в стремлении считать эту землю владением Карла Фландрского, то участь его будет печальной, словно первых христиан в императорском Риме. Как говорят наши друзья англичане: «Если крыса не сдохла сразу, то пускай пса по второму разу».

На мое вполне разумное предложение убраться с острова, испанцы по своему обычному обыкновению ответили дерзким отказом. Дикие люди, однако…Ничему конкистадоров жизнь не учит. Формальные основания для такого безответственного поведения у испанцев имеются: нас как было две сотни, так и осталось, а у испанцев почти столько же людей спаслось с поля битвы, да еще не все на нас ходили, кто-то да оставался, да если у тому же снять матросов с кораблей, то почти четыре сотни боеспособных мужчин у них наберется. Да к этому прибавьте еще ожидаемые подкрепления: из Баямо отряд в полсотни голов может подтянутся, да того и гляди мать Антил — Эспаньола в подмогу сотню или другую пришлет. А уже наступает июнь месяц и значит, до начала сезона ураганов остается дней шестьдесят. А у меня из девяти испанских городов Кубы захвачена только Гавана, другие города испанцы опять заняли. А как говорят умные люди на Востоке: «стая шакалов загрызет даже льва».

Мы решили начать с более легкого предприятия — вытеснить испанцев из Вильи- де-Барракоа. Подошли, заняли позиции, сгрузили с кораблей все необходимое для осады. Связались с эскадрой Торреса. Дону Гирреро тоже за прошедшие пару дней пришлось выдержать небольшой бой с испанской эскадрой. Три корабля против четырех. При этом народу у испанцев на четырех судах было даже чуть меньше, чем у Торреса на трех (часть матросов участвовала в битве с нами на суше), так что абордаж нашим каравеллам не грозил. Погода на море, если не считать одной бурной ночи, да иногда сильных противных ветров, все время была хороша. Стреляли из пушек с дальней дистанции.

Слава богу, что с порохом у нас проблем нет, так что по силе залпа испанцам мы не уступали. Да и дон Гирреро искусно маневрировал, стараясь выжать все возможности из своих судов. Так он оказался на удачной позиции против вырвавшегося вперед вражеского корабля. Одним удачным выстрелом нашим канониром удалось, как косой выкосить несколько матросов на палубе вражеской каравеллы. После чего на этот злополучный корабль обрушился настоящий железный дождь, окрасив палубу в красный цвет. Затрещали паруса, лопнули канаты, расплющило и опрокинуло одну из вражеских пушек, полетели в разные стороны деревянные обломки, испанское судно залилось парной кровью.

Когда другие испанские корабли вышли на ударную позицию, Торрес увильнул и вышел из боя. Испанцам хватило, никто его не стал преследовать. Вместе с покалеченным судном, корабли вернулись в гавань порта Сантьяго. Так что Торрес пока справляется, другое дело, что нам может понадобиться услать свои суда в Веракрус за новой партией пороха. Он просто испаряется в постоянных боях, как снег на жарком солнце. Людей у нас на все не хватало, так что приходилось много и часто импровизировать. В первую очередь мы кинули клич среди местных индейцев для желающих заработать.

Дорогу на Баямо заблокировали по вьетнамскому варианту. То есть в грязь было воткнуто множество острых деревянных колышков, измазанных дерьмом. Испанцы в сапогах, конечно, пройдут, но тут большая часть европейского населения щеголяет в полотняных тапках с плетеной подошвой — альпаргатах. А вот в них ходить теперь не рекомендуется, ногу поранишь, заражение крови получишь. Еще на дороге в Баямо поставили туземных наблюдателей, чтобы нас известили при приближения врага и на этом успокоились.

Для защиты наших позиций у Барракоа от вылазок испанской кавалерии применили железный «чеснок». Товар европейский, дорогой и импортный, но люди мне дороже. Как говорят арабы: «без людей — какой прок от мечей?» Проходы мы для себя оставили. И потом наши канониры начали не спеша, но методично, сравнивать испанское поселение с землей, превращая городские строения в груду обломков.

Укреплений тут никаких не было, так как, что Барракоа, что Сантьяго — просто индейские деревушки, в которые завоеватели испанцы пришли править как господа. Разве что в Сантьяго, губернаторский дом мог выполнять функции крепости. После первого дня обстрела большинство населения из Барракоа ушла в близлежащий Сантьяго, а после второго и остальные решили, что в укрытиях тут ничего хорошего не высидишь. Все будет решаться в Сантьяго. Испанские потери за время обстрела были незначительные, нам в городе на память о недолгой осаде осталось четыре мертвых тела и несколько свежих могил. Люди Рохаса ушли, и над пустынными холмами Барракоа гулял только ветер.

Праздник по случаю взятия города был мимолетен. Вопли и крики, хохот и рыдания — вокруг воцарились звуки победы. Но впереди еще стояла более сложная задача.

На третий день мы пытались собрать рассыпанный чеснок, чтобы применить его на новых позициях. Что сказать, собрали только процентов 80 %, не больше, может потом индейцы еще найдут (мы обещали выкупить), а у нас другие дела. Обложили столицу Кубы — Сантьяго. По устойчиво ходившим слухам (а слухи разносились, как мушкетный дым по полю боя), которыми нас снабжали местные индейцы (а у нас их работало уже сотни две), превратившийся в живой скелет аделантадо Кубы Диего Веласкес находится при смерти. Это если уже не умер. Испанцы без боя столичный город не отдадут, но и обстреливать его беспрепятственно нам не позволят. Так что пришлось еще раз минировать позиции перед нашим лагерем. Очередная великолепно сконструированная и построенная смертельная ловушка скоро была готова.

Что сказать, на этот раз сработало не очень. Испанцы двинулись бегом и врассыпную. Даже без обстрела наших позиций. Раз, и они уже бегут редкой, но обширной толпой. Командиры изрыгая проклятия, вели своих людей в смертельную атаку. На бегу испанцы выкрикивали свой боевой клич «Сантьяго», а с ором сотен глоток соперничали неистовый бой барабанов и такой рев труб, словно обезумевшие трубачи надеялись одним этим звуком обратить моих воинов в бегство.

Пока мы возились с обстрелом испанской конницы, которая с трудом преодолев чеснок, весьма потрепанная достигла наших рогаток, пехота оказалась незаслуженно забытой. Взорвали наши мины, авангард наступающей армии бессмысленно погиб, за ними идущие отшатнулись, словно встретились с дьяволом, прыснули как кролики, во все стороны в поисках убежища. Испанцы оказались в смертельной ловушке, пламя и свет, грохот и жар оглушительного взрыва докатились даже до моих людей в обозе за нашими позициями.

Потери испанцев на этот раз были намного меньшими: где-то три с лишним десятка убитыми и четыре или чуть больше ранеными. Менее двух десятков конников достигших наших рогаток мы перестреляли из фальконетов и аркебуз при попытках их растащить. Когда заговорили пушки, эта отчаянная атака подавилась пылающей картечью. Раненых мои немцы прикончили пиками и алебардами. Еще и на страхолюдных боевых испанских псов в кожаных нагрудниках пришлось моим воинам отвлекаться, прикончить четырех разъяренных собачек, чтобы они нас не искусали.

Какой-то громадный неистовый конкистадор, чьи подержанные латы были насквозь пробиты выстрелами, с всклоченными волосами, и густой бородой, оказался настолько преисполнен клокочущей ненависти, что как терминатор все рвался вперед, невзирая на свои многочисленные раны, каждая из которых была ли едва ли не смертельна. Пули сбивали его с ног, но яростный испанец, истекая кровью, поднимался все снова и снова. Возможно, конкистадора не остановили бы наши пули, но выступивший вперед Герхард небрежно взмахнул мечом и раскроил ему череп. В это время, сокрушенные своими неудачами в самое сердце, испанские пехотинцы бегом вернулись в город. Кровавая сеча обернулась очередной легкой победой, оставив на поле боя кучу вопящих людей и лошадей, среди стонов умирающих и вони испускаемого ими дерьма.

После этой неудачной попытки сопротивления, половину дня продолжалась артиллерийская дуэль. Испанцы подтащили пушки из порта и сняли часть орудий с кораблей. Калибр у них был больше, так что зевать не приходилось, а сразу после выстрела бросаться в земляные укрытия. К счастью, большие пушки работали медленно, поэтому мы скомкано продолжали свой обстрел. Но у нас задача была более простая — город, и его окраина постепенно превращалась в груду обломков. Серый дым густыми удушливыми клубами поднимался над нашими батареями, где были видны раздетые до пояса от жара пушкари, лихорадочно прочищавшие раскаленные стволы банниками.

— Тебе не кажется Герхард, что испанские пушки слишком холодные — обратился я в начале канонады к своему военачальнику— У них сплошные недолеты.

— Не такие уж большие, сеньор — сказал много повидавший наемник, с высоты своего богатого боевого опыта, — к тому же стволы прогреются быстро.

В общем, так и произошло, нам с ним пришлось немало позаниматься физкультурой, ныряя в вырытые окопчики. В один момент одно из вражеских ядер как-то подпрыгнуло на склоне рядом с окружающей меня группой людей и срикошетировало высоко над моей головой, чтобы расколоть ствол пальмы. Я скривился. Повезло…

На следующий день такой рваный обстрел продолжился, и у нас даже был один убитый- ядро попало прямо в окоп. Вот так всегда — еще с утра ты подаешь большие надежды, а уже к вечеру не подаешь никаких признаков жизни. У испанцев наши мелкие свинцовые ядра тоже прибили несколько человек (по грубым прикидкам от трех до пяти).

На следующий день Торрес отогнал выстрелами два испанских корабля следующих из Эспаньолы. Конечно, конкистадоры могут высадится на остров и в другом месте, но главное — в битве за Сантьяго они не примут участие. Отряд из Баямо в тот же день так же вернулся к себе домой. Преодолев один из «засеянных» участков, испанцы заимели десяток раненых и решили вернутся обратно в свой город. Так что Сантьяго уже никто помочь не успевал. К вечеру я еще раз послал индейца с предложением эвакуировать жителей города. Хотя бы, для начала, женщин и детей. Мы победили, Диего де Веласкес мертв. Стоит ли тупить об этих дурней добрую сталь? На этот раз мое предложение было принято. На следующий день было заключено гуманитарное перемирие.

Конечно, полная эвакуация была бы мне более выгодна, но и так хорошо. Эвакуируются испанцы из Сантьяго и что? Высадятся в том же Тринидаде, и опять их гоняй по всему острову. А своих женщин и детей они вывезут прямо на Эспаньолу. А четыре корабля это как минимум сотня матросов (а то и все сто двадцать). Тогда у защитников города останется менее двухсот человек а я, наоборот, сумею задействовать освободившуюся эскадру Торреса, а там 150 матросов. Даже если они просто постреляют из пушек, то испанцам наступит полная задница. Всяко разно врага изничтожат.

Так и произошло. Испанцы вывели из города все четыре корабля и еще одну бригантину: увозили женщин, детей и раненых. В городе осталось всего менее 170 защитников. Артиллерийская дуэль теперь шла сугубо в одни ворота. Большие пушки Торреса применяли очередную новинку: они заряжались канистрами- оловянными цилиндрами, заполненными свинцовыми мушкетными пулями, которые разлетались очень широко от самого дульного среза, потому что тонкое олово при выстреле разваливалось на мелкие куски. Картечь нового поколения. Испанцы не успевали выстрелить, как несли большие потери. Мы видели тела, густо лежавшие под бронзовыми стволами в лужах крови. Вечером в город вошли мои солдаты и стали забрасывать горшками с порохом дома. Индейские хижины горели. Испанцы в панике отошли в центр.

Когда утром картина прояснилась, мы узнали что часть испанцев около восьми десятков бежали на север, по дороге в Баямо. Еще десятка полтора дезертиров скрылись в джунглях, решив отсидеться на дальних экономьендах. В губернаторском доме осталось запертыми последние сорок защитников города. Даже несколько меньше. Они были отчаянными авантюристами, играющими своими жизнями. С таким же успехом эти испанцы могли попробовать остановить землетрясение или оползень. Эти защитники губернаторского дома Сантьяго повторили судьбу своих коллег из Гаваны. Все было проделано аналогично. Знай наших…

Сантьяго пал, как должен был пасть. Но какой ценой? Мое небольшое войско было порядком потрепано последними сражениями. Около десятка бойцов было убито, около двух десятков было ранено. Порох вышел фактически весь. Без подкреплений продолжать компанию было фактически невозможно.

Так что Торрес со всей эскадрой отправляется в Веракрус. Он забирает с собой раненых и швейцарских дембелей. Скоро придут в Веракрус корабли Кристобаля и Диего и они отправятся с ними в Европу. Мы же в количестве 130 воинов закрепились на развалинах Сантьяго, в надежде продержаться здесь до подхода наших подкреплений. Если будет совсем плохо, то уйдем в джунгли.

Торрес ушел, а на следующий день в порт вошла испанская эскадра, отвозившая городских беженцев. Опоздали, теперь здесь мы. Мы помахали своим знаменем с орлом на кактусе, выстрелили пару раз из пушек по эскадре и вынудили ее отвернуть из бухты Сантьяго, показав, что место уже занято другими. В этом гнезде уже сидит чужой птенчик! А на этих кораблях могло быть две сотни конкистадоров. Едва ли больше, несмотря на вместимость судов, всех отмороженных в здешних краях мы уже повыбили, так что нужно, чтобы бабы еще таких нарожали. Но хотя испанцы и отвернули совсем не факт, что они не высадятся в другом месте: в Тринидаде, или же тут неподалеку, в заливе Гуантанамо.

Хотя, что им тут делать? Золота тут нет, с кормежкой проблемы, индейцы совсем от рук отбились и за припасы хотят получать звонкую монету (мы их совсем разбаловали), а учить индейцев уму разуму сейчас не самый подходящий момент. Но испанцы и логика могут не сойтись в одной точке. Нам же оставалось только ждать и надеется, что мы уже достаточно напугали местных испанцев своими прожекторами и взрывами, чтобы они держались от нас подальше. Хотя со взрывами сейчас устойчивая засуха: мало того что пороха нет, так еще и электрические рыбы почти все передохли.

Так мы и жили, проводя время между караулами, сном и приемом пищи. Все как обычно, раскаленный воздух острова, тучи москитов, тухлая вонь порта и всепроникающая пыль. Все не как у нормальных людей: зимой жарко, а летом знойно. Стирка белья, приевшиеся лепешки из кассавы, забавные ужимки Волосатика. Благодать, только девок мало. У индейцев таинос совсем нечего смотреть: немного посуды для приготовления пищи, ритуальные скамеечки, гамаки и семейство, сидящее на полу. Хижины часто строятся на подставках для защиты от периодически разливающихся рек, от дождей; под хижиной помещаются куры, всё домашнее хозяйство. Побогаче хижины окружены маленькими двориками, огороженными бамбуком.

От кубинских индейцев же мы узнали, что испанцы действительно высадили в заливе Гуантанамо две сотни человек. Силенок у них маловато. Они там разбили лагерь, а эскадра ушла на стоянку в Санто-Доминго. Тут через Наветренный пролив можно в хорошую погоду и на туземных пирогах переправиться, так что смысла им стоять там никакого.

А похоже, хотя святые отцы — иероминиты, почитатели Девы Гваделупской, из Аудиенции, сейчас вне игры, после отставки своего шефа, но главный королевский судья Эспаньолы Алонсо де Зуазо никуда не делся и действует в меру своих возможностей. Что же касается Ямайки, то де Гарай тоже при смерти и не может организовать помощь гибнущей испанской Кубе. В общем, кругом царит полное безвластие, нет единоначалия, как восемь лет назад Фердинанд Католик отозвал Диего Колумба в Испанию, так должность вице-короля Нового Света пустует. В реальной истории завоевание Мексики, а затем и Перу, заставило Испанию назначить сюда сразу двух вице-королей, но сейчас такое будущее ведется маловероятным.

Теперь диспозиция следующая. Гавана наша, восточную часть острова, я надеюсь, мои люди от испанцев уже очистили. Только, может, какие отчаянные одиночки еще скрываются в джунглях. Там наше преимущество в силах подавляющее. Теперь и Сантьяго и Барракоа нами плотно контролируются. Уже из семи старых испанских городов наши три. В центральной части острова, ближе к южному побережью три испанских города Тринидат, Санкти-Спиритус и Санта-Клара. Там мы хорошо испанцев потрепали, но они еще сохраняют свое устойчивое положение. Пусть там будет по максимуму менее трех сотен воинов. Ближе к нам маленькая Макака — пусть будет до 80 мужчин, Баямо с беженцами до 140 или 150 воинов и Порт-Принца- до семи десятков мобилизованных. В лагере Гуантанамо две сотни конкистадоров с Эспаньолы. И по сельской Кубе еще добавим сотню или полторы мужиков. Что же, как говорят: «на то и лес, что там волки». Все только начинается…

Получив подкрепления, мы сможем бить испанцев по частям, везде будет наше преимущество. Только провозится придется долго. Индейцы, пока мы платим, на нашей стороне, дальше, после нашей победы возможны варианты, но индейцев сейчас на Кубе осталось очень мало — тысяч пятьдесят на весь остров. Да и дикие это люди изящество необучены, не будут они объединяться друг с другом. Они бедны, грязны и ленивы.

На одиннадцатый день томительного ожидания вернулся дон Гирреро с подкреплениями. Живем! Сто восемьдесят русских стрелков и пушкарей. Жаль только нормальной пехоты у меня, с уходом швейцарцев, осталось человек сорок, тех, кто может сойтись грудь грудью в рукопашной схватке. Зато пороха много, и живые электрические рыбки есть. Значит диспозиция понятная, взрывать испанцев, где только возможно. Иначе никак.

Испанцы в Гуантанамо тоже нарастили свои силы. Вместе с провиантом через пролив к ним перебрались еще человек сорок добровольцев. И каких- то индейцев они там примучили и посты выставили, так что так просто к ним не подберешься. Будем думать.

Оставляем в Сантьяго сорок бойцов, а сами выдвигаемся с обозом к испанскому лагерю. Нас двести двадцать, индейцев сто восемьдесят, да еще у Торреса на кораблях для десанта приготовлено тридцать русских стрелков. И сами корабли также сила немалая, моряки пушками могут подсобить. За день приближаемся к испанцам. Действуем скрытно. Прикидываем, где можно заминировать пути отхода конкистадоров. Ночью закладываем мины, утром отдыхаем. К полудню Торрес подходит на своих кораблях ближе к берегу и открывает стрельбу из пушек по испанскому лагерю. Причем новой свинцовой картечью в оловянных канистрах. Жуть страшная. Одновременно он спускает на воду партию стрелков в шлюпках.

Испанцы, подумав, что вся наша армия прибыла на этих кораблях, и стремясь убраться из под огня, быстро бегут дальше в лес. Троп несколько, но две мы заминировали, а на двух устроили огневые засады из аркебуз и фальконетов с дробом. Взрывающиеся горшки с порохом тоже доказали свою эффективность.

Сеньоров и на берегу неплохо накрыло, а когда начались взрывы и пальба испанцы совсем очумели. Все время непонятно для них (без открытого огня и всяких запальных фитилей) они оказывались в местах закладок в момент подрыва. Это вселяло суеверный ужас. В общем, в этот день мы больше стреляли, в рукопашные стычки старались не вступать, только добивали израненных противников. Испанцы иногда стреляли в ответ из своих аркебуз или арбалетов, один раз бросились на мой отряд и сумели сойтись с ними вплотную. Конкистадоры дрались отчаянно: они знали, что побежденным никакой пощады не будет! В результате без потерь не обошлось. У нас восемь убитых и два десятка раненых. У испанцев все было намного хуже.

Девяносто шесть противников оказалось в числе павших. Сто сорок четыре конкистадора растворилось под зеленой сенью джунглей. Все испанские припасы оказались в наших руках, так что теперь им придется не сладко. Голодное брюхо будет петь рулады. У индейцев много не добудешь — их миниатюрные грядки и садики рядом с хижиной дают самые крохи. Кроме того многие испанцы были ранены, но в горячке боя бежали, не чувствуя своих ран. Так что следующий день, побросав испанские тела в воды залива, на радость Карибским акулам, мы занялись прочесыванием местности, в большой надежде, что раненые испанцы утратили свои силы. В этом нам очень помогали кубинские индейцы разведчики. К сожалению, раненые испанцы зачастую оказывались в компании со здоровыми, и нам пришлось немного повоевать.

Мы истребили два десятка подранков, а в придачу к ним еще десяток здоровых конкистадоров. Наши потери составили пятеро убитых и девять раненых. Зато испанцев из здешних мест мы прогнали окончательно. Нечего им тут более ловить. Испанцы разделились почти поровну. Шесть десятков вояк пошли напрямик через леса и горы в ближайший город Баямо, а еще более пяти десятков выбрали более дальний, но более удобный путь вдоль берега в Порто-дель-Принсипе. Без еды, через горы, джунгли и болота, туда дойдут не все. Тем более, что часть из нас погрузилась на корабли и махнула опять в Порт-Принца, а остальные вернулись в Сантьяго. Если и идти в Баямо, то лучше воспользоваться нормальной дорогой, а о «засеянных» кольями местах нас индейцы предупредят, прорубимся в обход.

Визит в Порто-дель-Принсипе опять прошел почти безрезультатно. Хотя мы и спалили дома испанцев, но они поселились в индейских хижинах. Припасы они также забирали у индейцев. Хотя мы осторожно высадили на шлюпках отряд далеко за городом и постарались подойти скрытно, но опять выставленные дозорные заметили наш отряд на подходе к селению. Испанцы рванули в лес, но на сей раз не так удачно. Наши стрелки открыли стрельбу, успешность ружейного залпа засвидетельствовали предсмертные вопли и вой со стороны беглецов. Несколько испанцев было ранено и пятерых из них удалось добить. Были у моих солдат и пленные — двое женщин, трое детей и даже один негр достались нам в этом городке. Кроме того, мы конфисковали у индейцев почти все найденное продовольствие, пригрозив им страшными карами, если они еще раз будут слушаться испанцев. Тогда сожжем все дома, а индейцев угоним в рабство. Сколько еще можно их прощать?

Вся северная экспедиция заняла три дня. После краткой стоянки в Сантьяго и частичной замены личного состава, корабли опять ушли в плавание, теперь уже на запад южного побережья. Мои люди посетили Макаку почти с тем же результатом. Испанские дома сожгли, получили несколько пленных, захватили припасы, домашних животных. Несколько испанцев удалось застрелить. Но в целом, основная часть населения городка опять же укрылась в джунглях. Интересно долго они так собираются бегать на моем острове? Власть Испании на Кубе стремительно таяла.

Визит в Макаку обошелся еще в два дня. Теперь пора вышибить испанцев из Баямо. Индейцы нас порадовали тем, что десяток испанцев направляющихся в Баямо, заблудившись в горных джунглях, решили вернуться. Они вышли на побережье, отобрали у индейцев пару челнов, и уплыли на Эспаньолу через Наветренный пролив. Все легче будет разбираться с Баямо, а то там уже может скопиться более 190 испанцев. Серьезная сила в наших краях. Надеюсь не все из них в хорошей форме. Раненые должны там быть, хотя бы десятка три.

Сам я в Баямо не пошел. Без меня справятся. Наши раненые остались в Саньяго, где мы держали гарнизон из более чем пятидесяти человек. Двести сорок бойцов, вместе с Ефимом и Герхардом отправились в поход. С ними ушло двести индейцев носильщиков, тащивших несколько фальконетов, запасы пороха и провизии. Десяток босоногих индейцев разведчиков шли впереди, чтобы если на них внезапно напал какой склероз, то индейцы на своей шкуре почувствовали бы это первыми. Но все обошлось, засеянные участки мы обходили, прорубаясь через джунгли. Из-за этого путь до Баямо занял три с лишним дня.

Но испанцы были уже не те. Порох у них почти весь вышел, а наскокам храбрецов положили конец взрывающиеся горшки с порохом. Фальконеты и мушкеты выстрелили вслед убегающим, а потом раненых добили. Погибло полсотни испанцев, а остальные растворились в джунглях, превратив их в партизанский край. Герхард с полусотней захваченных в плен: женщин, детей и черных вернулся в Сантьяго, а вот Ефим с гарнизоном из шести десятков русских засел в доме владельца рудников (он же был и градоначальник). Его задача была контролировать город и не позволить испанцам собраться с силами.

Пока мои полководцы зачищали Баямо, Торрес тоже постарался и отогнал два испанских корабля, пытавшихся приблизится к нашему острову. Вначале постреляли издали каменными ядрами, а потом, сблизившись, отстрелялись картечными кассетами. Этого испанцам хватило, чтобы потерять свою прыть и убраться восвояси.

После чего нам оставалось только разобраться с центральной частью южного побережья. Герхард со своими 180 воинами погрузился на корабли Торреса и отбыл в путь. Для начала, наши суда обстреляли многострадальную Макаку, каменными ядрами. Испанские дома мы там уже сожгли, но теперь стремились разрушить те индейские хижины, из которых убегали белые. Так испанцы быстрей поймут, что селится на берегу — очень плохая идея. Десант там не высаживали, бесполезно.

Но зато десант скрытно высадили восточнее Тринидада. Сотня человек должна была помешать испанцам убежать без потерь. Днем же эскадра Торреса вошла в гавань и начала яростную бомбардировку города. Одновременно, с кораблей спустили шлюпки с десантом. Восемь десятков испанцев было слишком мало, чтобы нам помешать, и они обратились в стремительное бегство. Один из убегающих отрядов попал в засаду к нашим бойцам, и был обстрелян из аркебуз и арбалетов и закидан горшками с порохом. Три десятка испанцев погибло, но нам достался один пленный. С его слов (впоследствии подтвержденными Тринидадскими индейцами) обстановка на юге была следующая. Прежде всего, местные испанцы с отчаянием затравленного зверя мобилизовали две своих небольших бригантины и постарались вывезти на Ямайку женщин и детей.

На севере для испанцев все складывалось просто ужасно, Федот Шульгин, действуя из Гаваны, при помощи индейцев, стал находить и выжигать испанские крысиные гнезда. Когда запахло жареным, тут объявились беглецы. Бывший алькальд Гаваны Хуан Понсе, со своей супругой Виолеттой, и несколькими приближенными. Хуан Понсе сразу потребовал своей немедленной эвакуации на Ямайку, для архиважного доклада своему начальству. Дон Вердуго высказал горячее желание помочь своему товарищу в этом нелегком деле. Местным испанцам пришлось пойти им на встречу.

После этого Герхард фон Розенберг оставил в захваченном городе гарнизон из тридцати человек, под командой Рудольфа Климента. Сам же немец, тряхнув мошной, раздобыл себе индейцев гребцов, пироги и прошелся вверх по реке до Санкти-Спиритуса. Там боя так же не получилось, испанцы бежали, но четверо вояк при бегстве были ранены из аркебуз, а потом добиты. После чего город был сожжен, а местные индейцы получили строжайший запрет иметь любые дела с испанцами.

«Те, кто помогает нашим врагам, то же наши враги, а мы не боимся убирать врагов с своего пути» — сурово прояснил туземцам текущее положение дел немецкий командир. Для испанцев это время станет временем крайней нужды. В глубь страны, на Санта-Клару, Герхард не пошел, время поджимало. А, вернувшись в Тринидат, усилил гарнизон Климента еще тремя десятками бойцов, после чего погрузился на корабли и отбыл обратно. По пути еще раз была обстреляна многострадальная Макака, с высадкой десанта на берег, и торжественным сожжением нескольких хижин, в которых по виду жили испанцы. Будем надеяться, что такого частого вразумления вполне хватит для них.

Когда Герхард вернулся, я уже жестоко страдал от безделья. Понятно, что испанцы сломлены, оттеснены в глубь острова, испытывают жуткий дефицит пороха, и вынуждены жить на подножном корму. Но до конца завоевания еще должно было пройти немало времени. Гавана, Тринидат, Барракоа, Сантьяго, Баямо нами плотно контролируются. Порт-Принца и Макака неоднократно сожжены, но смысла там держать гарнизоны я не вижу, в будущем эти города не развивались и так остались небольшими населенными пунктами. Испанцы в Санкти-Спиритусе и Санте-Кларе блокированы в глубине острова, отрезаны от побережья и от помощи, и стремительно одичают.

Бродяги, воры и убийцы, переброшенные через океан, единственной добродетелью которых была бесшабашная удаль отчаявшихся людей, возвращаются в свое исходное состояние. Со всех сторон их припирают к стенке, заставляя думать только о спасении собственной жизни. Все у конкистадоров теперь хорошо- главное, что нет никакой надежды!

Но все же контрабандисты могут доставлять на Кубу и людей и припасы для мелких групп. Через тот же Наветренный пролив на каноэ испанцы могут поддерживать связь с большой землей. А гонять партизан по джунглям сейчас и сил нет, и средств. Этот этап затянется надолго. Тут нужны связи с местными индейцами, специальные собаки и так далее. Но не факт, что всем этим нужно заниматься мне лично. И мои подчиненные с этим разберутся. Тут уже собрались люди с сердцами волков и телами из закаленной стали, звон мечей для них звучит нежнее самых сладких любовных песен, так что я буду только мешаться у них под ногами.

Так что я оставлю в захваченном Сантьяго за главного Герхарда, а сам вернусь в Мексику. Слишком много сил я выгреб оттуда для завоевания Кубы. Почти шестьсот человек и самых лояльных. Сейчас Кристобаль привезет еще людей и обстановка стабилизируется. Брату Рамону я доверяю. Пока он не будет делать резких движений. Но вот ацтекского императора Ицкоатля мне уже пора менять. Слишком уж засиделся он в теплом кресле. Но сейчас момент для этого неудобен. Ничего, пока можно зародить зерно, которое со временем прорастет.

Напишу для Рамона инструкции, донья Марина келейно переговорит с доном Хосе Акмариктцином, индейским пройдохой и потомком первого императора ацтеков, в чьем доме на полу лежит ковер из вражеских скальпов. Ничего серьезного, одни намеки. Мол, так и так, я великий колдун, обозреваю будущее и вижу, что Ицкоатль на троне принесет ацтекам в грядущем неисчислимые бедствия. Я мол и сам могу легко решить эту проблему, но у меня силы не избирательного действия- император умрет, но с ним может умереть от болезней и половина жителей Мехико. А кому это надо? К тому же я очень уважаю индейцев, а это вопрос сугубо в их компетенции. Но бюджет тем, кто мне поможет, я выделю просто огромный.

А много ли нужно тому же Акмариктцину, чтобы устранить императора? Умный жрец, повар, слуга и дегустатор. А потом проматывай и прокучивай полученные денежки в пьяном угаре. Мои же пожелания, чтобы из многочисленных из-за многоженства ацтеков претендентов на престол, выбрали какого-нибудь молодого юношу лет тринадцати. Конечно, второй раз такой фокус мне не провернуть, но сейчас обстановка не располагает к приручению ацтекского императора, слишком он стал самостоятельный. А когда я буду жить в Мехико, все мы будем соседями, и император будет под моим личным присмотром, то мне будет намного легче.

Мне же, пока сезон ураганов не прервал сообщения через океан, нужно смотаться в Европу, пообщаться с отцом Франциско Седеньо и провести разведку в Марокко. А может сразу же и начать, силы мой папаша уже поднакопил. Да и проще там, не надо через океан людей возить и ждать каждый раз двести человек четыре месяца. Решено, партизанщина не для меня, возвращаюсь.

Сказано — сделано. Оставив два небольших судна для связи Герхарда с нашими кубинскими гарнизонами и патрулирования острова, три наших корабля ушли в Веракрус. И я с избалованным Валосатиком вместе с ними. Пять дней плавания, и я уже обнимаю градоначальника Веракруса, старого пирата Мигеля Алвеца. Я прибыл вовремя, эскадры Кристобаля еще не было. Что же, я не в обиде. Страдать от безделья в мирном Веракрусе, совсем не то же, что страдать от безделья в прифронтовом Сантьяго. Тут в разы безопасней, можно неплохо оттянутся на Медельинском курорте с прекрасными туземными сеньоритами. Там я проводил свой отдых, вместе с десятком раненых солдат, прибывших вместе со мной с Кубы.

Два корабля Торреса, загрузив суда припасами, порохом, обученными собаками и десятком бойцов для смены нашим раненым, ушли обратно в Сантьяго. Самого же Торреса я задержал. Мало ли вдруг мне придется срочно куда плыть. Пусть старый моряк лишний день повидается с семьей, обустроит дом и хозяйским глазом присмотрит за своим поместьем. Несколько пленных негров он у меня все же выпросил, растить сахарный тростник, который вывозили с Кубы и теперь им густо засаживали окрестности Веракруса. Ладно, несколько негров погоду не сделают. Одна ласточка не делает весны, одна рука не бьет в ладоши.

Через неделю ожидания прибыла эскадра Кристобаля из Европы. Представьте мой ужас, когда я увидел, что в Веракруской бухте находится всего лишь три корабля, и не хватает именно «Андалусии» моего брата Диего. К счастью, мои тревоги оказались напрасными.

Океан и на этот раз забрал свою тяжелую дань. Плохо перенесшая свое предыдущее плавание «Андалусия» и в этот раз трещала по швам при любом шторме и шквале. И на обратном пути не перенесла очередной океанской бури. Итог: пятьдесят русских, не успевших насладится свободной жизнью после выкупа из рабства, теперь на дне океана, как и три десятка проверенных бывалых моряков. Диего и еще два десятка человек спаслись на битком набитой шлюпке и маленьком ялике, и их, к счастью подобрали с обеспокоившейся «Линды», разыскивающей потерявшееся судно. Так что людям пришлось изрядно потеснится в обратном плавании. Знали, кого спасать! Диего мне дороже сотни или даже двух обычных людей. Все-таки родственные связи в это время значат намного больше, чем в более позднее времена. Пойти против своего сплоченного клана — редкость несусветная. Предательство почти исключено.

Что же, горевать бесполезно. Мне слишком везло до этого, и теперь маятник качнулся в обратную сторону. Неприятности на этом не закончились. Опять берберийские пираты Барбароссы перехватили неаполитанское судно, на котором везли моих выкупленных русских рабов, за которых уже был внесен немалый аванс. Что бы этот мерзкий потурченец захлебнулся своим вонючим дерьмом, которым он набит по самое горло. Я Вам не европейцы, которые этих сомалийских, тфу-ты сейчас берберийских пиратов холят и лелеют. Кажется, какой-то из французских королей сказал: «Если бы Алжира не существовало, то его нужно было бы выдумать».

Сейчас, до пиратов Карибского моря, весь сток ненужных, но отчаянных людей из Европы идет в Берберию. Пираты только для проформы мусульмане, а на самом деле на 2/3 это европейцы, принявшие ислам, чтобы спокойно грабить и убивать. Там хватает всяких, от ирландцев и англичан, до греков и албанцев. Этот куль с дерьмом, рыжий Барбаросса, как раз из греков. Ничего, не долго этот фраер будет танцевать.

Хотя мне лично волноваться уже нечего. Венецианцы уже почти договорились с императором Карлом V о мире, согласившись отдать небольшие территории на побережье (Градишку) для владений Австрийского Дома. Впрочем, австрийцы уже и так владели этой Градишкой по факту на протяжении нескольких последних лет. Так что, уже в следующий раз венецианцы смогут привести мне пленных русских непосредственно в Лагуш. Они пиратам платят дань, за право плавания по Средиземному морю, так что их корабли застрахованы от нападения. Еще из новостей: турки и берберийские пираты продолжают выдергивать «занозы» — испанские крепости в Северной Африке. Но это дело у них займет пару десятилетий.

А испанцы пока увлеченно сражаются с французами, но без особого успеха. Война идет без сражений и без результатов. Французы удерживают кое-что в Италии, кое-что в испанской Басконии — вцепились намертво и не отдают. А англичане сейчас слишком слабы, их постоянные грабежи из Кале король Франциск просто игнорирует. В общем, на Западном фронте без перемен. И без денег…

Так что у меня в этот заход прибыло всего 140 русских, маловато, я надеялся на большее. Но продержатся сил пока хватит. Еще приехал десяток других переселенцев, в основном чья-то родня. У меня все же есть и приятные известия: есть один гравер, мой папаша выкупил его у мавров и отправил побыстрей за океан. Гравер немного недоволен этим фактом, но кому сейчас легко?

Вот у меня, к примеру, прессов навезли, а пресс-формы уже порядком стерлись. А сколько есть видов серебряных монет которые можно начеканить! В общем, выбор невелик: либо работать в рабстве в цепях, либо свободным и обеспеченным человеком. А через несколько лет он вполне сможет, возместив мне сумму выкупа, вернутся обратно домой. Я тут особо никого не держу. Вон швейцарские наемники отплывают — они заработали столько, что так им лет на шесть безбедной жизни теперь хватит!

Более щадящий вариант подобной задушевной беседы я провел с молодым подмастерьем, гранильщиком из Фландрии. Инструмент по его выбору Седеньо-старший ему купил, алмазным порошком он запасся. Так быстрей в Мехико — организовывай мастерскую и приступай к работе! Пока грани огненные опалы, а потом мы ему и алмазов привезем. Где он еще сможет набить руку на таких камнях?

И подарок лично мне. Два здоровенных пистоля. Не изукрашенные (времени особо не было), но стволы и детали механизмов из отличной толедской стали. Колесцовый замок, заводной ключ, как на детской игрушке. А главное такие пистоли приспособлены для стрельбы патронами. Я так надеюсь. Пистонов мне из Мехико уже прислали, сейчас индейцы по полученным калибрам из плотной бумаги из агавы патронов накрутят, порохом, пыжами из крокодильей кожи и пулями их набьют. А пока местный кузнец напильником по месту механизм подгонит и опробуем эту вундервафлю. И тогда я уже не буду опасаться каждого встречного и поперечного маньяка-фехтовальщика. А пока поручаю местным индейским кустарям сшить мне из крокодильей кожи поясные кобуры и амуницию.

Пока суд да дело, корабли Кристобаля Гарсиа Сармьенто занимаются разгрузкой и погрузкой. Предстоит везти в Европу две тонны серебра, двести килограммов золота, все преимущественно в монете, и прочее богатство. Наркота, лекарства, рецепты применения от дона Кристобаля де Охеды. Ваниль и шоколад будут только осенью, после нового урожая, каучук повезем только в изделиях наших мануфактур. Но пока еще внутренний спрос на хлопковые ткани, резиновые накидки и обувь и у нас велик. Мы же не испанцы, которые просто грабят свои колонии. Ничего, небольшие партии лучшей продукции на пробу повезем, чтобы народ приучать. Ткани у нас на уровне лучших европейских образцов. Только Фламандцы могут соперничать с нами по качеству тканей, и только португальцы по краскам. У португальцев тоже есть неплохие природные красители: драконово дерево с Азорских островов, пау-Бразил из Бразилии, пурпур из морских раковин. А у нас почти все это, плюс еще кошениль из кактусовых жучков, а главное хорошие, но дешевые минеральные красители типа берлинской лазури.

Кошениль — традиционный индейский краситель. Эти насекомые в огромных количествах размножаются на плантациях нопали, особого вида кактусов, которыми они и питаются. Когда насекомые (это случается в определенное время года) достигают зрелости, их сметают с кактусов в мешки и умерщвляют, опуская в кипяток, подвешивая в парилке или запекая на солнце. Затем их трупы подсушивают, получается что-то вроде сморщенных семян, и продают на вес. В зависимости от того, каким из трех способов насекомые были убиты, они после измельчения дают три вида ярких красителей — гиацинтовый, пурпурный и светло-карминовый. Никаким другим способом такую красивую краску не получить.

Наши же непромокаемые ткани вообще не имеют аналогов в Европе, эксклюзивный товар.

Показали мне и последнюю продукцию наших стеклянных мастерских. В зеркала уже можно смотреться без смеха. Что же, пока не Венеция, но уже где-то близко. Рецептуру я давно уже мастерам расписал, теперь только опыт нарабатывать. Индейцы уже со всех концов континента готовы забирать нашу продукцию сотнями килограммов. Так что осваиваем традиционные торговые пути Северной и Центральной Америки. На юге у нас конкуренты испанцы, но по цене они нам намного проигрывают. Мои литейни из бронзы уже пушки льют не хуже европейских, все задерживает только дефицит древесного угля, но план выполняется.

В остальном, все в пределах нормы. Кое-какие разговоры среди местных испанцев нехорошие ходили. Но теперь политика либерализма осталась далеко в прошлом. Доносчикам неплохо платили, а провинившихся, на первый раз прилюдно секли на площади. Далее, если кто не уймется, так рудников в этой стране полно. Не умеешь сам устроить свою жизнь, так мы тебе в этом поможем. А всего-то и надо, что держать язык за зубами и не плести заговоры. Но смерти у меня за прошедшее полугодие тоже происходили — человек шесть «ушли к звездам» — кто заболел и умер, кто скончался в пьяной драке, кто упился до чертиков. В общем, у каждого своя планида. Один умер, другой родился! Рождения происходили сотнями, если не тысячами. Но дети уже были не чистыми белыми, а метисами. Пока пойдут и такие. Метисы всегда тянутся к той культуре, которую они считают более престижной, так что они будут старательно изображать из себя белых, еще белее, чем приезжие европейцы.

Опробовал свои новые пистолеты. Тяжелые, отдача сумасшедшая, точность ни к черту, каждый третий выстрел — осечка. Но по нынешним временам лучше нет, и не будет. Потом еще что-то получше закажу, когда наработаю опыт с этими образцами, а пока сойдут и такие.

Что же, пора отправляться в дорогу. Торрес идет с нами в Европу для количества и «безлошадный» Диего, напросился к нему в помощники, перенимать богатый опыт. После Кристобаля именно Диего станет адмиралом нашего могучего флота. А этот флот будет многочисленным, мы уже сейчас готовы скупить десяток кораблей, но нет надежных капитанов. Ждем, пока обучатся. На следующий год можно уже парочке стажеров доверять свои суда. А я с Волосатиком оккупирую капитанскую каюту Кристобаля на «Линде». Сейчас это мощный многопалубный многопушечный корабль, с революционными изменениями в рулевом управлении.

Он стоит многих — быстроходен и увертлив. Надежней места не найти, отобьемся от любого вражеского корабля, а от нескольких без труда сумеем уйти. А если догонят нас, то очень пожалеют, у нас и горшки с порохом и новая свинцовая картечь в оловянных канистрах припасена с избытком. Мы будет говорить с жадными корсарами на единственном доступном им языке — языке пушечных ядер! Везем то, почти тонну серебра и килограммов сто золота, желающие облегчить нас от такого груза, если узнают об этом, то выстроятся в огромную очередь.

А вот капитан наемников Бертольд Шварц со своими бравыми швейцарцами, чья жизнь прошла в непрерывных битвах, расположился на двух прочих кораблях. Они более традиционные, так что абордаж им теперь не грозит, а если пираты сунутся, то бравые наемники им быстро все выбитые зубы в глотку вместе с кровью затолкают.

И вот мы снова выходим в море, где солнце уже начало золотить бескрайние голубые воды. Кристобаль командовал отплытием и чувствовал себя в родной стихии.

— Поднять якорь, Алонсо, — громко разнесся его мощный голос. — Топселя поставлены? Готовимся к отплытию! Заставьте людей пошевеливаться, Алонсо!

Не взирая на затертые штампы, паруса у корабля не белоснежные, а уже приобрели цвет дубленой кожи. Но не в цвете счастье- главное, что нас, если мы захотим, никому не догнать!

Моя каюта была на верхней палубе. Она была так мала, что, стоя посередине, я мог дотянуться вытянутыми пальцами до любой из четырех стен, но в ней стоял стул, привинченный к полу, сундук для одежды под подвесной койкой и даже висело покрытое серебром зеркальце на стене. Волосатик неодобрительно отнесся к такому тесному помещению. Маленькая капризная зверюшка чувствовала сильную качку, она хныкала, уцепившись хвостом за спинку стула.

Команда для отдыха в долгих трансатлантических переходах тоже уже не довольствовалась верхней палубой. На пушечной палубе они превратили временный склад артиллерийских припасов в комнату отдыха. В чем я смог убедится, когда Кристобаль, показывающий мне свой корабль, распахнул резную, обитую медью дверь. Мы едва не оглохли от шума и гомона, царившего там.

— Если мне суждено умереть, — какой-то матрос веселил публику, — то я предпочел бы погибнуть от мушкетной пули. В голову.

Тут присутствовала едва ли не вся свободная от несения вахты команда. Кто сидел на бочонках с порохом, кто разлегся прямо на полу, на соломенных матрасах. Не хватало еще взлететь на воздух, по неосторожности. Но девать людей некуда. Трюмы заполнены, пороховой погреб изолирован. На кухне посторонних не держат, нам всем это потом есть. На палубе все время не проживешь, а тут все же изолированное помещение. А порох убрать нельзя, так как пушкарям, он может срочно понадобится, в любой момент.

Питались на первом этапе мы неплохо: печеная рыба, фрукты, куры, свежий хлеб. Так продолжалось до самой Гаваны. Теперь мои корабли получили отличный промежуточный порт по пути, где могли пополнить припасы и питьевую воду. Федот уже почти полностью выловил всех скрывающихся в лесах испанцев и теперь налаживал мирную жизнь. Для индейцев же почти нечего не изменилось. Раньше были испанцы — теперь стали мои люди. Но моих бойцов было намного меньше, провианта им уходило тоже меньше, так что оставалось и на транзитные суда. К тому же мои люди все еще получали жалование. Так что могли тратить деньги на развлечения. Так что положение кубинских таинос немного улучшилось.

Свежей провизии, взятой в Гаване, нам хватило почти на десять дней. После чего все перешли к обычной для моряков дальних плаваний диете. Пища была грубой и однообразной — в основном солонина и морские сухари. Вонь камбуза, откуда нам приносили еду в железных котелках преследовала меня буквально всюду. Волосатик буквально негодовал, но что я мог поделать? Кормил его сушеными фруктами и прятал мешочек в сундук под замок, чтобы этот сорванец не стащил его, и мне бы хватило сухофруктов на все долгое плавание. Впрочем, этот обезьян быстро освоился на корабле и скоро стал лазить по вантам не хуже юркого юнги, преодолев свою обычную лень.

Разговоры моряков не отличались большим разнообразием. Как правило, темами разговоров служили лишь драки, пьянство и женщины. Особенно живо обсуждались сексуальные привычки и особенности уроженок различных стран. Я не замечал в наших матросах огня патриотизма, испанки и португалки совсем не котировались, все мечтали о каких-нибудь далеких шведках или польках. Хорошо там, где нас нет. В основном, моряки на ниве любви предпочитали девиц крупных и дородных и чтобы они были «не больно заносчивые».

За прошедший месяц мы дважды замечали на горизонте паруса кастильцев. К моему удивлению, вся команда, словно какие-то пираты, поголовно сожалела о том, что испанцы при виде нас смазали пятки салом. Ишь разошлись, инсургенты! Вы тут мое золото везете, а мечтаете подраться с первым встречным кораблем! К тому же испанцы не возят золото на Запад, так что результатом подобной кровавой драки была бы только лишняя головная боль.

Наша эскадра держалась кучно. Капитан Кристобаль по ночам на юте флагмана зажигал фароль — большой факел, чтобы остальные корабли флотилии могли следовать за ним. На особый сигнал фонарем, остальные каравеллы должны были отвечать таким же сигналом, чтобы командующий мог проверить, следуют ли они за ним в полном составе. Когда мы делали поворот, подавались сразу два световых сигнала. Наши суденышки продолжали упорно пробиваться вперед посреди знойных зыбей Атлантического океана.

Потом ветер стих, и наши судна неподвижно застыли на зеркальной поверхности океана, под лучами жгучего солнца. А обычно, как раз в этих местах на помощь проходящим судам должны были прийти западные ветры. Жара стояла такая, что временами было трудно дышать. Люди ходили мрачные, их приходилось гнать на работу. Я надеялся, что океанское течение все равно несет нас в нужном направлении, и мы скоро уже увидим Азорские острова. Они должны были показаться через день другой, при попутном ветре. Один из матросов случайно наступил Волосатику на хвост, и обиженная обезьянка залезла на мачту и отказывалась спускаться оттуда даже за пищей.

На второй день, примерно к полудню на горизонте стали собираться облака, и первый порыв ветра зашевелил наши обвисшие паруса. Через час корпус судна мягко заколыхался на небольшой зыби. Вахтенные начали ловко карабкаться по вантам, а Кристобаль весело и звонко выкрикивал команды. Я вышел на палубу и с радостью убедился в том, что удача от нас не отвернулась. Ветер снова наполнял наши паруса. На следующий день я уже мог наблюдать на горизонте какой-то мелкий островок из Азорского архипелага.

Прибыли на Терсейру. Так приятно снова размять свои ноги на твердой земле! Но не забываем, что мы не дома. Дон Кристобаль пошел к губернатору острова Терсейры Альвару Мартинишу, договариваться насчет таможенных платежей, портовых сборах и новых португальских судовых документах. Я же не пошел, предпочитаю пока быть инкогнито, границы сейчас уж больно прозрачные, а Хуан Седеньо наверняка имеет награду за свою буйную голову. Конечно, мало ли в Испании Хуанов Седеньо, если только в пяти-сотенном отряде Кортеса нас было два человека с таким именем и фамилией? Но все же, бог любит осторожных, и не любит слишком напрягать своих ангелов-хранителей. Так что сидим тихо и не отсвечиваем. Небольшой каменный домик, опутанный лозой и окруженный несколькими корявыми инжирными деревьями, мы арендовали у местного португальца на пару дней.

Кристобаль вернулся домой мрачный, и долго ругался на пройдоху-губернатора.

— Грязный торгаш, мужицкое отродье — кипел дон Кристобаль в благородном негодовании- наверняка его распутная мамаша часто в спальне развлекалась с иудеями!

Узнаю суть проблемы, оказывается, корыстолюбивый губернатор еще раз повысил тарифы на свои услуги. Как это до боли знакомо. Вот сидит человек по уши в дерьме, приходишь к нему с отличной идеей по развитию бизнеса. Ему особо ничего делать не нужно, только получать за свой труд хорошие деньги. И что же, будет благодарен Вам этот субъект? Ни в коем случае! Начинаются попытки всунуть палки в колеса, продемонстрировать собственную значимость, пока все не рушится и неблагодарный субъект не возвращается в свое первозданное состояние. А как же мудрость: «Клиент — всегда прав!» О таком не слышал? Ты должен меня всего облизывать с ног до головы, особенно за такие деньги, что от меня получаешь. Но логика им не знакома.

И что теперь делать? Фактически здесь на острове всего 300 жителей и я могу просто взять губернаторский дом штурмом и повесить неблагодарного прохвоста! Тот же английский пират Рэйли, где-то в году так 1596 в морской экспедиции на Азорские острова захватит остров Фаял. Или же можно выделить бюджет за голову тупорылого губернатора и мне алкаши — жители принесут эту голову на блюдечке. За те деньги, что они у меня получат, островитяне вполне смогут начать новую жизнь в Испании или в ее колониях. Ладно, это просто мечты, не нужна мне война за этот остров. И Испания, и Португалия, вместе это будет уже слишком. И конечно же, губернатор обосновывает свои возросшие аппетиты тем, что на него давят из Лиссабона и ему придется поделится. Как сейчас вижу картину: король Португалии Жоан III лично обращается к старосте каждого селения на своей территории и ласково просит поделится. И зачем мне покупать еще и короля Португалии? Не нужен нам король.

Так что же мне сейчас делать? На первый взгляд, мы сейчас можем просто развернуться и уйти в другой португальский островок в поисках более сговорчивого губернатора. Однако не все так просто. Во-первых, не факт, что купить губернатора крупных островов Мадеры или Сан-Мигеля мне обойдется дешевле. В отличие от здешней нищеты, там в изобилии произрастает пшеница и другие продукты; ежегодно ходят туда корабли и привозят зерно в Португалию…

Во-вторых, в каждой избушке свои погремушки, рассматривал я раньше остров Порту-Санту, но там сидит губернатором человек из клана Колумба, а хотя Диего Колумб в немилости при испанском дворе, но из семейной солидарности мне там укажут на дверь. Совсем мелкие острова типа Ильяш-Дезерташ мне не подходят, и к тому же я практически уверен, что наш лукавый губернатор уже объездил с подарками своих соседей и предупредил, что если мне откажут, то они получат еще деньжат, а если согласятся, то он настучит на них прямо в Лиссабон, в королевский совет.

Кроме того, стоит помнить, то, что знают трое — знает и свинья. Дон Альвару знает, что денежки у меня водятся, но не знает точно сколько. И в своих интересах (чтобы не заставили делится) помалкивает. А если информация уйдет дальше… Тогда не факт, что жители острова нас не попытаются ночью прирезать. Даже если они не решаться, то все равно португальцы у Азор будут постоянно держать эскадру, чтобы перехватывать мои корабли. Зачем тратить два года на плавание в Индию, когда у порога можно получить намного больше? Так что придется соглашаться. Но сделать так, чтобы это был последний мой платеж жадному губернатору Терсейры. В крайнем случае — предпоследний. Мне срочно нужен свой порт на этой стороне океана.

— Заплати этой жадной свинье — процедил я сквозь зубы- И добавь ему еще килограмм мескалина лично от меня.

Дон Кристобаль горестно кивнул своей седой головой, показывая, что он меня вполне услышал. Все, после драки кулаками не машут, займемся приобретением своего порта.

Через одиннадцать дней я уже был в Лагуше, небольшом португальском городе возле испанской Севильи. Там меня радостно встретил глава клана Седеньо- дон Франциско. Он обретался в большом роскошном арендованном особнячке. Природа между тем доживала знойный день: солнце клонилось к горизонту. Жаркий воздух над прибрежным городом будто сгустился, было очень душно. Ах, ничего так не согревает душу, как холодное пиво…

— Можешь меня поздравить — тепло приветствовал я Франциско- наши фамильные земли разрастаются. Я еще отобрал у императора Карла остров Хуана, потом его еще называли Фернандиной, а нам там он известен как Куба.

От неожиданного известия Седеньо-старший только всплеснул руками. Он все еще не мог привыкнуть к тому, что один из его сыновей уродился на свет таким разумным и грозным.

Разбираем наши европейские активы. Имеется еще один гравер- хорошо, нужно отправлять его в Мексику. Взять двести русских или же уменьшить их число в пользу моих родственников, которым не терпится зажить в новом Свете как короли? Мне тут в Европе нужны помощники больше, чем в Мексике бездельники. Но, скрепя сердце, все же соглашаюсь отправить несколько семей — тридцать человек погоды не сделают. Но сейчас пока временный простой — на другом конце Атлантики скоро начинается сезон ураганов. А у нас тут в Европе — наоборот лучший сезон для мореплавания. Стоит погасить часть Севильских облигаций — тысяч на пять-восемь, сделаем обратный выкуп, чтобы остальные их больше ценили, вполне возможно, когда-то придется опять брать заимствования.

Сообщаю папаше, что мой младший брат Диего чуть не погиб. Но теперь ему нужен новый корабль. Строящиеся корабли на голландских верфях еще далеки от завершения. Но есть пара нормальных судов на примете: одно подогнали португальцам французские корсары, второе продает проторговавшийся фламандский купец за долги. Берем оба, и можно поискать еще. Пока присмотримся к Марокко, а там искусные капитаны не нужны. Мои суда пойдут в эскадре.

По людям ситуация такая: у нас вблизи Лагуша размещено тысяча русских. Небольшая кондотта в пятьдесят швейцарских наемников ушли с северного Наваррского фронта, как только дон Франциско предложил наняться к нему на службу. Капитан у наемников Людвиг Питерцбрециус-подрядился к нам с 20 % надбавкой и всем доволен. Швейцарцу было под сорок, и половину своей жизни он провел в сражениях, причем воевал по большей части на свой страх и риск. Он родился в бедной семье, службу начинал без гроша в кармане, кровью и мужеством заслужил доверие командиров, а уж потом награбленная добыча и выкупы за знатных пленников принесли ему богатство, позволившее встать во главе собственного отряда. С этим отрядом Людвиг сражался под знаменами королей или могущественных итальянских сеньоров, и новые грабежи принесли ему все новые богатства.

Из его швейцарцев многие носили бороды, а лица у всех были обветрены и покрыты шрамами сражений. Швейцарцы были настоящими солдатами, не теми, что следовали за своим важным сеньором и половину времени проводили в драках в окрестностях фамильного дворца, а теми, кто пронес боевое оружие сквозь снег, ветер и солнце, теми, кто убивает за медный грош.

Полная опасностей и лишений жизнь, бесконечная война и кровавая смерть наемников оправдывается хорошей платой. А испанский король задолжал им за девять месяцев! Пока у меня еще Шварц доберется до Италии, да пока вернется назад, пройдет не меньше месяца. Ждать мы не будем.

Венецианцы тоже подвезут еще сотни две русских, но они так же опоздают. Порох закупим тут же, у португальцев — Индия еще более богата порохом, чем Мексика. Холодное оружие не проблема, но кто им будет воевать? Бывшие рабы если чему и научились за это время, но не годятся еще для рукопашных схваток с опытными воинами. Аркебуз всего куплено шестьдесят, можно еще купить столько же. А вот мушкеты пока дефицит. Дюжина есть и еще десяток скоро доставят.

Дон Франциско неожиданно прерывает нашу деловую беседу яростным обличением еретиков:

— Лютер, этот поганый Лютер, этот отлученный от церкви бешеный бык, торжествует в Саксонии, в Брауншвейге, в Люнебурге, в Мекленбурге; лгут они, вонючие еретики: наш закон — это покорность святейшей матери нашей, римской церкви.

Да уж, агитация и пропаганда промывает мозги сейчас не хуже, чем в будущем! Толку, что телевизора здесь нет, в церкви тебе все растолкуют как надо. Недалекие люди часто охотно верят самым нелепым россказням! Я философски замечаю:

— Если монаха отлучили от церкви, то ему только и остается, что придумать себе другую. Работать он не пойдет. Но сейчас раскол церкви в наших интересах, можно ловить рыбку в мутной воде.

Седеньо старший кипит от негодования, взгляд его полон ярости и жгучей ненависти, но мы продолжаем. Отец хотя и был несколько озадачен моим взглядом под новым углом на это событие, но мгновенно оценил свое преимущество. Итак, у нас освободились четыре корабля, и есть еще два: это триста бойцов десанта. Пятьдесят швейцарцев, и остальных берем русских — помощниками пушкарей (кстати, нужно найти приличных бомбардиров в найм и нормальных саперов) и стрелками. Кому огнестрельное оружие не достанется, те будут помогать заряжать аркебузы, или же постоят с пиками и алебардами. Что мы такими силами можем откусить?

Достаем подготовленную большую карту Марокко, я вглядываюсь на непривычные очертания страны. Строго говоря, это сейчас не политическое, а географическое название. Между водами Средиземного моря и Атлантического океана и песчаными барханами пустыни Сахары расположен изолированный остров Берберия. Он делится на три большие части: Марокко, Алжир и Тунис. Та страна, что нас интересует, тоже состоит из нескольких королевств. Они часто называются по названиям главных городов — султанат Фес на севере, султанат Марокко в середине и султанат Сус на юге. «Три цветка ислама».

В Сахаре есть еще какой-то султанат Тафилет, но он нам не интересен, пастухи могут спокойно продолжать пасти своих верблюдов. Дон Франциско по ходу дела дает мне необходимые пояснения о Стране Мавров, обиталище исконных древних врагов для любого испанца. Вообще, оказывается этот Тафилет — очень странный город и султанат. Среди междоусобной борьбы, не перестававшей раздирать Марокко, каждый раз как один государь сменял другого силою, победитель ссылал всю семью побежденного в далекую провинцию Тафилет: таким-то образом появился этот город.

Сорок семейств, происходящих от крови калифов, поселились там; их члены, под начальством старейшего, живут в группе отдельных домов, и Тафилет поэтому получил название Аль-Куссура — города дворцов. Все главы фамилий имеют свои земли и обогащаются от подарков, которые им делают султаны при восшествии на престол в ознаменование этого радостного события.

Город Марокко в мое время носил название Марракеш, тут произошла та же история как с Мексикой, когда одноименную страну и город разделили по звучанию, что бы все сразу понимали, о чем идет речь. Само название Марокко означает просто «Красная Земля». От побережья остальную страну отделяют горы Риффа, потом эту страну на пополам делят более высокие горы Атласа, севернее этих гор расположен султанат Марокко — южнее султанат Сус. На востоке страны горы так сходятся, что между горными хребтами лежит долина с крепостью Таза- непреступные Фермопилы для любого завоевателя. Но нам она не мешает.

Что бы покончить с национальным составом этой страны, скажу, что северное королевство Фес населено в основном арабами и маврами (потомками древних финикийцев), среднее Марокко — заселено берберами, а в южном живет немало туарегов. Но во всех королевствах берберы составляют основу населения. А Марокко — священный для всех берберов город. Насколько арабам ближе Фес, настолько подлинной столицей берберов может быть только Марокко — красный город.

Берберы — коренные жители Северной Африки. Происхождение этого имени подало повод к большим спорам, к многочисленным предположениям, о которых бесполезно здесь упоминать. Намного проще и рациональнее объяснить его словом «барбари» (варвары), это имя римские нумидийцы давали чужестранцам. Берберы, относятся к хамитским народам, тогда как арабы — семиты.

Разделенные на племена южных «шеллоков» и северных «амазиргов», берберы нынешнего Марокко говорят общим языком, так что нельзя оспаривать их общего происхождения. Белые цветом лица в северных областях, они становятся темнее и даже совершенно смуглыми в южных частях; но по этой легкой разнице, происходящей от климата, нельзя считать их различными расами.

Хотя шеллоки живут на южных горах Атласа, они земледельцы и в то же время имеют большую наклонность к разным промышленным искусствам. Ожесточенные враги арабов, они страшны для этой расы; они считают своим первейшим долгом грабить их, и каждый раз как представится случай, дурно обращаться с ними. Они негостеприимны, и их справедливо называют величайшими ворами и убийцами в целом свете. Они гораздо умнее амазиргов, их соседей; их дома сделаны из красивых камней, с аспидными крышами, и как будто поддразнивают жалкие лачуги или природные пещеры, в которых живут соседние племена.

В простой шерстяной тунике, на которую надевает плащ, шеллок ходит с непокрытой головой в любое время года. Сильный и неустрашимый, — это страшный враг в битве. Оружие его — шпага и кинжал; шеллоков может победить только кавалерия.

Амазирги населяют ту северную часть Марокко, которая простирается от Риффа до Тафилета в цепи Атласа. Эти горцы крепкого сложения; их легко узнать по белокурым волосам и отсутствию бороды. Странный контраст белизны их лица с темным цветом других марокканских племен замечается и в нравах. Неустрашимые охотники и неутомимые пешеходы, они любят охоту страстно, неистово. Большую часть дня они гоняются за дичью своих гор. Как только достанут золота, серебра, слоновой кости, тотчас украшают ими свое оружие — самую главную их драгоценность.

Состарившись, амазирг становится пастухом и проводит свои дни на склонах гор, сидя в тени каменной глыбы или каких-нибудь кустов, случайно выросших в этих бесплодных областях; он грустно стережет свое стадо, которое щиплет траву в нескольких сотнях шагов под ним, в местах обработанных или на плоскогорье, еще не опустошенном знойным солнцем.

И шеллоки и амазирги с одинаковым отвращением платят марокканским султанам символическую дань, которую те считает себя обязанным требовать от них. Но власть султанов над этими гордыми племенами скорее номинальная.

Мавры составляют другую часть, и, может быть, самую важную, марокканского народонаселения. Их бесспорно карфагенское происхождение избавило бы меня от всякого труда описывать их, если бы я не желал сообщить о них несколько подробностей, которые кажутся мне интересными.

Итальянский писатель Гемсо, очень в этом сведущий, описал их в трех строках: «Все, что есть самого гнусного, и презренного в сердце человека присуще нраву этих африканцев».

Мавры семитического происхождения и не имеют ничего общего с берберами. Их предки некогда покинули города Финикии, Палестины и Аравии и поселились в африканских областях, занимаемых ими и ныне. Но те, которые населяют берег Средиземного моря, переселились с севера, из Испании, потому что предками их были как раз те мавры, что укрылись на африканской земле лет тридцать назад, изгнанные из Гренады.

Богатые и могущественные, они составляют аристократию в городах, и имеют право голоса в советах султанских правительств. Скупость их вошла в поговорку, и всеми их поступками руководит эта гнусная страсть. Приобретать сокровища и прятать их составляет главную цель их жизни. В молодости мавры, вообще, сильны и стройны, хотя малы ростом; беспечные и ленивые они с годами толстеют. Зажиточные жители ведут самую приятную жизнь; встают с солнцем, туалетом не занимаются, потому что спят, не раздеваясь; чтобы молиться — ждут, пока муэдзин возвестит с мечетей час молитвы, повторяя пять раз в день одно и то же:

— Аллах велик! Аллах весьма велик! Свидетельствую, что нет другого Бога, кроме Аллаха! Свидетельствую, что Магомет пророк Бога. Идите на молитву, идите в храм. Аллах велик! Весьма велик! Нет другого Бога, кроме Бога!

У марокканского араба нравы более кротки, чем у мавра; он несколько гостеприимнее и, следовательно, менее вероломен. Высокого роста, он носит короткие волосы, окруженные длинной повязкой в форме тюрбана. Арабы в этой стране — народ пришлый. Они происходят от великих завоевателей, пришедших после римлян. В начале VII столетия они прошли Гибралтарский пролив, заняли Испанию. Впоследствии, изгнанные из Испании, они вернулись в Африку и поселились на берегах ее, где выстроили много городов, существующих и поныне.

Горячие поклонники пророка Муххамеда, они хвастаются, что говорят чистейшим языком Корана. Некогда они проповедовали новую веру с оружием в руках и покорили множество народов. Ныне марокканские арабы живут спокойно в своих деревнях, защищаясь всеми силами от нападений южных шеллоков, их отъявленных врагов. В каждой из этих деревень находится мечеть, которая служит храмом и училищем, и где талеб учит науке Корана.

Как в VII или VIII столетии земли Марокко подверглись вторжению арабов, так и еще теперь находятся под владычеством государя этой расы.

Шесть династий, выводящих себя от потомков пророка, одна за другою занимали престол.

1. Династия Эдриситов, имевшая основателем Эдриса, потомка пророка через Али, его зятя, насчитывающая восемь государей, — от 789 до 919.

2. Династия Фатимидов, имевшая основателем эль-Мохади и насчитывающая четырех государей, — от 919 до 972.

3. Династия Зейридов, имевшая основателем Юссефабен Зейри и насчитывающая девять государей, — от 972 до 1148.

4. Династия Альморвидов, имевшая основателем Абу Бекр бен-Омара и насчитывающая девять государей.

5. Династия Альмогадов, основанная Могаммедом Абдаллахом бен-Томратом и насчитывающая четырнадцать государей. Потом единое государство распадается.

Сейчас страной правят какие-то Ваттасиды, представленные султаном Мухаммедом Буруккали, вторым в этой династии государей в Фесе, и некие Саадиды на юге в Марокко. В Сусе, кажется, тоже властвуют ответвления Саадидов.

Многие арабы живут в палатках на горах, чтобы легче укрываться от денежных требований султана; они живут там, окруженные своими стадами; однако не могут избегнуть поземельного налога, и когда войска проходят мимо их деревень или кочевья, они обязаны их кормить. Их легко узнать по белому хаику, с которым они не расстаются никогда. По своим пастушеским и вместе с тем воинственным нравам, они напоминают арабов йеменских, тип которых сохранили.

Еще в Марокко не мало евреев, так же изгнанных лет тридцать назад из Испании. Но они с нами воевать не будут. Немало здесь капель и славянской крови — крови высоко ценимых рабынь-славянок, которых султаны покупали за большие деньги на невольничьих рынках Стамбула.

Итак, по населению: страна где-то с Португалию, поэтому, предположим, от девятисот тысяч и выше. Султанат Фес- 350 тысяч жителей, Султанат Марокко — столько же, Султанат Сус -150 тысяч жителей и Тиффелет -50 тысяч. Естественно, как самую слабую цель рассматриваем султанат Сус. От остальной страны он отгорожен высоким Атласким Хребтом, с гор текут многочисленные реки, поэтому водой он не обижен (а это очень важно, так как почти со всех сторон пустыня Сахара), а население тут небольшое. Но пока нам этот султанат еще не по зубам. Но скоро будет.

Сто пятьдесят тысяч жителей это потенциально 15 тысяч воинов. Но отбросим 5 тысяч негров, рабов привезенных с юга для работ, остается всего 10 тысяч. Из них берберы шеллоки -4,5 тысячи, арабы 3,5 тысячи и туареги -2 тысячи.

Туареги охотно станут нашими союзниками, так как живут грабежом и убийствами и мечтают перерезать глотку всем своим соседям. Туареги лучшие наездники в Сахаре и величайшие грабители. Они подстерегают караваны из Судана и Нигриции, захватывают источники и берут большую плату у людей, умирающих от жажды, за право напиться и напоить животных. Воинственные и жестокие, они живут во всей центральной Сахаре и постоянно ведут войну с обитателями Судана, на которых налагают большую дань зерновым хлебом и невольниками; они существуют только продажей невольников на рынках Марокко, Триполи, Туниса и даже Тимбукту и грабежом караванов. Их искусство обращаться с оружием и неукротимое мужество делают их опасными, несмотря на их малочисленность, потому что племена, которые они притесняют, жирбала, дирины, киунсы, так же как и обитатели Тауата и Салаха, все вместе превзошли бы числом своих врагов, и могли бы легко освободиться от разорительного ига.

Арабы и берберы живут между собой — как кошка с собакой. Они вот уже добрую тысячу лет живут бок о бок. Почти все это время они враждовали друг с другом, однако сейчас между ними заключено хрупкое перемирие. Войска у них слабые, огнестрельного оружия мало. Добавим, что и политически берберы делятся на горцев, обитателей южных склонов Атласа, и жителей плодородной долины реки Сус.

Столица королевства Сус — город Тарудант, земледельческий центр бледа и плодородной долины Сус, расположенной вдоль реки того же названия. Находясь в 200 километрах к югу от Марракеша, Тарудант был бы раскаленной печью, отдающей зной Сахары, если бы от ее дыхания этот край не прикрывали отроги Высокого Атласа и Антиатласа, если бы не был он открыт свежему ветру с Атлантики, если бы не был довольно высоко расположен (230 метров) и богат водой. Поэтому, несмотря на соседство с Сахарой и южное положение, климат в Таруданте вполне сносный, с точки зрения европейца, а растительность до того буйная, что просто ошеломляет своей пышностью и богатством. Это самая настоящая теплица, только что без стеклянной крыши.

Вокруг города раскинулись сады, рощи, оливковые плантации, поля. Внутри живописных городских стен, усеянных зубцами и башнями с множеством ворот, живет тысячи две жителей, различных национальностей и оттенков кожи.

С юга и юго-востока страна открыта настежь. Граница существует только на картах. Здесь ее охраняет только обширный бесконечный океан песка — Сахара. По ней свободно передвигаются орды кочевников, арабских бедуинов. Юг поставляет черную рабочую силу, невольников и невольниц из Сенегала и Судана, а также солдат для черной гвардии султанов.

В общем две сотни швейцарских наемников и тысяча двести русских, которые у меня будут в скором времени, союз с туарегами и мы легко бьем всех своих недалеких соперников по частям. Когда они поймут, что дело дрянь, то будет уже поздно, объединится, мы уже никому не позволим. А дальше: оседлать перевалы Атласких гор, заложить взрывчатку и никакое войско Марокканского султана уже не поможет своим единоверцам.

В пустынях же еще проще, достаточно контролировать колодцы, а от одного колодца до другого большое войско не пройдет, тысяча или две максимум.

Так что я жадно шарю по живописной карте, выглядывая, что мне, возможно, прихватить уже сейчас. Но я уже в основном опоздал — все хорошее разобрали до меня. Судите сами: Сеута давно испанская, Танжер — португальская столица захваченных марокканских владений. Марокканский Рабат- станет столицей только в эпоху пароходов с мощными моторными двигателями. А так там берег очень неудобный скалистый. Султан из династии Альмохадов, Абд аль-Мумин, правивший в начале XII в., пожелал устроить укрепленный склад для оружия и боеприпасов. Для этого он выбрал место на скалистом, обрывистом берегу океана у устья реки Бу Регрег. Крепость назвали Рибат аль-Фатх — «Лагерь победы».

Рядом же, в пределах видимости от Рабата, находится бухточка Сале — гнездо берберийских пиратов, фактически единственное в Марокко. Других крупных пиратских гнезд тут нет, Атлантический океан не место для гребных галер. Но сейчас эта бухта уже захвачена Испанией.

Дальше на юг мелкие порты аль-Араш (древний Ликс) — на него зарятся испанцы (или же уже заняли) и португальская Арсила. Мелкие городки, неудобные порты, которые использовались в основном в древние времена. Опять же, кругом, населенная страна, даже если я и захвачу их, попробуй удержать. К тому же сфера испанских и португальских интересов, колонии.

Еще южнее Касабланка (Дар аль-Бейда — Белый дом). Сейчас это скорее рыбацкая деревушка, но место удобное. Опять испанцы. Даже если марокканцы их периодически их выбивают, то христиане собираются с силами и возвращаются. Влезь я туда, так буду без конца воевать и с теми и с другими.

Южнее простирается сфера интересов португальцев. Мазаган основан португальцами. В 1502–1510 гг. они построили на месте города крепость — Кастилло Реаль. Со временем вокруг нее выросло поселение. Сафи — португальский с 1510 года. Магадор (Эль-сувейра) ни кому не нужное место, даже в мое время здесь ничего хорошего не было. Сейчас султан поселил там изгнанных из Сале пиратов, чтобы они охраняли берег от незваных гостей, стремившихся вести беспошлинную торговлю. По-видимому, контрабанда там широко распространена, если окупается помощь пиратов, как известно, не склонных к бесплатным услугам. В нашем положении стоит присмотреться. Но порт расположен севернее Атласких гор, как и все предыдущие. А жители Марокко очень не любят чужеземцев, строящих пристани на их берегах. Пусть другие лезут в этот гадюшник.

Южнее Атласа выбор не велик. Вернее тут всего один порт. Курортный Агадир (по-арабски Стена), дальше к югу уже ничего нет. О времени основания этого города история умалчивает. Первые письменные упоминания о нем относятся только к VII в. Однако известно, что до этих краев еще в V в. до н. э. дошел Ганнон Карфагенский. Ранее в Агадир заходили голландцы, а позднее он, как и другие порты Марокко, стал находится во власти португальцев, которые основали здесь маленькую прибрежную республику под названием Санта-Крус Кабо Агу ер (на нынешнем мысе Гир).

В общем, формально это маленькое независимое государство, так что сильно на меня португальцы в обиде не будут. А место больно удобное. В конце концов, я с португальским королем детей крестить не собираюсь, все равно через год они с Карлом Испанским породнятся. А за год я так там укреплюсь, что меня оттуда не выковырнешь. Особенно, если формально это будет вотчина французского командорства Ордена Ионнитов. Кто против Веры Христовой?

Главное занятие местных жителей республики — рыболовство, хотя по временам они не брезгуют и морским разбоем. Там почти всегда хорошая погода и великолепные песчаные пляжи. И Канары близко. Опять же мыс Гир образует удобную бухту. Португальцы там всего несколько лет, до этого там была рыбацкая деревушка, так что нормальной крепости еще там не построили. Надменный марокканский султан Аль-Махди лет через тридцать все равно завоюет этот город, как и все королевство Сус. Эта земля определенно стоит той крови, которая за нее обильно прольется. А пятьсот- шестьсот жителей города, представленных грязной пеной морей, отбросами общества, вперемешку с бесправными чернокожими рабами — просто смешно для того человека, который двумя сотнями воинов брал столицу Кубы. Даже, пока иоаннитов на первом этапе я привлекать не буду, а то начнут мне голову морочить своими достижениями. Подключу благородных рыцарей на завершающем этапе, когда возьмем Сус.

Что же, цель определена — за работу товарищи. Принятое сейчас, в этой комнате решение отразится впоследствии на многих людях, руководители ныне излишне привыкли беспечно играть мечами и чужими жизнями. Что же, пусть мерзкие отсталые собаки держатся за обветшалое прошлое, пусть злобно лают и пытаются исподтишка укусить меня, но нам, людям прогресса, выражающим волю юного, поднимающегося мира, принадлежит вся планета! Это дерзость почти титаническая! Я думаю, нас впереди ждут славные дела, приключения, войны и добыча! Вперед, в Агадир! Да здравствуют храбрые искатели приключений!