Повесть о женском специальном ПТУ, о девушках с неблагополучной судьбой и о педагогах, воспитателях и работниках милиции, которые помогают им найти свою дорогу в жизни.
Это мои идут в школу. Строем. Шагают и поют. Как всегда, на маршевый манер. «Мы сделаны из танго (раз-два!). А может быть, из тайны (три-четыре!)». Наверно, они перевирают слова. Впрочем, чего только не сочиняют. Я подхожу к окну. Моросит дождик. Они шагают, мои «тайны» в своих черных форменных пальто, в ботинках на шнурках, и поют неестественно низкими голосами. Слушать их, скажем прямо, занятие не из приятных. К счастью, я томлюсь недолго, всего два куплета — им нужно только пересечь двор. У дверей школы они смолкают.
Их у меня двадцать девять. Нет, сейчас уже тридцать. В группу пришла новенькая. По имени Венера. Есть в этой стройной, наголо остриженной девушке что-то, что меня настораживает. Не сразу, однако, не с первого дня.
Сейчас я одна. Первая смена в школе, вторая на производстве. Передо мной письма. Сегодня их четыре. Одно я уже прочитала. От Гали Мишуниной. Наконец-то! Галю мы проводили месяца три назад. За все это время одна открыточка. «Доехала хорошо. Ваша навеки, с пламенным приветом бывшая воспитанница ГАЛЯ». Правда, пришел еще ответ из милиции. Вслед каждой нашей девочке мы посылаем запрос в инспекцию по делам несовершеннолетних. Инспектора отвечают кратко, но исчерпывающе: «С родными контактирует нормально. В общественных местах не нарушает. Пьет? Нет. Курит? Нет». (Я беру благополучный случай). Что будет дальше, мы можем только предполагать. Через полгода пошлем еще запрос. А дальше они теряются. Мы уже не можем разглядеть их след. Разве только они ответят на наши письма (естественно, если мы, к тому времени давно уже замороченные новыми судьбами и новыми тревогами, выберем времечко и напишем им). Или напишут нам сами. Пишут, впрочем, многие. Иногда в письмо вложена фотография. Девица в длинном свадебном платье, на голове веночек из пластмассовых цветков (я иногда с трудом узнаю знакомое личико, застывшее в торжественной неподвижности). Рядом с ней юноша в черном, как положено, костюме. Я с облегчением вздыхаю: это уже почти гарантия.
Б. Ф. (наш директор Борис Федорович) утверждает, что наши питомицы выскакивают замуж по крайней мере в два с половиной раза быстрей, чем их благополучные сверстницы из добропорядочных семейств. Не знаю, откуда у него такая статистика.
Но полное счастье я испытываю, когда на снимке эта же моя бывшая воспитанница уже с младенцем на руках. У меня под стеклом несколько таких мадонн. А так как их матери писали мне, что я для их дочерей «родная мать», то я уже несколько раз становилась бабушкой.
Итак, Галино письмо.
Рядом с этими строчками, аккуратно выведенными разноцветными фломастерами (каждая строчка — другого цвета), волоокая восточная красавица. Судя по родинке и по тщательно выписанным клипсам — я надеваю их по праздникам, — Галя изобразила меня. А что до стихотворных строк, то вряд ли они хранились в Галиной памяти. Скорее всего она их списала (само собой, нимало не подозревая об иронии, в них заключенной). А когда списывала, в смысл вникала не очень: «благодетели» явно вместо «добродетели». Впрочем, для нее это большой разницы не составляет.
Дальше идет само письмо. Одна фраза утешает меня очень: «Мама за меня прямо поверить не может». Мы очень прислушиваемся к милицейским инспекторам, но если уж мама!.. Несколько строчек от самой матери: «Многоуважаемая Ирина Николаевна, даже слов не подберу…» Дальше можно не читать — неумеренные восхваления. Но я дочитываю — а вдруг? Нет, панегирик до конца.
С Галей, как я помню, особенных хлопот не было. За все полтора года ни одного серьезного нарушения. Это была несколько вялая девочка, без особенных пристрастий и увлечений. Аттестат — сплошные тройки (честно говоря, двойки у нас ставятся уж в самых крайних случаях), производственный разряд невысокий. Единственное, что мне хотелось бы понять: как случилось, что она попала к нам? Ведь за плечами у каждой, кого направляют в СПТУ (специальное профессионально-техническое училище — так мы именуемся), стоит беда. Так вот, какая беда заставила Галю, дочку благополучных родителей, покинуть школу, пристраститься к выпивке, курить, даже поворовывать? Сама она этого объяснить не могла. Не потому, что не хотела. «Ну а как же все-таки, а, Галя?» — «А не знаю». — «А дальше как будешь?» — «А не буду». — «Почему же?» — «А на кой!» Вот и весь разговор.
Когда мы с Галей прощались, я была за нее относительно спокойна. Совсем спокойной быть ни за кого нельзя. (Разве только за Лару. Но о ней после.) Однако если Галя действительно распрощается со всем, что привело ее сюда, «беру небеса во свидетели», я тут ни при чем. Просто ее вовремя выдернули из гибельной среды. Я пришла к выводу, что иногда дело именно в этом — вовремя. Теперь буду ждать Галиной фотографии, чтобы положить ее под стекло.
Я не люблю прощаться с ними. Ни с одной. Даже с той, которая не давала мне свободно вздохнуть все полтора года. Во-первых, мне всегда кажется, что я ей чего-то недодала, еще бы хоть месяц. (Совсем как с экзаменами — еще хоть день.) Но это соображение, так сказать, практическое, деловое. Есть еще и другое, логике не поддающееся. Когда приходит пора прощаться, у меня такое чувство, будто я что-то теряю, что-то такое, без чего жизнь будет мне не в жизнь. Так было почти с каждой. Но совсем особенное — с Ларой.
…Я вышла за проходную, чтобы посадить ее на автобус. А потом долго, наверное, с полчаса стояла на улице. Просто никак не могла заставить себя вернуться в дом, где уже нет Лары. Да и не хотела, чтобы кто-нибудь (Б. Ф.!) догадался, что во мне происходит… Что же я хочу, чтобы они навсегда оставались здесь, при мне?! Если честно, да, хочу. Во всяком случае, в ту минуту, пока еще не скрылся из глаз автобус.
Все время, покуда писала, меня томило какое-то неясное, тревожное чувство. Только сейчас поняла: Венера. Что-то произошло между мной и новенькой. Что — пока не знаю. Знаю только, что не сразу, не в первый разговор. Первый был самый обычный. Я рассказала о наших порядках, задала какие-то незначительные вопросы. Она отвечала коротко, определенно. Я заметила у нее на руке из-под рукава татуировку — похоже на кончик раздвоенного рыбьего хвоста. Вообще я предпочитаю не задавать вопросов о том, что у них там, позади. Захотят — расскажут сами. Ну а не захотят? А не захотят, так и не ответят. Но она уловила мой беглый взгляд и засучила рукав. На тонкой сильной руке возлежала лиловая русалка.
— Ну? — спросила она.
— Как тебе сказать. Я предпочитаю чистую кожу.
— Ну уж нет. — Она усмехнулась. — Исписанная бумага всегда более ценная.
Кажется, я давно уже перестала удивляться, что бы ни услышала от них. Но такой афоризм!..
Сейчас я уже не так опасаюсь новеньких, как раньше, вначале. И все же! Сильная, уверенная в себе девчонка, привыкшая там, «на воле», верховодить, может внести изрядную смуту в наше как-то сложившееся сообщество (я все-таки не решаюсь назвать его коллективом), попытается завести свои порядки и поколебать наши. Иногда, впрочем, бо́льшая опасность таится в тихих, на первый взгляд неприметных.
Что же до новенькой, то мне сразу бросились в глаза два обстоятельства. Первое. Она приехала к нам наголо остриженная. Сколько мне известно, эта изуверская мера давным-давно не применяется. И второе. С каждой прибывшей к нам девушкой прибывает и ее «дело» — более или менее увесистая папка, в которой собраны бумаги, копившиеся, начиная с того дня, когда ее поставили на учет в инспекции по делам несовершеннолетних. Школьные характеристики, милицейские протоколы, сообщения о денежных штрафах, наложенных на родителей, записи бесед с ней и тому подобное. Так вот, на папке Венеры крупными буквами было выведено: «Внимание — каратэ!!!» Однако то смутное тревожное чувство, которое не оставляет меня, с этим не связано. Оно пришло позднее. Кажется, после второго нашего с ней разговора. Хотя, как я вспоминаю, в нем не было ровным счетом ничего, что могло бы меня насторожить.
День кончался. Я сидела в бытовке — маленькой комнатке, примыкающей к их спальне. Тут стоят шкафы с их праздничными платьями, бельем, аптечка, мой столик. Венера вошла с письмом в руке. Попросила, чтобы я опустила его сегодня по дороге домой. Письмо дедушке. Я успокоила ее, сказав, что у нас письма не задерживаются, уйдет завтра. Она постояла еще, пристально глядя на мой стол, где лежали две новенькие общие тетради в глянцевых зеленых обложках. В одной я сейчас пишу, думаю, мне хватит ее с избытком.
— Тебе нравится? — спросила я у Венеры. — Бери.
Она взяла. Благодарности не последовало. Ну это у нас в порядке вещей: «спасибо» и «пожалуйста» мы получаем позже.
Вот и все.
А наутро она была уже другая. Я увидела это сразу, едва вошла к ним в спальню. Другие глаза. Неприязненные, насмешливые. Но, может быть, мне не следует относить это на свой счет? В первые дни, недели, а иногда и месяц-другой им бывает особенно трудно. Должно пройти время, чтобы они привыкли и вошли в новую, что и говорить, не очень-то легкую жизнь.
Первая встреча с девушкой меня всегда остро трогает. Потом я привыкаю. Потом мы обе привыкаем. Но в эти первые дни, особенно в первый вечер, я не могу перестать думать о ней. Каково это вдруг очутиться вдали от дома? Спать в общей, на тридцать человек, спальне? Спит ли она? Или ворочается на кровати и все вспоминает, вспоминает? Какая бы она ни была, та жизнь, которую она оставила, — на наш взгляд, может быть, бессмысленная, дикая, безобразная, — это была ее жизнь, и она не может не вспоминать о ней, не жалеть и не страдать. И мне жалко ее, эту чужую девочку, хотя, кто знает, может, ее приезд сюда, к нам, обернется для нее благом…
Валера, Валерочка, я пропадаю!!! Я тут вовсе пропадаю. Разве ж я это думала, когда ехала сюда? Я так не думала. Все ж таки не тюрьма — училище. Это хуже тюрьмы, Валера! Мне когда девчонка, еще в карантине, про письма сказала, я не поверила. А она всё правду говорила, теперь точно знаю. А раз так, Валера, мне лучше вовсе не жить, чем здесь обретаться.
Я когда ехала сюда, вот ты не поверишь, я веселая была. А из-за кого — догадался? Правильно, Валерочка, из-за тебя! Еще дома, в детприемнике, все как курицы мокрые, а мы с еще одной такое вытворяли, у всех глаза на лоб. И здесь, в карантине, тоже. Кто тут работает, удивлялись даже: вот какая приземлилась, другие слезы льют, эта песни орет. Правда, ночью, если проснусь — ой, мамочки родные, куда ж это меня кинуло?! Ведь полтора года! Это ж восемнадцать месяцев. Семьдесят две недели. Пятьсот сорок семь дней. А если еще на часы пересчитать!..
А утром встала и снова все нипочем. Подумаешь, полтора года! Вот еще день проскочил, все меньше. Я отсюда выйду, мне еще и восемнадцать не стукнет, вся жизнь впереди, надейся и жди. А главное — ты, Валера. Ну и пусть я тут, зато мой Валерочка не загремел никуда, ходит по воле, гитара за спиной. А минует печальное время, мы снова обнимем друг друга (песня такая). А покуда он мне письма писать будет. Двести семьдесят одно письмо! Помнишь, сам сказал. «Минимум через день будешь получать».
Не буду я получать, Валерка! Куда ж ты мне писать будешь, ты даже адреса моего не узнаешь. Тут от кого получать можно? От отца с матерью, от деда с бабкой, ну еще от брата с сестрой. Всё!
Ты, Валера, видел когда-нибудь, чтобы я плакала? Я лучше разорусь-раскричусь, руки в ход пущу, а плакать — ни за что! Я, Валера, так плакала, все внутри рвалось. Потом девчонки позаснули, я одеяло с головы скинула. Думать стала. Думала-думала, наверно, полночи думала. И придумала!!! Ей-богу, Валера, никто не придумал бы, а я придумала. Только тогда и заснула. Так разоспалась, девчонки утром еле растолкали.
А теперь слушай.
Они ж не знают, что у меня нет деда, откуда им знать! Его не только я, его моя мама, дочка его, не видела — она родилась, он погиб уже. Он на первый год войны погиб. Ему было столько, сколько тебе сейчас — двадцать два. Вот ты и будешь мне писать, будто ты — это он. И подписываться: «Твой родной дедушка Валерий». А я отвечать буду: «Милый мой, дорогой дедуля, синие глаза, я тебя целую миллион сто тысяч раз. Твоя любимая внучка Венера».
Утром на завтрак потопали. Само собой — строем. Накладывают столько, лопнешь запросто. Потом одни в школу, другие на производство. Производство тут вот какое: из трикотажного полотна шьют майки, футболки, рубашки. В горошек, с цветочками, с зайчиками, с птичками. Чистое хэбэ, самый дефицит. Мастер стала машину показывать, как на ней строчат. Я посмотрела, посмотрела, говорю: «А давайте попробую». — «Попробуй, — говорит, — только не смущайся, с первого разу ни у кого не получается». Ладно, то ни у кого, а то у меня! Первая строчка, правда, наперекосяк, а потом ничего, пошло. Наш мастер, Евдокия Никифоровна, кто тут давно, тетя Дуся зовут, другую подозвала. «Смотри, — говорит, — новенькая-то в момент схватила». Погоди, думаю, тетя, я тут у вас еще и не так схватывать буду. Если захочу, конечно.
Потом на обед пошли. Опять тарелки чуть не через край. И куда в них столько влезает, ведь все подобрали, как вылизали. То-то, думаю, вы все тут как коровы.
Потом кто в школе был, на работу пошел. А мы в школу. Про школу описывать не буду. Учительницы — мед с сахаром.
Вот сижу на уроке, а сама в уме дедуле моему ненаглядному письмецо строчу. Третий урок — контрольная. Я листочек беленький получила и давай по-настоящему письмо тебе катать. Стали листки собирать. «А где же твой?» Я, сиротка бедная, головку наклонила, сама чуть не плачу. «Ну ничего, ничего, — училка утешает, — сегодня не получилось, завтра получится». Мне даже жалко ее сделалось.
А день идет, ну никак не кончается, никак вечер не настает, чтобы мне с Ирэн повстречаться, письмо ей передать.
Воспитательницу девчонки Ирэн зовут, на самом деле Ирина Николаевна. Они говорят, ей не то двадцать четыре, не то двадцать шесть. А на вид от силы двадцать. А когда засмеется, ну девчонка и девчонка. Фигурка классная. Волосы точно как мои были, посветлей только. На пальце кольцо, значит, замужем. И еще вот чего. Я здесь уже вон сколько дней, ни разу не слыхала, чтобы она ругалась на кого. Только раз одну к себе подозвала, а все равно ругаться не стала, посадила против себя, чего-то объяснять начала. Девчонка слушала-слушала, вдруг как заревет. Я-то вижу: придуривается. Ну сейчас, думаю, охмурит она эту Ирэн как маленькую. А ничего подобного! «Слезы, — говорит, — твои ненастоящие. Ни о чем ты не жалеешь, ни в чем не раскаиваешься». А та, правда, утерлась и пошла себе. Майка звать.
Вот такая эта Ирэн. А мне, знаешь, что сказала? «Тут есть много такой работы, которую любить нельзя. Но что поделаешь — приходится». И верно, ну кому охота туалеты драить…
Ладно, описываю дальше.
День прошел почти. На работе были, в школе отучились, дежурства отдежурили. В самоподготовку пошли. Самоподготовка — тот же класс. На стене доска, карта большая. Ирэн за столиком. Кто чего недопонял — к ней. Одна чуть не десять раз подошла. Герасим звать. Только не знаю, где у нее Муму.
Еле дожила, пока они с уроками своими разделались. Для меня уроки что! Чик-чик и все дела. А эти пыхтят, страницы мусолят. Одна только, Инка-принцесса, есть тут такая, нос кверху, вместе со мной кончила. Вытащила книжку, читать принялась. Наконец все отпыхтелись. Ирэн из-за своего столика поднялась. Я за ней.
Голову в дверь просунула. Она улыбается. «Пожалуйста, Венера». Мне сразу так весело сделалось. Вот, думаю, здорово, что к ней попала, а не к кому еще, хоть к той грымзе, что девчонки Сенсой зовут, а как на самом деле не знаю. Эта увидела меня в коридоре, сразу к себе пальчиком.
— Это ж за какие прегрешения? — И на голову мою лысую кивает.
— За убийство, — говорю. — Со взломом.
Она гляделки круглые вытаращила. Я повернулась и пошла…
Ну вот, стою перед Ирэн. В руке письмо дедуне моему синеглазому.
— Ты, наверно, хочешь, чтобы поскорей дошло? — спрашивает.
— Ага, — говорю, — чтоб сегодня в ящик опустили.
— А ты не беспокойся, у нас письма не задерживаются. Завтра же и отправлю вместе со всеми другими.
А мне не завтра, мне сегодня нужно! И чтоб не с другими, а отдельно! И прямо в ящик! И нераспечатанное! Мне тут сказали: они раньше, чем отправят, все письма читают, а какое не понравится, у себя оставляют.
— Ты его, видно, очень любишь, дедушку своего?
Я скрывать не стала.
— Больше всех на свете.
— Наверно, хороший человек.
— Лучше не бывает.
Улыбнулась, понравилось, что я дедусю своего без памяти люблю. Ну, думаю, сейчас возьмет письмецо мое, и полетит оно к Валерочке. Нет, Валера, не взяла. Все выпытала, все вызнала, а не взяла. Не взяла, Валера!!! И вот тут я увидела, какая она. Она здесь, может, хуже всех. Те хоть не лыбятся. Она, знаешь, как сказала? «Такой у нас порядок». Сказала как отрубила. И я поняла: вот пусть я в ногах у нее валяться буду, головой об стенку биться, вот пусть умру тут при ее глазах — не возьмет, не отправит, в ящик не опустит!!! Я, когда поняла, я неживая сделалась. Глазами во что-то зеленое уставилась, а что такое — не вижу. Как ослепла. А она говорит:
— По-моему, тебе понравилась. Бери.
Я только в спальне увидела, чего это она мне преподнесла. Тетрадь толстая, обложка зеленая.
В ней сейчас и пишу. А что пишу — понял?! Письмо, вот что!!! Только тебе его, Валерка, не почтальон принесет, а лично я, прямо в руки. Ну не так скоро. А вернее, через один год пять месяцев одну неделю и два дня. И не одно это, а сразу — полную тетрадь.
Сначала я, знаешь, как хотела? Пойти и швырнуть ей прямо в рожу этот подарочек. Ничего мне от тебя не нужно! А потом думаю: ну нет! Ты ж не хотела, чтобы я своему Валерочке писала, а вот буду. Всю твою тетрадь до последнего листочка письмами испишу!!!
А теперь кончать надо. Велят книжки-тетради складывать, и на ужин — шагом марш! Мы ж тут не как люди, а только строем. В столовую — двор перейти — и то ать-два! Они здесь девчонок здорово надрессировали, как лошади зеленые топают. А построились, сразу песню орать. Половинку пропоют — все, заткнулись. Двор хоть и длиннющий, а на целую песню не хватает.
Получай, Валерочка, новое письмо.
Это подумать только, если б я тогда не пошла к Цыпе, мы б с тобой в жизни не встретились бы! Я как вспомню, аж спине морозно. А я ж не хотела больше туда ходить. Я, Валерка, кончать решила с этой музыкой. Так Петуху и сказала, когда он звать меня пришел. А он говорит: «Тем более, попрощаешься хоть. Сегодня вся компания собирается. Студент еще один придет. С гитарой». — «Ну и что мне студент ваш!» — говорю. Я б не пошла. Я из-за матери своей пошла. Она стонать стала: «Не ходи, Венера. Пойдешь, не вернешься». А это мне хуже всего, когда не верят. Собралась и пошла.
Приходим. Все загалдели: «Венерка, Венерка пришла!» Стопку наливают. Я говорю: «Не буду и не привязывайтесь. Я тут у вас вообще последний раз». Отцепились.
Другие девчонки знаешь как? Вот надумают из такой шараги смыться, а нипочем! Забоятся. А я сказала — все. Хотя я у них самая молодая. Райке восемнадцать, Ирке двадцать стукнуло, Полине и вовсе двадцать три, самая старая. Мне, когда к ним пришла, шестнадцати не было.
Ну сидим, они маг завели, кассету новую запустили. А я смотрю на них на всех: и что я столько времени шилась с вами? Все одно и то же — напиться, накуриться, на улицах граждан попугать. Скукота. А грязища! И как я только здесь ночевать оставалась? Нет, все, все.
А тут еще к нам домой классная приходила, Валентина Павловна. Сказала, меня капитаном баскетбольной команды назначили. Скоро спортивный лагерь открывается, так на меня тоже путевка выписана. И насчет школы чтобы не беспокоилась: они там подсчитали все мои пятерочки-четверочки и — хоп! — перевели в десятый.
А я ведь последний год, можно сказать, почти и не ходила. А хоть и приду, до того спать охота, глаза сами закрываются. А вот представь: вызывают, сама не знаю, откуда берется, так отщелкаю, меньше четверки это уж никак, а то и пятак заработаю. У меня с ученьем всегда чик-чик. Я не хвалюсь, Валерка, это ты просто не знаешь, какая я, так все учителя говорили. Мне разок послушать — как врезано. И твои слова все до одного помню. И стихи, что ты мне начитывал. Иногда выберу какое-нибудь под настроение и сама себе говорю.
Ну вот, сидим у Цыпы, они все уже хорошо поддатые. Я смотрю на них, ну до чего дураки! Правильно инспекторша Роза Гавриловна говорила: кончать надо. Я уже встала уходить — ты!!! Вошел и стоишь в дверях. Рубашка синяя, глаза еще синей. Я посмотрела — умерла.
Ты, Валера, ту рубашку пока не носи, у тебя ж их мильон. Меня встречать пойдешь, тогда и наденешь. Это, пожалуйста, прошу.
Ты посмотрел на всех глазами синими и пошел к столу. Раиска тут же вскочила и к тебе. Стул за собой волочет. Села рядышком и что-то тебе на ухо нашептывает. Меня как подхватило. «А ну чеши отсюда, долгоносая!» Она заметушилась, глаза в разные стороны. «Ты что, Венерочка, ты что?..» Ну я два раза повторять не стала. Она меня знает, тут же шлангом свернулась и уползла, даже стул взять позабыла. Я села рядышком с тобой, а самой страшно: вдруг тебе не понравилось? Ну, думаю, не понравилось — в жизни так не буду. А ты посмотрел на меня, глаза синие-пресиние, у меня прямо сердце покатилось, такие синие. Ничего не сказал, усмехнулся только. Ладно, думаю, проехало. А дальше посмотрим.
Ты налил себе рюмку. И мне налил. А я уже все равно как пьяная, и без рюмки этой. И все смотрю, смотрю на тебя. А что сказать, не знаю. Вижу, и у тебя на кармане кинжальчик золоченый пристегнутый.
— Это что за брошечка? — спрашиваю.
Ты засмеялся.
— Мне красавица, ласкаясь, подарила талисман.
У меня сердце упало.
— А какая красавица? — спрашиваю.
— Ну, Венера пенорожденная, тебе бы уместней поинтересоваться, что такое талисман. Не знаешь ведь.
— Не знаю, — говорю.
А ты все равно не объяснил, сказал только.
— По крайней мере честно.
После того я ни разу у тебя ни про что не спрашивала, хотя, если по правде, много чего не понимала. А теперь все буду спрашивать. Теперь, после того вечера последнего, у нас с тобой все не как раньше пойдет, верно ведь?
Потом ты гитару взял. Они все уже дошли, ну вовсе окосели. Вышло, ты для меня одной играл. Такая песня хорошая. Конец только не понравился. «Не обещайте деве юной любови вечной на земле». Я слушала не дышала. И все удивлялась: ну как это ты, такой, к шпане этой прибился? И сильно-сильно радовалась: если б не они, я б тебя в жизни не встретила. А потом про всех забыла, будто их и нет никого — только ты. И так с того дня — только ты.
Ты поднялся. И я поднялась. И пошла за тобой. Ты засмеялся.
— Это что же получается, не я девушку провожаю, а девушка меня!
А мне все равно, только бы с тобой. Дошли до твоего дома. Ты говоришь:
— Извини, у меня завтра зачет, а я ни бум-бум.
Я потом долго на скамейке сидела против дома вашего. И все жалела, ну что не спросила, куда твое окно выходит.
Домой пришла, светало уже. Мать посмотрела на меня, заплакала.
Я, знаешь, не терплю, когда она плачет. Душа не выдерживает. А тут — плачет, а мне все равно. Только ты. Стоишь и стоишь перед глазами, как отпечатался там.
А потом лето кончилось, меня к следователю вызывают. Мать вся изнылась: достукалась, дошлялась, теперь тебе одна дорога — суд, а там известно что — тюрьма… А меня не на суд вовсе, а на комиссию по несовершеннолетним.
Ну про комиссию что сказать? Сидят мымры, все уставились на тебя, прикидывают: куда бы тебя получше запятить?.. Ну их, даже вспоминать неохота… Вспомню-ка лучше другое. Тот вечер последний у Цыпы на кухне. Вот ты меня за плечи взял, к себе повернул…
Опять кончить не дает, прямо не знаю, что бы с ней сделала!
— Девочки, девочки, пора.
Такие дылды неподъемные, а всё — «девочки»… Ладно, поставим точку. А на следующий раз с того и начну, на чем сейчас остановилась — с того вечера последнего, расставанного. До ста лет доживу, про него не забуду.
Сейчас, когда я вспоминаю свои первые дни в училище, я безмерно удивляюсь. Все мои воспитанницы казались мне на одно лицо. Помню, я пришла сюда утром. Ранняя хмурая осень. Окна в дождевых каплях. Они стояли, выстроившись в коридоре, готовясь идти в столовую, вся моя восьмая группа, тридцать девушек. Они обернулись ко мне, и мне показалось — одно лицо. И одно общее на нем выражение — настороженность и какое-то тупое любопытство.
Все нормально, храбро сказала я себе, не ждала же ты, что они бросятся тебе на шею… Я с трудом (прошло столько времени!), но точно восстанавливаю то свое давнее впечатление. Среди этих тридцати не было и двух не то что одинаковых — просто похожих!
У нас им не полагается ни одной личной вещички (все, в чем и с чем они приезжают, остается на складе и будет им выдано, когда придет пора прощаться с этим домом). Но не принеся ничего, они приносят в с е — свой характер, свои привычки, свой взгляд на мир, свое прошлое и, в известной степени, свое будущее. Ведь оно в какой-то мере формируется здесь. И, кстати, зависит уже не только от них, от нас тоже.
Что принесла с собой моя новенькая, Венера? Я останавливаюсь в недоумении перед этой девушкой. Вчера они готовили уроки, я, как обычно, прошлась между рядами. Задержалась возле Венеры, положила руку ей на плечо — жест нерассчитанный, случайный. Она резким движением сбросила мою руку. Нет, не понимаю! Не понимаю, что случилось. Именно с л у ч и л о с ь. Вначале все было хорошо. Больше того, я ей понравилась. Никакого сомнения, это всегда чувствуешь безошибочно. Но что же потом?! Я должна, я обязана понять это. И тут мне не может помочь никто. Тут мы с ней один на один.
Ее «дело» я читала бегло. Но даже если бы я вгрызлась в каждую строчку, вряд ли это открыло бы мне что-то.
Я не люблю читать их бумаги. Мне нужно самой понять девочку, которую мне доверили на целых полтора года. Составить о ней собственное мнение. Без помощи тех, кто имел с ней дело до меня. Не потому, что я сомневаюсь в их проницательности, добросовестности или объективности. Но начинать знакомство с моей будущей воспитанницей, уже зная, что она избила «до сотрясения мозгов» свою подругу! Или подняла руку (с ножом!) на мать!.. Нет, я хочу попытаться понять ее сама. И тогда лучше пойму, почему — нож. Однажды я попросила Б. Ф. разрешить мне не читать этих бумаг. Он вытащил из ящика сколотые листки, безмолвно ткнул пальцем в какую-то строку (вполне в его духе), и я прочитала, что в обязанности воспитателя входит «ознакомление с материалами, которые…» — ну и так далее.
Мое знакомство с Ларой, девочкой, которую я не могу забыть, началось именно с ее бумаг.
Она сидела против Б. Ф. Их разделял стол, на котором лежала папка с ее «делом».
Я очень ясно вспоминаю то ее, первое лицо, которое потом я уже не видела ни разу. Потом она была другая. Та, первая, как будто так и осталась в кабинете директора.
Я вошла. Б. Ф. поднялся, взглянул на часы.
— Однако! — сказал он. — И почему это вас никогда не дозовешься.
Я отнесла этот вопрос к разряду риторических и не ответила. У нас была репетиция, и меня не сразу нашли — мы репетировали в небольшой комнате за сценой. Мне очень не хотелось идти — так все хорошо пошло, не шло, не шло — и вдруг пошло… Я вспоминаю эти подробности, хотя многое, быть может, гораздо более важное, стерлось.
Б. Ф. ждал звонка из Москвы, но его куда-то срочно вызвали. Звонить должно было наше московское начальство — Нина Васильевна. Когда Б. Ф. разговаривает с ней по телефону, он даже слегка привстает. Не из подхалимства — этого за ним не водится, — от избытка почтительности.
Б. Ф. распорядился, что́ следует передать Нине Васильевне, если она позвонит до его возвращения. Потом кивнул на девочку.
— А вы тем временем познакомьтесь.
Он ушел.
Я продолжала думать о незаконченной репетиции, сумеет ли мой командир довести ее до конца, и задала девочке какой-то вопрос. Не помню какой, просто чтобы начать разговор. Она не ответила, пожала плечами, словно сочла мой вопрос пустым или никчемным. Все мои дальнейшие попытки имели такой же результат.
Подобное начало раньше могло бы привести меня в жестокое уныние. Я наверняка подумала бы: ну конечно, если бы на моем месте был кто-нибудь другой, а не такая тупица… Что-нибудь в этом роде.
— Хочешь, я расскажу тебе о нашем училище? — Это был мой новый заход.
— Зачем? — сказала девочка.
Она сидела против меня, поставив локоть на колено, уперевшись подбородком в ладонь, и смотрела мне в лицо.
Но я не видела ее глаз. То есть видела, конечно, но словно там в них опустилась какая-то завеса и не дает мне проникнуть вглубь. Не могу выразить иначе. Они были немы для меня, эти широко раскрытые светлые глаза.
Я давно уже забыла о репетиции. Честно говоря, я была в отчаянии. Но отчаяние это было другого рода, не то, какое я испытывала бы в такой ситуации раньше. Я думала не о себе — о ней, об этой ее немоте, которую я не могу преодолеть; о том, что, если я сейчас не достучусь до нее, потом будет еще труднее, еще хуже. Не для меня, для нее. Впрочем, и для меня тоже — если Б. Ф. направит ее ко мне. И еще вот о чем думала я: если ее недоверие адресовано просто мне, это еще полбеды. Но возможно, оно поселилось в ней так глубоко, что она уже не верит и всему миру?!
Б. Ф. все еще не приходил. Но теперь я уже не хотела его прихода, я все еще надеялась.
— Скажи, пожалуйста, — спросила я, — а это не может быть ошибкой — то, что тебя прислали сюда?
Это был недостойный ход: ну почему, собственно, предполагать, что кто-то там ошибся! Но я спросила — а вдруг она поддастся на это?
Она показала подбородком на папку, лежавшую под моей рукой.
— Там все написано.
— Но, может быть, ты… сама?
— Послушайте, — сказала она, усмехнувшись, — вы же, наверно, умеете читать.
И на меня вдруг нашло вдохновение. Ей-богу, иначе не назовешь! Я открыла папку, вытащила оттуда стопку бумаг, взяла за оба края — и разорвала.
— Вот так. Ничего не было. Только то, что ты захочешь рассказать сама.
— А если не захочу?
— А если не захочешь, то и не расскажешь.
Некоторое время она смотрела на меня молча. Потом медленно-медленно улыбнулась. И я увидела ее глаза, их глубину. Что-то дрожало и переливалось в них. Нет, не слезы, просто они словно ожили и заговорили, эти только что немые глаза. И вообще сейчас передо мной была другая девочка. Именно девочка, а не та, без возраста, которую я видела перед собой все эти мучительные полчаса. Лет шестнадцать-семнадцать, худенькая, бледная, с резко сужавшимся книзу треугольным личиком и этими удивительными дрожащими глазами, слишком большими для этого лица.
Никаких вопросов я ей больше не задавала, мы просто разговаривали. Сначала о городе, из которого она приехала. Я в этом городе никогда не была, и мне действительно было интересно. Если бы этого интереса не было, я, наверно, попыталась бы изобразить его. Но вряд ли мне это удалось бы — я думаю, она уловила бы и малую долю притворства.
Я тоже ей что-то рассказывала. До того мгновения, когда вдруг увидела, что она перестала меня слушать.
— А вот воспитательницы, — сказала она медленно, — их ведь здесь много. Так я к какой попаду?
— Не знаю. Но в конце концов…
Каюсь, я хотела слукавить: это, мол, не имеет значения.
Она не дала мне договорить.
— А к вам?..
На этом месте в кабинет вошел Б. Ф. Он кинул беглый взгляд на торчавшие из папки листы. Надо отдать ему справедливость: смекает он быстро.
За одно я ему благодарна: при девочке он ничего не сказал. Все, что мне было положено, я получила после, уже без нее. Я смиренно слушала, не пытаясь оправдаться. Все равно прощения мне не было.
Когда он окончил, я с облегчением вздохнула. Кажется, даже нечаянно улыбнулась.
— Не понимаю, чему вы радуетесь? — сказал он неприязненно.
Этого я ему, разумеется, не сообщила. Все время, что он мне выговаривал, я опасалась только одного: вдруг он скажет, что ему в конце концов надоели мои «методы», и не пора ли мне подобру-поздорову убраться отсюда. Моими методами он называет все мои промахи и оплошности. Надо сказать, я с ним соглашаюсь далеко не всегда. В частности, то, как я поступила на этот раз, я не считала ошибкой, ни тогда, ни теперь.
Я поднялась.
— Ну уж нет, — остановил он меня.
Открыл шкаф, вынул рулончик клейкой бумаги и велел привести в порядок содержимое папки. Хорошо, что я порвала бумаги только вдоль. Могла ведь еще и поперек.
Я не ушла из кабинета, покуда аккуратнейшим образом не склеила все страницы. На удивление всему персоналу училища. Это был понедельник, когда он вызывает к себе работников и слушает отчеты. Что и говорить, понедельник день тяжелый… Впрочем, почему же! Когда я наконец уложила склеенные листы в папку, я отважилась спросить: к кому из воспитателей он направит новенькую?
— К вам, к кому же еще. Вы ведь уже провели с ней предварительную работу, — добавил он не без яда.
Но почему я вспомнила о Ларе, которой давно здесь нет, да еще так подробно? Наверно, из-за моей новенькой, Венеры. Насколько легче было бы мне сегодня, если бы рядом была Лара. Я никогда не просила ее помочь мне, да она и не подозревала, что помогает. Удивительно чувствовала она людей, и так естественно у нее получалось — подойти именно к той девочке, которой была нужна.
Сейчас она подошла бы к Венере.
С того места и начинаю, на каком тогда остановилась.
Вспомни, Валера, тот вечер последний у Цыпы на кухне. Мне наутро к следователю идти, вполне может на суд меня передать, ты ж знаешь, что за мной числится. А там уже не спецухой пахнет, там, считай, ты уже в колонии прописался. А он часа два меня поманежил да пожалел девчоночку молоденькую — не послал на суд, в комиссию передал по несовершеннолетним.
Вот сидим в коридоре, дожидаемся, когда в кабинет позовут. Девчонки — только я одна, остальные мальчики-ханурики. Тут наша инспекторша из кабинета зачем-то выглядывает. Мать ее к себе. «Роза Гавриловна, вы только посмотрите на нее!» Роза смотрит, говорит: «Это у нее нервное». Это не нервное, Валера, это я счастливая! Вот хочу сделать скучное лицо, все-таки не на дискотеку прискакала. А забудусь, опять рот до ушей, ну ничего поделать не могу. Разве ж я ждала, разве ж думала, разве мечтала-надеялась такие слова от тебя услышать!!! Я с той первой секундочки, как тебя увидела, одного только страшилась: вдруг ты возьмешь да и скажешь: ну все, хватит, надоела…
Ребята на меня даже удивлялись: какая была Венерка и какая стала. Ей слово сказать и то подумаешь, а перед этим шустриком жучка жучкой. Раньше я бы, знаешь, что за эти слова?! А теперь все мимо. Только Валера.
А сейчас вспомню тот вечер последний на кухне Цыпиной. Вот ты дверь затворил. И двое нас на всем свете. Ты меня за плечи взял, к себе повернул… Ну все, думаю, конец. Сейчас скажет, и все, и конец. И тут, знаешь, как подумала? А вот не буду жить. Ты, может, не поверишь. А ты поверь: не стала бы. Стою, глаза зажмурила. А ты вдруг говоришь…
Нет, Валера, те слова не хочу на бумаге писать, их — только про себя. А ведь сначала не поверила, ушам своим не поверила, что слышат это. Глаза тихонько открыла, а у тебя такое лицо, никогда такого не видала. И вот тут поверила! И знаешь, как мне сделалось? Вот как будто полетела… И здесь, в тюряге этой, скажу их сама себе, и опять так — лечу.
Вчера одна девчонка, есть тут такая, Дашка, овца деревенская, вот она говорит:
— Ты, Венера, может, заболела?
— Привет, — говорю, — с чего это взяла?
— А ты все глаза закрываешь. Голова болит? Хочешь таблетку для тебя попрошу?
Послала я ее подальше с таблетками этими. А сама думаю: нет, девочка, ты так больше не надо, вот вечером все улягутся, захрапят, вот тогда и вспоминай. Не хватает еще, чтобы Ирэн углядела, эта так своими глазищами и шныряет, ничего не пропустит.
А вот как скажешь, Валера, почему я тебе письма писать надумала? Потому что тетрадь завелась? Нет, Валера, все равно исхитрилась бы. Вот вспомни свои слова. Сидим мы с тобой вечер последний, Цыпа за стенкой храпит, а ты говоришь:
— Ты такая удивительная девчонка, я не подозревал даже. К сожалению, тебя зашлют, тут нет вопросов. Но ты пиши мне оттуда. И я тебе буду. Минимум через день.
Вот я и пишу. И всю дорогу писать буду.
Сейчас опишу тебе немного про здешнюю жизнь.
Представь, как устроились! Ни одной уборщицы, на девчонках выезжают. А дом, знаешь, какой здоровущий! Одних спален восемь. Коридоры — конца не видать. А еще комнаты самоподготовки, уроки там делаем. А классы в школе. А клуб — зал, где кино, спортивный зал, библиотека… считать собьешься. А эти дуры ползают, грязь выгребают, стараются. Ну не все, конечно, есть и придуриваются.
Вчера стою в коридоре. Одна подходит, Томка звать. На нее посмотреть — никакой комиссии не надо, прямо сюда запузыривай. Или еще куда подальше. Вот подходит, в руках ведро, в ведре тряпки.
— Ирэн велела, чтобы ты коридор вымыла.
Я ведро как наподдам, ей нужно, пусть и моет. И к окну отвернулась. Эта Ирэн еще тысячу раз пожалеет, что письма тогда не взяла.
Стою, в окно смотрю. Дождь молотит. Двор большенный, а ни души. Забор не то чтоб высокий, а не перескочишь. Ворота железные на запоре. Ну тюрьма и тюрьма. Тоска меня взяла, сил нет. А за спиной что-то по полу ширкает. Обернулась. Представь, та девчонка, Томка, за меня пол моет. Ну как моет! Тряпку в воду макнет и возит по полу, грязь размазывает. Я посмотрела, вовсе тошно сделалось. Ее к дверям пихнула: стой, никого не пускай. В два счета весь пол отмахала, чистой водой сполоснула, насухо вытерла. А эта как стояла у дверей, руки растопыром, так и стоит.
— Во, — говорит, — блеск. А если плохо вымыть, голову проедят. А могут всей группе балл скинуть.
Плевать я хотела на баллы ихние, я просто не выдерживаю на таких безруких смотреть.
А теперь слушай дальше. Утром встали, умылись, зарядку отмахали, на завтрак построились. Ирэн выходит.
— Хочу похвалить Тамару Салову. Ей было поручено вымыть пол в коридоре. Честно говоря, я думала, перемывать придется. А она справилась отлично.
Во, Валера, видал, какие тут подлые. Весь день Томка, меня как увидит, в сторону кидается. Ну вечером я ее прищучила. Она: «Венерочка, Венерочка!..» Ну я ей показала Венерочку, запомнит на оставшуюся жизнь.
А ты бы меня, Валерка, сейчас не узнал. Мало того что пальто пэтэушное, башмаки на шнурках, я еще к тому лысая. Девчонки меж собой шу-шу-шу, а спрашивать боятся, тут про меня слух пустили, что я каратэ знаю, а я только тот приемчик, помнишь, показывал? А вчера спать легли, свет выключили, одна говорит:
— Вроде сейчас уже не стригут, это когда было.
— У вас, — говорю, — не стригут, а у нас бреют. Я из приемника сбежала. Схапали и обкорнали как бобика.
Слава богу, отвязались.
А ниоткуда я не бежала. Я когда в приемнике была, с девчонкой одной познакомилась. И так мы друг к дружке прилипли, не разлить. Она мне все про себя рассказала. И я ей про себя. Никогда у меня такой подруги не было, век бы не расставаться. «А мы и не расстанемся, — говорит. — Мы ж с тобой в один день сюда припожаловали, вместе и отправят».
Большинство там, в приемнике, как прибитые сидят, сопли распустят, домой просятся. А эта такая заводная, ей все ништо. Утром умываться идем, на весь этаж орет: «Девчонки, кто гребенку одолжит, а то мне никак свои патлы не расчесать!» А у нее волосики под нолик пострижены. Я раз спросила: где ее так? «А ну их в болото». Не захотела рассказывать.
Ну вот, подходит время, скоро нам ехать. Она говорит: «Тебе хорошо, вон какая грива. А я лысая. Приедем, знаешь, как неприятно».
Я ничего не оказала, а сама вот что. Меня на день домой отпустили, мама упросила, ее племянник, брат мой двоюродный, из армии вернулся — повидаться. На другой день мне обратно идти, в парикмахерскую заскочила. «Остригите, — говорю. — Наголо». Парикмахер обалдел. «Вы что, девушка, такие волосы богатые!» — «Не хотите, — говорю, — другого найду». Взял и остриг. Волосы себе на память оставил.
Прихожу в приемник. Девчонки посмотрели — умерли. А та говорит: «Ты что, вовсе малахольная?» Я говорю: «За нашу дружбу». Она как давай хохотать, прямо на пол повалилась.
Вот так, Валерка.
А. послали нас вовсе в разные стороны. Я уезжала раньше. Думаешь, подошла она ко мне? Она уже с другой девчонкой куролесила. Я так не признаю. Для меня дружба — все.
Они делают уроки. Маша Герасим изнемогает над сочинением «Образ Катерины». Она сдвинула тетрадь на самый краешек стола, чтобы я прочитала, Читаю. «Образ Катерины хороший». Она смотрит на меня, одобрю ли? Я киваю. А что, образ действительно хороший. Вот только как ей удастся доплестись до конца? Ведь, кроме этих слов, пока ничего нет, а прошло уже с полчаса. Маша книг не любит и, по существу, читать их не умеет. Но вот «Грозу» прочитала. А когда закрыла книжку, заплакала. «Ты чего, Герасим?» — спросили девочки. «Катерину жалко». За эти слезы я вывела бы ей порядочную отметку и освободила от сочинения.
Прозвище прилипло к ней намертво. Вообще-то в литературе они осведомлены не слишком. Но «Муму» — четвертый класс, а до шестого-седьмого они худо-бедно дотащились все. Не знаю, кто первый заметил ее сходство с тургеневским Герасимом. Но однажды они стояли, построившись во дворе, вдруг откуда-то выбежала маленькая черно-белая собачонка. Она деловито подбежала к Маше и стала обнюхивать ее ноги. Строй так и повалился и застонал: «Муму!»
Рядом с Герасимом Майка. Перед ней учебник истории, Майка меланхолически грызет кончик карандаша, глаза устремлены куда-то мимо книги. Поймав мой взгляд, она быстренько вытаскивает изо рта карандаш, перевертывает страницу и подпирает ладонью щеку. Но в этом положении она остается недолго. Карандаш снова во рту, взор где-то в районе потолка. О чем она думает? Да и думает ли? Скорее всего просто ждет, когда уже он окончится, этот час. Будто ее ожидает что-нибудь интересное. Но впереди дежурство, ей достанется мыть пол, протирать стекла или что-нибудь еще в этом роде, занятие для нее ничуть не более привлекательное, чем приготовление уроков. Но она ждет и томится. Я тихонько стучу ручкой по столу. Майка вздрагивает и опять подпирает рукой щеку.
Я перевожу глаза. Даша. Она прилежно пишет. Почерк — отрада для графолога: буквы ясные, круглые, твердые, соответствуют ее характеру. Даша — единственная у меня из деревни. Отношения у нас с ней добрые, открытые, уважительные. Думаю, что в глубине души Даша считает меня непрактичной, может быть, даже наивной. «Вот у нас в колхозе был председатель, так ему ничего поперек не скажи, а сделай по-своему, и не заметит». Так она намекает на то, как мне следует строить свои отношения с начальством. Она очень наблюдательна. Как ни мало она видит, замечает многое.
Есть у них в деревне такой захудалый никудышный мужичонка, Тихон. Олицетворение неразумности. Говорит, когда следовало бы помолчать. Ляпает в лицо то, что другой поостережется вымолвить и шепотом. Он перепробовал множество должностей и в конце концов стал сторожем. В деревне о нем говорят: «Тихон с того света спихан». Вот об этом Тихоне Даша не раз упоминает в разговоре со мной. С чисто педагогической целью. А один раз не выдержала и выдала открытым текстом: «Ну чистый Тихон!» Это когда однажды к нам в группу заглянул Б. Ф. и я сгоряча рассказала о только что случившемся, о чем ему знать было не обязательно, а мне можно было поставить в упрек.
Иногда мне кажется, что Даша права и между мной и бедолагой Тихоном и впрямь есть что-то родственное.
Если не знать, за что Даша попала к нам, догадаться невозможно. Но об этом как-нибудь в другой раз.
Рядом с Дашей Инна. Девочки почему-то прозвали ее Инка-принцесса. Инна откинулась на спинку парты. Взгляд отсутствующий. Наверно, мысленно повторяет только что прочитанное. Главный двигатель ее действий — тщеславие. Видимо, завтра хочет блеснуть на каком-нибудь уроке, скорее всего, на уроке литературы, и повергнуть в прах Елену Даниловну. Между ними непрекращающееся сражение. Все стычки кончаются одинаково: Е. Д. приказывает Инне сесть на место и не мешать ей вести урок. Инна подчиняется, но не сдается. Недавно на уроке возник разговор о мадам Бовари. Не знаю уж, каким образом удалось Инне выйти на Флобера (вряд ли это была инициатива Е. Д.), может, решила сравнить Катерину с Эммой? И как могла Е. Д. угодить в эту западню? Но она смело ринулась вперед и — бедняга! — спутала автора. Выбралась она из этой ситуации следующим образом: «Ну хорошо, пусть не Бальзак — Флобер. Главное, чтобы ты вышла отсюда человеком».
Рассказала мне об этом сама Е. Д. «Представляешь, какая нахалка — Флобера ведь нет в программе!» А у меня не хватило духу сказать ей то, что следовало. Не могу я огорчать свою первую учительницу, видеть растерянными эти простодушные круглые глаза. Скорей бы уж выздоровела Марина Петровна. Е. Д., как и я, воспитательница, но когда-то она заочно кончила литфак и вызвалась заменить заболевшего литератора: три урока в неделю. А сейчас и не рада.
Следующую парту я пропускаю. Тамара. Томка. Мне не хочется видеть эти темные, без блеска, глаза, эту постоянно блуждающую по лицу непонятную ухмылку. Наверно, я виновата перед этой девушкой. Я испытываю к ней сильную и совершенно непреодолимую антипатию. Имеет ли воспитатель право на подобные чувства? Имеет или не имеет, со мной так. Единственное, что меня успокаивает: она этого не замечает. Не потому, что я столь умело притворяюсь. Люди занимают Тамару только как объект некой пользы, которую можно из них извлечь. К остальному она почти (или совсем) равнодушна.
Я дошла до последнего ряда. Венера. Учебники сложены аккуратной горкой. Значит, уроки сделаны. Перед Венерой тетрадь (та самая, зеленая). Мне кажется, нет, я уверена: то, что она пишет, к урокам отношения не имеет. Удивительно преображается ее лицо, когда она раскрывает тетрадь, и, уже не обращая ни на что внимания, очень быстро строчит что-то. Одно выражение сменяется другим — радостное, печальное, гневное, умиленное. Меня все время тянет смотреть на нее… Вдруг она поднимает голову, и наши взгляды сталкиваются. В первое мгновение она словно не видит меня, и лицо еще нежное, задумчивое. Потом спохватывается, и я узнаю свою Венеру.
Уроки сделаны. Девочки отправляются на ужин. Сквозь открытую форточку до меня доносится:
Что-то новое в их репертуаре. Наверно, привезла какая-нибудь. Текст не согласуется с исполнением. Но это их нимало не смущает. Они продолжают в том же маршевом приказном тоне:
Ну что ж, попробуем не волноваться. Хотя надо сказать, я то и дело возвращаюсь к Венере. В группе она держится особняком. Это-то как раз естественно. Поначалу все так: надо определить свое место среди других. Впрочем, «другие» Венеру, видимо, не очень занимают — она сосредоточена на чем-то своем. Однако наступать себе на ногу не дает. Сегодня утром Майка бесцеремонно оттолкнула ее, чтобы первой войти в умывалку. Венера тут же замахнулась — мгновенное особенное какое-то движение (я вспомнила — каратэ?). Майка по своему обыкновению заюлила. Та с презрением отвернулась.
И еще одно происшествие. На обед были котлеты, самое популярное у нас блюдо. Венера ковыряла ложкой в тарелке (вилок у нас не полагается). Тамара несколько мгновений наблюдала за ней. Потом решительно запустила свою ложку в ее тарелку. Реакция была моментальной. Резким и точным движением Венера ударила снизу по Тамариной руке. Котлета шлепнулась обратно. И, кстати, так и осталась несъеденной.
Наверное, произошло что-то еще в этом роде, что до меня не дошло.
— Зачем вы ее взяли, — укоризненно сказала Даша. — Достанется вам с ней.
Я рассердилась, хотя на Дашу сердиться грешно.
— А зачем я взяла тебя? Зачем я взяла всех вас? Разве я вас выбираю!
Не надо было так, Даша ведь не о себе печется. Но в действительности так оно и есть. Как мать не выбирает, кого ей родить, так и мы: кого пошлет судьба (в облике Б. Ф.), того и принимай. Какой бы он ни был. Словно ты его родила.
Впрочем, в этом случае я могла выбирать. Б. Ф. придвинул ко мне папку с тремя восклицательными знаками («Каратэ!!!») и сказал:
— А может, к Нине Андреевне?
Я вскинулась.
— А почему не ко мне?
— Ну хорошо, — сказал он, — к вам.
Так я родила себе Венеру.
Утешаюсь тем, что, если бы я позволила отдать ее Нине Андреевне, я корила бы себя еще больше. Я самолюбива и тщеславна.
Когда они сидят передо мной в классной комнате или стоят, выстроившись в коридоре, такие молодые, со свежими лицами, аккуратно причесанные (попробуй не причешись у нас как положено!), в своих отглаженных пиджачках и юбочках (ну-ка не выглади по всей форме!), смотришь на них — обыкновенные школьницы-старшеклассницы. Среди этих школьниц — девушки, которые там, «на воле», воровали, даже участвовали в грабежах, занимались проституцией, хулиганили (подчас жестоко), употребляли наркотики. Иногда, изредка — одна-две, не больше — попавшие сюда случайно, по чьему-то равнодушию или недосмотру. За этих страшно по-особенному: чему они тут обучатся у своих новых товарок? Какими уйдут отсюда? Как оберечь их?
С остальными иначе. Но не проще.
Когда я раздумываю о судьбах своих тридцати, стараюсь докопаться до сути, я вижу: каковы бы ни были конкретные причины, приведшие их сюда — у каждой своя, — есть общие для всех. Наш замкнутый мир, по существу, отражение бед большого мира, который лежит за нашей проходной. Пьяницы-отцы, а то и матери, а то и те и другие вместе, холодный формализм школы, лицемерие, цинизм, которых они, как бы ни были мало развиты, не могут не ощущать. Я не открываю Америки и могла бы додуматься до этого и раньше, еще не зная, не видя этого дома. Но сейчас, когда я здесь, я вижу это больно и ясно. Да, это они, наши общие беды, привели сюда, собрали под одной крышей этих девчонок. Иногда я со страхом думаю, что для них наш дом — последний заслон перед тем, что ждет их в открытом мире, от которого их насильно оторвали и заперли тут на полтора года? Ну и каков же он, этот заслон? Что можем, что умеем мы? Какими владеем средствами?
Да, мы научились держать их в руках. Их — всех вместе. Они подчиняются нашим требованиям, вовремя встают, вовремя ложатся, ходят строем, в конце концов получают свои аттестаты и разряды. Это так. Это мы умеем. Но вот я, воспитатель. Я наедине с ними. Что есть у меня? Ничего. Кроме меня самой. Где она, та наука, та методика, те рекомендации, которые должны наставить меня, помочь, научить? Есть ли они?! Почему-то в нашем доме никто не мог мне их назвать. И сама я тоже не обнаружила. Ни на библиотечных полках, ни в книжных магазинах. Да, конечно, Януш Корчак, Макаренко… И те, давние, Ушинский, Песталоцци. Но ведь наши сегодняшние питомцы далеко не те, с кем имели дело великие. И жизнь за нашими стенами тоже течет другая.
Одно злое воспоминание.
Как-то в нашем доме появилась гостья. Любезная, обходительная, что называется, контактная. Она прибыла к нам, чтобы собрать материал для своей научной работы, точного названия не помню, что-то о воспитании и перевоспитании девушек в закрытых домах, подобных нашему.
Б. Ф. попросил нас всех оказать ей содействие. Я принялась оказывать с великим энтузиазмом: помогала проводить тестирование, раздавала анкеты, проводила подсчеты, подкидывала собственные соображения. Б. Ф. даже пытался умерить мою прыть, опасаясь, что я отдаюсь этому в ущерб своим прямым обязанностям.
Перед отъездом она зашла ко мне попрощаться. Благодарила — без меня ей бы так быстро не справиться, пообещала мне первой прислать свою работу, оставила свой адрес. В дверь постучали. Это пришел шофер — Б. Ф. распорядился, чтобы ее отвезли на вокзал. Уже от двери она обернулась и сказала быстро и тихо:
— Хотите мой истинный вывод? Такими были, такими и останутся.
Признаюсь, я заменила одно слово: она не сказала «такими». Характеризуя наших девушек, она употребила другое словцо, которое, кстати, никак не вязалось с ее интеллигентным столичным видом.
Я не успела, а скорее, не нашлась что ответить. Дверь за ней закрылась. Я вытащила бумажку с адресом, которую успела спрятать, и разорвала на мелкие клочки.
Не сомневаюсь, что работу свою она благополучно завершит. И в том, что там не будет даже намека на ее «истинный вывод», — в этом тоже не сомневаюсь.
Это вспомнилось как-то нечаянно и не очень к месту. Возвращаюсь к своим размышлениям о методике (которой нет). Ведь мне таких методик потребовалось бы по меньшей мере тридцать! По числу моих воспитанниц. На каждую — своя, особенная, отдельная. Тридцать и еще одна. Эта, тридцать первая, для тех случаев, когда я не один на один с девчонкой, а сразу со всеми. Ну вот, к примеру, как разговаривать с ними, со всеми сразу, такими разными, не только по характеру — это-то естественно, — по уровню, по интеллекту? Среди них есть такие, кто, несмотря на свои шестнадцать-семнадцать лет, не прочитали толком ни одной книги, и хотя, как сказано в их документах, закончили семь-восемь классов, по существу, малограмотные. Как разговаривать, чтобы не слишком примитивно для одних и не чересчур сложно для других?.. Это только одна проблема из великого множества. И многие приходится решать на ходу, а размышлять уже потом. Вот как сейчас, после моего сегодняшнего вечернего разговора.
Он не был запланирован. У нас ведь есть и запланированные, заранее утвержденные разговоры. Так называемый воспитательный час. Я ничего против него не имею и провожу неукоснительно. Но предпочитаю другое. Те недолгие минуты перед сном, когда я захожу к ним, чтобы попрощаться до завтрашнего дня — и присаживаюсь на край чьей-нибудь кровати.
Вот эти минуты больше всего люблю в целом дне.
Они уже лежат в своих постелях. Почти все в одной и той же позе: одна рука поверх одеяла, все лица повернуты ко мне. И начинается наш вечерний разговор. О самом разном. Однажды даже о комете Галлея. Это Инна решила поразить всех своей образованностью. По случайности — Дима просветил меня на этот счет — я оказалась на высоте. У них вообще сложилось впечатление, что я знаю все на свете. Это мне до сих пор просто везло.
Сегодня вошла к ним и сама еще не знала, задержусь ли или пожелаю им доброй ночи — и до завтра. И тут с чьей-то кровати:
— Ирина Николаевна, а давайте про любовь.
Кто-то хихикнул, так, на всякий случай: ведь неизвестно, как я отнесусь к подобному предложению.
— Ну что ж, — сказала я, — давайте.
Это не было чистым экспромтом. Я уже как-то думала: если о любви, то, пожалуй… андерсеновскую «Русалочку». Тогда я не успела додумать, сомневалась: им, этим отпетым, иные из которых навидались и нахлебались такого, что другой женщине не доведется испытать и за целую женскую жизнь, им — сказку?! Им — эту повесть о чистом самоотвержении, о высокой немоте любви? Как дойдет до них? Дойдет ли? Тогда я не успела решить, а сейчас уже не было времени.
…Я кончила прямой цитатой, словами самого Андерсена: «Она поцеловала его в прекрасный лоб, и бросилась в море, и почувствовала, как тело ее расплывается пеной».
В спальне стояла тишина. Та главная тишина, которую я люблю и ценю превыше всего. Ведь тишина, хотя у нее нет голоса, звучит по-разному. Это была тишина сочувствия, сострадания, сопереживания, тишина полного и глубокого внимания.
Только из дальнего правого угла на меня как будто повевало морозным ветерком враждебности. Венера лежала, укрывшись с головой, повернувшись ко мне спиной. Вся ее поза — отталкивание, неприятие. Я, раз взглянув на нее, запретила себе смотреть в тот угол: на это время ее для меня не будет. Прямо передо мной было детское личико Жанны, она слушала со страстным вниманием, как могут слушать только дети. Дальше — мой командир, Ольга Немирова. С лица постепенно уходило обычное выражение деловитости, она напряженно ждала, что будет дальше. Рядом с Олей Маша, дорогой мой Герасим, она, по-видимому, сказки не знала, таким удивленным, простодушным было ее широкое лицо. За ней Даша, она слушает серьезно, внимательно, так она слушает на уроках.
И даже Тома смотрит на меня в упор своими темными, без искры, глазами.
Где-то в середине разговора дверь приотворилась. В спальню заглянул Б. Ф. Я внутренне вздрогнула, но приказала себе забыть о нем. И, видно, так основательно приказала, что не заметила, как затворилась дверь.
Андерсен еще может выйти мне боком. Вряд ли Б. Ф. пришлась по вкусу эта моя самодеятельность. «Вы, Ирина Николаевна, часом не перепутали? Мы ведь спецПТУ — не детский сад». Конечно, в ответ я могу прочитать ему небольшую популярную лекцию о сказке, в которой сконцентрирован опыт народа. Как-никак я филолог… Лучше бы всего мне промолчать. Но Дашины опасения не на пустом месте родились: тень бедолаги Тихона нет-нет да и провеет над моей головой. Впрочем, Б. Ф. человек непредсказуемый. Вот, например, я никак не ждала, что он вернется к разговору о Венере. А недавно он спрашивает:
— А почему, собственно, вы захотели взять к себе новенькую?
Так как разговор происходил на нейтральной территории — за нашей проходной, мы с ним стояли на автобусной остановке, я позволила себе небольшую вольность.
— Из-за имени. У меня все такие ординарные.
— Ну положим, — сказал он, — а Эвелина, а Жанна. Да и Прасковья по нашим временам в некотором роде экзотика.
И я опять (в который раз!) удивилась. Он помнит все училище, даже мою ничем не примечательную Пашу. И не просто помнит — а кто, откуда, за что прислан, у кого когда кончается срок. И еще много о каждой, чего, может быть, не помню или не знаю я даже о своих… Тут подошел его автобус. И больше он к разговору о Венере не возвращался.
А мне самой, между прочим, стоило бы подумать: а почему, собственно, я выпросила себе Венеру? Никто ведь не навязывал!
Веля, Эвелина.
Запишу разговор с ней. Точно, почти стенографически. Пока его не стерли другие события. А они наплывают и наплывают…
Итак, почти стенограмма.
Мы сидим с ней вдвоем, пришиваем к белью новые метки. У Вели бронхит. Я упросила Марию Дмитриевну, нашего врача, освободить ее на сегодня от школы и производства. М. Д. освобождать не любит. Температура — пожалуйте в изолятор, а нет, извольте работать. Она им не верит. Они и в самом деле отчаянные притворщицы. Но Веля, хотя у нее температуры нет, не притворяется. Я принесла ей из кухни горячего молока, укутала шею шерстяным шарфом. И вот сидим работаем.
— Вот знаете, — говорит она, поднимая голову, — вот есть такая книжка «Слепой музыкант». Это меня оттуда назвали. Там девушка — Эвелина. Моя мама, она знаете сколько книжек прочитала! Наверно, даже нет такой книжки, чтобы не прочитала… А еще — поет. Знаете какой голос! Она певицей могла стать.
— А почему же не стала? — спрашиваю.
— Ну как почему, — словно бы удивляется Веля. — У артистов, у них знаете как? То у них репетиция, то спевка, то в театр бежать. А ей ребенка воспитывать.
— У вас в семье есть еще дети?
— Зачем! Меня.
Мы снова шьем.
— Девчонки удивляются, почему она не пишет. А как ей писать! — Веля оглядывается на дверь и говорит шепотом: — Им нельзя писать. Она на секретной работе.
Веле скоро шестнадцать. Я слушаю ее детскую речь — впору двенадцатилетней — и вспоминаю, какой она пришла к нам больше года назад, ее тогдашнюю речь, всю переслоенную мерзкими словечками. И мне кажется, будто она перемахнула через длинную полосу своей жизни и вернулась к себе, той, какая была до того, как бросила школу и присоединилась к ватаге таких же, как она, отбившихся от дому подростков. Впрочем, она рассказывала, там были и совсем взрослые, «лет по двадцать три».
— Я одно лето у бабушки жила, так вовсе от них отстала. А вернулась — снова звать стали. Ну звали и звали.
— А ведь опять позовут.
— А опять — не пойду.
— Ты уверена?
— Так я же перевоспиталась, — удивляется она.
Бо́льшего от нее не добьешься, как ни старайся. Я и не стараюсь. Доброе намерение — это уже много. Но не все. Ах, как не все!
Некоторое время она молчит. Потом возвращается к тому, с чего начала, видно, очень для нее важному.
— А в школе ее, знаете, куда выбрали, мою маму? В родительский комитет, вот куда! Они, когда собираются, все у нее спрашивают, что им делать с ихними детьми.
На некоторое время она замолкает — вдевает нитку в иголку. Я смотрю на нее с великой грустью. Если она и заметит, вряд ли догадается, чем она вызвана, эта моя грусть.
— А сейчас она за границей, — продолжает девочка. — Она мне оттуда джинсики привезет, знаете, такие с кнопками блестящими, а карманы позади. Она мне много чего привозила. И дома у нас все-все заграничное. Зеркало, знаете, какое! Как здесь в клубе — до потолка почти. А стулья, ну точно как у Бориса Федоровича в кабинете.
Она надолго задумывается. Потом говорит:
— Я приеду, скажу: пусть идет в певицы. А что? Мне уже шестнадцать будет с половиной, почти что семнадцать, чего меня воспитывать, правда? И пусть хоть когда поздно приходит. Придет, у меня уже чайник вскипячен, чашки на столе. И никто нам не нужен. Вот пусть кто хочешь стучит — не откроем. Зачем он нам, правда? — Она умолкает. — Вот раньше знаете как? Вот никто не пришел, да? Мы с ней сядем на кровать, в одно одеяло завернемся и сидим поем. Я первым голосом, она вто́рит.
И Веля вдруг запела.
— Мама все песни знает. И что Алла Пугачева. И что Толкунова…
Лицо у нее серьезное, грустное. Что представляется ей в эту минуту? Я говорю, чтобы отвлечь ее:
— А ты не хотела бы выступить на нашем вечере? Спеть что-нибудь?
— Да? — оживилась Веля. — А можно эту? — И она затянула высоким сильным голоском.
В эту минуту дверь отворилась. На пороге стояла Мария Дмитриевна. Веля продолжала:
— Та-ак, — протянула Мария Дмитриевна, когда Веля окончила. — И вы не боитесь за ее голосовые связки? — Она положила на стол пакетик. — Полоскание. Впрочем, в нем, я полагаю, нет надобности.
Она вышла, не пожелав выслушать мои объяснения. Плохо мое дело, вряд ли еще когда-нибудь мне удастся уговорить ее.
Днем я выбрала минутку, зашла в канцелярию и еще раз заглянула в Велину папку.
«…Мать Эвелины Сорокиной, Сорокина М. А., ведет аморальный образ жизни. Дважды подвергалась денежным штрафам: за антисанитарное состояние квартиры и за нахождение в ночное время посторонних лиц. Стоял вопрос о лишении ее родительских прав».
Знаешь, Валера, когда мне в этой тюряге хорошо бывает? Вот вечер настанет, все улягутся, Ирэн от нас уберется, девчонки поворочаются-поворочаются и задрыхнут. А я вспоминать начинаю. Что-нибудь одно выберу и начинаю. Вот, например, как мы с тобой раз в кино шли. По каким улицам. И кто нам встретился. И что сказал. И как солнце светило… Или как один раз у Петуха собрались, у него мать в доме отдыхе была. Кто где за столом сидел. И где ты, и где я… А то парк вспоминать принялась, мы с тобой поджидали кого-то, а потом ты меня с ним послал взять пакет какой-то… И опять по всем дорожкам прошла, скамейку ту увидела — ива до земли ветки свесила, как комнатка зеленая получилась, тетку в панамке, собачку смирную… Нет, про это начала и бросила. Только про хорошее хочу.
Вот вчера песни вспоминать стала. Я такую вспомнить хотела — чтобы как про нас с тобой, и петь ее про себя, чтобы никто не слышал, только ты да я. Знаешь, сколько я песен помню! А такой не вспомнила.
У меня отец очень песни любил. Вот даже, например, по телевизору по одной программе футбол-хоккей, а по другой песни передают, так он непременно на песни переключит. Он всё пластинки покупал. У нас этих пластинок вагон и маленькая тележка! Мама все ругалась, на что деньги переводит, а он все равно покупал. Мы с ним любили, вот мама уйдет, мы проигрыватель включим, я к нему на колени заберусь, и вот сидим слушаем. У нас и цыганские были и какие хочешь. Опера была, «То́ска» называется. Потом, когда он ушел от нас, я на эти пластинки прямо смотреть не могла.
Вот один раз приходит. Мамы не было, к тетке в деревню уехала. Он своим ключом открыл, у него тогда еще свой ключ был, слышу, в передней топчется, войти боится. Потом покашлял, дверь в комнату отворил. Стоит, а что сказать, не знает. Потом говорит:
— Может, мы с тобой, Нерочка, музыку послушаем?
Меня так больше никто не называл — Нерочка, — только он.
— А какую? — спрашиваю.
Он обрадовался. Это я ему в первый раз на его слова ответила. А то он чего скажет, а мне как в стенку горох. Или вовсе встану и уйду.
— Давай, — говорит, — Шаляпина. Если ты не против, конечно.
Я пластинку достала.
— Эту? — спрашиваю.
— Эту.
Я тогда — раз, и об колено.
У него лицо аж черное сделалось. А мне, думаешь, жалко его? А ни капельки. Так тебе и надо. Иди, ступай к своей Женечке-едренечке, пусть она тебе пластинки крутит. Он куда ушел, там тоже девочка была, как я, Женька. Я все ее подстерегала, хотела морду набить. Мне тогда двенадцать было.
Мама с тех пор, как я что не по ее сделаю, все на него валила: не ушел бы, я не сбилась бы с толку.
Нет, неправда это, он ни при чем. Никто ни при чем.
Тут девчонки тоже некоторые так считают. Взять хоть Томку. «Мы, говорит, вовсе не виноваты, это за нами матеря плохо смотрели». — «А у самой мозги где были?» — спрашиваю. «А у тебя, — говорит, — их здесь на место поставили? Выйдешь отсюда, сигаретки-рюмочки в рот не возьмешь?» Я что хочу, то и возьму. Только на других валить не стану.
Ну ладно, вовсе не про это хотела. Я песню хотела вспомнить. А такой, как мне надо, и нет, наверно.
Тут девчонки часто про любовь треплются. Что у кого, да с кем, да сколько. Я послушаю-послушаю, плюну и пойду. Разве это любовь, что они рассказывают! Не любовь вовсе, а даже не знаю, как назвать. Я тебе скажу, Валера, я и сама раньше не знала, хотя полных пятнадцать лет прожила. Только тогда и узнала, когда в глаза твои синие посмотрела. А что до этого у меня было, так все равно, что не было, я и сама про это не помню.
В тот вечер последний ты так уставши был, что под конец заснул. Ты спишь, а я смотрю, смотрю на тебя, и знаешь, какой ты мне представлялся? Будто ты мальчик маленький, вроде сыночек мой. И так мне тебя жалко и загородить хочется. А спроси, от чего загораживать?! Кому сказать, со смеху помрет.
Когда же увижу тебя, Валерка мой, Валерочка? Ей-богу, не дожить мне тут. Это каждый день на рожи ихние глядеть, на Ирэн эту преподобную!..
Вот опишу тебе немного про нее.
Спервоначала я все маялась, понять не могла: ну с чего она поперла сюда? Ведь институт окончила, неужели другой доли себе не нашла? У нас же не Америка, безработных нет, объявления на каждом столбе. А вчера мне одна девчонка говорит: им же тут платят вдвое. Поверишь, даже на душе легче стало. А то ну никак не пойму, чего она так выкладывается. Вот смотри: на каждую группу положено две воспитательницы — этих обормоток на минуту одних не оставишь — так та, вторая, сначала в отпуск, а из отпуска прямым ходом в больницу, и наша за двоих вкалывает, денег побольше огрести. Мне миллион дай — лучше уборщицей в туалете. А она старается, из кожи лезет. А для кого старается? Взять хоть Томку. Много я разных шалав видала, сама не сахар, ну а такой покуда не встречала. Майка еще есть ей под пару. Есть и просто с приветом. А Ирэн с ними как с дочечками родными, никак расстаться не может. Нет, ты представь, мы уже в кроватях, темная ночь, только пули свистят по степи, ну уймись, дай людям покой. Так она, нет чтобы с мужем чай пить, заявляется и давай байки рассказывать. Я одеяло на голову и ну храпеть. Майка голос подает: «Смотрите, Ирина Николаевна, какая Венерка, совсем не интересуется. Давайте я ее растолкаю!» — «Ну зачем же, — говорит, — пускай спит». А ведь знает, что не сплю. Это точно тебе говорю — знает. Вот не я буду, если не придумаю, чем ей насолить.
И что, думаешь, рассказывает? Ну совсем чокнутая — сказку! Не хотела я слушать, ну такой голосок въедливый, сам в уши ввинчивается.
Я эту сказку знала. Но вроде она раньше какая-то не такая была. Или я забыла? Про Русалочку. Она свой хвост на две белые ножки сменяла, за это голос потеряла. А когда ходила — как по ножам острым. Но она все терпела, только бы ей возле принца быть. Она, когда увидела его, ей столько лет было, сколько мне, когда тебя увидела. Она принцу жизнь спасла, а он так и не узнал: она ж немая была. А потом он полюбил другую. Она сильно переживала, но плохо ему не сделала. И перестала жить. Я, Валера, ее понимаю. И целую тебя в твой прекрасный лоб.
Сегодня весь день думаю над словами Б. Ф. Отвлекусь и снова возвращаюсь. Он произнес их как бы невзначай. Случайная, внезапно пришедшая в голову мысль. Но нет! Мысль продуманная и адресована именно мне. Уж настолько-то я его знаю.
Я зашла к нему сразу после того, как от него вышла новенькая, рослая девушка с развинченной походкой. И по этой походке и по недоброй усмешке, бродившей по лицу, не стоило труда догадаться, что ее нимало не страшит новая обстановка, и перспективы, которые тут перед ней открываются, ее тоже не пугают. И еще — что мне не надо сетовать на то, что она попала не ко мне. С этого кабинета, собственно, и начинается здесь жизнь каждой из них. Очень мне интересно хоть разик поприсутствовать при таком вот первом разговоре Б. Ф. с новенькой. Но — исключается. Эти разговоры наш директор ведет один на один.
Я положила перед ним протокол, который вела на последнем собрании. Он поднял голову.
— Как по-вашему, каким непременным качеством должны обладать мы с вами, помимо общеизвестных добродетелей, требующихся от педагога и воспитателя?
Я видела, он не ждет ответа. И ждала сама.
— Бесстрашие, — сказал он. — Бесстрашно взглянуть в чужую душу — и не испугаться, не отвернуться. Сделать все, что в твоих силах. Но прежде всего бесстрашно увидеть то, что тебе открылось. Иногда густую непроглядную тьму.
На эти размышления его, вероятно, навела только что вышедшая от него ухмыляющаяся девушка. Но сказать это он хотел именно мне. И может быть, уже давно.
— Прекраснодушие у нас здесь противопоказано, — добавил он, внимательно глядя на меня. — Сентиментальность — тем паче. Открытые глаза.
И вот я думаю, думаю. Может быть, он прав? А вдруг я действительно вольно или невольно не позволяю себе видеть того, что мне открывается в них? Не хочу, не разрешаю себе замечать, как под внешней смиренностью (ого, как они умеют прикидываться!) бурлят подавленные желания, спят до времени намерения, которые оживут, чуть только они выйдут из-под нашей руки? Сознательно или бессознательно позволяю себе замечать только то живое, доброе, здоровое, что живет, не может не жить в каждой молодой душе, как бы тяжко ни была она поражена всяческой скверностью, не вижу (не хочу видеть!) беду во всем ее устрашающем размере?
Я ухожу в это так глубоко, что на какое-то время даже перестаю слышать…
Нет! Неправда! Вижу. А когда не вижу, то вовсе не потому, что жалею, оберегаю себя, отгораживаюсь от того, что должно мучить и тревожить. Значит, просто не хватило опыта, проницательности, прозорливости, наконец — элементарно — ума. Но вот что такое это мое «вижу»? Сумею ли я объяснить это даже самой себе?
Вот Жанна, милое дитя, смешливая, привязчивая, ласковая, радостно откликающаяся на любое доброе слово. А я знаю — она погибла. Я написала, и мне стало страшно. Всегда страшно — вот так, беспощадно подумать о ком-то, так жестко поставить диагноз. Но слишком рано разбужены инстинкты, слишком поздно вырвали ее из гибельной среды. Дело не в возрасте — ей едва исполнилось пятнадцать, — некоторые катятся вниз с непостижимой, катастрофической быстротой. И я знаю, что бы я ни делала, ни придумывала, ни предпринимала, с ней мне ничего не удастся. Я это знаю и… как бы не знаю. Точнее сказать не могу. Знаю, не зная.
Вот я знакомлюсь с бумагами новой девочки. Я потрясаюсь распущенностью, озлобленностью, бессмысленной жестокостью. Но вот папка отложена. Передо мной моя воспитанница. Помню ли я то, что прочитала? Помню. И не помню. Опять это зыбкое, ускользающее определение. Но иначе сказать не могу, не умею. Только так: помню, не помня.
Они приходят к нам разные. И дело не в том, как они держат себя здесь — разнузданно или смиренно. Главное в другом: как глубоко коснулась души та грязь, с которой они, по чужой ли вине, по собственной ли, столкнулись в самом начале жизни. Поверхностный ли это налет или бедная душа поражена так глубоко, что уже неимоверно трудно (мне страшно написать — невозможно) повернуть ее к свету. И я не позволяю себе (почти инстинктивно) думать так даже о самой безнадежной, так трезво, покуда она здесь, со мной, у меня. Даже в свое время — о Марине Стариковой.
Господи, сколько я с ней хлебнула! С первого же дня. И как потом радовалась, ликовала даже, чуть она давала для этого хоть крошечный повод. Марина получила первую тройку! (Поначалу, придя в класс, она садилась спиной к учителю.) Марина, в первый раз не огрызнувшись, отправилась дежурить по кухне! Марина пришла ко мне (сама!) и попросила «дать ей какую-нибудь ответственность»… Я радовалась и все время в самой глубине знала (не зная!), что все мои старания в конечном, главном счете напрасны. Эта ее жизнь здесь — только передышка. Она не сможет остановиться, она покатится, чуть переступит порог нашей проходной. Я не видела ничего, чем я могла остановить, спасти ее. Кроме случайности. На случайность я и уповала. Хотя о какой случайности могла идти речь! Мне было хорошо известно, что ждет ее дома. А главное, я знала ее. Прощанье было для меня тягостным, хотя она уверяла меня: «Да вы что, Ирина Николаевна! Даже в голову не берите. Вот увидите, все будет как надо!» Я помню ее руку на своем рукаве со шрамиком от вытравленной наколки…
Вскоре от нее пришла открытка. Потом долгое, очень долгое молчание. И вот письмо.
«Здравствуйте, Ирина Николаевна, с огромным приветом и массой наилучших пожеланий к вам известная вам Старикова М.
Если честно, так не хотела вам писать. Пусть, думаю, лучше забудете, что была у вас такая Марина С. А потом думаю: ну что правду скрывать! И вот пишу вам.
Обретаюсь я сейчас не под крышей дома своего, а в колонии. Загремела на семь лет. Как ни удивительно, вы мне однажды точненько описали, как все получится, если я сама над собой не скомандую. Так и вышло. Да, когда я приехала домой, я сначала думала о той красивой жизни, которую мы мысленно с девчатами представляли еще в училище. Но с первых же минут меня встретили старые друзья и подруги, окружили «доверием и любовью», и я не могла не пойти с ними и не отметить мой приезд. Потом были еще приглашения. Ну а потом я уже сама без приглашений так и осталась постоянно рядом с ними. Я нигде не работала и учиться тоже не пошла. Конечно, мать меня кормила и одевала. Но этого мне было мало. А у них постоянно были деньги. Я, конечно, знала, откуда, но мне это было все равно, меня это даже влекло — что они такие смелые и ничего не боятся. И я в первый раз пошла с ними «на дело». А потом еще несколько раз. А 3 сентября мы пошли бомбить еще одну квартиру. Взяли вещей и ценностей на 2000 руб. и немножко неосторожно толкнули потерпевшую, это была хозяйка квартиры, она после лечилась в больнице. Так появилась ст. 46 ч. 2.
Может, не надо вам это писать? Вы старались, старались, а вот что вышло. Но вы же всегда нам говорили, что надо быть честной и правдивой.
После этого последнего дела мы погуляли две недели и были пойманы под Ленинградом, станция Фирсово, и сразу же отправлены в тюрьму.
Сейчас я на зоне. По всем делам идем восемь человек, две девчонки и шесть парней. Из нас трое малолеток, но всем срока от пяти до семи лет. Ребятам всем усиленный режим, а нам общий. Из дому написали, что и другие приятели в данный момент тоже изолированы от общества. И брата моего младшего тоже посадили на три года. Вот такая у нас с ним судьба-горемыка.
Я здесь часто вспоминаю прожитые дни в училище. Как я прибыла к вам. И что стало потом. Помните, спаясничала — прыгнула со второго этажа, чуть ногу не сломала. А однажды стащила ножницы в мастерской и сделала себе нарезки, потом заражение получилось, неделю в санчасти провалялась. А как побег устроила, Лидку-маленькую с собой подбила, помните? Нас всю ночь по городу искали, в киоске табачном нашли…
Да, здорово я у вас на нервах поиграла, другая и не простила бы. Только потом, не меньше полгода прошло или даже месяцев восемь, я поняла свою подлость. Вы меня старшим санитаром назначили. А потом я физоргом стала, вроде неплохо зарядку с девчонками проводила, соревнования по баскету судила, никто не обижался. Звеньевой раз была, когда в колхозе работали. А помните песню, в автобусе орали, когда домой возвращались?
А как вы меня звали десятый класс окончить! Но я тогда ни о чем не думала, только из-за забора выскочить. И вот опять за забор попала. Попала в шестнадцать, а выйду в двадцать три. Мне исполнится восемнадцать 26 ноября, а 27-го меня уже отправят на взрослую зону. Конечно, девушки, которые отлично ведут себя, имеют право остаться на малолетке и после 18 лет. Но у меня пять взысканий из-за того, что плохо вела себя в тюрьме.
О себе писать особо нечего. Все нормально, здоровье хорошее, работаю. В среднем зарабатываю по 80—85 руб. Получаю, конечно, меньше. У меня иск от потерпевших на 1167 руб. Вот и выплачиваю.
За меня не волнуйтесь, все будет хорошо».
Эти слова я уже слышала. Она выкрикнула их из окна автобуса, увозившего ее от нас.
— Все будет хорошо, не волнуйтесь!..
Письмо Марины я прочитала своей группе.
Такие письма у нас обычно не оглашают. Предпочитают другие, те, в которых наши бывшие воспитанницы сообщают о себе приятные для нас известия: с прежними компаниями порвали, от прежних привычек отказались, работают, учатся. Считается, что именно такие письма производят благотворное действие и вызывают неодолимое желание подражать своим благополучным товаркам. Тем более что те, как правило, не обходятся без советов, назиданий, нравоучений. «А к вам, девочки, моя большая личная просьба: учитесь хорошо, не нарушайте. А когда приедете домой, должны стать на правильный путь» (цитата из полученного на днях письма). В конце непременное: «Ваша навеки, с пламенным приветом». Мы сами приучили их к такому политесу, читая им вслух письма с этой неизменной концовкой.
Письмо Марины я прочитала без купюр. И без комментариев. Пусть комментируют сами.
Некоторое время они молчали. Потом вопрос.
— А что вы ей говорили? Она пишет: точненько все описали.
Это был хороший вопрос. Я ответила:
— То, что могу сказать каждой из вас. Никакие дяди и тети из милиции не помогут, если вы сами не найдете в себе силы отказаться от той жизни, которая уже привела вас сюда.
— А вы, значит, знали, что она в колонию попадет?
— Я боялась этого.
— А за нас боитесь? За кого больше? Или за всех?
Так начался этот разговор.
Нет, я вовсе не собиралась пугать их перспективой оказаться в колонии. Я хотела внушить им мысль об ответственности за собственные поступки. Я хотела, чтобы они ощутили меру собственной вины, за то, что стряслось с ними. Потому что как бы ни были виноваты перед ними те, кто не уберег, не удержал или даже сам толкнул их вниз, как бы ни были велики и грозны объективные причины, они-то сами должны понимать, что без их доброй (злой!) воли этого могло и не случиться.
Утро как утро. Впрочем, не без происшествий, которые раньше я, возможно, восприняла бы как катастрофические.
Я пришла, как всегда, немного раньше положенного. В умывальной неспокойно. Сквозь обычный утренний шум прорывается слабенький и тем не менее пронзительный голосок. Это Майка. Ее обычный припев.
— Майка хуже всех, да? Как другим — так пожалуйста, а как Майка — так фигу…
— Что случилось? — спрашиваю.
— Ничего, — быстренько говорит Даша. — Не беспокойтесь.
— Ничего?! — взвизгивает Майка. — Как с Майкой — так ничего! А если сами, так небось… Ирина Николаевна, вы смотрите, кто ее ни попросит, Дашку, она — всё, и шьет, и штопает, и что хочешь. А как Майка — «не стану». А что я попросила? Плавочки сшить…
Она осекается. Этого мне сообщать не стоило.
Произошло вот что. Майка ухитрилась вынести из мастерской несколько лоскутков трикотажного полотна, намереваясь соорудить себе из них трусики. Сама она шить не умеет, попросила Дашу…
Теперь Майка пытается вывернуться, но так неуклюже, так нелепо, что смолкает сама. Впрочем, ненадолго.
— Сами шьют. И плавки и бюстгальтеры, а как Майка…
Тут на нее наваливается вся группа.
— Кто шьет? Мы шьем?!
Особенно громко кричат те, за кем водятся подобные грешки. Впрочем, возмущены все. Это Майке хорошо удается: восстановить против себя решительно всех.
Я велю ей сегодня же отнести лоскуты обратно. Ограничусь ли я этим? Сама не знаю. Для острастки, наверно, следует еще и наказать.
Майка еще пытается оправдаться, но ее никто не слушает. Пора строиться. Майка, ворча и вздыхая, занимает свое место.
Вот такое утро. Не из лучших. Но и не самое плохое.
Они ушли, и покатился обычный день. Так он шел до того часа, пока не пришла почта. И тут у меня все полетело кувырком.
Нет, я продолжала делать то, что мне положено, но внутри у меня был полный беспорядок. В почте было письмо от Дашиного отца. Я узнала его сразу: треугольник из тетрадного листка, на нем крупные корявые буквы. Я спокойно развернула… Ах, если бы я могла не отдавать его Даше!
Целый день, чем бы ни была занята, думаю об этой девочке. Сейчас вечер. Я открыла тетрадь. Хочу написать ее такой, какой вижу.
На этой строчке я остановилась и долго не могла сдвинуться с места… Не странно ли, почему я так старательно ищу слова для того, чтобы изобразить на бумаге облик той или другой моей воспитанницы, иногда трудно поддающийся определению, зыбкий, неуловимый, колышущийся? Зачем? К чему? Ведь для меня самой достаточно одного имени! Вот я пишу — Даша. И передо мной тут же встает эта девочка, ладненькая, крепко сбитая, похожая на птичку-чечетку, перышко к перышку, ее походка чуть вразвалочку, голосок низкий, с чуть заметной хрипотцой. Разве мне мало этого внутреннего видения? Нет, я усердно подыскиваю слово, зачеркиваю, пишу новое. Ну зачем? Ведь пишу-то я для себя, ни для кого больше. Но, может быть, это свойство всех записок такого рода: пишешь для самой себя, а незримо присутствует еще кто-то?
Итак, Даша.
У меня с ней свои, особенные отношения. Но если подумать, только ли с ней? Пожалуй, с каждой. Даже манера разговаривать, по-видимому, с каждой другая. Я этого до сих пор как-то не замечала, вернее, не фиксировала… У меня в группе две Оли, Немирова и Савченко. Недавно я позвала: «Оля, подойди ко мне, пожалуйста». Оля Савченко не пошевелилась. «Это не меня, — спокойно объяснила она толкнувшей ее девочке, — Немирову». Об этом стоило бы, пожалуй, подумать. Но сейчас о Даше.
Даша меня некоторым образом опекает. Так, она считает, что я недостаточно забочусь о своем здоровье. Она украдкой следит за тем, как я одеваюсь перед тем, как выйти на улицу, не забыла ли натянуть теплые носки, хорошо ли завязала шарф. Если рядом никого нет, может подойти и перевязать. Иногда она тихонько ворчит: «Вырядились тоже. Хоть бы в окошко посмотрели, если уж радио не послушали. Есть же кофточка мохеровая. Или хоть ту, синенькую, надели бы». Она знает весь мой гардероб.
Я рада, что Даша попала ко мне. Без нее наша группа обеднела бы.
Когда у нас по расписанию воспитательный час или я им просто что-нибудь рассказываю, я люблю находить среди всех ее каштановую головку, склоненную над каким-нибудь рукоделием. Даша не умеет сидеть без дела. Девчонки тащат ей все, чего не умеют или ленятся делать сами. Она штопает колготки, пришивает пуговицы, чинит, латает, укорачивает, удлиняет.
А попала она к нам… за воровство.
Они с отцом украли в колхозе мешок зерна. Зачем понадобилось отцу это зерно, Даша не знает. Как могла она решиться на воровство, этого я у нее не спросила. Уверена — не могла не подчиниться отцу.
Я никогда не заговариваю с девочками о том, что у них позади. Если они хотят, забыть, тем лучше. Свою историю Даша рассказала мне сама. Их с отцом разоблачил Тихон, тот самый, который «с того света спихан». Отца судили. А как быть с Дашей, предоставили решать комиссии по делам несовершеннолетних — ей едва успело исполниться шестнадцать. Комиссия и решила направить ее в закрытое спецучилище. До вокзала ее провожал Тихон, пообещав, что сам заколотит и будет сторожить их дом. У них в семье больше никого нет. Мать умерла, когда Даша была маленькая.
Хотела бы я взглянуть в глаза тем мужчинам и женщинам, которые, собравшись в райисполкомовском кабинете, решали ее судьбу. Не понять, не увидеть, не почувствовать, что такое эта девочка, которая стоит перед ними, мог только тот, кто не хочет видеть, не умеет чувствовать, не пытается понять. Я думаю о них с возмущением… нет, с ненавистью! И не могу уразуметь: неужели в районе не нашлось десятка-другого умных, добрых, совестливых людей, которым можно доверить судьбы детей?!
Как сложилась бы Дашина жизнь, останься она в деревне, сказать трудно. Я только знаю, что у нас ничего дурного к ней не пристанет. И что, когда она уедет, мне будет очень недоставать ее.
С месяц назад Даша попросила меня прочитать ее письмо к отцу. Забывают они, что ли, что я все равно обязана читать их письма? Но иногда почему-то просят. Вот и Даша.
Это было удивительное по деликатности письмо. Даша писала о своей жизни здесь, и получалось, что нет для нее места на земле лучше, чем наше училище, и нет лучшей доли, чем жизнь взаперти. И что если бы она осталась дома, то неизвестно, кончила ли бы она десятый класс, потому что ходить далеко, а в интернат могли и не взять, там и без нее хватает. А еще она тут выучится шить, а если б сюда не попала, кто б научил?
Поймет ли он, что дочка хочет успокоить, утешить его, снять с его души грех за нее? По его скупым, не очень грамотным письмам трудно понять, что он за человек.
Кончалось ее письмо так: «А что мы с тобой сделали, так не надо было. А теперь будем жить, нитки чужой не возьмем». Наверно, из-за этих последних слов она и дала мне свое письмо. Смутно чувствовала она, что отец может их не простить.
И он не простил.
Я ходила с этим письмом до сумерек. Никак не могла решиться отдать. Должна ли я была тогда посоветовать ей вычеркнуть эти строчки? Может быть. Не знаю.
Его письма целиком здесь приводить не буду. Только эти последние слова: «Отсюда в деревню не вернусь. Кончу срок, завербуюсь. А ты живи как знаешь. И домом владей. Мне он ни к чему».
Описать глаза Даши после того, как она прочитала эти строчки, я не берусь.
Хотела еще о Венере… Да что о Венере! Неважно у меня с Венерой.
Валерик мой миленький! Вот открыла тетрадь, а у самой руки трясутся. Ведь это, может, последний раз пишу тебе. А больше и не придется?
Мне еще в карантине девчонка говорила, что самое здесь чепэ — если избить кого. За такое — сразу в Каменск. А я вчера — сразу двоих. Ну ты скажи, ну зачем?! Ну не все мне равно? Так нет, влезла.
Я, Валера, как взбесилась, сама себя не помнила. Так им накостыляла — у одной рука как колода раздулась, у другой фингал с блюдце. Вот за такое здесь и усылают.
Каменск этот — такая же шарага, как наша, только в сто раз хуже. Там и вовсе дыхнуть не дают. Записочку подруге напишешь — сразу в штрафную. А то в колонию. Все матрацы перетряхивают, ищут сами не знают чего, и девчонок обыскивают, бумажки клочка и то не схоронишь, а тетрадку спрятать — это и не мечтай. А как же я тогда, а Валерочка?! Мне тут от них от всех иной раз так тошно делается, хоть вой, а я вспомню, где моя зеленая запрятана, лежит себе тихонечко, меня дожидается, и опять: я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно.
Если бы не это, начхала бы, ну не все мне равно — здесь, или в Каменске этом, или у черта на рогах… А еще, Валера, вот об чем жалею — об Ирэн. Что не успела ей сделать за нас с тобой. А теперь уже не успеть, все! Вот сейчас уроки кончатся, мне к директору, к Борису Федоровичу, идти. Во как быстро расчухал. И кто настучал? Томка скорей удавится, чем расскажет… А у Бориса Федоровича, у него знаешь как? Раз — и готово. Он тут повариху с работы выгнал. Она масло в банку наложила, с собой взять. Это вечером было. А завтрак уже другая готовила. Думаешь, банка какая-нибудь на литр, на два? Из-под майонеза! Вот и со мной так может: сегодня вызвал, а завтра — до свиданья, города и хаты.
Это пишу на уроке. Сенса сочинение задала. Ко мне подходит.
— Ты почему это в тетради, а не на листке?
— А я, Елена Даниловна, сначала на черновую.
— Молодец, — говорит, — ты, я вижу, девочка серьезная.
Я девочка очень серьезная, Валера. Сочинение минут за десять накатала, и в стол. Начнут собирать, я тетрадь в стол, листок наружу.
А теперь опишу тебе про драку. Правду сказать, драки никакой не было: это я молотила их от души, а они только руками загораживались.
День вчера такой длинный шел, я извелась прямо, когда ж вечер настанет, не видеть мне их никого, вдвоем со своим Валерочкой остаться! Наконец темнеть стало. Одна девчонка, Инка-принцесса, говорит: «Как жалко, такой день кончается». Я вылупилась на нее, дня тюремного ей жалко! «Так целый же день солнце», — говорит. Я не поверила прямо, в коридор вышла — там из окна далеко видать. Смотрю, небо чистое, большое, а от солнца только скобочка осталась, за елки дальние зацепилась, никак не отцепится. Значит, правда, светило. А я как в подвале день прожила.
Наконец десять пробило. Мы умылись, в ночное переоделись, улеглись. Ирэн в спальню входит. «Доброй ночи, девочки. До завтра». Девчонки некоторые скулить стали: «Ну посидите с нами, ну хоть минуточку!» А я думаю: вали, вали отсюда, за день осточертела. Ушла. Свет погасили. Только под самым потолком лампочка синяя горит, ничего не освещает, саму себя. И во всей спальне только я одна не сплю.
И вот ты смотри, Валера, лежу на койке казенной, в комнате еще тридцать кобыл, за окном двор тюремный, ворота железные на запоре. А я — будто ничего этого нет! — стою под липкой молоденькой, тебя дожидаюсь, а мне в лицо ветер теплый листьями пахнет. И вот — ты идешь, гитара за спиной. Я к тебе кидаюсь. И тут сбоку Томкин голос:
— Эй ты, дрыхалка, хватит храпеть!..
Я прямо как с неба свалилась, об матрац бацнулась, опять я в этой спальне проклятой.
Томкина кровать рядом с моей, дальше Алька спит. Вот она Альку и будит.
Про Альку что сказать? Я таких за людей не считаю. Вот вели ей Томка, чтобы грязь с улицы жрала, зачерпнет и жевать станет. А Ирэн лопоухая ничего не видит. Ну зачем их в разные концы не положила? Зачем сейчас не разведет?.. Хотя подумать, так Томка ее с любого конца достанет, Альку эту. Той если только на луну податься.
Ну вот разбудила ее Томка. Ладно, жду, что дальше будет? А дальше Томкин голос хрипатый:
— А ну, Алюня, полезай ко мне. Ну, живо, живо!
Меня, Валера, аж заколотило. Это я не терплю, ну с души воротит — когда девчонка с девчонкой, я бы с такими не знаю что сделала. Ну пока молчу: неужели пойдет?! Слышу, кровать под Алькой заскрипела. Встает!..
Я вскочила и давай их молотить. В спальне темнотища синяя, а мне свет ни к чему, куда ни стукну, все по ним попадаю, то по одной, то по другой. Одна охает не опомнится, другая собачонкой скулит.
И как только ночная не учуяла. Это я тебе, Валера, не писала, а нас ведь и по ночам сторожат. Сидит тетка-охранница в коридоре, чуть что, прет в спальню. А тут задрыхла, что ли?
Наш весь конец проснулся. Потом из дальнего голос подают:
— Что? Что такое?!
Ну, думаю, сейчас Томка задаст концерт на мотив: «Караул, граждане!» А она с кровати сползла, в проход выбралась.
— Вы что, — говорит, — девочки. Ничего такого. Это я с кровати свалилась, примерещилось что-то. Вы спите, ночь еще.
Девчонки ничего и не подумали, позевали, поворчали, снова заснули. А Томка, слышу, ворочается. Потом хрипит, еле слыхать:
— Ты, Венерка, может, собираешься Ирэн доложиться, так лично я не советую. Нам с Алькой ничего не будет — мы ж тебя пальчиком не тронули, а тебя, так и знай, в Каменск. Ты, может, не знаешь, что наделала? А у меня рука на ниточке висит.
А я только тут очнулась: как же это я про Каменск позабыла?!
Утром поднялись. Ирэн, само собой, уже тут как тут. Все воспитки как люди — в свой час являются, этой неймется. Вошла в спальню, ну ясно, все мигом усекла. Альку с фингалом и Томку — рука в полотенце увернута. Но вот как про меня докумекала, убей не-пойму. Томка одно дудит: с кровати грохнулась. А из Альки и так-то слова не выколотишь, тут вовсе немая сделалась.
— Ну а ты, Венера, ничего не хочешь мне сообщить?
— Почему, — говорю, — могу. Последнее известие. Сегодня в нашем городе землетрясение не ожидается. Температура плюс с минусом.
Ничего не сказала. Отошла. Я б раньше за такое до смерти обозлилась бы: ничем ее не выведешь! Ну а сейчас один Каменск в голове. Это ж подумать только — ни строчечки не написать, ни буковки не вывести. Ты это не знаешь, Валерочка, а я когда пишу тебе, ты вроде рядом со мной дышишь. Ну как же я теперь без тебя!.. Не забывай меня, голубчик, тосклива жизнь мне без тебя — песня такая, цыганка поет, — дай на прощанье обещанье, что не забудешь ты меня.
Я-то тебя не забуду. Это знай навсегда.
Идет, идет жизнь, и вдруг, как тревожная нота в оркестре, что-то пронзительно вскрикивает, и уже нет покоя.
Так со мной сегодня после Сониного письма. Если его можно назвать письмом. Одно слово.
Это была несчастнейшая девчонка. В свои семнадцать она, казалось, была старше меня. Ссохшееся желтое болезненное личико, глаза в черных полукружьях. Собственно, ее надо было направлять не к нам — на лечение. Но попалась она на краже. Знала ли комиссия, что она наркоманка? Как бы То ни было, она оказалась здесь.
Позже, когда у нас с ней установились доверительные отношения, она рассказала:
— Ну крала. А что было делать? Вы ж не знаете, что это такое — когда тянет! Это ж никаких сил, убить можно. А на укольчик, ого, какие деньги надо, да еще достань. Тогда нюхать стала. Это-то раздобыть — раз плюнуть, да и стоит копейки.
О ее беде я узнала задолго до этого разговора.
Она пробыла у нас с месяц. Как-то ей вместе с другими велели покрасить оконные рамы в библиотеке. Через некоторое время я заглянула туда. Девчонки работали. Сони не было. Они кивнули куда-то в сторону: голова у нее заболела, что ли?
В окно било весеннее солнце, пахло молодыми листьями. А за книжными шкафами, на полу лежала девчонка, укрывшись с головой старым половиком, подтянув колени к подбородку и уткнувшись лицом в жестяную банку с остатками масляной краски.
Мы с врачом, Марией Дмитриевной, много мучились с ней. Мария Дмитриевна связалась с городскими наркологами. Кстати, у меня создалось впечатление, что не так-то они много могут… Но, может быть, вынужденное воздержание тоже лечение? Во всяком случае, Соня стала понемногу выравниваться, у нее появился аппетит (а то ведь ничего не ела), в дневнике замелькали первые тройки. Мастер, Евдокия Никифоровна, похвалила ее на собрании за аккуратную строчку. Она участвовала в соревновании по бегу, и хотя пришла предпоследней, пришла все-таки.
А через полтора года мы ее выпустили. Аттестат зрелости. Разряд по профессии. Письмо в ее город — просьба не просто устроить на работу и позаботиться о жилье, а на первых порах еще и присмотреть. У Сони родных нет, выросла в детском доме.
Ну а потом письма от нее, одно, второе, третье. И долгое-долгое молчание. И вот письмо (в ответ на настойчивое мое). Одно слово. «Всё!!!»
Сквозь частокол восклицательных знаков я разглядела отчаяние, тоску, бессилие, безнадежность. Она опять оказалась в том черном провале, откуда не выскочить, не выбраться, не убежать, не спастись.
Всё.
Ну, слушай меня, Валерка! Слушай, Валерочка — синие глаза! Никуда меня отсюда не усылают!!! Вот сижу пишу и сама себе слово даю: никого тут больше не трону, пусть они хоть передушат, передавят друг дружку, я в ту сторону и не погляжу. Одно только жалею: мало Томке надавала, надо было и вторую руку изувечить.
Я когда в административку к директору шла, она меня в коридоре нагоняет, в лицо мне смеется:
— Я лично тебе вот что посоветую: ты когда в Каменск прибудешь, ты не зевай, пристукни там какую-нибудь, да так, чтобы не сразу очухалась, тогда тебя моментом — в колонию. Или в тюрьму посодют. А тебе там самое место.
Я, Валера, такая убитая шла, даже ничего ей не сказала. А она побежала, во все горло смеется, торопится девчонкам новость пересказать, что меня директор вызывает.
Вот прихожу к нему. Сидит, пишет чего-то. Потом голову поднял.
— А-а, — говорит, — это ты. Ну-ка пройди вон к тому столу.
У него в кабинете два стола. За меньшим сам сидит, а большой просто так. Я подошла. На столе посредине лист фанерный новенький, рядом краски разложены, а еще кисточка, карандаш, линейка длинная. А на самой фанере листок из тетради.
— Прочитай, что написано.
Прочитала. «Доска приказов и объявлений».
— Вот это и изобразишь на доске. По возможности ясно, четко, культурно и без ошибок. Понятно?
— Понятно. А потом?
— А что — потом?
— Вот и я говорю: что потом?
Он уставился на меня, даже ручку отложил. А тогда говорит, медленно, будто после каждого слова точку ставит:
— Потом. Отправишься. В группу. Будешь. Делать. Уроки.
Вот знаешь, Валера, я один раз болела, очень долго. Доктор к нам все ходил, ходил. Потом раз приходит, говорит: «Ну хватит валяться. Можешь вставать». Я так обрадовалась, вскочила с кровати, а ноги как не мои. Вот и сейчас так сделалось: будто я вся не моя. Так обрадовалась сильно. Стою смотрю на него. Он объясняет:
— Подобные работы у нас всегда делала Марина Петровна. Но она еще болеет. Это тебе известно.
Еще бы неизвестно. Теперь вместо нее Сенса нас изводит.
Он опять за ручку взялся.
— А теперь не теряй времени. И смотри не испорть, фанера денег стоит.
А я уже сама своя стала и говорю ему, так, смехом:
— Подумаешь, испорчу! Вы тогда из моих денег вычтете.
Я тебе не говорила, Валера, нам же тут платят за работу, а когда выходим, все до копеечки отдают.
— Что ж, — говорит, — это резонно. Вычтем.
А я отца своего вспомнила. Он когда на меня сердился, я хоть маленькая была, так переживала, один раз даже утопиться хотела. А потом он сердиться перестанет, я к нему как кинусь, чуть с ног не собью. Вот так сейчас хотела — к директору, к Борису Федоровичу. Во цирк бы получился! Он бы меня тут же в психушку переправил.
Ну он опять ручку взял, а я стала думать, какими буквами писать. Как в газете, такими не хотела — скучные. Свои стала придумывать. Придумала, начала краски подбирать. Какие попало не возьмешь, вот поставь коричневую, а рядом синюю, они друг на друга лаять примутся.
Я колпачок у тюбика открутила, и сразу мне этим запахом запахло, я даже не знала, как по нем соскучилась. В школе я, знаешь, сколько рисовала! И в стенгазету, и плакаты разные, рисунки даже. Один раз выставка в школе была, кто чего хотел, то и рисовал. Я дерево нарисовала, такого в свете не бывает, я его из головы взяла, и птиц всяких придумала. Потом этот рисунок в учительской повесили. Может, и сейчас висит? Ты не подумай, Валера, я не хвалюсь. Ты ж про меня раньше не интересовался, это я только теперь все тебе рассказываю.
Ну вот, стою у стола, буквы рисую. А у него свои дела: то ему по телефону позвонят, то зайдет кто. Шофер зашел, насчет бензину. Столяр, дядя Вася, когда зимние рамы в спальнях вставлять. Бухгалтер со счетами. Ну это мне все мимо. И тут — Артамоша, воспитательница из четвертой группы. У нее девчонка была, давно уехала, шаманается где-то, а на нее бумага пришла. Артамоша прочитала, говорит:
— Я не удивляюсь: девочка попала к нам крайне запущенная. Вы со мной согласны?
— Допустим, — говорит.
— Я лично делала все, что в моих силах.
— Пожалуй.
— В таком случае какие же ко мне претензии?
— В общем, никаких. Мне только хотелось бы постичь природу вашей безмятежности.
Она вся красная сделалась, начала чего-то объяснять. Это я уже слушать не стала. Я буквы аккуратненько раскрашиваю, а сама про себя: «Природа вашей безмятежности». Теперь уж не забуду, мне когда что понравится, кислотой не вытравишь.
Наконец ушла. Он опять писать принялся. Он пишет, я рисую. В комнате тихо, тепло.
У меня уже дело к концу идет, а ему никак дописать не дадут, то один, то другой вломится. Ему бы послать их куда подальше, а он только ручкой по столу постукивает. Уйдут — он снова писать.
Ну мне-то торопиться некуда. Надпись окончила, давай доску рамочкой обводить. Для красоты. Рамочку окончила. Что дальше? А как раз против меня окно, на подоконнике цветы цветущие. В жизни не видала, чтобы гвоздики в горшках росли. Я взяла да их всех на свою доску пересадила, рамку ими обвила — розовые, красные, темно-красные.
Ну теперь все. Дальше придумывать, только портить. Кисточку вытерла, красочки завинтила. Линейку, карандаш возле доски сложила. Села. Думаю: пиши, пиши, мне не к спеху. А он, хотя и не смотрит на меня, а видит.
— Извини, — говорит, — я сейчас.
Так и сказал: извини.
— Да ладно, — говорю, — пишите.
Он дописал, листочки сложил. Хотел встать и тут же обратно на стул плюхнулся, стал ногу растирать. По-том поднялся, прихромал к столу. Голову набок. Потом говорит:
— Ну и ну! На такой доске только благодарности персоналу вывешивать. А выговоры куда прикажешь? Тоже сюда, меж гвоздик?
— Пожалуйста, — говорю, — могу их забелить. А только вы тогда и с окон снимите: вы ж тут, в кабинете, не только по головке гладите, кому и по кумполу попадает.
— Ну, Венера пенорожденная, это уж не твоего ума дело.
Я прямо рот разинула. Это ж ты меня так называл, он-то как проведал?! Хотела спросить, а тут опять телефон зазвонил. Он трубку снял, мне головой кивнул.
— Будь здорова. Спасибо.
Двор у нас здоровущий, стадион прямо. А мне бы сейчас — в десять раз больше, и то мало — идти и думать. Про Каменск: радоваться, что туда не угодила. Про Ирэн: что со мной делать будет, как узнает, что это я им, Томочке с Алечкой, синяков понасажала? Про директора, Бориса Федоровича: как он на стул бухнулся и давай ногу тереть. У меня бабушка — ну точно так же. Доктора старались, старались — ничего не могли. Так она лопухами вылечилась. Теперь так летает, не угонишься. Что ж, думаю, я ему про лопухи не сказала?.. Вот про это про все думала и уже к корпусу подошла. Вижу, у дверей кто-то топчется. Дашка! Этой чего надо?
— Ну что? — спрашивает. — В Каменск, да?
Успела, значит, Томка натрепать.
— Не радуйся, — говорю. — С вами остаюсь.
Она меня за руки схватила.
— Ой как хорошо! А я боялась…
Боялась? Да ей-то чего?
— Ну как же, — говорит, — подруги все-таки.
Подруги! Да мы с ней вообще первый раз разговариваем.
— Ну и что, — говорит, — из одной же группы. А теперь бежим, все уже давно на самоподготовке.
Ну вот, Валерка, опять на своем месте сижу, опять пишу тебе. Томка на меня из своего угла зыркает. Потом, вижу, пишет что-то, рукой от Жанки загораживается. И кидает мне записку. «Венерочка, в субботу стирка, так ты свое грязное собери и мне отдай. А если тебе еще чего надо, ты только скажи…» Я записку над головой подняла, чтобы ей видать было, — и на мелкие кусочки. Про нее больше не хочу. Про нее писать — только бумагу гадить.
Венера продолжает бунтовать против режима. Утро. Все встали, лежит.
— В чем дело, Венера?
— А я сон досматриваю.
Вот так.
А я вспомнила свои первые дни в училище. Как давила, как угнетала меня сама обстановка этого дома, этот строгий, не знающий послаблений порядок дня; эта дотошная мелочная требовательность, эта нетерпимость к малейшему, самому ничтожному отступлению от раз и навсегда заданных правил.
День идет по жесткому регламенту, он намертво вбит в железный каркас режима. В семь часов подъем. Семь — это значит семь. Не зажмуришься, не натянешь на голову одеяло, не поваляешься минутку-другую. Да что там минутку — секунды лишней не полежишь. Звонок — вскакивай! День начался. В семь вскочила, в семь ноль пять ты уже одета, причесана, кровать застелена (ни морщинки, ни складочки, подушка кверху ухом, под тем же углом, что и на всех остальных, ни на градус отклонения). Пять минут заполнены до отказа. Команда! И ты вместе со всеми, на своем, назначенном для тебя месте в строю спускаешься во двор. Марш! Быстрая пробежка по периметру двора, и ты под команду начинаешь зарядку, усердно, истово. Иначе — тут же: «Ты что, руками болтать пришла? А ну!» Физорг группы, твоя же товарка, не даст тебе поблажки (ей тоже не дают), чуть что — полбалла долой. Счет идет на баллы: плюс балл, минус балл. К концу дня ты уже кругом обсчитана. Ты и вся твоя группа.
Семь пятнадцать. Зарядка окончена. Марш-марш, и ты снова в корпусе. Еще с вечера ты знаешь, что тебе предстоит сегодня: прибираться в спальне, вытряхивать половики, вытирать пыль. Или мыть полы в коридоре, убирать туалеты. Или дежурить по кухне. Или поливать цветники, выметать дорожки (чистить снег, если зима). И старайся, старайся, выкладывайся до конца, кое-как, шаляй-валяй не пройдет. Через двадцать пять минут санитарная комиссия под началом старшего санитара и воспитателя проверит тебя. Еле заметная полоска пыли на нижней перекладине кровати — замечание в журнале, и полбалла как не бывало.
А пищевая комиссия (в обиходе «накрывальщики») в это время накрывает столы. Старший «накрывальщик» раскладывает порционные блюда — сыр, масло, яйца — что приходится на этот день. У дежурных по кухне свои заботы. И нет в училище воспитанницы, у которой в это обычное наше утро не было бы своих обязанностей. Впрочем, как и во весь остальной день.
Восемь часов. Звонок. Все выстраиваются в коридоре. Члены хозяйственной комиссии со всем тщанием проверяют внешний вид каждой: как причесана, все ли пуговицы застегнуты, все ли шнурки завязаны. Воспитатель коротко сообщает о результатах утренней проверки. Каждый получает, что ему полагается. Команда! И шагом марш через двор, в столовую. Само собой — песня.
В восемь десять завтрак. Еще двадцать минут — и половина училища в школе, половина на производстве…
Так идет, катится наш день, расписанный по часам и минутам до вечерней линейки, когда по команде выстраиваются одна к одной все группы. Командиры докладывают («Группа такая-то в количестве стольких-то на линейку явилась»). Председатель учкома рапортует («В таком-то классе столько-то пятерок, четверок, троек…). Командир отряда сообщает, кто где когда что нарушил, кому за что благодарность.
Первое время я нестерпимо жалела их (слава богу, у меня хватило ума не дать им это заметить). Я ставила себя на их место — ох, нет, не смогла бы, не выдержала. Нет, не обязанностей — этой регламентированности, этой расчерченной до последней минутки жизни, когда ты не можешь, не имеешь права просто усесться с книжкой, а только в тот час, который тебе отвели, и ровно столько времени, сколько для этого отпущено.
Но я (довольно скоро, надо сказать) уразумела, что без этого, не мной и не при мне установленного распорядка, из всех моих благих порывов ровным счетом ни черта не получилось бы.
Давным-давно, когда меня тут и в помине не было, сюда пришли первые работники: воспитатели, до того учившие обыкновенных детей в обыкновенных школах, директор, у которого за плечами была работа в райкоме комсомола, в райисполкоме, председательство в колхозе и еще много другого, не имевшего никакого отношения к неблагополучным девочкам-подросткам. И все другие сотрудники.
Они пришли сюда, присланные различными организациями, и все по доброй воле. И поначалу предполагали действовать главным образом незлым тихим словом. Им казалось, что измученная непутевой жизнью, уставшая от собственных похождений девочка сразу же откроется навстречу кротости и ласке. Старейшие наши воспитатели до сих пор помнят, как эти «измученные жизнью» однажды сговорились и, сметая все (в том числе и воспитателей) на своем пути, ринулись к воротам, ворота затрещали, сорвались с петель, и вся орда вывалилась на улицу. Потом комсомольцы города, работники милиции искали и вылавливали беглецов. Самых предприимчивых удалось обнаружить уже в поездах и на дальних станциях. Иных только через несколько дней.
Но времена другие. Может быть, наши питомицы не такие, как те, прежние? Менее распущенны, не так жестоки, грубы, агрессивны? Охотней трудятся? Не отлынивают от ученья? И поэтому в нашем доме нет того, с чем мучились наши предшественники?
Да, сейчас нет бунтов (по крайней мере при мне ни одного), меньше побегов, нет отказов от работы (тем более коллективных). Но большой город (да и не только большой и не только город) по-прежнему прибивает к нам самых горьких, самых неблагополучных своих детей. И перечень бед, которые приводят их сюда, ничуть не уменьшился. Напротив, кое-чем пополнился. Что-то старые работники не припомнят девочек-наркоманок…
Да, порядок, да, дисциплина. Но мне легко себе представить, что может произойти, дай мы им волю. Как сильные и властные, те, что зовутся неформальными лидерами, а по-здешнему «шишкари», «бугры», не мешкая возьмут верх над остальными, и что будут творить и каково придется всем нам. Старейшие воспитатели утверждают: с этими, сегодняшними, ничуть не проще и не легче. Просто мы кое-чему научились.
А что до порядка, то он у нас поддерживается неукоснительно. Хотя, признаться, я бы в нем кое-что изменила. Ну хотя бы это: за проступок одной отвечают все. Так, всю группу, которая из кожи лезла, набирая баллы, вдруг лишают поездки в областной город (есть у нас такая мера поощрения). И — прощай цирк, вольное хождение по улицам, обед в столовой вместе с другими гражданами, где возле твоей тарелки полный прибор: ложка, вилка, нож. Нетрудно представить себе, какая ярость одолевает ни в чем не провинившихся. Воспитателю не всегда и углядеть, каково придется той, виноватой. Бойкот — что может быть страшней в нашем замкнутом доме!
Ну а что касается собственно режима, то, как ни жалеешь девчонок, а они привыкают. Одна раньше, другая позже. Привыкают, что им остается! Проходит время, и новенькая, своевольная девушка, которая дома вставала, когда хотела, ложилась, когда вздумается, а то и вовсе не ложилась — отсыпалась днем — смиряется. И однажды вдруг оказывается, что воскресное утро, когда подъем на час позднее, становится для нее самым мучительным. Она томится, не зная, что ей делать с этим подаренным ей часом. Раньше восьми вставать не разрешается.
Я шла в училище в отличном (с чего бы это?) настроении и с таким чувством (уже вовсе ни с чего!), что сегодня все у меня будет спокойно, хорошо и радостно.
Что и говорить, нет во мне того, чем с таким избытком наделена Е. Д. Рассказ о любом мало-мальски значительном событии она неизменно начинает словами: «Я как чувствовала…» Она предчувствует все: возможный конфликт в группе, экстренный вызов к Б. Ф., нежданный приезд дотошной комиссии, гонконгский грипп, дождь, ветер, самум, смерч…
Между прочим, напрасно я острю, было бы гораздо уместней поиронизировать над самой собой.
Итак, в самом безмятежном расположении духа, я вошла в умывалку, и первая, кого я увидела, — Аля. Заметив меня, она поспешно отвернула голову и, кося на меня глазом, застыла в такой позиции. Я подошла, легонько повернула ее к себе и увидела у нее на виске большой, сползающий на щеку, синяк. Мне так и не удалось ничего добиться. Она упорно смотрела в пол.
И тут я увидела Тамару. Она кралась к двери, прячась за девчонок. Я подозвала ее к себе и велела показать руку, которую она зачем-то завела за спину. Рукав был засучен до локтя. Рука сильно распухла.
— Как это случилось, Тома?
— Как-как, — ворчливо сказала она. — С койки свалилась, вот как! А что такого особенного? — И тут же перешла в наступление. — Вы что, хотите, чтобы я на зарядку опоздала!.. — И, не дав мне больше вымолвить ни слова, выбежала в коридор, где еще и не начинали строиться.
Через несколько секунд она просунула в дверь голову.
— Алька, до вечера, что ли, копаться будешь?..
Для меня было ясно: ночью что-то произошло, и Тамара боится, как бы Аля не проговорилась. Могла бы не тревожиться: Тамариного гнева Аля опасается куда больше, чем моей настойчивости.
Это сочетание — Тамара — Аля — беспокоит меня давно. Кое-что я пыталась предпринять, результат пока нулевой. Самое простое (и самое бездарное), что я могла бы, — это расселить их по разным углам спальни. Но они сами и все, хоть сколько-нибудь наблюдательные, увидели бы в этом мою беспомощность. И были бы правы. Но главное — это ничего не дало бы.
О ночном происшествии девочки, по-видимому, ничего толком не знают. Иначе я хоть что-нибудь уловила бы.
— А у нас, Ирина Николаевна, лунатики объявились, — со смехом сказала Жанна. — С кроватей грохаются, шишки себе набивают.
Вот и все, что я услышала.
Последней из спальни выходит Венера. На лице непонятное мне выражение, то ли торжества, то ли злорадства, и относится оно явно ко мне.
— Ты мне хочешь что-то сказать? — спрашиваю я.
— Хочу, — говорит она. И произносит нечто дерзкое по тону и несуразное по существу. И я вдруг, неизвестно почему, проникаюсь уверенностью, что она имеет самое прямое отношение к тому, что произошло ночью. И еще. Если я когда-нибудь докопаюсь до истины, то уж никак не с ее помощью.
Девочки давно уже построились и ушли. Я продолжаю думать. Если Алин синяк я еще как-нибудь могу расшифровать, то что случилось с Тамарой — у меня даже предположений нет. Ее ведь чуть тронь, она тут же летит жаловаться, не постесняется и к самому Б. Ф. Что же на этот раз? Ей досталось, а она молчит?
Что до Али, то скорее всего она чем-то (разумеется, нечаянно) досадила Томе, та в подобных случаях живо пускает в ход кулаки. Разумеется, если не ожидает отпора. Тогда она мгновенно скисает и просит пардону. Но какой уж отпор от безгласной Али!
В этих размышлениях и, само собой, в обычной моей работе и проходит половина того дня, от которого я неизвестно почему ожидала одной только чистой радости.
В назначенный час они приходят в классную комнату — «самоподготовку» по-здешнему.
Я обнаружила в себе одну странную особенность: стоит мне войти в спальню, или в столовую, или, вот как сейчас, в комнату, где они готовят уроки, я, еще не успев их как следует оглядеть, сразу чувствую: кого-то недостает. Вот и сегодня. Кого же?
— Венеры, — говорит Ольга-командир.
Я не успеваю ничего спросить, когда слышу хихиканье.
— А она в Каменске.
Если Чехов прав и полнее всего человек обнаруживает себя в смехе, то смех Тамары выражает ее вполне. Смех у нее грубый, резкий, отрывистый. Или такое вот хихиканье, когда она словно давится.
И почему ей вздумалось острить насчет Каменска?
Каменск — такое же училище, как наше — закрытое, для девочек. Надо сказать, Каменска у нас боятся. Дело в том, что существует такая практика: в особых случаях — чаще всего, когда почему-нибудь не удается справиться, — воспитанницу переводят из одного училища в другое. Достигается ли этим что-нибудь, не знаю. При мне от нас никого не переводили. А вот у нас была одна девушка из Каменска, нервная, фантазерка. Может быть, от нее и пошли эти слухи? В Каменске, мол, девчонки не вылезают из штрафной, их морят голодом, даже бьют. Кое-кому из наших воспитателей случалось там бывать. Примерно то же, что у нас. В чем-то мы сильней, в чем-то они. Но легенда держится стойко. Вот у нас училище так училище, а Каменск — тьфу! Своеобразный патриотизм?
Оля сказала, что Венеру вызвал Б. Ф. Меня это нимало не встревожило. Время от времени он вызывает к себе ту или другую воспитанницу. Видимо, из тех, кто его почему-то беспокоит или интересует. Насколько мне известно, он с ними не разглагольствует. Даст какую-нибудь работу, сам занимается своим. Изредка перекинется двумя-тремя словами. Девочка сделает, что ей поручено, и он отпускает ее. Наверно, что-то дает ему это почти безмолвное общение. Иначе зачем же?
Так, он вызвал к себе когда-то мою Лару. Поручил ей разобрать по датам какие-то документы. О чем-то, не поднимая головы, спросил. Что-то сказал. А потом, много времени спустя, Лара уже покидала нас, мимоходом обронил: «А эта ваша Лариса — человек».
Очень мне интересно, какой ему показалась Венера: Но у него не спросишь. А сам сказать захочет ли?
Венера вернулась в класс вместе с Дашей. Та как раз перед этим попросилась выйти. Они прошли на свои места. Я смотрела на стриженую головку Венеры. Она писала быстро, не отрываясь.
Теперь, прохаживаясь по классу, я никогда не останавливаюсь возле нее. Иногда мимоходом спрошу: «Как уроки?» — «Смотрите, если хотите», — говорит она небрежно и двигает к краю стола тетради с приготовленными заданиями. «Может, и по-устному ответить?» В этом уже некоторый вызов. «По-устному ответишь в классе», — говорю я и иду дальше.
Ничего не могу с собой поделать — мне нравится эта девчонка, которая ни в грош меня не ставит, с великим тщанием регистрирует каждый мой промах, действительный или привидевшийся ей, и никогда не преминет так или иначе уязвить меня.
Когда они делают уроки и мое вмешательство не требуется, я обычно занимаюсь чем-нибудь своим: составляю план, пишу отчет или даже вытаскиваю зеленую тетрадь. Сегодня не делала ничего, сидела переводила глаза с одной на другую. Покуда не споткнулась о Томку. Меня удивило угрюмое, даже, пожалуй, злобное выражение лица. Не потому, что оно мне внове. Но только что она была оживлена, чему-то радовалась, острила даже. Что стряслось? Неужели из-за не дающегося ей урока? Маловероятно. Но я все-таки подхожу к ней.
— Тебе нужна моя помощь?
— Надо было б, так позвала, — отвечает она грубо.
Впрочем, можно ли расценивать как грубость! Она не умеет иначе. Или вот так, или льстиво, угодливо, подобострастно. Я могла бы прикрикнуть на нее. Но я отхожу молча — для меня предпочтительней грубость.
Но что же все-таки произошло между этими двумя, Тамарой и Алей? У меня возникает одно предположение. Я не отбрасываю его, как оно ни омерзительно. Разумеется, я и раньше была осведомлена о подобном, знала, что такое может иметь место в доме, подобном нашему, где молодые девушки вынуждены общаться только друг с другом. Да и Б. Ф. предупредил меня чуть ли не в нашу первую встречу. Самым прямым и недвусмысленным образом.
Он вынул из своего сейфа целую кипу бумажек — записки, которыми обменивались наши воспитанницы и которые были у них при разных обстоятельствах отобраны. На первый взгляд ничего настораживающего: обмен ласковыми словами, признания в симпатии, предложения дружбы. Иногда — отдельное, как будто ничего не значащее слово. И вдруг — длинный список таких слов, уже расшифрованных. «ПИЛОТ» — помню и люблю одну тебя. «ПЕСОК» — прости если обидела когда-то… Код любовных объяснений. Это кто-то из «стареньких» просвещал вновь пришедших. Начиналось порой как игра, а потом заходило гибельно далеко. И воспитателю должно распознать — где обычная отроческая дружба, такая естественная среди молодых, а где она ничего общего с дружбой не имеет. И хотя, сказал Б. Ф., в последнее время, бог миловал, такого не обнаружено, ухо надо держать востро.
Так вот, подумала я, не это ли и произошло ночью? Аля ответила отказом на Томкины домогательства. Отсюда и драка. Я проиграла про себя всю ситуацию. Нет! Аля ударила Тамару?! Нет, невозможно. Что-то другое. Но что?..
Вечером я позвала их обеих к себе. Может, лучше бы по одной? Да никакой разницы. Ни вместе, ни порознь ни одна не скажет правды. Тогда — зачем? Понятия не имею. Наверно, просто инерция: в группе что-то случилось, значит, вызывай, расспрашивай, допрашивай. Даже когда ни малейшей надежды на успех? Выходит, так.
И вот они передо мной. Сидят рядышком. Друг на друга не глядят. И на меня тоже. Аля вперилась в стол. Тамарины глаза шныряют по сторонам. Сквозь светлые легкие Алины волосы явственно просвечивает свежий синяк, скоро он начнет лиловеть. Рука у Тамары забинтована. Марля уже успела загрязниться. Наверно, сегодня на третье у них был компот: к повязке пристала вишневая косточка. Вдобавок ко всему, Тамара еще и неопрятна.
Среди приезжающих девушек большинство незнакомы даже с самыми элементарными правилами гигиены. Надо сказать, они быстро и даже с охотой научаются следить за собой. С Тамарой этого пока не произошло. И я как-то не уверена, что когда-нибудь произойдет… Так размышляю я, глядя на девочек. Вместо того, чтобы сделать усилие и подумать, как, с чего начать разговор. И начинаю с первой попавшейся фразы:
— Может, утром вы мне не все сказали? И сейчас хотите добавить?
— Добавим, — живо откликается Тамара. — Вот я. Я, может, навеки калекой осталась, а она мне только йодом помазала. Доктор называется! Даже освобождение от школы не дала. Ну и что — левая. Может, мне левой лучше писать.
Вот такое начало.
— Ну а ты, Аля, что скажешь?
Аля не говорит ничего. И Тамара продолжает с тем же запалом:
— Я к Борису Федоровичу собралась идти. Пусть знает, как в училище с воспитанницами обращаются.
— И что же не пошла?
— А я вас пожалела.
— Меня?
Даже Аля слегка шевельнулась и на миг подняла на Тамару глаза.
— Вас, кого же еще. Знаете, как бы вам нагорело! У меня вон что с рукой, а вы хоть бы хны!
Признаюсь, я такого фортеля не ожидала, хотя знаю Тамару порядочно. Но она, видно, и сама поняла, что перехватила, и смолкла. Отпустить их, что ли? Все равно толку не будет. Шли бы себе с богом. Но я все-таки продолжаю:
— Послушайте, девочки, ну почему бы вам не рассказать, как все было на самом деле?
Абсолютно бессмысленное воззвание.
— Склероз, что ли? — сокрушенно удивляется Тома. — Рассказывали-рассказывали, опять за рыбу деньги. Я ж с койки хлопнулась. Сон мне такой приснился. Хотите, расскажу?
— Не хочу.
Я кладу Але руку на голову. Мне хочется взглянуть ей в лицо. Аля не поддается, еще ниже пригибается к столу. На что я надеюсь? Ни на что я не надеюсь. И все-таки продолжаю.
— Ну хорошо. Тамара упала с кровати. Но ведь ты, Аля, ниоткуда не падала. Почему синяк?
— Ну что же ты, Алюнчик, — умильно говорит Тамара. — Ты ведь сама про этот синяк рассказывала. Ну!
Я встала и отошла к окну. Мне невмоготу больше слышать этот хрипловатый голос, видеть эти темные, без блеска, убегающие от меня глаза.
Уже порядком стемнело, сеет частый дождь. Но еще можно различить деревья на противоположном конце двора. И я нахожу свою любимую, единственную у нас, лиственницу, стоящую чуть поодаль от остальных — берез, лип, елей. Цветов уже не разглядеть…
Мне нравится смотреть на родителей, когда они переступают порог нашей проходной и входят во двор. У них на лицах, только что напряженных, встревоженных, беспокойных, вдруг проступает удивление, радость, даже восторг. Что ожидали они увидеть тут, у нас? Что угодно, только не эти шумящие листьями деревья, не эти цветы, вольно растущие под окнами наших корпусов. И как ни торопятся матери (отцы приезжают реже) обнять своих ненаглядных, каждая хоть на секунду останавливается, прежде чем идти дальше.
Таких цветов, как у нас, не найти во всем городе. Можно подумать, что в нашем дворе какая-то особенная, благоприятная для них почва. Цветы появляются у нас, чуть только сойдет снег, и цветут до поздних заморозков. Сейчас пора астр и хризантем, а у нас еще цветут маленькие темно-красные розочки, привезенные кем-то из наших сотрудников откуда-то с юга и отлично прижившиеся здесь. И это все Б. Ф.
Однажды, остановившись у густо-густо-лилового, почти черного гладиолуса, он произнес задумчиво: «Если бы в мое время была правильно поставлена профориентация, у меня, по всей вероятности, была бы другая профессия». Но если он в самом деле ошибся, я этой ошибке рада. Честно говоря, я не хотела бы видеть в директорском кресле кого-нибудь другого, хотя мы с ним далеко не всегда достигаем взаимопонимания… Ну а что касается того, как я сама себя профессионально сориентировала и оказалась здесь, то в такие дни, как сегодняшний, я уныло думаю: а может, Дима прав и я непростительно ошиблась?
Дождь, который все это время дробно молотил по стеклу, вдруг смолк, и в наступившей тишине я услышала напористый Томкин шепот. Я могла бы напрячься и разобрать слова. Но к чему? Я подождала, пока она замолчала, и повернулась к девочкам.
Теперь Тамара сидит, отвернувшись от Али, и всем своим видом показывает, что если здесь кто-то кому-то что-то шептал, то уж во всяком случае не она. Аля же смотрит на меня, во взгляде испуг, тревога. Она не сразу собирается с духом, но наконец произносит:
— Он… он у меня и раньше был… всегда.
— Синяк?
— Ага, синяк… еще, когда маленькая была… а вы… вы не…
— А я не замечала, — помогаю я.
— Не замечали. Потому… потому что… — она, видно, забыла инструкцию.
— Ну-ну, — подбадриваю я. — Что тебе Тамара велела сказать?
Не очень достойный прием. Но у меня нет выхода.
— Она… она велела — что раньше я причесывалась на другой бок…
— Кто велел? Я велела?! Ты что врешь!..
Ах ты бедняга, думаю я о Але, ну чем она тебя взяла, чем держит? Ведь ни ума, ни сердца, ни малейшего, хоть чуточного обаяния. Ну ты посмотри на нее и на себя… И тут я неожиданно для них (и для самой себя!) говорю:
— Ну-ка, живо, сядьте друг против друга. Так. Поставьте локти на стол. Теперь ладонь в ладонь. И — кто кого.
Секунда — и вялая Томкина рука прижата к столу.
— Вот видишь, — говорю я Але.
Как расшифрует она это неопределенное восклицание?
Они уже за дверью, и я слышу голос Тамары:
— Подумаешь! А я, может, нарочно. А захотела бы, так в два счета…
Интересно, что сказал бы Б. Ф. по поводу такого моего педагогического эксперимента?
Сегодня — неожиданность. Ко мне пришла Аля. Она стояла у дверей бытовки и ждала меня. Может быть, давно. Я заметила заведенный за спину крепко сжатый кулак. Войдя в комнату, она протянула мне разжатую ладонь.
На ладони лежало тонкое колечко с бледно-голубым камешком.
Я ждала.
— Мама прислала. В кульке с конфетами лежало. А она велит, чтобы отдала.
Я не спрашиваю, кто она. И говорю спокойно:
— И ты собираешься отдать?
Она мотает головой.
— Так и не отдавай.
— Она сказала, тогда вам расскажет, а вы все равно отберете. Потому что нельзя.
— Ну и пусть говорит.
Аля снова сжала руку с колечком.
— Она сказала, все равно у нее будет.
— Каким же образом? Ведь ты не отдашь. Или отдашь все-таки?
— Она говорит, — отвечает девочка не сразу, — вы домой уйдете, она заведет в бытовку и силком.
— Так ты же сильней! — удивляюсь я несколько преувеличенно.
— А они с Шуркой спаруются.
Шура не моя, она из другой группы. Их с Тамарой объединяет общая страсть: подавлять, унижать, измываться. Иногда даже бескорыстно, но чаще — стремясь извлечь хоть какую-то выгоду. На этот раз — колечко. Впрочем, для Шуры это, кажется, больше игра. И я надеюсь, что ее воспитательнице с ней легче, чем мне с Тамарой.
Аля ждет моего ответа.
— Ну и что Шура! — говорю я.
Тут все антипедагогично. С самого начала. У нас не разрешается присылать ничего, кроме лакомств, и то с определенными ограничениями. И первое, что я должна была, — это строго напомнить Але об этом. Второе. Тут же отнять кольцо. И, наконец, вызвать Тамару, сделать ей внушение, пригрозить наказанием, вызовом к директору — чем угодно. Словом, любым способом оградить Алю от расправы.
Я не делаю ни того, ни другого, ни третьего. Я предоставляю Алю самой себе. Я оставляю ее один на один с наглой, бессовестной, безнравственной девчонкой, которая и так до невозможности запугала ее. Я иду на риск, сама при этом не рискуя ничем. Разве что бессонной ночью. Что я делаю?! И все-таки я делаю именно это. И не нахожу ничего лучшего, кроме того, чтобы напоследок сказать:
— Слушай, да ну ее к черту, эту Томку. Ну что ты на самом деле!
Аля нерешительно кивает и уходит.
А я отправляюсь домой и ложусь спать. И лежу с открытыми глазами. И уговариваю, убеждаю, гипнотизирую себя: ты — все правильно, правильно, правильно. Да, ты могла уберечь ее от сегодняшнего ночного ужаса. А ту, другую, урезонить, приструнить, остановить, наказать. Но что бы это изменило для Али? Только укрепило бы ее в том, что без чужой помощи она бессильна. А это для нее самое страшное. И не только здесь, у нас, покуда с ней рядом Тамара. А и в той жизни, что у нее впереди, без нас, далеко от нас. Потому что и там может найтись на нее какая-нибудь Томка. Такие безошибочно чуют, кого можно поработить. Нет, она должна отстоять себя сама, поверить в себя. А второго такого случая ей может и не представиться. Нет, все правильно. Только так.
Я говорю это себе, а перед глазами тесная, уставленная шкафами комната — и девчонка, загнанная, затиснутая в угол. А перед ней те двое… Нет, все-таки не двое, утешаю я себя: Тамаре не нужен помощник, она слишком уверена в себе. То жалкое сопротивление, которое, может быть, впервые оказала ей Аля (прежде, чем решилась украдкой прийти ко мне), вряд ли поколебало эту наглую уверенность. Кроме того — колечко. Его не разделишь на двоих. А «за так» Шура, пожалуй, не согласится. Ну и что? А если Тамара все-таки возьмет верх?.. И ничего я сейчас больше от жизни не прошу и не жду — только это: чтобы девочка выстояла, не струсила, не сломалась. Так и будет, говорю я себе, спи… А мне хочется вскочить, бежать, мчаться по темным дождливым улицам, взлететь по лестнице, отворить дверь и увидеть их друг против друга.
Спи, идиотка, приказываю я себе. Расслабься. Ну! Вот твое тело тяжелеет… ноги становятся теплыми… ты засыпаешь… засыпаешь… Что-то мой аутотренинг сегодня буксует. То, что со мной сейчас, только похоже на сон, но это не сон. «Бабушка, говорю я в этом сне и несне, помолись, как ты умеешь. Ведь он иногда тебя слушает».
У моей украинской бабушки свои, особенные отношения с богом. И молитвы тоже не канонические. «Боже ж ты мий, боженька, ну хиба ж ты сам не розумиешь! Так зроби все, як треба». Совсем маленькая, я в случае крайней необходимости просила бабушку вымолить для меня что-нибудь. Бабушка соглашалась не всегда: она точно знала, что бог сделает, а что «не схоче».
«Вин схоче», — говорю я сейчас, для пущей убедительности по-украински. И просыпаюсь. Но разве я спала?
По-настоящему я засыпаю только под утро. И так крепко, что опаздываю на работу. Всего на две-три минуты. Но до сих пор такого не случалось.
Они уже стоят в строю. Сейчас Оля даст команду, все разом повернутся и марш-марш в столовую. Я слышу чей-то шепот: «Горе пришло…» В первую секунду вздрагиваю. Но ничего страшного: кто-то подсказывает начало песни, которую они запоют, когда окажутся во дворе. Оля уже выпрямилась, чтобы отдать команду, когда Аля делает шаг вперед и поднимает руку, словно на уроке.
— Пожалуйста, Аля, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как можно ровней.
Я напряжена до крайности. Сжатые в кулаки руки держу в карманах, я не успела снять плащ.
— Ирина Николаевна, — говорит девочка высоким, чуть дрожащим голосом, — мне мама прислала на рождение колечко, так вы спрячьте, а когда буду уезжать, отдадите. А если нельзя, пошлите ей обратно.
— Хорошо, Аля, — говорю я спокойно, совсем спокойно. И беру у нее с ладони колечко с голубым камешком.
— Нале-во! — командует Оля. — Шагом марш!
Я смотрю, как они маршируют по нашему длинному коридору. Потом слышу, как Хлопает нижняя дверь. А через некоторое время до меня доносится:
Этой песней, которая сегодня почему-то не кажется мне такой уж убогой, и начинается мой новый день.
Под вечер, когда они, сделав уроки, собирают свои учебники и тетради, я нахожу глазами Алю и говорю, не тихо и не громко — так, что могут слышать все:
— Вот что, Аля, нам придется сделать в спальне некоторую перестановку — к нам пришла Люда. Если хочешь, могу переселить тебя на другую кровать.
— А как хотите, Ирина Николаевна, — громко, чуть громче, чем необходимо, отвечает Аля. — Мне хоть с кем.
Тамара, поднявшая было голову, начинает перекладывать уже сложенные книги. И нам троим, а может быть, и еще кое-кому, ясен подтекст этого короткого разговора.
Вечером ко мне постучалась Венера. Я пригласила войти, сесть. Вошла. Села.
— Слушаю тебя.
Посмотрела, чуть заметно усмехнулась.
— Я хотела бы постичь природу вашей безмятежности.
Вот так! Это уже не в первый раз она потрясает меня подобными оборотами.
— Вы что, — продолжала она, — вовсе не интересуетесь, кто это накостылял тем, Тамарке и Альке?
— Ты?
— Точно.
— А причина?
— Какая еще причина! Надавала и все.
Я велела ей идти спать.
Почему созналась? Отчего не до конца? Ну Венера, планета загадок.
Сначала, Валера, про нее, про Ирэн.
До того она мне нервы портит, сказать тебе не могу! Вот хоть этих взять, Альку с Томкой. Она ж теперь знает, что это я их отделала. Я ж сама пришла и сказала. Спросишь, зачем? А не люблю, когда за мной числится. Мать мне, знаешь, как говорила? «Ты правду-матку, а тебе по сопатке». Это когда я в школе призна́юсь, о чем вовек не догадались бы. Вот и отец такой же. Он когда от нас уходил, мать ему говорит: «Лучше б уж соврал, чем так-то». А он все равно молчит. Так и ушел молчком. Вот и я не вру. Я с шестого класса не вру. А раньше запросто. Расскажу когда-нибудь. Ты, может, спросишь: а как же тогда у следователя? Ладно, и про это когда-нибудь вспомним, дойдет очередь. А сейчас про Ирэн докончу.
Вот сказала я ей. Ну ясно — только про саму себя, а что там у них, у Альки с Тамаркой, это пусть сами признаются. Сказала и думаю: интересно, очень даже интересно, что мне теперь от нее будет? А нет, ничего. День прошел, и другой, и пятый. Такая у меня злость на нее, ну что на нервах играет! Сама к ней подхожу.
— Вы что, может, забыли? Мне ж от вас причитается.
Сразу смекнула, про что я.
— Нет, — говорит, — не забыла. Просто в той истории мне пока не все ясно.
Не ясно ей! У одной синяк лиловый во всю щеку, у другой рука перебинтована, не ясно! Ладно, это ей тоже припомню.
А теперь про другое.
Знаешь ли, Валерочка, у меня от тебя подарок есть? Я его сама себе от тебя подарила.
Ты тогда у Цыпы так уставши был, что заснул. Я на тебя смотрела-смотрела, и так печально на душе сделалось, а вдруг, думаю, это уже наше прощанье-расставанье? А у меня от тебя даже памяти никакой нету. Тогда отстегнула от кармана твоего кинжальчик золоченый, с ним и ушла, тебе не сказала. Только не думай: золоченый, не золоченый — это мне плевать, мне — пуговицу, и то ладно… Да нет, ты не подумаешь. Ты один раз вот как сказал: «В наш безумно-безумно корыстный век ты уникум бескорыстности».
А с кинжальчиком ни на час не расстаюсь. Днем он у меня под воротник подстегнутый. А спать ложиться, в кулак зажимаю, так и сплю до утра. А сейчас, вот пишу, он в левой руке зажатый. И весело мне от него и печально.
А о пропаже не горюй, приеду, обратно получишь.
Только сегодня (прошло столько дней!) меня осенило. Слепая курица, идиотка, дура! Я должна была понять тогда же, тем утром, после чрезвычайного ночного происшествия, да что там, гораздо раньше! И у меня ведь возникло такое подозрение! Но я отбросила его. Не вдумалась, не вникла, не проверила — отшвырнула. А сегодня один жест и я прозрела.
Шла уборка. Венера мыла подоконники. К ней зачем-то подошла Тамара. Чтобы обратить на себя внимание, положила ладонь на ее голую руку. Венера мгновенно отдернула руку. Лицо выражало высшую степень гадливости. И вот тут мне открылось! Никаких сомнений. Я поняла это так ясно, как будто она сказала мне об этом прямыми словами… Значит, Венера (не знаю уж, каким образом?) догадалась о том, о чем должна была догадаться, что должна была понять я, раньше нее и независимо от нее. Она реагировала на это по-своему: расправилась с той и с другой.
Я могла бы сейчас исписать целую страницу жалостными покаянными словами. Не буду. Простить себе такое бездарное легкомыслие, такую слепоту, такую бездумность все равно никогда не смогу.
За Алю я, пожалуй, спокойна: она с таким отвращением отстраняется от Тамары, когда им случается невзначай столкнуться! Но Томка опасна. Не облюбует ли она кого-нибудь еще? А остальные? Так ли я уверена в каждой? Я перебираю их одну за другой, пристально вглядываюсь, вспоминаю, сопоставляю… нет, кажется, нет.
Но с Томки глаз не спущу.
По-настоящему здесь нужен талант. Талант — завоевать Венеру. Талант — разгадать Люду (о ней здесь еще не упоминала). Талантище — сделать из Тамары человека.
Это я не к тому, что мне следует убраться отсюда. И я вовсе не хочу сказать, что от меня тут нет проку. Или что все, кто здесь делает то же, что и я, делают это лучше меня. Есть лучше. А есть не лучше. И в конце концов где он, тот институт, что учит на волшебника!
Нет, не о том речь.
Речь обо мне самой. То ли я выбрала, что выбрала так случайно? Мое ли это? Кое-какие способности у меня к этому делу, несомненно, есть (если без кокетства). Но ведь есть и кое к чему другому (опять же без кокетства). Немножко рисую. Немножко пишу. (Писала. В рукописный студенческий журнал.) Немножко пою. Из каждого такого «немножко» при известных усилиях могла бы выработаться профессия.
Так вот, на то ли я трачу свои усилия?!
То, что я так бесповоротно, так мгновенно и на первый взгляд как бы бездумно покончила с тем, что поначалу сама же и выбрала, — это-то было правильно. Что бы ни говорил Дима. О чем бы ни молчал папа. Но вот потом? То, что я выбрала потом, то ли это, что мне нужно, что от меня нужно?
Но сначала как это было.
Вот сейчас вернусь к тому давнему дню, и все-все по порядку. А потом перечту и, может быть, пойму.
Еще утром я ничего не знала. Я сидела в тихом садике против нашего дома. Рядом, на скамейке, — тетради с конспектами, на коленях Овидий. Тот самый Публий Овидий Назон, который, родившись за два тысячелетия до меня, определил было мою судьбу.
О его так счастливо начавшейся и такой горестной жизни я узнала на занятиях школьного литературного кружка, который вел у нас студент-филолог. Он взял нас за душу печальными строфами самого Овидия и строчками Пушкина о тени Назона, которая доныне ищет дунайских берегов. Он кончил. Все молчали. А я отважилась высказать свои, что и говорить, довольно-таки самонадеянные соображения по поводу одной не вполне ясной Овидиевой строфы. И наш руководитель задумчиво заметил, что, кто знает, может быть, кому-нибудь из нас посчастливится бросить луч света на иные недостаточно исследованные обстоятельства жизни и поэзии великого изгнанника. И разница между мной и моими одноклассниками оказалась в том, что это возвышенное состояние у них вскоре вытеснилось другими впечатлениями жизни, а во мне засело накрепко. Я добыла «Метаморфозы» и «Печальные элегии» и все больше укреплялась в мысли, что когда-нибудь я таки брошу луч света, которого жаждал наш молодой руководитель.
Все четыре студенческих года и получала свои пятерки, и все было для меня ясным и расчисленным чуть ли не до конца моих дней. Сомнения стали одолевать меня, только когда меня приняли в аспирантуру. Я готовила свой кандидатский минимум. И все было бы отлично, если бы не странная тоска, которая охватывала меня, чуть я задумывалась над тем, что у меня впереди: диссертация (которую я уже начала вымучивать из себя), защита, звание кандидата. А там научные работы — одна, другая, третья (иначе как же? Луч же света!).
Итак, я сидела на скамейке под большой сосной, с Овидием в руках. Я перевернула страницу, и на нее с легким, легчайшим стуком упала сосновая шишка, чуть подпрыгнула и замерла. Я взяла ее в руки, потерла меж ладонями, вдохнула сильный смолистый запах — и не успела выдохнуть, когда поняла: все! Никакой аспирантуры, никакой диссертации, никакого кандидатства. С этим покончено. Навсегда.
Вот так, внезапно, в один миг, с легким стуком сосновой шишки о страницу Овидия я приняла решение, напрочь изменившее мою жизнь. И что бы ни утверждал потом Дима, оно не было ни легкомысленным, ни авантюрным.
Способность воспринимать знания и способность создавать собственное лежат в разных и к тому же не всегда сообщающихся отсеках. Мы ошиблись во мне. Я и мои учителя. Я начала смутно чувствовать это, еще когда корпела над своим дипломом. Слишком уж тяжко он мне доставался. Дима сурово наставлял меня:
— Пойми, это работа. Работа и должна быть трудной. Иначе это не работа, а игра.
Я робко думала: а может быть, она, работа, и должна быть немного игрой? Ну не в том смысле, чтобы относиться к ней несерьезно. Но ведь существует выражение — работает играючи. Вот этого я и хотела для себя — чтобы играючи.
Я сидела на скамейке, блаженно отдыхая. У меня было чувство, что я выполнила какой-то долг (перед собой? перед Овидием?), а не всего-навсего послала к чертям собачьим, вычеркнула из своей жизни год унылого труда. И Овидий, которого мне уже не нужно было раздергивать на цитаты, снова стал для меня тем Назоном, с тенью которого бродил Пушкин по крутому берегу Дуная.
В эти минуты я не думала ни о чем. Ни о своем научном руководителе, на которого я обрушу свое решение. Ни о Диме, который будет ошеломлен и постарается во что бы то ни стало переубедить меня. Ни о папе, который ничего не скажет, будет только покашливать, выдавая этим крайнее свое недоумение и огорчение… Все это было у меня впереди. А пока я сидела под высокой сосной, наслаждаясь давно забытым чувством свободы и нимало не подозревая, что по садовой дорожке, выражаясь высоким слогом, ко мне уже идет моя судьба. В лице моей бывшей учительницы Елены Даниловны.
Когда-то Елена Даниловна была для меня главным человеком. Почти наравне с папой. Папа остался для меня тем же. А вот с Еленой Даниловной что-то произошло. А может, не с ней — со мной? Мои нынешние глаза видят в ней не то, что видели когда-то, когда я была ребенком.
Мы с ней встретились случайно, спустя годы. И эта теперешняя многоречивая, несколько суетливая женщина никак не совпадала с той, из моего детства. Так они и остались для меня две: та, давняя любимая Елена Даниловна. И эта, сегодняшняя Е. Д., которую я тоже люблю, но иначе. Я не могу забыть, сколько она сделала для меня в тот несчастливый год, когда от нас ушла мама. Кстати, внешне она почти не изменилась. Те же темные, на прямой пробор, волосы, только в них появилась проседь, те же круглые, немного слишком близко сидящие глаза.
И вот так случилось, что ей, первой, я сказала о своем решении. Сказала, и тут же пожалела. Потому что не успела я договорить, когда уже знала, что она скажет: «Ах, Ира, Ира, как неразумно, как поспешно…» Она так и начала.
— Ах, Ира, Ира…
И вдруг смолкла. В ее круглых глазах блеснуло уже что-то другое — не укоризна. Она помолчала, потом сказала решительно:
— Слушай меня, Ира. Конечно, научная работа… это очень… Но практическая деятельность — это, знаешь, даже… — Тут она запнулась. Необходимость определить что-то более или менее отвлеченное всегда ставила ее в некоторое затруднение. Она помолчала. И еще решительней:
— Вот что, Ириша, раз уж ты так решила, пойдешь к нам. Нам нужны именно такие.
Она не стала уточнять, какие «такие». И сразу перешла к делу. Она и раньше рассказывала мне о своем училище, только тон был несколько иной, не столь восторженный. Но я уже не слушала, и мне хотелось, чтобы она ушла. Я думала о Диме. О том, что как бы я ни хотела его утешить, изменить уже ничего нельзя.
— Ну так как? — спросила Елена Даниловна.
— Хорошо, я подумаю.
Никак она не уходила.
— И с работы будем возвращаться вместе. Я, когда не тороплюсь, всегда этим путем. — Она помолчала и выдала последний аргумент: — В конце концов, если ты надумаешь вернуться к научной работе — пожалуйста! Можешь писать на наши темы. У нас эти диссертации, можно сказать, прямо на полу валяются.
Каким бы случайным и неожиданным не было это предложение, я то и дело возвращалась к нему. А что, если в самом деле туда, к этим отпетым, а по существу несчастным девчонкам? Я тут же останавливала себя: ну что за чушь, ну зачем тебе это, и куда ты денешь то, чем набита твоя голова? Зря, что ли, все эти годы выкладывалась?! И опять: но ты же хотела настоящего. А что может быть настоящей этого! И потом: ведь когда-то, в доовидиеву пору, ты собиралась податься в учителя… Так я томилась месяца два-три (никогда не думала, что безделье может быть таким утомительным). И все-таки пошла туда!
Если мое первое сообщение привело Диму в отчаяние, то теперь он был просто сражен.
— Ну почему училище? — сказал он с тоской. — Нет, в самом деле, какого черта училище? Да еще специальное, закрытое. — Это он произнес уже в полной ярости.
— Так временно же, — сказала я кротко. — Потом они сами увидят, что я им ни к чему, и выставят меня.
— Тогда зачем же? Где логика?
Логики не было.
— Мне интересно, — смиренно сказала я.
— Интересно?! Это тебе интересно? Да ты понимаешь ли, с кем ты будешь иметь дело? Интересно! Эти девчонки, которых они стаскивают со всей страны, это же фактически издержки общества. Какой-то процент непременно отклоняется от норм человеческого общежития. Это неизбежно. Ну и пусть с ними возится твоя Елена Даниловна, дорабатывает до срока. Тебе-то к чему?
Резонно было бы сказать: где издержки, там и вина. А раз так, кому же, как не обществу, исправлять то, что оно натворило или допустило, а поскольку общество — это я… Но мы с ним оба не выносим риторики, и я промолчала. А кроме того, что бы я сейчас ни сказала, он счел бы это лишним доказательством моего легкомыслия, непоследовательности, даже инфантильности. Честно говоря, я на него сердилась. Нельзя так наседать на человека, лишать его права выбора. Такое никому не позволено, даже любящему мужу. Но и этого я не сказала. Я жалела его. Он был искренне убежден, что, сделав одну глупость — уйдя из аспирантуры, — я теперь усугубляю ее. Он страдал по-настоящему. И я понимала его. Я понимала его и себя. Он — только себя.
— Димочка, — сказала я умильно, — ну неужели ты будешь меньше меня любить из-за того, что я не стану кандидатом? Переквалифицируйся в сантехники, ей-богу, мне все равно.
Папа, он в это время гостил у нас, в наш разговор не вмешивался. Только когда Дима вышел, сказал:
— Ты мудрая жена. Не ожидал. Но счастливая ли?
— Счастливая, — сказала я с полной убежденностью. — Очень.
Мы с ним помолчали. Потом он сказал:
— Даже если это только проба, я советую отнестись к этой пробе с полной ответственностью. Я даже рекомендовал бы тебе вести записи. Они помогут разобраться в себе и в том, что вокруг.
Я начала их вести позже. Много месяцев прошло с того дня, когда я впервые переступила порог нашей проходной, прошла по нашему огромному двору, в толпе деревьев отличила лиственницу, вошла в красный кирпичный дом и отворила дверь, за которой сидел Б. Ф. Я была совершенно спокойна. В самом деле, я ведь только пробую. Не понравится, уйду. Я даже высказала это вслух.
— Ну что ж, — сказал Б. Ф., — ваше право. Но возможен и другой вариант.
Интересно, какой же?
— А такой, что мы не захотим оставить вас у себя.
Так я в первый раз получила от него по носу.
Все это я написала с маху, одним духом, покуда дожидалась своих девчонок… А ведь главного я не додумала: в конце концов мое это или не мое?! Пожалуй, сейчас скажу только одно: если бы мне почему бы то ни было пришлось покинуть этот дом, я не почувствовала бы себя счастливой.
Стол накрыт, ужин готов, Димы еще нет. И я опять вытащила тетрадь. Вот уж не думала, что это занятие будет так по мне. Папа был прав: остановиться, оглянуться… А может быть, еще вот что? Мне не на кого обрушивать то, чем я бываю переполнена. Если бы папа жил с нами, этой тетради, возможно, не было бы. А что до Димы, то он мне как-то сказал: «Прежде, чем войти в дом, я вытираю ноги». Это когда однажды я стала расспрашивать его, как он выступал, и что говорил прокурор, и каково было его подзащитному. И я отлично поняла: то, что он произнес, едва ли не в большей степени относилось ко мне. И теперь, чуть мне придет в голову что-нибудь ему рассказать, я вспоминаю эту формулу и затыкаю себе рот. Признаться, она меня коробит, но я ведь мудрая жена, понимаю: даже идеальному мужу позволительно иметь недостатки. А мой Дима если и не идеальный, то на самую малую малость.
А вчерась мне была выволочка.
Я была одна. Кто-то позвонил в дверь слабеньким робким звоночком. Я открыла. На пороге стояла маленькая сухонькая женщина. Оказалось, мать Диминого подзащитного Коли Камушкина. Коли — потому, что ему едва исполнилось восемнадцать. Я усадила ее за стол. Мы пили чай, и она рассказывала мне о своем безвинном сыночке. За этим нас и застукал Дима. В высшей степени вежливо он объяснил женщине, что принимает только в консультации. Она поспешно собралась и ушла. А мне было выдано все, что положено. И поделом. Я достаточно давно замужем за адвокатом, чтобы усвоить, что это строго-настрого запрещено — принимать клиентов дома. Если бы она не была такая маленькая и напуганная, я бы, может, и нашла в себе силы затворить перед ней дверь… Слышу Димины шаги по лестнице.
Долго я, Валера, думала, как бы это мне настроение Ирэн попортить. А и думать нечего было! Само собой все случилось. Вот про это и напишу. А начну вот с чего.
Недавно пошла в библиотеку. День кончался, а света пока не зажгли. В самом конце коридора вижу мне навстречу какая-то. Фигурка очень даже ничего, но уж слишком нахальная, танком прет на меня. Ладно, думаю, ты нахалка, а я тебя перенахалю. Иду, ни на миллиметр не сворачиваю. Сейчас лоб в лоб и искры посыплются! И кто, думаешь, оказался? Да я же сама! Там в конце зеркало большое, немножко до потолка не достает. Это я саму себя не узнала.
Вот, может, не поверишь, а это я первый раз здесь в зеркало смотрелась. Дома, знаешь, как? Вот нам с тобой встретиться, так мать изворчится вся: «Сколько можно, уже дырку в зеркале протерла!» А тут для кого стараться? Да и старайся не старайся, все равно чучело. Да вдобавок еще лысая. А представь, один на меня клюнул.
Сижу на корточках во дворе, велели луковицы гладиолусов выкопать, их потом в подвал снесут, там зимовать будут. Ну вот, сижу, в земле ковыряюсь, слышу сзади кто-то:
— Эй, стриженая, давай знакомиться.
Обернулась. Машина грузовая. За рулем парень, локоть выставил, скалится.
— Меня Гена звать. А тебя как?
— Тебе не выговорить.
— Ну а вдруг?
— Пенорожденная, вот как.
— Фамилия такая? Ну а имя как?
Тут Сенса подходит. Ее на самом деле Елена Даниловна, а девчонки — так, ну ясно, когда она не слышит.
— Венера, это что еще такое?
Я травку из земли вырвала, ей показываю.
— Подорожник. А что?
Головой покачала, и к тому, Гене-крокодилу.
— В чем дело, молодой человек? Было бы вам известно, у нас не разрешается вступать в контакты с воспитанницами…
Она бы еще поговорила, она это дело любит, да тут ее позвали. Она и понеслась, хвост трубой.
— Слушай, Вера, — это Крокодил говорит, во обалдуй! — Я сюда по вторникам приезжаю. Ну, по-быстрому, чего тебе привезти, сигареты или, может, лучше конфеты?
Я вроде не успела подумать. А значит, успела, раз говорю:
— Сигареты давай.
На том знакомство и окончилось.
А вчера идем с обеда, самой собой — ать-два! — смотрю, машина, та самая, я номер запомнила. Я тогда — раз! — с девчонкой переменилась, чтобы мне с краю быть. Прямо впритирочку подошла. Гена-крокодил руку спускает. Я хвать и за пазуху. Вечером, уже в спальне, посмотрела. «Астры» две пачки и спичек коробок. Хватит, еще и останется.
Ну как думаешь, Валера, для кого, для чего сигаретки добывала? Скажешь — для самой себя? Нет, Валерочка, я это дело давно бросила. А точней, с того дня, когда тебя в первый раз домой провожала. Помнишь? Я сигарету вытащила, а спичек нету. Тогда ты зажигалку крутанул. Я закуриваю, ты голову в сторону. Я спрашиваю:
— Тебе не нравится, когда девчонка курит?
А ты говоришь:
— Пускай красавица шестидесяти лет, та с верным табаком печали забывает. Но ты, прелестная…
Это я первый раз от тебя стих услышала. Я тут же на огонек дунула, пачку в урну. Все. Мне только сказать себе, и все, и нет вопросов… Вот перед самым тем вечером, как увидела тебя, сказала себе: больше с этой кодлой не знаюсь. И так бы оно и было, если бы не ты, не глаза твои синие. Лето бы все мячиком баскетбольным кидалась, грамоты команде зарабатывала. Потом в класс бы в свой пошла, села б за парту свою старую… Только ты не думай, не жалею ни вот столечки. Какая девчонка жалеть будет, если с тобой повстречалась!!!
Про сигареты продолжаю.
Нет, Валера, не для себя старалась. И не из-за девчонок. Хотя тут если только жучка от сигареты отмахнется. Из-за Ирэн, вот из-за кого!
В тот вечер вот как было. Она сначала вроде бы сразу уйти хотела, а потом чего-то осталась. Села на кровать крайнюю, говорит:
— Расскажу вам про одну очень старую женщину.
Ну скажи, причем к нам старухи? А куда денешься, из спальни не сбежишь.
Эта женщина — соседка ее, на одной площадке живут, ну вовсе чокнутая старуха. Сколько лет с войны прошло? Сорок! Так она сорок лет, каждое воскресенье, ставит на стол две тарелки, для себя и для сына своего. Этот сын в первый год, как война началась, ушел на фронт. Ему почти столько лет было, сколько мне, десятый окончил. Она молила-умоляла. Ушел. Он ей оттуда стихами писал. Сам сочинял.
А сам не жил. Убили его. Он думал, ни за что не убьют. А убили. Он еще так писал:
Она и ждет. Это с ума сойти — сорок лет! А она ждет.
Вот это рассказала. Никто ничего не спросил. А чего спрашивать — все ясно-понятно. Тихо было. Уже потом, она ушла, Дашка говорит:
— Вот бы нас отсюда выпускали, непременно сходила бы к ней.
— А зачем?
Это Герасим-толстый зад вопросик кидает.
— А что она одна и одна. Посидела бы, порассказала бы чего. Или хоть полы у нее вымыла.
Герасим заткнулся. Она дальше говорит:
— А все равно пойду. Вот уезжать буду, и в тот день сначала к ней, а потом уже на поезд. Что я, домой не успею! Поживу у нее сколько-то.
Томка как заржет.
— Поживет она! Старуха к тому времени, знаешь, что? Окочурится, вот что. Ей в обед сто лет.
Ладно, не хочу про эту заразу.
Вот свет погасили. Я сигареты из-под подушки вытащила.
— Эй, — говорю, — кто посмолить хочет? Угощаю.
Они, даже кто заснуть успел, глаза продрали.
— Мне, мне!!!
Я одну сигаретку прикурила и вместе с пачками пустила по кроватям. Девчонки от сигареты прикуривали и дальше передавали. Потом одна пачка недокуренная вернулась ко мне. Значит не все брали.
— Кто по второй хочет? — спрашиваю.
А Дашка со своей кровати.
— Эх, вы! Ирэн, знаете, как нагореть может.
— Ничего ей не будет, — это Майка малоумная голос подает. — До утра все выдует.
Выдует как же! На улице холодина, ветер, дождик лупит. На всю спальню одна только форточка открытая. К завтрашнему вечеру и то не разойдется.
Лежат дымят девчонки. А я думаю, интересно, что ей за это будет? Выговор или еще что? А вдруг вовсе выставят из училища? Ладно, доживем до завтра.
Пора, давно уже пора привыкнуть к тому, что в нашем доме в любую минуту на любого воспитателя (в том числе, естественно, и на меня!) может свалиться любая пренеприятнейшая неожиданность. Пора-то пора, а что-то никак не привыкается. Вот и сегодня. Я пришла утром… Нет, начинать надо со вчерашнего вечера.
Вчера вечером я, как всегда, перед тем как уйти, зашла к ним в спальню. На этот раз только для того, чтобы пожелать им доброй ночи. День был суматошный — воскресенье, помимо обычных наших обязанностей, их не отменяют никакие праздники, еще баня, репетиция и венец недели — кино.
Я остановилась в дверях. И тут Оля Савченко, приподнявшись на локте (они уже лежали в постелях), сказала:
— Ну что они привозят! Всю неделю ждешь, ждешь, а привезут, и смотреть неохота. Ирина Николаевна, вы им там скажите.
Оля говорила о фильме, который сегодня показывали. Я тоже смотрела его. Может быть, то, что происходило на экране, и говорило что-нибудь людям, пережившим войну. Но у меня и, наверно, в еще большей степени у девочек только досадливое чувство: скорей бы конец! Я не успела ответить Оле, когда с другого конца спальни раздался капризный голосок Инки-принцессы:
— Все про войну и про войну. Прямо задушили этой войной.
И я уже не могла уйти. Что-то во мне словно вскрикнуло: нельзя!
Если сейчас расшифровать это «нельзя», то оно означало вот что: нельзя, чтобы пережитую их народом войну они ощущали как нечто к ним не относящееся. Нельзя, чтобы в их душу и память так или иначе не вошли эти четыре года, когда народ, к которому они принадлежат, защищал себя и свое будущее, то есть их. И наконец нельзя про войну — как в этом фильме. Про войну или по-настоящему, или никак. Последнее, впрочем, относилось уже не к ним.
Я размотала шарф и вошла в спальню. Они смотрели на меня с ожиданием. А я еще не знала, что я им скажу. Не начать же выговаривать, учить, что до́лжно им чувствовать, когда они смотрят, читают или слушают про войну. Наверно, нет ничего глупей, бессмысленней или даже вредней, чем пытаться заставить чувствовать насильно.
Если бы у меня было время, я, может, нашла что-нибудь другое. Но времени не было, они смотрели на меня и ждали.
— Я расскажу вам, — так я начала, — про одну очень старую женщину. И про ее сына.
Эта женщина — моя соседка, Анна Илларионовна. Наши двери выходят на одну лестничную площадку. Иногда, по вечерам, чаще всего в субботу, Анна Илларионовна поджидает меня. Поднимаясь по лестнице, я вижу, как она сидит в своей прихожей на стуле и смотрит в приоткрытую дверь. Сколько времени она так сидит, не знаю. Увидев меня, она поднимается, снимает дверную цепочку.
— Вот, — говорит она и протягивает мне письмо.
Я вхожу в квартиру, усаживаюсь на диван и осторожно вытягиваю письмо из конверта. Со стены на меня смотрит большеротый подросток. Снимок явно любительский. И я каждый раз поражаюсь тому, как уловил несовершенный аппарат момент напряженной жизни этой души. Мальчик смотрит радостно, открыто — и тревожно. Он готов ко всему: к счастью и к испытаниям, к радости и к беде. Так я читаю это лицо.
Это сын Анны Илларионовны, Гриша. Письмо, которое я держу в руках, он написал примерно через год после того, когда в школьном дворе щелкнул затвор снимавшего его аппарата. То есть больше сорока лет назад.
Я бережно разворачиваю листок. Неизвестно, сколько еще раз мне придется вот так, вслух, читать его, а он уже стерся на сгибах, некоторых слов не разобрать. Но я могла бы прочитать его, не вынимая из конверта. Я знаю его наизусть. Как и все остальные Гришины письма. И всякий раз меня наново удивляет лицо Анны Илларионовны. Она слушает так, будто сейчас, в первый раз ей предстоит узнать, что там, в этом письме. Дыхание у нее прерывистое, некоторые строчки она просит прочитать дважды.
Она отпускает меня не сразу, ей хочется поговорить. Иногда она вытаскивает какую-нибудь Гришину тетрадь, все равно какую — алгебра, физика, история… Я листаю их. Или спрашивает о чем-нибудь. Например, сколько мне лет. Я говорю. Она качает головой.
— Жаль. А то как бы хорошо. И квартиры рядом.
Это она примеряет меня к своему мальчику. Она знакома с Димой и знает, что он мой муж… Недавно ей предложили обменять квартиру. Обмен для нее выгодный: лифт, балкон, мусоропровод. Ничего этого в нашем доме нет. Она отказалась. А Гриша? Придет, а ее нет. Она ждет его каждое воскресенье.
Наши встречи кончаются всегда одинаково. В какую-то минуту я понимаю: я ей больше не нужна, даже мешаю. Я поднимаюсь, она торопливо провожает меня до дверей и спешит обратно. Я знаю, сейчас она будет прибирать квартиру, стряпать, готовиться к завтрашнему дню. Завтра она накроет стол на двоих и будет сидеть долго-долго. Потом поднимется и будет убирать со стола. Что происходит в это время в ее душе, я и представить себе не могу.
Во всем остальном она нормальна и разумна. Здраво рассуждает обо всех житейских делах. Живет обычной, поневоле ограниченной жизнью пожилого, уже не работающего человека. Но во всем, что касается сына, она осталась в том далеком времени. Не знаю, что сказали бы на это психиатры. Наш участковый врач, милая сердечная женщина, хотела было направить ее на лечение, но раздумала: станет ли она счастливей, если ей удастся вернуть память? А мне иногда кажется, что где-то в самой глубине ее душа знает правду. Когда однажды я ей поддакнула: да, конечно, завтра он может приехать, она посмотрела на меня умными скорбными глазами и ничего не сказала. Но в следующую субботу вновь высматривала меня поверх дверной цепочки с письмом в руках.
Всего писем пришло около двадцати. То письмо, которое я читала ей в последний раз, начинается стихами. Стихи почти в каждом письме. Собственные строчки перемешаны с чужими. Есенин, Симонов, Блок, Пушкин. Это, по-видимому, его не смущало. Я даже допускаю, что он этого не замечал. Главное было — выразить себя, свое…
До дому было еще далеко, и я все прокручивала историю этой горестной жизни матери и сына. И вдруг поймала себя на том, что завидую ему, сыну, Грише. Его душевной, духовной связи с матерью.
Мое раннее отрочество мамы не знало. Она ушла от меня, от нас с папой, когда мне едва минуло семь, а вернулась, когда я была уже взрослая девочка.
Я не была одинока в своем сиротстве: в нашем классе у многих были неполные семьи: уходили отцы, попадали в заключение матери. Но то было другое. Меня покинули, от меня отказались, меня не хотели. Как передать это ощущение ущербности, неполноценности, второсортности, что ли? Страшно произнести, но если бы моя мама оказалась в тюрьме или даже умерла, это не было бы для меня так ужасно.
Однажды я случайно наткнулась на мамин старый шарфик. Я запрятала его подальше. А когда папа ушел, вытащила его и все вдыхала его запах — шарфик пахнул мамой. Когда я оставалась одна, я часто доставала его, обматывала вокруг шеи и сидела так долго-долго. А однажды схватила ножницы и изрезала его!
Не из-за того ли далекого горького моего одиночества меня (такую благополучную сегодня) потянуло к этим обездоленным? Чем-то они были мне сродни? И не оттуда ли моя чрезмерная, как настаивают иные мои друзья, сосредоточенность на собственных переживаниях? И еще многое, чего я в себе не люблю?..
Но стоп! Хватит о себе. Возвращаюсь к девчонкам.
Я не могла рассказать им о Гришиных подвигах. Я не знаю, были ли они, если не считать, что подвигом была сама его жизнь. Я просто рассказала о мальчике сороковых годов им, девочкам восьмидесятых. Я хотела, чтобы они представили себе его живого. Вот он поднялся со школьной парты и пошел на войну. И о его матери, навек потрясенной войной, которая окончилась четыре десятилетия назад, а для нее не кончится никогда.
А думала я еще о его детях. О его прекрасных детях, которые не родились. И он не передал им тех высоких душевных качеств, которыми был наделен, которые шли из глубины его рода, из глубины времени. И вот оборвалась эта цепь, и никакими силами ее не соединить, не продолжить.
На этот раз я к ним не примеривалась. Я говорила то, что думала, и теми словами, какими думала. Мне казалось, они меня понимают…
Потом я шла по пустынным поздним улицам и думала о них. Нет, я вовсе не рассчитывала, что эта история должна пронзить им душу. То, что трогает меня, совсем не непременно должно умилять их. Иногда мне кажется, что хотя нас не разделяет и десяти лет, мы с ними — разные поколения, в чем-то я ближе к тем, которые отстоят от меня почти на полвека. К тому же Грише. К моему отцу, который не успел хлебнуть войны. Даже к деду, который с нее не вернулся… А может, все дело в разнице воспитания, среды, условий жизни? И окажись я или любая из нас, воспитателей, на месте какой-нибудь моей Майки или Тамары, из нас могло бы вылупиться примерно то же самое?
Однажды я высказала это предположение на каком-то нашем совещании. В ответ на выступление Лидии Артамоновны (в просторечии Артамоши). В ее словах прозвучало не просто высокомерие, неуважение к тем, кого она воспитывает (уважать их, правда, трудновато), а презрение: она явно относила их к людям иной, низшей породы. И вот тут я и высказалась. Артамоша оскорбленно пожала плечами. Остальные, мне показалось, призадумались. Б. Ф. был непроницаем…
Итак, я брела домой и думала о них, о своих девчонках. О том, что в конце концов, какие бы они ни были, они тоже часть народа и что-то главное, общее для нас с ними, для всех, должны бы воспринимать так же, как я, как все. И поэтому завтра они, может быть, будут немножко, чуть-чуть иными? Крошечный шажок вперед?
А наутро я отворила дверь и чуть не задохнулась от мерзкого запаха застоявшегося табачного дыма.
Я стояла в дверях. Они все обернулись ко мне, застыв в том положении, в каком застал их мой приход (они стелили постели). Я молчала. Это не было педагогическим приемом. Я просто не могла говорить. Физически. Сейчас меня можно было положить под пресс, и все равно не удалось бы выжать ни слова. Так со мной бывает нечасто, но всегда, когда я ошарашена, обескуражена. Если бы не вчерашний вечерний разговор, я, наверно, отнеслась бы к этому иначе, легче. ЧП, конечно, но не катастрофа же.
Они молча смотрели на меня. Наконец я выдавила из себя:
— Откройте форточки, дышать же нечем.
Они все, сколько их было, кинулись к окнам.
Если бы мне не было доподлинно известно, что Венера не курит, я подумала бы: ее затея. Слишком уж злорадно поблескивали ее цыганские зенки. То, что она не курит, я узнала от нее же самой, в наш первый разговор. Она не собиралась исповедоваться, просто к слову пришлось. Но если не курит — зачем же?! Ублажить девчонок? Это при ее-то пренебрежительном к ним отношении!.. Тогда кто же? Тамара? Вполне возможно. Если бы не одно обстоятельство: сигареты розданы щедрой рукой. Эта скорей припрятала бы и посасывала втихомолку. Я могла бы назвать и другие имена. Но разве дело в том, кто? Все — вот моя печаль.
В коридоре меня нагнала Веля, осторожно тронула за рукав.
— Я не курила, — тихо сказала она.
— Что так? Охоты не было?
— Была. Очень.
— Тогда в чем же дело?
— Так.
Я допускала, что курили не все. Конечно — Даша. Наверно — Оля Немирова. Возможно, вторая Оля, Лида… Но Веля: Я помнила одно ее признание: «Вот что хотите, а это не брошу. Мне даже во сне снится: вот закуриваю, тяну, тяну, а не тянется».
Я положила руку ей на плечо. Она слегка приподняла плечо, чтобы лучше чувствовать мою руку.
Это было единственное, что хоть немного утешило меня за весь этот длиннющий день.
Уже стемнело, они делали уроки, я сидела над отчетом о воспитательной работе, который начала еще вчера. Надо было вчера же и закончить, потому что сейчас меня застопорило намертво. И я почти обрадовалась, когда за мной пришла машинистка. Борис Федорович велел срочно явиться к нему. Я поднялась. Теперь все они, оторвавшись от учебников, от тетрадей, от ничегонеделания, смотрели на меня. Даже Тамара вперила в меня свои матовые без блеска пуговицы.
О ночном происшествии Б. Ф., оказывается, ничего не знал. Я рассказала ему сама. Не потому, что до него все равно дошло бы, просто не тот случай.
Он довольно долго молчал. Неужели его, как и меня, заклинивает? Нет, скорее наоборот, выбирал слова поувесистей.
— Такие коллективные мероприятия надо бы предвидеть. Иначе какой вы воспитатель.
— Я хороший воспитатель, — сказала я, вдруг обозлившись. — Хотя бы потому, что я знаю: я ничего не могла знать. Они и сами не знали. Еще за секунду не знали. Если бы они знали, я бы тоже знала. А они не знали. Я знала это — я видела их глаза…
Это был сплошной сумбур, все эти «знали», «не знали». Но мне было не до стиля.
— Но какая-то одна все-таки знала.
— Какая-то одна — да.
Он ждал. Я своих предположений не высказала.
Потом эту же идею мне выдала Е. Д. в несколько другой редакции.
— Ну что ты убиваешься, — сказала она с искренним сочувствием. — Ты что, не знаешь, какой у нас контингент! От них всего можно ожидать. А все-таки, Ируша, эти их фокусы надо предугадывать.
Я не стала повторять того, что сказала Б. Ф. И она продолжала уже о себе. Е. Д. из тех, у которых неприятность, случившаяся не с ними, вызывает непреодолимую потребность рассказывать о себе.
— Вот я. Я бы знала. У меня как? Им только в голову взбредет, а я уже в курсе!
Самое удивительное, что это правда. Я знаю много примеров, когда Е. Д. на корню разрушала хитроумные планы своих воспитанниц. Она готова была тут же начать передавать мне свой опыт. Но я сказала, что тороплюсь. Никуда я не торопилась, мне просто хотелось остаться одной и подумать. Я и осталась. Но мыслей своих излагать не буду — сплошной сумбур.
Прошло совсем немного времени, и как же отодвинулось от меня то, что только что не давало мне покоя! Таков уж наш дом, он не позволяет подолгу сосредоточиваться на чем-нибудь одном — живо подкидывает новенькое, отодвигая на задний план то, что совсем еще недавно заставляло тебя радоваться или погружало в глубочайшее уныние.
Так вот, с позавчерашнего утра — Майка, только Майка, ничего, кроме Майки!
Что же до той недавней истории, никуда она от меня не ушла, просто я затиснула ее в самый глухой угол и только изредка позволяю себе заглянуть туда и еще раз удивиться — зачем?! Зачем понадобилось Венере раздобывать курево для девчонок? Теперь-то я знаю: Венера. Она сама же и рассказала. Без каких бы то ни было моих подходов, намеков или прямых вопросов.
Был час вечернего умывания. Стоял обычный приглушенный гул. И вдруг поверх него ясный спокойный голос:
— Ирина Николаевна, вы ведь, наверно, голову себе сломали, кто это сигареты в спальню приволок. Так не переживайте больше. Это я. Достала дуриком и пустила по койкам.
— А зачем? — спросила я.
Стало тихо. Из всех возможных дурацких вопросов этот был наидурацкий. Но со мной так случается: между тем, что мелькнет в голове, и тем, что произнесу, ни малейшего зазора.
— Зачем? — усмехнулась Венера. — А ни за чем, вот зачем.
— Она добрая, — сказал кто-то без насмешки. — Она нас пожалела.
— Плевать я на вас хотела, — отрезала Венера, продолжая смотреть на меня.
— Ну что ж, — сказала я. — Пусть так.
И опять это было не то, что следовало сказать. Но — то́, что я подумала. Пусть так, подумала я, большего я от тебя все равно не добьюсь. И добиваться не буду. Возможно, это доставило бы тебе нравственное удовлетворение: тебя расспрашивают, допытываются, уговаривают. Ты стоишь насмерть. Нет, этого ты не получишь. Ни за чем? Пожалуйста, пусть так.
Остается изложить, что последовало за этим признанием. Коротко, без эмоций, хотя эмоций было навалом. Только для того, чтобы закрыть тему.
Итак. Приказ по училищу: снижение отметки по поведению. В результате группа с достойного и твердого второго места перекочевала на предпоследнее.
Совет командиров. Каждый командир, прикинув к себе наше чепэ, с чувством собственного превосходства изложил, как бы поступил он сам, очутись на месте нашей Оли. Оля только ежилась.
И наконец — два воскресенья без танцев.
А сейчас — Майка.
До сих пор я упоминала о ней только вскользь. Как, кстати, и о многих других, хотя среди них не найдется ни одной, которая не стоила бы если не исследования (на это я не тяну), то хотя бы размышления. Каждая — проблема, каждая — судьба. И Майка в этом смысле не меньше любой другой заслуживает пристального глубокого внимания. При всей ее вздорности и суетности, при мелочности характера, убожестве помыслов и стремлений. Мне жаль мою бедную Майку, но что поделаешь, она такая. Могла ли она быть другой? Вопрос праздный. И все-таки, если представить себе ее семью, двор, в котором она выросла, улицу, которая тянула ее неудержимо, подвал, в котором собиралась честна́я компания (все это я воспроизвожу по документам в ее папке, по письмам ее матери, по собственным Майкиным беспечным признаниям), то нет, не могла бы. Чтобы противостоять всему этому, ей следовало бы быть иной. Но она — Майка.
Какой она станет, прожив здесь, у нас, свои полтора года? Тут я зажмуриваюсь. Я не могу, не позволяю себе ответить. Я жажду утешения и надежды и поэтому старательно вспоминаю своих бывших воспитанниц, о которых думала с такой же тоской и тревогой, и говорю себе: держатся же, держатся! Так, может, и Майка?!
Отец у Майки горький, горчайший пьяница. И затеплилась ее жизнь тоже, возможно, в пьяную минуту. И не стакан ли водки, выпитый в ту давнюю злосчастную ночь, и сделал Майку такой, какой мы ее получили — с ее слабой памятью, с неумением сосредоточиться, с неспособностью воспринимать знания; на самой грани между нормой и ненормой, которую не всегда в состоянии определить и опытный врач-психиатр.
А теперь попробую описать ее такой, какой вижу вот уже около двух месяцев.
Маленькая, тощенькая, плоская, как мальчишка. Если скользнуть по ней быстрым взглядом, особенно не всматриваясь, ей не дашь больше четырнадцати. На самом деле — почти семнадцать. Личико — словно прошлась по нему сверху вниз тяжелая ладонь и все прижала, смазала, сделала невыразительным. Глаз не уловишь — вверх, вниз, вбок, куда угодно, только не на тебя. Цвет лица серый, точнее грязноватый. Даже после бани. Я говорила о ней с Марией Дмитриевной. Да, есть некоторые отклонения, сказалась беспорядочная жизнь, но в общем выполнять режим, работать, учиться — в силах. Работает Майка кое-как, учится и того хуже. Все, что она делает, делает плохо. Девчонки ее постоянно шпыняют, потом машут рукой и делают сами. Подругами Майка не обзавелась. Она крутится то возле одной, то возле другой, и всегда — около новеньких. Ее часто гонят, она не обижается. Одна прогонит, пристанет к другой. Такова Майка. И как ее ни жалеешь, еще больше, кажется, жалеешь ее мать. Малограмотные письма ее говорят о слабости и доброте. В Майкиных письмах беспорядочно перемешаны жалобы, упреки, требования, даже угрозы. Иногда я прошу ее переписать письмо.
— Подумай о маме. Ну за что ты ее так обижаешь?
— А чего об ней думать! Хотите знать — это все она! Ходила-ходила к той халде-инспекторше, а то разве меня бы сюда загнали…
Я не слушаю, все это я давно уже слыхала. И не спорю — бесполезно. Я приказываю. Она садится и переписывает. С ней ласково нельзя, она принимает это за твою слабость и мгновенно наглеет. Я с ней ровна и холодновата. Для меня это не составляет труда: горячих чувств я к Майке не испытываю. Жалость чувство не пылкое.
Позавчера утром меня вызвал Б. Ф. Я быстренько перебрала последние события. Явных прегрешений не было. Он предложил мне сесть. Я насторожилась. Обычно он рассиживаться не дает. Иной раз даже сам встанет, чтобы ты не вздумала усесться без приглашения. Задаст вопрос, выслушает ответ. И ступай себе. Он перебирал бумаги в какой-то папке и молчал с минуту. Не так уж мало, когда ты неспокойна. Наконец вымолвил:
— Вот какая новость. Ваша Филимонова беременна.
— Майка?!
Он заглянул в папку.
— Вот именно. Филимонова Майя Сергеевна. Поступила к нам два месяца назад, точнее два месяца без шести дней. Срок беременности: девять с половиной недель.
— Девять с половиной, — бессмысленно повторила я.
— Вы что, подсчитываете? Ну разумеется, она приехала к нам с этим.
Я не подсчитывала.
— Поговорите с ней, — продолжал Б. Ф., — подготовьте к тому, что ей предстоит.
— А что ей предстоит? — тупо спросила я.
— К нашему с вами облегчению, мы освобождены от необходимости решать этот вопрос. Решили без нас. Врачи. Я не вхожу в медицинские подробности. Рожать ей нельзя.
Он говорил резко. Резкость эта ко мне не относилась. Он был расстроен. А может быть, только раздосадован, не знаю.
Я вернулась в корпус. Девочки еще не пришли с работы. Я заглянула в спальню. В самом углу на своей кровати сидела Майка и грызла конфеты (она на днях получила посылку). У нас не разрешается днем входить в спальню, а тем более сидеть на кровати. Но я как-то забыла об этом. Присела рядом с ней.
— Ну как, Маечка?
Она дернула плечом и не ответила. Наверно, было бы больше толку, если бы я сделала ей выговор и предложила встать. Мы сидели рядом и молчали.
— А чего, — сказала она, — ну чего она, эта врачиха. Ничего у меня нет.
— Нет, Маечка, — сказала я мягко, — она очень опытная, и она не ошибается. А больница в городе хорошая, и тебе сделают все, что нужно.
— А чего мне нужно! Мне ничего не нужно.
Вот в таком роде шел наш разговор, и я никак не могла перейти на другой тон. Потому что мне было ее ужасно, прямо как-то невозможно жалко. Потом пришли девочки, и наш разговор прекратился сам собой.
Перед ужином я видела, как она шепчется с Тамарой. Тамара ей что-то настойчиво втолковывала.
Майка пришла ко мне на другой день.
— Не имеете права, — сказала она, едва войдя в комнату. — А может, я хочу — чтобы ребенок. А раз хочу, домой должны отправить.
— Хорошо, — сказала я, — отправим.
Что меня осенило? Передо мной словно быстро прокрутили пленку с записью ее разговора с Тамарой. Я ни секунды не сомневалась, что разговор был именно такой, какой я себе представила.
— Отправим, — повторила я. — Вот кончится четверть, и пожалуйста, поезжай. Дадим тебе сопровождающего и поезжай.
Майка, забывшись, смотрела мне прямо в лицо. И я в первый раз увидела ее глаза. Один был коричневый, другой голубой. Странное впечатление производили эти разные глаза на ее маленьком, словно бы непромытом личике.
— А теперь иди, пора готовить уроки.
Майка не шевельнулась.
— А я не хочу — когда четверть. Мне сейчас надо ехать. Прямо завтра. А то поздно будет.
— Ну почему же поздно?
— Говорят, если потом, так помереть можно. Правда?
— Правда, Маечка. Поэтому и нельзя откладывать. Надо сделать все сейчас. И, конечно, здесь, а не дома.
— Я боюсь, — сказала она шепотом и заплакала.
В больницу мы пошли вместе. Она сказала, что без меня не пойдет, пусть хоть сто милиционеров тащут. Все время, покуда она была в операционной, я сидела в коридоре. Потом ее отвезли в палату, уложили в постель. Она схватила мою руку цепкой влажной лапкой и не отпускала. Соседние койки почему-то пустовали, мы с ней были одни. Она лежала неподвижно, видно, боялась пошевелиться. Потом сказала чуть слышно:
— Ни за что больше… никогда… так больно, страшно так…
— Да, Маечка, да. Я понимаю.
— Нет, не понимаете… Никто не понимает…
Я не знала, который час. Давно уже нужно было позвонить Диме. Хорошо, если он догадается и сам позвонит Е. Д. А если нет? Я заставила себя не думать об этом. Уйти я все равно не могла, липкая ручка держала меня крепко.
Так я сидела, не знаю сколько времени, очень долго. Потом пальцы ослабели, кулачок разжался, я тихонько потянула руку. Майка вздрогнула и открыла глаза.
— Спи, — шепотом попросила я.
— Не.
— Почему, Маечка?
— Я засну, а потом проснусь, а вас нету.
— Я буду.
На меня неотрывно смотрели разноцветные глаза.
— Правда, не уйдете от меня?
Мне показалось, это не только о сегодняшнем.
— Правда.
Она длинно вздохнула. Глаза у нее закрывались. Вдруг она снова открыла их.
— А тогда знаете чего? Томка говорит: «Скажи, что родить хочешь — отпустят, не имеют права. А дома сделаешь что надо, и гуляй!» А он, на кой он мне.
Я поняла: «он» это ребенок.
— Спи, — сказала я. — Все будет хорошо.
Она слабо улыбнулась. Пожалуй, и улыбку Майкину я видела впервые. Та гримаска, которую она выдавала за улыбку раньше, была какая-то неопределенная ухмылка. Сейчас она улыбалась, как ребенок, который долго плакал и наконец утешился и поверил, что все плохое кончилось.
Я сидела возле спящей Майки и думала: как могла я ее не любить? Как вообще можно их не любить, этих детей? Именно этих, которые заблудились в жизни. И именно из-за того, что заблудились. Если бы у меня сейчас спросили: в чем суть моей нынешней профессии, я ответила бы одним словом — любить.
Вот знаешь, Валера, я тут сама себе удивляюсь. Живем как заключенные, кругом забор, щелочки не сыщешь, ворота на запоре, в проходной день и ночь не спят, чай пьют, нас караулят. И каждый день та же шарманка крутится. С утра в столовую топаешь, потом на работу, потом в школу, и опять столовая, и опять уроки. А ночь пройдет — все снова-здорово. Ну скажи, про что писать-то? А я, веришь, прямо не дождусь, когда опять за парту сяду и свою зеленую открою.
У нас все по двое сидят. Только я — одна. Девчонка тут хотела ко мне присоседиться, я ее как турну, чуть на пол не грохнулась. Ирэн то ли видела, то ли нет. Ну, думаю, теперь непременно сама ко мне подсадит. Не подсадила. И правильно! Ну куда сажать, раз место занято. Спросишь — кем? Ну что же ты, Валерочка, какой недогадливый. Тобой же и занято, кем же еще! Ты и сидишь тут рядышком и читаешь прямо за моей рукой.
Ну вот, читай про Герасима нашего. Я, может, про это и пропустила бы, так Ирэн опять втесалась, прямо в печенках она у меня…
Про Герасима-Машку как сказать? Вот верблюда с коровой смешай, напополам раздели, и будет тебе Герасим. Машкой никто и не зовет, Герасим и Герасим. А мать, знаешь, как ее? То она у нее кошечка, то рыбочка, а то и вовсе цветочек. Видал цветочек — кадка с фикусом.
Сегодня ей письмо, она его до самого вечера мусолила, то развернет, то обратно в конверт засунет. Потом села на кровать неразобранную, мы уже спать собрались, голову свесила, сидит как неживая. Томка к ней подскочила, хвать письмо и давай с ним выплясывать.
— Мой цветочек полевой, птичка, мышка, рыбочка…
Ну дальше такое, что и на заборе не вычитаешь. Голос у нее всегда как простуженный, вот хрипит на мотив «Чижик-пыжик».
Герасим сначала вроде и не видит и не слышит, глазами коровьими хлоп-хлоп. Потом как вскочит.
— Убью-у-у!
Тамарке только того и надо — довести человека. Она и раньше к Герасиму привязывалась, а ничего не получалось, та только «гы-гы-гы» или плечом толстым поведет, и все. А тут как озверела, мычит не поймешь чего, ну точно тот, настоящий, Герасим. Хочет у Томки письмо выхватить, топочет как слон, а та прыгает, письмом над головой, как платочком, помахивает, хохочет во всю глотку.
— Девчонки, спасайся кто может! Герасим взбесился!..
Надоели они мне обе.
— А ну, — говорю, — кончайте цирк. Ты, моська, давай сюда письмо.
Томка сразу заюлила-завиляла:
— Венерочка, Венерочка, ну зачем, весело же…
Ну отдала, конечно, попробовала бы не отдать.
— На, — говорю Герасиму, — утри сопли.
А она, правда, как сбесилась, головой мотает, кулаками тычет перед собой.
— Никого я вас не боюсь. Я вас всех поубиваю, и тебя, Венерка, тоже!
Я ее за плечи взяла, тряханула, чтобы очухалась. Она тут же скисла. Плюхнулась на кровать и заревела. Я и не слыхала, чтобы так плакали, ну корова и корова.
Тут Ирэн входит. Глазами всех обвела. И к Герасиму:
— Что с тобой, Машенька? Что случилось?
Надо же — Машенька, это Машища целая. Ну ее сейчас хоть как назови, не слышит. Ирэн локтем отпихивает.
— Не нужны вы мне никто. Идите все, знаете, куда…
А Томка уже тут как тут.
— Ирина Николаевна, а вы правда лучше отойдите. А то она нас с Венеркой чуть не убила. Мы ей ничего не сделали, а она нас убить хотела, правда, Венерочка?
Плюнула я, пошла умываться.
Потом, уже и Ирэн убралась, и свет погасили, и девчонки позаснули, я слышу сетка кроватная скрипит, кто-то ворочается, носом хлюпает.
— Эй, Марья, — говорю, — уймись, а то схлопочешь сейчас, слышишь?
Умолкла. Потом говорит:
— Это ты, Венерка? Поди-ка сюда, чего покажу.
— Еще не хватало!
Тогда она сама шлепает ко мне. Села, как только кровать не подломилась. В ней сто килограммов, ну никак не меньше. Дома небось мамочка свою птичку-рыбку откармливала на вес, и тут мимо рта не пронесет. Вот сидит рядом, горячая, как печка, в руку мне толкает что-то, фотокарточка, что ли?
— Это Ваня, — говорит. А сама носом шмыркает. — Иван это.
— Ну Иван, дальше что?
— Жених это мой.
Я умерла! Этакая слониха-верблюдиха — жених! И ведь не врет, вижу, что не врет. Тут девчонки что хочешь про себя наговорят: по пять у каждой, не знают, кого выбрать. А эта, нет, не врет.
— Так чего же ты ревешь, балда. Радоваться надо, нашелся олух.
А она ну никак не уймется. Тогда я ее по спине — раз! Рука как в подушку ушла. Или рассказывай толком, или катись. Стала рассказывать. Этот Иван-жених к ее матери пришел. Если Мария и дальше на письма отвечать не будет — все, на него может не рассчитывать. А она и не знала про письма, ни одного ей не дали. Был бы в армии, другое дело: от солдат дают. А его в армию не взяли, подхрамывает он.
— Обратно тебе повезло, — говорю, — на хромого не позарятся. Вернешься, никуда не делся, сидит, холостой, на крылечке, тебя дожидается.
— Да, холостой! Это ты его не видела, какой он. А увидела б, сама б за ним побежала.
— Точно, — говорю, — бегу и падаю.
Я уж не знала, как от нее отвязаться, сидит и сидит, весь бок мне пропекла. До утра б сидела, если б не прогнала.
Ну а теперь скажи, Валера, ну что мне до них, до этой коровы безрогой и до ее хроменького? Так представь, покуда не заснула, все про них думала. Если он не дождется ее, она ж опять в ту банду подастся. А они и правда вроде бандюг, она сама рассказывала. Соберется вся шарага, идут по улицам, поселок как мертвый становится, граждане окна-двери запирают. «Ты-то, — спрашиваю, — как к ним втесалась?» — «Гы-гы-гы» — это она смеется так. Ничего толком объяснить не может. Наверно, сами ее заманили. Хотя, если подумать, на что им такая?
Утром умываться пошли, я спрашиваю:
— Эй ты, дева Мария, а что твой Иван, тоже из тех бандитов?
— Ты что! — говорит. — Ваня их вовсе не признавал. Он слесарь, сосед наш.
Томка подкатилась, этой все надо.
— Кто слесарь? Кто сосед?
— А ну, — говорю, — шаг назад, марш!
Послушалась.
— Теперь еще два. Так. И еще два. Посчитай, сколько получилось?
— Получилось пять.
— Вот, ближе, чем на пять шагов, к Герасиму подступишься, уши оторву. И пришить не дам. Поняла?
Поняла. Прочь поплелась.
До самого вечера думала. Думала-думала, ничего не придумала. Пришлось к Ирэн топать.
Она сидела писала чего-то. Увидела меня, ручку на стол. Ждет, чего скажу.
— Наверно, — говорю, — зря к вам пришла. Разве ж сделаете как скажу!
Другая бы на эти слова, знаешь, как? Хоть Сенсу возьми. Эта бы в момент за дверь выставила. «Ты что это себе позволяешь!» Ирэн так никогда. Вот, например, ее кто из девчонок сильно расстроит, она виду не подаст. Пальцы сцепит, сама бледная сделается и молчит.
Вот и сейчас. Я сказала, молчит. Но от моих слов, вижу, не расстроилась, интересно ей, что дальше скажу.
— Правду сказать, я бы к вам не пошла. Я б к директору, к Борис Федоровичу пошла бы. Так он, говорят, уехал.
— Да, — говорит, — верно, уехал. Но ненадолго. Может, тебе имеет смысл подождать?
— Смысл есть, да времени нету.
Ну не стала я ее больше морочить. Она рукой щеку подперла, слушает. И вот как тебе ее лицо описать? Она сначала серьезная слушала, а потом ей вдруг чего-то весело стало. Или вот как скажу: вот будто у нее там внутри лампочку электрическую зажгли, и все лицо засветилось. И такое меня, Валера, зло взяло. Вот, значит, ты какая! «Машенька, Машенька», а как до дела дошло, смешно ей на эту Машеньку. Я повернулась и пошла.
— Что же ты, — говорит, — я же еще ничего не сказала.
— А я и так знаю. Не дадите вы ей переписку. Не так разве?
— Пока ничего не могу сказать. Для этого мне надо…
Не стала я слушать, чего ей там надо. Дура была, что пошла.
На том, Валера, кончаю, велят книжки складывать.
Вчера мы с Е. Д. возвращались домой вместе. Любимый город неохотно раскошеливается на уличное освещение, больше полагаясь на самих граждан. Но сегодня граждане, видно, улеглись пораньше. Окна не светились. Впрочем, было уже поздно. Мы с Е. Д. задержались дольше обычного. Так и не дождавшись автобуса, отправились пешком.
Было тихо и темно. Как в поле без луны. В лицо дул легкий, совсем не осенний ветер, он тоже пахнул не городом, а полем. На душе было покойно. Кажется, в первый раз с того утра, когда Майка вернулась из больницы. В группе с тех пор никаких происшествий. Стучу по крышке стола. Есть ли более надежный способ оградить себя от превратностей судьбы!
Девочки поначалу принялись было расспрашивать Майку, как да что. Но она отвечала так неохотно, что они отступились. Притихшая и вялая, она бродит одна. Я старалась, насколько возможно в наших условиях, не упускать ее из виду. И вот как-то заметила, что она крутится возле одной новенькой. Вечером, затиснув ту в угол, она чего-то добивалась от нее. Я развела их в разные стороны. И с облегчением (и с некоторой грустью) подумала: Майка становится Майкой. Я уже боялась, не слишком ли ее пришибло то, что с ней стряслось.
Ну что еще за эти последние дни?
Ко мне заходила Венера! Разговор о Маше-Герасиме. Ну что на это сказать? Венера — человек.
Я и сама думала, как быть с Машей. С неделю назад написала ее матери, попросила рассказать, что собой представляет этот стойкий молодой человек, который не отступается от ее дочки. Вот жду ответа. Потом предстоит разговор с Б. Ф. Без него такие дела не решаются.
А сейчас возвращаюсь к Е. Д.
Итак, мы шли с ней по нашему милому темному городу, и я очень любила ее. И жалела. Да, как ни странно, я иногда очень ее жалею, и тогда мне хочется сказать: милая, дорогая, голубушка, да уходите вы отсюда!.. Нет, вовсе не потому, что я так уж пекусь об училище — у нас есть воспитатели, которые справляются ничуть не успешней ее. Она по крайней мере добра, сердечна, этого не отнимешь. Я не говорю, потому что боюсь — не поймет, обидится, расстроится. Меньше всего я хочу огорчать ее.
Вот сейчас вспомнила. Так же, вдвоем, мы шли с ней по городу — она провожала меня домой после елки, за мной некому было зайти. Это было в тот несчастный год, когда от нас ушла мама, а папа от горя и недоумения стал неумело попивать. Не знаю, чем бы это закончилось для нас с ним, но, к счастью, он довольно быстро пришел в себя.
Вспоминаю то время. Е. Д. часто приходит к нам, она варит суп, моет мне голову. Потом является папа, иногда навеселе. Мне неловко, я боюсь, что она заметит. Но она все такая же. А я вижу, она прекрасно все заметила и поняла. Просто очень хорошо притворяется. И я тоже делаю вид, что не заметила, что она заметила. И папа, хотя и выпил, тоже все отлично понимает. И так все трое мы притворяемся. И мне уже хочется, чтобы она поскорей ушла.
Вот сейчас, через столько лет, я сформулировала то, что чувствовала и понимала я, восьмилетняя. Дети много чувствуют тонко и точно. Даже совсем маленькие. Меня всегда поражало, например, как безошибочно определяет возраст человека ребенок, почти младенец. Он еще только учится говорить. Но вот перед ним старая женщина. «Баба», говорит он. А ведь никогда не назовет так молодую. Что же удивляться восьмилетним мудрецам!
Когда учительница уходит, я говорю папе:
— Она хорошая!
— А я разве сказал, что плохая?
— Она хорошая, — упрямо повторяю я.
Она хорошая, говорю я и сейчас. Но зачем, зачем она оставила свои начальные классы и пошла сюда, в это училище!
…Она, видимо, устала, и я приноравливаюсь к ее замедлившемуся шагу. И голос у нее тоже усталый. Неведомым путем и она вернулась в то давнее время.
— Ира, а как твое сердце?
И меня снова пронизывает такая нежность к ней, такая любовь и такая жалость. Ну для чего ей понадобилось бросать школу, где ее любили дети, почитали родители и ценили товарищи?! Как не походит она, сегодняшняя, на ту, прежнюю, неторопливую, спокойную, уверенную в себе. Что ее так изменило? Я думаю над этим. И вот что мне приходит в голову: работа! Именно работа и ничто другое. Да, работа может испортить человека. Когда она не по силам, когда приходится приспосабливаться, применяться, изворачиваться. И я не могу понять, в толк не могу взять — ну зачем она пошла сюда?
Но как бы то ни было, она распрощалась со своими малышами и стала воспитательницей в специальном закрытом училище для девочек.
Здесь все оказалось в миллион раз трудней. Того, чего ей вполне хватало для младших классов, здесь уже было недостаточно. Здесь требовался более гибкий ум, проницательность, находчивость, терпение. И юмор. Без юмора тут пропадешь запросто… Я так храбро взялась за это перечисление, словно у меня всего этого в избытке. Но не обо мне тут речь.
Е. Д. вначале попробовала держать себя здесь так же, как раньше со своими первоклашками. Девчонки вмиг смекнули: годится! И принялись облапошивать добрую тетеньку. В лицо льстили, при случае хамили. И делали все, что им заблагорассудится. Она спохватилась и круто переменила курс. Теперь она не спускала им ничего, за самое ничтожное нарушение — докладная директору или взыскание собственной властью. Но за этой каменной непреклонностью они мигом разглядели внутреннюю неуверенность и робость и довольно ловко приноровились к ее новой тактике. Она окончательно растерялась, и теперь мечется между двумя своими методами, несколько сбивая этим с толку своих воспитанниц. За один и тот же проступок может отмерить им самой строгой мерой, а может погладить по головке (буквально) и сказать: ну ничего, ничего, я знаю, ты хорошая девочка и больше не будешь. В конце концов они применились и к этому, и теперь с ходу определяют, какой сегодня явилась к ним их наставница — строгой и неподкупной или мягкой и жалостливой. И ведут себя соответственно.
Надо сказать, наши питомицы отлично ориентируются в разнообразных житейских ситуациях. Вероятно, к этому их приучила прежняя, доучилищная жизнь, где порой приходилось мгновенно приспосабливаться к меняющимся жизненным обстоятельствам.
Как относятся к Е. Д. в коллективе? Технические работники — с нежностью. Она рада помочь каждому и действительно помогает. Когда у нашей поварихи затопило квартиру, она забрала ее к себе вместе с детьми, и они жили у нее, покуда не закончился ремонт. Случаев в этом роде много. Не сомневаюсь, что она хорошая жена и хорошая мать. Только если дети — обыкновенные нормальные дети. Для Майки или для Тамары она была бы плохой матерью. Для них хорошей матерью был бы Сухомлинский.
Но вот смотреть на нее во время наших совещаний для меня просто мученье. Решается какой-нибудь спорный вопрос, надо определить свою позицию. Глаза у нее бегают, она боится попасть впросак. Голосуют. Как нерешительно поднимается ее рука. И опускается. Она не может решить, чью сторону принять…
Какое это несчастье — неправильно выбрать! Портится характер, портится, гибнет жизнь. Со мной такое непременно случилось бы, не сбеги я вовремя из аспирантуры. Другой вопрос: нашла ли я свое? Иногда мне кажется: да, да, именно это, только это! Так ли на самом деле? Не знаю. Все еще не знаю. В одном только уверена: то, что сбежала, — правильно. Иначе плохо пришлось бы не только мне, но и моему дорогому мужу. Тогда я пыталась его этим утешить.
— Димочка, — говорила я, — если я останусь в аспирантуре, ты на этом определенно прогадаешь. Я в конце концов высижу свою ученую степень, но у меня испортится характер.
— Ты и так не сахар, — сказал он.
Но это от отчаяния. И это неправда: с ним я сахар, я слаще сахара… Но это особая тема. И не для этой тетради.
И я снова возвращаюсь на тихую ночную улицу. Я еще не досказала, чем окончился наш разговор с Е. Д.
— Значит, если бы твоей прекрасной Венере не взбрело сознаться, ты бы так ничего и не пронюхала? — И не дождавшись моего ответа, продолжает: — Меня бы не провели. Ни одна их штука не проходит мимо меня.
Если она и преувеличивает, то ненамного.
Однажды я зачем-то заглянула к ней в группу. Е. Д. сидела за столом, перед ней две вконец растерянные девушки. Я хотела затворить дверь, она поманила меня пальцем: заходи, поучись.
Эти двое задумали побег. Е. Д. при мне очень логично и последовательно приперла их к стене.
— Вот так, — наставительно заключила она. — В следующий раз хорошенько подумайте, прежде чем решитесь обдурить меня. Все ваше тайное у меня вот тут. — И она постучала пальцем по раскрытой ладони.
Девчонки были ошеломлены: о своем, надо сказать, весьма хитроумном плане они не сообщили никому.
Я напомнила ей этот случай.
— Опыт, Ириша, опыт. — Она добродушно засмеялась. — Знаешь, как они меня называют? Экстрасенс. Конечно, Вика, ты знаешь ее — акселератка из Ленинграда. Остальным и не выговорить.
Я вспомнила, что однажды слышала, как одна девочка шепотом предупреждала другую: «Тихо, ты, — Сенса!» Я еще подумала, что это какое-то их жаргонное словцо.
Мне кажется, Е. Д. польщена таким интеллигентным прозвищем.
А интересно, как они между собой называют меня? Не по имени же отчеству. Хорошо бы как-нибудь не очень обидно.
— Да, Ирина Николаевна, — повторила она, — опыт великое дело. Как-нибудь выберем времечко, и я поделюсь с тобой своими личными методами.
— Спасибо, — вежливо сказала я.
А про себя подумала: не хочу! Пусть ты видишь на три аршина под землей, не хочу. Мне не нравится, как ты с ними. И как они с тобой — тоже. Я со своими лучше. И, как мои со мной, мне тоже нравится больше… Да, приходится признать, что если меня что-нибудь и украшает, то никак не скромность. А что касается почти неправдоподобной проницательности моей любимой первой учительницы, скажу честно — не постигаю. И если бы вдруг оказалось, что она действительно наделена этим таинственным даром, это было бы для меня наиболее реальным объяснением ее фантастической прозорливости.
А вот знаешь, Валера, я иногда письмо тебе не на бумаге — в уме пишу. Вот делаю чего-нибудь, а сама все тебе рассказываю. Вот вчера. Мы обои в кабинете клеили. Меня мастеру в помощники дали. Я пришла, а его нет. Пождала, пождала. Тогда говорю: «А зачем мастер, сами мастера». А мы правда дома никого не звали, сами лучше всех оклеивали, я да мама. Директор Борис Федорович спрашивает: «Ручаешься, что не испортишь?» — «Ручаюсь, — говорю. — Только вот чего: чтобы обои красивые были, скучные клеить — засну. И помощницу по моему выбору». — «А какой, — спрашивает, — у тебя выбор?» — «Немую, — говорю, — дайте». Он подумал, смеюсь. «Таську, — говорю, — вот кого». Есть у нас такая — все молчком. Ну ее и дал. Вот покуда клеили, письмо тебе наговорила. Много чего уместилось.
А сейчас зеленую открыла. Думаешь, сюда не найдется? Не бойся, найдется и сюда. Ну вот хоть про Марию Вильямовну.
Мария Вильямовна — это у нас учительница по английскому. Уже старая, на пенсию скоро. За ней каждый день муж приходит, тоже старый старичок. Возьмутся под ручку, идут и все разговаривают, разговаривают, будто еще не наговорились. Девчонки рассказывали, он когда-то балерин был и ее из какой-то заграницы привез. А она уже у нас, в России, учительницей сделалась.
Я один раз на них смотрела, как они по двору идут. Возле роз остановились. Она нагнулась, нюхает. Он стоит длинный такой, руки за спину, мол, не думайте, не сорву. Тут Борис Федорович из административки выходит. Подошел к ним. Самые красивые несколько штук срезал, ему дает. Старик на жену показывает: ей, мол. А Борис Федорович вроде ему объясняет: вот сам и дашь. Тогда старик розы взял, голову так красиво наклонил и поднес ей, жене своей. И они пошли. Под ручку. С розами.
Вот, Валера, что скажу, я это не признаю и даже не понимаю, как это люди разлюбляют друг друга. И вот еще что не признаю: чтобы муж с женой расходились. Раз поженились — все. Раньше надо было думать.
Вот мой отец. Ну почему он от жены своей, от мамы моей, ушел? Почему ее бросил? И чистота у нас, и готовит она вкусно, и деньги, когда остаются, на сберкнижку кладет. Правда, вот музыку не признает. Он ставит на проигрыватель пластинку, она — хлоп! — и выключила: у нее от этого треску голова разбаливается. Я уроки делаю, мне ничего. А она стирает, у нее голова не выдерживает. Ну он ругаться никогда не ругался, встанет и уйдет. А я тогда — радио на полную катушку. Со мной она что сделает! Я дома, знаешь, какая была? Оторви да брось. Это с ней. С ним — никогда. С ним у нас все как надо было.
Вот опишу один день. Это давно еще.
В субботу наша мама часто к своей сестре, к моей тетке, ездила. Вот уехала. Папка говорит:
— Ну мы с тобой сейчас все как есть переслушаем. И надо же, какая незадача — проигрыватель сломался. Папа встал, к окну подошел, сам чуть не плачет. Он такой был: если сильно расстроится, сразу слезы на глазах. Ну не думай, не из-за всего. Вот один раз ему руку станком повредило, да как сильно, он потом месяц в больнице лежал, лечился. А когда с завода пришел, рука вся обмотана, сам морщится, а сам смеется. Это чтобы нас с мамой не напугать. А из-за проигрывателя заплакал почти. И из-за песни тоже мог.
Я тогда говорю:
— А давай я тебе концерт по заявкам устрою. Ты пластинку какую хочешь вытащи, а я ее петь буду.
Он говорит:
— Ладно, Нерочка, обойдется.
— Нет, давай, — говорю.
Ну он вытащил одну. «Темно-вишневая шаль» попалась. Я ее всю с начала до конца.
— Давай, — говорю, — дальше.
Дальше «Болеро» вытащилось, Тамара Синявская поет. Я — «Болеро». Потом частушки, Мордасова исполняет. Я — Мордасову. Потом «Давай закурим», не знаю кто. И еще, и еще. Я где мотива не запомнила — просто словами. Он сидит, руками по коленям хлопает, вот у него какая Нерочка, он и не знал. А я и сама не знала, что помню. Я ж не учила.
Тогда он меня в клуб ихний повел, при заводе. Там кружок был по музыке. Учительница говорит:
— Память еще не все. Слух нужен. — И велела привести осенью.
Ну а за лето он от нас ушел. Может, вместо меня свою Женьку-феньку повел.
А я, знаешь, Валера, как сейчас думаю? Если бы моя мама любила, что он любит, он, может, и не ушел бы? А они с ней — все разное. Вот она намоет, начистит, наготовит, а он возьмет и товарищей полный дом наведет. Она в другую комнату уйдет, голову платком повяжет, ляжет в кровать и лежит. А они все схрумкают, нагалдятся, напоются, натопчут и до свидания. Тогда она выйдет, глаза красные, губы напухли и давай его костерить. Он сидит-сидит, молчит-молчит. Потом встанет, дверью ка-ак хлопнет и пошел.
А я за ним. И вот ходим, ходим по переулку, про маму не говорим, ни про что не говорим, только ходим.
Один раз я выбежала за ним, пальто надеть забыла, а осень уже была, даже снежок летал. А мы ходим и ходим. Потом он вдруг на меня посмотрел, а я вся синяя. Он на руки меня схватил и домой. Только этот раз она его не грызла. Они оба за меня испугались, что воспаление будет. А то всегда, придем, он у нее прощения просить, а она — как стена.
А один раз так было.
Она наготовила, намыла, начистила и к сестре подалась. Полдня там была и ночь ночевала. На другой день приходит.
— Господи, — говорит, — ну какому богу молиться. Я думала, твои дружки все выжрали, натоптали, намусорили, а они и не являлись. Даже колбаса цела. — Это она холодильник открыла.
Мы с папой друг на дружку смотрим, ничего не говорим.
А как дело было? Я как знала, что он своих приведет. В магазин сбегала, селедок купила, разделала, луком обложила. Блинов целую гору напекла, ну еще кой-чего, салат картофельный. А когда ушли, все вымыла, вычистила, надраила, блестит не хуже, чем у мамы. У нас мама все умеет, и я все умею. Папа про нас говорил: «Вы у меня девочки шустрые». А потом взял да от своих шустрых и ушел.
И вот что я тебе, Валера, скажу. Я всегда буду любить то, что ты любишь. И делать, как ты скажешь. И ты от меня не уйдешь. И я от тебя не уйду. И мы уже старые старички будем, а все вместе. Под ручку. С розами.
Нет, напрасно я стучала по дереву.
Сижу над чистой страницей. И не могу выдавить из себя ни слова. Ладонь еще горит… А буквы бегут такие ровненькие, такие аккуратненькие (у меня ведь и почерк отличницы), как будто у меня все, как говорит моя Венера, чик-чик. У меня не чик-чик, у меня хуже некуда.
Начинаю с Димы. Наперекор и вопреки собственным установлениям: эта тетрадь не для него, не для нас с ним, сегодня впускаю его сюда. Почему? Потому что мне плохо, вот почему. Хотя дело совсем не в нем.
Он пришел усталый и добрый. Он выиграл дело. У адвокатов такое нечасто. Его подзащитному, Камушкину, изменили статью, он выходит на свободу: тот срок, который ему присудили, он уже отсидел. Я была рада за Камушкина, за маму Камушкина, а больше всего за Диму.
Но радовалась я как-то тускло, как будто смотрела на все сквозь воду или сквозь толстое мутное стекло — я была полна своим. А Дима так добро мне улыбался. Он редко выпускает на волю свои чувства. Но он здорово намучился с этим делом. И я, сама уж не знаю как, стала ему, доброму, рассказывать о своем сегодняшнем, хотя давно и решительно приказала себе: об училище, о девчонках — ни звука. Я говорила быстро, даже как бы захлебываясь, так сбилось у меня все в душе, когда вдруг, сквозь собственную невнятицу, услышала его молчание. Странность была в том, что я ощутила это молчание физически, как будто между нами стояла вполне материальная преграда и ее даже можно было потрогать рукой. Я замолчала на полуслове. Буквально. Я сказала: «Вот поэ…» Я хотела сказать: вот поэтому я просто погибаю. Но не сказала. И он ничего не спросил. Некоторое время молчал. Потом говорит: «А как насчет ужина?»
Ей-богу, с меня вполне хватило бы чего-нибудь одного: или того, что там, в училище, или Димы. Но когда и то и другое, я действительно погибаю.
А сейчас соберусь с духом.
Сегодня я пришла на работу только в середине дня. Я имею право приходить так хоть каждый день: на группу полагается две воспитательницы, но моя напарница болеет. Пришла и узнаю: моего командира, Олю Немирову, отправили в штрафную комнату. Командир в штрафной — событие чрезвычайное.
Вот что случилось.
У моей группы есть тайник. Я открыла его случайно. Как-то у меня закатилась ручка под трубу центрального отопления, я нагнулась, стала там шарить, и вдруг под моими пальцами отодвинулась какая-то дощечка. Я потянула ее до отказа и увидела выложенное кирпичом помещеньице размером примерно в тридцать квадратных сантиметров. В нем оказался целлофановый пакет, битком набитый печеньем и конфетами. И я сразу поняла: вот откуда как из-под земли (действительно из-под земли!) каждый раз в первое воскресенье месяца, когда мы отмечаем день рождения всех, родившихся в этом месяце, у нас появляются лакомства! Значит, вот оно что — весь месяц они складывают сюда все, что приберегают от посылок, специально для этого дня.
Эти маленькие праздники не наше изобретение: предложила Наташа, у них в детском доме так праздновали дни рождения. И вот с некоторых пор каждое первое воскресенье месяца мы идем ужинать последними, и начинается наш маленький пир.
Б. Ф. об этом знает. Случайно. В воскресный вечер он зачем-то заглянул в столовую и застукал нас. Мы не растерялись, пригласили его к столу. Он, чуть поколебавшись, присел, отхлебнул глоток чаю, пожал руки именинницам и удалился. Так узаконились наши ежемесячные праздники.
О тайнике он, само собой, не знал. Сначала я было хотела рассказать, потом раздумала, более того — пусть считается, что и я не знаю. Но время от времени я заглядывала туда. Однажды, кроме лакомств, обнаружила новенький бюстгальтер — каким-то образом не заметили при проверке. В другой раз, тоже контрабандную, брошечку.
Вчера Оле Немировой пришла посылка. Так как первое воскресенье наступало через два дня, решено было приберечь всю посылку целиком. Против была только одна — Майка. «Целых два дня терпеть? Фигушки! Разделим сейчас».
Теперь мы посылки делим. Кто бы ни получил — поровну между всеми. Это когда-то предложила Лара, которой, кстати, приходили самые вкусные и самые обильные посылки. Раньше было иначе. Девочка, получившая посылку, угощала только самых близких подруг или уничтожала ее сама где-нибудь в уголке, глотая и давясь.
Итак, девочки спрятали посылку. Но Майка продолжала канючить: пусть ей выдадут ее долю, а в воскресенье она даже близко к столу не подойдет. На нее не обращали внимания. Майка перешла в наступление: если не дадут, она им сделает! Девчонки взяли ее за плечи и вытолкали из комнаты. На этом группа успокоилась.
А когда они вернулись с работы, увидели, что тайник открыт, дощечка отодвинута, возле стоит Надежда Ивановна с Олиной посылкой в руках. Майку сначала не заметили. Она сидела в уголке и прилежно, не поднимая головы, читала.
Надежда Ивановна — наша старшая воспитательница. Если примерить ее к тому идеальному воспитателю, которого я мысленно (увы, только мысленно) сконструировала для себя, то у Надежды Ивановны некоторые параметры совпадут. Но как-то она мне рассказала об одном своем все повторяющемся сне: девушки взбунтовались, она понимает, что ей с ними не справиться, — и просыпается в ужасе. Из чего я заключаю, что где-то, в самой глубине, она их боится. А раз так, чего стоят все ее прочие достоинства!
И вот сон сбылся. Девчонки пришли в совершенную ярость: открыта их тайна, и празднику не бывать!.. Они окружили Надежду Ивановну, даже схватили за руки. Но она, не знаю уж как, отбилась. И тут же с посылкой в руках отправилась к директору.
Б. Ф. в этот день не было. Михаил Васильевич человек у нас новый, заместитель директора. Он распорядился: командира группы в штрафную комнату, группу лишить кино на две недели.
Сколько раз меня надо стукнуть по голове, чтобы я наконец усвоила: покой нам только снится. На этот раз покой снился мне довольно долго. После того как Майка вернулась из больницы, а перед тем группа накурилась и мы слетели со второго места на предпоследнее, девчонки поохали, погоревали — и смирились. И мы зажили тихо и мирно. Никаких свар. Мы много смеялись, а смех, мне кажется, самый добрый знак. И вот опять группа выбита из колеи.
В этой последней истории если я чему-нибудь и удивилась, так только тому, что девушки не тронули Майку. А ведь они, случается, пускают в ход кулаки и по менее серьезным поводам.
Я позвала Майку к себе.
— А чего, — сказала Майка, не дожидаясь моих вопросов и глядя куда угодно, только не на меня. — Подумаешь! У них все Майка. Как что — Майка. А при чем Майка?
Задавать вопросы бесполезно, она все равно будет гнуть свое. Я ждала.
— А что я такого сделала? Я все — как вы велели. — Это было уже интересно. — Вы же велите — чтобы правду. Так я правду.
Майка нашла позицию. Теперь она бестрепетно смотрела на меня своими разноцветными глазами.
— Они все на обмане. А в училище так нельзя. В училище надо, чтобы все по правде. Скажете, нет? А они посылки прячут. И правильно, что Ольгу в штрафную. Их всех туда надо. А Ольгу вовсе в Каменск. Командир называется!
С какой печалью я смотрела на нее, на ее маленькое тщедушное тельце, на бегающие глазки. Мое молчание ее, видимо, воодушевляло.
— А вы сами! «Ирэн, Ирэн», — это она передразнила кого-то. — А что Ирэн! Что, я не знаю, как вы лазите туда, конфетки таскаете? Им мамы присылают, последнее от себя отрывают, а вы себе в рот. Хорошо, да?
Наверное, она приняла мою оцепенелость за испуг перед разоблачением и распалялась все сильней.
— А со мной вы чего сделали! Если бы не вы, у меня ребеночек был бы. Жила бы я дома, а не в вашем вонючем училище.
И тут это случилось. Я размахнулась и ударила ее по щеке.
…Такие ровные строчки, как будто я написала, что погладила ее по головке. Я ударила человека. Который не может ответить мне тем же. И вообще ничем. Слабого, глупого, несчастного человека. Почти ребенка.
Я не заметила, что девочки давно уже поднялись со своих мест и теперь сгрудились в дверях бытовки. Майка стояла, держась за щеку.
Я отстранила ее и пошла из комнаты. Девочки расступились.
Я остановилась у окна в коридоре. Странная такая пустота. Я ни о чем не думала, только все терла и терла ладонь о юбку. Окно кабинета Б. Ф. как раз напротив. Я разглядела за стеклами его силуэт. Очень хорошо. И незачем откладывать. Я двинулась по коридору.
Я уже дошла до конца, когда услышала за собой торопливые шаги. За мной бежала Даша.
— Не ходите, — сказала она, чуть задыхаясь. — Вот честное слово, не ходите. Мы никто не скажем. А Майка пусть только пикнет.
Она догадалась, к кому я иду. И чем это может кончиться для меня, тоже догадалась.
Хотя я рассказываю Б. Ф. далеко не все, о чем по нашим правилам ему полагалось бы знать, — со многим я предпочитаю справляться сама, — но то, что произошло сегодня, он знать должен. Речь идет не о них — обо мне.
Даша смотрела на меня жалостливыми глазами.
Вот так, наверно, она смотрела на бедолагу Тихона, когда тот совершал что-нибудь во вред себе. Я наклонилась к ней и сказала шепотом:
— Тихон с того света спихан.
Она сначала не поняла, потом улыбнулась. И эта ее улыбка, добрая, растерянная, была со мной, покуда я пересекала наш большой, уже темнеющий двор и не оказалась перед дверью директорского кабинета.
Б. Ф. был в прекрасном расположении духа. Он поливал гвоздики, которые пышно цвели у него в цветочных горшках. Он пересадил их сюда из грунта. Видимо, это был эксперимент.
— Обратите внимание, — сказал он, оглянувшись на меня. — Вот эти, махровые. На воле они капризничают, а тут, взаперти, будто снова на свет родились. Совсем как наши девчонки, а?
Это он острил.
Я молча ждала, пока он перестанет возиться с цветами. Он не сразу заметил мое молчание. Потом еще раз оглянулся на меня и сказал скучным голосом:
— Ну что там у вас?
И показал мне на стул. Я не села. Стоя, я рассказала ему то, что должна была рассказать.
Я не ожидала, что рассказ мой будет таким коротким. Я уложилась в полминуты.
Все остальное шло в том же темпе и не займет и десяти строк.
Я кончила. В дверь постучали. Бухгалтер. Он положил на стол папку с бумагами. Б. Ф. развязал тесемки. Поднял на меня глаза.
— Ваш рабочий день еще не кончился?
— Еще не кончился.
— Так в чем же дело?
Я повернулась и пошла.
Он не сказал мне ничего. И в самом деле, к чему разговоры. Единственное, что он, по-моему, может сделать, — уволить меня. А единственное, что должна была сделать я, я уже сделала: пришла и сказала.
Но когда я шла обратно, я уже думала иначе… Нет, об этой женщине, которая брела в темноте по широкому, как площадь, двору, мне не хочется говорить «я». Она!
Она шла и думала: ну зачем, зачем она не послушалась своей воспитанницы, мудрой Даши Антипиной?! Никто ничего не узнал бы. И о девочке, которой она отвесила оплеуху, она думала тоже иначе — не с болью и сожалением, а зло и неприязненно. Это из-за нее теперь придется покинуть этот дом. А с неба на нее падал холодный дождь.
Вот такой коктейль из дождевых капель, самобичевания и жалости к себе. С этим она и подошла к дверям, классной комнаты. Там стояла тишина.
…Там стояла такая тишина, что я подумала: там никого нет. Только что я этого хотела — чтобы никого. А сейчас стало ужасно тоскливо. Я толкнула дверь.
Девочки сидели на своих местах. Столы чистые — ни книжек, ни тетрадей. То ли они уже приготовили уроки, то ли и не брались за них.
Я обвела, их глазами и сказала ровным голосом:
— Ужин через пятнадцать минут. Поторопитесь.
Еще секунду они смотрели на меня. Потом тихо поднялись и по одной, не толкаясь, вышли из комнаты.
Я осталась одна. Вот теперь бы сесть и подумать. Но о чем?! О чем думать, когда и так все ясно.
Кто-то поскребся в дверь. Меньше всего я хотела бы сейчас видеть Майку. Это была Майка.
— В чем дело? — спросила я.
Она вжала голову в плечи.
— Я… это… я довела вас. Простите меня.
— Ты еще скажи: я больше не буду.
— Я больше не буду, — повторила она, не уловив в моем голосе и капли иронии.
— А теперь иди и скажи девочкам, что они напрасно послали тебя.
— А никто не посылал, — встрепенулась Майка. — Они бить меня хотели, а Лидка говорит: а ну ее, а то Ирэн еще хуже будет.
Лида?! Это меня удивило. О Лиде я тут ничего не писала. А теперь уже и не напишу.
— Они никто не разговаривают со мной. А сюда я пошла, они и не знают.
Может быть, за все время, что она здесь, это было первое искреннее душевное движение? Первое сознательное действие — не из страха, расчета или подхалимства?..
Мне не хотелось разговаривать с ней, но я все-таки сказала:
— А тебе не приходит в голову, что я тоже должна просить у тебя прощения?
— Это как? — не поняла Майка.
— Я ударила тебя.
— Подумаешь, — живо откликнулась Майка. — А мне вовсе и не больно было. Как кошка лапкой.
Вот так. Майка есть Майка.
Она робко взглянула на меня.
— А правда, вас выгонят теперь? Дашка сказала.
— Иди, Майка, а то останешься без ужина.
— Подумаешь, — печально сказала Майка.
Так окончилось наше объяснение. Так окончился этот день. Ладонь еще горит.
Ирэн-то наша прекрасная, а, Валера? Никак это от нее не ждала. Представь, одну тут у нас по щеке треснула. Правду сказать, за дело. Я б ей еще не так надавала. Так то — я, а она ж воспитательница? Видал воспитательницу, по щекам девчонок хлещет! Дверь незакрытая была, одна увидела, за ней все повскакали. Ирэн стоит белая-пребелая, вот как лист, на каком пишу. Майка перед ней, за щеку схватилась. И что, думаешь, Ирэн? Представь, тут же к директору понеслась, к Борис Федоровичу. Сама на себя доказывать. А хочешь знать, ни одна девчонка не сказала бы. А Томке я бы сама пасть заткнула.
Ты, может, смеяться будешь, а она на меня похожая, Ирэн. Вот пусть мне хуже будет, а пойду и сама на себя докажу.
Я когда в шестом училась, у нас учительница была по истории, Маргарита Павловна. Вот она раз говорит: «Когда человек врет, так он или трусит, или подличает. И очень редко — как достойный человек». Я эти слова Маргаритины до сих пор помню. Я тогда сама себе сказала: вот не хочу быть подлой, не буду врать. И не стала. Раньше-то запросто.
Ты скажешь: а как же тогда, со следователем? Ведь напропалую врала! Это верно, врала. Так я же не за себя — за тебя боялась. Значит, не подличала, не трусила. Мне-то ничего хорошего не отломилось… Ладно, не хочу про это. Про Ирэн продолжаю.
Вот пошла она в административку. Девчонки — как примерзли к стульям, не шевелятся даже. А мне что! Я вытащила зеленую. Пишу. Дашка на меня смотрит, лицо — будто хоронить ее везут.
— Ты что, Венера? Ирэн, может, сейчас уже увольняют, а ты пишешь, еще и улыбаешься. Это я даже не понимаю тебя.
— А чего тут понимать? Мне что она, что вы, пусть бы и вас всех вместе с ней уволили…
Представь, Майка как вскинется.
— Как тебе не стыдно, Венерка!..
Тут все на Майку — это же из-за нее все получилось. Девчонки бить ее хотели. Ольга с Лидкой встали, загородили. Хорошо, хоть от меня отцепились.
Не так долго она у директора была. Пришла, по лицу ничего не понять. Как заперла его от нас. Велела идти ужинать.
Так ничего и не узнали.
А я вот еще чего забыла про нее написать. Это еще раньше было.
Я по коридору иду, останавливает.
— У меня к тебе просьба: сообщи, пожалуйста, Маше, что ей разрешили переписку.
— А сами, — говорю, — что, больные?
Она губы сжала, словно вовек уже слова не скажет. Потом говорит все-таки:
— Нет, я не больна. Просто мне нужно уйти, не хотелось заставлять ее ждать до утра.
Вот так я с ней, Валера! Иногда — ничего. А иногда так позлить ее хочется: она ж на меня никакого внимания. С другими по часу лялякать может. Вот недавно… Мы в библиотеке книги меняли. Ирэн с Инкой-принцессой разговаривают. Нача́ла я, правда, не слышала — с середки. Ирэн говорит:
— У тебя, Инна, великолепная память: никого не забыла, всех перечислила, кто виноват перед тобой. Бабушку-эгоистку, маму, слишком занятую собой, отца, который вас покинул, маминого друга, позволившего себе вмешаться в твою жизнь. А одного виновника все же не назвала.
Инка говорит:
— Верно! Инспектора из милиции…
А Ирэн — ей:
— Нет, не инспектора. Себя. Ты что же, считаешь, что человек в четырнадцать-пятнадцать лет еще не отвечает за себя?
Я, Валера, так считаю: выучился папа-мама говорить, уже отвечаешь. Хотела ей сказать. Потом думаю: она в мою сторону и не смотрит, а я разговаривать о ней?! Не дождется.
…Про Машку не кончила. Нашла ее все-таки.
— Эй, ты, — говорю, — слон и моська. Ирэн сказала — можешь писать своему Иванушке-дурачку. Разрешили.
Она как кинется ко мне, обхватила ручищами, всю обслюнявила. Еле отодрала от себя.
— Запомни, — говорю, — еще лизаться полезешь, так вздую, не опомнишься.
Она хохочет во все горло.
— Не вздуешь, я теперь знаю — ты меня любишь.
Ну что с дубиной разговаривать.
На утро тащит мне письмо, прочитать, что она ему накалякала. Надо же! Да меня, убей, чтобы я кому-нибудь хоть строчку дала, что тебе пишу. Послала ее подальше.
Она к Ирэн. Во непробойная: Ирэн и так и так читать будет, проси не проси.
Слышу, Ирэн спрашивает:
— Хочешь, ошибки исправлю?
А она разулыбалась.
— Не, пускай так.
А сама светится как начищенная. Я смотрю, не такая она урод. Килограммчиков бы десять-пятнадцать скинуть, и вовсе бы ничего.
А про Ирэн ведь так и не знаем. Я вот что думаю: если сразу не уволил, может, и вовсе оставит? Все же не повариха — воспитательница… Да что мне об этом думать, пусть Дашка голову ломает.
С каким тягостным чувством открываю я сегодня тетрадь. Мне предстоит рассказать, чем завершилась та позорная для меня история. Казалось бы, достаточно двух слов: не выставили. Так нет, я зачем-то должна вернуться в тот мучительный день…
Утром я, как обычно, явилась вовремя. Милое личико Даши выражает сильнейшую тревогу. А я даже не могу улыбнуться. Да и остальные унылы и сумрачны. День без улыбки, что может быть тягостней для живущих взаперти девчонок! Не осмелюсь утверждать, что они все до одной так уж подавлены возможным со мной расставанием, но настроение какой-то части, безусловно, передалось остальным.
Он тянулся и тянулся, этот невыносимый день. Б. Ф. не вызывал меня. Я ждала и ждала. Он не вызывал и не вызывал. К вечеру я не выдержала.
Б. Ф. стоял в дверях своего кабинета, уже в пальто. Здесь же были бухгалтер, машинистка, кто-то еще. Мне было все равно.
— Так нельзя, — сказала я. — Так нельзя, как вы…
Он посмотрел на меня и, не дожидаясь, что я там буду бормотать дальше, молча повернул обратно. Сел за свой стол. Пальто так и не снял.
— Ну? — вздохнул он.
— Так нельзя, — сказала я в третий раз. — Вы молчите. Я так не могу. Я должна знать, что вы думаете.
Он уселся поудобней.
— А что думаете вы сами?
Может быть, он ждал, что я буду защищаться, оправдываться, выгораживать себя, винить мою бедную глупую Майку? Я сказала все, что я о себе думаю. Не сказала только, что не удивлюсь, если он меня уволит. Это он может сделать и без моей подсказки.
Он молчал. И вот эти несколько секунд (минут? часов?) были для меня мучительными. Как я любила сейчас его чистый светлый кабинет с гвоздиками на окнах, и его самого, и машинистку с бухгалтером за дверью, и лиственницу там, за окном, и все-все в этом доме, с которым мне вдруг придется расстаться.
И я опять не выдержала.
— Ну что же вы?! Ведь в конце концов…
Еще секунда (минута? час?).
— Что вам сказать? Повторите то, что вы только что произнесли. Но от моего имени. Некоторые формулировки не совпадут, но в общем… — Он подумал. — В общем примерно так.
Он встал.
— Да, вот что. Город просит нас выделить человек тридцать для участия в субботнике. На этот раз мы не будем создавать сводного отряда. Пошлем одну группу целиком. Скажем, вашу. Как вы на это смотрите?
— Я?.. Я смотрю хорошо. — Мне это показалось недостаточным. — Я смотрю очень хорошо.
Мы вышли из кабинета вместе. Он галантно пропустил меня вперед.
Все.
Больше возвращаться к этому не буду. Все. Конец. Точка. Рубец на душе.
Уже было закрыла тетрадь. Нет, надо до конца!
Я ведь рассказала Диме об этой истории с Майкой. Не надо было. Я знала, что не надо. Даже, когда говорила, знала. И все-таки досказала до конца. Зачем?! Я ведь не ждала помощи. Какая уж тут может быть помощь — пощечину не сотрешь, руку не отмоешь. Сочувствия? Но и этой благодати я не дождалась. Жесткий взгляд. Ледяной голос.
Что же между нами происходит?
Ну вот, к примеру, один вечер.
Мы сидели на кухне, пили чай. Он упомянул о недавно вышедшем романе, о котором говорят все. Я его не читала. Заговорил о какой-то нашумевшей статье. Я ее не заметила. Тогда он сказал (не буду приводить буквально), что я порядком изменилась. И не только внешне (взгляд на мои руки без маникюра). Я искусственно ограничила круг своих интересов, зациклилась на одном. И, как ему кажется, изрядно поглупела. Слово «поглупела» он, разумеется, не произнес. Он был вежлив и корректен, но смысл был именно такой.
От каждого его слова я испытывала боль (почти физическую). И изо всех сил старалась, чтобы он не заметил. Я встала. Мы немного посостязались в благородстве — кому мыть посуду, — я предоставила эту честь ему и удалилась.
Все, что он говорил, неправда! Да, я уже не накидываюсь на новую книжку журнала, как раньше. А иногда, начав что-нибудь читать, бросаю. И не только потому, что устала. Многое из напечатанного кажется мне теперь выдуманным, ненастоящим рядом с той жестокой, иногда трагической правдой, которая встает передо мной в нашем доме.
Может быть, я изменилась. Но не поглупела, нет. Возможно, я даже поумнела. Во всяком случае, я никогда так много не думала о жизни, о людях, о самой себе. И никогда не испытывала такой ответственности за жизнь других.
И если я стала для кого-то менее или даже совсем не интересной из-за того, что я стараюсь понять какую-нибудь свихнувшуюся девчонку вместо того, чтобы вникать в смысл иной высокоумной статьи о проблемах литературы, то я не собираюсь их в этом переубеждать. И наконец, я думаю, что наш мастер Евдокия Никифоровна с ее шестью классами больше нужна человечеству, чем какой-нибудь глубокомысленный критик, из года в год мусолящий одну и ту же заезженную мысль… Ну тут я слегка зарапортовалась и очень злая и очень несчастная ложусь спать.
Вот ты один раз сказал про осень, что она очей очарованье. Ты, Валера, иной раз так скажешь, прямо сердце забьется-заколотится, и потом уже никак не забыть. Вчера как раз был такой день — очей очарованье. Солнце прямо как из лета светит, деревья все в желтых листьях и тихие-тихие. Вот в такой день нас в город на субботник повели. Девчонки аж копытами бьют от радости. Хоть и строем, а все ж по улицам, вместе с вольными гражданами. А потом — субботник, это же не туалеты скрести, город к празднику убирать!
Ольга-командир стала платья раздавать, девчонки — переодеваться. Я села и сижу. Ирэн подходит.
— В чем дело, Венера?
А в том, Валерка, что платья такие — я бы в таком дома и пол бы мыть не стала, старые-престарые, ношеные-переношеные… Ну а правду сказать, надела бы да пошла, что мне город ихний — тебя же там не встречу. Так Ирэн! На ней курточка кожаная, цвет серый в голубой впадает, юбочка синяя, косынка в горошек, ну такая лялька! Нет, думаю, не дождешься, чтобы я этакой чумичкой рядом с тобой телепалась.
— Положим, — говорит, — ты преувеличиваешь. Платья действительно старые, но чистые, починенные.
«Вот и надевай сама!» — ей-богу, так и сказала бы, если б не Дашка. Ее Ирэночку только пальчиком задень, тут же тявкать.
— Венера, Венера, ты что! Неужели в самом деле в выходном на субботник! Знаешь, как изгваздаемся!
Я на нее и смотреть не смотрю, что — Ирэн?
Ну, Валера, это никак не ждала!
— Хорошо, — говорит, — наденешь выходное. Только имей, пожалуйста, в виду, до Нового года другого не выдадут.
— Поимею, — говорю.
Мне выходное вот какое досталось: темно-голубое в меленькую клеточку, и фасончик ничего. Я его еще по себе подогнала, где ушила, где выпустила. Прошлась перед девчонками — они умерли. Инка-принцесса говорит:
— А знаешь, ты вполне могла бы манекенщицей.
Вот я манекенщицей на субботник и выкатилась. Только мы с Ирэн и были как люди. Остальные — посмотришь, слезами обольешься…
Хотела и дальше про субботник описывать, так про твою маму вспомнила. Спросишь — почему? А я тогда тоже в новом платье была. Мы с твоей мамой встретились, ну не у вас на квартире, ясное дело, на улице. Нос к носу, и никуда не деться. Она всю меня оглядела, с головы до пяточек. Говорит:
— Ну что же ты, сын, представь мне твою девушку.
Что со мной сделалось! Или мне плясать или плакать от радости. Она сказала твою девушку. Не кто-нибудь, мама твоя сказала!!! Так, может, я и на самом деле твоя девушка? Может, ты ей про меня так и говорил?!
Вы с ней разговариваете, а я вижу, губы шевелятся, а слышать ничего не слышу. Только потом пробиваться стало.
— …А в ней в самом деле что-то от Венеры Милосской. Ты не находишь?
Это она говорит. А ты:
— Ну это как сказать. Попробуй представить себе классическую, несколько грузноватую Венеру в джинсах…
Дальше я опять слышать перестала. И опять слышу:
— Элегантное платьице. Конечно, импорт.
Я рот разинуть не успела, ты говоришь:
— Лондон.
— В самом деле? — спрашивает.
— У нее колоссальные возможности.
Я этот «Лондон» в уцененке купила. За девять рубчиков. Ну потом, конечно, кое-что с ним поделала. Журнальчик заграничный посмотрела. Папкину старую куртку в ход пустила — кожа по цвету здорово подошла. Поясок из нее смастрячила, пуговицы, кантик. Все подумали — в «Березке» отхватила. Ну твоя-то мама могла смикитить: сама как из журнальчика выскочила. Ее с моей рядом поставь — мать и дочка.
А потом ты мне раз говоришь:
— Не хочешь ли оказать услугу моей матери? Пиджак для нее добыть замшевый.
Я смеюсь.
— В Лондон, что ли, за ним скатать?
А ты объясняешь: завтра в торговый центр завезут. Надо только очередь занять пораньше.
Я с вечера стала. Всю ночь продрожала, чуть чахотку не схватила, зато первая была. Их всего-то штук пять-шесть завезли.
Потом ей позвонила. Все, как ты велел, пересказала. Про тебя, ясное дело, ни словечка. Она тут же велела прийти, адрес сказала, а я его давно наизусть выучила.
Пиджак на ней как влитой. А она, вижу, мается: дорого. Я за него двести восемьдесят в кассу заплатила — те, что ты дал, а ей-то говорю: четыреста. Я все точно как ты приказал.
— Уступи, — говорит. — Тебе ж и так перепадет.
Так обидно мне сделалось. Ты-то знаешь, сколько мне перепадет: ноль без палочки.
Торговалась она, торговалась. Под конец устала даже, в кресло села, руки в сторону.
— Ну хоть десять рублей уступи. Десятку-то можно, а? — так жалобно сказала.
Пожалела я ее, что ли? Сама не пойму.
— Ладно, — говорю, — триста девяносто.
А тебе, Валера, ведь все четыреста отдала — свои десять добавила. Мне бабушка на рождение дала. Она у меня все потом спрашивала:
— Что же ты на те десять рублей купила? Покажи хоть.
А я ей:
— Да ладно, бабушка, купила и купила, отвяжись.
И вот интересно получилось: мне тогда хоть бы что! А теперь так мне бабушку свою жалко.
А вот скажи, Валера, ты не жалеешь, что мать родную облапошил? Это я сейчас тебя спрашиваю, а тогда и думать про это не думала. Я тогда радовалась без памяти. А почему, знаешь? Ты тогда вот что сказал:
— Соображаешь, сколько бы она за пиджак спекулянтам отвалила? Вдвое против номинала. Пусть нам с тобой спасибо скажет.
«Нам с тобой» — вот как сказал. Как же не радоваться-то!
Ну ладно, давай лучше про субботник буду.
Нам на всех одну улицу дали. С домами, с тротуарами, с канавами, с липами, с фонарями. Липы окопать, листья опавшие в кучи собрать, канавы от сора очистить. В общем, прибраться, как в квартире убираешься.
Мы на бригады разбились. Ирэн курточку скинула, халат из сумки вытащила, говорит Ольге-командиру:
— Определяй меня, Оля, в бригаду, а сама командуй.
Представь, со мной в бригаду попала. Стали листья сгребать. Она за мной никак не поспевает. Я показываю ей: не так, вот как надо. Думаешь, обиделась? «В самом деле, — говорит, — так лучше». Мы с ней вдвоем всех обогнали. Идем домой, я думаю: вот умный у нас директор — не уволил, с нами оставил.
Он сегодня утром заходил к нам в группу. Мы уже построились, говорит:
— В колхозе, — говорит, — наша марка высоко стоит. Смотрите, не уроните на городских улицах.
А у нас, правда, на одном собрании дядька из колхоза выступал. Просил, чтобы и на будущий год приезжали, в другой колхоз не ездили.
Во, Валера, какие девочки-пэтэушечки! А спроси, чего выкладываются?
Пришли домой. Дашка на меня посмотрела, чуть не заплакала.
— Ты смотри, такое платье испортила!
А я только тут увидела, мало что все в грязи, еще и клок из плеча выдран, сама не помню, за что зацепилась.
Дашка велела платье скинуть, она сама в водичке тепленькой простирнет, чтобы не село, а дыру так заштопает, никто и не догадается. Ей-богу, я таких девчонок и на воле не встречала.
А про Ирэн что тебе сказать? Думаешь, правильно сделала, что платье дала? Неправильно. Это что, выходит, так и слушайся каждую, что ей в голову влетит? Была б я воспитательница, я б такую, как я, — в штрафную. Пусть сидит думает.
Пришла домой. Руки-ноги гудят как после целого дня лыж. Димы еще нет. Открыла тетрадь… нет, пожалуй, сегодня не буду. Только несколько слов о Венере.
Утром она заявила, что старое платье не наденет, потребовала выходное. Что делает в таком случае нормальный воспитатель? Разъясняет, убеждает, приказывает, наконец. Что делаю я? Разрешаю. Какой-нибудь тонкий педагогический расчет? Ничего похожего. Я устала. Мне дорого стоила история с ночным курением. Мне вымотала душу Тамара. А Майка и вовсе доконала, меня. И я сделала то, что проще и легче, — разрешила.
Венера несколько опешила. Она явно ожидала другого. И, может быть, этого другого хотела? Вступить со мной в единоборство, и кто кого? Но этой возможности я ей не предоставила. Она надела праздничное платье и, надо сказать, была прелестна. Несмотря на стриженую голову. То, что другую обезобразило бы, ее странным образом не портило.
Венера непредсказуема. Каждую минуту я могу ждать от нее любой выходки. Но вот скажи мне: мы забираем у тебя эту непредсказуемую, строптивую, своенравную, а взамен — самую тихую, самую кроткую и добродетельную. Не хочу. Почему? Не знаю. Не хочу!
А как же все-таки я выбрала ее? Никто ведь не принуждал, не заставлял, не уговаривал, не навязывал. Как же это было?
…Я зашла зачем-то в кабинет врача. Мария Дмитриевна уже закончила осмотр новенькой и отпустила ее, потом остановила каким-то вопросом. Та, стоя уже в дверях, обернулась. И мне понравился ее взгляд, открытый, ясный. И вся она, сильная, грациозная. И стриженая, красивой лепки голова. Но главное — этот взгляд. Значит, из-за взгляда? Выходит, так. К этому, правда, следует добавить, что только что, перед этим, я разговаривала с Тамарой. Ускользающие, увиливающие от меня, темные, без блеска, глаза, нагловатая, непонятно к чему относящаяся ухмылка. И — этот прямой ясный взгляд. Как бы то ни было, мне захотелось, чтобы новенькая была у меня. Правда, к тому времени я еще не видела трех угрожающих восклицательных знаков: «Внимание — каратэ!!!» Но подозреваю, что они не остановили бы меня.
На субботнике мы с ней работали в паре. Дружно, согласно. «О, если б навеки так было!..»
С этой мелодией внутри, не дождавшись Димы, не попив чаю, ложусь спать.
Сегодня — собрание. Доселе я о наших собраниях-совещаниях сюда не писала. Хотя их в нашей жизни предостаточно. Не странно ли вообще, что я почти не упоминаю о людях, с которыми сталкиваюсь изо дня в день — о своих коллегах-женщинах (мужчин-воспитателей у нас, естественно, нет). Столько времени, столько страниц и ни строчки! И это не потому, что мне о них нечего сказать. Просто я слишком поглощена своими девчонками, своими проблемами, и для остального — ни времени, ни души.
А ведь стоило бы. Не так у нас все тихо, мирно и благостно, как можно бы предположить по этой тетради. И опять же, не скажешь, что все мы тут на одно лицо. Всяк на свой манер. Да иначе и быть не может, не хор же барабанщиков! Если уж продолжить музыкальное сравнение, то ближе всего к нам оркестр. А вот оркестр-то получается не всегда. Порой неслыханный разнобой. Конечно, Б. Ф. приводит все к одному знаменателю. Но разномыслие остается, никуда от него не денешься. Взять хоть меня и Лидию Артамоновну (в просторечии — Артамоша). Сегодня на собрании она… Нет, сначала о нас с ней. Моей особе она уделяет исключительное внимание.
— Ирочка (!), вы еще так молоды, неопытны, — такое обычно начало. — И я по праву старшинства, длительного стажа, немалого опыта (еще там чего-то), позволю себе сказать вам…
За сим следует: укоризна, увещевание, совет. К примеру:
— Вот что я заметила, дорогая Ира: ваше обращение к воспитаннице всегда звучит как просьба. — Дальше — цитаты из меня. — «Пожалуйста… будь так добра… если тебе нетрудно…» Я рекомендовала бы другой тон, более соответствующий нашему профилю.
Я, в зависимости от настроения и обстоятельств, отмалчиваюсь, отшучиваюсь, бывает, огрызаюсь. Но сегодня я уже не «Ирочка» и не «дорогая», — а «некоторые». И не наедине, а прилюдно, на собрании.
— Некоторые из нас чрезмерно заботятся о том, чтобы завоевать любовь воспитанниц. В этом для них чуть не главная цель.
Камешек летит прямиком в мой огород. И я, едва она успевает договорить, тяну руку. Б. Ф. не обращает на меня никакого внимания.
— Вопросы методики, воспитания не будем решать на ходу, — говорит он. — Напоминаю: впереди у нас отчеты воспитателей.
Воображаю, что бы я наговорила, не заткни он мне рот! Да, хочу, чтобы любили, жажду, стремлюсь к этому, добиваюсь!.. А тех, кому это безразлично, я лично снимала бы с работы…
— Предлагаю перейти к следующему вопросу, — говорит Б. Ф.
«Следующий вопрос» я пропускаю начисто. Я думаю.
Да, она права: мне нужна их любовь, их доверие. Главная цель? Вот это чепуха. Но сознаюсь: в атмосфере холодности, равнодушия, нелюбви мне было бы трудно существовать.
А она? Ей действительно все равно, как они к ней? Боюсь, что да. Если она не видит в них людей (а она не видит!), ей и должно быть все равно.
И я пробую взглянуть на моих ее глазами. Ну хотя бы Маша-Герасим. Что видят ее глаза? Тупое, медлительное, бездумное существо, «кусок мяса». Это ее слова. Именно так охарактеризовала она моего бедного Герасима в случайном разговоре. А что увидела бы она, ну, скажем, в Жанне? Маленькую развращенную дрянь, ни проблеска души. В Венере? Вздорность, взбалмошность, сильную злую волю. В Даше? Нет, хватит!.. Я посмотрела вокруг ее глазами, и мне стало холодно и неуютно. И наш дом, с его кирпичными корпусами, прочным, на совесть, забором, тяжелыми воротами, показался мне унылым казематом. И словно не было уже тут ни цветов, ни деревьев, ни моей любимой лиственницы…
Но оставим сантименты. Подумаю-ка вот о чем. Этот ее холодный жесткий взгляд, этот сухой повелительный тон — достигает ли она, несмотря на это (благодаря этому?) чего-нибудь? О, да! Ее группа — образец послушания и исполнительности. Правда, чепэ, когда они случаются, яростны и неистовы. Однажды девушки забаррикадировались в классной комнате и довольно продолжительное время никого туда не впускали. (Б. Ф. был в отъезде.) Но такое редко. А в остальном — куда мне до Артамоши… прошу прощения — до Лидии Артамоновны с ее вышколенной группой! Так права ли я, напрочь отвергая ее советы, не вникая в ее нарекания? Может быть, она видит дальше, лучше меня, а я вольно или невольно идеализирую девчонок? Нет. Это знаю твердо — нет! Я вижу их так же ясно и трезво, как и она. Но ее глаза высвечивают только темное. Отдаю ей должное: темное она видит отлично. Но и только.
Нас могла бы рассудить, пожалуй, одна лишь статистика: у кого больше «вставших на правильный путь». Но такой статистики нет. Да и может ли она быть! Слишком много привходящих обстоятельств.
Я думала обо всем этом и, сама того не замечая, не сводила с нее глаз. Видимо, она в конце концов почувствовала этот неотступный взгляд и повернулась ко мне. Я нечаянно улыбнулась. Она недоуменно пожала плечами: с чего, мол? И в самом деле — с чего?
Вот что скажу тебе, Валера. Я ведь, когда дома жила, можно сказать, вовсе не думала. Нет, думала, конечно. А как? Вот, например, встану утром — что в голове? Хорошо бы уроки профилонить, а взамен того с Валерочкой своим повстречаться. Или иду к бабушке, всю дорогу гадаю: сколько она мне на этот раз отвалит — трешку? Пятерку? А вдруг десятку целую? Или про маму свою: как бы мне исхитриться, чтобы когда хочешь приходить, а она не нудила бы. Ну а больше всего, ясно, про тебя. Про тебя — это как продеру глаза и до последней секундочки, покамест не засну… А знаешь ли, Валера, что мне от тебя главное нужно было? Чтоб тебе хорошо было. А когда ты скучный, тогда мне, знаешь, как? Вот будто на солнце черный платок набросили. И тогда думаю, думаю, прямо голову сломаю: ну что мне такое сделать, чтобы Валерочку своего развеселить?
Вот такие мысли были. Других и не вспомню.
А тут не так. Вот сидишь, например, за машиной, строчишь и строчишь, руки свое делают, им думать не надо, а голова мается — то про то, то про другое, и думает, думает.
Вот сегодня маечки в горошек гнала, и вдруг — про Розу Гавриловну, инспекторшу свою, вспомнила.
Я к ней тогда давно уже заходить перестала. А ей без меня — ну ни жить, ни быть. То к нам домой забежит записочку оставит, то мать на работе разыщет, то ребятам во дворе накажет, чтобы непременно к ней явилась. А я не иду и не иду. Не до нее мне. Тогда она решила сама меня застукать. Не знаю уж, как узнала, где мы собираемся.
Помнишь, мы только за стол уселись, Петух в окошко выглянул, кричит: «Роза из колхоза!» Вы меня за занавеску пихнули. Я щелочку проделала, все видать.
Она в комнату входит. Ты из-за стола поднимаешься.
— У англичан, — говоришь, — есть такая поговорка. — И бац ей по-английски.
Она стоит ни бэ ни мэ. Тогда ты, так вежливо, культурно:
— Простите, я не предполагал, что вы не владеете английским. Эта поговорка означает: мой дом — моя крепость. Но поскольку мы люди русские, гостеприимные, присаживайтесь.
Она, знаешь, каких мужиков осаживала! А тут покраснела, стоит кулема кулемой. А я за занавеской прямо давлюсь, ну прямо на пол валюсь от смеха.
А сейчас думаю: ну чего ржала-то? Ведь вовсе ничего смешного.
Потом другое полотно пошло, в цветочек, я про другое вспомнила. И опять про невеселое, неприятное — как я билеты в кино купила, раз, потом другой, а потом в урну выбросила: ты так и не пришел… Но ведь правда, Валерочка, что прошло, никогда не вернется, так зачем же, зачем вспоминать? Вот и не буду вспоминать. Тем более кончать пора.
Сегодня снова, с острым чувством потери, думаю о Ларе. Вспомнила тот давний день, когда я впервые увидела ее. Как мы вдвоем сидели в кабинете Б. Ф. и я в каком-то непонятном для меня самой порыве взяла и разорвала ее бумаги. И именно этот необдуманный непредсказуемый поступок и определил с первого же дня наши с ней отношения. Не знаю, что получилось бы у меня с ней, не соверши я этого безрассудства. Может быть, ошибаясь, спотыкаясь, наугад, на ощупь, я и нашла бы к ней путь. Но вполне могло случиться, что нет, не нашла бы. И это было бы для меня крупной непростительной ошибкой. И может быть, бедой для нее.
А возможно, пришло мне сейчас в голову, такие необдуманные интуитивные действия и есть в нашем деле самые правильные? И мне вообще следует больше доверяться собственной интуиции? Ох, ох, молчала бы лучше, кому-кому, а тебе-то уж никак не следует экономить серое вещество… И все-таки с Ларой это был хотя и необдуманный, а все-таки правильный ход. Она тогда же, сразу и до конца, поверила мне.
В тот последний день, когда Лара уезжала от нас, и мы стояли на автобусной остановке, и все было уже переговорено, она сказала:
— Какое это все-таки счастье, что я попала к вам, а не к кому-нибудь еще.
Возможно, другой на моем месте сказал бы: ну почему, разве у нас плохие воспитатели! Что-нибудь в этом роде.
Но я сказала:
— Да, Лара, да! И мне тоже исключительно повезло, что ты оказалась у меня.
Есть наверное что-то не вполне профессиональное в том, что я испытываю к своим воспитанницам. Я к ним слишком привязываюсь, и расставание часто бывает болезненным, и я потом долго не могу привыкнуть к тому, что их уже нет со мной. И на первом месте среди тех, навсегда от меня ушедших, Лара.
Было в этой девочке что-то необыкновенно для меня привлекательное. Пожалуй, вот что: сочетание взрослости и какого-то совсем детского простодушия.
Я давно заметила: люди взрослеют по-разному. Одни раньше, другие позже. А есть такие, что и вовсе не взрослеют. Моя милая, дорогая мама, например, так и осталась подростком. Папа один раз сказал мне: «Мы же с тобой, Ириша, взрослые и должны уметь быть снисходительными». Мне тогда было тринадцать. Папа сказал это совершенно серьезно.
Но вот Лара с этим ее удивительным детским простодушием была в то же время взрослая. Впрочем, в ней не было ничего от той неприятной взрослости, которая отличает иных молодых людей и по существу сводится к элементарной грубой практичности. Практичной Лара не была. Ее взрослость была иного рода. Тонки и точны были ее суждения о людях. Лара была умна. Этот опыт не приобретешь скоростным путем. Ум иногда созревает рано. Это я тоже давно заметила. Опыт у нее, к сожалению, был трагический.
И об этом раннем, горьком, страшном опыте не было ни слова в ее бумагах. Когда я с чувством неловкости перед девочкой (Б. Ф. заставил-таки меня прочитать эти склеенные мною же страницы) листала их, мне казалось, что сквозь сухой деловитый тон всех этих справок, протоколов, решений проглядывает недоумение. Ну почему эта девочка, такая способная (справка о ее школьных успехах), такая одаренная (первое место в конкурсе на лучшее сочинение), с таким чувством ответственности (свидетельство секретаря школьной комсомольской организации), такая любящая преданная дочь (запись беседы с соседями), почему она вдруг ушла из дому, бросила школу, сдружилась с компанией, находящейся на примете у милиции? Бумаги сомнений не вызывали. Но почему?! Ответа в папке не было.
Об этом я узнала от нее самой.
Мы сидели в маленькой комнате. Девочки давно спали. В эту ночь я домой не пошла. Я уложила ее, когда уже начало светать.
Теперь мне надо собраться с духом, чтобы вывести это на бумаге. Нет, никаких подробностей. Одна строка. Отчим, которому она верила безоглядно, которого называла и считала отцом, оказался… Негодяем? Подонком? Скотом? Все мало, все слабо, все бледно.
Теперь о матери.
К матери у Лары было отношение особенное. Стоило маме задержаться на работе, Лара уже не находила себе места, простудиться — девочка умирала от беспокойства… Сейчас она не сомневалась: если мама узнает, она не сможет жить. Нет, мама не должна была узнать!
Я даже представить себе не могу, как спустя несколько дней, когда мама вернулась из командировки, Ларе удавалось изображать прежнюю благополучную девочку. Она даже пошла с ними на концерт. Бетховенский абонемент был приобретен давно, и они всегда ходили втроем. На этот раз Лара хотела что-нибудь придумать, отговориться. Но взглянула на встревоженное лицо матери — и пошла.
— Я всегда буду помнить эту симфонию. Она про то, что было со мной.
Это сказала мне Лара.
Не знаю, что сталось бы с ней, с ее душой, если бы она еще какое-то время продолжала жить этой непереносимой притворной жизнью, которая раздирала ее. Но это кончилось. Вдруг. В одну минуту.
Она вернулась из школы раньше, чем должна была. Они не расслышали стука хлопнувшей двери и продолжали разговаривать. Лара не успела расстегнуть пальто, когда поняла все. Мама знает. Узнала тогда же. Видимо, отчим, не сомневаясь, что девочка расскажет все матери, поспешил опередить ее… Впрочем, это мое предположение. Лара сказала только:
— Когда я узнала, я не могла жить.
В эту ночь она впервые не ночевала дома. До утра бродила по городу. Дальше — случай. Она встретила девочку, которая когда-то училась с ней в одной школе. Теперь не училась нигде. Жила в отдельной квартире. Отец был в тюрьме, мать в психиатрической больнице. У девочки было странное прозвище — Моисевна.
Вот у этой Моисевны Лара и нашла пристанище.
Мне кажется, это чужое разоренное гнездо в каком-то смысле спасло ее. Вот такое антипедагогическое рассуждение. Но ведь бывает, что тонущий спасается, ухватившись за гнилую доску.
Здесь собиралась разношерстная компания подростков. Кое-кто из них давно уже был под присмотром милиции. Лара с любопытством наблюдала эту незнакомую ей доселе безалаберную, бездельную, бесшабашную жизнь. Успела ли она в какой-то мере привыкнуть, втянуться в нее? Такое ведь тоже нельзя исключить. Нет, не думаю. Она Допыталась было навести там свои порядки. Однажды вылила в раковину бутылку водки, на которую они с известными усилиями «скинулись». Это могло бы обернуться для нее серьезными последствиями. Но Моисевна со вздохом достала припрятанную пятерку и избавила ее от возможной расправы.
Я иногда со страхом думаю, как сложилась бы Ларина судьба, не попади она к нам. Да, это так: наш строгий дом с его суровыми, не знающими поблажек порядками, где девочки на полтора года отрезаны от семьи; где они, такие разные, иногда несовместимые друг с другом, вынуждены жить под одной крышей; иногда этот нерадостный дом благо даже для таких чистых душ, как Лара.
У нас Лара заняла свое, особенное место. Собственно, так можно сказать о любой оказавшейся здесь девушке. Место каждой среди всех определяется многими обстоятельствами. Но в первую голову тем, что собой представляешь. Редко кому удается прикинуться, «свернуться шлангом» (выражение Венеры). Но даже и этих в конце концов распознают. Лара была такой, какой была.
Она недолго держалась особняком. По самой своей натуре, деятельной, доброй, милосердной, она не могла оставаться равнодушной к тому, что ее окружало.
В нашей замкнутой многосложной жизни, где сталкивается столько характеров, трудных, взрывных, часто исковерканных прежней жизнью, не всегда легко разобраться и иному воспитателю. Лара вошла в эту жизнь естественно и просто — вникая в чужие беды, радуясь чужим радостям, страстно вмешиваясь, когда требовалось кому-то помочь. Я не помню, чтобы ей когда-нибудь изменило чутье. В ней словно была натянута струна, мгновенно отзывающаяся на правду, отмечающая любую фальшь. Вряд ли девчонки вдумывались в природу этого милого благородного характера. Они просто видели, что их новой подруге можно довериться вполне. У нас часто можно было услышать в разных вариантах: «Не веришь? Спроси у Лары».
Вскоре Лара стала командиром группы.
Сейчас у меня хороший командир. Но не Лара, нет. С Людой она мне не поможет.
А ведь это тревога за Люду заставила меня вспомнить Лару. Насколько ей, Люде, было бы легче, если бы с нами была Лара. О себе я уже не говорю.
…Когда утром я приходила в училище и находила среди других ее темную гладкую головку, встречала ее дружелюбный милый взгляд, что-то радостно прыгало у меня внутри. У меня никогда не было сестренки, а нам с папой очень хотелось, чтобы в доме была еще одна девочка.
Мы стояли с ней на автобусной остановке. На душе у меня было смутно. Я просто не представляла себе, как это я вернусь в дом, где уже нет Лары. Лара стояла рядом со мной очень задумчивая.
Мы с ней давно уже все обсудили и решили. Долго примеривались, какой выбрать факультет. Колебались между историей и филологией. Выбрали исторический. В том, что она попадет в институт с первого захода, у меня сомнений не было. Дело было не в отметках, которые она здесь получала: наши пятерки порой не так уж много весят. У нее и до нас были основательные знания, значительно превышавшие школьную программу. Здесь она много читала, кое-что я притаскивала ей из дому. Институт мы тоже определили. Конечно, не в ее — в другом городе. И непременно с общежитием.
В последнем письме она писала, что все идет по плану. Документы в институт послала, зачислена в абитуриенты. Читает, зубрит, конспектирует — вот и вся ее жизнь. Маму видела только на вокзале. Прямо с вокзала — к бабушке. Ни с кем не встречается. Бывает только у Моисевны. Там все по-старому. Отец еще в тюрьме. Мать выпустили было из больницы, но вскоре забрали обратно. Только в компании некоторые перемены: кое-кто угодил в колонию.
Главное для нее сейчас (кроме экзаменов, разумеется) — Моисевна. Непременно нужно заставить ее учиться или работать. И она, Лара, этого добьется. Как-никак последние полтора года ее кое-чему научили.
Вот такое письмо.
Давно уже должно было прийти следующее. Но, наверно, она хочет как следует обосноваться на новом месте, а тогда уже — полный отчет.
Очень мне недостает этой девочки. И не только из-за Люды.
Сегодня, Валера, идем с производства, дождина хлещет, света не видать, покуда до корпуса дошли, все как мыши намокли. А я представила: это не я — ты по двору, в бушлатике казенном топаешь, под частым дождичком. И вот, может, не поверишь, а так мне тебя жалко сделалось, ну прямо не могу!.. Потом думаю: во дура ненормальная, сама вон где обретается, а он по воле гуляет, гитара на шнурке. Ну кто кого жалеть должен? Хотела сама над собой посмеяться, да все смеюнчики на тот день растеряла.
А ты меня жалеешь ли? Я, Валера, вот что вспомнила.
Мы с тобой из бара шли. Ты хоть и набравшись был, по тебе никогда не видать. А я по тротуару перед тобой, спиной к народу, выламывалась, чуть не на руках ходила, тебя веселила. Тут меня и цапнули дружиннички, ребятки храбрые — трое одной не боятся. Зачем к человеку, к тебе, пристаю. В милицию поволокли. Я из отделения вышла, почти ночь была. Могли и до утра додержать, да дядька хороший попался. У него дочка, тоже шестнадцать лет.
Я вышла, смотрю, на скамейке под фонарем сидит какой-то, голову руками обхватил. Понеслась к нему. А это вовсе не ты. Потом рассказываю тебе, как ханыгу одного за тебя приняла: думала, ты меня пожалел, дождаться решил. А ты говоришь: «Жалость унижает».
Вот так, Валерочка, я помню Все, а ты, ты помнишь ли? Это песня такая.
Ладно, проехали. Расскажу тебе лучше про здешнее.
Вчера уже лежим, Ирэн заявляется. Села. Значит, байка будет: Иногда она сама спрашивает: «Ну, девочки, про что сегодня?» Каждая с койки свое вякает: «Про шпионов!», «Про любовь», «Сами про себя расскажите». А одна обалденная всегда одно тянет: «Сказку?»
Сегодня спрашивать не стала.
— Расскажу вам про лошадь.
— Гос-споди! — говорю, да не тихо, про себя, а так, чтобы слышала.
У другой непременно спросила бы: «Что ты хочешь этим сказать?» А со мной — будто меня и нет. Ладно, перебьемся.
Эта лошадь, Валера, она все понимала. Может, даже лучше, чем человек. И такая у нее жизнь человеческая была. А потом из нее шкуру сделали.
Вот уже два дня прошло, а я все про эту лошадь думаю, и про ее хозяина, князя. А еще про одну девчонку нашу, Людку Шурупову. Сказать, за что ее сюда запятили, нипочем не поверишь. За лошадь. Она лошадь украла. Из цирка, что ли? У нее самой не узнать. Она если рот разевает, так только чтобы ложку сунуть. Если ей за каждое слово деньгами платить, так она на хлеб себе не заработает. А сама, знаешь, какая? На коня похожая. Нет, честное слово! Волосы черные, прямые, челка на лоб налезла, глаз вовсе не видать. И все молчит. Хоть бы заржала, что ли… А теперь так про нее думаю: может, она из-за лошади такая сделалась? Может, та лошадь тоже умная была и тоже померла? А она жалеет ее, никак не очухается?
Я раньше за дурочку ее считала. Взялась воровать, так уж на «Жигуленка» нацелилась бы. А сейчас, думаю, ты только не смейся, а ведь лошадь лучше. Она живая. Если бы мне покупать, я бы не «Волгу», я бы коня купила. И поехали бы мы с тобой на нем в деревню красивую, и жили бы там, никто нам не нужен.
А помнишь, ты тогда у Цыпы сказал: «Вернешься, я только то хочу делать, что тебе приятно». А если мне приятно в деревню, и чтобы конь, ты так захочешь? Я, Валера, знай: что ты захочешь, то и я захочу…
Иран встала, по классу пошла. К кому-то подойдет, а я пишу себе как писала — ко мне и не подумает. Ну и не надо! Ничего мне от нее не надо. Только неправильно: раз ты воспитательница, ты всех воспитывай. А она про меня один только раз вспомнила.
Нам задали про Катерину. Она говорит:
— И мы когда-то про нее писали. Интересно, что пишут о ней сегодняшние школьницы. Ну вот хоть Венера.
Пожалуйста, читай, не жалко.
А я про эту Катерину вот что думаю. Если бы она турнула под зад придурка своего Тихона и тому, Борису слюнявому, тоже наподдала бы хорошенько, а Кабаниху и вовсе в Волгу спихнула, вот тогда бы она была луч света. А так темное она царство, вот что.
Она прочитала, говорит:
— Оригинальная точка зрения.
Мне потом за эту оригинальную троечку влепили. Одна только эта трешка в дневнике и торчит, остальные все 4 и 5.
А теперь, Валера, держись за стул. Я, знаешь, чего надумала? По-английски выучиться. Мария Вильямовна говорит: «Хочу надеяться, что вы это серьезно». Она всех нас на «вы». «Очень даже серьезно», — говорю. Если бы она знала, на что он мне, этот английский, и спрашивать бы не стала. А вот на что! Вот я приехала, ты на вокзале стоишь, меня встречаешь. И я тебе на английском: «Как ты поживаешь, дорогой?» И ты мне тоже по-английски: «Я поживаю хорошо. А как ты, дорогая?» И мы с тобой идем по улице и спикаем. А все на нас смотрят и думают: вот идет англичанин со своей англичанкой.
Я, Валерка, десятый кончу, может, еще в институт подамся. Вот смеху-то будет!
Ну что тебе еще написать, время есть.
Вчера проснулась, за окнами чернота, самая середка ночи. А я только что с тобой на скамейке сидела, на той, с какой тетку согнала, помнишь? И надо же, проснулась! Дома никогда не просыпалась. Мать с ночной придет, и то дрыхну. Там я не знала, с какого боку луна подымается, какая звезда в окно глядит. Тут луна как раз против окна моего. И звезду знаю, какая до самого рассвета горит, не гаснет. И все вспомнить стараюсь: а куда же твое окошко выходит? Может, нам одна звезда светит?
Думала ли я о Люде раньше? Думала. Вот взгляну на нее, что-то тревожно вздрогнет во мне, но стоит перебить чему-нибудь, тут же переключаюсь. В нашем доме, слава богу, всегда найдется, на что переключиться, особенно если сама ленива, и этот труд — думать — здесь, может быть, наиважнейший, — не прочь отложить на завтра. Люду перевели ко мне из другой группы. Б. Ф. выкидывает иногда такие финты. И не всегда объясняет причины. На этот раз объяснил:
— У Варвары Григорьевны контакта не получилось. Попробуйте своими методами.
— А у меня есть методы? — вслух изумилась я.
Тень Дашиного Тихона незримо прошелестела у меня над головой.
— М-да, — протянул Б. Ф., — пожалуй, вы правы: методы — это чересчур сильно сказано.
Ах, как не люблю я сейчас себя, ту себя, какая стояла тогда в кабинете директора и не смогла сдержать самодовольной улыбки. И мне опять, как это уже бывало, не хочется говорить о себе, той — «я». Она!
Она была польщена. Ну как же, к ней переводят воспитанницу, с которой не справился кто-то другой. Угрюмую Люду Шурупову, которая за все время, что пробыла у нас, тут, никому открыто не улыбнулась, с которой ничего не смогла, не сумела сделать опытнейшая Варвара Григорьевна. И вот, оказывается, Б. Ф. считает, что она, Ирина Николаевна, сможет. Что бы она сама о себе в иные минуты ни думала, как бы себя ни костила, ему-то — директору! — видней.
И не вспомнила она в ту минуту ни о Тамаре, которая скорее всего уйдет от нее такой же, какая пришла. Ни о прекрасной своей Венере, которая может взбрыкнуть в любую минуту. Ни об Альке, которую чуть было не прозевала. Нет, она была преисполнена самомнения, а если точней — просто нахальства…
Я могла бы продолжать вот так же резвиться и измываться над самой собой, если бы меня так живо не трогало то, что происходит между мной и Людой Шуруповой. Или, вернее, то, что между нами ничего не происходит.
Это пишу через полтора месяца после того, как Люда, перешла в мою группу. Уже успел вернуться из отпуска Б. Ф. (спасибо ему — о Люде ни слова) и много разного приключилось за это время. А Люда все та же, какой я увидела ее в утро первого нашего разговора.
Вот попробую написать ее. Так называемый словесный портрет.
У нее большое, широкое, какое-то сырое лицо. Большой бледный рот. Глаза — вот есть такие мелкие черные подсолнушки, так вот, глаза как два черных косо посаженных семечка…
Этот абзац следовало бы густо зачеркнуть, чтобы потом и не догадаться, что тут было выведено. И не только потому, что получилось нечто лишенное жизни, какими и бывают, наверно, милицейские словесные портреты. А потому что увидеть вот так, холодными недобрыми глазами, молоденькую семнадцатилетнюю девушку — значит, не увидеть в ней ничего. Но, к слову сказать, я ведь и не вижу!
В то, первое утро она сидела передо мной молча, с опущенными глазами. Я произнесла что-то незначительное, вроде того, что, надеюсь, она не пожалеет, что перешла в нашу группу. Она не шевельнулась. И глаза были по-прежнему опущены. Но когда она подняла их, я не увидела ничего, кроме равнодушия. В этом не было притворства: именно это девочка и испытывала — полное равнодушие к тому, что я сказала или могу еще сказать. Из нашего разговора ничего ровным счетом не получилось.
Но она ничуть не встревожилась. Подумаешь, видали мы и похуже. И для доказательства вспомнила свою Велю. Эвелину.
С Велей было действительно непросто. Она пришла к нам, полная решимости не подчиняться никому и ничему и по возможности перевернуть тут все вверх тормашками. Она сидела вот на этом же стуле и, стараясь поразить меня своей лихостью, рассказывала о себе такую скверность, что хотелось заткнуть уши. Кстати, потом оказалось, что по меньшей мере половина — чистая фантазия.
Это с ними бывает. Но теперь я, кажется, научилась отделять правду от россказней, выслушивая признания о страшных злодеяниях, которые они совершили или которые совершили с ними. Того, что с ними стряслось на самом деле, и без того более чем достаточно.
Теперь Веля другая. А может быть, просто стала самой собой, той, какая была до того, когда ее жизнь вдруг свернула в сторону и что было силы покатилась вниз.
Вот об этой изменившейся (или ставшей самой собой?) девушке и вспомнила она. Если удалось с одной, почему не получится с другой!
Но что нам прежний опыт! Для вторичного употребления он, как правило, мало пригоден. Снова изобретай велосипед. А от того, прежнего, разве только робкая надежда: тогда удалось, авось и сейчас?
Но хватит отступлений. Продолжаю.
Приход Люды в жизни группы ничего не изменил. Ее встретили спокойно, без любопытства. Может, поначалу Майка, или Тамара, или кто-нибудь еще попробовали к ней с чем-нибудь подступиться (я не заметила), но если и так, отошли ни с чем. Дружбы ей, по-видимому, никто не предлагал. Так и живет: среди всех и одна.
Если быть справедливой, так, в сущности, она не добавляет мне никаких хлопот. За все время — ни выговора, ни замечания ни от мастера, ни от учителей. Разве что иногда — двойка.
Недавно двойка по алгебре. Я подсела к ней. Моя память школьницы-отличницы хранит все, что в нее когда-то было заложено. Я объясняла ей принцип решения уравнений и все время чувствовала ее каменное, словно сопротивляющееся мне плечо. Я отошла в недоумении: да слышала ли она меня? Через несколько дней в дневнике — тройка. Ну и прекрасно, подумала я, не на пятерку же рассчитывать.
Итак, Люда не причиняет мне никакого беспокойства, делает все, что положено у нас делать воспитаннице. Но как равнодушно, как медлительно, как вяло! Иной раз хочется подойти к ней и встряхнуть хорошенько — да проснись же! А иногда смотришь, как она сидит одиноко, безразличная ко всем и ко всему, даже сердце сожмется: ну что с тобой, бедняга? Подойдешь, положишь руку на плечо. В ответ сумрачный недоумевающий взгляд: с чего это ты? И чувствуешь себя последней дурой.
Но неужели за все время не было ничего, что хоть ненадолго вывело бы ее из этого анабиоза? Ни-че-го. Если не считать Серого.
Время от времени в нашем дворе появляется Серый. Это крепкая малорослая лошаденка, которая привозит какие-то материалы для нашего производства. Почему таким допотопным способом, понятия не имею.
Однажды я была с девочками в столовой, дежурные разнесли первое, все принялись за еду. Вдруг Люда хватает ломоть хлеба и вскакивает с места. Я недоумеваю.
— Так Серый же, — объясняют мне девочки. — Вон он в ворота въезжает. Людка, она же чокнутая на лошадях.
Я, правда, замечала в тетрадях у Люды вычерченные бережной рукой силуэты лошадей. Вот и в этот последний раз, когда я подсела к ней, — рядом с не дававшимся ей уравнением с любовью выписанная конская головка.
Будь я директором училища, я бы, пожалуй, вот что: каждый раз, когда у нас появляется Серый, я разрешала бы Люде садиться рядом с возчиком и выезжать за ворота. Пусть проводит конягу до места, распряжет, почистит, задаст корму — мне почему-то кажется, что она все это умеет, — и возвращается обратно. Представляю себе физиономию Б. Ф., когда я выкладываю ему эту идею.
Недавно Люда спросила у меня (единственное обращение ко мне за все это время):
— А что это Серого не видать?
Его и в самом деле, кажется, давно не было, только никто, кроме нее, этого не заметил.
Девочка не стала мне понятней и после того, когда я второй раз, чего обычно не делаю, перелистала ее папку.
Они с матерью живут на небольшом полустанке. Мать стрелочница. Отец умер. В списке Людиных прегрешений главное — бродяжничество. Но есть и такое — воровство. Нас тут этим не удивишь. Но украла-то она — коня! Где, у кого, каким способом можно в наше время украсть лошадь? В папке об этом не сказано ничего. А в добром письме матери только вот что: «Раз утром захожу в сарай, а там лошадь. Откуда взялась? Людочка молчит. У нас и отец молчун был…»
Ну что еще о ней?
Когда вечером перед сном я им что-нибудь рассказываю, я изредка взглядываю на нее. Черные глаза-семечки неподвижны, лицо бесстрастное. Я быстро перевожу взгляд на кого-нибудь другого: мне нужна поддержка, иначе увяну. Как-то меня осенило: а что если рассказать что-нибудь такое, что зацепило бы ее, «лошадиное»?.. Долго ничего не приходило. И вдруг — «Холстомер»! Профанация, конечно, «Холстомера» — за пятнадцать минут… но другого не придумалось.
К сожалению, эксперимент не удался. На первой же минуте внезапно погас свет, И пока чинили пробки, в темноте, я досказала историю до конца. А на утро Люда была как Люда.
Еще одно отступление. Нет, не лирическое. Какая уж тут лирика, когда речь идет о Венере.
Я вошла к ним в спальню с адаптированным «Холстомером» в голове. Вообще-то к этим вечерним разговорам я так тщательно не готовлюсь. Большей частью — просто экспромт. Но на этот раз проверила себя с часами в руках: как-никак Толстой.
Девочки были уже в постелях. Все мгновенно повернулись ко мне. В глазах ожидание. Я объявила им, о чем будет сегодня разговор. И тут же из дальнего угла: «Гос-поди!» Девочки шевельнулись было в сторону Венеры. Но я не оставила им и секунды — тут же начала рассказывать. Однако она добилась своего: я внутренне споткнулась и, только сделав над собой усилие, могла продолжать так ровно и спокойно, что встревожившаяся было Даша и та обманулась. Один-ноль в мою пользу.
А если серьезно, так меня никогда не оставляет беспокойство. Мне показалось было, что Венера смягчилась. Но я не позволила себе обрадоваться, и правильно сделала. Ведь главного-то я так и не уразумела: где, когда, в чем я допустила с ней ошибку? Не на пустом же месте родилась эта неприязнь ко мне, которая нет-нет да и прорвется… Иногда мне приходит в голову: а если на пустом?! Ведь может же быть беспричинное неприятие, отталкивание, чуть ли не на биологическом уровне. Но если так, думаю я, с этим уже ничего не поделаешь, и нечего шебаршиться… Прекрасное, вдобавок почти научное объяснение, освобождающее меня от необходимости думать, искать, мучиться.
Но возвращаюсь к Люде.
Это было вчера.
Девочки делали уроки. Моя помощь не требовалась. Я подошла к окну. В ворота въезжал Серый, таща за собой телегу, груженную какими-то ящиками. Я взглянула на Люду, она сидела, низко опустив голову, и что-то вычерчивала. Может, лошадиную морду?
Я открыла ящик стола, нащупала там пачку сахара (для наших общих с Е. Д. чаепитий). Подозвала к себе Люду, показала на Серого и сунула ей в руку несколько кусков сахара. В первый раз я увидела ее ожившее лицо. А может, мне почудилось? Я не успела всмотреться — она тут же рванулась к дверям.
Вскоре я увидела ее во дворе под осенним дождичком. Покуда разгружали телегу, она не отходила от лошади, совала ей сахар, гладила по морде, похлопывала по крупу. Потом подошел возчик. Они серьезно о чем-то разговаривали. Мне очень хотелось разглядеть Людино лицо, но дождь усилился и теперь был, как густая марля. Потом телегу разгрузили, возчик боком вскочил на нее, натянул вожжи. Ворота раскрылись. Люда еще немного постояла и медленно побрела по двору.
Неплохо бы закончить это описание таким пассажем. Девочка вернулась растроганная, умиленная, со слезами на глазах бросилась на шею своей чуткой воспитательнице. И отныне между ними воцарились мир и полное взаимопонимание. Но такие сюжеты не для нашего заведения.
Люда вернулась угрюмая, промокшая, не глядя на меня, пошла на свое место. И когда я ей сказала, что надо переодеться, только дернула плечом.
На днях произошло одно событие, из-за которого, может быть, несколько преждевременно, я позволила себе по-настоящему, во всю душу обрадоваться.
Было утро. Те последние минуты, когда времени уже в обрез, и тот, кто не успел вовремя застелить постель, умыться, причесаться, должен проделать это в самом бешеном темпе, чтобы командир не записал ему нарушения.
Тася, девочка, о которой я до сих пор даже не обмолвилась, как всегда, пропустив всех, умывалась последняя. Она только было успела примоститься к умывальнику, когда на нее налетела Тамара. Ни слова не говоря, она оттолкнула Тасю. И девочка, которая и не подумала бы сопротивляться, поспешно отодвинулась в сторону, но так неловко, что упала. И вот тут, как бог из машины, возникла Люда. Она рывком подняла Тасю. А Тамаре отвесила такую затрещину, что та еле устояла.
Все это я узнала позже. А когда я вошла в умывалку, чтобы поторопить замешкавшихся, я только увидела до крайности перепуганную, вжавшуюся в угол Тасю, опешившую от неожиданного наскока Тамару и, никогда мной доселе не виденное, лицо Люды. Живое человеческое лицо, полное огня и ярости.
Времени разбираться не было. Я велела всем троим привести себя в порядок и отправляться в коридор. Группа уже строилась.
Весь этот день — странное смешанное чувство недоумения и надежды. Что стояло за этим неожиданным взрывом, казалось бы, безразличной ко всем и ко всему девушки? Внезапная ярость, которую человек не может одолеть и которая уходит так же внезапно, как и налетает? А может быть, другое? Сострадание к слабому, ненависть к насилию, к наглости, к беспардонному хамству? Может быть, это заставило казавшуюся бесстрастной Люду, не размышляя, кинуться на девчонку, связываться с которой небезопасно: ведь когда Тамара не дает сдачи, это вовсе не означает, что она смирилась.
Я думала об этом весь день. Так ни к чему и не пришла.
Что же сказать о Тасе, самой безропотной, самой тихой, самой безотказной из всех моих тридцати? С ней я боялась только одного: как бы ее не подчинила, не стала ею помыкать какая-нибудь из моих ретивых, как это случилось поначалу с Алей.
Стала бы я здесь о ней, о Тасе, рассказывать, если бы не этот случай? Каюсь, нет. Скорее всего не нашла бы ни времени, ни желания, и она покинула бы наш дом, не оставив следа ни в памяти товарок, ни в этой тетради. Сколько возможно, я старалась следить, чтобы ее не обижали. Но обошлось. К ней почему-то никто не проявил интереса. Даже Майка не попробовала на ней своих коготков.
Тасю описать трудно, так она бесцветна. Почти альбинос, еле заметны брови и ресницы, волосы гладкие, словно приклеены к черепу. Движется она как-то боком, стараясь никого не задеть. Может быть, из-за этого кажется, что она прихрамывает. Говорит мало, тихо. Я вот сейчас хочу вспомнить ее голос, и не могу. Учится она плохо. Не потому, что ленится, — знания даются ей с великим трудом. И работает едва ли не хуже всех.
Я думаю, во всем этом сказалось ее безгласное детство.
Однажды мне пришлось быть в Доме ребенка, в этом, может быть, самом печальном доме на свете, куда матери отдают рожденных ими детей, с тем чтобы уже никогда больше не увидеть их.
Я вошла в просторную светлую комнату, где на большом столе лежали в ряд белые свертки — недавно рожденные дети. Конечно, это была случайность, но никто из них не плакал. И мне стало не по себе. Мне показалось, что они, эти крохи, знают: плачь не плачь, кричи не кричи, мама к тебе не подойдет, ты не услышишь ее голоса, она не станет утешать, убаюкивать тебя, говорить тебе бессмысленные ласковые слова. И вот это почудившееся мне знание младенцев с еще не проснувшимся сознанием запомнилось мне на всю жизнь.
Вот таким беленьким свертком лежала когда-то в каком-то неведомом доме наша Тася. Здесь она прожила первые три года своей жизни. Потом ее переправили в детский дом, сначала в дошкольный, затем в школьный. И уже оттуда она попала к нам. Впрочем, не совсем оттуда. Из этого детского дома она убежала.
— Почему, Тася? Тебе там было плохо?
— Не. Мясо давали, компот.
— Тогда почему же?
— А это… одна там говорит, давай убежим. На воле, это… лучше.
— А кто она?
— Она? А Верка… из седьмого класса.
Больше я от нее ничего не узнала. Все остальное — из ее папки.
Милиция задержала ее в пустой даче. Видимо, дачу эту собиралась обчистить компания подростков. Почуяв тревогу, все успели скрыться. Нерасторопная Тася замешкалась, не смогла открыть захлопнувшуюся дверь, и милиционер застал ее посреди комнаты с зажатой в руке пачкой цветных карандашей.
Судить ее не стали, передали комиссии по делам несовершеннолетних. И вот она у нас. Больше всех с ней возится мастер, Евдокия Никифоровна. Машину Тася осваивает с колоссальным трудом. Но Евдокия Никифоровна не отступится: Тася уйдет от нас, имея профессию.
С того утра, когда Люда дала затрещину Тамаре, я не раз видела их рядом, Люду и Тасю. Случайно? А недавно ко мне подошла Ольга-командир и спросила, нельзя ли пересадить Тасю за другой стол, там освободилось место.
— А зачем? — спросила я.
— Люда говорит, она за тем столом не жрет ничего.
Теперь они сидят рядом.
А сегодня вот что. Ко мне подошла Люда. Взглянула своими ничего не выражающими глазами-семечками и сказала:
— Таська перхает.
Я не сразу поняла.
— Кашляет Таська, — сумрачно пояснила она. — А койка у окна у самого. Если ветер в ту сторону, так вовсе расквасится. Давайте я с ней переменяюсь.
— А ты как же? — спросила я.
Она пожала плечами:
— А чего мне сделается?
И мы вместе с ней переселили Тасю на другую кровать.
Незаметно наблюдаю за ними обеими.
Вот Тася начинает кукситься, капризничать. Люда вся наполняется беспокойством и говорит угрюмо:
— Таисия, сейчас же прекрати, а то как врежу!
Робкая Тася ничуть не пугается. Напротив, она начинает хныкать еще жалобней. И я понимаю: впервые в жизни ее состояние внушает кому-то беспокойство, ее настроение для кого-то что-то значит. И она наслаждается этим. Я не вмешиваюсь, и через некоторое время между ними снова мир и согласие.
Так вот в чем была моя ошибка с Людой! Я думала, что ее надо опекать — ей нужно было опекать кого-нибудь самой. Я хотела стать для нее необходимой. Она жаждала другого — самой быть необходимой кому-то. Ей нужна была не чужая сила, на которую она могла бы опереться, — чужая слабость.
Я благословляю случай, который помог ей найти смысл своей жизни у нас.
Третий день дождик по стеклам лупит. Такая тоска, Валера. В доме хоть с утра свет зажигай. И одно невеселое в голову лезет. Как будто ничего хорошего в жизни не было, одни неприятности.
И вот про что вспомнила.
Ты назначил мне к Цыпе прийти, и время назвал точное: девятнадцать ноль-ноль. Ну мне два раза повторять не надо. «По тебе часы проверять можно», — так сказал. А что мне еще в жизни нужно! Только чтобы меня мой Валерочка похвалил.
Вы с Цыпой на кухне сидели. На столе перед вами коробка красивая, ленточкой розовой перевязанная. И еще одна, без ленточки, на буфете лежит.
Цыпа говорит:
— Надо эти конфеты одному типу передать.
Ну что мне Цыпа! На тебя смотрю. Ты головой кивнул. Тогда спрашиваю:
— Сейчас?
Ты бумажку с адресом даешь. Подождал, когда прочитаю. Бумажку разорвал.
— Коробку отдашь, тут же адрес забудь. Навеки.
Вот только одно это не исполнила. Ну что сделаешь, раз память такая! Свистунов переулок, пять, квартира двенадцать.
Я взяла коробку, чтобы идти, ты говоришь:
— Представь себе такой маловероятный случай: тебя останавливают, милиционер, дружинник, прохожий — неважно кто. Откуда коробка? Кто дал? Куда несешь?
Я на тебя во все глаза смотрю. Сама хочу догадаться: чего ты от меня хочешь, чего ждешь? Потом как заору.
— Вы что ко мне пристали? Никто не дал. Нашла! В подъезде нашем на подоконнике лежала. Хотите, пойдем, покажу где.
Ты что-то спросить хочешь, а я не даю:
— Я к подруге иду! Рождение у нее. Вот как подфартило, а то подарка не было…
Цыпа глаза вытаращил.
— Ну и ну!
А ты улыбнулся. Ну, твоя улыбка, Валера, это умереть, и воскреснуть, и в рай попасть.
— Ну что ж, — говоришь, — иди, Венера бесподобная.
Я и пошла.
Никто не остановил, ничего не спросил. А мне, правду сказать, хотелось, чтобы остановили. Вот тогда бы ты увидел: меня на куски режь, словечка не вытянешь.
Цыпа на другой день говорит:
— А как думаешь, что в той коробке было?
— А я не думаю, — говорю, — мне это ни к чему.
Цыпа головой покрутил.
— Вот бы мне такую жучку заиметь. — Потом спрашивает: — А вот вели он тебе с пятого этажа вниз головой?
— С десятого, — говорю.
Смех смехом, Валера, а ведь тебе только сказать — и все, что могу, что не могу.
Я почему про это вспомнила? Ну первое, дождик серый надоедный. А второе, случай тут у нас случился с девчонкой одной, Жанкой. Про это описывать не буду. А только из-за нее и вспомнила.
Я, Валера, с самого начала знала, что не конфеты несу. Не думай — не от Цыпы. У вас вторая коробка стояла, незавязанная, а из-под крышки пакетики выглядывали, как в аптеке делают, и порошок был просыпан. Ну и поняла.
А знаешь ли, Валерочка, что за это бывает! Я тебе еще тогда сказать хотела, да побоялась — рассердишься. Тут, Валера, есть такие девчоночки, они на воле и нюхали, и кололись, и пили черт-те что. Ну да за это не сажают. А вот тех, кто продает дурь разную, наркоту, тех — еще как! Да не в спецуху, а в тюрьму и на хороший срок.
Если бы тебя сейчас хоть на минутку маленькую увидела, только это одно и сказала бы: не надо, Валера!!!
Первый час ночи. Сижу в неубранной кухне. В раковине гора невымытой посуды. Ни за что не могу взяться. Вытащила тетрадь — единственное, чем могу занять себя, когда на сердце смутно.
Вчера весь день — дома. Хотя четверг, а мой выходной вторник. Но я столько вторников провела в училище, что имею право на один четверг.
Дима уезжал в командировку, и мне хотелось проводить его. Ну если честно, не так уж и хотелось. Но я решила: нужно.
Ему предстоит серьезный процесс, он листал свои бумаги. А я тем временем готовила обед. И покуда жарила-парила, не переставала удивляться: как это раньше я предавалась этому занятию с таким пылом. Кстати, раньше он был к еде совершенно равнодушен. Это я сделала его гурманом. На свою голову. Раньше, садясь за празднично накрытый стол, он говорил: «Ну стоит ли тратить время?» Потом едва открыв дверь: «Чем ты будешь меня кормить?» Меня передергивало от этого «кормить». Конечно, я не подавала виду. Я же мудрая жена. Теперь не спрашивает, но мне от этого не легче.
Мы пообедали. Потом пили чай (с пирогом). Разговаривали. О разном. Разумеется, исключая запретную тему.
К концу дня я ужасно устала. Даже непонятно, ведь, кроме обеда — ничего.
Мы поехали на вокзал. Поезд никак не уходил. Дима стоял в дверях вагона, а я улыбалась, улыбалась, даже скулы ныли. Наконец поезд тронулся. Господи, ну что же это со мной! Куда все подевалось? Не разлюбила же я его! Нет-нет, не это. А что?! Не знаю.
На следующее утро я проснулась радостная. Не надо готовить завтрака, изобретать обед, ломать голову над ужином. А впереди целая неделя кейфа. Я со злорадством взглянула на раковину, полную грязной посуды, и что есть духу помчалась в свое драгоценное училище.
И тут, как сказала бы моя вологодская бабушка, меня погладило мутовкой по головке.
Я, не торопясь, шла по коридору, на ходу снимая пальто, когда увидела, что навстречу стремительными, но не очень верными шагами идет Жанна. Если бы я не протянула вперед руку, мы столкнулись бы лбами. У Жанны были странные, как бы не видящие глаза.
Наверно, она заметила меня только сейчас.
— А-а, Ирэночка! Ну как жизнь молодая?
Это было непохоже на Жанну. Это было вообще ни на что не похоже. Казалось, она была пьяна. Но вином от нее не пахло. Она попыталась было произнести что-то, но не получилось. И я, не заходя к девочкам, повела ее к Марии Дмитриевне. Мне пришлось вести ее под руку, ее все время заносило в сторону.
Зайдя в кабинет врача, она, не дожидаясь приглашения, плюхнулась на табуретку. Потом поставила локоть на стол и некоторое время пыталась утвердить подбородок на ладони, он то и дело соскальзывал.
Мария Дмитриевна молча внимательно смотрела на нее. Потом спросила:
— И что же ты выпила?
Жанна хотела махнуть рукой, движение получилось неверное, вялое.
— А ерунда все это, — еле выговорила она. И покачнулась, чуть не свалившись на пол.
Мы уложили ее тут же, в кабинете. Разговаривать было бесполезно, у нее сами собой закрывались глаза. Она уснула прежде, чем голова коснулась жесткого валика.
Несколько раз в течение дня я заглядывала в кабинет. Жанна спала. Мария Дмитриевна своих предположений не высказывала. Только коротко вымолвила, очевидно, сжалившись надо мной:
— Жизни не угрожает.
…В первый раз я увидела Жанну в карантине. Я уже знала, что новенькую направят ко мне, зашла взглянуть на нее. Она сидела на койке. Легкие, светлые волосы, чуть припухшие ясные глаза. Ребенок со сна. Она поинтересовалась, не я ли буду у нее воспитательницей?
— А то знаете, я тут видела одну, такая страшила. Я ужасно не люблю некрасивых.
Этот косвенный комплимент нимало не воодушевил меня. Глуповата? Хитра? Льстива? Потом я уже поняла, что она прежде всего простодушна. Будь у меня к тому времени мой сегодняшний опыт промахов и ошибок, я определила бы это сразу — так охотно, легко и открыто она рассказывала о себе.
Сначала она жила обыкновенно, как все девочки. А все время хотелось, чтобы что-нибудь необыкновенное. И вот однажды… Она стояла у ворот. В своем школьном платье, в чиненых-перечиненых башмаках. И вдруг возле нее остановилась машина, длинная такая, блестящая. А в ней какие-то двое. Они пригласили ее прокатиться, вежливо так, культурно. И она, как была, с сумкой, полной учебников, влезла туда. Ни капельки она не боялась. А чего бояться! Такие интеллигентные. И во всем фирменном. К мальчишкам ни за что не села бы, очень надо. И они поехали за город, на дачу. Она даже никогда не видела таких дач. Там в туалете знаете какая бумага — заграничная, с картинками!.. А их жены, наверное, поуезжали. И детей тоже не было, только игрушки валялись.
Домой, к бабушке, она вернулась под утро.
Тут я пропускаю несколько месяцев ее стремительного спуска вниз.
…Наступили каникулы. В лагерь она не поехала, что там делать, скука одна. А здесь она теперь в любой вечер могла пойти в ресторан. Швейцар, дядя Вася, пропускал ее, хоть какая очередь. Сам двери откроет, покажет, за какой столик сесть. А потом к ней подходит какой-нибудь. «Разрешите?» Один ей не понравился, длинный такой, дерганый. Она сказала: «Не разрешаю». Дядя Вася рассердился: «Будешь кобениться, не пущу больше».
— С пожилыми интересней, — делится она со мной своим опытом. Вот однажды ее позвали в какой-то дом. Нет, это уже не те, что в первый раз, это другие были. Они все рассказывали, рассказывали, так интересно было!
— А что рассказывали, Жанна?
Девочка морщит лоб.
— Нет, не вспомню. Но так интересно… А мальчишки — что!
— А скажи, Жанна, чего бы ты хотела от жизни?
Она задумалась.
— Вот, знаете, как? Вот я сижу на террасе, в саду деревья большие, цветы пахнут. А на столике, такой, на колесиках, фрукты разные, груши, мандарины, вино в красивых бутылках. А я в таком длинном-длинном платье, все серебряное и блестит, туфли вот на таких каблуках. И ко мне приходят подруги, и тоже в длинных платьях.
Она замолчала, наверно, представляя себе все это великолепие.
— Ну а дальше?
— Дальше? А все.
Какое-то время спустя я зашла зачем-то в школу. Была большая перемена. Обычный школьный шум. В этом наша школа не отличается от других. В конце коридора на подоконнике сидела Жанна. В опущенной руке — газета. Большая фотография. Центральная Африка. Национальный парк. На шоссе убитый носорог, поодаль скомканная машина.
— Носорога жалко, — задумчиво сказала Жанна. — И вообще их всех.
— А кого — их?
— Ну кого! Оленей, зайцев… ну еще там кого сбивают. Черепах. Едут, сами не знают куда. Прямо не знаю, что бы я с такими сделала. — Она помолчала, потом сказала так же задумчиво: — А вот, знаете, что лучше всего? — Может быть, она вспомнила мой вопрос? — Вот их защищать, слонов там, тигров.
— А как же с длинным платьем?
— Нет, — сказала она очень серьезно. — Ну как со зверями в длинном!
…Когда, не помню даже в который раз, я заглянула в кабинет врача, Жанна уже проснулась. И опять детскость этого лица ударила меня в сердце. И опять то же чувство — ярости и беспомощности.
Когда я думаю об этих сорокалетних «во всем фирменном», с их заокеанской туалетной бумагой, у меня перехватывает горло. Но что же с ними делать?! Ничего не могу предложить, кроме одного: отлавливать, а потом — то, что было бы преступлением по отношению к носорогу, — у н и ч т о ж а т ь. Это пишу в здравом уме и твердой памяти.
А что же произошло с Жанной?
Их с Тамарой послали вымыть пол в столярке. Тамара обнаружила в незапертом шкафчике бутылку с синеватой жидкостью, кажется, это было средство для мытья окон. Откупорила, понюхала и протянула Жанне.
— Попей. Знаешь, как здорово будет! Еще лучше, чем колоться.
Жанна сделала несколько глотков.
— А ты? — спросила она Тамару.
— Дура я, что ли, — засмеялась Томка. — А ты смотри не раззвони, а то прямиком в Каменск.
Я ее ненавижу. Ее всю. Ее лживые без света глаза. Ее хрипловатый, заискивающий или хамский голос. Ее нескладную сутулую фигуру. Ее вихляющую, какую-то беспардонную походку. Я ненавижу девочку, которую должна воспитывать. Тамару Салову.
Несколько месяцев назад к нам в училище приезжала журналистка, старая женщина с острыми внимательными глазами. Я как-то зашла в библиотеку. Она сидела там и перелистывала папки девушек. Узнав, что я воспитательница, спросила, что, по-моему, главное, что отличает обитательниц этого дома от их сверстниц там, за забором? «Они инфантильны», — сказала я. Это странно сочетается с какой-то житейской умудренностью, со страшным опытом, часто с душевной опустошенностью. Они прошли пустыню отрочества (если употребить толстовское определение), потеряв на пути многое из того, что было накоплено детством, и не приобретя того, с чем человек вступает в юность. Это сказывается и в их речи, бедной, тусклой, убогой. Подобного словесного набора им с избытком хватало в той их, прежней жизни. Здесь же они порой становятся в тупик, когда нужно выразить более сложные понятия и чувства. Разумеется, это относится не ко всем, но к очень многим…
Это было не все, что я могла бы ей сказать. И может быть, даже не самое важное, но она застала меня врасплох.
Она слушала внимательно, видимо, сопоставляя со своими наблюдениями и выводами. И задала еще вопрос: не возникает ли у меня неприязни, отвращения или даже гадливости, когда я узнаю о их прошлом. Она похлопала рукой по папкам.
Я подумала, перебрала своих самых-самых и сказала:
— Нет. Только к их поступкам. К ним самим — нет.
Сегодня это была бы неправда. Мне отвратительна Тамара. И это неподвластное мне чувство все возрастает. А после истории с Жанной я уже просто не знаю, что мне с собой делать. Глупо, наверно, но если бы Тамара тоже пригубила — это было бы двойное ЧП, — мне было бы легче. Но нет. Она ведь очень печется о своем здоровьишке, любой прыщик — и она уже опрометью бежит к Марии Дмитриевне.
Сейчас она отпирается что есть мочи. Разговаривать — никакого смысла. Но я разговариваю.
— Это все Жанночка ваша, — говорит она. — На воле она, знаете, что вытворяла! Не знаете, могу рассказать. И шкафчик она отперла. А меня прям-таки силком заставляла выпить.
— А ты, значит, устояла?
— Охота была на тот свет без пересадки.
— А она, выходит, пусть отправляется…
Ну что толку приводить это бессмысленное препирательство.
Сейчас Тамара в штрафной комнате. Я сама отвела ее туда. Перед тем как уйти, постояла в этой голой белой комнате с жестким топчаном, с оконцем, упирающимся в забор. Тамара сидела на топчане, подложив под колени руки. Она уже не оправдывалась. Теперь это не имело для нее никакого смысла. Наказание отмерено. А что думаю о ней я, это было для нее абсолютно безразлично.
Здесь она просидит какое-то время в совершенном одиночестве.
Жалко ли мне ее? Я пошарила у себя в душе. Нет, жалости не было. Я ушла от нее с какой-то сухой запертой душой. И все думаю, думаю.
Вот мы слышим, о ком-то говорят: природа наградила его умом, обаянием, чуткостью, добротой. Пожалуйста, ни у кого никаких возражений. Но попробуй скажи: он от природы глуп, жесток, зол, у него врожденная страсть мучить, угнетать, унижать. И какой шум, сколько страсти, гнева, возмущения. То есть как — от природы?! А среда! А воспитание!.. Но позвольте, граждане, если вы признаете одно, то логично принять и другое. Я сама не хочу принимать это другое, все во мне противится этому. И все-таки! А как же, к примеру, Толстой? Это ведь он, Лев Николаевич, утверждал: все, что дается человеку воспитанием, в сравнении с его характером ничтожество, одна тысячная доля. Конечно, он мог произнести это походя, в качестве возражения кому-то, особенно не вдумываясь (такое, возможно, и с гениями случается?). Он сказал, усердный молодой секретарь записал, и мы уже воспринимаем это как продуманную толстовскую мысль. Но ведь сказал же!
Так я утешаюсь, а внутри грызет и грызет. Тамаре осталось быть тут у нас совсем недолго, а ведь ни проблеска. Что я ни предпринимала (не хочу перечислять, что толку!), не дало ни малейшего результата: что бы я ни придумывала — все мимо, что бы ни говорила — слова, как камешки в воду. Нет, от тех хоть круги. А ведь и ряби нет на поверхности души. «Ага… точно… правильно…» А назавтра то же. Или хуже.
Однажды мастер, Евдокия Никифоровна, предложила:
— А давай попробую сделаю ее бригадиром?
Но через неделю сместила:
— Ну ее, измывается над девчонками.
Но какой же она была раньше, до нас, дома?
Вот письмо ее матери.
«Ну что мне вам ответить? Вы же сами видите. Одно хочу — чтобы вы ее там у себя подольше подержали. Вы скажете, что за мать за такая, родную дочку хочет надольше в темнице запереть. А если рассказать вам мою с ней муку, так, может, поймете. Не буду скрывать. И запирала, и одежду прятала, а один раз побила. Вы меня, конечно, осудите. А что было делать, дорогая? Слезы мои для нее вода. И вы с ней натерпитесь. Так у вас хоть срок есть, а моя печаль бессрочная. Мать мою, свою бабушку, она извела до края, И меня изведет. А куда денешься — дочь.
Уж не знаю, какие слова вам сказать. У меня она одна такая, а вам со всех концов везут. Как вы, бедные, управляетесь? Великий поклон вам за ваш труд. А меня простите, что такую родила и вам на шею повесила».
Я, конечно, ей ответила. Написала, как мы тут живем, чтобы хоть не думала, что на самом деле темница. С разбегу чуть было не начала утешать: мы постараемся, мы приложим все силы… Приложить-то приложим, а что проку!
А может быть, все-таки если бы я больше, глубже, пристальней думала о ней… Вот что мне пришло в голову: ведь если вникнуть, по существу, до сих пор, когда я думала о ней, я думала вовсе не о ней — о других, тех, кто рядом с ней, как уберечь этих других от нее, от Тамары Саловой. Потому что общение с ней действительно представляет опасность. Она создает вокруг себя микроклимат, скверно влияющий на душевное здоровье других. Рядом с ней люди проявляют самые худшие свои стороны, она как бы высвобождает то, что лежит на самом дне души и могло бы вообще не проявиться. Она словно катализатор всяческой скверности… И тем не менее я-то отвечаю за нее так же, как за всякую другую (которую хочу оградить от нее!). И я не имею права не думать о ней самой. А какой прок будет от этих моих запоздалых размышлений? Скорее всего — ноль. И Толстой Лев Николаевич уже не утешит меня.
В Тамариной папке среди всех остальных бумаг есть такая: «Отчет о воспитательной работе с подучетной Саловой Т. за период…» Видимо, его писал человек добросовестный и дотошный. Так, в нем обстоятельно перечисляются темы всех бесед с девочкой (одна даже «международного характера»). Указана и продолжительность бесед («двадцать восемь минут… сорок минут… один час ноль пять минут…»). И место действия («в инспекции… на дому… у киоска «Табак-сигареты»…). И вдруг в конце — слова, так не вяжущиеся со всем стилем этой обстоятельнейшей бумаги: «У меня душа устала от нее».
Мой далекий незнакомый соратник, может быть, сам не заметил, как вырвались у него из самой глубины эти слова.
Этими, не мной придуманными словами я хочу сказать и о себе: моя душа устала.
Получила я, Валера, сегодня письмо от матери, и вот не идет у меня из головы старуха одна. Думаю, прямо замучилась от думанья этого. Сейчас тебе про нее опишу.
А будешь ли, светик мой Валерочка, читать мои странички? Или, может, как в песне одной? «Он клялся и божился любить одну меня. А вышел за воротички, забыл он про меня». Это бабушка моя так пела… Ну ладно, это я так. Поехали дальше.
Про эту старуху.
Старуха была как старуха, ничего такого в ней. Жила с нами на одной площадке. У нас на троих однокомнатная. И у нее на одну однокомнатная. Во устроилась! Никого у нее не было. И куда она всех своих подевала? Никтошеньки к ней не ходил. И сама ни к кому. Полная инвалидка была, ходила раскорякой, а то и вовсе в лежку лежала. Мама меня все к ней гнала, не нужно ли ей чего. А я когда пойду, а когда и мимо. Вот мне, например, с тобой встречаться, а мать — туда велит. Я на цыпочках мимо ее двери, ничего, думаю, перебьется бабуля.
Вредная такая старушка была, выйдет на площадку, хоть зима, хоть лето — в валенках, ухватится за перила и стоит. Кто мимо пройдет, непременно цепляется: зачем жена с сумкой, а муж пустой. Зачем мальчишка в свистульку свистит, а вдруг кто отдыхает. Однажды ко мне привязалась. Я от Петуха шла, у него мать в дом-отдыхе была, он на радостях всех позвал. Ну иду, ясно, поддатая. Тыкаю, тыкаю ключом в дверь, никак не попаду. Она ключ отобрала, дверь открыла, говорит:
— Знать бы, какие вы вылупитесь, впору бы загодя повеситься.
А я, хоть языком еле ворочаю, говорю:
— За чем же, бабка, дело стало! У нас на антресолях шнур капроновый валяется, хочешь, принесу.
Ничего не сказала, только плюнула, на сапог мне попала. Вот какая вредная старушечка.
Ну я зла не помню, время прошло, опять стала бегать для нее, то в магазин, то куда. А она хоть бы спасибо, губы подожмет, молчит. Видно, про шнур никак не забудет. Да куда ей деваться, жевать-то надо, а кого пошлет!
Вот один раз мать ничего не велела, я сама к ней заявилась. А как дело было? Ты мне назначил к трем у пивбара. Я давно оделась, красоту навела, а всего одиннадцатого половина, часы как заколдовались, хоть сама стрелку толкай. Вот и пошла к бабусе, ладно, ведьма старая, знай мою добрость.
Захожу — она дверей никогда не запирала, — сидит моя бабка на кровати, ноги свесила, руки на коленях вытянула, а на самой — ну умереть! — гимнастерка военная, вся медалями увешанная.
— Ты что, — говорю, — бабуля, вовсе того? Что это ты на себя нацепила? У кого раздобыла?
— У войны, — говорит, — у кого же еще.
И, представь, я ей сразу поверила, ничего ведь про нее не знала, а поверила.
Села рядом с ней, все медальки пересмотрела, перетрогала. Она сидит как неживая, будто меня тут и нет. Стала я просить:
— Расскажи хоть про одну. Ну вот про эту.
Эта медаль была как рубль серебряный, только побольше, а на ней красные буковки «За отвагу». И вот какая вреднющая старушонка — не захотела.
— Вам это, — говорит, — ни к чему. Это наше было дело жизни класть. А ваше мазаться да винцо попивать.
Если б она ругнулась на меня, я бы, может, куда подальше ее послала — и привет. А она так тихо, печально так. Тогда говорю:
— Вот пусть война скорей настанет, тогда увидите, какие мы будем. Не беспокойтесь, не хуже вас.
— Ах ты, — говорит, — паршивка! Война ей потребовалась фасон свой показать.
И как стукнет меня по спине.
— Ты что, — говорю, — бабуня, больно ведь!
А какое там больно, кулачок у нее, как лапка цыплячья.
— Слушай, — тогда говорю, — а давай я тебе чего поделаю. Ну вели что хочешь.
Ничего не хочет. Смотрит на меня, слез вроде нет, а глаза такие, у меня даже внутри заскребло. Она почему вырядилась? Это ж День Победы был, так она хотела на площадь пойти, где фронтовики собираются. Все таблетки, какие были, выпила, сил набраться. На площадку выползла, пол-этажа вниз проковыляла, еле обратно дотащилась.
Я на нее смотрела, смотрела. Потом говорю:
— Ладно, бабусенька, не горюй. Я сейчас ребятам свистну, мы тебя на площадь на руках снесем. И обратно. С доставкой на дом. Еще лучше, чем на такси — без счетчика.
А меня, правда, все мальчишки во дворе слушались, только скажи.
Она губы поджала.
— Это вы меня так хоронить понесете. А сейчас, спасибо, не требуется.
Ну что ты будешь с ней делать!
Может, тогда так? Сбегаю на площадь, выберу какого-нибудь старичка ей под пару, пусть посидят повспоминают. Чекушку, так и быть, поставлю, чтобы им повеселее было.
— На кой он мне, — говорит, — старик твой. Сама с ним сиди.
Вот холера, обиделась еще.
Ничего я больше говорить не стала, только велела сидеть не рыпаться, меня дожидаться.
А сама на рынок побежала. Рынок у нас за углом. Цветов там — завались. Я тюльпанов купила, воз целый.
Обратно прибежала, она, ясное дело, на месте сидит, куда денется.
У нее балкон с зимы так и стоял заклеенный. Я дверь как рвану, бумага затрещала, клей сухой посыпался. Она опомнилась:
— Ты что, вовсе полоумная?
— Сиди, сиди, бабуня, все будет как надо, не боись.
Пошла на кухню, банки, сколько было, все водой налила, в каждую тюльпанов понавтыкала, на балкон выставила. Тогда бабку под руки — и на балкон. Вот сиди празднуй.
Солнце в медали бьет, она сидит среди тюльпанов, как роза на клумбе.
От нас площадь недалеко, кто туда идет, мимо нас проходят. А этаж второй, его с улицы близко видать. И кто голову подымет, другого в бок толкает: смотри, мол. Один дядька пацанчика над головой поднял. Несколько, с медалями, против балкона остановились, и сговорились, что ли, в один голос: «Слава ветерану Отечественной!» А еще один, орденов — пиджака не видать, он гвоздики нес ленточкой перевязанные, и эти гвоздики вверх кинул, я через балкон перегнулась, поймала. А он руку поднял — и громко, на всю улицу: «Военной бабушке и ее внучке гвардейский салют!»
Так стояла я рядом с бабуськой, покуда не опомнилась: что ж это я? А Валера?! Это подумать, столько времени прошло, ни разочку не вспомнила. Это, наверно, первый раз так.
Я скорей в комнату забежала, шаль старухину схватила, еще простынет божий одуванчик. Она шаль с плечей сбросила, медали ей, видишь, загораживает. Ну как хочешь, бабулечка, а больше мне с тобой чикаться некогда.
Прибежала, где ты мне назначил. Тебя нет. Ну это сколько раз: стою, стою, а ты через час или через два или вовсе не придешь. Один раз четыре часика простояла. Ты потом говоришь: «Интересно, ты всегда будешь такая верная Личарда?» Я говорю: «Всегда. Только ты так не надо, ладно?» Ты засмеялся: «В этом расписки не дам». Вот я и стояла без расписки возле пивбара. Ну недолго, минут сорок всего. Ты веселый пришел. А мне что еще в жизни надо? Только бы ты не сердитый, не скучный был.
— Командуй, Венера солнцеподобная, — говоришь. — Куда направимся, в бар? Или, может, в ресторан? Только учти: я чист, как ангел, ни гроша медного.
Это ты так часто говорил: «как ангел». Потому я всегда, как нам встретиться, старалась, чтобы деньги были. На этот раз одиннадцать рублей насобирала. Пять бабушка с пенсии дала, три от соседки получила, я к ней убираться хожу. Раньше она мне конфетами, печеньем платила. А потом я сказала, лучше деньгами. А еще трешку у мамы из сумки одолжила. А что делать было!
Ты, когда узнал, что я тоже, «как ангел», свистнул даже.
— Неужели и на кружку пива не наскребешь?
Я сумку чуть не наизнанку вывернула. Тридцать две копейки.
— Давай, — говорю, — мороженого куплю.
— И будем лизать, как примерные детки, из одного стаканчика? Нет уж, уволь. — А потом спрашиваешь: — Как же это ты так опростоволосилась?
Не стала я тебе тогда про старуху рассказывать. А знаешь, почему? Вот мы с тобой один раз в парке были. Народу — как в Китае. Ты говоришь:
— А ты заметила, сколько стариков развелось, плюнуть некуда.
И рассказал, как в одном государстве, давно еще, от стариков избавлялись: их в море кидали. Ты еще засмеялся.
— Жаль, в нашем городе моря нет.
Вот, Валера, потому и не рассказала.
А сегодня письмо от матери пришло. Померла соседка наша, Полина Григорьевна. Хоронить некому было. Моя мама пошла и еще двое из военкомата.
Вот так, Валерочка, моря нет, а они помирают.
Только что вернулась от Е. Д.
Ошеломлена — не то слово!.. Нет, не хочу начинать с восклицательных знаков. По порядку.
Я отправилась к ней после работы. Навестить. Ее свалил тяжелый грипп, она уже помаленьку выбирается из него.
В квартире было очень тепло, и чисто, и уютно. Это был давний уют — без хрусталя, ковров и дорогой мебели — его приметы я хорошо помню. Так было у моей вологодской бабушки. Даже вязаная скатерть на столе.
Елена Даниловна сидела в постели. Волосы у нее были заплетены в две косички — пожилая девочка. Иван Трофимович, ее муж, принес на подносе чай и пирожки. Он немного смущается — пирожки пек он сам, такое немужское занятие. И мне почему-то становится еще уютней от его милого, детского какого-то смущения. Потом он уходит, и мы остаемся вдвоем и разговариваем. Конечно, об училище. Елена Даниловна смотрит на меня с любовью.
— Мне иногда так жалко тебя, Ирочка. Очень уж ты расстраиваешься из-за наших паршивок.
И мне приятно, что меня жалеют, хотя жалеть меня абсолютно не за что.
Е. Д. умолкает. Долго и сосредоточенно о чем-то думает. Потом говорит решительно:
— Ладно, так и быть. Поделюсь с тобой своим личным опытом.
Я заранее знаю, что она может мне рассказать, и произношу осторожно:
— Может быть, в другой раз? Когда вы будете себя лучше чувствовать.
— А если в другой раз у меня настроения не будет? Ты уж лучше пользуйся.
Что мне остается? Я усаживаюсь в кресло поудобней, поджимаю под себя ноги и боюсь только одного — как бы мне не задремать, здесь так покойно, тихо.
Она начинает издалека, с того случая, когда мои девчонки закурили сразу всей спальней.
— Если бы не твоя шалопутная Венера, ты ведь небось так и не дозналась бы. Так или не так?
— Так, — говорю я. Хотя это не совсем так.
— А вот я всегда в курсе.
Это мы уже слышали. Сейчас она расскажет, почему и за что ее прозвали экстрасенсом. Ну ничего, в конце концов можно и не слушать, думать о чем-нибудь своем. И я думаю. О ней самой — какой она хороший, прекрасный даже человек. И о себе, как часто я бываю нетерпима к людям. Например, к ней…
Я почти не слушаю. И вдруг она спрашивает:
— Ты ведь знаешь мою Лизу Козлову?
Лизу Козлову я знаю по лету. Летом мы выезжаем в колхоз, там мы работаем отрядами, а в отряде могут быть девочки из разных групп. Так у меня оказалась Лиза Козлова. У нее бледное, невыразительное, какое-то сонное лицо. Но иногда взглянет искоса, глазки блеснут так остренько, и сразу понимаешь: никакая не флегма, все видит, все замечает и, наверно, делает свои весьма решительные выводы. Я еще тогда, летом, подумала: вот девочка, с которой здесь никаких хлопот, но очень даже вероятно, что эти полтора года ничего в ней не изменят. Вернее, так определенно я сформулировала сейчас, тогда — только впечатление.
— Да, — сказала я. — Я вашу Лизу знаю.
— Ну так вот — она. Ты не смотри, что тихая, неприметная, такие больше всех годятся. Твою Майку, к примеру, не взяла бы. Болтлива больно. А есть — сами навязываются, этих я сразу обрубаю: «Ты что, наушничать пришла? Чтобы я тебя больше здесь не видела!» А Лиза — на нее девчонки никакого внимания, а от нее не укроешься, все вызнает…
Господи, подумала я, наверно, я что-то не так поняла, не может быть!..
А она продолжала рассказывать, как ловко эта неприметная Лиза узнает про все и про всех и как ухитряется передавать эти сведения так, что никому и в голову не придет заподозрить ее.
Е. Д. говорила все это, добродушно посмеиваясь над девчонками: воображают, что умнее всех, а вот же она их, прохиндеек, перехитрила.
Наверно, мое лицо выразило то, что я чувствовала, потому что она вдруг осеклась.
— В чем дело, Ирина?
Я не могла вымолвить ни слова. Меня замкнуло.
— Ты, может, думаешь… так, пожалуйста, не думай… — Она не кончила.
Я молчала.
Она откинула одеяло, видно, ей сделалось жарко, сидела вся красная. Мы молча смотрели друг на друга. И она снова заговорила:
— Пожалуйста, не выдумывай, не ради себя… ради них. А Лиза… она понимает… она все отлично понимает. Я сама ей разъяснила: для пользы дела… можно сказать, общественная работа…
Я с трудом выбралась из глубокого кресла. Я понимала: так нельзя, взять и уйти. Но я ушла.
Все у нас, Валера, в группе чик-чик. План за квартал окончили хорошо, на второе место вышли. Может, и на первое выскочили бы, если б не Таська. Да что с нее возьмешь! Она, может, и сама не рада, да где другие руки добудет — они обе у нее как левые. Томка из штрафной вышла, пока еще никому не пакостит. Двоек за неделю всего две схлопотали. Ну чего ей еще, Ирэн, надо! А ходит скучная, если улыбнется, так через силу. Может, другие не видят, а от меня не скроешься. И вроде жалко мне ее… А потом думаю: а чего жалеть-то? Мне она доброе сделала?! И вообще она, может, вовсе не такая, мало чего девчонки болтают, мол, не врет никогда ну и еще всякое. Ну врет, не врет, это, думаю, еще проверить надо. И, представь, проверила!
Недавно раздает письма. Само собой все распечатанные.
Я говорю:
— Небось интересно чужие письма читать, про всех секреты узнавать.
Она так серьезно на меня посмотрела.
— Нет, — говорит, — я предпочла бы, чтобы вы их распечатывали сами.
Мол, понимай так, что их заставляют.
Ну сказать-то все можно. А вот попади ей письмо, какое читать не заставляют, да чтобы рядом никого, тогда как? Может, с ушами в конверт влезет? И вот тут я придумала проверочку ей устроить.
Наша вся группа в клуб пошла, кто на спортсекцию, кто в библиотеку, кто на хор. А я — никто не заметил — в спальню пробралась. У нас из спальни дверь в самоподготовку, где уроки делаем. Я зеленую из потайного места достала — и к себе на стол, на самую середку, не захочешь увидишь. А сама обратно в спальню. Дверь притворила, только щелку оставила.
Ирэн после нас всегда самоподготовку проверяет, все ли в порядочке, не забыл ли кто чего. Я на свою кровать, под одеяло забралась. Нет, не спрятаться, дрожь меня чего-то прохватила. Прятаться-то теперь не от кого. Это раньше на ключ спальни замыкали, так девчонки даже замки сшибали. Тогда директор, Борис Федорович, приказал, чтобы спальни стояли открытые. И никто не лезет, чего там делать в пустой спальне.
Ну вот, лежу, а меня колотит. Спроси, отчего? А сама не знаю. Долго так лежала. Потом слышу, каблучки по коридору щелкают. Она! Дверь отворила, стоит в проеме. Мне ее в щель хорошо видать. В коридоре свет горит, а в комнате темно. Она стоит вся светом обрисованная. Потом выключатель повернула. Лицо невеселое. Так задумалась, даже руку с выключателя снять забыла. Постояла, головой тряхнула, пошла по рядам. Ручку с пола подняла, уронил кто-то. Мел на место положила. До окна дошла. Стоит смотрит. А чего там смотреть — дорожки асфальтовые дождь поливает, деревья мокрые, как сиротки, стоят, фонари светят так скучно, желто.
Наконец насмотрелась, по другому ряду пошла. У моего стола — стоп. Увидела! У меня сердце колотится — на всю спальню слыхать. Ну пусть откроет, пусть только откроет!
Она руки за спину, стоит смотрит. Постояла так — и дальше пошла. Не открыла!!! Весь ряд до конца дошла, бумажку какую-то с полу подняла. И вышла.
А я лежу, сама не пойму, что такое со мной. Радуюсь, что ли? Или злюсь на нее? И на саму себя злюсь. Ну скажи, зачем мне это надо? Там, в клубе, меня уже, наверно, хватились, теперь, будь здоров, отчитают, нарушение запишут. А из-за кого? Из-за Ирэн прекрасной!.. Так сама над собой смеюсь, а все еще лежу, будто жду чего-то. И представь, дождалась! Опять каблучки по половицам зацокали. Вот, значит, ты какая?! Вернулась-таки!
А это она свет погасить забыла.
А хочешь знать, Валера, я так про нее и думала, что не откроет.
Другая бы, ну хоть Сенсу взять или Артамошу, эти мало того, что открыли бы, тут же в административку побежали бы всем показывать.
Наша — нет. Наша не такая.
Все эти дни с тоской думаю о Е. Д. Той, давней Елене Даниловне из моего детства и в голову не пришло бы поручить кому-нибудь из нас, ее учеников, ее детей, роль наушника. Удивление, досада, возмущение, горечь, жалость — вот какой клубок ворочается во мне. Да, и жалость! Несмотря ни на что, я жалею свою первую учительницу. Хотя если уж кого и жалеть, так девчонку, которая доносит на своих товарищей, а ее уверяют, что она исполняет общественный долг. С какой душой она уйдет от нас!
Е. Д. еще болеет. Каждое утро, когда я узнаю об этом, — облегчение. Не очень достойное чувство. Но это так.
Сегодня ее опять нет. Я проводила девочек в школу и побежала за почтой.
Я люблю раздавать им письма. Не распечатывать, не читать (каждый раз такое ощущение, что подглядываешь) — раздавать и смотреть на их лица. Потом, иногда в тот же день, они прибегают ко мне и рассказывают, какие новости из дому. Забывают они, что ли, о моей вынужденной перлюстрации?
Я быстренько перебрала сегодняшнюю почту в надежде увидеть корявый треугольничек. Дашин отец, единственный изо всех, так запечатывает свои письма. Даша по-прежнему ждет. Только теперь она уже не бежит навстречу. Сегодня штопала чьи-то колготки и даже не подняла головы. Я заметила только, как замерла иголка в ее руках. Он опять не написал. Хотя по всем расчетам мое письмо он уже получил. Я долго не могла найти нужный тон, писала и рвала. Не будешь же в самом деле выговаривать взрослому человеку — отцу! — за то, что он жестоко, несправедливо, не по-отцовски обошелся с собственной дочерью. У меня не получалось потому, что именно это я хотела сказать ему… В конце концов написала. Суховатое письмо воспитательницы, которая по обязанности сообщает родителям об успехах их детей. И только в конце несколько слов о том, что меня радует уважительное отношение моей воспитанницы к отцу. Она мне, мол, рассказывала (действительно рассказывала), как хорошо работал ее отец в колхозе, как его ценили. Неужели он так и не ответит?
С удовольствием обнаружила в почте письмо Саше Антоновой. Заранее представила себе, как засияет-засветится ее лицо. И получила эту радость — засветилось!
Я вспоминаю свое первое впечатление от них от всех, когда они показались мне на одно лицо. А как тогда Саша? Какой я увидела ее? А никакой. Может быть, даже в большей степени никакой, чем любую другую. И даже потом, когда они стали для меня постепенно проявляться, как изображение на фотобумаге, она оставалась для меня бледным размытым пятном. Правда, порой ее круглое хорошенькое личико приобретало выражение какой-то отрешенности. Она так глубоко задумывалась, что позовешь — и не откликнется. И никак эта ее задумчивость не сочеталась с тем, что мне было о ней известно.
В ее папке я нашла вырезку из молодежной газеты. В ней довольно бойким слогом, как-то очень уж размашисто описывалась драка. Стая оголтелых девчонок накинулась на свою же подругу и нещадно избила ее. О мотивах автор не сообщал ничего. Впрочем, такое бывает и без мотивов. Да и не в этом дело. Зачинщицей этой расправы была Саша Антонова. И вот совместить нашу тихую, часто и глубоко задумывающуюся Сашу с той, осатанелой, из газетного очерка — никак не получалось. Однако я в конце концов нашла объяснение: она резко и внезапно изменила среду обитания и это вызвало своего рода шок. Я где-то вычитала, что подобный шок порой оказывает на подростка более сильное влияние, чем иное длительное педагогическое воздействие. Вычитала, приложила к своей воспитаннице и успокоилась: раз так, могу на нее не тратиться. Рассуждение ленивой идиотки.
Наш мастер Евдокия Никифоровна как-то сказала мне:
— Разговорила бы ты ее, что ли. У меня чего-то не получается. Смурная она какая-то.
Я бодренько ответила, что с Сашей для меня все более или менее понятно, и я не вижу особых причин для беспокойства. На что Евдокия Никифоровна покачала головой.
Об этой женщине мне давно уже следовало написать. Умница и прелесть. Прирожденный педагог. Хотя не только без высшего, но и без среднего образования. Шесть классов сорок лет назад и собственная жизнь — вот ее университеты. Воспитанницы любят ее, доверяют ей полностью, откровенны как ни с кем здесь. И я тоже советуюсь с ней охотней, чем с кем бы то ни было. И тоже доверяю абсолютно. Ее советы, по форме не слишком грамотные, по сути тонки и мудры, У нас в училище она как камертон правды и добра. И это счастье, что она есть у девочек. И у меня.
В сегодняшней почте в одном из конвертов сразу два письма, мне и ей. От нашей бывшей воспитанницы. Письмо к ней начинается так: «Евдокиечка Никифоровночка, вот сколько времени прошло, а я, что ни день, вас вспоминаю. Мама даже удивляется, что у меня с языка не сходит тетя Дуся…» Подобных писем у нее много. Она их не хранит. Девчонок помнит и без того. Я отбираю у нее наиболее интересные. Зачем, сама не знаю.
Возвращаюсь к Саше.
Вот что еще удивляло меня в ней почти с самого начала. То, как меняется у нее лицо, когда она берет из моих рук письмо. Лицо как бы освещалось изнутри. Удивляло меня это еще и потому, что в письмах, которые регулярно присылала ей старшая сестра, я не находила ничего, что могло бы вызвать душевный отклик такой силы. Обычные домашние новости. Среди них довольно подробно о сынишке сестры, Сашином племяннике. «Сегодня Сережа сказал «собака» да так чисто, так хорошо… Дед купил ему автомобильчик, так он целый день бибикает… Манную кашу не любит, а дала гречку, в момент всю тарелку очистил…»
Я заметила, что эти, на мой взгляд, малоинтересные подробности Саша перечитывает по нескольку раз. И еще подумала: как же она привязана к семье, эта девушка, которая, как сказано в ее бумагах, то и дело убегала из дому и пропадала по многу дней невесть где. И я снова подумала: шок. Дался мне этот шок!
Однажды сестра прислала ей фотографию, маленький, года полтора мальчик сидит на столе, сзади его поддерживают чьи-то руки. Саша показала фотографию мне, потом понесла девочкам. Тамара посмотрела, скривилась: «Рахитик какой-то». Саша выхватила у нее карточку и бросилась на нее с кулаками. Та удивилась, наверно, не меньше моего, и вместо того, чтобы по своему обыкновению пустить в ход руки, сказала только: «Во психованная».
Сегодня Саша получила письмо. Как всегда, от сестры. И, как всегда, зажглось-засветилось ее лицо.
Целый день я Сашу не видела. А после школы, когда они уселись за уроки, я заметила странную позу девочки. Она сидела, стиснув руки меж коленями, а голову наклонила так низко, что лоб почти касался стола. Я подошла к ней. Саша плакала. Но так тихо, что ближайшая соседка даже не повернулась в ее сторону.
Я увела девочку к себе.
— Сережа заболел, — еле выговорила она. — Доктор сказал, корь.
И она снова заплакала.
— Глупенькая, — сказала я. — В детстве все болеют корью. И ты болела, и я. Это не страшно. Болеют и выздоравливают. И не надо так тревожиться — он же со своей мамой.
— С мамой?! — крикнула Саша. — Какая она ему мама! Это я мама!
Вот так, только сегодня, я все узнала и кое-что поняла.
Она родила, чуть ей исполнилось шестнадцать. И хотела оставить малыша в Доме ребенка. Но мать воспротивилась.
— Будешь потом локти кусать.
— Вот еще! — сказала Саша. — Тогда берите его себе. И на меня не пишите.
Не знаю уж, как им там удалось, но мальчика записали на имя сестры. У той уже был ребенок. А мужа не было.
Они обе вернулись из деревни (мать отправила туда их обеих задолго до родов), сестра с ребенком на руках и Саша, беспечная и довольная. И покатилась дальше ее развеселая жизнь. На ребенка она и не смотрела.
— Вот знаете, — сказала она мне с безмерным удивлением, — а ведь я и вправду поверила, что он Нюркин.
После драки, так лихо описанной в газете, ее вызвали на комиссию по делам несовершеннолетних. И так как драка была не единственное, что за ней числилось, комиссия пришла к решению направить ее в спецПТУ. Саша не очень и горевала: в случае чего оттуда, говорят, и сбежать можно.
Приемник был переполнен, и ее под ручательство матери отпустили домой. До получения путевки.
Как-то ночью Саша проснулась от плача ребенка. Сестра спала крепко и не услышала. Саша нехотя подошла к кроватке, наклонилась. Мальчик обхватил ее шею руками и сказал: мама.
Так и застала ее сестра, плачущей, с ребенком на руках. Она хотела взять мальчика, Саша закричала:
— Не дам! Мой!
С этой ночи она забыла обо всем, только Сереженька, сыночек. Про детприемник она и не вспоминала. А когда оттуда за ней пришли, стала плакать, просить, чтобы не отправляли, она уже исправилась. Приехавшая за ней женщина даже удивилась:
— Такая бедовая была, и на тебе!
Про ребенка Саша не сказала. И только здесь, у нас, ей пришло в голову, что надо было сказать.
— Вот делаю чего-нибудь, а вдруг подумаю: ну зачем не сказала, тогда, может, не отправили бы. Как подумаю, все от рук отпадает. — Она опять заплакала. — Пусть меня отпустят, ну хоть на денек. Я только посмотрю на него и вернусь. Я, честное слово, вернусь.
Она и сама понимала, что это невозможно.
— Тогда пусть Нюрка приедет, его привезет. Ну на часик один. К другим же ездят.
— Ну ты подумай, Саша, — сказала я. — Везти малыша через всю страну только для того, чтобы ты на него посмотрела. Нет, Саша, матери так не поступают.
Может, на нее произвело впечатление то, что я назвала ее матерью? Она перестала плакать. А я продолжала говорить, что осталось не так уж много, что нужно непременно кончить десятый класс — дома, с ребенком, будет уже не до ученья. И профессию тоже нужно получить, не хочет же она, чтобы сын был всегда на иждивении сестры. А профессия у нее хорошая, и заработать можно, и самой шить, и на себя и на Сережу.
Все было мимо, только эти последние слова.
Она подняла голову.
— Я попрошу тетю Дусю, пусть кроить научит. Я приеду, ему уже костюмчик носить можно, верно?
На этом и закончился наш с ней, по существу, первый разговор.
Я пишу это поздно вечером. Не спится. Я думаю о Саше. А больше о себе. И перебираю девочек одну за другой, тех, которые «не внушают мне беспокойства».
Очень я, Валера, за папой своим скучаю. Может, тебе про него вовсе и неинтересно? А все равно напишу… Я один раз про него, знаешь, как подумала! Уж лучше бы он пьяница был, тогда б хоть не жалко. А он у нас непьющий. Он вот как говорил: «Вино люди для веселья пьют, а мне от песен весело». Такой был. А меня любил больше, чем всех. Маму тоже любил, ну потом, значит, разлюбил, раз ушел. Он, когда уходил от нас, так сказал: «Детей не разлюбляют». А я ему говорю: «Ты теперь свою Женьку-феньку люби». — «Ну, это, — говорит, — ты мне не запретишь». Тихо так сказал, я вроде тогда и не расслышала. А значит, расслышала, раз вспомнила.
А там, куда он ушел, ему хорошо не было. Мне соседка во дворе говорила. Он раз пришел, а нас с мамой нет. Он ей говорит: «Взял бы я Нерочку и уехал куда-нибудь, подальше от этой земли. А женщины и не надо. Ни этой, ни другой, ни третьей. Только дочка». Она мне это рассказала, а я смеяться и радоваться, что ему там плохо с его Женечкой-кофенечкой и с мамой ее. И давай плясать, задом туда-сюда вертеть. Соседка посмотрела, плюнула и прочь пошла. А сейчас я думаю: ну что он какой несчастливый.
Вот такие, Валерочка, у меня воспоминания, аж плакать хочется, так весело.
А еще, знаешь, про кого вспомнила? Про ту тетку в панамке. Даже досада взяла, ну на что мне она, тетечка эта, про нее вспоминать! А вот никак из головы не выметешь. Ты, наверно, про нее и не помнишь? Тогда напомню.
Мы с тобой в парке гуляли. Наверно, нужна была зачем-то, так просто небось не взял бы? Мы далеко зашли. Асфальтовые дорожки кончились, земляные пошли. И музыки слыхать не стало. Только птицы в листьях свищут и дерева шумят. Я шла и думала: и что это мы, правда, про птиц забыли, все диски, да пленки, да магнитофоны, да проигрыватели, а птиц будто и вовсе на свете нет. У моего папы пластинка была — записано, как птицы поют. Мы иногда поставим, слушаем, до конца дослушали, ее же по новой запустили. Ну а все не то. Надо еще, чтобы ветер дул в лицо и сосной пахло. Или хоть просто травой.
Вот в тот день так и было: сосной пахло, и листья шумели, и птицы пели.
Я вот сейчас стала вспоминать тот день, и все-все вспомнила. И небо то давнишнее, как по нему маленькие кучерявые облачка бежали. И по всем тем дорожкам прошла, каждую тропиночку в уме прошагала. И как к реке подошли. А там скамейка. Ее-то помнишь? Ива над ней ветки в самую воду спустила, как комнатка зеленая получилась. Я б хотела посидеть здесь, да не посмела сказать тебе. У тебя в руке книжка, в кармане тетрадь, ты в книжку посмотришь, тетрадь вытащишь и опять идешь бормочешь. Только не понять ничего — по-английски. А мне хоть по-китайски. Главное — ты здесь, и я здесь.
У скамейки все же остановился. Скамейка длинная, человек десять усядутся, а одна тетка сидит, панамка на ней беленькая, какие детки носят. Сидит, газетку читает, а на траве возле нее собачка смирная. Ты на тетку посмотрел и вроде скривился. Ну я сразу усекла.
— А ну, тетя, — говорю, — мотай отсюда!
Она глазки голубенькие вытаращила.
— Вы что, товарищи?
Ну я ей показала «товарищей». Газетку выдернула и в речку. Хотела и панамку туда же, она как подхватится и ходу. И собачка за ней.
А теперь вот думаю про нее, про тетку эту. Наверно, после того она больше туда не ходит… Ну скажи, на черта она мне, ходит, не ходит, мне-то что! А вот никак не отвяжется.
А ведь на скамейку мы так и не сели.
Сегодня Е. Д. вышла на работу. Я шла по двору, задумавшись, и мы чуть не столкнулись.
— Что, уже и здороваться не хочешь? — спросила она с какой-то вымученной усмешкой.
— Здравствуйте, Елена Даниловна, — сказала я.
Секунду-другую мы стояли друг против друга и как-то неловко разошлись. Но объяснения не миновать. В этот день у меня было много работы. В том числе отчет. Я ушла к себе, оставив девочек одних готовить уроки. Иногда до меня доносились отдельные реплики.
— Ну куда ты плюс вперла. Тут же минус! — Дальше шли эпитеты, характеризующие непонятливую подругу, плюс, минус и всю математику в целом.
Меня просто трясет от тех словечек, которые порой вылетают из этих полудетских губ. При мне они, однако, сдерживаются. По существу, у них два языка — при мне и без меня. На этот раз я не вмешиваюсь — отчет.
Смерть моя эти отчеты. Я с такой легкостью пишу в эту тетрадь, рука не поспевает за мыслью, а там — будто разучиваюсь, еле склеиваю слово со словом. Мне остался последний абзац, но на нем я застряла. И тут кто-то постучался в дверь. Инна. Инка-принцесса.
Эта девочка отличается от всех моих остальных. Хотя тут «каждая на особицу», как сказала бы моя вологодская бабушка.
Инна прибыла к нам из Новосибирска. Она, одна из немногих у нас, из интеллигентной семьи. Отец кандидат каких-то наук, мать преподает музыку. Что понадобилось Инне от меня? Впрочем, догадаться нетрудно.
Я смотрю на ее подвижное смышленое личико. Чаще всего оно выражает высокомерие. Не показное: Инна на самом деле относится свысока ко всем и ко всему, что ее тут окружает. В первую очередь к девчонкам. Те в ответ просто игнорируют ее. Это созданное ею же самой отчуждение все же тяготит ее, и она пользуется всяким случаем поговорить со мной, «единственным человеком, с которым тут можно общаться». Она выдала мне эту аттестацию совершенно безмятежно, полагая, очевидно, что немало мне польстила.
Я могла бы помочь ей сблизиться с кем-нибудь из девочек. Но не хочу облегчать ей жизнь. Пусть идет как идет. А там посмотрим.
У Инны в руках аккуратный коричневый томик.
— Стендаль, — говорит она скромно. — Мама прислала. Дома я не успела дочитать. А в здешней библиотеке, конечно, нет.
Слава богу, думаю я, что ты не успела стащить его из маминого шкафа раньше, а то что бы делала сейчас мама. Нынче с книгами непросто… Это значится в списке ее прегрешений.
«Таскала из библиотеки родителей ценные книги, сбывала их, а деньги проедала и пропивала со своими приятелями».
— Мне кажется, — говорит Инна небрежно, — что Елена Даниловна недостаточно разбирается в творчестве Стендаля.
Ага, уже успела! Выгораживать Е. Д. я не хочу — я помню, мы тоже не щадили своих учителей, когда они оказывались не на высоте. Я могла б легко сразить Инну при помощи того же Стендаля. Знания у нее поверхностные, и свой вопрос она наверняка выудила из комментариев. Но я и этого не делаю. Я просто не поддерживаю разговора. Инне уходить не хочется. И пока она подыскивает новую тему для разговора, в дверь просовывается милая озабоченная мордочка Даши.
— Ирина Николаевна, девочки собрались на репетицию, пусть идут?
— Пусть идут, — говорю я. — Я сейчас.
Мы готовимся к вечеру самодеятельности. У Даши никаких талантов не обнаружилось, но она не может оставаться в стороне.
Когда за ней закрывается дверь, я говорю:
— Вот человек, которого я глубоко уважаю. У этой девочки поступок следует за чувством, а чувство всегда благородно. А кстати, надо сказать, что она и слыхом не слыхала об абстракционизме.
Довольно грубый ход, но ничего лучшего мне в голову не приходит. В последний раз Инна разглагольствовала об импрессионизме, абстракционизме, о современной живописи и заявила, что с людьми, не разбирающимися в искусстве, разговаривать не о чем. Сейчас она прекрасно поняла мой нехитрый намек, и я впервые увидела смущенную Инну.
Когда я возвращаюсь, я снова застаю ее у дверей. Она мнется, что на нее не похоже, и наконец говорит, что, если я не против, она могла бы принять участие в вечере. У себя в школе она конферировала, и, кажется, получалось…
Прошло то время, когда я делала скоропалительные выводы. Теперь я говорю себе словами моей украинской бабушки: не кажи гоп, доки не перескочишь. Вологодская сказала бы иначе: хороша поспешка на блоху.
У меня две бабушки, одна живет на Украине, другая под Вологдой. Я их обеих нежно люблю. Друг друга они никогда не видели. Но они переписываются. Тема писем — я. Они обо мне постоянно беспокоятся и делятся друг с другом своими сомнениями и страхами. Вологодская — несколько сдержанно. Украинская — экспансивно, мешая русские слова с украинскими. Некоторые изречения я до сих пор пускаю в ход. Как-то Е. Д. рассказывала мне, как она искала подход к одной девочке. Билась-билась, наконец нашла. Но тут девчонка сделала что-то неположенное, и Е. Д. ее тут же — в штрафную комнату. «После скобля топором», — сказала я. Она не поняла. Я пояснила: «После полотенца — онучей». Она обиделась.
Бабушки исправно пишут мне. В недавнем письме украинской бабушки такие слова:
«Они ж у вас и так богом убитые, те девчатки, так вы уж не дуже допекайте их. Краще добром та ласкою»…
Про здешнее сегодня не буду, хотя нашлось бы чего тебе порассказать. Сегодня вспоминать буду. Про самое-самое хорошее. А что у меня — самое? Тут и гадать нечего: тот вечер последний у Цыпы на кухне.
Все-все вспомню, крошечки не пропущу.
Вот сижу дома. Уши заткнула, а все равно слыхать, как мать причитает. Вот достукалась дочка, к следователю тащат. А от следователя чего ждать? На суд пошлет. А суд тюрьму присудит… И вот зудит, вот зудит. Хоть бы, думаю, Роза Гавриловна поскорей прикатила. Обещала непременно прийти, ждать велела. И тут звонок звенит, слава те, господи, — Роза! Мать хоть уймется. Бегу со всех ног. А в дверях никакая не Роза — Петух-петушок. Велит поскорей бежать, там, у Цыпы, меня Валерий дожидается. И я как есть, тапки на босу ногу, лечу по переулку, и люди смотрят на меня как на ненормальную…
Открываю дверь — ты, стоишь ждешь меня. И лицо у тебя не как всегда — с усмешечкой, — а вроде что-то в нем дрожит, а глаза синие-синие, я таких синих еще не видала. И я уже не помню ни про что — ни про суд, ни про следователя, ни про инспекторшу свою, хотя, наверно, уже пришла и на пару с матерью костерят меня… А ты ведешь меня на кухню. И мы с тобой двое. И никого больше на всем свете. И ты кладешь мне руки на плечи и говоришь, что лучше меня девчонки ты в жизни не встречал…
Я все это писала, как с горы катилась, и вдруг в голову стукнуло — Валера, Валера, как же это за один день, за ночь одну я стала для тебя лучшая??? А что же вчера, что позавчера, что до этого было? «Сбегай туда, ступай сюда, принеси то, отнеси это!» Ведь других слов от тебя не слыхала. И это еще ничего, еще ведь и похуже бывало… Вот что, например, вспомнила.
Мы у Петуха собрались, рождение у него было. Я одного боялась: а вдруг ты не придешь? Я и раньше удивлялась: тебе бы со студентами, со студентками своими, а ты с нами. Или и тут и там поспевал?.. Ладно, не об этом разговор.
Я коньяку бутылочку купила, ты ж водку не очень. У мамки из холодильника кое-что выгребла: шпроты, грибы маринованные, и поближе к тому месту, где тебе, ну и мне, само собой, рядышком сидеть.
Мы с Райкой рано пришли, приготовить все. Я из кухни в комнату лётаю. Раиса за мной еле поспевает. Я салат готовлю, селедку разделываю, лук крошу… А в голове одно: придешь, не придешь?
Уже все, кого звали, кого не звали, притопали. Тебя нет. Петух говорит: за стол пора. А я все чего-нибудь придумываю — то вилок не хватает, пусть сбегает к соседке, то нож прошу наточить, то яйца у меня не сварились. А когда уже вовсе не знаю чего придумать — звонок. Ты!!!
Вот все за стол уселись. Я на кухню побежала за салатом. Иду с блюдом, и чуть об пол его не грохаю: на моем месте рядом с тобой — Райка.
Ты посмотрел на меня, усмехнулся своей усмешкой и говоришь:
— Подыскала бы ты для нее, Раиса, кого-нибудь. А то мне уже кажется, что я прикован к ней пожизненно.
Райка все свои лошадиные зубы напоказ, ржет. А мне бы, и правда, блюдо об пол и дверью так стукнуть, чтобы стекла повылетали. А я его осторожненько на стол, и стол оглядываю — чего, мол, там еще не хватает. И обратно на кухню, вроде дело у меня там.
Правильно ребята говорили: не та Венерка стала.
Стою посреди кухни как обалдела. Петух заходит.
— Ты что, не хочешь за мое рожденье выпить!
И я иду обратно. И улыбаюсь сколько есть моей силы.
Вы с Райкою мой коньячок уже по своим рюмкам разлили и шпроты к себе тянете. Я хоть на вас и не смотрю, а все вижу. И сердце мое на куски рвется. А я смеюсь еще громче. И ребята каждый меня к себе тянет и говорят:
— Без Венеры нет веселья настоящего.
Вот так весь вечер и веселилась, А когда ты стал из-за стола выходить, и я встала. Райка к тому времени уже так окосела, ей было со стула не подняться.
Вышли мы с тобой на улицу. Луна стоит, я такой еще не видела, большая-большущая и вроде кривая немножко. А я иду и думаю, хоть бы она провалилась, луна эта, или туча на нее нашла. Потому что у меня по лицу слезы бегут и бегут и по шее за воротник катятся, а я боюсь, ты увидишь, рассердишься и прогонишь меня от себя.
А ты на меня и не смотришь. Идешь и стихи говоришь. Про свечу. «Свеча горела на столе, свеча горела». Я теперь, как этот стих вспомню, так за горло хватает и дышать не могу. Вот и сейчас так. Потому кончаю.
Вчера был разговор с Е. Д. Короткий. Тяжелый. Начала она. У меня так и не хватило духу.
— На днях проводила Лизу Козлову. Мы с ней хорошо поговорили. Она все отлично понимает.
— Что понимает? — спросила я.
— А то, что я тебе говорила, что она помогала мне и, значит, всему коллективу. А вовсе не доносила на подруг.
— А кто теперь помогать будет?
Это вырвалось у меня невольно и прозвучало грубо. Она сделалась красная, как тогда, у нее дома. И я вспомнила, что у нее высокое давление, и испугалась за нее, и уже раскаивалась, зачем так сказала. Но даже если бы можно было загнать обратно эти слова, то даже облеченный в другую форму смысл остался бы тем же. Я не могла сказать ничего другого.
Хорошо, что этот разговор был утром, иначе я терзалась бы весь вечер и еще изрядный кусок ночи. Но впереди был день и, как всякий наш день, полон событий.
Сегодняшние события — письма.
Первое.
«Здравствуй, мама!
Все-таки решила написать тебе, все же ты была мне не чужая. А сейчас, сейчас все кончилось. Бывает, что родители отказываются от своих детей. А тут приходится мне отказаться от тебя. Раньше, в детстве, я не знала, что ты такая. Неужели я была не такой ребенок, как все? Ведь меня вполне можно было воспитать дома. Только не говори нет, я тебе уже не верю. После наших ссор я вынуждена была уходить на улицу. А ночью на улице ничего хорошего не увидишь и хороших людей не встретишь. Я бы давно ушла к отцу, но я жалела тебя, не хотела оставлять одну. А ты это даже не поняла. И это ты, только ты виновата в том, что случилось со мной.
И подруги твои такие же, как ты, например, тетя Ада. Вы в глаза говорите одно, а за спиной делаете совсем другое. Как я ненавижу вас всех! А сейчас я постараюсь воспитать себя сама. Я все сделаю, чтобы стать человеком, а не такой, как вы.
Прости за откровенность. Прости, если когда-то была виновата перед тобой.
В этом горьком письме все правда. Я видела эту мать. Она приезжала к нам сюда. Одета была модно, крикливо. Но это бог с ней. От нее несло спиртным. А за проходной по улице прохаживалась какая-то женщина.
— Адка, я скоро! — крикнула ей Маринина мама, приотворив дверь.
— Да уж, пожалуйста, — сказал Б. Ф. — И чем скорей, тем лучше. — Я не заметила, как он тут оказался. — Придете, когда будете трезвой. В противном случае не пустим.
— Грубиян!.. Воображаю, как он тут воспитывает.
Это женщина сказала уже позже, когда Б. Ф. ушел и она несколько оправилась от неожиданности.
Больше я ее не видела.
И вот маюсь: отправлять или не отправлять письмо Марины? Есть у нас такое право — задерживать письма. Но вдруг оно подействует отрезвляюще на эту женщину? А если нет? Жизнь впереди большая, надо ли им терять друг друга? Не знаю, не знаю…
И сегодня же — так уж совпало — вот какое письмо. Это пришло по почте.
«Здравствуйте, Екатерина Максимовна!
Все ваши письма мной получены. Но отвечать на них я не намерена. Однако на последнее все же отвечу, ибо у вас не должно быть никаких сомнений в части наших дальнейших отношений. Я пришла к окончательному выводу, что никаких отношений между нами быть не может. Поэтому к концу сего года я подберу варианты для размена жилой площади. Я с удовольствием сделала бы это до вашего приезда. Однако это не предусматривается законом.
Больше на меня можете не рассчитывать. Со всеми вопросами обращайтесь к вашему папаше, человеку заслуженному и положительному. А со мной и с Николаем Петровичем вам больше делать нечего.
Екатерина Максимовна, которой адресовано это письмо, — наша Катя Савельева. Пишет ей родная мать. Но я вижу того, кто стоит за спиной матери и диктует. Николай Петрович. Катин отчим. Это его лексикон: «ибо», «в части отношений», «не предусматривается законом». Я знаю этот стиль. В своем письме ко мне он разъяснял, что до́лжно делать «воспитателю юношества» со своими питомцами, «опустившимися на самое дно жизни лично по своей собственной вине». Письма матери я тоже знаю: короткие, бессвязные, растерянные.
Ах, как мне не хочется отдавать Кате это письмо! Я вкладываю его обратно в конверт и нащупываю там еще какой-то клочок бумаги. Длинная полоска, оторванная, вероятно, от газетного листа. Торопливые скачущие буквы.
«Катенька, детка, не сердись на свою маму. Ну что делать, что делать, надо нам размениваться, иначе какая жизнь будет, никакой жизни не будет. Ты же умная, умней меня, ты пойми все, как надо…»
Я явственно вижу, как в комнату, где она писала под диктовку, возвращается отлучившийся ненадолго муж и она дрожащими руками засовывает в конверт полоску газетной бумаги и торопливо заклеивает конверт. И мне становится жалко эту женщину, которую я только что от всего сердца презирала. Поймет ли ее дочка? Пожалеет ли? Или отвернется от нее, как Марина от своей матери?
Эти два письма не дают мне покоя. А вечером я захожу в спальню. Все лица обращены ко мне. И Венера из своего дальнего угла смотрит на меня внимательно и серьезно.
Мне кажется, эта девушка живет своей, очень напряженной душевной жизнью. Иногда мне ужасно хочется подойти к ней и сказать: ну зачем же нам так?.. Но я боюсь сделать ложный шаг. И от этого бываю с ней сдержанной, даже суховатой.
Девочки смотрят на меня и ждут: о чем сегодня?
Сегодня о них и об их матерях.
А начинаю я с собственной жизни. Я рассказываю им то, чего не рассказывала никому. Даже моей Динке. О себе и о своей маме. О том, как она покинула нас с папой, а потом через очень много времени вернулась к нам, и я вдруг почувствовала, что не она мне — я должна ей помочь.
Так было на самом деле. Мне было тринадцать лет, и я чувствовала себя старше своей матери… Я привела им вдруг вспомнившиеся мне слова Маркса о том, что дети воспитывают родителей. Я не стала разъяснять им, что подразумевал Маркс под этими словами. Пусть каждая поймет, как поймет, и запомнит, как запомнится. Я рассказывала им об их же матерях, разумеется, не называя их. О матери Кати Савельевой, о трагедии, которую она переживает, разрываясь между любовью к дочери и к мужу. О Велиной матери, жалкой несчастной женщине, которая хочет и никак не может перестать пить. И еще о некоторых, каких я знала по их же письмам и по рассказам их дочерей. И только та девочка, о матери которой я говорила, догадывалась, о ком речь. Я сказала, что они, молодые и сильные, уже должны не ждать помощи и поддержки, а сами помогать и поддерживать.
Права ли я была, взваливая на их плечи бремя заботы о матерях, иные из которых не заслуживают этого имени? Как они восприняли мои слова? Тишина была полна внимания.
А сегодня Оля Савченко сунула мне в руку листок. И я прочитала:
Я не знала, что Оля пишет стихи. А может, это первое и единственное? В нем было то, о чем я им не говорила: об их собственной вине, о горе, которое они принесли в свои семьи. Оля додумала сама. Так, может, и остальные?
Я о своей матери думаю, Валера. Какая же она несчастливая. Муж, отец мой, ее бросил. А еще такой подарочек как я. На комиссии она только плакала и одно твердила: правда, все правда. Это когда Роза Гавриловна говорила про меня, что я в школу через два дня на третий ходила, дома не ночевала, пить стала. А мне тогда, знаешь, как? Мелите что хотите. У меня тогда один Валерочка на уме. А вообще-то так оно все и было. Хотя всю-то правду они не знали, хотя бы про наркоту в коробке конфетной, да и еще кой-чего…
А помнишь, Валера, мы с тобой в кино шли. Я полдня в очереди простояла — какая-то картина, все ломились. Вот идем, нам навстречу женщина, в руках сумки тяжеленные, волосы неприбранные, на ногах тапки расшлепанные. Ты еще сказал:
— Что это она на нас так воззрилась. Поучить бы вежливости.
— Да ну ее, — говорю, — еще опоздаем.
Так это, Валера, моя мама была! Я тебе не сказала, стыдно было, у тебя вон какая, а моя оборванка просто.
Я ей потом хорошо выдала. И за тапки — не могла, что ли, туфли надеть! И за волосы — хоть бы раз в жизни в парикмахерскую сходила, химию бы сделала… Она всегда чуть что, ругаться. А тут только посмотрела. «Эх ты», — говорит. И пошла из комнаты. Мне тогда хоть бы что. Это вот сейчас только.
И про твою маму тоже вспоминаю. Вот один раз спросила у тебя:
— Ну что это ты, Валерочка, так изводишься со шмотками этими, достаешь, продаешь, меняешь, перемениваешь. Похудел даже. У тебя ж стипендия высшая, сам говорил, и мама хорошо получает.
Сказала, испугалась даже.
А ты ничего, не рассердился.
— Мани нужны, — говоришь, — вот зачем. Видишь, пиджачок, натуральная кожа, из аргентинского быка сработана. На него и пяти стипендий не хватило бы. А мама у меня женщина экономная, по три дня одну заварку пьем. Она на любимого сына полтинника не истратит.
И мне так жалко тебя сделалось! Надо же, думаю, мама какая жмотка. А представь, и ее тоже жалею: так одеваться, это ж сколько ишачить надо! Вот так обоих вас жалею, а про свою маму и не вспомнила даже. Только сейчас.
Я ей раз говорю:
— Все девочки в классе в сапогах, а я вон в каких уродинах.
Она сначала ворчать:
— Где я тебе возьму. Не протекают и ладно.
А потом приносит восемьдесят пять рублей. Премию ей дали. Я взяла не почесалась. А у нее пальто зимнего нету, только демисезонное, так она зимой под него всякую хурду-мурду поддевает…
Опять завела про неприятное. Хочу про хорошее вспоминать, а вовсе не про такое. Вот сейчас отвернусь к окошку и вспомню… Ну хоть вот про что! Про твои приятные слова.
Сначала, когда я тебе деньги за шмотье приносила, ты всегда пересчитывал, иногда и по два раза. А потом перестал, сунешь в карман и все. Я удивляюсь, а молчу. И вдруг ты сам говоришь: «В наш безумно-безумно корыстный век ты уникум бескорыстности». У меня прямо дух захватило, так обрадовалась… А вот сейчас написала и подумала: а чего уж так радоваться было? Что воровкой меня не посчитал?!
Вот, Валера, как у меня теперь получается: с хорошего, приятного начну — на плохое сведу. Давай лучше про здешнее буду.
Вчера наша группа в школе убиралась. Мне досталось пол в учительской мыть. Прихожу с ведром, с тряпками. Сенса за столом сидит. Плачет-разливается, слезы с куриное яйцо. Вся бумага на столе промокла. Значит, досталось за что-то. Я видела в окно, как она по двору неслась, сама красная, пальто внакидку, еле на плечах держится, забыла в рукава вдеть. Им там, видно, хорошую проборочку дают. И нашей небось достается. Только наша-то плакать не станет. А эта вот сидит слезы льет. Мне пол мыть, а она расселась, как клуша. Платок носовой на полу валяется. Подняла, перед ней положила, на, утри сопли. Тут только меня заметила. Но вроде не понимает, кто она и кто я.
— Нет, ты скажи, — говорит, — ну на что мне зарплата ихняя! Пусть в школе меньше получаешь, там разве так нервы треплют?
Она, когда не в себе, начинает говорить не очень-то культурно, а вроде как мы, девчонки здешние. Ирэн — никогда. А вот хочешь знать, я, покуда тут живу, научусь — как Ирэн. Она раз вот как сказала: «У человека безграничные возможности. Он может сделать с собой все, что захочет». Она иногда скажет — ну прямо как для меня.
Ладно, про Сенсу.
Я знаю, за что ей влет был. У нее в группе две девчонки лоскуты в мастерской сперли. А она всю группу не пустила на танцы: знали, а ей не доложились! Тогда они сговорились. Она утром приходит, они на койках, одеяла на голову, вставать не собираются. К ним сам Борис Федорович приходил.
Вот сидит она, носом хлюпает. Потом высморкалась, глаза вытерла. Но в себя еще, видно, не вошла, говорит:
— Ну скажи, за что он со мной так? Я строю свою работу на доверии. Ваша Ирина Николаевна ведь тоже так.
Ну, думаю, ты себя с ней не равняй, как она строит, тебе не построить. Ну ей, само собой, другое говорю:
— Елена Даниловна, ну что вам тут вкалывать с такой шпаной, как мы. У вас муж есть, неужели не прокормит?
Она слушала, кивала, потом как вскинется:
— Ты что это мне советы даешь? Я у тебя их спрашивала? Скажи, пожалуйста, что себе позволяют!
Встала, пошла к двери. Уже за ручку взялась. Остановилась.
— Послушай-ка, Венера, я все же надеюсь, ты не станешь…
Господи, думаю, ну неужели звонить про тебя буду!
— Не беспокойтесь, Елена Даниловна, — могила.
— Ну я знаю, ты девочка умная…
Ладно, думаю, иди уж, убогая.
А тебе так скажу: ей до Ирэн прыгать, прыгать, все равно не допрыгать.
Терпеть не могу «выяснять отношения». Но кто-то же должен начать, иначе зайдет бог знает куда. Уже поздно, но я спать не ложусь. Жду Диму. А покуда буду писать.
С чего начать? Начну с Б. Ф.
Как, когда, каким образом мог он заметить, что Люда уже не та, что была? Непостижимый человек. К себе он ее не вызывал. Меня о ней не спрашивал. В нашу группу за все это время заглянул всего один раз, после субботника. Девочки знают цену его скупой похвале. Они приняли ее сдержанно, но оценили по достоинству. Я вышла его проводить. Шли по коридору, разговаривали. И тут он сказал:
— С Шуруповой, по-моему, вам кое-что удалось.
— Не мне, — сказала я быстро. — Случай.
— Вот как, — хмыкнул Б. Ф.
Дашин Тихон отечески улыбнулся мне. А я уже жалела: была бы галочка в мою пользу.
Люда скоро уезжает от нас. Сначала Люда. За ней Веля. Потом Тамара, горе мое Тамара.
Недавно получила письмо от ее матери.
«…Одна у меня была с ней радость — покуда маленькая была. Бывало, наряжу ее, бант на головку повяжу, поставлю перед собой, и сердце млеет. А как стало ей одиннадцать-двенадцать, тут и началась моя с ней мука.
Вот посмотрите, какая кукла была. Только потом обратно мне пришлете…»
В конверт, кроме письма, была вложена твердая картоночка, завернутая в целлофан, — фотография. Маленькая, лет четырех, девочка стоит на столе рядом с наряженной елкой. Темные волосики распущены по плечам, на макушке огромный бант. Темные глазки смотрят в упор. Я вгляделась, и мне показалось, что в этих детских глазах нет света.
Фотографию я отослала и письмо написала. Так хотелось обрадовать ее. Но чем?! Правда, могла бы сказать, что в последнее время (после штрафной комнаты) ее дочка присмирела. Но мы с Евдокией Никифоровной не обольщаемся — у Тамары свой расчет. Все же я решила еще раз поговорить с ней. Нашла предлог. Позвала к себе. Долгий, бесплодный, как-то опустошивший меня, разговор. Вымученные мои вопросы, пустые, иногда бессмысленные ее ответы. Есть у нее такая манера отвечать дурацкими присказками. Они выскакивают из нее автоматически. Я спросила: «А как мамино здоровье?» Она выдала, не задумываясь: «Здоровье как масло коровье. — Потом, правда, добавила: — А что ей делается».
Димы все нет…
О чем бы еще? О Венере.
Держится по-прежнему — ни одного выпада. Поговорить с ней все же не решаюсь. Она усердно пишет в свою зеленую тетрадь. Интересно все-таки — о чем? Вероятно, дневник. Что-нибудь вроде дневника.
Еще о чем?
Вчера был вечер самодеятельности. Ведущая — Инна. Скажи мне об этом месяц назад, не поверила бы. Получилось как нельзя лучше. Непринужденность, находчивость, юмор и никакой фанаберии.
Но гвоздем вечера была Веля. Ей пришлось выступить на «бис». И дело было не только в ее милом голоске — песня, которую она исполнила дважды, сочинила наша Оля Савченко. Мелодию мы, правда, позаимствовали. У Окуджавы. За роялем была все та же Инна.
И дальше об этой жизни, от которой «мы отказалися навеки и не повто́рим никогда».
В корпус возвращались, как полагается, строем. Веля выводила:
Девочки подхватывали:
Вечером ко мне зашла Инна.
— Знаете, Ирина Николаевна, а мы могли бы устроить такой вечер сами — одна наша группа. У нас удивительно много способных, по-моему, даже талантливые есть.
— Прекрасная мысль, — согласилась я. — Только ты должна будешь мне помочь.
И мы расстались вполне довольные друг другом.
Ну, кажется, все, больше не о чем. Нет, Елена Даниловна!
Я выбрала время, когда она была одна, и зашла к ней. Е. Д. сидела за столом и что-то писала.
— Проходи, — сказала она, не поднимая головы и продолжая писать.
Потом кончила, перечитала, протянула мне.
— На, можешь радоваться.
И я прочитала: «Заявление. Прошу освободить меня от работы, ввиду того…» Я не стала читать, ввиду чего, я пробормотала:
— Ну что вы… ну зачем?..
Она не дала мне кончить. По правде сказать, я и сейчас не знаю, что бы я сказала, если бы она меня не перебила.
— Не думай, пожалуйста, не из-за тебя. Слишком много чести! У меня свои причины. Да и вообще хватит, наработалась. Тебе и не снилось так работать. Ты небось не помнишь, а мой портрет висел в городе на Доске почета…
Я смотрела на ее опущенную голову, на ровный пробор. Сколько ее помню, всегда этот пробор, только когда-то не было белых нитей. Теперь их больше, чем черных.
— Елена Даниловна, не нужно заявления.
— Но ты ведь не знаешь, что мои-то сотворили…
— Знаю.
Я действительно знала.
Она смотрела на меня в упор.
— Ты, честное слово, так думаешь? — спросила она как-то по-детски. И не дала мне ответить. — Да-да, если бы ты думала иначе, ты не стала бы… Я знаю тебя.
Я сама себя не знала. Сказала бы я так, если бы она не была моей первой учительницей и не была так добра ко мне в самые тяжелые времена моего детства?..
Е. Д. не могла остановиться.
— Вот даю тебе честное слово, если бы они признались, я ничего не стала бы делать. Но они нахально отпирались. А остальные молчат, как зарезанные, то есть фактически покрывают воровство. А Борис Федорович…
Кончаю. Дима.
Разговор не состоялся. Дима пришел не один, а со своим другом и начальником Тенгизом Джанелидзе. Тенгиз заведует юридической консультацией, в которой работает Дима. Они вместе кончали институт.
Поначалу я запаниковала: чем кормить? Потом обнаружила в холодильнике кусок мяса и объявила, что на ужин будет мясо «по-португальски» (надеюсь, португальцы меня простят). Получилось нечто невероятное по остроте и непостижимое по вкусу. Джанелидзе ел, хвалил, рассказывал анекдоты и так засиделся, что домой уже не пошел. И они с Димой отправились на работу вместе. А я одна и свободна. Сегодня мой законный вторник.
Давненько не брала я в руки гитары. Но стоило взять (вчера я пела им под гитару), и я сразу вспомнила, как ей удобно на моих коленях, и какая это радость трогать струны и, стараясь не мешать им, тихонько подпевать.
И вот сегодня с самого утра сидела и тренькала. Перепела все, что люблю, начиная с того далекого, еще маминого «Окрасился месяц багрянцем» и кончая недавним полуночным голосом. Я как-то долго не могла уснуть и включила транзистор. Пел сладостный тенор. Мелодию я схватила сразу, прелесть что за мелодия, сло́ва не выудила ни одного. Но музыка так и осталась во мне. Сегодня попробовала, сначала осторожно, про себя, потом тихонько вслух, нет, никуда не ушла.
Надо, однако, сказать, что во мне застревает не только то, что нравится.
Вот что крутится у меня в голове уже третий день. Это они пели, возвращаясь с ужина. Каждой такой песни достаточно, чтобы, как говорит моя вологодская бабушка, «посадить на беса». Или, как сказала бы украинская, «з глузду зъихать»… Вот нечаянно вспомнила о своих бабушках, и такая печаль, что никак не могу к ним выбраться. Дима слишком любит море, а я слишком люблю Диму. И не было еще случая, чтобы мы отдыхали врозь.
Но возвращаюсь в сегодняшнее утро.
Покуда я пела то, что люблю, и как могла отбивалась от того, что в меня вколачивают мои дорогие девчонки, меня вдруг осенило: а не устроить ли нам (мне и моей гитаре) для них концерт! Я тут же принялась составлять программу. Из того, что люблю сама и что может хоть слегка потеснить их репертуар. «Любовь и разлука» Шварц — Окуджава. Давнюю молчановскую на стихи Заболоцкого. К счастью, ее довольно редко исполняют, а то затоптали бы насмерть, как это случается с иными прекрасными песнями. Еще одну, народную, «Матушка, матушка, что во поле пыльно». Эту могу слушать и слушать, и каждый раз сжимает горло. Потом еще один старинный романс. И наконец… свою собственную.
Даже не знаю, как это случилось. Я тихо и бездумно брала аккорды. И вдруг сами собой приплыли слова и, словно без моего участия, легли на мелодию, которая тоже будто сама возникла из аккордов… Слов я тут приводить не буду. К поэзии они отношения не имеют. О девочке, которая стоит одна, на ветру, на перепутье. Ну что же ты, девочка, выбирай, ведь только ты, никто больше… В таком вот роде.
Я решила ничего им заранее не говорить. Скажу в воскресенье. В воскресенье же и соберемся. Пятнадцать, максимум двадцать минут. После кино. Я положила перед собой часы, вроде бы для того, чтобы проверить себя, а на самом деле — доставить себе удовольствие еще раз все перепеть.
Между прочим, Тенгиз вчера хвалил не только мою кулинарную изобретательность, а еще — пуще того! — мою музыкальность, с жаром утверждая, что куда там до меня такой-то и такой эстрадной знаменитости. Разумеется, у меня достало юмора, чтобы не принимать этого всерьез. И все же? Если дать мне в зубы микрофон… Нет, не хочу. Не мое.
Но где же мое? А может, и искать уже не надо? Может, этот невеселый дом, отгороженный от мира? Эти девчонки, орущие во всю глотку свои немыслимые песни, такие бесшабашные и такие, в сущности, неприкаянные, несчастливые? Бывают минуты, когда мне кажется: да, нашла, это и есть мое. Вот сейчас такая минута. Интересно, что я скажу завтра?
Опять про Ирэн. Умная, да? А вот я тебе сейчас расскажу, увидишь, какая умная.
Я в самоподготовке убиралась. А она Томку позвала. Сидят, лялякают. Дверь хотя и притворена, а слышно. Правда, слов не разобрать, а понятно: Ирэн так спокойненько, культурно — уговаривает. А эта мыркнет чего-то, голос хрипатый, вредный — чихать она хотела. Я уже из-под столов-стульев сор повымела, подоконники вытираю. Выходят. Томка тут же понеслась куда-то. А Ирэн как стала в дверях, так и стоит, задумалась. Я тогда засвистела на мотив «Какой ты был, такой остался». И что думаешь — поняла! «Ты не про Тамару ли?» — «Точно, — говорю, — зря стараетесь». А она так печально: «Знаешь, я сама этого боюсь». — «Господи, — говорю, — боитесь! Может, еще ночи из-за нее не спите?» Представь, что говорит! «Да, иногда долго не могу заснуть». Умная!
А о других девчонках, думаешь, понимает? Ничего не понимает. Воображает, они за нее в огонь кинутся. Ну, правда, найдутся такие, что кинутся. Первая Дашка. Немирова, может. Савченко Ольга. Лидка. Герасим, пока собираться будет, весь дом сгорит. Ты, может, спросишь, а как я?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Точки — это я думала. Думала-думала, ничего не надумала. Вот пусть загорится, тогда увидим.
А про девчонок так скажу. Они вокруг нее — «Ирэночка, Ирэночка», а помани их пальчиком, забудут, как и звать. И такая меня досада на нее берет: ну что, не видит, что ли, какие они?! Все для нее Машечки-Дашечки, дорогие-миленькие…
А теперь слушай дальше.
Вчера воскресенье было. Этот день девчонки ждут не дождутся. А мне — что воскресенье, что понедельник со вторником. Правда, кино. Еще танцы. Ну ихние танцы смех один. Пыхтят и топают.
Ну вот настало утро. Мы встали. Кровати заправили, кто умылся уже, кто своей очереди ждет. Ирэн заявляется. Девчонки загалдели. Ночь одна прошла, а они — будто год не видались. А у нее в руках что-то, не поймешь что, в цветастый платок увернутое.
Развернула, все обалдели — гитара!
— Решила, — говорит, — устроить для вас небольшой концерт.
Девчонки завопили: «Ой, Ириночка Николавночка!..» И вот тут, Валера, мне в голову влетело: ты устроишь свой концерт, а я свой, и посмотрим, в какую сторону побегут.
Вот кино окончилось. Я его хотя и смотрела, а спроси про что — не знаю. Стали девчонки из рядов подыматься. Я и говорю:
— Эй, не забыли, я вам танец показывала?
Помнишь, Валера, мы с тобой недавно только познакомились, и нас всех Коляша к себе позвал. Вот собрались все. Ты пришел, а в мою сторону хоть бы разик посмотрел. И опять возле тебя Раиска трется. Нет, думаю, так дело не пойдет! Стол в сторону двинула, вас всех по стенке рассадила, маг включила и давай перед вами откалывать. Помнишь, нет? Ты еще тогда сказал: «Настоящий брейк. Концертный номер».
Вот такой концертный я здесь однажды девчонкам выдала. Ну, конечно, не с такой душой, как тогда, для тебя. А верней, от скуки. Они посмотрели — умерли. После все приставали: научи да научи. Я и не подумала, очень нужно! А тут, после кино, командую им:
— А ну все в круг! Показывать буду. Домой вернетесь, так выкомаривать станете, никто и не поверит, где вы полтора года обретались. А не хотите, как хотите.
Они кричать:
— Хотим, хотим!
Тогда Дашка говорит:
— А Ирэн придет, мы ее увидим: она ж тут проходить будет.
Поставила их в круг. Сама — в середку, черт-те что выделываю, чуть не на руках хожу. Потом давай их по одной из круга выдергивать. Делай как я! С одной кончу, все орут: меня, меня! Ладно, говорю, все перетанцуете, только по сторонам не глядеть — на меня! Ну пока я с одной кувыркаюсь, остальные задами толстыми вертят, посмотреть, со смеху помрешь. Это ты не представляешь, какие коровы, ну не все, так большинство.
Время идет, я уже половину девчонок перевертела-перекрутила, а сама думаю: наверно, она другим ходом прошла, а то давно бы здесь была. А девчонки, видно, забыли про тот ход, а может, и про нее забыли. Это я и хотела.
Еще время прошло, нет ее. Вот-вот свет мигнет. Это у нас знак такой: свет погаснет, снова зажжется — значит, кончилось воскресенье… Тут Инка-принцесса, я ее как раз в круг взяла, как застыла, смотрит куда-то. Я обернулась — Ирэн. Инка как стояла так и стоит с руками поднятыми. Ну я-то не растерялась.
— Идите к нам, Ирина Николаевна. У нас, хотя и без гитары, а весело.
Она ответить не успела, свет мигнул и зажегся.
— Что же ты, Ольга, — Ирэн говорит. — Отдавай команду.
Построились, вышли во двор, ну петь не стали, так, молчком, весь двор протопали.
Я думала, не зайдет она сегодня в спальню. Представь, зашла, как будто все в порядочке и не обставила я ее. Обыкновенно, она только в дверях покажется, девчонки: ко мне, ко мне! Каждая хочет, чтобы к ней на кровать села. Тут все как заткнулись. Только Машка-Герасим с кровати вскочила. Вот надень на бак бельевой сорочку, вот тебе и будет Герасим. А Ирэн ей так спокойненько:
— Ты что, Маша?
Та только головой мотает, ничего выговорить не может.
— Ложись, — Ирэн говорит. — А вам, девочки, хочу напомнить…
И чего-то про дежурство завтрашнее.
Все притаились, тихо, будто и нет никого. А она сказала, что надо было, а потом, как всегда:
— Доброй вам ночи.
И ушла.
Свет погасили. А никто не спит. Тогда Дашка со своей кровати, по голосу слыхать, чуть не плачет.
— Какие мы, девчонки, ох, какие мы!..
А я говорю:
— А вы такие и есть. Вас пальчиком помани, про всех забудете.
Сбоку, слышу, кто-то давится ржет в подушку. Ясно, Томка.
Тогда Лида голос подает:
— А ты, Венера, разве лучше нас?
— Лучше, — говорю. — Я кого люблю, про того никогда не забуду.
Тут все разом загалдели. Ольга крикнула Немирова:
— А ну замолкните. Ночная услышит. Не хватало еще замечание схлопотать!
Тихо в спальне стало.
А я, наверно, после всех заснула. Все думала. А может, и еще кто не спал, это не знаю.
Я в унынии. У меня такое чувство, что они меня предали. Нет, я не обольщаюсь на их счет, я отлично знаю, как они неустойчивы. И еще. Я знаю, что девочка наедине со мной и та же девочка «в стае» (позволю себе так назвать это сообщество) — это две разные девочки. И то, на что не решится одна, они с легкостью пойдут, объединившись. И все-таки, все-таки то, что они так дружно, так согласно, так все вместе пренебрегли мной, повергло меня в великую печаль… да что там, уж в этой-то тетради перед самой-то собой мне нечего хорохориться — почти в отчаяние.
Но попробую спокойно. Как это было?
Я пришла к ним утром. Они кончали умываться. У них были такие свежие утренние лица, и то выражение, которое я у них особенно люблю, — какой-то детскости, простодушия какого-то. Именно так смотрели они на меня и на мою гитару. И Венера. Было у нее в глазах что-то такое, чего я не видела раньше. Ожидание? Заинтересованность? Мне даже захотелось наконец решиться подойти к ней, сказать что-то. Хорошо, что не подошла и не сказала. Я вспоминаю ее глаза. Только в своем утреннем состоянии я могла высмотреть то, чего и в помине не было.
И весь день у меня было это приподнятое состояние, предвкушение радости. Я все придумывала: что бы еще затеять для них? А что если притащить им Бетховена? Пятую симфонию, например. И пойти на заведомую профанацию: рассказать музыку словами. А потом дать послушать. Не всю, всю им не осилить. И снова разговор, уже о самом Бетховене. И опять несколько спекулятивно: пусть его личная трагедия вызовет сострадание. Вот э т у музыку он сочинял и н е с л ы ш а л! И они сами будут слушать иначе…
А может быть, не Бетховена вовсе. Песню. Одну песню. Или романс. «Я вас любил». И разговор о любви. И о Пушкине. И тихонько спеть всем вместе…
Так он шел, этот день, в обычных хлопотах и в этих размышлениях. Шел себе и шел. До самого вечера. До той минуты, пока я, заподозрив неладное, не выскочила в зал.
До этого я преспокойно сидела в комнате за сценой. В зале показывали кино. Я не пошла, не захотела перебивать настроение. Сидела дура дурой в обнимку с гитарой и еще раз перемурлыкала все, что приготовила для них. На часы я не смотрела: окончится фильм, они сами примчатся ко мне сюда… Когда я опомнилась, от времени, отведенного на концерт, оставалось каких-нибудь три минуты. Я не могла понять, в чем дело. Вскочила и побежала в зал.
Они стояли широким кругом, вся моя группа. В образовавшемся пустом пространстве — Венера. И еще какая-то девочка, кажется, Инна. Круг стоял на месте и в то же время находился в непрерывном движении. Сами того не замечая, девочки дергались из стороны в сторону, стараясь повторить то, что выделывала в кругу Венера. Наверно, это было смешно. Но я только сейчас подумала об этом.
Венера танцевала.
Не знаю, впрочем, можно ли было назвать это танцем?.. Нет, конечно, танец! Тот свободный современный танец, который как будто не подчиняется никаким правилам, но, в сущности, требует очень многого. Грации, чувства ритма, меры, способности к импровизации. А если этого нет, превращается в беспомощное, бессмысленное топтание.
Венера импровизировала. Танец рождался тут же, у всех на глазах. И если бы я не была так уязвлена, я, наверно, любовалась бы ею. А может быть, все-таки любовалась? Вот же она и теперь передо мной, эта гибкая, сильная, грациозная девчонка. Эти ее скользящие медленные движения, переходящие — вдруг! внезапно! — в резкие, стремительные, почти в акробатику. И чувство такое, что именно так и никак иначе. Топтавшаяся против нее тоненькая Инна казалась неуклюжей, почти нелепой.
Они увидели меня не сразу. А когда увидели, весь круг, который только что притопывал, подскакивал, вилял из стороны в сторону, вдруг замер, застыл. Только Венера, продолжая поводить длинными гибкими руками и плавно изгибаться всем телом, крикнула мне что-то. Развязно. Почти нагло. Слов я не помню, возможно, я их не слышала — только интонацию. Но что бы она ни сказала, звучало это так: ну что, съела? И действительно, съела.
Они стояли неподвижно, ждали. Естественно было бы крикнуть им то, что распирало меня: эх вы, разве люди так поступают! Или даже так: не хочу вас больше видеть. Вместо этого спокойным, почти равнодушным голосом я велела им строиться. А потом еще пошла к ним в спальню и стала говорить что-то, чего можно было и не говорить. А внутри у меня все кипело и рвалось.
В спальне стояла тишина. Но это была не та живая тишина внимания, которую я так знаю и люблю. Глухая, немая, мертвая тишина. Я даже не уверена, что они слышали меня.
Со стороны можно было удивиться: какое самообладание, какая выдержка! Ох, никакая не выдержка. Самолюбие и притом довольно мелкого пошиба. Я не хотела, чтобы кто-нибудь из них догадался, как тяжко, как жестоко я уязвлена, И особенно — Венера. Ведь это она, Венера, ее замысел, ее затея… Но как могли они, остальные, как посмели они так обойтись со мной, когда я для них… Стоп! Вот это не нужно. Вспоминать, что, сколько, для кого ты сделал, и предъявлять за это счет…
Но сделала же, сделала!
Ведь это из-за них я отказалась от всего, что составляло мою жизнь, Я забросила свой дом, который так любила. И почти перестала читать. И нигде не бываю. А если и выберусь куда-нибудь, то и там они со мной. И какая-нибудь, маленькая лживая дрянь вроде Томки может сделать из меня выжатую тряпку. И, по сути, ведь именно из-за них у нас так трудно с Димой. Во всяком случае, началось из-за них, а теперь катится, катится, и я уже не вижу куда.
Они занимают все мое время, мои мысли, мою душу. Я даже забываю о своих друзьях. И теряю, теряю их.
Дружба на расстоянии требует усилий. Если не подбрасывать в этот костер дровишек, он чахнет. То, что я подкидываю, скудный корм для него. Наше студенческое братство разлетелось по белу свету. Уже не пишет Таня. Замолчал Костя — я так сухо, скупо, бездарно ответила на его прелестное письмо.
Недавно пришло письмо от моей самой дорогой, самой необходимой — от Динки. Ее распределили в Башкирию. Она учит уму-разуму и литературе башкирских ребятишек, и те, конечно, уже давно смекнули, что за счастье к ним привалило. Но от меня она за тьмы километров. Утром я вытащила из почтового ящика ее письмо, и у меня заколотилось сердце от любви и нежности. Милая моя, дорогая, хорошая, как я счастлива, что ты по-прежнему со мной и не ставишь мне в счет моих долгих молчаний. У меня так получается, потому что… И я выкладываю ей все, что у меня, что со мной. О моих днях в училище. О моих девчонках. О Ларе, по которой я продолжаю грустить, а теперь и беспокоиться: долго нет писем. О Тамаре, с которой ничего не могу. О Люде. И конечно, о Венере. И еще о том, чего нельзя никому, кроме нее, — о нас с Димой. Я кончаю свое повествование, когда утыкаюсь носом в нашу проходную. Вся Лесная улица выстлана моими письмами. А когда вечером сажусь за стол, не могу выдавить из себя ни слова, такая я пустая, такая усталая, такая вымотанная.
Да, училище здорово выматывает меня. Кажется, в первый раз сознаюсь в этом. А может быть, в первый раз почувствовала в полную силу? Остановилась, оглянулась и увидела все другими глазами, как бы освещенное другим, сумрачным светом, всю мою жизнь, состоящую из беспокойства, мучений, мелочных забот. От этой жизни я старею. Однажды я увидела это явственно и неопровержимо.
Было раннее солнечное утро, я шла по улице (после той ночи, что провела в больнице, возле Майки). И вдруг прямо передо мной — зеркало. Это была витрина парикмахерской. В то первое крохотное мгновеньице, когда мы бессознательно оцениваем идущего навстречу человека, я увидела: усталая измученная немолодая женщина. И в следующий же миг — да ведь это я!
Человек стареет без счастья. Как давно я не была счастливой! Вот попробую вспомнить: какие радости? Б. Ф. похвалил за субботник. Пришла бумага из милиции на Лилю Курихину: не пьет, с прежней компанией порвала, работает. В группе за неделю всего две двойки. Что-то еще в этом роде. И из-за такого я впадаю в эйфорию?! А в этой тетради появляются умиленные восклицательные знаки! Ей-богу, стоит пожалеть себя. Какой скудости, какой малости достаточно, чтобы я почувствовала себя на седьмом небе.
Так, может, прав Дима? Это было просто ребячество распрощаться с аспирантурой и ринуться сюда? Не слишком ли много я потеряла? А что взамен?.. Нет-нет, это не торг. Я не жду и не требую платы. Но я не могу, когда за все, что я отдаю, я получаю то, что получила сегодня!
…На этом месте я встала и подошла к окну. Распахнула и долго дышала прохладным воздухом с пылинками дождя, которые стояли в нем, не падая. О чем я думала? Ни о чем. Дышала.
И вот вернулась к своей тетради.
Так что же, собственно, произошло?
Утром они с энтузиазмом (ни капли притворства — я бы заметила!) приняли мое сообщение. Днем продолжали радоваться (я не ошибаюсь — я видела их глаза). И перед самым вечером тоже ничего не изменилось, они то и дело поглядывали на гитару, которая смирно лежала на подоконнике, дожидаясь своего часа, и улыбались мне. Это случилось потом. Но что — это? А вот что! У них появилась возможность выбора. И дело не в том, что они выбрали не меня. А в том, что выбрали.
Вот об этом сейчас (после того как мне основательно продуло мозги свежим ветром) я и думаю. О выборе.
Здесь, у нас, они не выбирают. Выбирали они там, «на воле». Здесь они подчиняются. Иногда охотно. И вряд ли мне стоит приходить из-за этого в такой восторг. Они радостно слушают меня. С готовностью соглашаются со всем, что бы я ни предложила. Им не из чего выбирать. Выбирать они будут т а м. Чуть только они окажутся за нашей проходной, у них появится эта возможность — в ы б и р а т ь. И как бы их ни встретили домашние, как бы ни пеклась о них милиция, выбирать будут они. И не между танцем и песней. Между жизнью и гибелью.
Мы кладем силы на то, чтобы они тут сносно учились, выполняли, что положено, не уклонялись, не отлынивали. Но все это важно не само по себе. Все для того, чтобы они правильно выбрали т а м.
Почему вдруг такую простую истину я ощутила как откровение? Разве я не знала этого раньше? Но вдруг почему-то она перестала быть истиной вообще, а стала моим открытием. И мне уже не хочется думать о себе самой, о своем поражении (да, что ни говори — поражение). Я хочу думать о другом. Все ли, так ли я делаю, чтобы они, когда покинут меня, не ошиблись, не оступились, выбрали то, что надо.
А то, что случилось сегодня и о чем я только что, не останавливаясь ни мыслью, ни рукой, здесь строчила, представляется мне уже не столь значительным, отодвинувшимся куда-то. Когда-нибудь перечту и, может быть, пойму, что же я есть такое с этой своей способностью так глубоко погружаться в отчаяние и все-таки (к счастью!) выныривать из него.
А сейчас возьму-ка я с полки то, что особенно нежно люблю, и утолю свои печали.
Одно признание. Из того, что произошло сегодня, мне не дает покоя одно. Они уже построились, чтобы идти в клуб. Я стояла в дверях и улыбалась. Потом взяла с подоконника гитару, подняла ее, словно напоминая, какая радость ждет их сегодня. И вот эта моя улыбка и этот жест — поднятая как бы в салюте гитара, — вот что застряло во мне и саднит как заноза.
Через несколько дней от нас уезжает Люда Шурупова. Девочки, даже те, кому приезд домой не сулит ничего отрадного, перед отъездом всегда бывают радостно возбуждены. Пусть они напишут потом, как написала Лиля Курихина: «Вспоминаю нашу спальню и девчонок, и так хочется к вам, ну хоть на денек, на часок, что вот бросила бы все и полетела…» Пусть они напишут так, и даже более горячо, все равно, когда приходит пора уезжать, они торопят дни и часы — скорей, скорей домой!
Я не видела у Люды не только нетерпения — даже самого бледного проблеска радости. Она была все той же, разве-что чуть беспокойнее, и речь ее, даже обращенная к Тасе, более отрывистой и резкой, чем обычно.
А сегодня Люда (в первый раз) пришла ко мне сама. Сквозь приоткрытую дверь я видела, как она топчется, поджидая, когда уйдут Инна и Ольга Немирова — мы обсуждали программу предстоящего вечера. Я поторопилась поскорей закончить, а то как бы Люда не передумала и не ушла. И отпустила девочек. Люда все еще переминалась с ноги на ногу, не решаясь войти. Потом тяжело вздохнула и открыла дверь.
— Ирина Николаевна, — сказала она и смолкла. А я с удивлением обнаружила, что это в первый раз она называет меня по имени. Не могу вспомнить, как она называла меня раньше. Наверно, обходилась без обращения.
— Ирина Николаевна, — повторила она — и одним духом: — А нельзя так, чтобы Таська уехала вместе со мной?
Лицо у нее оставалось бесстрастным, только руки, теребившие поясок платья, выдавали сильное волнение.
— Вам от нее все равно никакого толку. План она и половину не дает, у нее ж руки-крюки.
Евдокия Никифоровна рассказывала мне, как Люда ухитряется помогать Тасе. Она смотрела на это сквозь пальцы. Не из-за плана — из-за Таси.
— И восьмой ей нипочем не окончить. И хворая она. А у нас там воздух чистый, поезда шумят, мама козу держит, знаете, какое молоко полезное. — Она снова перевела дыхание. — Может, вы поговорите? — Она мотнула головой вверх, показывая с кем я должна поговорить. — Я сама хотела, так разве послушают?
— Я думаю, и меня не послушают.
Она долго молчала, видно, сама понимала, что это безнадежно. Потом спросила:
— А тогда так. Она уезжать будет, пусть ко мне… к нам? Мама ничего не скажет.
Да, мать, возможно, даже обрадуется. Присутствие чужой девочки, может, облегчит ей общение с дочерью. Но что скажет Б. Ф.? Наверно, потребуется разрешение Нины Васильевны. А захочет ли он звонить по такому поводу?.. Тогда вот что: возьму да и позвоню ей сама!
Люда ждала.
— Мама должна будет написать, что она не против, — сказала я, не зная, что сказать.
Она восприняла мои слова как разрешение, наверно, она обрадовалась, но ничем не выдала этого, только сказала:
— Я ее верхом научу. У нас там колхоз близко, у них два коня. — Она помолчала. — А того я не крала. Он сам за мной пошел. Пошел и пошел, что мне, гнать его было? А знаете, какой был! Он лапу давал.
Она замолчала. И снова начала говорить.
— А председатель, он просил, чтоб меня не усылали… ну сюда. Он в район ходил. А они сказали: у нее, кроме вашего коня, еще кой-чего наберется.
Я не спрашивала — чего именно наберется. Это я знала: бросила школу, бродяжничала и воровать случалось. Я ничего ей не сказала, я только от всей души надеялась, что такого больше в ее жизни не случится.
— А что же она у вас будет делать, Тася? Ты же понимаешь, нельзя, чтобы она так просто жила.
Люда и об этом подумала. У них там через три перегона город небольшой, и фабрика есть, мешки шьют. Вот она сама туда устроится, а Таська приедет, ее туда сведет.
— А можно, — спросила Люда, — вы мне про нее писать будете? А то Таська, она ж как курица лапой, ничего не разобрать.
Я согласилась, я просто обрадовалась: еще какое-то время не выпущу ее из виду.
— А тем скажите, — произнесла Люда с угрозой. — Пусть Таську не трогают, а то я…
Что могла она в защиту своей Таськи со своего далекого полустанка! Я сказала, чтобы не беспокоилась, я послежу, чтобы Тасю не обижали.
На этом и попрощались. Собственно, прощания не было. Она еще немного постояла у двери, потом как-то неловко то ли кивнула, то ли просто прижала голову к плечу. И вышла.
А я теперь думаю, может быть, моя так называемая деликатность сослужила нам с Людой плохую службу? Может, надо было иначе? С самого начала расспросить ее обо всем, помочь ей открыться? И ей стало бы легче… Ну да что уж теперь.
Про нас с тобой, Валера, опять не буду. Про нас буду, когда все-все довспоминаю, до самого кончика додумаю. А сейчас не хочу. Может, только рука сама соскользнется и начнет тебе же про тебя же рассказывать… А пока про здешнее слушай.
Вот Велька уехала, это уже давно было, а я все вспоминаю. Ничего девчонка была, невредная. Пела хорошо. Ольга Немирова уедет, тоже малость пожалею. А раньше и не думала, что жалеть или хоть вспоминать про кого стану. Людка уехала. Так я у нее про коня и не спросила. А знаешь, почему? Ирэн раз говорит: «Без крайней необходимости не стоит задавать человеку вопросов, которые могут быть ему неприятны». Ну у меня же крайней нет. Вот и не спросила.
Про Ирэн еще вот что. Представь, сама про то сказала, как я девчонок от нее увела. Начала, правда, не она — Ольга Немирова. Встала и говорит:
— Пожалуйста, все просят, принесите еще раз гитару… Сами не знаем, как получилось.
Ирэн говорит:
— Получилось очень просто. Вы выбрали то, что вам интересней.
Девчонки заорали, нет, нет! Она руку подняла.
— Тут есть и моя вина. Я не научила вас быть вежливыми. Вы должны были просто сказать, что вы выбрали. И я присоединилась бы к вам. Венера ведь отлично танцует.
Видал! Главное у нее, знаешь, что? Не врет. Как я.
Вот я писала тебе про того дядьку-следователя, как я ему от души врала. И опять скажу: не от трусости, не от подлости. Если бы про саму себя, все бы как есть рассказала, крошечки бы не оставила. Так он не обо мне дознавался, хотел, чтобы тебя назвала. «Думаешь, — говорит, — хорошего человека спасаешь, достойного? Можешь мне поверить — ничтожество. Я эту публику знаю». Да мне тогда весь свет скажи, что ты недостойный — никому не поверю. Всю землю обшарить — лучше Валеры не сыскать. Это не вслух, конечно. Вслух вот чего: «Ладно, будь по-вашему, откроюсь. Рыжий и хромыляет на одну ногу». Представь, нашелся у них такой. Хромой да рыжий. Гундосый кличка. Хотели меня с ним свести. Так он сидит давно. Слава богу, не из-за меня сел.
Так он и отступился от меня, следователь этот, А вообще хороший мужичок попался, мог ведь и на суд передать, а он — на комиссию. А комиссия дальше спецухи не загонит.
Мне стало весело от такого разудалого начала. Одну весточку от Вели я уже получила — открытку, на одной стороне умильная собачка с бантиком, на другой несколько строчек.
«Доехала хорошо. Мама рада была. А больше никого не видела. И видеть не буду. Ваша навеки бывшая воспитанница Эвелина».
Я знала, кого она не собирается видеть. И только радовалась этому. Но открытка пришла давно. Что за это время? Все-таки ни за одну нельзя быть совсем спокойной. Разве только за Лару, А письма от нее все нет и нет…
Я стала читать дальше, и строчки словно вскрикнули:
«Миленькие, дорогие, возьмите меня к себе обратно. Я вас прошу, я вас, пожалуйста, прошу. Я все буду делать, что скажете, что никто не любит, буду делать. Я вам все не писала, а теперь не могу уже больше. Мама все пьет и пьет. А когда к ней приходят, гонит меня. А куда гонит, сама не знает и даже не думает. А когда проспится, плачет и просит меня, чтобы я ее простила. И я тоже плачу и сильно ее жалею. А потом она опять сама себя не помнит. Раньше я к бабушке уходила, а теперь нашей бабушки нет, и идти некуда. Конечно, есть куда, и те все зовут и зовут. Но я туда не иду. Вы приезжайте за мной. А если не приедете, тогда уже не знаю. Туда ступишь ножкой, а уйдешь с головкой.
Я как вспомню наше училище и всех девочек, так слезы текут и текут. Я несколько ночей ночевала в парадном. А теперь чего-то топить перестали, а ночи холодные. Лучше бы я вовсе из училища не уезжала, дожила бы до восемнадцати, а тогда бы вы взяли меня к себе работать. Я бы у тети Насти выучилась на повара. Она мне уже показывала, сколько чего в котел закладывают.
Тут я пошла на работу устраиваться, так куда берут, там нет общежития. А где есть, туда не берут…»
Я помню последнее письмо ее матери. Она жаловалась, что «кругом больная», и печалилась, как дочка останется без нее. То, что я сейчас напишу, — ужасно. Но я напишу: я хочу, чтобы она умерла.
Девочек не было. Я сидела и думала. Если Б. Ф. согласится, я могла бы уехать сегодня же. Главное — немедленно увезти ее оттуда. Хорошо, увезу, а дальше? Могут ли ее взять обратно в училище? Вряд ли. Ну что ж, тогда на первое время беру ее к себе. А Дима? Что скажет Дима? Ничего хорошего Дима не скажет. Но не разведется же! Да и что сейчас об этом. «Те все зовут и зовут…» — вот что мучило меня… Когда же она послала письмо? Штемпель на конверте был смазан, и я никак не могла разобрать числа.
Сквозь открытую форточку до меня донесся маршевый топот и маршевое же пение:
Это убожество, положенное на музыку, когда-нибудь доконает меня. Но сейчас мне было все равно, я только вспомнила, как звенело это «мо-ожем», когда его выпевал поднимавшийся надо всеми сильный Велин голосок.
Они уже топали по лестнице, а я все еще пыталась прочитать бледные смазанные цифры почтового штемпеля, как будто это имело какое-нибудь значение.
Девочки сели за уроки. Был час самоподготовки. Я по привычке прошлась между рядами. Все работали. Или делали вид, что работают. В это я уже не вникала. «Те все зовут и зовут…» Я быстро вышла из комнаты. Только бы Б. Ф. оказался на месте!
Б. Ф. что-то писал. Я, ни слова не говоря, положила поверх его бумаг Велино письмо. Он хотел что-то произнести, разумеется, не слишком ласковое по поводу моей бесцеремонности. Но глаза уже зацепились за какую-то строчку, и он не сказал ничего.
Он читал долго. Может быть, перечитывал? Или думал? Наконец он поднял голову.
— Ну вот что. Взять ее обратно мы не можем. Для этого ей следует проштрафиться, к чему мы с вами, естественно, не стремимся. И, кстати, в этом случае она, вероятнее всего, попала бы уже не к нам. Второе. Ехать вам туда незачем. И последнее — взять ее к себе я вам тоже не позволю.
У меня отвисла челюсть. Ну Б. Ф.! Вот уж действительно «сенс». Впрочем, мне было не до этих размышлений.
— Тогда что же? Мы ведь не можем…
— Не можем, — согласился Б. Ф. — Но сейчас я вам ничего не скажу. Зайдите к концу дня.
Я не спросила, что может произойти к концу дня. Из трусости. Вдруг он скажет, что скорее всего ничего и не произойдет.
Девочки все еще томились над учебниками. Я села за свой стол. Обвела глазами класс и наткнулась на тревожный спрашивающий взгляд. Я изобразила полное недоумение. «В чем дело?» Даша успокоилась. Мне надо серьезно следить за собой. Особенно в такие минуты.
Я подозвала к себе Олю Немирову, сказала, что на какое-то время отлучусь. Хороший у меня командир. Но вот кто ее заменит? Оля скоро уезжает.
Быть командиром группы совсем не просто. Девочка, назначенная на эту должность, порой попадает в сложнейшее положение. Подруги ждут от нее поблажек. Если она окажется не в меру требовательной, могут от нее отвернуться. Будет им потакать, взбунтуются остальные. Бывают и другие, не менее сложные ситуации…
Оля выслушала меня, кивнула. Я знала, все будет в порядке.
Давно не бывала я на улице в дневное время. Я могла бы извлечь из этой незаконной прогулки немало удовольствия, если бы не это — «зовут и зовут…».
Я вернулась не скоро.
— Интересно, где это вы бродите в рабочее время, — сказал Б. Ф.
Значит, он уже посылал за мной. Я решила воспринять его вопрос как риторический. Иначе что бы я ответила!
Б. Ф. перелистывал какую-то книгу. Так, перелистывая, он сказал, что ему удалось связаться с Москвой. Что Москва в свою очередь, связалась с Велиным городом. А там заверили, что девочку возьмут от матери, поместят в детприемник. В нем она пробудет столько, сколько нужно, чтобы подыскать общежитие и трудоустроить.
— Вынужден, однако, сделать вам замечание, — сказал он, продолжая листать. — Вы ударились в панику, это еще можно понять. Но вы забыли обрадоваться.
Ну и ну! Вот уж с кем не соскучишься.
— Ну как же. Сколько времени прошло с тех пор, как она покинула нас, а все держится. Мать пьет без просыпу — держится. Прежние друзья-приятели тянут к себе — держится! Вы что, не помните, какой она к нам пришла?
Я помнила, я отлично помнила. И он, конечно, прав. Но все равно я не могла радоваться: ведь не в один день все устроится.
Б. Ф. словно прочитал мою тревогу.
— Может быть, в эту минуту она уже в приемнике, — сказал он. И пояснил: — Нина Васильевна.
Вот когда у меня отлегло от души. А если что-то еще дрожало, то с этим уже можно было жить.
— Письмо все-таки напишите, — сказал он.
— А может, телеграмму?
— А может, телеграмму, — согласился он. Тогда я протянула ему листок.
«Молодец, Веля. Мы любим тебя и уважаем. Держись, как держалась до сих пор. Знай, что мы тебя не оставим…»
И так далее, еще слов пятнадцать.
Б. Ф. прочитал.
— Берите ручку, пишите.
Он прошелся по комнате, видно, обдумывая новый текст. Потом остановился передо мной.
— Ладно, посылайте. И не забудьте взять квитанцию. Так и быть, оплатим вашу лирику.
Раньше я не преминула бы тут же покаяться. Но с Тихоном покончено. Я поблагодарили его и сказала, что квитанцию возьму непременно.
Телеграмма была отправлена часа два назад.
Сегодня о себе. О себе без девочек. Не они же одни составляют мою жизнь! Собственно говоря, у меня две жизни. Они идут рядом друг с другом, не смешиваюсь, не переплетаясь, даже не соприкасаясь. Второй моей жизни (а может, она первая?) я до сих пор если и давала просочиться на эти страницы, то в ничтожной степени. Сегодня не буду останавливать себя.
Но сначала все же о моей первой жизни — об училище. Опять хорошая полоса, опять стучу по дереву. Тихо, мирно, дружелюбно.
Телеграмма от Вели (свою я предусмотрительно послала с оплаченным ответом).
«Живу в детприемнике. Всем помогаю. Они довольные. Скоро буду работать на трикотажке и дадут общежитие. Эвелина».
Событие номер два. Мне улыбнулась Венера. Так как я не знаю ничего, что могла бы поставить себе в заслугу, воспринимаю как чудо. Улыбка у нее прелестная.
Третье. Я таки притащила гитару еще раз. Самое смешное и неожиданное: больше всего их тронула песня моего сочинения. Пришлось даже исполнить на «бис». Попросили продиктовать слова. Ну нет уж! Чем-то отговорилась. На другой день слышу — поют. Оля Немирова объяснила: Венера запомнила, а они под ее диктовку записали. Поразительная у этой девочки память.
И наконец — Е. Д. Она не ушла. Камень с плеч. Если бы ушла, я терзалась бы, считая виноватой себя.
Сегодня ее опять вызывал Б. Ф. На этот раз вот по какому случаю.
У нее в группе есть девочка, к которой ей никак не удавалось подступиться. Позади у девочки тяжелая история. Мать всеми силами старалась разлучить дочку с человеком, которого та полюбила. Видимо, чем настойчивей была мать, тем яростней было сопротивление. Однажды, уйдя на работу, мать заперла дверь снаружи. Дочь решила выбраться через балкон. Мать предвидела это и забила балконную дверь. Можно представить себе, до какого неистовства дошла девчонка, если, услышав, как мать открывает дверь, кинулась ей навстречу с кухонным ножом. Тут — случайность. Первым вошел в квартиру слесарь, мать привела его с собой — починить кран. Слесарь схватил девочку за руку, его слегка оцарапало. Мать осталась невредимой. Теперь она пишет дочке: «Дорогая моя деточка, куклочка моя…» Девочка читает эти строчки с каменным лицом.
Е. Д. рассказала мне, как и что она предпринимала, пытаясь найти подход к своей воспитаннице. Было бы удивительно, если бы эти попытки имели успех. Впрочем, молчу. Со мной такое тоже случалось.
Недавно она вызвала девочку и стала выговаривать ей за небрежную уборку. Та стояла молча, глядя в пол. Е. Д. взглянула на ее склоненную голову, на худую тонкую шею и вдруг почувствовала такую острую, такую нестерпимую жалость, что у нее сдавило сердце.
— Ах, какая же ты несчастная, — сказала она. — Ты у меня самая несчастная. — И заплакала.
У девочки задрожали губы.
— Все мою маму жалеют… а я… а меня…
Теперь они плакали вместе. В это время в комнату вошел Б. Ф. Он ничего не сказал, тут же вышел. Разговор был после. И Е. Д. никак не могла успокоиться. Она сбивчиво передала мне его слова: слюнтяйство… не имеет ничего общего с педагогикой… Она была удручена и подавлена.
— А как девочка? — спросила я.
Она оживилась.
— Представь, оттаяла, а то как замороженная была. Матери в первый раз ответила. А то мать пишет, а отвечаю я. По-моему, у нее на душе легче стало.
— Так это же самое главное! — сказала я. — Остальное наплевать и забыть.
— Ты правда так думаешь? — недоверчиво спросила Е. Д. Надолго замолчала. Потом сказала: — Удивительно, как ты на меня действуешь.
А я продолжаю думать об этой истории. Уже применительно к себе. Педагогика, конечно, наука. Но не в большей ли степени — искусство? Я вспоминаю свои случайные открытия и вовсе не случайные промахи и ошибки, которые я совершала и, увы, буду совершать…
Все это я написала и обо всем этом думала вместо того, чтобы писать и думать о том, о чем намеревалась. Наверно, вот так, подсознательно, мы защищаем себя от того, что нам тяжко, больно, неприятно. Мне тяжко, больно и неприятно думать и писать о моей второй (первой?) жизни. Поэтому откладывается до следующего раза.
Вот он, следующий раз. Коротко, спокойно, и только факты. Эмоции как-нибудь в другой раз. Если вообще позволю им высунуть нос.
Начну с сегодняшнего утра. А потом буду листать дни, как страницы, только в обратную сторону, покуда не доберусь до сути.
Итак, утро.
За Димой захлопнулась дверь. Я вышла в кухню. Холодно и чисто. Ветер из форточки гоняет по полу какую-то бумажку. Поднимаю. «Меняем однокомнатную квартиру, 31 кв. м., на две раздельные комнаты. Район безразличен». Обмираю. Стою недвижно. Снова гляжу на бумажку. Тупо удивляюсь «31 кв. м.». Но у нас ведь «22 кв. м.». И вдруг вижу — не его же почерк! И меня осеняет: листок выпал из какой-то его папки, какое-нибудь кляузное квартирное дело… Я выбегаю в переднюю, хватаю плащ, перескакиваю через ступеньки, оказываюсь на улице и что есть духу лечу по своей Лесной, — я опаздываю. И думаю в том же лихорадочном темпе. Какое счастье… какая удача… у нас пятый этаж… без лифта… и нет паркета… и окна на север… и протекает крыша — не заметить нельзя: на потолке большое рыжее пятно. С нами никто не захочет меняться!!! На этом месте я осекаюсь. Постой, это что же? Ты допускаешь, что он хочет меняться? Обменять нашу с ним общую жизнь на две раздельные?!
Остальную часть пути я прохожу шагом и отворяю дверь проходной, трезвая и унылая. И начинается мой обычный день, из которого я старательно вытесняю все, что не имеет отношения к обитателям этого дома и к работе воспитательницы по прозвищу Ирэн.
Опять листаю дни. Ничего, ничего, ничего… Ага, вот!
Пришла довольно поздно. Дверь в кухню закрыта. Из щели внизу пробивается свет. Вхожу. Стол сдвинут в сторону. На освободившемся месте — раскладушка. Он сидит за столом. Говорит не оборачиваясь:
— Срочная работа. Вероятно, на всю ночь. Не хочу тебе мешать.
Мешать! Ты набрасывал на лампу платок и садился за стол. Я иногда проснусь среди ночи, вижу затененный зеленоватый свет и твою склоненную голову, и мне становится так жалко тебя и так уютно. А утром ты мне говоришь, что, как ни странно, а это помогает человеку писать свои бумаги, когда кто-то посапывает у него за спиной.
Что же случилось? Что? Когда? Почему? Но он не слышит. Это я произношу (кричу! ору! воплю!) про себя.
Но что же этому предшествовало? Может быть, ссора? Нет, это у других ссоры, с плачем, с бранью, с взаимными оскорблениями. А потом облегчающие счастливые примирения. У нас не так. Мы вежливы, как английские лорды. «Тебе звонили из следственного отдела». — «Благодарю. Я вскипятил чайник, тебе налить?» — «Да, пожалуйста». Все в высшей степени интеллигентно. Я скоро сдохну от этой интеллигентности… Стоп! Вот это не надо. Спокойно. Пожалуйста, могу спокойно.
…Полчаса просидела над чистым листом. Нет, не могу! Не могу я спокойно препарировать нашу жизнь. Кажется, никогда мне не было так скверно. Может быть, только в детстве, когда от нас ушла мама. Конечно, не то же самое. Но то же чувство покинутости, брошенности, ненужности.
А как же было раньше?
Вот я сижу над своими конспектами или углубляюсь в Овидия. Я ушла в него с головой и в то же время каким-то непостижимым образом слышу любой шорох там, за дверью… Ему никогда не удавалось открыть дверь своим ключом. Я вскакиваю — прочь Овидий — и лечу к нему навстречу. А в квартире блеск и чистота и пахнет вкусным… Так, может, из-за этого — что не блестит и не пахнет? Но в таком случае грош цена нашему союзу. Нет, вздор. Из-за такого — нет!!!
Тогда что? Он так и не может мне простить, что я бросила аспирантуру и не собираюсь оставлять училище? Но из-за такого разлюбить? Чушь и ерунда… И все-таки я написала это слово — разлюбить, — мне стало холодно.
А вдруг все гораздо проще и страшней?
Недавно я ехала в автобусе. Две женщины разговаривали: «Они никогда не уходят так просто. Всегда какая-то». Меня резанули эти пошлые слова. «Они», — как будто речь идет о каком-то виде животных… Но почему я так запомнила эти слова, почему они так засели во мне?
А недавно вот что — он не ночевал дома. Я прождала всю ночь. Он пришел утром. Нет, я не кинулась к нему — где ты был? Как мог не прийти? Если ты живой, как мог, как смел?! Нет, этого он не услышал. «Там, в холодильнике, колбаса, а вот масло кончилось», — это все, что я сказала. И услышала: «Не имеет значения, я уже позавтракал». Где? С кем?! Разумеется, и это про себя.
Как я прожила этот день — об этом не буду. Б. Ф. мельком взглянув на меня, спросил:
— Может быть, все-таки подыскать вам напарницу?
Я ужаснулась: полдня сидеть дома! И отказалась. Он не стал настаивать. Но во взгляде было сомнение.
Вечером позвонил Тенгиз. Димы не было, мы поговорили. О том, о сем, ни о чем. Потом он засмеялся:
— А мы с Дмитрием еще ого-го. Всю ночь занимались писаниной, а на утро как огурчики.
Ему и в голову не могло прийти, из какой черной ямы он меня вытащил. Кстати, он, как и многие другие наши приятели, считает, что мы с Димой идеальная пара.
Кажется, самое простое: подойти, положить ему руки на плечи. «Митя, Митенька, что же это мы с нами делаем!» Но боюсь, он повернет голову — и вежливо: «Не понял».
Когда я его особенно люблю, я зову его Митя. Это бывает в самые хорошие минуты. Сейчас мне кажется, что уже никогда не будет случая так его называть.
В первый раз сорвалась с Венерой. Жалею ли об этом? Да, очень. Но это чувство сожаления и досады было бы куда острей и болезненней, не случись другой неприятности. Да что там неприятности! Просто беды.
В обычный час я отправилась в канцелярию за почтой. Тоненькая пачка, писем пять. Я быстренько перебрала, кому от кого. И вдруг — ура! — Лара. Я надорвала край конверта. Но тут меня позвали к Б. Ф. Завтра у нас концерт самодеятельности, целиком наш, нашей группы, по замыслу Инны. Все жанры: танцы, пение, художественное чтение, даже маленькая сценка. Б. Ф. интересовался некоторыми подробностями. Я выслушала руководящие указания, едва успела вернуться — надо было принимать белье, потом что-то еще и еще. И так до самого вечера. Письмо лежало в кармане, и, невзначай коснувшись кармана рукой, я слышала, как оно там тихо шуршит, и радовалась.
Вечером, как обычно, зашла в спальню пожелать им доброй ночи. Ненавидящий взгляд Венеры из дальнего угла.
Внизу, в вестибюле, увидела Е. Д. Она попросила подождать, чтобы идти домой вместе, она только на минуточку поднимется наверх. Я знаю эти ее минуточки, но торопиться было некуда. Я устроилась на скамейке под лампочкой и наконец-то распечатала письмо.
Ощущение было такое, что меня ударили. Это не художественный образ. Я ощутила этот удар физически. По всей по мне. С размаху. Чем-то тяжелым.
«…Вы сказали мне когда-то полушутя — ни вы, ни я не могли предположить такое: «Если случится невероятное и ты снова поселишься в том злосчастном доме, мне нужно немедленно уходить отсюда». Я еще засмеялась: если это зависит от меня, вы тут доработаете до пенсии. Так вот, я оказалась там. Почему — это уже значения не имеет. Но вам пишет не студентка, вам пишет подследственная. Я знаю вас: вы можете сделать так, как сказали. Не делайте этого! Очень вас прошу. Очень. Вы нужны девочкам, как нужны были мне…»
Я с трудом дочитала до конца. Ощущение удара не проходило. Он так и остался во мне, этот удар.
Елена Даниловна стояла против меня, я не заметила, когда она подошла. Этого ее лица я не видела с давних пор, с детства. Таким оно становилось, когда она особенно тревожилась за кого-нибудь из нас, ее детей.
— Что-то случилось, Ириша?
Я протянула ей Ларино письмо. Мне это было легче, чем пересказывать его. Она прочитала. Подняла на меня сострадающие глаза.
— Плюнь, Ира, здоровье дороге. Если за-за каждой переживать!.. Мы на них жизнь кладем, а они…
Она говорила еще что-то. Я не слышала.
Из училища мы вышли вместе. Вместе сели в автобус. Она вышла на моей остановке, хотя ей нужно было дальше. Вместе поднялись на пятый этаж. Дверь открыл Дима. Они с ним остались в передней, я ушла в комнату, и сквозь полуоткрытую дверь слышала ее голос. Видимо, она излагала свою версию происшедшего. Мне было все равно.
В комнату вошел Дима. Е. Д., наверно, уже ушла, я не слыхала. Он взял из моих рук письмо, оказывается, я так и держала его всю дорогу. Я хотела сказать: только, пожалуйста, пожалуйста, без комментариев. Но я не успела открыть рот, когда в меня воткнули длинную острую иглу. Она вошла в меня против сердца, проткнула его и вышла с другой стороны. Но не ушла, так и осталась, позволяя мне сделать самый маленький, чуточный вздох, которого еле хватало, чтобы остаться среди живых.
«Скорая» приехала через сто лет. Толстый молодой человек в маленьком белом халате походил (это удивительно, что, делая последний в жизни вдох, можно еще заниматься литературными сравнениями) на Пьера Безухова. Не мешкая, он раскрыл свой чемоданчик. И через несколько секунд я поняла, что такое счастье. Дышать.
На следующий день я проснулась поздно. Наверно, вместе со всякими другими снадобьями «граф Безухов» вкатил в меня солидную дозу снотворного.
В квартире тишина. На столике записка: на работу мне идти не надо, Дима звонил в училище. Телефон он выключил. И хорошо сделал. В училище я все равно не пошла бы: сильнейшая, даже какая-то неправдоподобная слабость. Хорошо, что генеральную репетицию я решила предоставить самим девочкам. Режиссировала Инна. Я сидела в зале. И они, почти без огрехов, в нужном темпе прогнали все номера. Надеюсь, сегодня они справятся без меня.
Странно, вот я вспомнила о предстоящем вечере, о девочках, и меня почти… нет, совсем не трогает, как они там. Лара!
Не понимаю, просто уразуметь не могу, как случилось, что она снова там. Помню, я рассказывала ей о своих институтских годах, о нашем прекрасном студенческом братстве, а она слушала и, видно, примеряла все к себе, к своему будущему, и просила: ну пожалуйста, что-нибудь еще…
Так в чем же дело? Я ошиблась в ней? Она лгала мне? Нет. Вот это нет. Ну а если все-таки?! Дикое предположение — я же помню ее глаза, — но если «все-таки», значит, мне действительно следует распрощаться с моей нынешней профессией. Это не романтический — трезвый деловой вывод. Человек, который так ошибается, не имеет права оставаться здесь. Но я не ошиблась. Здесь что-то другое. Что?!
Я помню, с какой взрослой жалостью она рассказывала о тех подростках, своих сверстниках, с которыми, к счастью, ненадолго ее свела беда. Какое отвращение вызывали у нее их похождения, которыми они хвалились друг перед другом! Как нестерпимо хотелось ей вытащить их! Нет, не могла она хотеть вернуться туда, к ним. Что же? Что же?! Что?! Лара — подследственная. Какое придуманное, ненастоящее слово!
Я могу наставить здесь еще сотню беспомощных восклицающих и вопрошающих знаков, и все равно — не понимаю. Мне кажется, то, что произошло со мной вчера, было из-за этого моего непонимания.
Плохо, что мне некуда написать ей. Есть только адрес бабушки. Бабушке-то я напишу, но что она знает! В Ларину трагедию ее не посвятили, и она мучилась, не понимая, что вдруг сталось с внучкой, почему она у нас. Я уверяла ее, что все будет хорошо. Я сама в это верила.
Я знаю, что сказал бы Дима после Лариного письма. «То, что произошло, в сущности, закономерно…» Нет, не могу сейчас ни о ком и ни о чем. Даже о моем промахе с Венерой: я сказала ей то, что и должна была, однако в абсолютно неприемлемой для нее форме…
Но Лара вытеснила все.
Ну, Валера, я даже не знаю, как про это сказать! Я в огонь за нее кинуться могла, а она мне такое сказала, мне еще никто в жизни так не говорил. Вот пишу ее точные слова: «Гордиться своими способностями или внешностью по меньшей мере глупо, а уж попрекать этим других — просто низость». Видишь, она при всех обозвала меня дурой и низкой.
А как дело было.
Мы сидели уроки готовили. Ее не было, одни сидим. Впереди меня Герасим. Сопит, пыхтит, так изводится, аж мычит. Я перегнулась, взяла тетрадь, над чем так надрывается? А там примерчики, смех один, Жучка в два счета решит. Я перерешала их все, обратно на стол шлепнула. «Нет ума, — говорю, — шла бы в коровницы. Только коровы напугаться могут, молоко давать перестанут». Это тоже мои точные слова. И ничего такого особенного. Шутка такая. А Ирэн, я не видела, как вошла, в дверях стоит, на меня смотрит, потом говорит, что я дура и низкая. Никому она так не говорила. Только мне. При всех. И если я ей за это не отплачу, так мне нужно плюнуть в лицо.
Я потом полночи не спала.
А вчера вот что. Вчера нам кино показывали. В кино каждая группа на свой ряд садится, а там — кто с кем хочет. А я всегда на один и тот же стул. Все знают, никто не займет. Тут смотрю — Томка расселась. «А ну, — говорю, — вали отсюда!» Она заюлила-заерзала. «Конечно, конечно, Венерочка, это я так, нечаянно». Был бы хвост, завиляла бы. Это Ирэн, умная, думает, перекрутит ее на свой лад, как бы еще хуже не сделалась. Да что про нее рассказывать, не отплюешься потом.
Кино чего-то долго не начиналось. Девчонки рады — хоть потреплются. А мне и сидеть тут неохота, и кино ихнее смотреть неохота. И ничего неохота. А тут еще Томка.
— Ты не возражаешь, что я рядом с тобой?
Плевать я на нее хотела, возражать еще! Тогда она говорит:
— Ты не сердись, Венерка, но я на тебя прямо-таки удивляюсь. Как это ты Ирэне спустила! Она тебя при всей группе обозвала, а ты молчишь, ушами хлопаешь. Да ей за такое передние зубы вышибить и то мало.
А тебе, думаю, что вышибить, чтобы в чужие дела не мешалась? Ну она так тарахтела, слова не воткнешь.
— Ты, Венерочка, тут у нас изо всех. Учишься — одни пятерки. План даешь — никому не угнаться. А через кого мы по физкультуре с последнего места выползли! У другой воспитки ты бы уже давно командиром была. А для нее ты кто? Нет, ты посмотри, ведь даже меня другой раз Томочкой назовет, а тебе хоть раз Венерочка сказала?
Не то чтобы я ее слушала, а все ж подумала: вот ведь Томка, и та поняла.
Кино все не начиналось. Тамарка все жужжала и жужжала:
— А хочешь знать, Венера, мы с тобой парочка. Нет, не подумай, я себя с тобой не равняю, мне до тебя пахать и пахать. А все ж посмотри, она же и со мной так. Про двойки я уже и не говорю, съела она меня за эти двойки. А разве я виновата?..
— Интересно, — говорю, — а кто, по-твоему, виноват! Ты что, дурее Таськи?
Она и кончить не дала:
— Вот, Венерочка, вот! Если бы она со мной так разговаривала — ну вот как ты, я бы давно вся как есть переменилась! А она! Вы никто не знаете, а она заведет меня в бытовку, и давай, и давай… Я даже плачу от нее, только вы никто не видите.
Ну это я не знаю, как у них там, в бытовке. Но вот же мне она сказала, что я дура. Может, и Томку доводит?
А Томка несет и несет. Это она тут, из-за Ирэн, такая стала, а дома ее все уважали, и учителя, и все. Соседи даже без нее на субботник во двор не выйдут. А мать у нее вовсе как царица, все она, Томка, — и стирать, и в магазин, и все…
Ну это она не на дуру напала. Таких в пионерский лагерь под оркестр отправляют, а не сюда спроваживают. Она бы так и не заткнулась, так свет погас, кино началось.
Про кино ты у меня не спрашивай, все мимо пролетело. Я и так расстроенная была, а тут еще Томка добавила. Ведь хоть и подлая, а правду сболтнула. Ирэн от меня только польза. Вот начнут за месяц отметки подсчитывать, сколько там моих пятерок-четверок! Это ей в плюсик, так? А недавно Борис Федорович, директор, на собрании говорил, какую прибыль дает производство, и какой процент идет училищу, и что за этот процент сделали: клуб отремонтировали, крышу шифером покрыли, еще два телевизора купили. А потом стал называть, кто хорошо работает, так я на втором месте была… Что, плохо ей, что я у нее в группе? За это низкой называть? Я все вспомнила, от этого еще больше расстроилась, даже голова заболела.
Кино кончилось. Вышли. Томка все ко мне лепится. Потом за рукав дернула.
— Слушай, говорит, неужели мы ей все забудем? Давай письмо ей напишем.
— Какое еще письмо?
— А такое, чтобы она три раза перевернулась.
— Тебе надо, — говорю, — ты и пиши.
— Так я уже написала, только не знаю, как подсунуть.
И толкает мне в руку письмо. Я в рукав спрятала, только потом, в спальне уже, прочитала. Ну не все — первые строчки, дальше не стала. Мне и раньше такое слушать было неохота. Вот помнишь, Райка иногда загнет, ты даже языком прищелкнешь. «Ну Раиса, настоящий виртуоз. — А на меня удивлялся: — И откуда в этой обители такая цирлих-манирлих».
Если б она на денек раньше с этим письмом подступилась, турнула бы я ее, сама перевернулась бы. А теперь подумала: «А чего мне ее жалеть, Ирэн эту прекрасную? Она меня пожалела?» Взяла да в тот же вечер ей в сумку сунула. Она не заметила. Никто не заметил.
Так она письмо в сумке и унесла.
За это время, Валера, такое могло случиться, что мы с тобой уже в жизни больше не встретились бы!
Вот сижу, пишу, в окно посмотрела. Ветер березку качает, ветка по стеклу стучит, как в дом просится. Вот так же стучала бы, а я бы не слышала. Меня бы уже не было, Валера!!!
Опишу по порядку. С той минутки, когда я ей письмо в сумку сунула. Так исхитрилась, Томка, и та не углядела, хоть весь вечер за мной глазами водила. Утром встали, кровати заправили, в умывалку пошли. А там — здрассте! — Сенса. Эта зачем пришлепала? «Давайте, давайте, девочки, по-быстрому». Она всегда, надо не надо, и своих и чужих подгоняет.
— Приветик! — говорю.
— А по-человечески не можешь?
— Почему, — говорю, — могу. Чао.
Не понравилось.
— Да, — говорит, — не цените вы нас. Мы на вас жизнь кладем, а вы нам только нервы трепете. А случись что с нами, и не почешетесь.
Сенса начнет гудеть, не сразу уймется.
— От вас инфаркт получить, это в один момент. Со всеми вытекающими последствиями.
— А с какими? — спрашиваю. — Вот с такими?
Голову набок свесила, язык высунула. Все, товарищи, последний парад наступает.
Она уже ничего не говорит, головой качает.
— Ладно, — говорю, — Елена Даниловна, не переживайте, это я так, от хорошего настроения.
А настроение какое? Жалко, что Ирэн выходная, вот какое. Хотелось бы на нее поглядеть, после письма-то. Ну да ничего, авось до завтра не помрем.
Позавтракали. Топ-топ в школу.
Первый урок — литература. Слушаю, не ленюсь, охота была на нее потом время тратить. Второй — история, тоже послушать не вредно. А только, пол-урока прошло, я очнулась: ведь ни полсловечка не слыхала! А все из-за нее, из-за Ирэн. Вдруг вспомнила: какая же она выходная, сегодня ж не вторник! И вчера сама сказала: «До завтра». Почему ж не явилась? Да и вечер наш сегодня, одной нашей группы — все училище смотреть придет! Я назад обернулась, там Дашка.
— Эй, — говорю, — что это твоя мадам нынче сачкует?
Не ответила. Обиделась за свою ненаглядную. Ладно, обойдемся. Мне Сенса обо всем доложит, я к ней подход знаю.
Уроки кончились. Я в коридоре за уголок завернула. Жду, когда выкатится.
— Елена Даниловна, — говорю, — вы, пожалуйста, меня извините, что я вас немножко побеспокою. Но если вас не очень сильно затруднит, ответьте мне, пожалуйста, на один мой вопрос.
— Вот видишь, Венера, как ты умеешь! Вот всегда бы так, и оставила бы свои чао-мао. Ты уже не маленькая, в твоем возрасте девушка должна…
Ну пошла-поехала. Я ничего, терплю.
— Ты все поняла? — спрашивает.
— Все как есть, Елена Даниловна. Большое-большое вам спасибо, что разъяснили, а то так бы и померла дурой.
Она было заморгала. А я в глаза ей смотрю, не дышу прямо, такая ей благодарная. Проехало! Тогда свой вопрос задаю: почему это Ирэн не пришла сегодня? Она нет чтобы ответить. По новой завелась.
— Вы думаете, мы железные, все от вас перенести можем. А мы все на нервах…
Так бы и стукнула! Слава богу, сама устала. Передохнула. Потом говорит, у Ирэн вчера сделался сердечный приступ. Муж вызвал «скорую». А потом позвонил, сказал, она не придет сегодня.
Тут она вроде забыла про меня, как сама себе говорит:
— И что у них телефон с утра не отвечает? Неужели в больницу увезли? Не дай бог инфаркт.
— Ну да, — говорю, — инфаркт! Она ж молодая. У меня вон дядя родной инфаркт схватил, так ему пятьдесят стукнуло. И то ничего, в больнице полежал сколько-то, а теперь обратно пьет как лошадь зеленая.
Я говорю, она не слушает.
— У нее ведь сердце слабое, у Ирины. С детства. Такие волнения даром не проходят. У нее и мать сердечница была. В одну минуту скончалась, врач не успел доехать — все.
И вот тут сама не знаю, что со мной поделалось, всю заколотило и дышать трудно. А Сенса вдруг как вскинется.
— Ты почему это здесь, все уже построились!..
А я все равно стою. Ну не могу я уйти.
— Елена Даниловна, — прошу ее, — ну пожалуйста…а от чего приступ, какое волнение?
Не хотела говорить. А все-таки сказала:
— Письмо она одно получила…
Я услышала, неживая сделалась.
Потом, уже на работе сижу, а как пришла, не помню. Мотор жужжит, руки свое делают, а я как каменная. Перед глазами полотно, белое в синий цветочек — такое сегодня работаем, — цветочки бегут, а я гоню, гоню, мне бы только побыстрей, а зачем, спроси, быстрей, и не скажу.
Мастер, Евдокия Никифоровна, подходит.
— Ты что это сегодня какая, а?
А я ведь слышу ее, а толком не понимаю. Спасибо, язык сам выговаривает:
— Все в порядочке, тетя Дуся.
— Нет, девка, вроде не очень в порядочке.
Она всех девками, и нас и воспитательниц.
Постояла. Отошла.
А я все шибче гоню, майки одна за другой так и отлетают.
Девчонка рядом смеется.
— Смотрите, Венерка сегодня рекорд дает!
А я опять и слышу и не слышу, а только стараюсь быстрей, еще быстрей, будто меня кто в спину толкает. А думать не думаю, ну совсем ничего не думаю, пустая голова.
Когда тихо стало, удивилась даже. А это моторы выключили, смена окончилась. А я вот будто бежала, бежала и с маху остановилась. Такой сон бывает, ты и проснулся и вроде спишь еще. Перед глазами маечка, а я смотрю и не вижу — я Ирэн вижу, какая она в дверях стояла, когда я Герасима облаяла, бледная, губы поджатые.
Все со своих мест повставали, строиться, и я за всеми.
Девчонки в клуб стали собираться. Я тоже платье вытащила. Надела, стала поясок завязывать, и вдруг мне в самое ухо голос Сенсин: «Письмо она одно получила…» Я как стояла с пояском незавязанным, так и стою. Я-то знаю, какое письмо!..
Потом, уже в зале сидим, занавес еще не открытый, щель большая между половинками, видать, как там Сенса руками машет, девчонками командует, а они носятся как ошалелые. При Ирэн не так было. При ней девчонки хоть и переживали за свои выступления, а все же как праздник у них. Теперь уже так не будет, без нее вся жизнь перевернется. Подумала так и давай сама себя ругать: ты что, вовсе спятила, это как — без нее?! Поболеет сколько-то и придет. Подумаешь, письмо! Что она, девчонок здешних не знает? Да они что хочешь напишут-намарают, что ж, воспитателям из-за этого концы отдавать!.. Сама говорю, а самой страшно, руки под коленки подложила, трясутся и трясутся.
Много, Валера, у меня в жизни переживаний было. И когда отец от нас ушел. А раз ночью за мной машина милицейская приехала: на меня подумали, чего не было. И из-за тебя, Валерка, это сейчас вспоминать не буду… Да мало ли что еще! А такого переживания даже не припомню. Потому что все те разы я не виновата была. А сейчас, если что случится — так это я! А сколько я ей еще плохого сделала, про все сюда даже не писала. А она мне? Один раз низкой назвала. Так я и была низкая.
Занавес все не открывали. Девчонки смеются, лялякают. Эх вы, думаю, такая ваша любовь — ее нет, а вам хоть бы что! Я уши зажала, не слышать их никого, голову опустила, глаза закрыла… И опять она передо мной. Теперь вот какая: тогда тоже вечер был. Ее, как сейчас Сенсу, в щель видать было. Стоит, горло завязанное, девчонкам что-то руками объясняет, говорить не может, простыла. Ей бы дома лекарства пить, а она сюда приплелась, не хотела девчонок одних оставлять… Так почему ж сегодня не пришла?! И опять мне голос Сенсин: «У нее и мать сердечница была — и в одну минуту». И то меня трясло как на морозе, а тут кипятком ошпарило. Я здесь сижу, а ее, может, уже и нет? Что же это я наделала!!! Томка, она была и есть подлая, а я ж могла то письмо на мелкие кусочки… И вот тут, Валера, я себе сказала: если ее нет, так и меня не станет… Вот сейчас смотрю в окно, ветка в стекло стучит. Вот так стучала бы, а меня бы не было. Это верь, Валера, не стала бы жить.
Я сижу, глаза в пол, уши зажатые. Кто-то в бок меня толкает. Я голову подняла, занавес уже открытый, на сцене никого нет. Девчонка рядом смеется: не туда смотришь! Я повернулась. И не поверила, что глаза увидели. И снова крепко зажмурилась и снова глаза открыла. Нет, не почудилось — она!!! Идет по проходу. Платок на ней белый пуховый, сама бледная-бледная. И не такая, какая вчера в спальню заходила, а сильно похудела и будто уже не такая молодая. Хотя одна только ночь прошла и день один. Она нашу группу глазами нашла, вижу, хочет улыбнуться девчонкам, а не получается.
А я все смотрю, смотрю на нее, а что во мне делается, так это нет таких слов. Вот она на всех на нас смотрит, а про меня не знает, какая я низкая и подлая. Девчонки галдят, радуются, а тоже не знают про меня. А я так не могу — чтобы не знали. Вот не могу и не могу. Я со своего места поднялась, по ногам девчонок ступаю, они меня в спину молотят, а я что есть силы из ряда выдираюсь. Наконец выдралась, побежала по проходу, кого-то чуть с ног не сшибла. А это директор, Борис Федорович, был, на сцену шел вечер открывать.
Там на сцену лесенка деревянная поставлена, а я ее не вижу, схватилась за край и вспрыгнула. Сцена пустая. Одна стою. Все в зале уставились на меня — чего выскочила? Потом зашумели, загалдели. Я руки подняла.
— Слушайте, что скажу.
Тихо-тихо стало. И тогда я сказала. Все. Что много нас сюда со всех концов понагнали, так я хуже всех. Я так сделала — из-за меня могло человека не стать. Я все про себя вспомнила. Как танцы назло устроила, как сигареты в спальню приволокла, как двух дурочек на побег подбивала (про это сюда даже не писала). Много еще чего, теперь даже не вспомню… Я говорила, как с горы неслась, слово на слово наскакивало. И вдруг ее увидала. У самого края стоит, на меня смотрит, в самые глаза, как в душу. А лицо такое… вот не могу описать, и радуется она и сильно печальная. И я тоже смотрю на нее. Потом соскочила, споткнулась, чуть не полетела, и кинулась бежать сама не знаю куда…
Тогда, после приступа, я заснула почти счастливая. Этого «почти» не было бы, если бы не Лара, печаль моя Лара. Блаженное чувство «почти счастья» охватило меня не только потому, что мне вернули способность дышать. Сквозь боль, а потом и сквозь сон я видела милое встревоженное лицо. Дима не отпускал мою руку все эти невыносимые длинные минуты, пока не приехала «скорая». И перед тем, как мне по-настоящему заснуть, я успела подумать: все у нас будет хорошо.
Полдня я спала. Просыпалась и опять спала. Потом долго лежала, думала о Ларе. И вдруг меня ужасно потянуло в училище, как там мои девчонки без меня, ведь сегодня наш вечер! Я оделась и, ощущая какую-то воздушность во всем теле, вышла на улицу. И это чувство — радости с привкусом печали — не оставляло меня. А там, в училище, новая радость, новое «почти счастье». Венера. Но об этом отдельно.
Когда вечер окончился, ко мне подошла Е. Д.
— Слава богу, оклемалась. Я весь день места себе не находила… Слушай, а Венера-то твоя, а? Никогда не знаешь, что они могут выкинуть! — Она оглянулась, понизила голос: — Меня возмутил Б. Ф. Представь, я спрашиваю: «Ну как вам вечер?» И что же он! «В общем, неплохо». Неплохо! И-зу-ми-тель-но.
Я думаю, эти две аттестации означают примерно одно и то же.
Потом ко мне подошел Б. Ф. Сказал, что звонил муж, беспокоится. Новое «почти счастье». Ах, если бы еще Лара. Если бы Лара…
Я пошла домой одна, увильнув от Е. Д., которая явно собиралась составить мне компанию. Воздух был еще не зимний, но уже не осенний. Пахло первым слабым морозцем, палой листвой и почему-то — яблоками. Я дышала во всю грудь. И радовалась — Дима! И вспомнила вот что.
Я прилетела к нему на Север. На несколько часов. Истратив на дорогу все сбереженные на шубу деньги. Он говорил: «Ты ненормальная, неправдоподобная женщина. Я не знаю второй такой». И ему нравилось, что я в единственном экземпляре.
Потом он сказал: «Когда ваш самолет подлетал, я заметил, что он оставляет в небе странный инверсионный след. Ты догадываешься, какой?» Я приготовилась слушать: он никогда не упускал случая пополнить мой убогий технический багаж. «Он имел форму распластанной шубы. Она таяла, таяла, пока не растворилась в воздухе».
Я радостно хохотала, а у него было такое нежное счастливое лицо.
Я, конечно, понимала, что это было по меньшей мере легкомысленно, вот так взять и сорваться, между двумя экзаменами, и ринуться к нему. А он, такой разумный, за все это время ни разу не напомнил мне об этих пущенных на ветер (буквально на ветер!) деньгах.
Ну разве такое может пройти и исчезнуть, как будто его не было! Нет, все будет хорошо.
Я открыла дверь. В квартире было темно. Он спал. Я тихонько прошла в комнату. На столике у телефона листок со множеством номеров: поликлиники, неотложки, «Скорой», бюро несчастных случаев, и наконец — Б. Ф. Все будет хорошо, еще раз подумала я.
Хотела еще написать о Венере. Нет, не сейчас. Сейчас — спать.
О Венере.
Думаю, что еще за секунду до того, как она поднялась со своего места, выбралась из тесного ряда и вскочила на пустую сцену, она и сама не знала, что поступит так. Но каков же должен быть импульс, чтобы вызвать отклик такой силы?.. Это я узнаю, только если ей самой захочется рассказать мне. Если я заслужу ее доверие такой высокой степени.
Это была страстная исповедь. Покаяние перед всеми как на открытой площади. Ей нужно было очищение, отпущение грехов. Перед нами была открытая страдающая душа. Мне кажется, так это восприняли все, начиная с Б. Ф. и кончая самой душевно неразвитой нашей воспитанницей. Я еще не слышала в этом зале такой полной, такой глубокой тишины.
Сама я стояла у края сцены (я не заметила, как подошла сюда). Венера увидела меня. Внезапно, смолкла. Потом спрыгнула со сцены и побежала. За ней бросилась Оля Немирова.
На сцену поднялся Б. Ф. Зал сдержанно шумел. Б. Ф. не торопил, не успокаивал девочек. Он начал говорить, лишь когда они смолкли сами.
Вот, Валера, сама удивляюсь, сама не пойму, что такое сделалось? Тетрадь вытащила, в самый край отодвинулась — тебе побольше места оставить. А тебя-то и нет!!! Раньше с того места, какое тебе оставляю, на меня будто теплом повевает. А теперь пусто там, даже холодком тянет. Раньше, знаешь, как? Вот страничку допишу, а не сразу переворачиваю — чтобы ты успел дочитать. А теперь пишу ничего не дожидаюсь — никого рядом нет!.. Ну ладно, все равно писать буду. Привыкла, наверно.
С того вечера, когда я на сцену, как чумовая, выскочила, я вроде какая-то другая стала. Вот будто все во мне перемешали, а обратно сложить забыли. Вокруг смотрю, и тоже будто другое. Хотя те же девчонки, и те же воспитатели, и мастера, и моторы жужжат, как прежде.
Я, когда со сцены спрыгнула, бежать бросилась. Хорошо, у нас спальни не запирают. Я под одеяло забралась, с головой укрылась, так, одетая, до утра и проспала.
Утром проснулась, а вставать — ну нипочем не хочу, так бы и пролежала весь день. А почему? Девчонки сейчас приставать начнут, пересмеиваться: во учудила Венерка, сама все про себя выложила, никто не просил, не упрашивал, дебилка, что ли? А то еще Сенса встретится, эта подхваливать начнет, тошно станет. Или вдруг директор Борис Федорович к себе вызовет: все ли выложила, не оставила ли чего в заначке? Только про Ирэн знала: ничего не скажет, ничего не спросит. Хотя до нее больше всех касается.
И вот ведь ни одна не подошла, не спросила, не пристала! Хотя нет, Инка-принцесса. Мы с ней в столовой убирались. Она тряпку выжимает и вдруг говорит: «Венера, ты знай, я тебя уважаю». Потом, мы уже кончили, пошли руки мыть: «Я бы так не смогла». И все. И весь разговор.
Да, еще Томка. Эта вот чего. Ей мать открытку прислала, тюльпаны с розами, лента голубая «С днем рождения!». А та сторона, где писать, чистая. Мать просила, чтобы она бабушку поздравила. Вот эту открытку мне преподносит. «Привет, — говорю, — я в марте родилась. Бабке пошли». — «Перебьется, — говорит, — грымза старая. Это тебе, Венерочка». И в честь чего дарит? Ей скоро уезжать отсюда, так что бы не настучала про письмо. Я этой открыточкой по морде ее смазала и за ворот ей пихнула. Сама стукачка, думает, и другие такие. Я пошла. Бежит догоняет. «У меня еще ручка-шарик есть. Для тебя берегла. Сейчас принесу». — «Неси, неси, — говорю. — При тебе же в форточку швырну». Отлипла. Я б такую в помойке вываляла и сушиться бы не повесила.
На другой день — такое, я и не думала и не мечтала!
Мы в коридоре построились. Ольга уже команду подает, смотрим, Ирэн идет, рукой машет, подождите, мол. Она в город собралась книги для училища получать, и нужно кого-то с собой взять. Всех оглядела, на меня смотрит.
— Ты как, — говорит, — не против помочь мне?
Я стою как приклеилась. Девчонки меня из ряда выталкивают, кричат:
— Не против она, не против!
Вот выходим мы с ней на улицу. Я как ошалелая. Нет, вообще-то я не первый раз в городе: на субботник нас выводили два раза, улицу убирать и в овощехранилище картошку-моркошку сортировать. В колхоз ездили, тоже до вокзала пешком шли. Ну как шли! Не как люди, а по мостовой. Прохожие даже останавливались, смотрели, ну не как на нормальных девчонок, а жалели. Один раз идем, бабка старая остановилась, головой качает, будто нас на кладбище хоронить ведут. Потом в сумке порылась, достала чего-то, мне в руку сует. «На, деточка, на, милая, поешь хоть пирожка». Я хотела в нее пирожком этим запустить. А она на бабушку мою похожая. Так весь пирожок в руке и искрошила.
А тут мы с Ирэн идем по тротуару, все на нас ноль внимания, красота! Солнце светит, деревья шумят. А мне кажется, и солнце тут не то, что в нашу спецуху светит, и деревья другие, и цветы. Хотя, правду сказать, куда этой клумбе чахоточной до наших цветов.
Доходим до какого-то дома, Ирэн говорит:
— Ты тут постой, пожалуйста, а я пойду выясню.
Надо же! Стою одна на улице, вывески читаю, на прохожих любуюсь. Дядька подходит.
— Не подскажете, девушка, где тут универсам?
Подсказала, как порядочная, он как раз напротив.
Потом Ирэн выходит. Книги нам еще не подобрали, велят зайти попозже, они позвонят.
— Как ты смотришь, — Ирэн говорит, — на то, чтобы зайти ко мне? Посидим, чаю попьем.
— Ладно, — говорю, — попьем.
И так чудно́ мне и весело, а внутри будто что-то смеется.
Подошли к ее дому. Домик так себе, панельный. И лифта нет. На пятый этаж пехом. И квартирка не так чтобы очень. С вашей, например, Валерка, не равнять: ни хрусталика. Одни книжки. Даже в передней полки повешены.
Она ключ повернуть не успела, дверь сама отворяется. А это муж ее. Она думала, он в командировку уехал. А он вот он.
— Прекрасно, — Ирэн говорит, — сейчас будем чай пить.
А я вижу, что вовсе не прекрасно. Не то чтобы она расстроилась, а вот такое лицо — что лучше бы мы пришли, а его нет.
Пошли в комнату. Он меня вперед пропустил. Культурненько. Я вошла, а они вдвоем в дверях остановились, стоят рядышком — парочка! Он вот какой: повыше тебя, волосы темные, глаза серьезные. Вот Янковскому Олегу, артисту, усики приделать. Вот такой.
Она пошла в кухню чай готовить. У них квартира — комната да кухня, тесненько. Мы с ним вдвоем остались. Он так в дверях и стоит. Брови сдвинул, как одна бровь стала, глаза сощуренные. Может, смешно ему на меня? Я чучело чучелом, волосы хоть и отросли, а все торчком. А платье! Я в каком была, в том и потопала, так обрадовалась… А может, вовсе не смешно, а думает: вот какую в дом пустили, еще сопрет чего?
Тогда говорю:
— Зря вы на меня так смотрите…
Он договорить не дал.
— Ошибаетесь. Не смотрю.
Достал со шкафа чемодан, давай швырять туда вещи: полотенце, рубашку, брюки спортивные… Когда она вошла, он уже все пошвырял, замки застегивает.
Она спрашивает:
— А как же чай?
— Извини, — говорит, — некогда.
Взял чемодан и пошел. Она за ним. Я сижу думаю: вот какой муж.
Потом она меня в кухню позвала. Стала доставать из холодильника чего там было. А там и не было ничего. Масла на донышке, колбасы один хвостик, сыра кусочек…
— Ты извини, — говорит, — мне казалось, еще есть какие-то запасы. Понимаешь, все некогда.
И так мне понравилось, что она застеснялась.
— Ну и правильно, — говорю. — Охота была на жратву время тратить.
Попили чай, в комнату пошли. В комнате, хоть и ничего такого, ну ковра там, стенки, а так хорошо, просторно. Окно настежь, ветер такой чистый, прохладный. Сели мы с ней на диван, ноги поджали, она нас обеих одеялом клетчатым накрыла. Я сижу думаю: хоть бы они до вечера книг не подобрали.
А она говорит:
— Хочешь, я тебе стихи почитаю?
— Давайте, — говорю.
А сама думаю: вот бы она из тех, что я от Валерки знаю. А лучше бы всего вот какое: ты мне его два раза читал, раз в парке, а раз, когда от Петуха топали. И она — надо же! — то и читает.
Ты, Валера, много стихов мне читал. А вообще-то не знаю, или мне, или себе самому. Идем, например, куда-нибудь, ты разговаривать не разговариваешь, сразу стихи начинаешь. Я сначала по-настоящему и не слушала. Смотрю на тебя, как губы шевелятся, и ничего больше мне не надо, хоть расписание поездов читай. А потом слушать стала. А какое понравится — кислотой не вытравишь. Вот и этот стих, наверное, на всю жизнь. А почему? Первое, понравился. А второе — вот напомню, как дело было.
Ты хотел одно кино заграничное посмотреть. Ну билеты, ясно, за мной. Я очередь выстояла, купила. До последней минуточки ждала, уже и продать нельзя. Тогда в урну бросила, второй раз в кассу побежала. На другой сеанс взять. У кассы никого, и в кассе ничего. С рук купила, с наценочкой хорошей. А ты так и не пришел.
Потом говоришь:
— Никак не мог. Три часа в аудитории проторчал. Профессора дожидался.
А я уже знала, где ты торчал и кого дожидался. Коляша получку получил, всех угощал. А ты, Валерочка, не дурак на дармовщинку прокатиться… Это всегда знала, а говорю только сейчас. А тогда мне лучше язык себе откусить, чем Валере неприятность сказать. Я смотрела в твои глаза, и так мне печально, что же, они такие синие, когда ты так врешь. А ты спрашиваешь:
— Что это ты, Венера богоподобная, зенки вылупила? Денег жалко стало?
Плевать я на них хотела, на деньги. Я смотрю в твои глаза и говорю:
— Твои глаза — как два обмана.
Ты удивился, свистнул даже.
— Вот это номер! А я думал, как в унитаз спускаю.
Тебя бы за такие слова да тем приемчиком, что сам меня учил! А я — смеяться.
Вот как интересно получается: ты близко был, не обижалась, не сердилась, словечка даже никогда не сказала. А теперь такая злость берет, аж в горле тесно.
Сегодня привела к себе домой Венеру. Б. Ф. попросил меня съездить в библиотечный коллектор за нашим заказом и разрешил взять с собой какую-нибудь воспитанницу. Я сразу решила — Венеру! Несколько мгновений она стояла не двигаясь, потом так порывисто шагнула ко мне, что чуть не сшибла стоящую впереди девочку.
Автобусная остановка как раз против училища. Но я подумала: пусть пройдется посмотрит город. Честно говоря, смотреть у нас особенно нечего, город, из которого приехала она, куда больше и интересней. Но дело было не в этом. Венера шла рядом, я посматривала на нее. Лицо было удивленное, радостное. За всю, довольно длинную дорогу мы, кажется, не произнесли ни слова. Но никакого напряжения не было. Шли себе и шли.
Заказа коллектор оформить не успел. Я оставила телефон, и мы отправились ко мне домой.
Дима должен был уехать утром. Но вполне могло случиться, что не уехал и сейчас дома. Этого мне, что и говорить, не очень хотелось. Но по свойственному мне оптимизму, точней — легкомыслию я решила, ничего, обойдется. Не обошлось.
Когда он, еще в дверях, увидел Венеру, у него сделалось то лицо, которое удручает меня больше всего: высшая степень неприятия, при которой лицо уже не выражает ничего. Я пролепетала что-то насчет чая.
По безмятежному виду Венеры трудно было понять, уловила ли она неблагополучие нашего дома. Думаю, что прекрасно все поняла. Удивительное чутье у этой девочки. Иногда, она только взглянет на меня, и мне кажется, она видит, что во мне делается. Бред, конечно.
Я пошла на кухню приготовить чай, а когда вернулась в комнату, Дима поднимал уже уложенный чемодан.
Еще когда мы подходили к дому, я подумала: вот сейчас мы с Венерой поговорим. Я не знала, о чем, но чувствовала — получится. И получилось бы. Но я не могла перестать думать о Диме. О нас с ним.
Телефон все не звонил. И я предложила ей послушать стихи. Я могла бы выбрать что-нибудь более для нее доступное. Но я читала не для нее. Мне нужно было такое, которое могло бы привести меня в норму. И я начала: «Любите живопись, поэты…»
И вдруг я заметила, что Венера шевелит губами. Нет, не повторяет — опережает меня.
— Ну-ка, ну-ка, — сказала я.
И, к моему крайнему удивлению, она продолжала:
Я слушала в некотором потрясении. А она летела дальше.
Только это и было отклонением от текста: не ее, а твои. Оговорилась? Я не успела спросить, зазвонил телефон.
— Ваш заказ готов, но поторопитесь.
Мы вскочили и побежали со всех ног. Успели. А то был бы мне хороший втык от Б. Ф. Весь день проваландались, дела не сделали.
Мы вернулись в училище, и тут я закрутилась — обычные хлопоты. И только поздно вечером снова удивилась: каким ветром занесло Заболоцкого в ее буйную головушку?
Ну как писать тебе, Валерочка, когда тебя рядом нет? Вот нет и нет. А знал бы ты, как жалко с тобой расставаться. Вот сейчас хочу вспомнить, какой ты, походочку твою — идешь, одно плечико вперед, улыбку — зубы белые, ровные, один только сбоку косенько стоит… Но это, Валера, я умом вспоминаю. А не как раньше: мне только зажмуриться, и ты вот он, как в глаза мои впечатанный… Зачем, зачем ты повстречался со мной на жизненном пути (песня такая). А тут вот еще какую песню узнала. Про девочку, как она стоит одна на голом ветру и должна сама выбрать, никто за нее не выберет. Вот и я, Валера, сама ведь выбрала. И тебя — тоже сама. Ты ко мне не навязывался, не приставал, не уговаривал. Вот только зачем при себе оставил, зачем пинка не дал? Ну это уж другой разговор… Лучше буду про сегодняшнюю жизнь. Если по-честному, так и ее ведь сама себе выбрала. Я что, не знала, что есть на свете спецухи для девчоночек удалых, молоденьких? И про колонии тоже известно было. Так что валить не на кого…
Вчера прохожу мимо бытовки. Ольга там Немирова и Ирэн, само собой. Сидят разговаривают. Ирэн увидела меня, зовет:
— Заходи, заходи, у нас от тебя секретов нет.
Зашла. Они про новенькую толкуют. Такая появилась — ничего признавать не хочет.
Потом Ольга ушла, дежурных надо было проверить. А я осталась. Обратно про новенькую разговор. Ну до того девчонка вредная! А Ирэн говорит:
— Мне кажется, ее и пожалеть нужно, очень уж тяжко сложилась у нее жизнь.
Я тогда возьми и бацни:
— Жалость унижает.
Она посмотрела на меня внимательно и спрашивает:
— Ты это сама придумала?
Я врать не стала.
— Не сама.
— Так говорят обычно холодные или даже жестокие люди. Чтобы оправдать собственную неспособность к жалости и к состраданию.
— А разве, — говорю, — она не сама выбрала? Вот и теперь: пусть выбирает. Не так разве?
— Так. Только ей помочь нужно, чтобы не ошиблась в выборе. И чтобы в следующий раз правильно выбрала. И еще много-много раз.
— Всю жизнь, что ли?
— А мы, — говорит, — всю жизнь только и делаем, что выбираем.
— И вы?!
Она засмеялась.
— Каждую минуту. Вот и сейчас выбираю: продолжать с тобой разговор или отправить спать.
На шутку свела.
О Ларе думаю мучительно. Снова и снова прокручиваю все. С того первого дня, когда я по какому-то наитию взяла и разорвала ее бумаги. И дальше, дальше… Вот я предлагаю ее в командиры. Девочки хлопают (доселе такого не бывало). Вот она выступает на совете командиров. Б. Ф. суховато говорит: «Это дельно, это примем». Вот мы сидим с ней вдвоем и обдумываем, как нам быть дальше с Лилей Курихиной. Лиля уже два раза пыталась бежать. Кстати, то, что она сейчас работает и учится и с великой нежностью вспоминает наш дом, — это в большой степени ее, Ларина, заслуга. Я вспоминаю, вспоминаю и дохожу до нашего грустного прощания на автобусной остановке. Дальше — мое долгое спокойное ожидание. И — ее письмо. И опять эти слова: «Вам пишет не студентка», — ударяют меня в самое сердце.
Я жду ответа от ее бабушки. Хотя что она может знать!
Вчера Дима спросил меня о Ларе. Это впервые он проявил интерес к какой-то из моих воспитанниц.
— Скажи, пожалуйста, эта девушка, которая находится под следствием, не та ли, которую ты считала вместилищем всех добродетелей?
Я могла бы ответить (и раньше наверняка ответила бы) наиподробнейшим образом. Но сейчас я не могла понять, действительно ли он сочувствует моей бедной Ларе? А вдруг просто профессиональный интерес, юрист как-никак.
— Та, — коротко ответила я.
— Ну и какие же новости?
— В сущности, никаких. Письмо от ее бабушки.
Я вытащила из сумки письмо. Он взял и, не начав читать, спросил:
— Сколько я помню, она убегала из дому? Почему?
Я коротко, никаких эмоций, рассказала ему о трагедии Лары.
Письмо пришло сегодня.
«…Я и спрашивать не стала, как это дочка прямо с вокзала отпустила Ларочку ко мне, так рада была, что внучка со мной поживет. Лара потом сама мне объяснила, что надо готовиться к экзаменам, у меня ей будет покойней. Жили мы с ней как нельзя лучше, прямо сказка. Это поверить нельзя, откуда вернулась. Целый день за книжками, только под вечер мы с ней выходили на бульварчик погулять.
Прошло сколько-то времени, приходит дочка, зовет Ларочку домой. Максим, отчим Ларин, уехал в командировку, квартира пустая. И вот, скажу вам по правде, я свою дочку такой не видела. И внучку тоже не узнала. Как каменная сделалась. Не поеду, и все! А дочка, представьте, на колени перед ней встала, плачет — сердце рвется. Ну скажите, откуда такая жестокость у молодежи? Я смотрела на них, сил моих не было терпеть. И тогда сказала: раз ты маму свою не жалеешь, не могу я тебя видеть. Я как думала? Уйдет от меня, к матери своей пойдет. А она и правда в тот же день собрала свои вещи, книжки увязала, деньги я ей отдала, что у вас заработала, из них копеечки не истратила. Я думала, она сердиться будет, что гоню ее. А она говорит: все равно ты самая лучшая бабушка на свете. И ушла. Только не к матери своей, а туда, куда и раньше из дому сбегала.
Нашла я тот притон. Вы не знаете, какая она чистёха, Лара. А тут разор, грязь, бутылки пустые валяются, а она сидит на диване просаленном, и вижу, ей все равно. Я говорю: «Ларочка, внучечка, я тебе адвоката найму хорошего, он тебя вызволит». А она так печально: «Знаешь, бабушка, мне кажется, меня уже никто не вызволит. Да и денег у тебя нету». Я говорю: «Насчет денег даже не думай. Максим Петрович сказал, никаких денег не пожалеет». Тут она опять как каменная сделалась. «Можете, — говорит, — не стараться, я от вашего адвоката все равно откажусь». И замолчала, ни словечка больше. Я сидела плакала, а она камень камнем.
Вы, Ирина Николаевна, уверяли меня, что все будет хорошо, а что, мол, было, то прошло. Не прошло, видать, а еще хуже началось. Это все пустые ваши слова были. Может, вы очень молодая, и не понять вам ваших питомок. Ну да мне ли корить вас, когда я жизнь прожила, а родную внучку понять не могу. Только для вас это, может, наука будет, хоть другим теперь больше внимания отдавать станете. А мне, старой дуре, только слезы и слезы…»
Дима читал письмо, выпятив нижнюю губу. Есть у него такая манера. Раньше, я знала, это означает у него высшую степень внимания и сосредоточенности. Хотела бы я быть в этом уверенной и сейчас.
…Ну что может произойти у человека в его собственной комнате, когда все, что могло в этот день случиться, уже случилось. Он уже умылся, почистил зубы, постелил постель и даже откинул одеяло, чтобы улечься. Произошло.
Я открыла сумку — там ли блокнот с телефонами, которые мне завтра понадобятся, и моя рука нашарила на дне сумки еще какую-то бумагу. Вытащила. Грязноватый конверт со следами клея. Кто-то очень торопился, заклеивая его. Адресовано мне. Вихляющими печатными буквами — мое имя, отчество, фамилия (с грамматической ошибкой). Я разорвала конверт. Тетрадная страничка. Те же пляшущие печатные буквы. Я прочитала первые слова и даже не сразу поняла, что они означают. Но чуть до меня дошел их мерзкий смысл, я отшвырнула от себя этот грязный листок.
Некоторое время сидела в каком-то оцепенении. Потом вытащила из-под стола корзину для бумаг, подняла листок и кончиками пальцев стала рвать его на мелкие клочки, чтобы не осталось ни одного цельного слова. И задвинула корзину обратно. И уже было легла. Но нет, невозможно, чтобы э т о оставалось дома. Я вскочила, открыла окно. Мелкие бумажные клочки закружились в темном воздухе и исчезли из глаз. Я отправилась в ванную и долго-долго мыла руки.
Мне не нужно было отгадывать автора. Я поняла это сразу, чуть только взглянула на эти наглые приплясывающие буквы. Я только не могла понять: зачем?! Видимо, для того, чтобы хоть как-то уразуметь, надо проникнуть в чужую душу, хоть мгновение пожить ее жизнью. Но я и пытаться не хочу. И не только потому, что мне это недоступно.
Наверно, письмо лежало в сумке несколько дней. За это время я не раз ловила на себе темный, трусливый и в то же время исполненный невероятной наглости взгляд. Тогда я недоумевала. Теперь мне все понятно. Непонятно только одно — что делать? Сообщить Б. Ф.? Рассказать на собрании группы? Вызвать К себе? Бранить? Совестить? Укорять? Чтобы поняла, осознала, попросила прощения? Все бессмысленно, все бесполезно. И вот что я сделаю: я ничего не сделаю. Пусть она думает, что хочет: что я не догадалась, не сообразила, не поняла, растерялась — что угодно. И пусть уезжает. Пускай это будет тысячу раз педагогической ошибкой, я сознательно допускаю ее. И все. И как хотите.
Я легла и стала считать гусей. Они проходили мимо меня бесконечной вереницей. Я уже населила ими всю планету. Но заснуть не могла никак. Только под самое утро. И сегодня хожу вялая, медленная, сама как гусыня.
В группе по-прежнему спокойно. Но скоро от нас уезжает Оля Немирова. Ее очень заботит, кто после нее станет командиром. И меня, разумеется, тоже. Мы с ней перебрали чуть не полгруппы. Одна хороша по всем статьям, но не хватает характера. Другая — сильная, уверенная в себе, но слишком властная.
Сегодня вечером Оля подходит ко мне:
— Ирина Николаевна, я знаю кого! Венеру.
Пишу тебе, Валера, последний-распоследний раз. Долго собиралась, наконец собралась. С чего начну?
А хоть про тот вечер последний на Цыпиной кухне вонючей.
Много раз я его тут вспоминала. Все твои словечки, как зернышки серебряные, с ладони на ладонь перекатывала, уронить боялась.
А сейчас слушай, как я теперь про тот вечер думаю.
Ну вот, ты за мной Петуха прислал, и я полетела как очумелая. Ну как же, такое мне счастье: Валерочка к себе позвал! А почему позвал-то? Да испугался до смерти, вот почему! Узнал, что меня на утро к следователю вызывают, и затрясся. А вдруг я там имечко его назову, расскажу, кто это мне велел шмотки по людям разносить, денежки кому приволакивала. А еще про то, как наркоту в пакетиках разносила… да мало ли что еще вспомнить можно. И чего ты мне только с перепугу не наговорил. Про любовь свою негасимую, про память верную. Ты заплакал даже. И — помнишь ли? — ногу мне поцеловал. Это ж подумать только, такой потрясный парень, студент-отличник, девчонке-бродяжке ногу целует!
А только зря ты, Валерочка, передо мной унижался. Ты бы хоть у тех ханыг, у Цыплакова с Петуховым, спросил, они и то знали: Венерка умрет, а не продаст.
Ты, может, поинтересуешься, а что же раньше, не понимала я, что ли, какой ты есть? А я сама про это думала. И вот как тебе скажу: понимала, Валера. Только понимать себе не позволяла. Во мне как будто две девчонки, две Венерки сидели. Одна понимала, а другая такая счастливая была, что сама себя слушать не хотела. И вот мне теперь ту счастливую дурочку жалко, и такая злость на нее!
А на тебя, Валерочка, удивляюсь: ну откуда ты такой? Может, слишком тебя в твоем детстве баловали? Ты сам рассказывал, тебя, маленького, каждое лето к морю возили, в третьем классе уже часы купили. А только я не верю, что от баловства люди плохие делаются. По-моему, кого сильно любят, должен добрым вырастать.
Что тебе еще написать?
Помнишь наколки мои? Сердце насквозь проткнутое? Девушку с хвостом рыбьим, русалку? Из-за тебя ведь наколола. Раиска надумала, меня позвала. Я к тебе: как считаешь, Валерочка? Ты говоришь: исписанная бумага всегда бо́льшая ценность, чем пустая. Я, Валера, когда маленькая была, очень отца своего слушалась. А тебя ведь еще больше. Своей головы вовсе не было.
А теперь вытравила я наколки эти. Только кое-где рубчики остались. Ну и те сойдут. Ну а главное, Валера, ведь и тебя вытравила. И марганцовки не понадобилось. Только врать не буду: как вспомню про тебя, на душе так пусто делается, будто потеряла что-то и уже не найти.
И вот еще что. Считай, потеря у тебя: кинжальчик-то я выкинула. В окно швырнула, ищи не найдешь.
А на самый последок про стихи окажу. Стихи ведь хорошие люди пишут. Не может плохой человек стих написать. Что же ты, все стихи знаешь, а сам такой?
Сегодня от нас уехала Тамара Салова, Томка.
За последнее время она изменилась до чрезвычайности. Простодушная Даша недавно объявила мне: «А Томка совсем исправилась». И рассказала. Они мыли окна в библиотеке. Уже было кончили, когда Тамара вдруг кричит: «Ой, девочки, так нельзя! Надо — чтобы все по-честному». И кинулась протирать стекло, на котором заметила пятнышко.
Я тоже слышала этот возглас. Как раз в это время я остановилась в дверях. И если бы не мгновенный косой взгляд, который метнула на меня Тамара, я, может, и поверила бы в такую метаморфозу. Впрочем, вряд ли. Приближалось время ее отъезда, и Тома смертельно боялась, а вдруг ее задержат.
У училища есть такое право — задерживать воспитанниц сверх положенного срока. Иногда для острастки. А чаще — в надежде: может быть, за один-два-три месяца удастся то, что не удалось за полтора года. Но, признаюсь, даже если бы Тамаре стало невмоготу разыгрывать примерную воспитанницу и она сорвалась бы, я не воспользовалась бы этим. Пусть уезжает.
И все-таки, все-таки не моя ли это вина, что она уходит от нас такая же, какая пришла, а если и изменилась, то уж никак не в лучшую сторону (такая возможность у нас тоже имеется). Вопрос не праздный, и мне, может быть, следовало бы смиренно склонить голову… К черту! Ни в чем я не виновата. Я делала все, что могла, я выкладывалась до конца. Мне не в чем винить себя. Разве только в том, что у меня не оказалось таланта, без которого решить такую задачу, как «Тамара Салова», невозможно.
Не знаю, зачем, но я вышла к автобусной остановке проводить ее. Шел дождь. Мы с ней стояли под зонтиком. Эвакуаторша спряталась под навес.
— Я надеюсь, Тома, — оказала я, — ты сразу же устроишься на работу и запишешься в вечернюю школу.
Ни на что я не надеялась.
Она кивнула, продолжая всматриваться в занавешенный частым дождем конец улицы, откуда должен был показаться автобус.
А может быть, все дело в том, что я не любила ее, не могла заставить себя полюбить? Это была нелюбовь с первого взгляда, точней, с первой ее сволочной выходки. И возможно, это чувство так же неодолимо, как любовь с первого взгляда. Но если бы все-таки полюбила?.. Нет, ничего не изменилось бы. Вот же ее любит мать…
— Не забудь передать привет маме.
— Привет от старых штиблет, — машинально выдала она, следуя своей идиотской привычке отвечать готовыми, застрявшими в мозгу присказками. Впрочем, она тут же спохватилась: — Передам.
Автобуса все не было. Дождик молотил по зонту. Я уже немного жалела и не понимала, зачем это я решила провожать ее. Неужели на что-то надеялась? На какие-то последние ее слова, которые хоть немного утешили бы меня? Да, признаюсь, я жаждала утешения. Несмотря на все мои решительные выводы, меня томило чувство вины.
— Послушай, Тамара, если тебе придется трудно, напиши мне.
— Ага, — сказала она и рванулась было из-под моего зонта.
Но это был грузовик.
Ну а если бы мы ее все-таки задержали, может быть?.. Ничего не может быть. Ерунда. Чушь и ерунда. И пусть себе едет.
— Знаешь, Тома, я сама напишу тебе, только ты, уж будь добра, ответь.
Она посмотрела на меня с недоумением: и что привязалась?
Я тоже смотрела на нее. Она еле заметно дрожала то ли из-за этого нудного непрекращающегося дождя, то ли от нетерпения: скорей, скорей убраться отсюда! Она переступала с ноги на ногу и все запахивала свое поношенное красное пальтишко, в котором приехала к нам. И вдруг ушло куда-то то, что я испытывала к ней. Я смотрела на эту продрогшую девчонку, — и только жалость. И страх за нее. И боль за ее мать, которая все же надеется, но в первую же минуту поймет: ничего не изменилось.
Эвакуаторше надоело топтаться под навесом.
— Подумать только, — сказала она, — с утра было сухо.
— Сухо по самое ухо, — немедленно отозвалась Томка.
Это были те первые слова, которые я услышала от нее полтора года назад. Мы шли с ней от Б. Ф. Ее только что определили в мою группу. Девочки окончили мыть пол в коридоре. Я остановилась, не решаясь ступать по вымытому. «Идите, идите, Ирина Николаевна, — сказали они, — уже сухо». — «Сухо по самое ухо», — произнесла Тамара.
Полтора года прошли между этими дважды произнесенными присказками. Полтора года нашей с ней неспокойной жизни, по существу, войны, которая кончилась проигрышем для нас обеих. С той только разницей, что ее это обстоятельство ничуть не мучило. Я уже ни на что не надеялась и ничего не ждала. Вдруг она взглянула на меня, в темных глазах что-то блеснуло. Мне был знаком этот тусклый огонек. Раньше он означал злорадство. Или торжество, или то и другое вместе. Что же теперь?
— А вы ж могли меня задержать. А вы и не знали.
— Чего не знала?
— А вот вы один раз письмо получили, — сказала она, уже открыто усмехаясь. — Только не по почте. А знаете, кто…
— Знаю.
В ее глазах мелькнул страх. Но она быстро оправилась: что я могла теперь ей сделать!
— Знали? Так чего же профукали…
Это были ее последние слова. В конце улицы показался автобус. Тамара выскочила из-под зонтика. И вскоре автобус скрылся из глаз.
Я постояла еще немного и пошла в училище.
Последний раз открываю свою зеленую. Почти до кончика исписала, только полстранички чистенькие остались. Что же с ней делать стану? С собой ведь не повезу — ему не отдавать. Это, когда дура была, думала: читать будет, весь слезами обольется.
Вот чего надумала.
Придет пора прощаться, одному человеку оставлю. Ни листочка не выдеру, ни строчечки не вычеркну. Пусть читает и знает про меня, какая я.
Сумка уложена. Билет в кармане. До поезда полтора часа. Успею кое-что записать. Ну хотя бы, как меня осенила эта простая идея — ехать! Можно только удивляться, как не додумалась раньше.
Ведь мысли о Ларе не оставляли меня. А стоило мне все-таки чем-нибудь отвлечься, возвращаясь, они ударяли меня с еще большей силой. И тогда — вдруг! — а ведь можно поехать, увидеть все собственными глазами. Вникнуть. Понять. Помочь.
И я пошла к Б. Ф. Нет, на этот раз я не была такой простофилей (как когда-то с Велей). Я просто сказала, что мне нужно несколько дней. Оформить можно в счет будущего отпуска или за свой счет, как угодно. Он внимательно посмотрел на меня, но ни о чем не спросил. А если о чем-нибудь и догадался (чего даже при его необыкновенном нюхе допустить все-таки невозможно), то ничем этого не показал. Он не сказал даже того, от чего, я уверена, не удержался бы любой другой директор, что-нибудь вроде: только обеспечьте на время своего отсутствия порядок… Кстати, на этот счет я совершенно спокойна: Венера.
О том, куда и зачем я еду, знает только Е. Д. Она не стала меня отговаривать. Понимала: бесполезно. И только сказала: «Одно прошу — не переживай».
Ну все. Пора.
Меня не было пять дней.
Написала и сама удивилась: пять? Только пять?! И тем не менее так: два дня в дороге, три там.
Так вот, об этих трех там.
Они для меня так растянулись, что теперь я даже не понимаю, как они вместились в этот срок. Это удивительно потому, что, собственно говоря, в эти три дня ничего не происходило и так и не произошло. Бесконечные ожидания, долгие бесплодные хождения по городу. Кстати, странно, что города при этом я почему-то не заметила, и сейчас, когда пытаюсь вспомнить, в памяти возникают фотографии улиц, площадей, памятников, по которым знала его раньше, еще не видя.
Меньше всего я хотела встречи с Лариной бабушкой. Я понимала, для нее это лишнее страдание — увидеть человека, которого она считает так или иначе виноватым в том, что стряслось с ее внучкой. У меня, при всей моей склонности к самоедству, чувства вины не было. Жалость, сочувствие, сострадание, неловкость от невозможности что-то объяснить.
Некоторое время я стояла у дверей, потом собралась с духом, позвонила.
— Я так и думала, — сказала она тихо, когда узнала, кто я.
Что она подразумевала под этим? Не знаю. Я не спросила. И она тоже ни о чем меня не спросила. Сказала, что Лара тут не бывает. И не любит, когда она приходит туда. Не приглашая меня в комнату, она на некоторое время скрылась. Потом вернулась и протянула мне бумажку с адресом. И заперла за мной дверь.
Как описать это жилище, это разоренное гнездо, это загаженное, запущенное обиталище, этот запах беды! И эту девочку со странным прозвищем — Моисевна, которая вышла на мой стук. Я не знала, что дверь незаперта, а звонок не работал.
Она смотрела на меня безо всякого интереса, или любопытства, или хоть просто удивления.
Я сказала, кто я и откуда.
— А я думала, из милиции. Кто свой, знает: толкани, и все.
Это была длинная девочка лет пятнадцати-шестнадцати. Почему-то хочется сказать именно так — длинная. А не высокая. Казалось, она вытянулась недавно и быстро и сама еще не успела привыкнуть к своей длинноте. Она как-то боком, неловко уселась на продавленный диван и еще некоторое время примеривалась, как бы ей получше пристроить свои руки и ноги. Потом поджала ноги и ухватила себя за локти. Так, наверно, она сидела и до моего прихода.
Я не стала ее ни о чем спрашивать, подожду Лару. Заметила на подоконнике стопку книг, это были Ларины учебники, и стала перебирать их.
— Может, чаю хотите? — спросила вдруг девочка. — Только нет ничего. Сахар есть.
Когда придет Лара, она не знала.
— Придет, — сказала она.
Я вытащила свои дорожные припасы, и мы отправились в кухню. Пол в кухне был, как затоптанный уличный асфальт.
Она зажгла под чайником огонь, поставила на стол чашки. Я взглянула на них и тут же принялась перемывать.
— Вот и Лара так, — сказала она. — Вымоешь, а она снова мыть.
В голосе не было обиды. Она просто сообщала.
Я сделала бутерброды, высыпала прямо на стол конфеты.
Несмотря на собственноручно вымытые чашки, я не смогла сделать и глотка. Впрочем, девочка этого не заметила.
— Это вы в своем городе покупали? — спросила она, покончив с бутербродами и берясь за конфеты. — У нас таких будто нет.
Теперь, поев, она сделалась разговорчивей.
— Сейчас скучно стало, — сказала она, — а до того — то один, то другой, а то все разом.
— До чего — до того? — спросила я.
— Ну вот как милиция пришла, обыскивать стали, к следователю вызывать. Раньше не так.
— А что же раньше?
— А ничего. — Она подумала немного. — Когда в карты играли. Ну пили там, если кто принесет. Я на всех картошку варила. Бабушка из деревни привезла. Теперь кончилась. — Она попыталась вспомнить что-нибудь еще. — Кололись. А когда поколются, вовсе дураки делаются. Или веселые, как сумасшедшие какие, а то злые, собаки прямо. А больше дурели. Голову закинет, рот открытый — или спит, или кто его знает.
— А ты кололась?
— Ну да, — сказала она, — я где возьму. И шприца нет. А они разве дадут! Один раз говорят: давай и тебе вколем, попробуешь кайфа. Ну вкололи. Я сижу жду. А ничего не делается. Они как давай ржать. Они и не вкололи ничего, так, только кожу проткнули… Нюхать, правда, давали. А я раза два нюхну, чихать начинаю. А надо хоть пятьдесят. А есть и такие, что и по сто, и по сто пятьдесят.
— А Лара? — спросила я со страхом.
— Лара? Ларе они — пожалуйста. И колоться и что хочешь. А она говорит: все равно лучше не будет. Не стала.
«Господи, — подумала я, — какое счастье, хоть этого нет».
А девочка продолжала рассказывать, видно, намолчалась в одиночестве.
— Лара, она, когда пришла сюда, так сначала все за книжками сидела. А теперь уйдет утром и все ходит где-то. Или в парке на скамейке сидит. Дождь, а она сидит. А один тут, Валька-профессор — это его прозвали так, у него дядя профессор, он у дяди живет, — так он говорит ей: давай, Лариса, уедем, я, говорит, знаю куда. А восемнадцать стукнет, распишемся. — Она ненадолго задумалась, вздохнула. — Я б с ним поехала. Я б хоть с кем поехала.
Она говорила и говорила. Я перебила ее только раз: хотелось понять, кто же они, те, с кем вольно или невольно общается Лара.
Моисевна наморщила лоб и принялась перечислять:
— Ну Федька-гипс, он на маляра учился, а потом или сам бросил, или выгнали. Костя еще, этот из девятого ушел, не то из восьмого. Его отец из дому выгнал. А потом приходит сюда, говорит мне: мы тебе деньги дадим, скажи адрес, где он. А я почем знаю, придет и уйдет. Мать тоже приходила, плакала, это ты, говорит, его погубила, твой дом проклятый. — Моисевна длинно вздохнула. — Пончик еще, Сашка, он из колонии вернулся. Они вместе с Дылдой магазин обчистили, обое сидят. Люська-антенна. Говорит, манекенщицей работает. Ну да, манекенщица, страхолюдина такая…
Я с тоской думала: Лара, Лара, ну как она здесь, с ними…
А девочка продолжала свой спотыкающийся рассказ. И постепенно я поняла, что же тут произошло.
Соседи, которые все время жаловались на шум в этой квартире, в конце концов не выдержали — вызвали милицию. Может, и обошлось бы, так участковый обратил внимание, на большой, лежавший на виду, сверток. Никто милиции не ждал, и спрятать не догадались. В свертке были новенькие, с фабричными ярлыками, сумочки-косметички, французские духи, парфюмерные наборы. В ходе следствия выяснилось, что это не единственный случай, когда сюда притаскивали краденое. Двоих арестовали. С остальных взяли подписку о невыезде.
У меня отлегло от души. Раз так, Лара ни при чем! К кражам она, естественно, отношения не имеет, здесь оказалась в результате особенных обстоятельств… Это я уже репетировала свой разговор со следователем.
Лары все не было. Моисевна сказала, что она, бывает, приходит совсем поздно. И я решила не терять времени. Оставила записку и ушла.
Следователя я ждала очень долго. Так и не дождалась. Было совсем темно, к Моисевне уже не пошла. Надо было идти устраиваться в гостиницу.
Утром следователь был на месте. Средних лет человек с университетским ромбиком. Он принял меня вежливо, суховато. Выслушал не перебивая.
К сожалению, сказал он, ни один из моих аргументов положения подследственной не облегчает. Он знакомился с материалами комиссии по делам несовершеннолетних: оснований для того, чтобы в свое время направить ее в спецПТУ, было вполне достаточно. А то, что в училище она проявила себя положительно, как ни парадоксально, тоже не в ее пользу: значит, умеет держать себя в узде. Почему же вернулась к прежнему образу жизни? В кражах, возможно, сама и не участвовала (это еще требует подтверждения), но для возбуждения уголовного дела достаточно и того, что она не сообщила о преступлении…
Он говорил что-то еще. Я уже плохо слушала. Он не сомневался. Он не хотел сомневаться. Вот что было самое скверное: не хотел. Я вспомнила: ведь она еще к тому же отказалась от адвоката!
— Не имеет значения, — сказал он. — В таких случаях адвоката назначают.
Мне показалось, что сейчас он испытывает некоторое облегчение. Поначалу насторожился: а вдруг я поколеблю уже выстроенную им версию. Теперь успокоился. И сказал почти сочувственно:
— Возможно, хорошему, опытному адвокату и удалось бы вытащить ее.
— А у нее какой? — спросила я, старательно выговаривая каждую букву.
— Что вам сказать? Недавний выпускник. Это его второе дело.
Я уже затворила за собой дверь и вдруг подумала: а может, надо было рассказать ему о Ларе все? Вернуться?.. К счастью, даже в той своей панике я сообразила: нет, не надо. Он выслушал бы с тем же вниманием, но мог бы и истолковать по-своему, и все обернулось бы против нее.
Теперь я страшилась встречи с Ларой. Что я ей скажу, что посоветую, чем утешу? Я шла, не видя ничего вокруг. И вдруг остановилась — Дима! Дима, вот тот адвокат, который вытащит ее! Вытащит, защитит, спасет. Ведь он же вытащил Камушкина, а там было гораздо сложней, запутанней. Передо мной возникло Димино лицо, серьезное, внимательное, сосредоточенное — так читал он письмо Лариной бабушки… Да-да, Дима. Как это не пришло мне в голову сразу? Теперь я шла быстро, почти бежала.
Лары не было. Ушла рано утром и не приходила. Прочитала ли она записку?
— А как же, — сказала Моисевна. — Наверно, сто раз прочитала. Я говорю, давай чай пить. А она читает и читает.
Мне ничего не оставалось. Сидеть и ждать. Я сидела и ждала.
Всю ночь.
Лара не пришла. Я поняла: и не придет. Мне невмоготу было больше оставаться здесь. Я ушла. С тем, чтобы не возвращаться. И вернулась — а вдруг?
Никакого «вдруг». Лара не приходила.
Моисевна обрадовалась.
— А чего вам уезжать, — оказала она, — квартира бесплатная, пожалуйста.
И я на какое-то время забыла о Ларе. Господи, какая жалкая, какая бесприютная девчонка! «Издержки общества» — надолго же застряли во мне те давние Димины слова. Но кто же виноват в этих «издержках»? В том, что девочка оказалась в такой страшной, такой трагической изоляции? Во всяком случае, не она сама. Что же с ней будет дальше? На первых порах это я еще могу предвидеть. Судить ее, по всей вероятности, не будут. Скорее всего передадут на усмотрение комиссии по делам несовершеннолетних. Что же комиссия? А комиссия направит ее, скажем… ко мне. И вот она у меня. Она моя на целых полтора года. Я учу ее умываться и чистить зубы, рассказываю на ночь душещипательные истории. За это время она прочитает полторы книжки. Учителя вытащат ее за уши, наставят троек и переведут в следующий класс. Евдокия Никифоровна — кровь из носу! — добьется: она научится шить и получит разряд… Ну а дальше? А вот это, увольте, этого я уже разглядеть не могу. Но может статься и такое. После этих полутора лет она, возможно, будет уже не только прятать краденое, но и воровать, приобретет шприц и добудет наркотики… Возможно, возможно, все возможно. Ведь вернется она сюда же, в эту квартиру, в этот же мир, который уже однажды вытолкнул ее…
— А то давайте чай пить, — робко сказала девочка.
Я осталась бы, я непременно осталась бы с ней, если бы не решила перед отъездом зайти к Лариной бабушке. Зачем? А вот этого я не знала.
Моисевна печально попрощалась со мной. Кстати, у нее есть имя — Тоня.
— А Ларочка ночевала у меня, — сказала бабушка. — Я было обрадовалась — вернулась. Нет, не вернулась. Переночевала и ушла.
Я пришла на вокзал рано. В моем купе еще никого не было. Я села на свое место, такая тупая-тупая голова. Я могла бы просидеть так долго — покуда поезд не остановится на моей станции. Но пришлось подняться и выйти, чтобы дать разместиться моим спутникам.
Я вышла в коридор. Поезд должен был вот-вот тронуться. Я подошла к окну, раздвинула занавески. Мимо окна летели сухие листья, бумажки, разный мелкий дорожный сор… И вдруг я увидела Лару! Она стояла боком к ветру и придерживала косынку, которая так и рвалась из рук.
Я попыталась опустить окно, ничего не получилось. Я стучала по стеклу, махала рукой. Она меня не увидела…
Поезд уже гнал вовсю. А она все стояла и стояла передо мной. Девочка на ветру.
Я долго не входила в купе, смотрела в окно и думала.
И продолжаю думать.
Даже если мы просеем сквозь мелкое сито и выудим их всех до одного, всех, сколько их есть, всех Моисевн, всех Валек-профессоров, всех-всех, и запрем их у себя, в наших спецухах, на полтора года — ничего этим не решится. Потому что решается не у нас. Мы нужны, мы, конечно, нужны, но решается не у нас. Решается по другую сторону нашего забора.
А что до меня, то со мной вот как. Если в результате всех моих усилий и стараний всего лишь десять… или даже пять… нет, пусть одна — одна! — найдет в себе силы, вырвется в настоящую жизнь, я буду считать, что я там не напрасно. Я понимаю, такая статистика никого не устроит. Но это моя статистика.
На вокзале меня ждал Дима.
«Мама у меня дважды судимая. А когда ее посадили в третий раз, меня взяли в интернат. Там были такие девочки, они пили и курили и вообще — все. С ними было весело, и я стала с ними, а не с другими. Потом мы с еще одной сделали первое преступление. Избили до сотрясения мозгов одну девчонку с интерната. За что, не помню. Чего-то она нам не так сказала или еще за что. Нас могли судить. Но мы извинились перед ней и перед ее тетей. И они нас простили и на суд не подали.
В нашей компании был один парень, он меня стал просить, чтоб пошла к нему жить. А я не захотела. Он спросил меня, что я девочка или уже нет? Я сказала — да. Он меня еще просил, но я все равно не пошла.
А потом прошло еще полгода. Мне уже совсем не хотелось учиться, я стала пропускать, а когда приходила, на уроках больше спала. Я приносила в класс сигареты и стала воспитывать девочек, ну не все хотели. А один раз принесла бормотухи и дала, кто хотел, попробовать.
А те из моей компании стали говорить: зачем ты ходишь в школу, неужели без школы не проживешь? И я бросила.
В декабре идем с одной девчонкой и встречаем одного парня, с которым я раньше ходила. Он сказал, надо поговорить. Мы зашли с ним в подъезд. Тогда он стал говорить, что та девчонка, которой мы сделали сотрясение мозгов, много чего говорила про меня плохого. Я сказала, что это неправда. Тогда он ударил меня два раза. Я заревела, а он стал извиняться. Девочка, с которой я была, ждала меня на улице. И мы с ней пошли к тому парню. По дороге купили водки. Пришли к нему. У него дома еще брага была. Он стал сильно пьяный и заснул. А мы с той девчонкой еще немного выпили и пошли в интернат разбираться с той девчонкой, которая говорила про меня. Меня там знали и пустили. А про девчонку, что со мной, я сказала, что сестра, и ее тоже пустили. В то время я уже дома жила, вернулась моя мама из тюрьмы, ей сделали амнистию. И папа тоже вернулся из тюрьмы.
Ту девчонку мы сразу нашли. Я ее ударила. И девчонка, что со мной, тоже ударила. И еще некоторые, что были в комнате, тоже стали бить ее. Мы избили и ушли. Мы вторично сделали ей сотрясение мозгов.
А потом меня отправили сюда. А больше ничего не знаю, что писать про мои молодые годы».
Это написала моя новенькая.
Вот так. Жизнь продолжается.