Мы все, затверживая в школе наизусть пушкинского «Пророка», механически повторяли «и дольней лозы прозябанье». Или не механически, до тех пор представляя и жалея несчастную лозу, которая дрожит от холода под снегом и ветром, пока учительница не растолковывала, что «прозябание» здесь – всего лишь старославянское «прорастание», и за лозу надо радоваться, а не переживать.

До конца восемнадцатого века «прозябали» исключительно растения. Но стоило слову связаться с человеком и впустить к себе на постой образное значение «вести растительное бесцельное существование», оно очень скоро выселило старого владельца. Славянофилы попытались спасти репутацию глагола и сосватать ему другой позитивный смысл – «раскрывать умственные способности» – процесс, ставший актуальным благодаря эпохе Просвещения, но не успевший обзавестись собственным словом.

Но проиграли карамзинской кальке с французского «développer» – «развиваться», «развитие». Кстати, и само слово «девелопер» петушком за дрожками тоже пробралось в нашу речь и получило в ней второе гражданство, сменив просветительскую ориентацию на рыночную. Девелопер – «предприниматель, занимающийся созданием новых объектов недвижимости».

В тюркском оригинале слово звучало «таркан», или «тархан». Был такой почетный титул в Золотой орде. Русский язык переделал его сначала в «торокан», а позже – в привычное нам «таракан». Тарханское звание жаловалось особыми ханскими ярлыками и передавалось по наследству. Тарканы-тарханы не платили налогов. Земля и другое имущество таркана-тархана были неприкосновенными.

На Руси тарханный ярлык освобождал от податей мордву, чувашей, калмыков, башкир и татар, перешедших на службу к русскому царю. А переходили они толпами. По своему социальному статусу тарханы приравнивались к детям боярским, притом что редко кто из них мог похвастаться знатностью и древностью рода. Легко представить, какие брезгливость, презрение и раздражение вызывало это нашествие шустрых выскочек – чёрненьких, усатых, безбородых, малорослых – у спесивого русского боярства.

Тороканы-тарханы, благодаря привилегиям, быстро разбогатели, обросли землями, разветвились, поменяли ханские ярлыки на аристократические гербы. Вилки нашлись, но лингвистический осадок остался. Поэтому знаменитой авантюристке её псевдоним, княжна Тараканова, подходил во всех смыслах.

«На Тверской, против Леонтьевского переулка, высится здание булочника Филиппова, популярного в Москве благодаря своим калачам и сайкам. Филиппов был настолько популярен, что московский поэт Шумахер отметил его смерть четверостишием, которое знала вся Москва:

Булочная Филиппова всегда была полна покупателей. Калачи на отрубях, сайки на соломе. И вдруг появилась новинка, на которую покупатель набросился стаей, – это сайки с изюмом.

– Как вы додумались?

– Очень просто! – отвечал старик.

Вышло это, действительно, очень просто. В те времена всевластным диктатором Москвы был генерал-губернатор Закревский, перед которым трепетали все. Каждое утро горячие сайки от Филиппова подавались ему к чаю.

– Э-тто что за мерзость! Подать сюда булочника Филиппова! – заорал как-то властитель за утренним чаем.

Слуги притащили к начальству испуганного Филиппова.

– Э-тто что? Таракан?! – и Закревский суёт старику сайку с запечённым тараканом.

– Это… изюминка-с, ваше превосходительство!

И Филиппов съел кусок с тараканом.

– Врёшь, мерзавец! Разве сайки с изюмом бывают? Пошёл вон!

Бегом вбежал в пекарню Филиппов, схватил решето изюма и вывалил в саечное тесто, к великому ужасу пекарей.

Через час Филиппов угощал Закревского сайками с изюмом, а через день от покупателей отбою не было» (Гиляровский «Москва и москвичи»).

Редкий школьник, даже тот, кто умудрялся сделать пять ошибок в «ещё» – («истчо»), не запомнил историю выражения «подлинная правда». Оно, докладывали нам учителя, просочилось в язык из застенков, где признания выбивали длинными палками – «подлинниками».

Детское воображение тут же рисовало жуткую картинку: сосредоточенный палач в кожаном фартуке, в руке – батог, занесённый для удара, на верёвке подвешен к потолку какой-то бедолага. Такое и захочешь – не забудешь.

На самом деле, подлинник оклеветали. В его биографии нет ничего кровавого и мрачного, как нет и никогда не существовало ни описанного способа истязания, ни самой палки-«подлинника». Упоминания о них не сыскать ни в летописях, ни в протоколах допросов, ни в подробных инструкциях для мастеров заплечных дел. Они впервые возникают в одном-единственном месте – толковом словаре Даля и рождены его собственной богатой фантазией. Но осторожное предположение Даля – «не от пытки ли под дланниками и само слово „подлинный“?» – вдруг ни с того ни с сего превратилось в непререкаемую истину и закочевало по словарям.

Реабилитировала подлинник одна из берестяных грамот, в которой среди перечисленных видов одежд есть «подлина» – подкладка, то, что находится под платьем. Подлинная грамота – служащая образцом для последующих списков, в кипе документов она обычно хранится всегда внизу, а на неё накладываются последующие документы.

Родственник подлинника – подлец. Тоже невезучее слово. «Подлый человек» значило всего лишь «простолюдин» до тех пор, пока представитель одного сословия внешне отличался от представителя другого сословия только одеждой. А внутренне – практически ничем: и те и другие были равно невежественны и умственно и душевно.

Но эпоха Просвещения и дуэли сделали своё дело – у дворянства появились манеры, образованность, понятия о чести, порядочности, какой-никакой нравственный кодекс. Характеристика «благородный» стала не только и не столько про родовитость, но про поведение и поступки. А люди низкого, «подлого» происхождения всеми этими похвальными качествами не обзавелись. Вот тогда-то у слова «подлый» и возникло современное значение – «безнравственный, бесчестный».

Забавная интернет-байка

«…Зимой в Древней Руси казнили таким способом: в мороз к столбу привязывали провинившегося человека. У ног этого человека стояло ведро с водой и веник. Каждый желающий мог обрызгать казнимого водой, таких людей называли подлецами, потому что они подливали воды, а мерзавцем – того, кто замерзал». Ни один из старинных документов о подобной казни не проронил ни словечка. Но авторов понять можно – ну хочется же, чтобы за такими неприятными словами пряталась и неприглядная история!

До Петра Первого русские люди по своей стране бесконтрольно гуляли на все четыре стороны. Никто не хватал их за рукав, никто не требовал удостоверения личности, да никаких удостоверений личности и не существовало.

Государство брало подати со двора, а сколько там ртов, рук, голов, откуда берутся и куда деваются, его не волновало до тех пор, пока с ростом налогов из-за бесконечных петровских войн не обнаружилась странная закономерность: народу становится всё больше, а дворов – всё меньше. Крестьяне быстро сообразили обносить одним общим забором чуть ли не всю деревню.

Поняв, что его дурят, государство нанесло ответный удар – заменило налог со двора на подушный налог, для чего пересчитало всё мужское население империи, от младенцев до стариков. А чтобы от переписей не бегали, придумало «плакатный паспорт», который давал обладателю право на недолгую отлучку. Таким образом, крестьяне были первыми, кто получил паспорт в царской России, и последними, кто получил его в Советском Союзе: колхозникам выдали «дубликат бесценного груза» только в 1976 году.

Буян-пристань и буян-скандалист – друг другу никто, случайные тёзки. Первый буян, видимо, внук «буйны» – бревна, коряги посреди реки. От неё же и ныне здравствующий «буёк». Тот самый поплавок в воде, который в детстве, в сговоре с родителями на полотенце и спасателем на вышке, не пускал подружиться с дельфином или посетить Турцию.

А «буян-скандалист» – результат нравственной деформации «буя», который до тринадцатого века значил – «могучий, рослый, гордый, отчаянно смелый». Помните, в «Слове о полку Игореве» был такой курский князь – Буй-Тур Всеволод? Никаких беспричинных дебошей князь не устраивал – не бузил, не безобразничал. А прозвище своё получил за то, что был «удалейшим из всех Ольговичей, величественным наружностию, любезным душою».

Пожалуй, единственное место, где два буя встретились и даже породнились – город Буй в Костромской области на реке Костроме. С одной стороны, строили его как крепость-пристань: желанных гостей с товаром – приветить, нежеланных, всяких там кочевников со стрелами – вовремя приметить и отогнать. А буй-поплавок на золотом шнурке даже украшал герб города. С другой стороны, крепость была местом, куда ссылали сначала опальных бояр, потом пламенных революционеров, то есть, по мнению властей, людей неуправляемых и опасных.

А ещё у поморов «буян» – сильный северный ветер», а у древних русичей «буесть» – горячность, дерзость, отвага.

«За-дница» – то, что осталось «за днями» жизни человека, нажитое им добро. В «Русской Правде» статья о наследстве так и называлась: «А се о задницѣ». Историки иногда стыдливо ставят ударение на второй слог – задни́ца, но лингвисты доказали, что и тысячу лет назад ударным был всё тот же первый слог.

Современную женщину эта статья в «Русской Правде» возмутила бы: имущество простого человека делилось только между сыновьями, дочерям и жёнам не полагалось ничего. Правда, у вдов не отбирали их девичье приданое. Но периной да полотенцами сыт не будешь. Когда сыновей не было – наследство уходило в княжескую казну.

Зато боярских жен и дочерей из списка наследников не вычеркивали, на зависть английским леди. Их, после смерти мужа и отца, новый владелец, какой-нибудь дальний родственник, которому повезло родиться мужчиной, а значит, законным наследником, мог запросто оставить не только без пирожных и слуг, но и без куска хлеба и крыши над головой. Не потому ли первые, самые яростные сражения за избирательные права затеяли именно британские женщины? Только пробравшись в парламент, они могли разобраться с неправедными законами. Пробрались и разобрались!

Государь Пётр Алексеевич не жаловал ни Москву, ни стрельцов – её опору. И было за что! А как бы вы относились к городу, где на ваших четырёхлетних глазах эти самые стрельцы растерзали бы любимого дядю и не только его?

Став царём, Пётр с размахом отомстил и за дядю, и за свой детский испуг – увесил гирляндами стрельцов кремлёвскую стену, перенёс трон из дряхлой Москвы в новорождённый Петербург, а заодно разрушил до основания весь старый мир, отряхнув его прах со своих ног тридцать восьмого размера, слишком миниатюрных для человека двухметрового роста.

Досталось и языку. Прежде всего словам, уважаемым и чтимым в разрушенном мире. «Пошлое» открывало этот погромный список, поскольку оно означало не просто старинное, былое, а «порядок, заведённый и завещанный прадедами, а потому священный и непререкаемый». А он и был главной мишенью петровского мушкета.

Со словами, намертво сросшимися с эпохой отцов, отвергнутой детьми, только так и бывает. «Мещанин», «обыватель», «буржуазный» – оскорблены и унижены в советское время. «Советский», «колхоз», «коммунист», «чекист» – в наше. И так далее.

Есть и другие симпатичные версии, более или менее сомнительные. Например, что «халявой» называли и голенище и ложку, которую носил за голенищем бродячий трудовой люд. В отличие от бродячего нетрудового люда, носившего там же в основном ножи. Таким образом, ложка всегда была под рукой и при везении ею можно было зачерпнуть и из чужого котла.

А вот ещё одна версия, очень шаткая, но зато и очень трогательная: «халяв» на иврите – «молоко». И вроде им в Одессе бескорыстно, то есть даром, оделяли своих многодетных собратьев-бедняков богатые тамошние иудеи. Тележки с гуманитарной помощью курсировали по улицам под призывные крики возниц: «Халяв, халяв!». Развенчивается лингвистическая легенда без усилий, но зачем? Пусть живёт и вдохновляет нынешних бизнесменов на благотворительность.

Лишения свободы как наказания у наших предков не существовало. Охранять, кормить-поить узников – обременительные, никому не нужные траты и хлопоты. Со злодеями и обидчиками разбирались оперативно, без суда и следствия, и чаще всего сами пострадавшие или их родственники. А чего пустяками беспокоить князей? У них своих забот хватало: отражать и совершать набеги, играть друг с дружкой в «царя горы».

Поймал человек в своём доме или в кармане вора, прибил на месте и молодец. Лишился из-за кого-то руки, ноги, глаза – виновнику организовывали родня или товарищи то же увечье и отпускали с миром.

А если дело спорное, правоту решал поединок. Кто в нём победил, тот тяжбу и выиграл. Дрались с обидчиками даже женщины, когда за них некому было заступиться, или они сами умели и любили помахать кулаками или мечом. Правда, в таком случае мужчина бился, стоя по пояс в яме, вырытой по его размерам.

В общем, строительством тюрем до Ивана Грозного на Руси не заморачивались. В случае нужды выкапывали в земле дыру, глубиной в хороший колодец. В нём и «погребали». Но не преступников, а, как правило, слишком амбициозных или строптивых племянников, братьев и прочую неугодную князю родню, на прямое убийство которой он почему-то не решался.

Яму покрывали накатом с люком, который был «заключён», то есть заперт ключом, («заключённый» – тот, кто «за ключом»), а для верности ещё и заваливали землёй. Узник чаще всего погибал от удушья и холода. Но не скудна была богатырями земля Русская! Например, Судислав, младший брат Ярослава Мудрого, просидел в погребе четверть века, а, освобождённый племянниками, выбрался на свет божий цел, невредим телом и даже рассудком.

Летом 1826 года в Петропавловской крепости, нафаршированной декабристами, кончились замки для кандалов. А камеры казематов всё продолжали и продолжали наполняться бунтовщиками. В ближайшее воскресенье одного из надзирателей отправили на мелочный рынок, и он сгрёб нужный товар у первого попавшегося лотошника.

Замки оказались от модных в ту пору девичьих сундучков и на латунных вставках каждого было выгравировано: «Люби меня, как я тебя», «Кого люблю, тому дарю» и прочие чувствительные слоганы, дополненные голубками и сердечками. Их на цепи и повесили. А куда деваться? Через несколько дней арестантов отправляли по этапу в Сибирь.

По воспоминаниям, Д. Завалишина, узники к происшествию и отнеслись, как к очередной ухмылке судьбы, символическому привету от Николая Второго. Но на сей раз это было скорее утешительное обещание: выполняя клятву «и в радости и в горе», вслед за кандальными мужьями в Сибирь отправились жёны, и любящие, и не очень.

Но на этом приключение гламурных оков не закончилось. Когда их, наконец, сняли, многие декабристы, не желая расставаться «со звучными свидетельствами нашей любви к Отечеству», наделали из них кольца и ожерелья, которые подарили своим верным возлюбленным, сестрам, кузинам, матушкам. Каторжная бижутерия была тут же замечена столичными модницами, и они всеми правдами и неправдами старались добыть «сибирский сувенир». А добыв, оправляли в золото и носили с особым трепетом, как некие сакральные знаки. Поинтересничав на балу или в светском салоне, прятали «ювелирку» на ночь в свои заветные сундучки, запертые замочками с голубками…

Даже по человеческим меркам «рассеянию», как «светскому развлечению», выпала недолгая жизнь – с начала девятнадцатого века до его середины. Притом что куда более древние смыслы: «рассеивать» – рассыпать что по разным местам» (слухи, зло, прах)» и «рассеивать – «разгонять» (тучи, врагов, заговоры, сомнения) живут и здравствуют до сих пор. Почему так?

Все просто. «Рассеяние» в значении «приятное препровождение времени» родилось и умерло вместе с самой беззаботной и золотой для русского дворянства порой. Она наступила после того, как Екатерина Вторая позволила дворянам не служить, не платить личные налоги, и на веки вечные владеть своими поместьями и крестьянами. До неё государева служба была обязательна и бессрочна, никаких тебе пенсий, ни в шестьдесят ни во сколько. За тунеядство расплачивались лишением угодий и званий.

Намерения у государыни были самые благие: поднять сельское хозяйство. Но хотела как лучше, а получилось как всегда. Дворяне не желали фермерствовать в деревнях, а желали веселиться в столицах. И началась тут у них совсем другая жизнь. Та самая, «рассеянная». Но она требовала неиссякаемого здоровья и финансов. А ну-ка, попробуйте целый день трястись по скверным дорогам в карете, нанося визиты, а потом ночь напролёт танцевать до упаду или нервничать за ломберным столом. И так неделя за неделей, месяц за месяцем растёртая в пыль жизнь рассеивалась по балам и раутам. «Там будет бал, там детский праздник».

Доходы от имений, брошенных на вороватый произвол управляющих, тратились на оплату экипажей, квартир, прислуги, туалетов, карточных проигрышей. Долгами жили не только отец и автор Онегина, а почти вся светская тусовка. Полвека как-то продержались, но вот уже имения заложены-перезаложены, а те, что не заложены, наследниками на мелкие кусочки покрошены, на брюхе шёлк, а в брюхе – щёлк, словосочетание «обедневшее дворянство» превратилось в идиому. Какое уж тут «рассеяние»!

Потихоньку значение «рассеянности» как образа жизни уступало место «рассеянности» как «забывчивости», «невнимательности»: неизбежный побочный эффект от такого головокружительного мельтешения. Уступало, уступало, пока не уступило совсем.

Но писатели, эти Плюшкины языка, с салонным вальсирующим значением «рассеяния» не пожелали расстаться ни тогда, ни поныне.

– Он вел рассеянную жизнь, думал только о своем удовольствии, искал его в светских забавах (Карамзин «Бедная Лиза»).

– Среди рассеянной Москвы, при толках виста и бостона, при бальном лепете молвы ты любишь игры Аполлона (Пушкин «З. Н. Волконской»).

– Рассеянная жизнь и общество, где он старался сыграть роль светского человека, – всё это уносило его далеко от труда и мыслей (Гоголь «Портрет»).

– В больших городах так много рассеянности, особенно для молодого человека; конечно, эта разнообразная, шумная жизнь (Тургенев «Провинциалка»).

– Пьер всё так же ездил в общество, так же много пил и вёл ту же праздную и рассеянную жизнь (Толстой «Война и мир»).

– В такой рассеянной жизни прошли целые годы (Платонов «Чевенгур»).

– Дочь, Дина, ведёт рассеянный образ жизни. Сын, Артур, только что окончил юридический колледж (Стругацкие «Пикник на обочине»).

– Было видно что ему хочется в Барнаул. В город к девушке, которую он оставил. К той рассеянной жизни, которую он оставил (Лимонов «Книга воды»).

Помните, в «Евгении Онегине» – «…и страсбургский пирог нетленный»? Сегодня в ресторанном меню он торжественно зовется «фуа-гра», а на магазинных баночках по-простому – «паштет из гусиной печени». В пушкинские времена даже в столице готовить его не умели, а возили в ресторан «Талон» (теперь – Невский, 15, кинотеатр «Баррикада») прямиком из Парижа.

Пирог путешествовал, залитый жиром, в герметичной посуде, помещённой в ящики со льдом. Слово «консервированный» (сохранный) в русский язык уже проникло, но ещё в нём не освоилось, и пока для новинки приспособили «нетленный».

Консервная фабрика Николя Аппера в Париже только за одиннадцать лет до онегинского ужина со страсбургским пирогом выпустила свою первую «нетленку». Правда, пока ещё в стеклянных контейнерах, а не в привычных нам жестяных банках. Из-за хрупкости тары целевая аудитория – интенданты флота и армии – апперовские консервы проигнорировала, и фабрика быстро разорилась, несмотря на то что Наполеон пожаловал Апперу титул «Благодетель человечества». Но упавшее знамя подхватили англичане, заменили стекло на олово, и уже в 1813 году консервы, как особый деликатес, был подан королевской семье на банкете у герцога Йоркского.

Дипломированные лингвисты (скучные люди!) считают, что у двух укропов (трава и кипяток) – шапочное знакомство. Точнее, кастрюльное. Мол, пращур укропа-травы древнеиндийское «капи» – благовоние, и, задолго до того как он попал в борщи и огурцы, его запахом отгоняли злых духов, ароматизировали жилища, а молодые люди дарили пучки укропа своим подругам. А укроп-кипяток от «кропа» – капля, потому что кипящая вода брызгается и роится пузырьками.

Но народу, судя по шквалу перепостов в интернете, больше по душе сюжет про кровное родство слов: трава стала тёзкой кипятка из-за того, что салютует соцветиями, как кипящая вода пузырьками. Это вряд ли. Но, возможно, другая мурава имеет тесные семейные связи с кипятком-укропом: крапива. Есть предположение, что растение получило своё имя за то, что обжигает, точно кипяток.

Образность – природное свойство нашего языка, и очень часто вполне конкретный смысл уступает место метафорическому. Опешить – лишиться коня. Ошеломить – ударить по шлему. Время – то, что вертится, повторяется. Рыло – у свиньи, то, чем роют. Уста – от «устье», потому что речь подобна воде в реке, она льётся и течёт.

Наши предки всякие подземелья рыли увлечённо. Подземные церкви скрывали паству от врага, скиты скрывали монахов от мира, тайные коридоры вели к воде и на волю. Слухи же (каменные тоннели под крепостной стеной) помогали пресечь попытки неприятеля проникнуть в город с помощью подкопа. При осаде по ним денно и нощно патрулировали, прислушиваясь к подозрительным шумам. «Слухи» спасли Псков, когда город пытались взять татары и шведы.

Слух как «продушина», «отверстие» есть и в словаре Даля. Из него Даль выводил понятие «слуховое окно», – окно на скате крыши для освещения и проветривания, но замечал: «… хотя слушать там нечего». Эх, не был Владимир Иванович теремной домостроевской боярышней, которой с сердечным другом ни в доме, ни на улице ни словечком не перемолвиться, ни платочком не помахать…

Был когда-то такой глагол – «соволочати»: сгребать, стаскивать. Из глагола вылепилось существительное «сволочь» – коренья, бурьян, сор, затянутые бороной с пашни, «сволоченные» в одно место. Русский язык, неравнодушный к метафорам как истинный поэт, недолго думая, превратил неодушевлённый мусор в одушевлённый. Где-то с восемнадцатого века так стали называть всякую шелупонь, шатунов, бродяг и прочие асоциальные элементы, сбившиеся в стаю.

* На Волге есть два старинных города – Нижний Волок и Вышний Волочёк. Здесь посуху волокли с одного водного пути на другой торговые суда. Труд галерный, надрывный, и брался за него народец ушлый, ненадёжный, криминальный. Сволочи, одним словом.

* Начав строить Петербург, Пётр Алексеевич потребовал, чтобы помещики присылали к нему своих крестьян. Отдавали хромых, пьющих, больных и прочий неликвид, получивший прозвище «сволочи» (сволокли со всей Руси Великой).

* Сволочи – кличка царедворцев, которые носили за царём мантию и стучали на придворных.

* Сволочами называли в старину людей, которые «сволакивали» трупы во время эпидемий и сжигали их.

* Сволочами называли людей, которые собрались (то есть сволоклись) в какое-то определённое место. Это слово – однокоренное со словом «волость».

В советское время значение «принудительный довесок» у «нагрузки» был самым актуальным, поскольку практически все товары народного потребления делились на две категории: «дефицит» и «неликвид». Первый добывали граждане, второй – сбывало государство. Приобретаешь дефицит – плати и за «нагрузку».

С нагрузкой продавали даже театральные билеты и дефицитные журналы («Здоровье», «Работница», «Новый мир»). Например, к популярной книге «Домоводство» за рубль двадцать, «выброшенной» на прилавки к 8 Марта 1968 года прилагались два десятка разных брошюр на рубль восемьдесят: справочник по организации и оплате труда работников МТС, блокнот агитатора астраханского обкома партии, советы по велоспорту и много другой познавательной литературы.

Едва страна сменила курс, заменив плановую экономику рыночной, слово «нагрузка» избавилось от унизительного смысла и коммунального союза с дефицитом, магическим понятием брежневской эпохи. Теперь при слове «нагрузка» многие россияне представляют себе тренажёрный зал, и это, независимо от того, посещают они его или нет, неопровержимо доказывает, что нация идёт или, если стоит, то, по крайней мере лицом, к правильному пути здоровья и бодрости.

Попутная история

В канун первого сентября 1998 года на прилавках появился новый учебник «Русская литература XX века». В главе об Анне Ахматовой авторы допустили погрешность. Из тех, что называют «оговоркой по Фрейду». «Оговориться» заставили саму Анну Андреевну. Цитата из знаменитого цикла «Реквием», в совместном исполнении филолога, написавшего главу, и поэтессы, звучала так:

Звезды смерти стояли над нами. И безвинная корчилась Русь Под кровавыми сапогами И под крышами чёрных марусь.

В оригинале вообще-то «под шинами». Но, видимо, литературовед решил, что «чёрные маруси» – это не «эмки», фирменные машины сталинского террора, а какая-нибудь мощная бандитская группировка. Поэтому слово «крыша» тут будет уместней, да и современным детям понятней.

В этой истории важнее не «о tempora, o mores!», а рождение и смерть несловарных смыслов, которые иногда докладывают об обстановке в стране честнее всех прочих источников. Так, эпоха шин, изъятых у Ахматовой, без сомнения, была пострашнее эпохи «крыш». Шины только давили, «крыши» могли и давить и защищать. Как договоришься. Но что в середине 1990-х последние заняли место первых в сознании и даже подсознании граждан – очевидно.

В свои детские и молодые годы (точнее, века) «позор» никаких дурных смыслов не имел, был белым и пушистым, и значил всего-навсего действие, совершаемое публично, на которое можно или нужно смотреть. Его прапапа – седой глагол «зрѣти» («видеть»), сохранённый для нас Козьмой Прутковым в его чеканном слогане – «Зри в корень!».

Но на суеверной Руси никогда не любили взглядов в упор, они воспринимались как угроза, оскорбление, насмешка, а то и колдовство. Царских детей, например, от чужих взоров прятали до пятнадцати лет, женщины вообще чуть ли не пожизненно без спросу не подымали глаз, а мужчины в открытую смотрели только в лицо врага.

Безнаказанно и толпой разрешалось глазеть лишь на скоморохов и казнимых преступников. Зрители (они же – позорники) не желали бы оказаться на месте ни тех, ни, тем более, других. Скоморошьи потехи именовались «позорищем», самих скоморохов за глумливый язык, святотатства и асоциальность летописцы величали «дьявольским отродьем», власть гоняла и гнобила, а государь Алексей Михайлович вовсе запретил «бесовские игрища». Но, как это часто бывает с царями, лишив подданных веселья, его величество тут же обзавёлся собственным домашним театром. Правда, после каждого спектакля подолгу мылся в бане.

Государеву волю исполнили – скоморохов извели, «позор» же в языке застрял. Но, лишенный почвы, утратил конкретный смысл «театральное представление», а приобрёл оценочный – публичное порицание людей, замешанных в чём-то постыдном.

Есть и другая версия: Екатерина II освободила дворян от телесных наказаний, заменив физическую боль на душевную – привилегированных преступников приковывали на торговых площадях к позорному столбу, позаимствованному у Европы, на срам, плевки и поругание. Но наказание, похоже, не было настолько распространённым, чтобы язык заинтересовался и не затруднился превратить прилагательное «позорный» в существительное «позор» с новым смыслом.

Из истории нам известны всего двое приговорённых: Дарья Николаевна Салтыкова, она же Салтычиха, и Николай Гаврилович Чернышевский, безответный автор романа «Что делать?». Причем вторую экзекуцию можно не засчитывать – народ не глумился, но по-пушкински безмолвствовал, а одна барышня даже попыталась возложить к ногам бенефицианта букет революционных гвоздик.

Ныне живые братья и сёстры «позора» – зеркало, зарево, созерцание, надзиратель, зоркий, беспризорник. Уже покойные – «позоратель» – свидетель, «позоритель» – шпион, «позорица» – актриса.

Ноябрь 1607 года. Лжецаревич не признал лжеплемянников.

Семь добрых молодцев, Мартын, Клементий, Семён, Савелий, Василий, Ерошка, Гаврилка, нагрянули в лагерь недавно воскресшего во второй раз сына Ивана Грозного, хором назвались неучтёнными чадами брата его, Федора Иоанновича, и попытались заключить дядю в родственные объятия. Но дядя от объятий уклонился, а через сутки незваные племянники и вовсе дружно закачались на ночном ветру. Один за другим их участь постигла и прочих внезапно материализовавшихся отпрысков последних Рюриковичей, общим счетом семнадцать штук, включая негостеприимного царевича.

Этот беспрецедентный урожай самозванцев спровоцировал своим, пусть и краткосрочным, но всё же воцарением, Лжедмитрий Первый, он же Григорий Отрепьев, смутив души и умы неслыханным для простолюдина соблазном за здорово живёшь посидеть на московском троне.

Но обеспечило русскую историю самобытным сюжетом, прежде всего, родное суеверие: царских чад, оберегая от сглаза и порчи, до совершеннолетия держали взаперти, и никому не позволялось их видеть, кроме мамки и кормилицы. Любые два шага с дворцового крыльца делались в сопровождении слуг, которые заслоняли детей от любопытных глаз, неся на вытянутых вверх руках суконные ширмы. Ездили они в плотно зашторенных возках и колымагах, окна комнат, и без того не шибко прозрачные, размалёвывали узорами, дабы снаружи рассмотреть, что делается внутри, было невозможно, двор для игр обносили высоким глухим забором.

Потому-то на главную роль спасённого отрока и могла претендовать толпа бродячих актёров, ни разу не похожих ни на зарезанного в Угличе царевича, ни друг на друга. Например, Лжедмитрий Первый, он же Григорий Отрепьев, был низкорослый синеглазый блондин с короткой от рождения левой рукой, а его заместитель, Лжедмитрий Второй, он же Тушинский вор, был смуглый высокий брюнет с огромной бородавкой на щеке.

Накануне Андрей Стаханов совершил трудовой подвиг, добыв для страны за одну ночную смену двухнедельную норму угля. Страна подвиг заметила и сообщила о нём в передовой статье газеты «Правда».

То ли от спешки, то ли от лени корреспондент, не уточнив, расшифровал инициалы новорождённого героя по собственному усмотрению и промахнулся, назвав Андрея – Алексеем. Видимо, он решил, что луганскому углекопу правильней быть тёзкой пролетарского писателя Горького, а не князя Болконского из романа «Война и мир».

С мнением журналиста согласился И. В. Сталин: «Алексей – красивое русское имя, былинное, мне нравится», – добродушно заметил генсек, когда ему доложили об ошибке. И добавил уже без улыбки: «…газета „Правда“ ошибаться не может». Наутро Андрей Стаханов получил новый паспорт с новым именем.

Эти тринадцать дней стали самыми стерильными в российской истории. С 31 января по 14 февраля 1918 года никто не родился, не венчался, не написал ни стихотворения, ни доноса. Потому что таких двух недель в российской истории просто не было, Декретом Совета народных комиссаров они были изъяты у старорежимного календаря в пользу молодого пролетарского государства.

Под документом стоит подпись В. И. Ленина, и есть версия, что декрет – завуалированная валентинка от вождя его даме сердца, Инессе Арманд, урождённой католичке, для которой Григорианский календарь был естественной средой обитания. Но это версия. А факт, что страна неожиданно для себя «заспала» почти половину месяца. Радио и телевидение – как массовый информатор – ещё отсутствовали и не могли широко оповестить мирное население о календарном скачке. Представляете, как изумились россияне, когда, кто сразу, кто погодя, обнаружили пропажу увесистого куска времени, или узнали, что отныне Новый год будет наступать раньше Рождества? Это вам не часы забыть перевести, не на службу опоздать.

Как событие отразилось на психике россиян? Скорее всего, плохо отразилось. Календарный хаос в сознании человека – первый симптом помешательства, даже если он организован искусственно. А когда в него погружают целое государство – последствия непредсказуемы.

Кроме доктора Гильотена, «родителями» устройства были парижский палач Сансон и фортепианный мастер Тобиас Шмидт. Всех троих соединила музыка. Сансон играл на скрипке, Гильотен – на клавесине, а Тобиас Шмидт чинил и настраивал их инструменты. Недаром в форме гильотины есть очевидное сходство с клавесином, поставленным на попа. И все трое верили, что творят добро.

В те времена простолюдинов лишали жизни как попало: четвертовали, варили, жгли. Головы рубили только аристократам. Но и эта привилегия была сомнительной: то топор тупой, то палач с похмелья. Демократичная новинка гарантировала преступнику любого сословия быстрое и качественное обслуживание, а само зрелище делала таким нетравматичным и увлекательным, что наш нежнейший классик Тургенев смог без обморока присутствовать на казни, подробно её описать и даже пожать «красивую, замечательной белизны» руку палача.

Доктор Гильотен, приятель Вольтера и Руссо, надеялся, что его ноу-хау будет ступенькой к плавной отмене смертной казни. Но нельзя постепенно бросить пить, курить, и убивать людей. Уже через четыре месяца после дебюта, в апреле 1792 года, мадам Гильотину, по прозвищу «Вдова», загрузили работой по горло: едва у власти впервые в мировой истории появились технические возможности развлечь себя и народ массовым террором, она тут же ими воспользовалась.

Первые зрители расходились неудовлетворёнными: до автоматизации процесса к эшафотам подтягивались особые граждане, которые хотели слышать вопли и видеть муки. Садисты, одним словом. Обычные люди таких аттракционов не выдерживали. Того же Гильотена матушка родила досрочно, простимулированная дальним воем какого-то расчленяемого бедолаги. Теперь же, когда сама процедура занимала от силы 20 секунд, когда на помост поднималось не отребье, а короли и королевы, и банальная живодерня превращалась в психологический триллер, пощекотать себе нервы не отказывался никто.

В марте 1794 года сцену гильотинирования якобинца Жака-Рене Эбера посмотрело 400 тысяч человек, по сути, весь тогдашний Париж. «Мадам Гильотина» стала настоящим брендом. Нарасхват шли брошки, печати, серьги, браслеты и праздничные десерты в форме гильотины. Особенно популярны были марципановые куколки политиков в ассортименте. Блюдо с ними ставилось в центре стола, и каждый гость мог выбрать свой персонаж, обезглавить миниатюрной гильотинкой и съесть, обмакивая в малиновый сироп, вытекавший из горла. Изображение гильотины украшало вывески и мебель. Самые экстравагантные модницы выстригали себе затылки, носили на шеях красные шнурки и пахли актуальным «Парфюм де Гильот».

Реалити-шоу под названием «массовый террор» показывали французам ежедневно в течение двух лет. Практичные парижанки уже брали с собой на очередной спектакль вязание, а их мужья – сыновей, чтобы «преподать им урок добродетельного поведения». С каждым днём зрелище становилось всё более и более театрализованным. Публика свистела, аплодировала, кричала «браво!», обсуждала «игру» одноразовых актёров, тиражировала их финальные реплики для потомков: королевы Антуанетты, наступившей на ногу палачу («прошу прощение, месье, я не нарочно»), Шарлотты Корде и аббата Шарля Франсуа о гильотине («какая интересная конструкция», «отличное средство от мигрени»). А главное, публика смеялась. Смеялась над удачными остротами жертв и над собственными шутками.

Так гильотина родила гиньоль, театр ужаса, где злодеяния доведены до той степени гротеска и кича, когда уже и страшно, и одновременно смешно. Сначала от реалити-шоу отпочковался кукольный балаган, в котором друг друга терзали марионетки, а в 1897 году открылся, собственно, театр «Гранд Гриньоль».

Его создатель, Оскар Метенье, в бытность свою полицейским комиссаром, сопровождал смертников. Литераторы и журналисты клянчили у него приглашения на казнь, которые позволяли находиться возле «Вдовы», а не за оцеплением, откуда было плохо видно. Владелец одного из первых туристических агентств, приятель Метенье, молниеносно разбогател, включив в экскурсионное меню «посещение обезглавливания».

Наконец однажды комиссара осенило, и скоро в купленной им готической часовенке на улице Шанталь начало твориться такое, что украинский нетопырь Вий показался бы гоголевскому бурсаку милягой Шреком. На сцене стонали актёры, истязаемые всеми известными человечеству способами, по рядам пробирался к очередному, закошмаренному до обморока зрителю дежурный врач, и всё это ещё не называлось «хоррор», но уже было им.

В конце января 1860 года из почтовой кареты на московскую землю спрыгнул молодой француз Люсьен Оливье. Как и тысячи его соотечественников, он приехал сюда на заработки. Москва французских гастарбайтеров привечала, простив им и пожар 1812 года, и Жоржа Дантеса. Они не мели улиц, не служили ямщиками, а колдовали в куафёрах, парфюмерах, рестораторах и прочем гламуре.

Люсьен Оливье быстро стал очень модным поваром. Молодой человек владел тетрадкой с фамильными рецептами блюд, которыми его прадед кормил гильотинированную королеву Марию-Антуанетту. Этот факт возбуждал и воображение, и аппетит московской аристократии: согласитесь, приятно чувствовать себя живым и сытым, в отличие от кого-то, мёртвого и голодного.

Люсьен Оливье был трудоголиком. Из всех человеческих слабостей он позволял себе нюхнуть табаку у будочника на Неглинной в компании купца Якова Пегова. Нюхали, пока не донюхались до совместного бизнеса: соединили русские деньги и французские рецепты. Получился трактир «Эрмитаж». В нём и родился оливье-младший, тот, что с маленькой буквы. На исторической родине его ждала бы судьба заурядного салата: съели – забыли. Но импортное семя в русской почве принесло неожиданные творческие плоды. Так уже случалось не раз. Кем был бы внук афроафриканца Ибрагима, если бы прадеда не выкупил российский царь? А так, пожалуйста, – наше всё, Александр Сергеевич Пушкин.

За нарушение дресс-кода глава государства всего лишь сделал поэту замечание. А, например, за брюки-«дудочки» могли вывести из зала, тут же в коридоре их разрезать и даже не по шву. Но джинсы, хоть и проникли в СССР с «загнивающего Запада», были пролетарского происхождения – рабочие штаны золотоискателей, грузчиков, ковбоев, а чуть позже – молодёжи, бунтующей против респектабельных родителей в частности, и общества потребления в целом.

Деспотичным отношением к моде грешили многие русские правители. Пётр Алексеевич посрывал уютные кафтаны и сарафаны и заменил их на тесные камзолы и корсеты. По повелению Екатерины дресс-коду подчинился не только фасон: дворянам обоего пола было предписано носить платье цвета губернского герба по месту прописки. При Павле Петровиче разнообразным карам подвергались охотники до круглых шляп и французского платья. А при Николае Павловиче студентов изгоняли из университетов за расстёгнутый крючок на воротнике форменного мундира. Почему именно российские правители страдали модофобией и страстью контролировать и нивелировать внешний вид своего народа? Наверное, это давало дополнительную иллюзию порядка и хотя бы зрительно уменьшало необозримо разнообразное количество подданных.

В июне 1931 года Николая Васильевича Гоголя переселяли из Даниловского некрополя в Новодевичий пантеон. На мероприятие пригласили членов московского «Массолита». Видимо, для создания творческой атмосферы и опознания классика коллегами. Опознания не получилось: эксгумация обнаружила, что у виновника торжества отсутствует голова (куда она подевалась, не выяснено до сих пор).

Пока о чрезвычайном происшествии докладывали кому следует, литераторы не растерялись и разжились, кто чем успел. Когда церемония продолжилась, в их карманах и портфелях уже лежали пуговицы, фалды от сюртука, рёбра, берцовые кости и прочее личное имущество покойника.

Михаила Булгакова на кладбищенский перфоманс не позвали, хотя следовало: он как раз ставил во МХАТе «Мёртвые души». Впрочем, присутствие на формальной процедуре ему было без надобности. Во-первых, с Гоголем у него была налажена персональная связь. Великий мистик неоднократно навещал по ночам и белым днём своего младшего собрата по перу, в основном, чтобы по-отечески пожурить. Во-вторых, Булгаков всё равно унёс бы оттуда только то, что ему и так досталось: историю о похищенной голове.

Год назад он по-гоголевски сжёг первый вариант «Мастера и Маргариты». Роман буксовал и вот – товарищеский толчок от любимого учителя. К похищенной подтянулась другая голова. Точнее, головы, которые когда-то, на глазах изумлённой публики и юного Миши, отрезал фокусник Отто Франкарди. Аннушка, ахнув, пролила масло, вагончик тронулся, процесс пошёл.

А с «массолитовцами» автор «Страшной мести» разобрался. Одним явился во сне и так убедительно попросил вернуть украденное, что мародёры на первом же утреннем трамвае помчались на кладбище, другим организовал досрочный финал, третьих свёл с ума непрерывными ночными кошмарами.

«В 1907 году фокусник Отто Франкарди заинтересовал русских зрителей искусством трансформации: артист скрывался за ширмой и выкрикивал: „Штраус!“. Тут же над ширмой возникала голова композитора. Показывал он также Оффенбаха и других композиторов, и исполнял номер „отрезание головы живому человеку“» (В. В. Вадимов «В тисках деляческого мира»).

Со взрослыми, благодаря кронштейну, как-то улаживалось. Но детские головки фиксировать железками даже не пытались. Какой малыш согласится на подобное издевательство? Идею фотографам, как заставить ребенка замереть, подала статья в журнале «Photographic News» от 1879 года. Она рассказывала об их коллеге, ассистент которого держал рядом с камерой канарейку-свистульку, наполненную водой. По сигналу он нажимал на резиновую грушу, птичка заливалась трелью, а дитя замирало от неожиданности. Сигналом служила фраза, обращённая к ребёнку: «Смотри на птичку!». Ноу-хау подхватили и фотографы и предприниматели, которые оперативно наладили производство «игрушечной певчей птицы». В России таких птичек не делали, и у нас просьба смотреть на птичку превратилась в обещание, что она «сейчас вылетит». Дети верили. Не исключено, что для них птичка, не видимая взрослыми, даже и вылетала.

До 1968 года штат самой популярной в Америке сети забегаловок состоял исключительно из юношей. Это была часть бизнес-стратегии, как и столы впритык, жесткие стулья, быстрая ритмичная музыка. Всё вместе вынуждало посетителей обслуживаться в нужном темпе: заказал, расплатился, съел, до свидания. Никаких тебе расслабленных поз, смакования чашечки кофе под неспешную болтовню и флирт с персоналом.

Однако, в конце шестидесятых, под напором феминисток владельцев «Макдоналдса» обязали принимать на работу и женщин. Владельцы поначалу напряглись, но быстро отыскали, по их мнению, спасительный выход: отбраковывать смазливых кандидаток с формами, нанимая лишь худосочных дурнушек. Между прочим, хитрость могла дать и обратный эффект – ровно в тот период в мире красоты поменялись стандарты, на подиумах и на экранах пышных красоток потеснили голенастые тинейджерки с лягушачьими ртами.

Возможно, предприятие не обанкротилось благодаря дополнительным мерам безопасности, девушек упаковали в бесформенный наряд. Но, скорее всего, дело в другом – к тому моменту уже выросло первое поколение детей, вскормлённых биг-маками. Выросло и размножилось.

В мае 1980 года кубик Рубика начал появляться в СССР. К тому времени он уже лидировал среди игрушек по общему количеству продаж по всему миру. Каждый восьмой житель Земли успел подержать его в руках, а в США, Венгрии, Франции и Германии кубик Рубика признали лучшей игрушкой. В ресторанах и кафе стояли солонки и перечницы в виде кубика.

В Москве за кубиком Рубика выстраивались длинные очереди в «Детском мире», где давали по два кубика в руки. Прежде всего головоломка захватила школы. Ученики собирали кубик Рубика под партами, а учителя, отобрав его, за классным журналом. Официальная цена кубика в СССР – четыре с половиной рубля. Из-под полы продавали за десять, а то и за двадцать рублей. В приличной семье старались иметь два кубика, чтобы никто не ждал. Для тех, кто не купил кубик, в 1982 году журнал «Юный техник» напечатал статью, как сделать кубик Рубика самому. Номер «Науки и жизни» с инструкцией по сборке кубика воровали из советских библиотек чаще любых других книг.

Дрессированным обезьянам дали кубик и показали, что с ним делать. Вскоре одна запустила кубиком в стену, другая попыталась его съесть, а третья просто разломала. Чтобы такое не случалось с людьми, некоторые фирмы продавали кубик в комплекте с молотком.

Зимой 1855 года в американском городке Огден родился ребёнок. Отец новорождённого Джона Мозеля Браунинга был оружейным кузнецом, и свою первую винтовку мальчик собрал раньше, чем научился читать. Неизвестно, научился ли Джон Мозель Браунинг вообще когда-нибудь читать, но точно известно, что его стараниями в 1900 году на свет появился браунинг-младший. Тот, который без имени и с маленькой буквы. И сразу завоевал сердца ревнивцев, террористов, самоубийц.

Браунинг-младший продавался чуть ли не в посудных лавках и стоил дешевле фунта чая. В общем, им без хлопот могли обзавестись все нервные категории гражданского населения. И обзаводились: только с 1900-го по 1912 год было продано миллион штук. Браунинг-младший был виновником и активным участником многих крупнокалиберных исторических событий: на его совести убийства эрцгерцога Фердинанда, Петра Столыпина, Григория Распутина. Которые в конечном счете и привели к мировой войне и революции. Его сжимали холодные ручки Надежды Аллилуевой, Евы Браун, и слепой, как Фемида, Фанни Каплан.

Генерал Гастон Александр Огюст де Галифе, видимо, родился сразу с саблей и в шпорах. С восемнадцати лет он без передышки скакал на боевом коне, разя противников направо и налево то в Крыму, то в Африке, то в Мексике, то в Италии. Без ранений было не обойтись. Самое серьезное – в живот. Из-за него генерал был вынужден носить на себе стальную пластину, защищающую шрам.

А во время Франко-прусской войны ему разворотило правое бедро, после чего он не показывался на светских мероприятиях типа балов и торжественных собраний. Но прелестной юной дочери боевого товарища, уговарившей его посетить бал республиканского правительства, пятидесятилетний генерал отказать не смог. Вот к этому-то балу Огюст де Галифе и сшил себе брюки невиданного фасона – свободные в бедрах, они резко сужались у колен и легко заправлялись в сапоги.

Общество было фраппировано, а барышня – восхищена. Настолько, что скоро сделалась законной супругой генерала, а сочиненные им штаны стали узаконенной формой кавалеристов: они спасали от натирания в паху, позволяли и вольтижировать в манеже и вальсировать на танцполе.

В царской России галифе не прижились, зато в сталинскую эпоху в них щеголяло всё высшее партийное руководство. Такой прозрачный посыл – мол, всегда готовы прямо из кремлёвских кабинетов в седло – защищать пролетарское государство.

Однажды, в начале двухтысячных, одна великосветская барышня, давая интервью глянцевому журналу, поведала миру о том, что во вторую неделю Великого поста «съездила на поклон к Серафиму Сваровскому». Народ долго охал и ехидничал по поводу гламуризации церкви и воцерковления гламура. Но, положа руку на сердце, глянцевая паломница не заслуживала обрушившихся на неё упреков.

Во-первых, в многотысячных ссылках в Яндексе преподобного старца без малейших колебаний по разным поводам и сегодня величают «Сваровским» и журналисты, и торговцы иконами, и население православных форумов, и блогеры.

Во-вторых, ещё совсем недавно, выступая на государственном радио в Пасхальное воскресенье, диктор мог твердо поздравить слушателей с Рождеством Христовым, а каких-нибудь лет тридцать назад мало кто вообще заметил бы ляп, так как большинство граждан СССР имели одинаково смутные представления как о Даниэле Сваровски, так и о Серафиме Саровском.

Напротив, гламурная паломница, наверняка, воспитанная родителями из числа несведущих граждан, то есть, православная в первом поколении, скорее заслуживает похвалы, чем укора. Могла бы кататься себе на лыжах по горным склонам на родине короля стразов, а не пробиваться сквозь распутицу и гаишников к малознакомым мощам. Между прочим, от раки святого в Троицком соборе Дивеева до Музея хрусталя в Георгиевском соборе Гусь-Хрустального рукой подать, в туристических маршрутах они и идут, как бурлаки по Волге, в одной общей связке.

День апостолов Петра и Павла, или просто Петров день отмечается 12 июля. Принято в этот день умываться из трёх ключей, встречать восход и щедро потчевать гостей сыром. Почему? За шесть недель предпраздничного поста всё молоко шло на сыр и масло, так как ни пить, ни каши варить на нём было нельзя. Реставрированная поговорка обзаводится дополнительным смыслом: у каждого праздника – свой ритуал, и свои ценности.

Мозги набекрень случаются и у трезвого человека, а вот глаза вразбежку – это уже народный диагноз неслабой стадии опьянения. И тогда пословица о том, что у пьяного мутнеет и разъезжается, как конечности новорождённого телёнка, не только взгляд, но и ум.

Кстати, «набекрень» – нечто наклонённое. Когда-то существовал и глагол «бекренить» – гнуть, то есть сворачивать набок, делать кособоким. Сейчас он исчез. Зато никуда не делись «крен», «крениться» и тверская деревня Бекрень, растянутая вдоль правой стороны одной-единственной улицы. Тамошние жители настаивают, что деревня названа в честь барина, Ивана Дмитриевича Башмакова, контуженного в 1758 году в сражении под Кюстрином во время Семилетней войны. Его шапка всегда была сдвинута на одно, видимо, оглохшее ухо, чтобы лучше слышать здоровым. То есть, набекрень.

Помните? Лясы – столбики перил. Они же балясины, деревенская родня благородной балюстрады. Их выстругивание – незатейливая, но не быстрая работа. Чем себя во время неё занимали? Шутки шутили да разговоры разговаривали.

А ещё крыльцу простой крестьянской избы ни перила, ни тем более фигурные узорчатые лясы-балясины ни к чему. Их делали для теремов, купеческих домов, помещичьих усадеб, чтоб хозяевам было красиво, а соседям завидно. И коллеги по цеху (столяры, плотники, ложкари), создающие действительно нужные в хозяйстве вещи, на балясников смотрели свысока и с прищуром – типа баловством кормятся, тешат чью-то праздность и тщеславие, «морочат» головы заказчиков.

Пословица забрела к нам из средневековой Европы, где за души прихожан сражались католики и протестанты. Первые не ели в пост мясо, а их священники строго соблюдали дресс-код: ряса везде и всегда. Протестанты не постились, а их пастыри носили светское платье. Но были и такие, кто колебался с выбором конфессии. Поговорка – про них. На религиозно-монолитной Руси финал про кафтан и рясу был неактуален.

В крестьянских семьях горшки-тарелки хранили в посудной лавке, прообразе современных кухонных гарнитуров. Под ними были полки для ложек, «подлавочье», место совершенно непрестижное. И это уже не прямой упрек недобросовестному исполнителю, а философское сетование на переменчивость судьбы.

Когда-то обувь шилась одинаковой на обе ноги, и правый сапог не отличался от левого. Потом стали использовать разные колодки. Но, само собой, не все сапожники, кто-то по лени, кто-то по нищете, разом обзавелись такими колодками. Народ же оценил удобство новой обуви и одинаковость прежней стал воспринимать как дефект. И поговорка о чем-то со скрытым изъяном.

Восстановленный смысл поговорки куда оптимистичней. То есть, «всё не так уж плохо, кое-что можем себе позволить». Соль когда-то была недёшева. Блюда не солили при готовке, а подсаливали во время еды. Потому, например, желанных гостей сажали возле солонки, а нежеланных – подальше от неё, чтобы уходили «несолоно хлебавши».

Редкий случай, когда реанимированный финал смысла поговорки не изменил, а даже усугубил.

Кстати, кол здесь не заострённая палка, а полоса пахотной земли шириною в две сажени. Не иметь кола – не иметь пашни. Двор – не огороженное пространство перед домом, а крестьянская изба со всеми хозяйственными пристройками. Не иметь двора – не иметь своего дома, жить «в людях». Живот здесь ни разу не часть тела, а какая-нибудь домашняя скотина – корова или лошадь, живность. Выражение употреблялось для обозначения вовсе не оборванца-бомжа, не бродяги, а наемного работника, батрака или ремесленника, ютящегося в съёмном углу.

Вот так-то! Известный афоризм Людовика Четырнадцатого вовсе не о том, что не опаздывать – значит поступать по-королевски. Точность лишь любезность, особый знак расположения помазанника Божьего. И долг для простых смертных.

* Однажды Павел Первый опоздал на вахтпарад, обвинил в своём опоздании старинные часы, которые висели в его кабинете, и наказал их, отправив на гауптвахту.

* Николай Первый пожелал иметь свой портрет кисти Брюллова, но опоздал на первый же сеанс на двадцать минут. Брюллов ждать не стал. Когда государь наконец приехал и узнал, что художник уже ушёл, он в сердцах воскликнул: «Какой нетерпеливый мужчина!». Портрет так написан и не был.

Но ещё раньше поговорка звучала так: «Один в поле не ратай». Ратай – пахарь. Без помощника крестьянину в поле вообще было трудно – надо же и лошадь вести, и на рало налегать. Потом ратай переоделся в ратника, народного ополченца, который в случае нужды перековывал на меч своё рало, и шел защищать Родину, а защитив, возвращался домой, и вновь переделывал меч в соху. А от ратника-ратая полшага и до воина, который в одиночку в чистом поле тоже не много навоюет. Но если не воин, не пахарь, то кем же может быть одинокий человек, встреченный в поле? Правильно, путником. А значит, не надо сразу хвататься за меч или вилы.

Золотник – вдруг вы не в курсе? – мелкая золотая монетка Киевской Руси. Её использовали вместо гирьки при взвешивании изделий из благородных металлов. У «золотника» есть потерянный брат, которому не повезло задержаться даже в пословице или идиоме, – «золотарь» – нынешний ассенизатор.

Кажется, ничего общего не может быть между благородным металлом и не самым престижным занятием – чистить выгребные ямы. А оно, представьте себе, есть! Словарь Даля нам в помощь, где у слова «золото» зафиксированы значения «навоз», «удобрение», «человеческий помёт». Мало того, сам процесс удобрения земли когда-то называли не иначе как «золочением», потому что урожай – это богатство, это жизнь. Да что говорить, если «злак» и «золото» выросли из одного корня.

Русский язык предпочитал не заимствовать чужие слова для собственных денег. Гривна (от «грива» – шея), рубль (отрубленное от слитка), копейка (от «копья»), полушка (от «половина уха») и так далее. Иноземные наименования монет тоже получали российское гражданство, но только после того, как для них отыскивалось значение, напрямую с денежными единицами не связанное. Так, сольдо превратилось в солдата (контрактник, получающий жалование). Лепта – в пожертвование. Газета – из двухкопеечной монеты, фиксированной платы за бульварную прессу в Венеции, в саму прессу.

В Афинах, в седьмом веке до нашей эры, этот человек собрал и записал все тамошние законы. Самым частым наказанием в них была смертная казнь. Подобрал ли колосок на чужом поле, посмеялся ли над многочисленными богами, увел ли у соседа осла – добро пожаловать на плаху. Звучит немилосердно. Но до Дра́кона афинские граждане творили расправу над обидчиками кому как захочется, самозабвенно предавались кровной мести, и их самосуд вряд ли отличался гуманностью. Дра́кон же усмирил родоплеменную стихию и создал первый в истории черновой вариант правового государства.

Между прочим, народ его уважал. Настолько, что, когда однажды Дра́кон появился в театре, с восторженными криками закидал его плащами, под которыми законодатель и задохнулся.

В церковных текстах она зовётся «плевела». «Отделить зёрна от плевел» – то есть, важное от неважного. Наш праязык аранжировал слово по-своему («полова»), расшифровал как «сорняк» и придумал глагол «прополоть».

Кстати, целиком фразеологизм звучит так – «старого воробья на мякине не проведёшь». При чём тут воробей? А при том, что хлебные поля – его главная кормушка. И, хотя у воробья глаз устроен так, что весь мир видится ему в розовом свете, уж зерна от трухи он отличит. Но свой хлеб птица клюёт не зря. В чем и убедились китайцы. В 1958 году они уничтожили воробьёв, и результатом стал страшный голод – весь урожай сожрали саранча и гусеницы.

Помните картину Репина «Бурлаки на Волге»? Очевидно, что в упряжке все, кроме первого, тянут свою лямку с трудом. Хотя на нём, как на вожаке, основная нагрузка. Но на место «большой шишки» и выбирался самый крупный и мощный человек. А ещё он должен был знать много песен и иметь лужёную глотку, чтобы пением задавать ритм и подбадривать сотоварищей.

Таких богатырей, способных без устали тащить против течения пароходы и баржи, да ещё и с песней, ценили и уважали. За ними гонялись наниматели, их миска всегда наполнялась до краёв. Они, безусловно, были важными персонами.

Между прочим, Репин слегка приукрасил реальность – его бурлаки тянут бечеву по ровному берегу. Прямо курортный пляж. Но ни от кустов, ни от камней бечёвник (так называлась бурлацкая тропа) никто не расчищал. Запретили бурлацкий труд только в 1929 году.

Мануфактура купца Ивана Затрапезникова всё восемнадцатое столетие заваливала Россию «пестрядью» – грубой копеечной тканью из конопли и льна. Из неё шили тюфяки, наволочки, ею обивали мебель. Это кто побогаче. А кто победней, шил из «пестряди» одежду, легко узнаваемую по синим полоскам. И про человека в ней всё сразу становилось понятно – голь перекатная.

За век фамилия мануфактурщика превратилась в бренд, а бренд – в имя нарицательное для любого заношенного, непрезентабельного тряпья. Как же переменчив мир! Сегодня устриц, пищу рыбаков и матросов, подают в дорогих ресторанах, танго, рождённое в бедных кварталах Буэнос-Айреса, танцуют в респектабельных клубах, а в шмотках из конопли и чистого льна красуются селебрити и манекены в бутиках.