На дворе сентябрь 137 г. н. э. Римская империя находится практически на вершине могущества. Легионы пронесли имперских орлов по землям Дакии и Месопотамии (правда, в случае Месопотамии пришлось уносить их обратно, организованно отступая). От Темзы до самого Тигра Рим демонстрирует мощь, вызывает страх и пользуется уважением.

Большинство людей, с которыми мы встретимся в этой книге, все это совершенно не волнует. В их жизни нет места громкой славе империи, им приходится платить за жилье, иметь дело с неприятными родственниками, преодолевать трудности дома и на работе. Возможно, Рим и величайший город мира, но его жителям приходится пробираться по переполненным улицам, общаться с соседями и искать хорошую и недорогую еду на рынках.

Эта книга описывает один день в Риме в правление императора Адриана с точки зрения двадцати четырех жителей города. Мы начинаем в шесть часов утра – у римлян сутки тоже составляли 24 часа и начинались в полночь, но ночные часы отсчитывались с момента заката. И это лишь один пример того, как отличалось мировоззрение римлян от нашего.

С точки зрения современного читателя, многие из описанных здесь людей прожили короткую и довольно убогую жизнь в обществе, полном несправедливостей и основанном на неравенстве. Угроза гибели от инфекции и болезней вездесуща. Здравоохранение и охрана порядка находятся в зачаточном состоянии, а большинства социальных услуг просто не существует. Но жители Рима воспринимали все это совсем иначе. Для них несправедливость и болезнь – неизбежные риски, которые следует перенести и принять. Рим, со всеми его недостатками и неудобствами, – все-таки лучшее место для проживания, лучше в мире не живется почти нигде. Недостатки Рима те же, что и у других мест, а преимущества – ни с чем не сравнимы.

Не то чтобы жители этого города бродили по улицам, разглядывая памятники и великолепные гражданские постройки. Их жизнь была наполнена заботами, и с этими заботами мы познакомимся, прожив вместе с ними один день уходящего лета. Заметим, однако, что наша главная цель заключается не в том, чтобы понаблюдать за жизнью отдельных жителей Рима, а в том, чтобы понять, что они могут рассказать нам о самом Риме.

Потому что греки и римляне верили: даже если не останется стен, зданий и дорог, город не исчезнет. Город – это люди. Здания и памятники, которыми будут восторгаться последующие поколения туристов, второстепенны, они важны только как материальные свидетельства жизни людей, которые их строили и жили среди них. По этой причине в книге мало говорится о памятниках. Здания, с которыми мы сталкиваемся в книге, – это не коллекция безжизненных руин, а часть живой, многослойной и сложной среды.

Хотя люди в этой реконструкции в основном вымышленные, их жизни – вполне настоящие. Современные историки, занимающиеся Античностью, изучают не столько биографии великих людей, сколько общественные институты, сформировавшие этих людей и предопределившие их деяния. Археологи, социологи, специалисты по эпиграфике и представители множества других вспомогательных исторических дисциплин внесли свой вклад в наше понимание того, как простые люди жили и работали в Древнем Риме. Эта книга опирается на все перечисленные источники, а также на самый ценный источник: занимательные рассказы, шутки, речи и переписку людей, которые на самом деле там жили.

Специалист по античной литературе без труда узнает вплетенные в текст фрагменты произведений, авторские права на которые, к счастью, истекли много столетий назад: от писем эрудированного Плиния до непристойного граффити на стенах борделя. Их авторы – римляне, жившие в ту эпоху, немногим раньше или немногим позже. Насколько это возможно, жители Рима описывают то, что известно им на собственном опыте; но эта книга пытается говорить и за тех римлян, мнением которых в те времена никто не интересовался. Часто примеры из источников приводятся в виде выдержек, которые сопровождают основной текст, а во многих случаях опыт многочисленных людей объединяется, чтобы в результате получилось описание одного часа из жизни одного человека.

Совокупность этих двадцати четырех часов больше, чем сумма отдельных частей. В конце концов, в этой книге есть только один главный герой. Этот главный герой – город Рим – переполненный, беспорядочный муравейник, с которым властям едва удается управиться. Его недостатки бесчисленны, и иногда они ужасают, но, тем не менее, мы все же находим в этом городе огромную энергию и оптимизм.

В этом городе царит предприимчивость и непоколебимая уверенность в том, что, независимо от того, как обстоят дела, всегда все можно исправить. В Риме раб стремится стать свободным, вольноотпущенник – разбогатеть, а богатый купец – быть принятым в высшее общество. Часто жалуясь на свою судьбу, римляне редко смирялись с ней. Они динамичны и не подавлены. Они убеждены в своем превосходстве и проникнуты чувством присутствия в центре Вселенной, а потому должны максимально использовать имеющиеся возможности и добиться лучшей жизни для себя и своих детей.

Древний Рим был не просто нагромождением зданий. Этот город даже больше, чем объединение, состоящее из взаимосвязанных общин и основанное на взаимодействии разных личностей и народов.

Древний Рим – это особое отношение к жизни.

У Петрония Бревиса есть ребенок – дочь, – и в небольшом многоквартирном доме, где он проживает, это – постоянный повод для скабрезных шуток.

Жена Петрония Бревиса работает у торговца рыбой на римском рынке, который по-латински называется Forum Piscarium. На ее плечах лежит руководство перевозкой живого товара, который доставляется в Рим в бочках с водой. Рыба перевозится живой, чтобы она не испортилась по пути оттуда, где ее ловят. Затем рыбу выпускают из бочек в неглубокие бассейны, выдолбленные прямо в каменных прилавках. Благодаря этому римлянам доступна по-настоящему свежая рыба, которая еще час назад плавала в бассейне рыбной лавки.

Выпустить рыбу из бочек в бассейны нужно до восхода солнца, когда на форум уже придут первые покупатели, а это значит, что жене Бревиса приходится выходить из дома еще на час раньше. До того как отправиться на работу, она обычно готовит завтрак и оставляет его на кухонном столе для мужа, чтобы он поел, когда придет домой, хотя, учитывая, что он работает по ночам, для него самого это скорее ужин.

Бревис обычно возвращается домой через час после того, как уходит на работу его жена, затем ест, быстро моется и ложится спать. Петроний Бревис служит в корпусе вигилов, в ночной страже Рима, и к этому моменту он уже девять часов на ногах. А поскольку все то время, пока он дома, жена обычно проводит на работе, случается, что Петроний не видит ее целую неделю. Вот откуда берутся шутки о его дочери: соседи гадают, как она вообще появилась на свет.

Прямо сейчас до конца смены Бревису остается еще несколько долгих часов. На него и его отряд возложены две задачи. Именно вигилы стоят на страже законности и порядка на улицах после наступления темноты, но их основная работа – предотвращать пожары. В конце концов, ущерб, нанесенный буйным пьяницей или даже убийцей и грабителем, не идет ни в какое сравнение с хаосом, который порождает даже рядовое возгорание. В целях предотвращения пожаров Рим разделен на семь районов. Бревису и его коллегам хорошо известно, что именно в районе, за который отвечает их группа, – римляне называют его «Рэджоне II» – начался самый страшный пожар в истории Рима.

Это случилось в 64 году нашей эры. Пожар, возникший на этих извилистых улочках возле Большого цирка, в конце концов разгорелся так, что взять его под контроль удалось лишь спустя шесть дней. К этому времени в огне погибло более четверти Рима.

Жаркой летней ночью 19 июня 64 года в одном из магазинов, примыкавших к стенам Большого цирка, вспыхнул пожар. Как позднее объяснял историк Тацит, «тут не было ни домов, ни храмов, защищенных оградами, ни чего-либо, что могло бы его задержать»[1].

Юный Тацит, ставший тогда свидетелем пожара, делился позже своими впечатлениями: «Раздавались крики перепуганных женщин, дряхлых стариков, беспомощных детей; и те, кто думал лишь о себе, и те, кто заботился о других, таща на себе немощных или поджидая их, когда они отставали, одни медлительностью, другие торопливостью увеличивали всеобщее смятение. И нередко случалось, что на оглядывавшихся назад пламя обрушивалось с боков или спереди. Иные пытались спастись в соседних улицах, а когда огонь настигал их и там, они обнаруживали, что места, ранее представлявшиеся им отдаленными, находятся в столь же бедственном состоянии».

Многие считали, что такой страшный пожар не мог начаться сам по себе. Возникло подозрение, что император Нерон использовал поджог в качестве радикального средства расчистки территории, чтобы затем выстроить Рим заново по собственным планам.

Модель римской пожарной машины. Качающийся рычаг приводит в действие силовой насос. Mary Evans Picture Library.

Неказистые ларьки уличных торговцев, складские навесы, верхние этажи многих зданий сделаны из сухого дерева и расположены столь плотно, что между ними почти не было просветов. Достаточно, чтобы из беспечно разведенного костра вырвался уголек или чтобы крыса опрокинула оставленную без присмотра масляную лампу, – и уже через несколько минут пламя перекинулось бы на улицу, которую патрулируют Бревис и его команда.

Неудивительно, что патрульные имеют право ворваться в любое помещение, если у них возникли подозрения, что огонь там может выйти из-под контроля. Закон позволяет им штрафовать беспечных лавочников или домовладельцев, но патрульные не гнушаются и применением простейших телесных наказаний. Учитывая, какую огромную опасность представляют пожары для всего района, поджигатель – одно из самых страшных оскорблений, которое римлянин может услышать от соседа, и тому, кто привлек внимание вигилов, трудно рассчитывать на сочувствие окружающих.

Едва заметив пламя, патруль начинает действовать по отлаженной схеме. В кратчайшие сроки организовывается эвакуация жителей из соседних домов и подача воды в ведрах из ближайших кварталов. У каждой семьи в распоряжении должно быть определенное количество воды специально для этой цели, а Бревис и его люди могут с точностью до минуты определить, сколько времени потребуется, чтобы передать воду по цепочке от ближайшего фонтана до любой точки в зоне их ответственности. Хуже всего приходится самому младшему члену отряда, задача которого – постоянно носить с собой вымоченное в уксусе покрывало, чтобы немедленно накрыть им небольшой очаг возгорания и не допустить распространения огня. Если потребуется подкрепление, подгонят пожарную машину. Пожарная машина – не новое изобретение: прообраз устройства, используемого вигилами, за много веков до них применялся при тушении пожаров в Египте. Первым человеком, который изобрел насос, достаточно мощный, чтобы подавать воду по пожарному шлангу, был грек по имени Герон, работавший в великой Александрийской библиотеке.

В каждой когорте вигилов есть специалисты. Разумеется, есть врачи, которые заботятся о жертвах нападений грабителей – в том числе и о других вигилах, порой проигрывающих схватки с большими бандами головорезов. В медицинской помощи нуждаются и те, кто получил ожоги или заработал травму, выпрыгнув из горящего здания (хотя у вигилов есть команда людей с матрасами, призванная смягчать такие падения).

Если не удастся решить проблему с помощью пожарной машины, патруль вызовет тяжелую артиллерию, представляющую собой боевые машины. За столетия войн и осад римляне накопили большой опыт разрушения городских стен, а баллисты, онагры (особые метательные орудия) и прочие устройства, предназначенные для осад, становились еще более разрушительными, когда их применяли против обыкновенных, чаще всего ветхих римских многоквартирных домов. Поэтому, столкнувшись с крупным пожаром, дежурный префект вигилов быстро принимает решение о том, где создать противопожарный разрыв. Тогда в дело вступает артиллерия и сносит указанные здания, чтобы не дать огню распространиться дальше. Профессиональный артиллерист способен в кратчайшие сроки превратить четырехэтажный дом в гору щебня.

Как только здание рухнуло, именно Бревис и его коллеги, вооружившись длинными крюками, прыгают в кучу обломков, чтобы извлечь оттуда все, на что может перекинуться огонь. Им приходится работать в темпе, ведь за спиной у них – стремительно надвигающееся пламя. Конечно, опасность делает эту работу очень захватывающей – но нетрудно понять, почему Бревис и его команда с таким пылом пытаются увещевать тех, кто неосторожно обращается с огнем (нет нужды говорить и о том, что жильцы снесенных домов редко бывают довольны выбором места для создания противопожарного разрыва).

«Горячая» распродажа

До того как в начале I века император Август организовал службу вигилов, в Риме существовали только частные пожарные бригады. Одна из них принадлежала магнату Лицинию Крассу. В случае пожара этот человек сам появлялся у пылающего здания вместе с пожарными, которые были готовы потушить пламя, как только здание будет продано Крассу. Чем дольше предыдущий владелец торговался, тем больше имущества сгорало, теряя всякую ценность.

«[Он] начал скупать горевшие и смежные с ними постройки, которые задешево продавались хозяевами, побуждаемыми к тому страхом и неуверенностью. Таким-то образом большая часть Рима стала его собственностью».

Плутарх. «Сравнительные жизнеописания», «Красс», 2[2]

Прямо сейчас, однако, поводов для беспокойства нет, в ночном воздухе ни намека на запах дыма. Бревис и его команда покидают улицу Виа Патрик. По ночам эта улица – одна из самых оживленных в Риме, поскольку на ней расположено большинство самых известных борделей столицы. Чуть ранее вигилам уже пришлось вернуться на эту улицу по вине компании юных аристократов, выдворенных из одного из борделей и решивших продолжить веселиться снаружи. В такие моменты Бревис сожалеет, что его люди вооружены всего лишь палками, а не мечами, с помощью которых городские когорты очищают улицы во время крупных беспорядков, действуя быстро и жестко.

Только что минула полночь, и даже работницам борделей нужен отдых. На этой стороне улицы только несколько светильников зажжены в окнах комнат, где они обычно спят. Как раз из-за того, что даже бордели уже закрылись, вигилам пришлось вернуться сюда в третий раз за ночь.

Римский магистрат – человек большого влияния и еще большего самомнения – намеревался посетить свое любимое заведение после затянувшегося обеда с друзьями на Авентинском холме. Магистрат совсем не обрадовался, обнаружив, что бордель закрыт, а девушка, с которой он привык проводить время, не собирается развлекать его в столь поздний час. В припадке пьяной ярости магистрат попытался выбить дверь и ворваться в здание. Тогда одна из работниц вышла на балкон, схватила цветочный горшок с петунией и бросила его на голову дебоширу.

К сожалению, она попала точно в цель, и магистрат взревел от боли и гнева, чем и привлек внимание вигилов.

– Я курульный эдил[3] Гостилий Манцин, – сообщил раненый Бревису и его людям. – На меня напали на улице.

Эдил требует, чтобы вигилы ворвались в здание и арестовали нападавшую. Бревис с любопытством отмечает, что цветочная гирлянда, которую судья все еще носит на голове после вечеринки, должна была значительно смягчить удар цветочного горшка. И все же ему пришлось стучать в дверь до тех пор, пока напуганная лено (хозяйка) не впустила его внутрь. Нарушительницей оказывается девушка по имени Мамила, которая теперь сидит и рыдает на кровати у себя в комнате, пока Бревис задает ей вопросы. Несомненно, ей придется предстать перед судом, чтобы объяснить, что произошло, но сам Бревис уверен, что, с учетом обстоятельств, никакого наказания не последует.

Много других по ночам опасностей разнообразных:Как далеко до вершины крыш, а с них черепицаБьет тебя по голове! Как часто из окон открытыхВазы осколки летят и, всей тяжестью                                     брякнувшись оземь,Всю мостовую сорят. Всегда оставляй завещанье,Идя на пир, коль ты не ленив и случайность предвидишь:Ночью столько смертей грозит прохожему, сколькоЕсть на твоем пути отворенных окон неспящих;Ты пожелай и мольбу принеси униженную, дабыБыл чрез окно ты облит из горшка ночного большого.Ювенал. Сатира третья[4]

Не то чтобы вигилы совсем не сочувствовали эдилу. Вещи, падающие или выброшенные с балконов, представляют собой постоянную опасность для идущих по улицам ночью, поскольку тем, кто решил что-то выбросить, обычно кажется, что улица пуста. Нередко возвращающийся в казарму патрульный пахнет очень специфически, а все из-за того, что какому-то жильцу лень было ждать утра, чтобы избавиться от содержимого своего ночного горшка в отхожем месте, и он просто вылил его в окно, не заметив проходящего мимо вигила.

Патруль проходит мимо Большого цирка, а затем сворачивает на юг, чтобы обойти небольшие улочки вдоль восточных склонов Авентинского холма. Здесь есть чего опасаться и днем. Жизнь у пристани весьма непредсказуема: она может оказаться неприятной и даже скоротечной. Тем не менее вигилы могут немного расслабиться. Поскольку у большинства людей на востоке Авентина отбирать нечего, головорезов здесь меньше, а портовые грузчики, которым еще до рассвета придется заняться перетаскиванием грузов на корабли, как правило, ложатся спать на закате. Улицы узкие, мрачные и тихие.

В тишине ориентироваться в этом районе легче. Вся утренняя шумиха сосредоточена на единственной улице, что по правую руку от патрульных. Это мощенная камнем дорога, ведущая от Остийских ворот к Римскому Форуму. Вдоль дороги выстроилась колонна из повозок, которой конца не видно, волы и возницы орут и ревут друг на друга, к шуму присоединяется визг колесных осей.

Сейчас особенно громкий шум доносится оттуда, где дорога сужается, проходя под монументальной аркой акведука Аква Аппия. Тихо и смиренно вздыхая, вигилы спускаются, чтобы разобраться с очередным происшествием, случившимся в их ночную смену.

Хтонические боги – это боги подземного мира: Меркурий, Плутон и Геката. Сегодня ночью, как и каждую девятую ночь года, Гай Вибий взывает к этим богам и просит, чтобы они навлекли страшные муки на авторов Закона о муниципиях.

Этот закон отравляет существование Вибия. Он был принят, чтобы избавить Рим от заторов на улицах, и запрещает пользоваться колесным транспортом в черте города до захода солнца. Вибию известен лишь один итог этой реформы – теперь заторы образуются по ночам, ведь и он, и все остальные возницы Лация стремятся попасть в Рим на закате и до рассвета покинуть столицу. С такой работой не расслабишься.

Восемь дней из девяти Вибий – крестьянин, занятый обработкой собственного небольшого участка земли размером в семь акров, расположенного к юго-востоку от Рима, недалеко от десятой мили Аппиевой дороги. Он живет мирной жизнью и борется только с сорняками и со слизнями, норовящими испортить его салат. Вибий ложится спать на закате и просыпается еще до рассвета с первым пением птиц, отдохнувший и довольный. Так тянется день за днем. Но на девятый Вибий превращается в угрюмого красноглазого монстра, забирается на семейную телегу, запряженную волами, и готовится ехать в Рим.

Виной всему рыночные дни. В Риме они устраиваются каждые девять дней, о чем свидетельствует их латинское название «нундины». Можно, конечно, покупать продукты в лавках-мацеллах, которые работают без выходных. Но все римские хозяйки знают, что на рынках в нундины все и дешевле, и свежее – потому что на рынки продукты привозятся прямо из деревни за ночь такими измученными возницами, как Вибий.

Мозаика изображает загрузку легкой двухколесной повозки. MuseoPics – Paul Williams / Alamy.

На рынке торгует не он сам, а его невестка, которая живет в Риме. У нее есть лоток на улице Виа Меркат на восточном склоне Авентинского холма и постоянные покупатели. Их привлекает качество товара: Вибий славится тем, что привозит только самое лучшее. Отбором продуктов перед погрузкой занимается его жена. Она следит, чтобы плохой редис и другие овощи ненадлежащего качества не пошли на продажу, а достались свиньям, которые, когда придет пора зимних праздников – Сатурналий, – тоже отправятся в Рим в виде копченостей и ветчины.

Звонкая монета, которую приносит торговля на рынке, Вибию очень нужна. Из того, что требуется в хозяйстве, большую часть он выменивает у соседей, но определенные инструменты, льняную ткань и разного рода предметы роскоши можно приобрести только за деньги. Часть денег он получает от профессиональных торговцев. Когда приходит пора, они объезжают мелкие крестьянские хозяйства на собственных повозках, скупая урожай и избавляя Вибия от необходимости лишний раз ездить в столицу. Лупинариям он продает фасоль и нут, а пепонарии хорошо платят за свежие дыни. Фруктуарии наведываются чаще, поскольку вишня, персики и яблоки созревают в разное время. Вибий ценит удобство, но продавать продукты скупщикам менее прибыльно, чем поставлять их напрямую римским покупателям, и потребность в средствах вынуждает его нагружать телегу каждый девятый день.

Поэт Ювенал пишет другу Персику:Блюда у нас каковы, не с рынка мясного, послушай:Из Тибуртинской страны будет прислан                         жирнейший козленок,Самый-то нежный из стада всего,                        молоко лишь сосавший,Он и травы не щипал, не обгладывал веток у ивыНизкой, и в нем молока еще больше, чем крови.                                   На смену —Горная спаржа: ее собрала старостиха от прялки.Крупные, кроме того, еще теплые (в сене лежали)Яйца получим и кур; затем виноград, сохраненныйС прошлого года таким, как он на лозах наливался;Сигнии груши, Тарента (сирийские);                         в тех же корзинахЯблоки с запахом свежим,          нисколько не хуже пиценских[6].

Сегодняшний груз довольно типичен. Вибий везет салат в тканых и плетеных корзинах, молодую морковь (фиолетовую, конечно, так как оранжевая достигнет Европы только через тысячелетие), неочищенный горох, лук-порей и спаржу. Еще шесть связок зайцев, которые попались в капканы, расставленные вдоль огородов, и корзинку яиц, не проданных в прошлый раз. Вибий везет на продажу и товары, полученные им от крестьян, чьи хозяйства расположены еще дальше от Рима. Это продукты, которые хранятся дольше: разнообразные сыры, мед в горшках, кориандр, петрушка, розмарин и укроп. Отдаленным мелким хозяйствам гораздо легче доставлять эти вещи Вибию, чем отправлять их напрямую в Рим. Конечно, крестьяне получают меньше прибыли, зато им не приходится проделывать путь до Рима, гораздо более трудный, и Вибий их слишком хорошо понимает. У Вибия к тому же есть пара волов, а для крестьянина они представляют даже большую ценность, чем дом. Вибий не только использует волов, чтобы добраться до Рима или вспахать собственные поля, но и сдает их в аренду соседям, когда те просят.

Вполне возможно, волы разделяют отвращение Вибия к поездкам в Рим. В конце концов, это им приходится тащить телегу. Телега Вибия – верх практичности. Ее латинское название – plaustrum, это типичное древнеримское транспортное средство для перевозки больших грузов. В его конструкции нет никаких излишеств, чего Вибий, увы, не может не замечать. По сути, это неглубокая коробка, сколоченная из дубовых досок. Впереди сиденье, даже ничем не обитое. Колеса – грубые деревянные диски, к ободам которых приколочены железные полоски, кое-как уберегающие их от того, чтобы расколоться на части всякий раз, когда они попадают в выбоины. У транспортных средств подороже имеется хоть какая-то подвеска, но крестьянские повозки ничем подобным не оснащены. Не предусмотрено никакой амортизации, кроме ягодиц возницы.

Жердь, удерживаемая двумя простыми деревянными креплениями, едва ли заслуживает называться осью. Только муфта и втулка обшиты железом, предохраняющим их от износа, а металлические шайбы уменьшают трение. Из-за отсутствия шарикоподшипников по пути в Рим Вибию постоянно приходится останавливаться, спрыгивать с телеги и смазывать ось смазкой из горшка, размещенного на заднем откидном борту. Смазка делается из свиного жира или из прокипяченного оливкового масла. В любом случае смазка стоит денег, и Вибий использует ее, только если видит, что волы неоправданно тратят силы. А до тех пор он презрительно молчит, выслушивая жалобы прохожих, которых раздражает металлический скрежет.

После полудня волы еще держались стоически, но, когда стемнело и до Рима было уже недалеко, они, как Вибий и ожидал, заупрямились. Как и большинство колесных транспортных средств в Римской империи, телега Вибия должна ехать по обочине: мощеная дорога предназначена для пешеходов. Но, чем ближе к воротам Рима, тем теснее примыкают к обочине надгробия. В черте города хоронить запрещено, поэтому пространство за стенами переполнено могилами. Волы не подкованы и громко выражают недовольство тем, что теперь им приходится ступать по брусчатке. Каждый раз, когда их незащищенные копыта касаются камней, рев волов присоединяется к дорожной какофонии.

Многолетний опыт помог Вибию точно рассчитать время в пути, чтобы к его приезду очередь повозок, образующаяся у ворот после заката, успела рассосаться. Возница уже готов был порадоваться, что проделал долгий путь без происшествий, но в полночь удача от него отвернулась. Голодный и усталый, Вибий видит перед собой неподвижную вереницу повозок, перегородивших подъезд к аркам акведука Аква Аппия. Судя по беспорядочным выкрикам, ругательствам и бесполезным советам, доносящимся откуда-то спереди, одна из телег лишилась колеса, и движение не возобновится, пока эта проблема не будет решена.

Не жалея ругательств, Вибий берет в руки кнут, прикрепленный к длинному шесту. По дороге в Рим он пользовался им, чтобы отгонять мух, досаждающих волам. С той же целью к доскам по бокам телеги прикреплена плетеная сетка. Обернувшись, но не покидая сиденья, Вибий прищуривается – на улице слабо светят звезды – и оказывается начеку, когда первая проворная грязная рука хватается за корзину. Кнут ударяет несостоявшегося воришку по руке, тот визжит от боли, а затем разражается потоком непристойностей.

Вот почему для поездки в Рим Вибий воспользовался телегой. Примитивные оси и грубая упряжь не позволяют волам везти большие грузы – они их просто задушат (хомут тоже появится лишь спустя несколько сотен лет). Вообще-то Вибий мог бы взвалить точно такой же груз на пять мулов и путешествовать с большим удобством. Увы, охрана порядка в Риме находится в зачаточном состоянии и осуществляется лишь вигилами. У одинокого путника с пятью мулами, нагруженными ходовым товаром, шансов пересечь Авентинский холм ночью не больше, чем у девственницы с кошельком, полным золотых монет. Что ни говори о телеге, у нее есть серьезное преимущество: по существу, это маленькая крепость на колесах. И без того разозленный, Вибий щедро раздает удары хлыстом, обороняя свои укрепления. Наконец оборванцы уносят ноги в поисках добычи полегче. Более серьезную угрозу представляют банды матерых разбойников, пользующиеся суматохой, чтобы утащить повозку в темный переулок и там уже преспокойно разграбить. В таких случаях в интересах всех возниц объединиться и вместе защищать любого, кто подвергнется нападению. Вибий снова молится богам, чтобы ничего подобного сегодня не произошло. Хоть он и считает своим долгом вместе с остальными дать отпор бандитам, в его отсутствие воры наверняка утащат все из телеги.

Напряжение спадает, когда с Авентина спускается патруль вигилов, внимание которого привлекла суматоха у акведука. Через несколько минут после их прибытия поток повозок вновь направляется вперед. Когда его телега проезжает под массивной каменной аркой, Вибий отмечает, что вигилы решили проблему эффективно, но без сочувствия к потерпевшему. Телега со сломанным колесом опрокинута и лежит посреди переулка, а рядом сидит несчастный возница, обложенный товарами, и отчаянно зовет плотника. Это зрелище напоминает Вибию, что на следующей остановке ему стоит проверить состояние болтов, удерживающих на месте колеса его собственной телеги. Колеса могут сломаться, погнуться или разболтаться из-за возникающего между ними и осью крутящего момента. Это одна из основных причин поломок, наряду с еще более опасным расколом колеса или оси. Из-за всего этого и из-за недавней задержки Вибий уже опаздывает. Дальнейшее промедление может привести к непоправимым последствиям.

К счастью, место проведения нундин расположено недалеко. Направляясь туда же, куда и Вибий, часть повозок вскоре сворачивает. Неудивительно, что их так много: каждый торговец выбирает рынок, расположенный ближе всего к воротам, через которые он въезжает в Рим. Таким образом, садоводы из области к востоку от Рима ищут клиентов на холме Эсквилин, а те, кто обитает севернее, обслуживают Виминал. Никому не хочется проводить на узких улочках Рима больше времени, чем необходимо. Некоторые, впрочем, готовы ехать чуть дольше, чтобы прибыть на Форум Холиторий – главный овощной рынок Рима, расположенный у подножия Палатина.

Советы для земледельцев

Бобы сей по местам сильным и где урожай не погибнет от непогоды. Вику и греческое сено не сей по травянистым местам… Чечевицу сей на щебенистой земле и на красной глинистой, по местам, где поменьше травы. Ячмень сей на нови или на таком месте, которое может, не отдыхая, быть под посевом. Яровую пшеницу следует сеять в том месте, которое ты не смог засеять вовремя и которое может по тучности своей, не отдыхая, ходить под посевом. Репу и редьку сажай на хорошо унавоженном месте или на жирном месте.

Катон Старший. «О земледелии», 35[7]

Поскольку нундины, на которые торопился Вибий, проходят прямо на Авентине, у него есть возможность извлечь дополнительную выгоду из короткого пребывания в столице. Те возницы, которых заработок волнует больше, чем вопросы гигиены, нагружают свои повозки мусором и вывозят его из Рима, отправляясь домой. Это также дает им возможность оставаться в городе после рассвета, поскольку для повозок мусорщиков в Законе о муниципиях предусмотрены исключения. Но Вибий выбирает гораздо более чистый груз.

Весной прекращает действовать режим «закрытого моря», при котором провинциальным кораблям запрещено приближаться к Риму. В порты прибывают суда из Испании, Карфагена, Византии и огромные корабли с зерном из Александрии. Египетская пшеница – ценнейший груз, спасающий римлян от голода. Возницы развозят ее по всему городу, зарабатывая и себе на хлеб несколько лишних денариев.

Заменив один груз на другой и проехав две трети пути вверх по холму Авентин, возница сворачивает в сторону. Дорога, по которой он едет теперь, совсем не похожа на оживленную римскую улицу: это служебный проезд, ведущий на задний двор пекарни Мистратия. В отличие от обычных римских переулков, он вымощен плоскими блоками травертина и достаточно широк для повозок. Здесь даже есть освещение: слева и справа от широких ворот пекарни установлено по фонарю. Перед выходящими во двор воротами стоит нетерпеливый раб. Он слегка дрожит, туника на нем слишком тонка для прохладной ночи.

– Ты опоздал! – говорит раб подъезжающему вознице. Возница описывает свои ночные мучения в весьма нелестных выражениях, но затем в качестве извинения помогая рабу выгружать из телеги мешки с зерном. Нельзя просто взять и оставить их где угодно: существует строгое деление зерна на сорта. Мешки из телеги занимают почетное место во дворе пекаря: в них находится александрийское зерно, привезенное из Египта.

Всем известно, что из него получается самая чистая, самая белая и, что важнее всего для пекаря, самая дорогая мука, из которой печется самый дорогой хлеб. Поэтому мешки аккуратно кладут на полки, которые должны защитить их от влажности и грызунов. На другом конце хранилища валяются подержанные мешки, небрежно сложенные вдоль задней стены под импровизированным укрытием. В них – дешевое сицилийское зерно вперемежку с отрубями и ячменем, из которого испекут panis sordidus – самый грубый и дешевый хлеб, продающийся в пекарне.

Как и большинство авентинских пекарей, Мистратий неплохо зарабатывает благодаря римской практике хлебных раздач. Полвека назад поэт Ювенал заметил, что покорность римского плебса покупается двумя вещами – хлебом и зрелищами. Однако это не совсем так. Римлянам положен паек в виде зерна, которое раздается на верхнем ярусе рынка, построенного предыдущим императором Траяном. Однако давно уже никто не печет хлеб дома из-за соседей, которые расправятся с любым, кому придет в голову развести огонь в инсуле, где легко может начаться пожар. Вместо этого бедняки сдают зерно в пекарни, такие как пекарня Мистратия, где за небольшую плату из него делают хлеб.

Раздаваемого зерна каждой семье хватает примерно на две буханки хлеба в день, а поскольку клиентов у пекарни более ста, неудивительно, что работает она практически круглосуточно. Неудивительно и то, что благодаря столь доходной профессии Мистратий, прибывший в Рим мальчиком-рабом из Каппадокии, откуда родом все лучшие пекари, – теперь является свободным и состоятельным человеком.

Ремесло пекаря – достойное дело. Гильдия пекарей (членство в которой строго обязательно) не просто одна из самых уважаемых в среде римских торговцев: у нее (Гильдии) есть даже собственный представитель в Сенате. Главная забота этого человека, как и всех римских пекарей, состоит в том, чтобы постоянно ходатайствовать перед императором об увеличении цен на хлеб. Когда основная пища бедняков становится им не по карману, начинаются волнения. О порядке и мире власти беспокоятся гораздо больше, чем о финансовом благополучии пекарей, поэтому цена на хлеб строго регулируется.

Вот уже двадцать лет почти каждый день Мистратий встает в полночь, и сегодня – не исключение. Чистый и выбритый, он выглядывает в окно, чтобы отругать возницу за опоздание. Во дворе Мистратий рассеянно поднимает ореховый прут и ударяет им по бокам осла с зашоренными глазами, который медленно движется вокруг мельницы, возвышающейся в самом центре двора. Осел и не думает ускоряться. Большую часть своей жалкой жизни он провел, будучи привязанным к мельнице. За свою тяжелую жизнь он привык вращать мельницу с такой скоростью, чтобы измолоть как можно больше зерна, прилагая как можно меньше усилий. Ни у самого пекаря, ни у других работников не получится его поторопить.

Помпейская пекарня в почти рабочем состоянии. Фото Jeremy Day.

Сама мельница напоминает толстый конус, только вместо вершины у него воронка, почти такой же ширины, что и основание. Конус полый, внутри его еще один, меньшего диаметра. Зерно высыпается в воронку и измельчается по пути вниз, когда осел приводит в движение внешний конус. Углубление снизу наполняется смесью муки и измельченной шелухи. От последней его регулярно очищают рабы.

История осла

На следующий день с утра ставят меня к самому большому на вид жернову и гонят с завязанными глазами по дну кривой, извилистой борозды, чтобы, описывая бесконечное количество раз один и тот же круг, я не сбивался с проторенного пути.

Не совсем еще забыв свою хитрость и благоразумие, я притворился не понимающим свою новую задачу; хотя в бытность свою человеком я видывал не раз, как приводятся в движение подобные машины, однако прикинулся остолбеневшим и ничего не знающим: я рассчитывал, что меня признают совершенно неспособным и бесполезным к такого рода занятиям и отошлют на какую-нибудь более легкую работу или просто оставят в покое и будут кормить.

Но напрасно я выдумал эту зловредную хитрость. Так как глаза у меня были завязаны, то я не подозревал, что окружен был целой толпой, вооруженной палками. Вдруг со страшными криками они стали наносить мне удары. Я до того был напуган их воплями, что отбросил все рассуждения и налег что было мочи на лямку, сплетенную из альфы, припустив по кругу изо всех сил. Такая внезапная перемена образа мыслей вызвала общий хохот у присутствующих.

Апулей. «Метаморфозы, или Золотой осел». Книга 9, 11[8]

Кажется, что испечь хлеб способен любой. Обычно он делается из муки и воды. На практике производство хорошего хлеба дьявольски трудная работа, и на одном только Авентине продукция разных пекарен различается по качеству. Именно поэтому, прежде чем хлеб отправится в духовку, Мистратий каждую буханку помечает личным штампом – никто не сможет выдать низкосортный хлеб за его продукцию. Одна из причин, по которой домашний хлеб не может сравниться с изготовленным в пекарне, заключается в том, что тесто не поднимается. Никто еще не понимает, что на самом деле вызывает этот процесс: до открытия дрожжей остается 1800 лет.

Мистратий знает только, что, после того как тесто замешено, следует отделить некоторое его количество от каждой порции. Это и будет закваска. Без нее хлеб получится пресный и в печи превратится в плоскую, тяжелую и непривлекательную лепешку. Но если поместить закваску в теплую воду с медом, через час она вспенится и назавтра ее можно будет использовать в качестве основы для новой выпечки. Разумеется, каждый пекарь время от времени экспериментирует с закваской, иногда освежая ее с помощью сусла, снятого с виноградного сока на ранних стадиях брожения. От закваски зависит качество буханки, и даже боги не помогут слуге, которого поймают при попытке стащить эту драгоценность, чтобы продать конкурентам!

Теперь делают закваску просто из муки, которую, раньше чем посолить, затирают, варят, как кашу, и оставляют, пока она не закиснет. Обычно ее даже не подогревают, а только ставят накануне. Всем известно, что кислота вызывает брожение, что люди, питающиеся квашеным хлебом, отличаются особенной крепостью и что в старину всякая тяжеловесная пшеница считалась особенно полезной для здоровья.

Плиний Старший. «Естественная история» 18.102[9]

Закваска – самая важная вещь в пекарне Мистратия, но еженедельно производится и партия пресных лепешек. Их разрезают на плоские квадраты и продают как собачий корм.

В здании пекарни царит управляемый хаос. Помещение хорошо прогревается, потому-то раб, поджидавший возницу снаружи, и одет в тонкую тунику. Свет исходит от дровяных печей, расположенных чуть выше уровня пола, поэтому освещение в комнате напоминает подземный мир, каким его изображают декорации к пантомимам, которые разыгрываются в Риме в праздничные дни. Слева и справа от двери стоит по большому укрепленному столу со столешницей из базальта. Почти всю ее площадь занимает глубокий бассейн, в который помещают муку, закваску и воду. В зависимости от того, что собираются готовить, добавляют то или иное количество соли и оливкового масла. Чем больше масла, тем более пушистым получится хлеб, а благодаря соли, особенно если добавить еще и розмарина, получается сорт хлеба, идеально сочетающийся с едкими соусами, которыми римляне любят приправлять блюда.

Высокое качество пшеничного хлеба зависит от хорошей муки и мелкого сита. Некоторые ставят тесто на молоке и яйцах, а замиренные нами племена, перенеся свои интересы на кондитерское искусство, – даже на коровьем масле.

Плиний Старший. «Естественная история», 18.105[10]

Для приготовления более дешевого хлеба смешивают хорошую муку (по-латински она называется farina siligineus) с менее качественной – двузернянкой и полбой. В отличие от некоторых конкурентов, Михратий прекрасно понимает, насколько важно тщательно замешивать хлеб раз за разом. Месить тесто в бассейнах большой лопаткой – тяжелый труд. В каждом бассейне эту работу выполняют одновременно двое мужчин. Пользуясь каждой возможностью, они много едят и с виду кажутся обычными толстяками – но с какой легкостью они вытаскивают из бассейна готовое тесто весом сто килограммов! Его укладывают на мраморную плиту, разрезают на куски размером с человеческую голову и оставляют подниматься.

В жаркой и дымной пекарне куски теста вдвое увеличиваются в размерах всего за час. Теперь нужно раскатать тесто и придать ему форму готового изделия.

…есть хлеб, получивший название по тому кушанью, с которым его едят, например устричный; по сдобе, которую в него кладут, например артолаган; по быстроте приготовления – спешный; а также по способу выпечки – печной, формовой, испеченный в клибанах…

Плиний Старший. «Естественная история», 18.105[11]

Прежде чем отправиться спать, Мистратию накануне пришлось около часа планировать, какие виды хлеба предстоит испечь завтра, из какой муки и в каком порядке. Когда огонь уже разведен, а печи разогреты до нужной температуры, нет времени для раздумий – все должно работать с армейской точностью. Поднявшееся тесто нужно выпекать сразу, как только оно будет готово. Что случится, если отправить его в духовку чуть позже? Если повезет – сухая хрупкая корка, испещренная крупными дырами. В худшем случае – перестоявший хлеб просто опадет, приобретет кислый привкус и станет почти несъедобным.

Пекарь не сидит на месте, ведь ему приходится контролировать весь процесс. Он следит за мужчинами, замешивающими тесто, ругает мальчика, который неаккуратно формует батоны, кричит из окна, чтобы со двора доставили больше муки. Наконец, он собственноручно выполняет особые заказы на сегодня: выпекает хлеб в форме полумесяца, приправленный семенами кунжута, к которому потом добавят хлебные палочки, чтобы подать к праздничному столу нечто, напоминающее арфу; большую партию хлебцев для свадебного пира, выполненных в форме очень реалистичных мужских половых органов – у римлян фаллос считается символом плодородия и процветания.

Остальные буханки круглые, диаметром примерно тридцать и высотой десять сантиметров каждая. Сверху делаются надрезы, напоминающие спицы колеса. Этот хлеб будет продаваться на рынках по частям: от него отломят столько кусков, за сколько заплатит покупатель. Мистратий продает множество таких буханок, у него нет времени, чтобы доставать каждую из формы. Поэтому опытный пекарь просто обвязывает каждую буханку толстым шпагатом, чтобы она не разбухла слишком сильно, пока печется.

Булки пиценские так в белоснежном нектаре пухнут,Как разбухает, набрав, легкая губка, воды.Марциал. Эпиграммы, 13.48[12]

Вне зависимости от формы каждую буханку кладут на плоскую деревянную лопату, при помощи которой ее помещают в духовку. Печь эта занимает всю середину комнаты и представляет собой огромную арку из плоского глиняного кирпича. Стенка разделяет пространство под аркой на две отдельные камеры, каждую из них закрывают крепкие железные дверцы. Когда приходит время вынимать из печи очередную партию, Мистратий открывает дверцы, и в помещение врывается волна тепла. Коричневые буханки спешно перекладывают в плетеные корзины, а новые укладывают внутрь: на менее жаркую нижнюю полку – мелкие буханки и булочки, на верхнюю – большие буханки.

Каждые полчаса из обеих духовок достают по двенадцать буханок. Дочь пекаря несет их к витрине, выходящей на главную улицу, и аккуратно раскладывает хлеб по полкам. Несмотря на ранний час, небольшая толпа уже ждет, когда пекарня откроется. Стражники, патрулирующие улицы, так рассчитывают свой маршрут, чтобы оказаться у пекарни, как только на полках появятся грубоватые, но вкусные булочки из проса. Рядом со стражниками – изнуренные грузчики, всю ночь разгружавшие корабли в Авентинском порту. Они идут домой мимо пекарни и покупают свежий хлеб. Среди постоянных покупателей и молодая рабыня. Каждый день она приходит, чтобы купить большую буханку белого хлеба хозяину на завтрак.

Хлеб из Геркуланума

Рано утром 24 августа 79 г. н. э. в кирпичную печь пекарни в городе Геркулануме поместили буханку. Хлеб предназначался для Целера, раба Квинта Грания Вера, но так и не дошел до потребителя, так как и Целер, и пекарь, и большинство населения Геркуланума погибли в результате извержения вулкана Везувий, уничтожившего город.

Кирпичная печь, однако, способна не только удержать жар, но и уберечь от него – поэтому сам хлеб сохранился, хотя и подгорел. Это круглая буханка, напоминающая пирог, с надрезами на корочке, позволяющими разломить хлеб на восемь кусков.

Ученые исследовали буханку и сумели воссоздать рецепт приготовления хлеба. Это дрожжевой хлеб, и, хотя даже сам Целер не мог об этом знать, было установлено, что в закваске использовались два вида дрожжей: Lactobacillus и Acetobacillus. С их помощью можно вызвать брожение, просто оставив смесь муки и воды на кухонном столе на несколько дней (и по мере необходимости добавляя другие ингредиенты). Теперь, когда у вас есть закваска, добавьте:

• ½ литра воды;

• 400 г спельтовой муки (если такой у вас нет, используйте муку для пиццы);

• 400 г муки грубого помола;

• столовую ложку ржаной муки;

• столовую ложку оливкового масла.

Смешав все это, вы получите большой кусок теста, слегка липнущий к рукам. Подержите его в течение 45 минут в теплом, влажном месте, а затем снова разомните, на этот раз добавив чайную ложку соли. Положите тесто в форму для торта, приложите личный штамп, затем сделайте надрезы примерно 1 см глубиной, чтобы наметить сегменты, и дайте тесту подняться.

Через час ваш хлеб должен быть готов к выпечке. Выпекайте в течение 25 минут при температуре 220 °C. Следите, чтобы извержения вулканов рядом с вами не помешали процессу выпечки – и в итоге вы получите отличную буханку хрустящего хлеба.

Выйдя из теплой пекарни, рабыня смотрит вверх, вглядываясь в ночное небо. Сколько всего ей нужно сделать, прежде чем засуетятся остальные обитатели дома! Первая задача – приготовить завтрак, для которого она только что купила буханку, и он должен быть подан еще горячим. Но работа на кухне не должна мешать и другим утренним приготовлениям. От ее продуманных действий зависит, что принесет это утро: побои или лишние полчаса отдыха. К счастью, ночь выдалась ясная, и проблем с определением времени не возникает. Часами рабыне служат звезды, сверкающие на небосводе.

Уличных фонарей в Риме просто не существует, лишь немногие зажигают масляные лампы. Зато в небе над спящим городом прекрасно видны созвездия, а в них девушка разбирается превосходно.

Она ищет Собачий Хвост – крайнюю звезду созвездия Малой Медведицы. Из всех небесных светил она единственная никогда не меняет своего положения. С легкостью, которая приходит с опытом, рабыня находит звезду и на глаз определяет угол между ней и звездным скоплением, известным римлянам под названием Семь Быков. Звезды движутся, и после полуночи угол между Хвостом Собаки и Быками постепенно становится тупым. Девушке достаточно одного взгляда, чтобы понять: давно начался девятый час ночи. Пора спешить домой[13].

У нее никогда не было другого жилья, кроме дома хозяина: она из тех доморощенных рабов, которых римляне называют «вернами». Внешность и манеры девушки говорят о том, что ее отцом является хозяин дома, paterfamilias (в переводе с латыни paterfamilias означает «отец семейства»). Скорее всего она появилась на свет после его связи с одной из служанок, случившейся лет пятнадцать назад. Не признанная отцом дочь бедной женщины, согласно римским законам и обычаям, становится рабыней с рождения и до определенного времени.

Она пользуется определенными привилегиями не только из-за вероятного происхождения, но и потому, что уже давно живет у хозяина. Однако ее внешность вызывает лютую злобу бездетной супруги владельца дома. Хозяйка бездетна. Как бы она ни старалась, сколько бы греческих лекарств и этрусских амулетов, обещающих плодородие, она ни испробовала, никак не получается родить мужу наследника, поэтому она смотрит на юную рабыню как на живой упрек. Сегодня госпожа поедет в гости на другой конец Рима, и у девушки это вызывает смешанные чувства. С одной стороны, ей не придется страдать от капризов и наказаний, пока хозяйка в отъезде, с другой стороны, сначала необходимо сделать хозяйке парадную прическу – а это настоящее испытание. Это одна из причин, по которой рабыне нужно поскорее вернуться домой и разжечь очаг.

Вернувшись на кухню, рабыня сначала снимает длинную дорожную тунику, которую носят поверх домашней одежды. Повесив ее за дверью, она разжигает огонь, достает хлеб и помещает его в глиняный сосуд особой формы, в котором он останется теплым и ароматным до тех пор, пока хозяин не явится, чтобы в спешке позавтракать. Как только хозяин закончит завтракать, девушка вновь разожжет пламя, чтобы нагреть металлическое приспособление для завивки.

Прически играют важную роль в жизни римлянок. Волосы рабыни зачесаны назад и перевязаны кожаным шнурком – достаточно взглянуть на эту простую прическу, чтобы понять, что девушка занимает самое низкое положение в обществе. Ее хозяйка, как и все женщины, претендующие на высокий социальный статус, носят элегантные прически, сделанные по последней моде. Чтобы выполнить ее, требуется немало времени и денег. Чем сложнее и элегантнее прическа женщины, тем большим состоянием и часами досуга она располагает. Хозяйка требует от рабыни сделать ей прическу, на которую нужно потратить в два раза больше времени и средств, чем имеется в наличии. Впрочем, это скорее правило, чем исключение. Рабыня с горечью осознает, что ее могут ударить, уколоть шпилькой или даже обжечь приспособлением для завивки, если ее усилия не оправдают ожиданий.

Чтобы разогреть каламистр до нужной температуры, рабыня помещает его полый внешний цилиндр прямо в горящие угли. Затем она оборачивает прядь волос хозяйки вокруг твердого сердечника инструмента, а потом надевает поверх него горячий внешний цилиндр. Как и многое другое в жизни рабыни, эти действия должны быть тщательно рассчитаны. Если внешний цилиндр нагреется слишком сильно, он повредит локоны хозяйки. Если недостаточно сильно, волосы не завьются. В любом случае виноватой окажется девушка, и ей придется несладко. Рабыня предпочитает нагреть цилиндр очень сильно, а затем медленно остужать его до нужной температуры: гораздо проще подождать, пока цилиндр остынет, чем второпях догревать его потом.

А пока огонь разгорается, девушка готовит завтрак. Римский завтрак – это довольно быстрая еда, и многие семьи его вообще пропускают. Девушка давно запомнила, что предпочитает ее хозяин. Буханка, которую она приготовила, круглая и уже надрезана в пекарне, так что ее можно легко разделить на восемь треугольных кусочков.

Хозяин, вероятно, зайдет на кухню после утренних омовений, оторвет кусочка три и съест их с горсткой маслин, которую сейчас рабыня осторожно кладет в миску, стоящую на одном из боковых кухонных столов. Незадолго до прихода хозяина девушка вытащила буханку из сосуда, стоявшего на печке, и смазала ее оливковым маслом, чтобы сделать еще более влажной и мягкой. Немного подумав, девушка вытаскивает еще и высушенный на солнце козий сыр и кладет рядом с оливками. Хозяин может отведать его, если захочет, но если не захочет, можно легко убрать его обратно.

Теперь девушка берется за большую миску с овсом, который вымачивался всю ночь. Она отжимает воду и бросает в миску три куска белого сыра. Затем добавляет яйцо и, озираясь по сторонам, добавляет полчерпака запретного меда. Энергично перемешав содержимое миски, она перекладывает его в другую миску и ставит на печку. Этой смесью будет завтракать она сама и другие домашние рабы – в течение дня некоторые из них будут слишком заняты, чтобы пообедать. Когда все готово, девушка выходит из кухни, чтобы взглянуть на звездное небо над открытым атриумом дома. В некоторых окнах уже мерцает свет, домашние начинают суетиться по хозяйству. Хотя до появления хозяина на кухне остается примерно четверть часа, опыт подсказывает девушке, что на виду у всех лучше не бездельничать. Она неторопливо идет к себе в комнату и возвращается с большим куском овечьей шерсти.

Хозяйка выбирает украшения из шкатулки, которую держит ее служанка. Werner Forman / Universal Images Group / Getty Images.

Скоро наступит рассвет, а маленький Луций Курий все еще не сомкнул глаз. Утомленная и расстроенная, его мать, Сосипатра, склонилась над койкой. Уже в который раз в этот час она прикладывает влажную губку к покрасневшему личику ребенка. В ответ младенец опять приподнимает головку и громко вопит.

Как говорится: «Дети рождаются, и жизнь наполняется тревогами»[16]. В момент рождения и в первые месяцы после него очень многое может пойти не так – потому что нормальное рождение и здоровое детство – скорее исключение, чем правило. Как и многим римским молодоженам, Сосипатре и ее мужу Термалию пришлось смириться с мыслью, что за первые десять лет брака они похоронят нескольких детей. Древний Рим – не лучшее место для младенцев.

Большинство римлянок из простых семей выходят замуж примерно в пятнадцать-двадцать лет, и Сосипатра – не исключение. Вот уже десять лет она постоянно или беременна, или кормит ребенка. Но, как бы пара ни старалась, здоровый ребенок у них всего один. Это их дочь Термалия, которой сейчас семь лет. Последние два года у ее родителей уже нет повода опасаться, что она умрет, не дожив до взрослого возраста. Ребенок пережил все болезни, от которых в Риме умирает от 20 до 40 процентов детей, не доживших до пятилетнего возраста.

Конечно, и обычные опасности городского быта могут внезапно оборвать чью угодно жизнь. И если Термалия, по мнению родителей, здорова, то маленький Курий сейчас болеет. У Сосипатры уже четыре раза случался выкидыш, дважды умирали дети, родившиеся без видимых недугов, не прожив и месяца.

Короче говоря, Сосипатра – типичная римская мать. В прошлом даже Корнелия, мать семейства и представительница одного из знатнейших родов, жаловалась, что, несмотря на первоклассный уход, предоставленный ей как дочери самого Сципиона Африканского, девять из двенадцати ее детей умерли в младенчестве. За свою жизнь римская женщина может забеременеть примерно двенадцать раз, и даже этого недостаточно для воспроизводства населения. Так происходит в том числе из-за того, что многие женщины, подобно единственной дочери Юлия Цезаря, умирают во время первых родов. В результате численность населения Рима продолжает падать. Только приезжие не дают столице превратиться в город-призрак, словно наполненный призраками молодых матерей и младенцев.

По мнению мужа, сама Сосипатра здорова. Все выкидыши у нее случались на поздних сроках беременности, но рождение мертвых детей самой ей не принесло вреда. Их маленькие тела похоронили в стене дома, чтобы богиня деторождения Юнона Луцина знала: в этом доме любят детей. Сосипатра, во всяком случае, может еще иметь детей. Многие ее подруги после тяжелых родов остались бесплодными, а появившиеся на свет дети не выживали.

Маленький Курий родился в этой самой комнате. Под окном, где сейчас находится его детская плетеная кроватка, стояла кровать для беременных с твердым покрытием, которую встревоженные родственники подняли сюда по лестнице. Теперь Сосипатра одна с тревогой наблюдает, как ее ребенок борется за жизнь, и вспоминает суматоху и хлопоты, которые сопровождали его рождение.

Сцена после родов. С римского барельефа. Mary Evans Picture Library.

В те дни в комнате ни разу не было меньше четырех человек. Присутствовала и сестра Сосипатры, которая, конечно, сразу начала распоряжаться. Вместе с повивальной бабкой они не дали свекрови Сосипатры влить в рот будущей матери отвратительное зелье из измельченного навоза свиньи (между прочим, рекомендованное в «Естественной истории» Плиния, книга 28, глава 77). Все же пришлось разрешить свекрови засунуть под кровать мумифицированную ногу гиены, а сама Сосипатра была вынуждена надеть амулет, защищающий от злых духов. И, хотя она и сомневалась в действенности подобных средств, но вынуждена была держать палку с прикрепленным к ней пером стервятника, помощи которой свекровь приписывала успешное рождение собственных детей.

Волосы Сосипатры были распущены, как и у каждой женщины, заходившей в комнату, но здесь-то дело не в странных суевериях, а в обыкновенном здравом смысле. Всем известно, что в комнате, где рожает женщина, не должно быть ничего даже отдаленно похожего на узел. У завязанного пояса или даже у скрещенных ног или пальцев есть особая аура, которая, если ее почувствует мать, может помешать ребенку появиться на свет. Каждому известно, как опасно для ребенка запутаться в пуповине. Подобное притягивает подобное, и держать в комнате роженицы узлы или сплетения – значит накликать беду.

В тот раз, наученные печальным опытом, молодые родители решили воспользоваться услугами профессиональной повивальной бабки. Чаще всего их приглашают помочь при родах только в богатых семьях, ведь хорошей повивальной бабке платят, как настоящему врачу. Нанятая нашей парой оказалась разумной женщиной, больше доверявшей трудам греческих врачей, чем глупым россказням, суевериям или амулетам.

Именно повивальная бабка позаботилась, чтобы перед родами Сосипатру усадили на родильный стул. Под спину ей положили подушку, под ноги поставили два табурета. Маленький Курий появился на свет через отверстие в форме полумесяца на дне стула, и повивальная бабка наклонилась, чтобы принять его. А тем временем его мать схватилась за железную перекладину на высоте груди с такой силой, что едва не погнула металл.

Повивальная бабка помогла избавиться от нежелавшей покидать тело плаценты. Она смягчила руки ланолиновым маслом, ее ногти были чисты и коротко пострижены, чтобы не занести грязь, которая могла вызвать воспаление матки. Как только плацента была удалена, а окровавленные простыни отложены, чтобы постирать их позднее, повивальной бабке пришлось спешно удалиться. Сестра и свекровь Сосипатры уже горячо спорили о том, давать ли Сосипатре смесь из измельченных земляных червей в медовом вине, чтобы стимулировать лактацию для первого кормления ребенка. Сосипатра вспомнила, что зелье было менее противным, чем она ожидала, и, конечно, маленький Курий не захотел молока.

Прошло всего шесть месяцев, а как непохоже на всю ту суету это одинокое ночное бдение! Сосипатра в комнате одна: муж и дочь удалились в другую, чтобы попытаться уснуть. Конечно, серьезная болезнь ребенка была достаточным оправданием, чтобы Термалий мог пропустить работу на следующий день. Для всех, кроме скорбящих родителей, мертвые младенцы – это повседневная рутина. Даже великий Цицерон заметил много лет назад: «люди переносят спокойно смерть маленького мальчика, а на смерть грудного младенца даже не жалуются»[19].

Мать Флакцилла и ты, родитель Фронтон, поручаюДевочку эту я вам – радость, утеху мою,Чтобы ни черных теней не пугалась Эротия-крошка,Ни зловещего пса Тартара с пастью тройной.Полностью только шесть зим она прожила бы холодных,Если бы столько же дней было дано ей дожить.Пусть же резвится она на руках покровителей старыхИ по-младенчески вам имя лепечет мое.Нежные кости пусть дерн ей мягкий покроет: не тяжкойБудь ей, земля, ведь она не тяготила тебя.Марциал. Эпиграммы, 5.34

Совсем недавно философ Сенека упрекнул друга, тяжело переживавшего смерть сына, который был еще младенцем: «Ты ждешь утешений? Так получай упреки! Вот какую слабость ты обнаружил, когда умер сын! А что бы ты делал, потеряв друга? Умер сын, чье будущее неясно, совсем крохотный; загублен самый короткий век»[20].

И все же, как хорошо известно Сосипатре, одно дело – абстрактные рассуждения о смерти ребенка и совсем другое – когда вся ее любовь и забота отдавались этому ребенку в течение последних шести месяцев. Каждый день Сосипатра держала ребенка, кормила его грудью и наблюдала за ним с тревогой. Шли месяцы, и каждый день она уповала на божью милость. Теперь все надежды могут обратиться в прах: ее ребенок лежит в кроватке, с трудом вдыхает воздух и вопит от боли. Вздохнув, Сосипатра подходит к угловому столику и осторожно наливает немного масла в стоящую там лампу. Маленькое мерцающее пламя – единственный свет в комнате. Трижды за ночь она наполняла лампу. Утренняя заря осветит комнату до того, как сгорит последнее масло.

На рассвете придет сестра Сосипатры и принесет завтрак – молоко, оливки и свежий хлеб. Уставшая мать уйдет в другую комнату и рухнет на кровать, на которой незадолго до этого спал ее муж, а сестра попытается уговорить младенца съесть немного кукурузной муки, смешанной с молоком и медом.

Духам мертвых… милейшему и самому желанному ребенку, еще не умевшему говорить, но доставлявшему столько радости… Родители Термалий […] и Сосипатра поставили [памятник] Луцию Курию, прожившему шесть месяцев и три дня.

Римская надпись 6.17313[21]

Тит Авл Макрий спешит. Он несколько беспокоится, поскольку по первоначальному плану ему нужно было покинуть город вскоре после полуночи. Но гонцы-скороходы нечасто отправляются в Британию с имперской почтой, и практически каждый мелкий служащий Табулария (государственного архива на Капитолии) норовит добавить какое-нибудь письмо к императорским посланиям, которые уже лежат в водонепроницаемой сумке за седлом Тита.

Принесенные в последний момент письма и бюрократические проволочки сделали свое дело: уже забрезжил рассвет, а улицы начинают заполняться пешеходами. Лошадь Тита идет быстрым шагом – и все равно едва не сбивает женщину, которая торопится доставить в ближайший дом завтрак из маслин и хлеба. Тит прикидывает: еще час нужен на то, чтобы пересечь заполненные народом улицы. Он покинет город, миновав Мост Агриппы, двигаясь по Аврелиевой дороге к тенистым холмам, раскинувшимся вдоль побережья Тосканы.

Поскольку Тит проводит меньше времени в городе, он не может не замечать недостатков городской жизни, с которыми коренные римляне давно смирились. Например – запах. Откровенно говоря, в Риме воняет. Прямо перед собой Тит видит великолепный образец коровьего навоза – напоминание о только что проехавшей мимо повозке, запряженной волами. Но этот навоз, по крайней мере, свежий, в отличие от содержимого десятков ночных горшков, которое римляне выплескивают из окон прямо на улицу. Им попросту лень спуститься, воспользоваться общественным туалетом и вновь подняться к себе наверх. Страшная вонь сливается с запахом, исходящим от сотен тысяч людей и животных, теснящих друг друга на улицах, и со зловонием гниющего мусора, доносящимся из переулков. Каждый раз, когда Тит проезжает по Риму, его ноздри сжимаются от брезгливости.

На пути Тита встречаются и приятные запахи дров и свежего хлеба из пекарен, а также терпкий аромат древесного угля, говорящий о том, что кузнецы приступили к работе. Особенно невыносима вонь, которую ветер приносит из кварталов кожевенников, расположенных за Тибром (эту часть города римляне так и называют – Транстиберим). Запаха концентрированной мочи, используемой для дубления кожи, достаточно, чтобы деревенский мальчик расплакался, а Тит, рожденный на сабинских холмах, по-прежнему считает себя деревенским мальчиком, хотя и служит империи не первый год.

Тит – табелларий: так называют императорских гонцов (это потому, что большинство сообщений, которые они перевозят, пишутся на восковых табличках – «табеллах»). Если точнее, Тит – стратор: название этого класса гонцов происходит от слова «седло». Страторы передвигаются верхом, это самые немногочисленные и самые дорогие гонцы. Их нанимают только богатые аристократы и купцы – и, конечно же, император.

Чаще всего посланники такого уровня путешествуют в легких каретах и никуда не торопятся: в римском обществе люди, знакомые между собой, обычно живут поблизости, поэтому отправлять срочные сообщения на большие расстояния нет необходимости… Если, конечно, вы не император. Гонцы, как и дороги, по которым они передвигаются, буквально сшивают обширную Римскую империю в единое целое.

Все дороги ведут в Рим, потому что по этим дорогам в Рим поступают сообщения от наместников провинций: о планируемых расходах, о налоговых поступлениях, о численности войск; кроме того, донесения разведчиков о передвижении варваров вдоль границы и письма из-за границы от правителей зависимых от Рима территорий. Вся эта информация стекается на Палатинский холм, где и происходит управление всей Империей. Когда наверху приняты решения – императорские посланники, такие как Тит и ему подобные, отправляются во все концы империи, развозя указания: следует ли предпринимать военные действия, нужно ли привлекать к ответственности членов надоедливой секты, называющих себя христианами, будут ли выделены средства на реализацию предложенных наместником строительных проектов – акведуков, бань. Император Адриан очень практичен.

Профессия Тита заставляет его много времени проводить в седле. Он не может перевозить большие объемы почты (что, должно быть, ускользнуло от внимания чиновников Табулария), зато может доставлять их адресатам в кратчайшие сроки. Гонец на повозке, запряженной лошадью, может доставлять сотни писем, но если возница не щадит своей лошади, он будет преодолевать всего тридцать миль в день. Тит планирует на первых порах ехать в два раза быстрее, как только покинет Рим с его переполненными улицами и окажется на прекрасных дорогах Центральной Италии. Максимальная скорость, которую гонец, прилагая все усилия, может развивать на открытой местности, – 80 миль в день. На римских дорогах любое транспортное средство обязано пропускать вперед императорского посланника, особенно если на посохе он несет лавры (это значит, что он спешит сообщить о римской победе) или перья (это значит, вести настолько срочные, что ему нужно буквально лететь; перья редко предвещают хорошие новости для Рима).

Медленная почта. Повозка государственной транспортной системы. Johann Jaritz / Creative Commons CC-by-SA-3.0

Путешествовать по Аврелиевой дороге, как и по большинству дорог Италии, можно с удобством. В космополитичной империи Адриана многие римляне путешествуют по делам или для удовольствия, и размещение таких путешественников – своего рода индустрия. Посланник, не состоящий на имперской службе, чтобы перекусить и переночевать, остановился бы в таверне – доме, который можно опознать по вывеске, изображающей животное, например петуха или слона. На крупных дорогах эти таверны расположены через каждые восемь миль, а на менее популярных – через каждые двадцать четыре мили. Севернее, в пустошах по пути к городу Медиолан, что недалеко от Альп, их можно видеть в лучшем случае через каждые сорок миль.

Тита все это не касается, ведь он может пользоваться специальными государственными почтовыми станциями (мутационами), рядом с которыми обычно и строятся таверны. У гонца есть возможность менять коней на почтовых станциях через каждые восемь миль, что позволяет ему ехать на большой скорости, не загоняя лошадь. Такие станции существуют на всех основных транспортных артериях империи. Для государства это самая большая статья расходов, не считая армии, ведь имперские дороги простираются на тысячи миль, а на каждой станции для нужд срочных гонцов держат до восьми лошадей, не считая мулов и волов для грузовых повозок. На станциях также нужны кузнецы и конюхи, чтобы ухаживать за животными, и государственные служащие, чтобы вести учет всего.

Плиний (наместник провинции Вифиния и Понт) Императору Траяну:

До этого времени, владыка, я никому не давал пропусков на проезд и посылал людей с ними только по служебным делам. Это неизменное мое правило я вынужден был нарушить. Я счел жестокостью отказать в пропуске моей жене, когда, услышав о смерти деда, она пожелала уехать к своей тетке: услуга эта обеспечивала ей быструю езду, и я знал, что ты одобришь путешествие, предпринятое по велению родственной любви.

…я, словно с твоего решения, не усомнился сделать то, с чем бы я запоздал, если бы спрашивал твоего решения.

Траян Плинию:

Ты не без основания понадеялся на меня, дорогой Секунд: нечего было сомневаться в моем ответе, если бы ты ждал моего решения. Жене твоей, конечно, надлежало облегчить путь пропусками, которые я дал тебе для служебного пользования, так как ей следовало усугубить радость, которую приезд ее должен был доставить ее тетке быстротой своего прибытия.

Плиний Младший. Переписка с Траяном, 10.120-1

Хотя от работы почтовых станций зависит само существование империи, у местных жителей они обычно не в чести. Местные общины несут затраты по обслуживанию станций, расположенных на их территории, и эти затраты высоки. Настолько высоки, что имперские власти порой пытаются смягчить народное недовольство, принимая эти расходы на себя. Но долго так продолжаться не может: властям вечно не хватает средств, и после серии бюрократических маневров это бремя вновь возлагают на общины.

Хотя такие гонцы, как Тит, напоминают курьеров из службы доставки, государственная транспортная система империи – не просто древнеримский аналог «Пони Экспресс». Гонцы – это «быстрая почта» – быстрее страторов не найти, – но существует и «медленная», и ее задачи гораздо серьезнее, чем обычная доставка сообщений. Услугами «медленной почты» пользуются члены семьи и слуги высокопоставленных чиновников, направляющиеся в Рим или из Рима, покалеченные солдаты, возвращающиеся к семьям, и любые государственные служащие, которым удается получить разрешение благодаря связям.

Поскольку на каждого гонца-стратора приходится множество мелких чиновников, которым необходимо отправить послание, менее везучие охотно прибегают к услугам «медленной почты». Поскольку путешествие – дело утомительное и дорогостоящее, каждый, будь у него выбор, предпочел бы путешествовать первым классом за государственный счет. Поэтому, чтобы воспользоваться станцией, нужно предъявить диплом – так римляне называют документ, предоставляющий обладателю доступ к почтовой службе. Документы подвергаются тщательной проверке – нередко встречаются подделки. Разумеется, у Тита всегда с собой видавший виды диплом. Впрочем, служащие, уже давно работающие на маршруте Рим – Лондиний, как правило, узнают его в лицо.

Проезжая по переполненным улицам возле цирка Фламиния, Тит думает о том, что ему предстоит сделать, прежде чем день подойдет к концу. Отправившись в путь позже, чем планировалось, гонец надеется позже поужинать где-нибудь в Центумцеллах, маленьком прибрежном городе в Этрурии недалеко от Тарквинии. Тита не расстраивает, что придется провести там ночь: он заботится лишь о том, чтобы ехать как можно быстрее. Постоялый двор в Центумцеллах – один из лучших на пути Тита, жаль, что из-за задержки в Риме он доберется до него только поздно ночью.

Постоялые дворы (mansiones) – как почтовые станции, но более крупные и встречаются они реже. Как правило, на каждые восемь станций приходится по одному постоялому двору, на котором не только меняют лошадей. Здесь путешественнику дают ночлег, приличную еду и горячую ванну, чтобы расслабить тело после напряженного дня, проведенного в седле. Случалось, что путешествие Тита завершалось в Центумцеллах, где доставляемые им сообщения передавались по цепочке следующему посланнику. Именно так работала древнеперсидская транспортная сеть, на опыт которой опирался император Август, когда учреждал в Риме почтовую службу.

Желая быстрее и легче получать вести и сообщения о том, что происходит в каждой провинции, он сначала расположил по военным дорогам через небольшие промежутки молодых людей, а потом расставил и повозки, чтобы можно было в случае надобности лично расспросить тех гонцов, которые доставляли донесения прямо с мест.

Светоний. «Божественный Август», 49[22]

Но теперь все было иначе. Миссия, возложенная на Тита – отличная демонстрация того, почему императоры предпочитают, чтобы их посланники лично доставляли послания прямиком в пункт назначения. Среди почты в тяжелой сумке Тита имеются сообщения для легата XX Победоносного Валериева легиона, одного из тех, что в настоящее время возводят Адрианов вал на севере провинции Британия.

Не то чтобы император сомневается в лояльности этого легата. Однако у Адриана много врагов в сенате, и ему бы хотелось быть абсолютно уверенным, что командир целого римского легиона не принадлежит к их числу. Поэтому гонец должен не только доставить наместнику Британии официальные сообщения, но и лично проинформировать его от имени императора о некоторых деликатных вопросах, в которые Тита посвятили заранее.

Обратно Тит поедет с новой почтой – сообщениями, которые нужно доставить в Рим. Доставив их, он направится в особый, мало кому известный кабинет на Палатинском холме, чтобы устно доложить начальнику секретной службы спекулаториев о результатах личной беседы с наместником провинции. Вот почему императоры предпочитают, чтобы один доверенный гонец проделывал весь путь лично. Таким образом, один человек несет ответственность за безопасность и сохранность посланий на всем протяжении пути, но ему можно поручить и передачу устных сообщений, слишком деликатных, чтобы доверить их бумаге.

В качестве такого доверенного императорского посланника Тит бывал в далекой Британии несколько раз, причем не всегда путешествие начиналось в Риме. Адриан – легкий на подъем правитель, и Тит до сих пор с содроганием сердца вспоминает долгие поездки в Британию из Египта, которые ему приходилось совершать, когда император посещал эту далекую южную провинцию. Путешествия на большие расстояния летом напоминают круиз: преобладающие средиземноморские ветры дуют с востока на запад, и посыльному нужно просто помахать своими документами, чтобы подняться на борт одного из огромных кораблей, перевозящих зерно, которые курсируют по маршруту Александрия – Остия.

Зимой, однако, дела обстоят совсем иначе. Гонцу, посланному из Египта, нужно долго ехать вдоль побережья Леванта, а затем повернуть на восток, чтобы добраться до Анатолии, минуя непроходимое скалистое побережье Киликии. Затем посланнику придется проехать часть пути по той же Царской дороге, которой за пятьсот лет до него пользовались его предшественники, спешившие сообщить грекам о поражении персов при Марафоне, а несколько позже известить македонцев о смерти их великого царя Александра.

На каждом постоялом дворе Тит расспрашивает, что ждет его на следующем участке пути. За сто лет римского владычества территория Галлии покрылась мощеными дорогами, но Титу все равно следует остерегаться грабителей, дорожных работ, наводнений и других неприятностей. Проезжая через ворота Рима, Тит может надеяться, что бог поэтов и вестников Меркурий не оставит его в пути и уже через три недели он будет завтракать в доме наместника в Британии.

А пока Титу снова приходится останавливаться. На этот раз виной всему большая группа учеников, перегородивших дорогу на его пути. Сдерживая нетерпение, Тит ждет, пока взволнованный учитель отводит школьников в сторону. Остается надеяться, что в Лондиниуме чиновники окажутся пунктуальнее и Титу удастся вовремя отправиться в долгий путь в перенаселенную столицу, которую он ныне покидает.

Этим утром, как и в начале каждого учебного дня, Публий Фелиссам с тревогой наблюдает за учителем, пересчитывающим учеников. Класс, который вынужден был уступить дорогу императорскому посланнику, насчитывает пятнадцать школьников. Учителю Публия – по-латински его должность называется «литтерат» (litteratus) – ученики ежедневно приносят плату за учебу. Если в классе сегодня меньше двадцати человек, учитель работает себе в убыток. Это плохо.

Во-первых, уроки придется проводить не в базилике напротив, а как сейчас, на открытом воздухе. Заниматься в базилике лучше, ведь ее стены защищают от солнца и ветра, а еще там есть скамейки, на которых могут сидеть Публий и его одноклассники. В те дни, когда учитель не может позволить себе заплатить сторожащему базилику охраннику за вход или когда это здание используется для официальных мероприятий, Публий и его одноклассники вынуждены ютиться, сидя на тротуаре, а восковые дощечки класть себе на колени. Публию это не нравится, остальных учеников это раздражает, прохожие и проезжающие мимо тоже не рады этому.

Заниматься за пределами базилики плохо еще и потому, что портится настроение у самого учителя и он вымещает злость на учениках. Если бы учитель знал, что ученики прозвали его Орбилием, возможно, самому ему это бы даже понравилось. Так звали учителя поэта Горация, которого сам стихотворец прозвал «plagosus» – драчуном за ту легкость, с которой он брался за плеть. Учитель Публия тоже не стесняется пользоваться плетью – это небольшое приспособление из кожи постоянно при нем. Как и большинство римлян, он не видит ничего плохого в телесных наказаниях при обучении. Вот почему он был бы доволен, убедившись, что в головах учеников все-таки остались какие-то знания о Горации, пусть даже они применили эти знания, чтобы унизить преподавателя.

Вновь усевшись на дорогу, Публий, к счастью, видит еще одну группу учеников. Учитель тоже их видит, хоть и придает лицу кислое выражение при виде педагога. Большинству учеников в группе от шести до десяти лет. Они слишком малы, чтобы в одиночку блуждать по улицам Рима, полным многочисленных опасностей, поэтому в школу их отводит педагог – так называют сопровождающего детей слугу, чаще всего раба. Иногда родители, живущие по соседству, объединяются и нанимают одного педагога на всех. Еще одна задача педагога – нести учителю дневную плату за обучение детей. Учитель смотрит на педагога так кисло, потому что знает: педагог не расстанется с этими деньгами, пока не получит свою долю.

Пока Орбилий и педагог считают деньги, к ученикам присоединяется еще одна группа. Класс разрастается до двадцати семи человек. С облегчением все встают и идут в базилику.

Римские школьники в «школьной форме». Фото Philip Matyszak, музей Ватикана.

Школьники в базилике скандируют стихи, и сенатору, который слышит их, торопясь на встречу с патроном, приходят на ум эти строки Лукреция. Мамлия Аврелия Офеллу по-своему забавляет, что он сам римский сенатор, а потому тоже может считаться одним из властителей мира. Но прямо сейчас Офелла совсем не чувствует себя таковым.

Дело в том, что Офелла целиком и полностью принадлежит более важному правителю – Луцию Цейонию Коммоду. Это он сделал Офеллу сенатором, когда тот еще был просто состоятельным и амбициозным, но никому в Риме не известным уроженцем Испании. Именно Цейоний оплатил организацию игр в амфитеатре, которые просто разорили бы Офеллу в тот год, когда он, продвигаясь по карьерной лестнице в Сенате, исполнял обязанности эдила. Именно Цейоний познакомил Офеллу с обедневшей, но очень знатной женщиной, которая стала его женой. И именно Цейоний тайком предоставил большую часть средств, которые пошли ей на приданое.

Приятно думать, что Цейоний сделал все это потому лишь, что он богач и филантроп, подружившийся с Офеллой и поддерживающий его с тех пор по доброте душевной. Но, будь это так, Офелла не спешил бы по утренним улицам, полным народа, чтобы выразить свое почтение человеку, которого он называет своим хозяином.

Римские сенаторы во время парадного шествия, изображенные на саркофаге III века. DEA / G Dagli Orti / Getty Images.

Пилент (pilentum) – величественная четырехколесная карета, открытая с боков, так что пассажир, растянувшись на мягких подушках внутри, может видеть почти все, что происходит на улице. Из своего пилента Марции хорошо видно, как сенатор Офелла покидает дом своего покровителя.

– Отвратительное ничтожество, – говорит она, ни к кому не обращаясь. – Может, ты и под каретой моей пролезешь? Давай, попробуй!

Несмотря на язвительный тон, на самом деле Марция – добрая девушка, и она была бы очень огорчена, если бы Офелла действительно попал ей под колеса. Как, на свою беду, понял случайный уличный хулиган, в спешке перебегавший улицу перед этой самой колесницей, такая беспечность смертельно опасна. Экипаж, перевозящий столь важную особу, священен – любое неуважение к ее персоне может оказаться фатальным.

Все потому, что Марция – жрица-весталка. Дни ее жизни наполнены таинственными обрядами, а любые нарушения ритуала или приличий, совершенные по ее собственной или по чужой вине, грозят суровыми наказаниями. На самом деле Марция и сейчас совершает религиозный ритуал. Это одно из ее любимых дел, она даже поменялась заданиями с другой весталкой, чтобы заняться именно им.

Сзади кареты размещены два серебряных сосуда. Марции предстоит наполнить эти сосуды водой, которая будет использоваться в ходе утренней церемонии очищения алтаря Весты. Есть, конечно, множество источников воды и поближе, но воду для Весты следует брать из особого священного источника, которым могут пользоваться лишь служительницы богини. Это источник Эгерии около Капенских ворот. Эти ворота находятся на юге Рима – именно к ним ведет знаменитая Аппиева дорога.

Марция специально выбрала маршрут подлиннее: поездки сквозь оживленную суету большого города доставляют ей удовольствие. Еще одна причина ехать дольше – возможность дать второй шанс осужденным заключенным, которые могут встретиться ей по дороге. Время от времени охранники, ведущие человека к месту казни, например к Тарпейской скале у Капитолийского холма, могут встретиться со служанками Вечной Девы, спешащими по своим делам. Естественно, охранники уступают дорогу – консулы, трибуны и даже император должны так поступать, – и тогда, если весталка пожелает, она может даровать осужденному свободу, и его сразу отпустят.

Поскольку у палачей тоже есть чувство долга, они стараются, чтобы их путь не пересекался с маршрутом, которым обычно пользуются весталки, когда отправляются за священной водой. Марция, однако, любит давать богине шанс проявить милосердие и старается не пользоваться этой традиционной дорогой охранников.

На этот раз она встретила сенатора Офеллу, который занимал незначительную должность жреца, полученную благодаря Цейонию. В Риме посвящения в жрецы – это политические назначения, и весталки не имеют ничего против. Все потому, что большинство весталок являются младшими дочерями представителей старых аристократических семей, поэтому они не меньше интересуются политикой, чем остальные родственники. Весталки посещают званые обеды, которые устраивают жреческие коллегии, а это – отличная возможность послушать все свежие политические сплетни.

На одном из таких обедов этот скользкий тип Офелла пытался подкупом, уговорами и даже угрозами добиться, чтобы Марция заявила, будто один из младших трибунов делал ей неподобающие намеки. Если дева-весталка выдвинет подобное обвинение, подозреваемый будет забит насмерть на Форуме. Поэтому Марсия с негодованием отвергла это предложение. Тогда сенатор заявил, что он вполне может выдвинуть обвинение сам, утверждая, что имела место связь по взаимному согласию.

Это ужасная угроза, страх перед которой живет в сердце любой весталки. Для богини девственность служительниц священна, и за бесчестие весталки Рим заплатит пожаром, голодом, землетрясениями или гибелью войск. Даже обесчещенная, весталка все-таки остается священной: казнить ее запрещено. Ее нельзя хоронить ни в городе (потому что она осквернила свои обеты), ни за городом (потому что она все еще весталка). Поэтому ее хоронят прямо в городской стене. Поскольку никому не позволено убивать весталок, ее ожидает страшная смерть. Весталку заставили бы спуститься по лестнице в маленькое помещение внутри стены. Дав ей воду, светильник и еду, которой хватает на единственный прием пищи, ее бы замуровали, оставив умирать от голода.

Так что у Марции есть причины не любить Офеллу. Она часто задается вопросом: если вдруг сенатор исполнит свою угрозу, вступится ли за нее богиня так же, как и за деву Тукцию несколько столетий назад? Несправедливо обвиненная, Тукция доказала свою невиновность, доставив в святилище Весты воду. Впрочем, воду она набирала из реки Тибр, а не из священного источника, а вместо урны использовала сито, с помощью которого весталки просеивали священную муку для жертвоприношений (латинское название этой муки – «molla», а самого жертвоприношения – «immolatio»).

Дева-весталка. Барельеф, I в. н. э. Art Media / Print Collector /Getty Images.

Хотя по нашим меркам сейчас девять утра, в Риме – середина рабочего дня. Карета весталки Марции медленно движется по улицам, которые заполняет народ. Римляне не просто рано встают, они буквально живут на улице. Даже у довольно зажиточных римлян в домах обычно не более одной тесной комнаты, в которой можно лишь спать и хранить одежду.

Обедают и общаются с друзьями римляне в тавернах и дешевых забегаловках, расположенных прямо на улице или на первых этажах инсул – многоквартирных домов. Там же расположены общественные бани и туалеты. Главное развлечение – уличный театр, а более разборчивые посещают судебные заседания.

Как и следует ожидать от людей, значительная часть жизни которых проходит на публике, римляне весьма театральны и любят драматизм. Хорошая огласка судебного дела позволяет сторонам поупражняться в этом искусстве в условиях живого представления. Заседания проводятся публично, а поскольку даже банальная мелкая кража, например плаща, может повлечь за собой суровое наказание, театральность выступлений подсудимых, их адвокатов и даже судьи обеспечивает публике интригующее зрелище и подлинные эмоции.

Осужденный вор может оказаться на арене в toga molesta – тунике, покрытой легковоспламеняющимся материалом, которую поджигают на потеху толпе. Отсюда мрачная римская шутка: «Вор украл тунику. Чтобы скрыть узор, он вымазал ее смолой».

Неудивительно, что любой, кто обвиняется в преступлении, ищет самого лучшего представителя закона, какого только сможет найти. Однако это не так просто. Во-первых, защитники в римском суде не являются профессиональными юристами. По крайней мере, официально. Они считаются любителями, потому что, по задумке, это должны быть друзья или коллеги обвиняемых, а главное – потому, что им не платят за работу (конечно, на самом деле обвиненный в чем-либо попросил бы своего патрона найти ему лучшего защитника. Патрон и сам мог бы принять участие в судебном разбирательстве, и в этом случае ответчик стал бы его клиентом во всех смыслах этого слова).

Во-вторых, обычные судебные заседания должны начинаться на рассвете и заканчиваться до наступления сумерек. Таким образом, и у обвинения, и у защиты в распоряжении не так уж много времени, поэтому довольно часто стороны приходят к согласию относительно большинства обстоятельств дела заранее, а в ходе процесса пытаются убедить судей поддержать их точку зрения по отдельным спорным вопросам.

Дело, рассматриваемое сейчас в базилике, привлекает большое внимание, поскольку связано с громким скандалом. Рабыня отравила любовницу своего хозяина. Она не отрицает, что совершила убийство, но утверждает, что сделала это по приказу самого хозяина. По словам рабыни, пойти на преступление ее вынудил страх перед ужасными наказаниями, которые обрушились бы на нее, если бы она ослушалась.

Хозяин отрицает, что отдал подобный приказ. Он утверждает, что рабыня когда-то была его наложницей, и, когда он предпочел ей свободную женщину, она отравила новую любовницу из ревности. Мало кто поверил в эту версию, так что теперь хозяин обвиняется в подстрекательстве к убийству.

Хозяин, о котором идет речь, – известный торговец, и заседание по его делу привлекло немало зрителей. Целая толпа собралась в базилике, места всем не хватило даже после того, как целый класс школьников бесцеремонно изгнали на улицу. Помимо претора (магистрата) и его помощников, обвиняемого и его друзей, свидетелей и присяжных, в зале также сознавшаяся отравительница и сторожащие ее охранники.

У базилики открытый фасад, поэтому зрители, не поместившиеся в здании, заполонили улицу и тем самым помешали проехать и весталке Марции, которая возвращалась с водой, и юристу Гаю, которого вызвал претор. Будучи юристом, Гай является частью имперского бюрократического аппарата и поэтому подчиняется приказам претора. Поэтому зачастую ему приходится срочно покидать свой наполненный свитками кабинет, чтобы присутствовать на процессе в качестве консультанта. Так произошло и сегодня.

Сегодня, по крайней мере, солнечно. Впрочем, Гай все-таки завидует некоторым из юристов прошлого, таким как Муций Сцевола, которые были богатыми аристократами, но любителями в своем призвании. Их интерес к праву был исключительно академическим. Им не приходилось срочно прерывать ученые занятия, чтобы принять участие в реальных заседаниях с участием реальных людей. Хотя Гай любит право, он предпочитает как можно меньше взаимодействовать с людьми, к которым оно применяется. Разумеется, ему не нравится находиться в толпе, где его пихают локтями, толкают и угрожают вырвать из рук свитки. Гай с нетерпением ждал тихого утра, чтобы проштудировать юридические документы (libelli) императоров Августа и Тиберия и попытаться вывести ряд правовых принципов из ответов правителей на поступавшие к ним просьбы о вынесении решений по самым разным делам с участием частных лиц, городов и целых народов. Теперь, вместо того чтобы провести тихое утро с перепиской покойного императора, ему нужно будет высказать свое мнение о каком-то ужасном скандальном деле, а немытая чернь будет смотреть, выкрикивая непрошеные и весьма непрофессиональные советы.

Базилика в Помпеях. Судья сидел на небольшом возвышении, на которое можно было забраться при помощи маленькой деревянной лестницы. martin951 / Shutterstock.com.

В ожидании Гая претор пытается казаться невозмутимым, но на самом деле, сидя в своем курульном кресле, он все больше раздражается. Увидев, как юрист изо всех сил продирается сквозь толпу, он делает знак своим ликторам, чтобы они расчистили для него дорогу. Гай может понять раздражение претора. Курульное кресло, конечно, служило символом власти высокопоставленных римских магистратов, но это не самое удобное кресло, долго сидеть в нем невозможно. Для этого оно просто не предназначено. Скорее это узкое кресло без спинки и с жестким сиденьем призвано побудить сидящего на нем выполнить дело государственной важности как можно быстрее.

Честно говоря, претор уже устал слушать истерические вопли дочерей обвиняемого, которых привели в суд именно для того, чтоб они вопили. Девочки со взъерошенными волосами и залитыми слезами лицами цепляются за тогу отца. Они просят присяжных не осуждать его и не оставлять их сиротами в этом жестоком мире. Отец по случаю надел тогу черного цвета (это цвет траура, и обычно такую тогу арендуют для похорон, а не для обвиняемых в судебном деле). Кроме того, он небрит, словно желает показать миру, что слишком обезумел, чтобы подпускать его к бритве. Слезы текут у него по лицу, когда он приветствует своих друзей, коллег и даже случайных прохожих, умоляя их позаботиться о его драгоценных детях, если суд завершится не в его пользу. Все это длится уже час, и, хотя зрители, похоже, получают удовольствие, чиновники суда выглядят измученными.

А ведь это даже не судебное разбирательство, это предварительное слушание. Претор присутствует потому, что его грозная фигура олицетворяет сам закон. Когда он получил должность городского претора, первое, что он должен был сделать, – объявить, каким из законов, закрепленных установленными его предшественниками прецедентами, он будет следовать. Вынося решения сегодня и вплоть до конца года, он создаст, таким образом, новые законы для последующих поколений. Поскольку городской претор сам не является юристом, прежде, чем сделать важное заявление, он тщательно консультируется с профессионалами, такими как Гай и его коллеги. Император Адриан, помимо всего прочего, проявляет живой интерес к правовым вопросам, и амбициозный аристократ, который сейчас находится в кресле претора, не хочет, чтобы император счел его некомпетентным.

Эдикты суть постановления и предписания тех должностных лиц, которые имеют право их издавать. Право же издавать эдикты предоставляется должностным лицам римского народа; самое важное значение, однако, в этом отношении имеют эдикты двух преторов – городского и перегринского, юрисдикция которых в провинциях принадлежит их наместникам. То же самое относится к эдиктам курульных эдилов, юрисдикцию которых в провинциях римского народа имеют квесторы. В императорские же провинции квесторов вообще не назначают, а потому в этих провинциях такой эдикт не обнародуется. Ответы знатоков (права) – это мнения и суждения юристов, которым позволено было устанавливать и творить право.

Гай. «Институции», 1.6–7[36]

Поэтому он и послал за Гаем. Первое, что он должен решить, – виновен ли обвиняемый в отравлении, осуществленном чужими руками, или же в момент совершения преступного поступка рабыня не выступала в роли посредника. Есть некоторые вещи, которые нельзя заставить делать даже раба. Если будет признано, что рассматриваемый случай относится к данной категории, обвиняемый не может нести ответственность за действия своей рабыни, даже если он приказал ей совершить преступление.

Все было гораздо легче во времена Римской республики. Тогда раб был просто рабом – не более чем «говорящим орудием», как выразился Катон Старший. Эпоха Римской империи, однако, отличается гораздо большей цивилизованностью, и сегодня закон утверждает, что рабство не является естественным состоянием, а находящихся в рабстве с рождения или в результате несчастья признает такими же людьми, как и всех остальных. Поэтому вокруг прав рабов и их отношений с хозяевами возникло множество правовых споров. Например, хозяина могут принудить продать раба, с которым плохо обращались, а если хозяин выгоняет больного раба, чтобы сэкономить расходы на лечение, считается, что раб отпущен на волю по небрежности. Если раб выздоровеет, он сможет стать свободным человеком.

В данном конкретном случае, по мнению претора, рабыня прекрасно понимала, что приказ отравить кого-то был незаконным. А потому, раз закон в наши дни признает, что рабы – не орудия, а мыслящие и рационально действующие люди, ей надлежало донести на своего хозяина властям.

Принцип, по которому раб вправе донести на хозяина, совершившего тяжкое преступление, восходит к первым годам Республики, когда раб по имени Виндикт обвинил хозяина в государственной измене. Оказалось, что этот раб не лгал, и суд решил, что он поступил правильно. На основании этого прецедента претор заключает: если рабыня, представшая перед ним сегодня, все-таки совершила убийство, то это было не из-за угроз, а потому, что отравление любовницы торговца совпадало с ее собственными намерениями. Таким образом, она действовала добровольно. Однако сторона обвинения – семья умершей – также присутствует в зале и придерживается другого мнения. Претор хочет выслушать мнение Гая, прежде чем объявить, что закон не допускает выдвижения обвинения в отравлении через посредника.

Итак, законом Элия Сенция постановлено, чтобы рабы, которые в наказание были заключены господами в оковы, клеймены горячим железом, допрашиваемы пытками за преступление и изобличены в совершении такового, равно и те, которые предназначены были бороться с дикими животными и брошены были или на арену цирка, или в тюрьму, а затем были отпущены на волю или тем же самым господином, или кем-либо другим, – пользовались теми правами, которые были предоставлены иностранцам, сдавшимся римскому народу.

Гай. «Институции», 1.13

Его осторожность при вынесении данного решения вызвана тем, что человек, обвиняющий торговца, известен как знаток законодательства. Хотя он якобы действует как друг семьи покойной, претор подозревает, что обвинитель не был знаком ни с кем из них, до того как имело место отравление. Однако всем известно, что он давно соперничает с торговцем, который ныне находится на скамье подсудимых, и будет очень рад задушить конкурента.

В таком случае клиент в буквальном смысле будет задушен. Если претор признает обвинение правомочным, дело пойдет дальше и торговец будет признан виновным, а смертный приговор будет вынесен автоматически. Поскольку торговец – римский гражданин, ему не грозит зрелищная казнь на арене или ужасная смерть от распятия. Вместо этого заключенного отвезут в камеру Мамертинской тюрьмы и там он будет быстро и бесцеремонно задушен палачом. Затем рабы подцепят труп крюком и оттащат его к Тибру, где он будет сброшен в реку вместе с остальным мусором. Этой мрачной перспективы, безусловно, достаточно, чтобы довести дочерей торговца до истерики.

Прибытие Гая сопровождается гомоном зрителей, высказывающих предположения. Юрист уже в общих чертах осведомлен об обстоятельствах дела, и сейчас претор спешно объясняет ему позиции обвинения и защиты. Юрист соглашается с мнением претора о том, что рабам нельзя приказать совершить преступления вместо хозяев. В противном случае Рим быстро скатился бы в анархию, поскольку хозяева беспрепятственно могли бы приказывать своим рабам грабить, избивать и убивать других людей по собственному желанию, пребывая в безопасности и зная, что они смогут отречься от своих рабов, если тех поймают.

Но, может быть, рассуждает претор, верно обратное. Мастер выступает in loco parentis – то есть несет ответственность за своего раба – и поэтому ipso facto несет лично отвечает за действия этого раба. Гай решительно качает головой. В Риме у рабов слишком большая свобода для того, чтобы этот подход был практически осуществим. Гай знает о рабах, которые сами управляют предприятиями, имеют собственных рабов и иногда не видят своих хозяев неделями. Фактически существует целый пласт коммерческого права, предусматривающий ответственность хозяев, в случае, если на предприятиях, управляемых рабами, что-то пойдет не так, и определяющий, какие контракты раб может подписывать от имени своего хозяина без ведома самого хозяина. Гаю не терпится свести эти законы в единый текст, как только он найдет на это время.

Претор стремится выглядеть достойно, но вынужден елозить на неудобном сиденье. Кресло выполняет свою функцию прекрасно, и чем скорее претор сможет встать, тем счастливее он будет. Он бормочет свое предложение, и Гай кивает. Фактически претор высказал решение, которое Гай собирался предложить сам, а подходящие прецеденты можно найти в свитках, которые юрист носит с собой. Тем не менее юрист чувствует, что сейчас – не время для длинного юридического обоснования.

Он отходит в сторону, когда претор произносит прескрипцию (praescriptio). Эта формула – перечисление правовых аспектов, которые применят к делу, когда оно будет рассматриваться в суде. Задачи претора в ходе предварительной работы с делом – назначить судью и дату фактического судебного разбирательства и зачитать собственную формулу дела. Первые два вопроса были решены, пока ждали Гая, так что остается только прескрипция. Даже зрители затихают, когда претор выступает с заявлением. «Это мое постановление, составленное согласно суждениям моих предшественников. В таких случаях никто не может выступать в качестве посредника. Отравительница решила убить свою жертву вместо того, чтобы сообщить о своем хозяине, поэтому преступление на ее совести». Он делает паузу, выжидая, чтобы затихли крики. «Однако я также считаю, что обвиняемому может быть предъявлено обвинение в coniuratio – преступном заговоре с целью отравления. Поэтому, если, к удовлетворению судей, будет доказано, что обвиняемый был соучастником преступления либо поощрял его совершение, купил яд либо предоставил отравительнице доступ к жертве, он является сообщником, заслуживающим смерти, и судья решит именно так».

Гай спешно наклоняется вперед и бормочет что-то прямо в ухо претору. Даже находясь так близко, он должен повысить голос, чтобы его было слышно, несмотря на вопли дочерей-подростков. Претор хмуро смотрит на Гая и жестом просит восстановить тишину. «После консультации я вношу некоторые поправки, чтобы уточнить, имеются ли доказательства, что обвиняемый обеспечил доступ к жертве сознательно с целью отравления. Обеспечение доступа без знания намерений отравителя не является основанием для признания обвиняемого виновным. Доволен?»

Это последнее слово претор пробормотал, покосившись на Гая. Юрист рассеянно кивает. Он уже собирает свои свитки и готовится следовать за претором, чтобы пройти сквозь толпу и с радостью вернуться к изучению писем Августа.

Обнаружение «Институций»

Набор юридических заключений, составленных юристом Гаем, был одним из самых влиятельных текстов римского права. Этот текст (называемый «Институциями Гая») был в конечном итоге заменен Кодексом Юстиниана, увесистым томом, который стал основой большей части европейского права. Предполагалось, что «Институции» утрачены навсегда; и действительно, текст был потерян на целых полторы тысячи лет.

Затем, в начале XIX века, один ученый изучал древнюю рукопись творений св. Иеронима в одной из библиотек Италии. Он отметил, что рукопись написана на пергаменте, с которого был стерт более ранний текст. К счастью, при правильном освещении этот текст можно было прочитать и работы юриста Гая снова увидели свет.

– Смотри, куда идешь, глупая девчонка!

Миирия едва слышит этот оклик и врезается в чиновника, который несет в руках свитки. Она поднимается и бежит, а ее служанка вздыхает, поднимая юбку своей столы, и бежит за своей подопечной.

В любом случае она вовсе не должна была присутствовать на этом заседании. Миирия и ее служанка должны были выбирать овощи на Форуме Холиторий – и вдруг Миирии захотелось зайти понаблюдать за процессом, на котором Церинт – любовь всей ее жизни – должен присутствовать в качестве помощника претора. На самом деле Церинт лишь псевдоним, а зовут его Марк Альбин, он служит младшим чиновником при преторе. Миирия не называет его настоящим именем, потому что, если ее отец узнает о ее отношениях с этим парнем, тому придется туго.

Теперь подобные опасения уже позади. Пока претор ожидал появления каких-либо документов или свидетеля, Церинт покинул свой пост и направился в толпу, собравшуюся вокруг базилики. Сердце Миирии радостно забилось от мысли, что Церинт заметил ее в толпе и хочет тайком провести с ней хотя бы несколько минут. Но, пока она пробиралась сквозь толпу навстречу ему, Церинта перехватила рыжеволосая девушка в коротком платье до бедра.

Озадаченная Миирия останавливается, не обращая внимания на то, что служанка схватила ее за локоть и тянет в сторону. Вскоре рассеиваются последние сомнения насчет отношений, связывающих ее избранника и рыжую девушку. Церинт бросил быстрый взгляд на базилику: претор увлеченно советовался с каким-то чиновником. Парень затащил девушку за колонну и слился с ней в страстном поцелуе, встреченным весьма благосклонно.

Ошеломленная, Миирия не знала, как долго стояла она там. В конце концов претор покинул базилику, и ее Церинт, обняв рыжую девушку на прощание, поспешил за своим начальником. В этот момент почти ослепшая от слез Миирия побежала прочь, подальше от места предательства, по пути наткнувшись на юриста.

Ее дом находится на перекрестке дороги, ведущей от Эмилиева моста, недалеко от Портика Октавии, где проходило заседание. Поэтому Миирии потребовалась всего пара минут, чтобы достичь дома, пронестись мимо испуганного привратника, броситься в свою комнату и рухнуть на кровать. Там она теперь безутешно плачет в подушку. Через несколько минут у двери послышалось хриплое дыхание: это пришла служанка, проверила, у себя ли ее подопечная, и мудро решила оставить ее одну.

Через некоторое время Миирия успокаивается. Она уверена, что ее отношениям с этой лживой свиньей пришел конец – это уже решенный вопрос. Служанка была права, уверяя ее, что дочь богатого торговца слишком хороша для мелкого судебного чиновника. И что он, не обращая внимания на то, как она рисковала, и на то, что она охотно пренебрегла разницей в их социальном положении, не уважал ее – а это ранит почти так же, как предательство. Теперь она знает, что больше никогда его не увидит. Его ждет письмо, которое в полдень подкинет ему покладистая служанка. И пусть это послание будет настолько обидным, насколько возможно – но при этом исполненным достоинства, чтобы показать Церинту, что он потерял не какую-то уличную девку, а девушку из приличной семьи.

Девушка в греческом хитоне за игрой в альчики. Статуя из Британского музея в Лондоне. Carole Raddato / Creative Commons CC-by-SA-2.0.

Дела привели претора на Марсово поле, и служанка Миирии отправляется в этот район, где римляне обычно упражняются и отдыхают, чтобы передать молодому человеку из преторской свиты последнее письмо.

Пробираясь по переполненным улицам, служанка размышляет о том, как сильно сократилось пространство для отдыха и занятий спортом со времен Республики. Там, где когда-то было чистое поле, теперь все застроено монументами, зданиями, гробницами и храмами. Здесь, например, высится один из тех подарков Адриана городу, которые переживут века, – великолепный купол перестроенного императором Пантеона, храма в честь всех олимпийских богов.

Над рекой Тибр возвышается еще более впечатляющее сооружение, напоминающее огромный бочонок. Это не храм, а гробница. Когда-нибудь Адриан умрет и будет похоронен, но монументальное здание, в котором будут покоиться его останки, гарантирует, что он никогда не будет забыт. Служанка смотрит на крошечную фигуру каменщика, работающего над одной из множества статуй на вершине гробницы, и думает, что благодаря всему этому строительству ремесленникам в Риме сейчас живется лучше, чем когда-либо.

Постум Галлиен, мастер-каменотес, согласился бы с ней. Впрочем, он бы мог и пробормотать себе под нос, что лучшее – враг хорошего. Его ремесло пользуется большим спросом, и «спрос» здесь – ключевое слово. У Галлиена репутация человека, который может справиться с работой, требующей особого мастерства. Когда в мраморе начинают появляться небольшие трещины, когда исключительно хрупкий блок известняка грозит раскрошиться от прикосновения долота, когда случайный неосторожный удар молотка предательски отшибает нос у статуи императора – тогда самые влиятельные люди Рима посылают за Постумом Галлиеном, чтобы он срочно прибыл и все исправил.

Галлиен задумывается порой, не от переутомления ли умер его отец. Как свидетельствует имя Постум («посмертный»)[41], Галлиен-старший умер, когда его жена была беременна сыном. Мастерская каменотеса, которую он оставил, находилась в надежных руках дяди, пока сын покойного, наш Галлиен, не достиг совершеннолетия. Тот же дядя успел научить Галлиена семейному ремеслу каменотеса, прежде чем сам погиб в результате несчастного случая на строительной площадке. Это случилось, когда предшественник Адриана, Траян, расширял Большой цирк, чтобы еще больше зрителей могли наблюдать за гонками колесниц. Великолепные сиденья из белого мрамора на отремонтированном ипподроме, по мнению Галлиена, стали подходящим памятником его любимому дяде.

Хотя Галлиену всего около сорока лет, в редкие минуты отдыха посреди загруженного рабочего дня Галлиен порой подумывает уйти на покой. Конечно, он достаточно богат, но, несмотря на то что он два раза женился и дважды овдовел, у него до сих пор нет сына, которому он мог бы оставить свою процветающую мастерскую. Очень жаль просто так бросать дело, которому отдали столько сил целых два поколения. Кроме того, римляне, занятые физическим трудом, вообще редко уходят на покой, большинство просто работают, пока не упадут замертво. И все-таки главная причина, по которой Галлиен до сих пор не отложил в сторону инструменты и не переехал жить в тихий домик в деревне, кроется в другом.

Мастер-каменотес – это не профессия Галлиена, это его жизнь. Когда он не совершенствует свои навыки, работая с трудным куском камня, или не дает советы по проведению трудных инженерных работ, он не чувствует себя живым. Работа с камнем – удобным, податливым травертином; суровым, но непредсказуемым гранитом; благородным мрамором во всем многообразии его цветов – это то, ради чего он живет. Бросить это, чтобы наблюдать, как коровы справляют нужду на каком-то сельском поле – это скорее, кошмар чем мечта о заслуженном отдыхе.

Жизнь Галлиена сейчас – это колоссальный забег. Вот уже целый месяц он буквально бегает от одного колосса к другому. Над одним только этим грандиозным сооружением осталось работать еще месяц. Будущий мавзолей Адриана – это массивное строение высотой сорок восемь метров, с садом на крыше. Этот сад, шестьдесят четыре метра в диаметре, уставлен статуями мужчин и коней. Позже на вершину всей постройки водрузят колоссальную статую, изображающую императора, который управляет колесницей, запряженной четырьмя лошадьми (квадригой).

Термин «мавзолей» происходит от имени Мавсола из Галикарнаса. Этот царь (правивший городом в Малой Азии, в котором когда-то жил историк Геродот) был похоронен в гробнице столь великолепной, что она стала одним из семи чудес Древнего мира. С тех пор любой впечатляющих размеров склеп называют мавзолеем.

Галлиен должен отреставрировать одну из этих статуй и заменить ей голову. Изначально эта мраморная статуя изображала никому не известного человека, жившего в середине республиканской эпохи. Прямо здесь она и была установлена. Когда строители прибыли, они сняли ее с постамента и отложили в сторону, чтобы позже приспособить для новой цели. Как и большинство «портретных» статуй, эта сделана из двух отдельных частей: тело и голова. Во дворе у Галлиена хранятся несколько подобных статуй. Это типовые изображения молодых тел в военной экипировке, в атлетических позах или в процессе купания.

Принцип такой: когда кто-то желает заказать собственную статую, он отправляется к скульптору, который делает реалистичную портретную голову. Шея головы должна заканчиваться каменным клином стандартного размера. Будущий хозяин статуи забирает эту голову и ходит по мастерским каменотесов, таких как Галлиен, пока не находит подходящее красивое тело в красивой позе.

Все тела снабжены стандартными гнездами для этих клиньев, поэтому каменщик легко способен соединить тело и голову в целую статую, которую сразу можно размещать в саду, на загородной вилле, где угодно. У этой системы есть один недостаток: например, порой на юном теле купающейся Венеры можно увидеть голову хмурящейся римской матроны. С другой стороны, есть и преимущества. Как только вышеупомянутая матрона скончается, ее голову можно снять и заменить на более подходящую, например на голову одной из ее внучек. Стоит, однако, отметить, что замена головы правящего императора расценивается как государственная измена, и в таком случае голову самого преступника снимут с плеч уже окончательно.

Что касается данной статуи, неизвестный деятель эпохи республики, очевидно, был явно против того, чтобы последующие поколения заменили его голову на чью-нибудь еще: его голова оказалась закреплена очень прочно. Так прочно, что в процессе удаления головы неопытный рабочий расколол торс, который треснул по диагонали. На земле остались лежать обломки: одна рука, половина груди и бо́льшая часть живота.

Каменотес со своими инструментами. Музей Аквитании, Бордо. Azoor Photo / Alamy.

Последние два дня Галлиен провел, возвращая части тела на полагающееся им место. Он отметил: даже если тот, кого изображала статуя, был никем, он, очевидно, был богатым никем, потому что статуя оказалась целиком выполнена из прекрасного паросского мрамора: именно поэтому строители и захотели ее сохранить. Галлиен просверливает отверстие под углом сорок пять градусов, шириной в половину пальца в оставшейся на ногах части туловища, а затем и соответствующие отверстия в отколовшихся частях. После этого он вставляет в отверстие железный брусок и замазывает места, где соединяются две части, бетоном, сделанным из мраморной пыли. Если тщательно отшлифовать и раскрасить (римляне раскрашивают свои статуи, чтобы сделать их более реалистичными), никто и не заметит стыков.

Когда Галлен работает с камнем, ему часто приходится работать с бетоном и цементом. Он презрительно относится к тем, кто не знает разницы между этими двумя материалами. Цемент делают из золы, содержащейся в следах древних вулканических потоков и привезенной с Альбанских холмов (император Август, впечатленный качеством этого материала, постановил, что он должен использоваться для монументальных правительственных сооружений в Риме). Чтобы получить бетон, цемент нужно смешать с щебнем или заполнителем. Многие впечатляющие римские структуры, такие как Амфитеатр Флавиев, которые некоторые называют Колизеем, фактически сделаны из этого бетона. Таким образом, Галлиена часто призывают помочь украсить эти бетонные здания каменным фасадом, так чтобы они казались сделанными целиком из камня.

Как только он закончит с этой статуей, Галлиену нужно будет собрать свою команду и спешно приниматься за новую работу. Это тоже императорский мавзолей – мавзолей Августа, который Галлиен видит, бросив взгляд с вершины мавзолея Адриана через все Марсово поле. В некотором смысле два мавзолея и правда связаны. Гробница Августа была построена не только для него самого, но и для его семьи. Поскольку каждый последующий император претендовал, даже если не имел на это никаких оснований, на имя Цезаря и, следовательно, на связь с правящей династией, все они, а также их жены и матери были похоронены в том же мавзолее. Из-за большого количества императорских гробниц здесь просто нет места. Император Веспасиан и члены его династии предпочли быть похороненными в другом месте, но позднее мавзолей использовался вновь для захоронения императора Нервы.

Затем предшественник Адриана, Траян, решил проблему переполненности гробницы – по крайней мере, для себя самого: его прах поместили в основание монументальной колонны, на которой по спирали разместили изображения его побед в войне с даками (в молодости Галлиен работал над некоторыми из этих барельефов). Адриан, однако, сообразил, что, если каждый император последует примеру Траяна, Рим быстро превратится в лес из однотипных монументальных колонн. Поэтому он приступил к постройке гробницы, достаточно большой, чтобы вместить останки всех императоров, которые будут править в обозримом будущем, с учетом возможных эпидемий, покушений и гражданских войн.

Похоронен он был около самой реки, рядом с Элиевым мостом, где он приготовил для себя гробницу, так как мавзолей Августа был уже заполнен и с этого времени в нем больше никого не хоронили.

Дион Кассий. «Римская история», 49.23.1[42]

Хотя сегодня мавзолей Августа уже не используется, это не означает, что о гробнице больше не нужно заботиться. Дело не только в уважении к покойным императорам: разрушение императорской гробницы считается ужасным предзнаменованием для нынешнего правителя. Когда в гробнице Августа столетие назад появилась большая трещина, этот знак истолковали как предсказание скорой смерти правившего тогда императора Веспасиана (и, как выяснилось, предсказание было верным). Уже того, что небрежное отношение к гробнице может стать предвестником гибели, достаточно, чтобы императоры проявляли исключительную заботу о ее сохранности. В то же время мавзолей Августа сам по себе считается прекрасным памятником архитектуры.

Это сорокадвухметровое сооружение (бронзовая статуя Августа, которая его венчает, находится практически на высоте мавзолея Адриана) благодаря земляным концентрическим кольцам кажется творением природы. Тем более что все оно засажено вечнозелеными деревьями и напоминает мирный холм. Фактически эта постройка немного больше, чем памятник Адриану, поскольку этот император слишком осторожен и тактичен, чтобы построить мавзолей больше, чем у его великого предшественника. Однако мавзолей Августа намеренно сливается с пейзажем и выглядит как его часть. Гробница Адриана, нависающая над Тибром, представляет собой более выдающееся сооружение, которое со стороны кажется больше, чем оно есть на самом деле.

Самая замечательная из этих гробниц – та, которую называют мавзолеем. Это высокий, массивный холм у реки. Основание из белого мрамора, а все остальное покрыто вечнозелеными деревьями до самого верха. Наверху находится бронзовая статуя Августа Цезаря, стоящего над смертными останками его семьи и друзей. За холмом – чудесные места для прогулок, толоса [священный предел] из белого мрамора. …Стена окружена железным забором, а земля за ним поросла черными тополями.

Дион Кассий. «Римская история», 49.23.1

Перед могилой Августа установлены солнечные часы (horologium), роль которых выполняет один из первых привезенных в Рим египетских обелисков. Это одно из любимых сооружений Галлиена, потому что, когда он проходит мимо него в солнечный день и бросает быстрый взгляд на тротуар перед обелиском, сооружение сообщает, какой сейчас час и даже какое на дворе время года. На каменных плитах к северу от обелиска есть линия, которая показывает положение тени в разные сезоны.

Недоброжелатели говорят, что этот объект поместили здесь здесь только для того, чтобы в день рождения Августа тень обелиска указывала прямо на дверь его гробницы, но скептически настроенный Галлиен предполагает, что это всего лишь пропаганда. Скорее всего, обелиск служит зримым доказательством верности календаря, реформу которого провел Юлий Цезарь (и который был позднее еще немного улучшен). В последние дни существования Республики календарь настолько расходился с действительностью, что летние праздники иногда отмечали, стоя по колено в снегу.

Сегодня Галлиен посетит мавзолей по приказу высокопоставленного имперского чиновника. Вход в здание украшают два египетских обелиска, лишенные каких-либо украшений; те, кто ухаживает за гробницей, сообщили, что обратные стороны обелисков, по всей видимости, поражены грибком. Галлиен собирается осмотреть зараженные места и посоветовать, каким образом можно почистить редкий красный гранит без ущерба для него. Тем более что из-за повреждений в граните грибок в будущем может разрастись еще сильнее. Помощник чиновника также намекнул, что, пока Галлиен находится в мавзолее, было бы нелишним провести некоторые ремонтные работы. Пара часов работы – а платит за все, как обычно, Палатин.

Сегодня солнечные часы работают отлично. Галлиен замечает, что кончик тени от обелиска указывает как раз на время, когда он обычно обедает. Собрав свои инструменты, каменщик убирает их в заплечный мешок и кричит своим помощникам, что их утренняя смена окончена.

Каменотес останавливается перед таверной «Девятый столб» и так резко притормаживает, что в него буквально врезается прохожий. Незнакомец начинает было сердиться, но присматривается и спешит уйти: годы работы с большими кусками камня натренировали мышцы каменотеса, и он выглядит крайне внушительно.

– Какие новости, Копа? – спрашивает Галлиен, видя у входа в таверну женщину. (Все называют ее Копа, хотя на самом деле ее зовут Мирталида. «Копа» (Copa) – это просто латинское слово, означающее «трактирщица», но Мирталида так давно содержит эту таверну, что порой она и сама забывает свое настоящее имя.)

В данный момент Копа стоит прямо у дверей своей таверны, пытаясь их отмыть и неистово ругаясь. Если подойти ближе, становится ясно, что какой-то вандал покрыл двери разнообразными изображениями мужских половых органов, нарисованными древесным углем. Копа прерывает работу, чтобы смахнуть с потного лба прядь темно-русых волос. Она объясняет: рисунки – это месть клиента, которого вышвырнули отсюда вчера вечером.

– Он проигнорировал предупреждение, – замечает она, указывая большим пальцем в глубь таверны. Хотя с улицы, занятой светом, увидеть этого нельзя, на одной из стен главного зала таверны помещена фреска. На ней изображен молодой человек, страстно целующий юную рабыню в свободном желтом платье, которая отбивается от явно нежелательного ухажера. Надпись ниже гласит: NOLO CUM SYRISCA («Не [связывайся] с Сириской»). За последние несколько лет имя на фреске несколько раз переписывали – девочки из таверны, даже рабыни, как правило, меняют работу, как только предоставляется возможность.

– Проблема с этими уличными бабниками, – замечает Копа, – в том, что они считают, будто все развлекаются с нашими служанками, кроме них. Этот пьяница вещал на всю таверну, что у него украли «его» девушку. Вчера вечером здесь была целая куча кельтиберов, и он сообщил им, что они – кучка волосатых идиотов, которые живут в испанских кроличьих норах и чистят зубы мочой (по правде говоря, кельтиберы и правда используют мочу для этих целей). Затем он предложил им помериться с ним силами. И, конечно, это не закончилось ничем хорошим. Но мне нет нужды рассказывать вам об этом, если вы знаете хоть что-нибудь о кельтиберах, – Копа кивком указывает на грубые граффити. – Тогда появились эти рисунки. Должно быть, он вернулся сюда перед рассветом, но я заметила это, только когда пришло время обеда[44].

Копа живет у себя в таверне, которая обычно работает до полуночи, а иногда и позже, если эдилы находятся в хорошем расположении духа. Поэтому по утрам, когда наступает время завтрака, ее заведение обычно закрыто. А вот обедать стоит именно здесь, потому что «Девятый столб» – одна из лучших закусочных на нижнем Эсквилине. У вина действительно вкус винограда, а не обычного пойла, которое, как говорится, «виноделы готовили, не снимая сапог». Но главная достопримечательность таверны «Девятый столб» – прекрасная Сириска.

А вот саму Копу лучше всего описывает слово «здоровенная». Порой это очень помогает трактирщице, ведь танцующая Сириска с румяным от вина лицом и с греческой повязкой на голове определенно привлекает внимание клиентов. Даже особые гости, возлежащие на ложах в нише в глубине таверны, приподнимутся, чтобы на нее посмотреть. Но дальше взглядов дело зайти не должно. У Копы есть ореховый прут, почти такой же толстый, как и ее запястье. Любой, кто попытается перевести танцующую Сириску в горизонтальное положение, сперва познакомится с этим прутом, а потом будет вышвырнут на улицу.

Впрочем, вина лежит не только на клиентах. Многие римские питейные заведения (popina) являются одновременно борделями (lupanaria), так же, как другие – постоялыми дворами, гостиницами, а некоторые совмещают все эти функции. Зачастую посетители считают, что все женщины в тавернах – продажные, но в «Девятом столбе» все иначе. Копа отнюдь не считает сводничество чем-то аморальным, просто разнимать драки между ревнивыми посетителями и не менее ревнивыми девушками – слишком утомительно, а терять хороших работниц из-за беременности – еще неприятнее. Поэтому Копа стоит на страже чистоты заведения не во имя морали, а ради удобства.

Закончив чистить двери, Копа возвращается в гостеприимный затененный зал своей таверны. Здесь душно от дыма очага, на котором готовят еду, а аромат свежеиспеченного хлеба смешивается с запахом жареной утятины со спаржей, которую подадут сегодня в качестве основного блюда. Чувствуется и стойкий аромат древесины яблони, которую Копа жжет каждое утро, чтобы перебить кислый запах старого вина и вонь, исходящую от плохо вымытых и сидящих в тесноте людей, – это неотъемлемая часть атмосферы любой таверны.

Зал наполнен гулом оживленных голосов. Сириска сейчас не танцует (потому что в таверне слишком много людей), но, хотя посетители любят представления, еще больше им нравится хорошая еда. Для многих присутствующих шестой час знаменует конец рабочего дня, который начался еще за час до рассвета. Теперь план такой: хорошенько поесть, выпить несколько стаканов разбавленного вина и отправиться домой поспать перед дружеским обедом.

Поэтому Сириска и еще две служанки бегают между скамьями, разнося тарелки, отбиваясь от тянущихся к ним рук и обмениваясь несмешными остротами и приветствиями с постоянными клиентами. Не случайно грубые попытки привлечь внимание противоположного пола по-латински называют taberna blandita: подвыпившие посетители «Девятого столба» так же не способны придумать изящную латинскую эпиграмму, как их собеседницы – оценить ее по достоинству. Таверны имеют репутацию довольно грубых заведений для приземленных людей, а «Девятый столб» делает все возможное, чтобы этой репутации соответствовать.

Предлагая посетителям утку, в таверне и так нарушают грань допустимого. Не в меру щепетильный император Тиберий запретил продавать какую-либо еду в заведениях, в которых продают напитки; впрочем, император Нерон (сам завсегдатай подобных кабаков) разрешил готовить бобы и овощи. Формально эти законы все еще действуют и могут быть применены, если представителям власти кто-то заплатит за излишнюю строгость. Поэтому Копа старается поддерживать хорошие отношения со своими конкурентами – лавкой, которая торгует едой навынос дальше по улице возле храма Кастора и Поллукса. Хотя и трактирщица иногда просит своих самых грубых клиентов намекнуть владелице этой лавки, что может произойти, если эти отношения когда-нибудь разладятся.

Копа пробирается сквозь толпу, то и дело останавливаясь, чтобы пообщаться с завсегдатаями. Вдруг ее чуткий слух выхватывает из общего шума характерный грохочущий звук. Она меняет направление, расталкивая посетителей, словно корабль с зерном, движущийся по неспокойному морю. Двое игроков пристально смотрят на пять игровых костей на столе, которые лежат рядом с кожаным футляром, прямо из которого их и бросили. «Это два», – настаивает один, щурясь, стараясь разглядеть, несмотря на плохое зрение, потертые точки на гранях. «Три», – настаивает его собеседник, и пара, возможно, перешла бы к драке, если бы и того и другого не схватила за шеи крепкая руки Копы.

– Хотите, чтобы мне запретили работать? – рычит раздраженная трактирщица. – Или, по-вашему, сейчас Сатурналии?

Посетители ухмыляются, некоторые громко советуют Копе, что именно она должна сделать с игральными костями. Дипломатично, не обращая внимания на задир, Копа складывает кубики в футляр и прячет его в складках одежды.

– Получите их, когда соберетесь уходить, – сообщает она игрокам. Судя по их грубым плащам с капюшонами, эта пара – вольноотпущенники, а не зажиточные граждане. Отбери она кости навсегда, она не только не получит от них денег сегодня, но и потеряет пару постоянных клиентов.

Копа оставляет кожаный футляр с костями на полке на кухне. Это небольшая жаркая комната. Дверь ее выходит в переулок, который самые отчаянные клиенты зачастую используют в качестве туалета, несмотря на все запреты и наказания. Копа вспоминает пьяную толпу, которая на прошлой неделе пыталась пробраться в переулок через кухню. Один из хулиганов умудрился загореться, когда слишком близко подошел к духовке, где жарились дрозды. Это был настоящий ад, в переполненную комнату то и дело врывались горящие гости, пока персонал боролся с огнем, а некоторые пройдохи пытались под шумок стянуть еду. Иногда Копа жалеет, что не родилась мужчиной. Тогда она могла бы выбрать профессию полегче – например, служить в легионе на Рейне и отражать набеги германцев.

Кстати, о набегах… Копа отправляется посмотреть, не пробрался ли кто на небольшой, окруженный стенами задний двор, чтобы украсть одну из амфор. Эти амфоры сложены у задней стены, там хранится весь имеющийся в таверне запас вина. Каждые несколько часов Копа берет один из этих высоких кувшинов, вынимает пробку и выливает содержимое в сосуд, представляющий собой нечто среднее между небольшим бочонком и огромным кувшином.

Именно из этого сосуда вино разливают посетителям, и на него нанесена надпись: Qui vol, sumat. Oceane, veni bibe («Пусть берет, кто хочет. Океан, приходи и пей!»).

Танцующая девушка в греческой одежде и цветочном венке. J. Paul Getty Museum / Gift of Barbara and Lawrence Fleischman.

Копа хочет подарить своему отцу часы, потому что, как и большинство римлян, он очень любит поспать после обеда, а после сна отправляется в баню, чтобы поиграть в мяч со своими старыми приятелями (римский вариант этой игры напоминает нечто среднее между гандболом и регби на инвалидных креслах). Собрать игроков в одно и то же время, чтобы начать всем вместе, проблематично: есть даже пословица «Скорее двое часов сойдутся во мнениях, чем два философа», подразумевающая, что и те и другие всегда отличаются большим своеобразием. Ситуацию осложняет и тот факт, что отец Копы любит поспать и зачастую просыпается, когда час, отведенный им для упражнений, давно истек. Ему не хватает будильника.

В самом деле, будильник – не такая уж сложная вещь. Простейшую модель столетия назад изобрел Ктесибий, живший в Александрии. Принцип работы этого будильника таков: берут кувшин и наполняют его водой в соответствии с обозначающими время отметками на внутренней стороне. Затем воду из кувшина выливают в резервуар, из которого она вытекает с определенной скоростью. Как только масса воды в резервуаре становится меньше определенного значения, благодаря встроенным весам тщательно отполированный свинцовый шарик перемещается в вертикальную трубку. Диаметр трубки точно соответствует диаметру шарика, поэтому, когда шар падает, он выталкивает воздух, который выходит наружу через свисток, закрепленный на дне. В результате пронзительный звук раздается через строго определенный промежуток времени после того, как влили воду.

Так устроена клепсидра – «вор воды», как именуют этот механизм часовщики, хотя большинство римлян называют его просто «водяные часы» (horologium ex aqua). У этой простой и самой распространенной модели будильника много применений. Например, в судах водяные часы отмеряют количество времени, выделяемого каждому оратору. В борделях посетители платят по часам. В обоих случаях, если «процедура» по какой-то причине прерывается, чтобы задержать отток воды, используется небольшой шарик из воска.

Поскольку при использовании водяных часов не нужно полагаться на небо, которое иногда бывает пасмурным, это – самый надежный способ определения времени. Надежность этого механизма впервые оценили еще египтяне, которым он служил сотни лет, прежде чем они передали секрет грекам, а те, в свою очередь, римлянам, причем каждый народ усовершенствовал это приспособление. Полноценные водяные часы – это чудо техники, они способны на большее, нежели просто свист, стук или звон в конце каждого часа. Они устроены сложнее, поскольку отмерять время в течение длительного периода – сложное дело.

Сложное ли? Вода вытекает из резервуара с определенной скоростью. Отмерив количество воды, которого хватает на час, нужно умножить его на двадцать четыре, и этого хватит на целый день. Разве это сложно? Ну, во-первых, переменное давление. Чем больше в резервуаре воды, тем больше давление внизу, поэтому вода вытекает быстрее. От момента, когда часы покажут полночь, до момента, когда они покажут час ночи, пройдет на самом деле меньше времени, чем от момента, когда они покажут одиннадцать часов вечера, до момента, когда они возвестят о полуночи. На самом деле это не такая уж большая проблема, с которой легко справиться, добавив еще один резервуар, благодаря которому первый регулярно пополняется.

Модель римских водяных часов. Nicku / Shutterstock.com

Настоящая проблема связана с особенностями римских дней и ночей. Каждый день длится двенадцать часов от восхода солнца до заката, а каждая ночь – от заката до рассвета. Все было бы хорошо, если бы каждый день был днем весеннего или осеннего равноденствия, когда и день, и ночь одной и той же длины. Но день в середине лета длится намного дольше, чем в середине зимы, хотя каждый из них по-прежнему составляет двенадцать римских часов. В течение двенадцати месяцев римские часы ежедневно становятся длиннее, а потом опять короче – в зависимости от времени года. Поэтому солнечные часы прекрасно работают круглый год, но для часовщика, изготавливающего водяные, изменяющаяся длина часов представляет серьезную проблему.

Например, в день равноденствия этот час, седьмой (hora septima), по длительности равен менее чем трем четвертям этого же часа в день летнего солнцестояния, но на четверть длиннее такого же часа в день зимнего. Настроив систему на более длинные или более короткие дни, нужно сделать то же, только наоборот, с ночами, поскольку зависимость между ними обратная. Кроме того, длительность дня в пределах этого получаса измеряется в течение года неравномерно. Зимние часы остаются короткими до весны, а потом начинают быстро удлиняться. Философ Аристарх Самосский (около 300 г. до н. э.) утверждал, что так происходит потому, что Земля ходит по овальной орбите вокруг Солнца, но этот человек явно ошибался, а его доводы целиком опроверг Архимед. Сегодня к проблеме подходят, меньше заботясь о теории, стараясь справиться с задачами, которые ставит неудобная действительность.

У каждого часового мастера свой подход к проблеме неустойчивости часов, как и почти к любой другой профессиональной задаче (скорее сойдутся во мнениях два часовщика?..). К примеру, Альбин, часовщик, который делает часы для отца Копы, принадлежит к школе притока, то есть его приборы измеряют время по количеству воды, которая втекла в резервуар. Этим часы Альбина отличаются от тех, которые он называет «неуклюжей псевдомеханикой». Они определяют время по количеству воды, которое вылилось из контейнера. В действительности обе системы имеют преимущества и недостатки, и оба типа часов распространены одинаково широко среди тех, кто вообще ими пользуется. Большинство людей предпочитают смотреть на солнце и определяют время приблизительно, руководствуясь здравым смыслом.

В этом одна из причин редкости водяных часов. Какой смысл быть единственным во всей округе человеком, знающим точное время? Однако водяные часы – не просто прибор для измерения времени. Тот, кто может себе позволить роскошный, искусно изготовленный сложнейший механизм, занимает особое положение среди своих знакомых. Например, отец Копы при помощи часов сможет судить, кто из его товарищей по игре в мяч пришел рано, а кто опоздал на дневные занятия. Таким образом, требования заказчиков могут быть довольно специфическими, и Альбину приходится подробно беседовать с клиентами, чтобы определить точное назначение часов и понять, какие колокольчики и свистки в них нужно встроить.

Один из рабов Агамемнона испугал нас окриком.

– Как, – говорил он, – разве вы не знаете, у кого сегодня пируют? У Трималхиона, изящнейшего из смертных; в триклинии у него стоят часы, и к ним приставлен особый трубач, возвещающий, сколько часов жизни безвозвратно потерял хозяин.

Петроний. «Сатирикон», 26[48]

Копа, кажется, решила подарить своему отцу часы с циферблатом. Это махина размером с платяной шкаф. В центре у нее встроенный цилиндр, с помощью которого прибор и показывает время. Каждый день на рассвете часы негромко звенят, напоминая владельцу, что нужно повернуть встроенный циферблат на одно деление. По краю циферблата просверлено триста шестьдесят шесть отверстий, причем каждое следующее немного больше предыдущего. От зимнего до летнего солнцестояния циферблат нужно вращать по часовой стрелке, чтобы меньше воды втекало в измерительный барабан и, таким образом, больше времени уходило на «заполнение» каждого часа. Если поворачивать циферблат против часовой стрелки, то ко дню зимнего солнцестояния вода будет литься в барабан потоком, а часы коротких зимних дней – пролетать незаметно. Так работают сто восемьдесят три отверстия на одной стороне циферблата. Отверстия с другой стороны измеряют ночные часы, и, хотя они могут быть намного больше или намного меньше соответствующих им «дневных», сумма диаметров двух противоположных отверстий всегда одинакова.

Кроме часов с циферблатом, Копа и Альбин долго обсуждали еще один вариант: конусные часы. Такие часы используют в муниципальных учреждениях, где снижение затрат на эксплуатацию прибора заботит заказчиков сильнее, чем его компактность. Конус помещают в большой резервуар, и большого количества воды достаточно, чтобы целиком заполнить меру, соответствующую короткому зимнему дню. Но в самые жаркие дни лета (римляне называли их dies caniculares – буквально «собачьи дни») уровень воды опускается до основания конуса, конус занимает большую часть резервуара, и считать медленно текущие часы помогает лишь жалкая струйка.

Другое решение проблемы, возникающей из-за меняющейся длины часа, описывает Витрувий в трактате «Об архитектуре», написанном почти столетием ранее:

Внутри, за лицевой стороной часов, помещают водоем, куда по трубке бежит вода и на дне которого проделывают дырку. К нему прикрепляют медный барабан с отверстием, через которое в него вливается вода из водоема. В этот барабан вставляют другой, поменьше, соединяющийся с ним посредством выточенных шипа и гнезда, прилаженных друг к другу так, что меньший барабан, поворачиваясь в большем, плавно вращается в нем, плотно к нему прилегая наподобие крана. По ободу большего барабана на равных промежутках наносят триста шестьдесят пять отметок, а к самому краю окружности меньшего кружка прикрепляют язычок, кончик которого направлен к этим отметкам, и в этом кружке проделывают небольшое отверстие для втекания через него воды и поддержания равномерного действия прибора. На ободе большего барабана, который остается неподвижным, изображают двенадцать небесных знаков, причем на самом верху делают изображение знака Рака, прямо против которого в самом низу – Козерога, справа от смотрящего – Весов, слева – знака Овна, а в промежутках между ними наносят остальные знаки так, как их видно на небе.

Существуют и такие часы, которые больше похожи на современные.

Таким образом, равномерно втекающая через такое отверстие вода поднимает опрокинутую чашку, называемую мастерами поплавком или барабаном, на котором укреплена рейка, примыкающая к вращающемуся барабану. И на той, и на этом сделаны зубчики, которые, один другой подталкивая, производят мерные вращения и движения. Также и другие подобные же зубчатые рейки и барабаны, подчиняясь единому движению, производят, вращаясь, движения различного рода, благодаря которым движутся статуэтки, вертятся конусы, выбрасываются камешки или яйца, трубят рога и производятся прочие побочные действия. Кроме того, здесь, или на колонне, или на пилястре размечают часы, на которые в течение целого дня указывает палочкой подымающаяся снизу статуэтка.

Витрувий. «Десять книг об архитектуре», 9.8.6–13[49]

Альбину, в отличие от каменотесов и строителей, для работы не нужен большой двор. Другие ремесленники производят большие объемы продукции, но Альбин, как правило, одновременно изготавливает не более двух часов. Обычно одни из них дороже – в данный момент это небольшие, но точные переносные часы, с помощью которых врач может измерить пульс пациента, – а другие представляют собой модель попроще. Эти вторые часы изготавливает подмастерье Альбина – предприимчивый вольноотпущенник из Малой Азии, которому Альбин намерен продать бизнес, когда решит уйти на покой. Изготовление вторых часов – не только способ заработка, но и необходимая практика для подмастерья.

«Двор» Альбина (если его так можно назвать) – это расчищенное пространство в саду, которое в данный момент занимают солнечные часы с отметками, нанесенными как можно точнее. Часть работы выполняет раб: он должен стоять рядом с только что изготовленными водяными часами и аккуратно отмечать время на цилиндре, чтобы гарантировать, что водяные часы не отстают от солнечных и не опережают их. Порой приходится перенастраивать часы. Если владелец переезжает далеко на север или на юг – например, в Галицию или на Сицилию, – продолжительность дневных и ночных часов там не такая, как в Риме, и отток воды нужно будет тщательно скорректировать, чтобы часы исправно работали в местных условиях. Альбин скорее завидует людям, живущим на экваторе, если там вообще, конечно, кто-то живет: у них каждый день и каждая ночь длятся ровно двенадцать часов без колебаний. Как же просто, должно быть, там работать часовщикам!

Человек, путешествующий по Римской империи с солнечными часами, обнаружил бы, что в час, когда в Риме длина тени от гномона (указателя) составляет восемь девятых его длины, в Афинах она составляет лишь три четверти, а в Александрии – только три пятых.

Часовщик пытается убедить Копу, что вдобавок к часам ей следует купить отцу сложное устройство, представляющее собой карту созвездий, по которой при помощи шестеренок и рычагов перемещается игла, и позволяющее отслеживать смену времен года. Однако проницательная хозяйка таверны отказывается. Она допускает, что такое устройство пригодилось бы астрономам, но эти люди вообще делят дни на 24 часа фиксированной длины, чтобы стандартизировать свои измерения. А Копа хочет подарить отцу настоящие часы, которые можно использовать для практических целей. Если она захочет узнать, какое сейчас время года, она посмотрит на ночное небо или листья платана, растущего во дворе…

И тут ей в голову приходит идея. Циферблат нужно сделать во что бы то ни стало, уверяет Альбина. Эта вещь произведет сильное впечатление на седобородых друзей ее отца. Но совершенно не нужно снабжать прибор сложным механизмом. Она просто поручит рабу своего отца каждую неделю двигать стрелку чуть дальше.

Не безразлично ли, где сидеть на ступенях театра,

Если не слышит старик ни горнистов, ни музыки трубной?

Чтоб старику услыхать что-нибудь, слуге его нужно

В ухо кричать, кто пришел или сколько часов пополудни.

Ювенал. Сатира десятая, 225[50]

Неосознанно Копа выявила главную причину, из-за которой римская цивилизация так никогда и не станет по-настоящему механизированной. В распоряжении римлян так много дешевой рабочей силы, что нет ни реального стимула изобретать машины, чтобы те делали работу за людей, ни необходимости пользоваться теми, которые уже изобретены.

Однажды кто-то изобрел кран, использование которого позволило бы построить новый амфитеатр императора Веспасиана, ныне известный как Колизей, усилиями гораздо меньшего количества рабочих. Веспасиан наградил изобретателя, но отказался от внедрения изобретения, сказав: «Позвольте мне дать бедным работу».

Точно так же многие богатые римляне предпочитают не связываться с механическими звонками и свистками, чтобы следить за течением времени. Гораздо проще и дешевле использовать мальчика-раба, который смотрит на часы, а затем бежит и сообщает хозяину время. К тому же этот самый парень может еще и подметать пол, и подавать напитки.

В эпоху Ранней Республики, если римлянин хотел помыться, у него не было выбора, кроме как окунуться в воды (порой ледяные) местной купальни (balneum). Эти старомодные заведения все еще можно найти вблизи большинства многоэтажных жилых домов, в которых живет большая часть населения Рима (вода из таких купален после слива попадает в уборные в другой части того же здания). Однако теперь, когда нравы уже не те, императоры, чтобы завоевать популярность в народе, перестраивают старые купальни из грубого камня, превращая их в огромные аквапарки. Они называются термы (thermae) и предлагают посетителям не только всевозможные приспособления для мытья, но и другие удобства, такие как гимнасии (место для физических упражнений), библиотеки и даже точки быстрого питания. Горожане ходят туда не только для мытья, но и ради общения, деловых встреч, тренировок, массажа или бритья. Это идеальный способ расслабиться в конце рабочего дня.

Этот банщик работает в термах Нерона на Марсовом поле, к западу от Форума, в тени могучего купола Римского пантеона. Как однажды восторженно заметил поэт Марциал: «Что Нерона хуже? А Нероновых терм, скажи, что лучше?»[52] Действительно, в банях Нерона можно увидеть весь блеск чувственного упадка времен этого тирана. Красный гранит и белый мрамор задают цветовую гамму, а эротические фрески, тянущиеся (извивающиеся, закручивающиеся) вдоль стен, создают настроение. «Слишком много хорошего вкуса» – девиз Нерона, воплотившийся в его банях.

Банщик прикидывает: в этот сентябрьский день через двери его бань пройдут от двух до пяти тысяч клиентов. Здесь их встретит огромная чаша фонтана диаметром более шести метров, вырезанная из единого куска красного гранита. Входить в воду пока слишком рано. Все еще смывают воду и чистят ванны после утренних посетителей, а в подвальных помещениях потные рабы топят печи, которые доведут температуру в кальдарии чуть ли не до кипения. Кальдарий (caldarium) – самое жаркое из помещений в банях, и, поскольку для того, чтоб нагреть его, требуется несколько дней, огонь никогда не гасят полностью.

На каждой стороне кальдария расположены четыре раздевалки. Здесь клиенты могут отдохнуть, прежде чем освежиться, погрузившись в воды холодного фригидария. Те, кто предпочитает избегать крайностей, могут расслабиться в теплом тепидарии, который во многих банях представляет собой просто не очень сильно натопленную комнату без бассейна. Примерно 1500 квадратных метров в банях Нерона отведены под кальдарий, тепидарий и фригидарий, и у каждого помещения есть собственный элегантный дворик с колоннами.

Интерьер бани в Помпеях. Фото Jeremy Day.

В Риме вся власть находится в руках мужчин. Взять, к примеру, Марка Авла Манида, богатого человека, у которого есть хорошие связи и надежная репутация в мире торговли. Он владеет более чем пятьюдесятью рабами и складом в порту Авентина, стоимость которого оценивается в десятки тысяч денариев. Как отец семейства (paterfamilias), он может распоряжаться жизнью двух своих дочерей. Если его жена родит ему еще одного ребенка, она положит младенца на землю перед ним. Если Марк возьмет ребенка на руки, то младенец будет принят в семью. Если же он решит этого не делать, ребенка оставят на улице и его сможет забрать любой прохожий, которому зачем-то понадобился ребенок.

Такими пугающими правами закон наделяет человека по имени Марк Авл Манид. В настоящее время, однако, глава дома Манидов занят другим: он делает заметки.

– Проследи, чтобы этот ужасный Фуфидий не залез на верхнее ложе, как в прошлый раз. Я не знаю, зачем ты позвал его. Он бесконечно рассуждает о философии, он недостаточно часто моется, а еще он постоянно насмехается над гладиаторами…

Марк поднимает руку, как школьник. «Хм…» – только и отвечает он, а его жена продолжает:

– Кроме того, помни, что на подушках новые шелковые наволочки. Они стоят целое состояние, поэтому проследи – нет, прими все меры, – чтобы никто не пролил на них соус. Шерсти было бы вполне достаточно, но у Элии в триклинии есть шелковые подушки, поэтому теперь, думаю, такие же должны быть у всех, чтобы никто ненароком не подумал, будто мы чем-то хуже. Проклятая женщина! Еще… Так, Селука! Иди сюда!

Рабыня, которая пыталась проскользнуть мимо дверей незамеченной, осторожно подходит.

– Есть новости от повара? Я просила тебя сообщить мне, как только он придет.

Рабыня выглядит усталой и встревоженной.

– Его еще нет, госпожа. Я еще раз поговорю с привратником, госпожа.

– Иди и поговори! Марк! Иди сюда. Мы еще не закончили.

Марк вздыхает и присоединяется к супруге. В любом случае это не он придумал приглашать гостей на званый ужин. По его мнению, дела лучше обсуждать у него в кабинете недалеко от порта за парой стаканов вина высшего сорта и едой из ближайшей таверны. А после этого они с партнерами могут походить по складу, лично осматривая товары и обсуждая дела со сведущим персоналом. Однако у Лицинии, его супруги и помощницы, собственные представления о роли, которую должен играть в обществе человек его уровня, и она убеждена, что он должен играть эту роль, даже если это его убьет.

Вполне возможно, так и выйдет. У Марка проблемы с пищеварением, и ему совершенно противопоказаны питательные жирные блюда, приправленные соусами, которые обычно и едят на званых ужинах в Риме. Его все еще бросает в дрожь при воспоминании о недавнем праздновании, во время которого он старался избегать миног в соусе гарум, мяса в панировке и медовых пирогов в вине. Несмотря на все предосторожности, Марк провел следующие три дня, не выходя из туалета: виновата была обычная свекла.

Все говорят Марку, как хорошо он сделал, женившись на Лицинии, отец которой постоянно, но расплывчато намекает, что он связан с аристократическим римским родом Лициниев. Марк проверял: связь, конечно, имеется, но хвастаться здесь нечем. Когда-то прапрадед Лицинии был рабом в семье Лициния Лукулла. Получив от господина свободу, раб поступил так, как поступил бы любой вольноотпущенник: он взял родовое имя (gentilicium) своего бывшего хозяина, став таким образом Лицинием. Так делают многие амбициозные вольноотпущенники, которым покровительствуют бывшие хозяева, обладающие богатствами и связями Лициний, освободившись, преуспел в делах и обеспечил себя и своих потомков.

Римский буфет. Иллюстрация из The Private Life of the Romans Harold W. Johnston; Scott, Foresman и Ко, Чикаго, 1903.

Лициния не знает, что Марк в курсе семейной истории, которую она считает постыдной, – и она бы возмутилась, если бы узнала, что Марку на самом деле все равно. В конце концов, поэт Гораций был сыном вольноотпущенника, а стал другом и доверенным лицом императора Августа. Даже великий стоик Катон был рожден рабыней по имени Салония. Рабство – это несчастье, которое может случиться с каждым, и нет никаких причин презирать потомков раба. С тем же успехом можно презирать человека и за проблемы с пищеварением – впрочем, по правде говоря, Лициния презирает Марка именно по этой причине.

Понимание того, почему его жена так крепко держится за место, которое ей хочется занимать в обществе, дает Марку силы выдерживать подробное планирование каждого ужина. На этот раз Лициния решила, что повар, который обычно готовит для них, недостаточно хорош. Марку приходится согласиться на еду, приготовленную сторонним кулинаром. Этого повара настоятельно рекомендовали знакомые Лицинии, и это, конечно же, важнее предпочтений Марка и того, что своему повару Марк тщательно объяснял, какую еду можно готовить, а какую нет, чтобы не вызвать у хозяина расстройство желудка или даже еще менее приятный приступ метеоризма.

– …сигнал к первой перемене блюд. Не хочу, чтобы они налегали на закуски, не оставив места для основных блюд, ведь мне стольких сил стоило раздобыть этого повара! Марк! Ты меня вообще слушаешь?

По правде говоря, Марк не очень любит такие вечера, однако они являются неотъемлемой частью римской жизни. Принимая гостей и посещая званые ужины, римляне, занимающие определенное положение в обществе, судят о том, заслуживают ли их знакомые доверия, узнают, с кем те дружат и общаются, а еще – вопрос, который с недавних пор волнует Лицинию, – не собираются ли жениться их сыновья. Там же можно услышать последние сплетни. Это не просто пустая светская болтовня: в эпоху, когда не было газет, таким образом можно было узнать об открытии нового рынка в Аравии или о шторме, уничтожившем торговые суда в Индийском океане. Такие вещи оказывают ощутимое влияние на цены и на решения купцов, и они стоят того, чтобы рискнуть, отведав соню, запеченную в медовом соусе.

Римская дама с изысканной прической. DEA / De Agostini / Getty Images.

Жаль, что Лициния не может присутствовать на ужине сама, а еще лучше – заменить Марка. Вообще-то в Риме женщины могут посещать званые ужины, но Лициния настаивает, что она не такая женщина, как будто римская мать семейства (materfamilias), присутствующая на ужине – явление столь же скандальное, как женщины, посещавшие симпосии в Афинах во времена Перикла. Конечно, если бы Лициния все-таки решила принять участие в ужине, она бы села на стул, а не расположилась бы лежа на кушетке, как другие гости (мужчины). Но реальность такова, что большинство званых ужинов в Риме делятся на исключительно мужские и исключительно женские, и Лициния не помышляет о том, чтобы присутствовать на ужинах Марка, а ее муж не собирается участвовать в утренних встречах, которые жена устраивает для своих подруг.

Как только мы прибыли, Квинт говорит как нельзя любезнее: «Помпония, ты пригласи женщин [на обед], а я позову мальчиков». Большей нежности – по крайней мере, мне так показалось – не могло быть ни в словах, ни в настроении и выражении лица. А она в нашем присутствии: «Я сама, – говорит, – здесь гостья». Думаю, что это от того, что ее опередил Стаций, чтобы позаботиться о нашем завтраке [сделав вместо Помпонии то, что входит в обзанности хозяйки]. Тут Квинт и говорит: «Вот что я терплю каждый день»

Ты скажешь: «Какое это имеет значение?» Большое. Я и сам был взволнован: так неуместно и грубо она ответила – и словами, и выражением лица. Я скрыл свое огорчение. Мы все улеглись на свои места, кроме нее. Квинт все-таки послал ей кушанья со стола, она отшвырнула их. Нужно ли много слов? Мне показалось, что мой брат – сама мягкость, а твоя сестра – сама грубость.

Цицерон. Письма Аттику [Брату Помпонии], 5.1[56]

Вместо этого Марк на ужинах выступает в роли посредника: Лициния заранее объясняет ему, что и кому говорить. Затем, пока будет готовиться еда, Лициния на время оставит в покое повара, чтобы расспросить слуг о том, как принимают каждую перемену блюд, какое настроение царит за столом, какие обсуждаются темы. Раньше по приказу Лицинии слуги передавали Марку небольшие маленькие записки с инструкциями и советами, пока ее покладистый супруг не заявил прямо, что это делает его смешным в глазах гостей.

– …проследи, чтобы это подали только гостям на верхних ложах. Остальным сойдет мамертинское. Или, думаешь, лучше подать людям на нижних ложах остатки греческого вина, которое мы получили в подарок от одного из твоих клиентов? Вот бы и остальные твои клиенты были так же благодарны, как…

Марк смутно понимает, что жена говорит с ним о подаче ужина. Она уверена, как и многие другие римские хозяева, что действительно хорошее дорогое вино следует подавать только тем, кто занимает верхние ложи. Про себя он решает пойти наперекор жене – незаметно, но уверенно – и проследить, чтобы всем гостям подали качественное вино. Среди гостей, занимающих нижние ложи, – подающие надежды молодые люди, которые запомнят такую мелочь, как плохое вино, и в свое время с лихвой отплатят за унижение.

Чашей в две унции пью, ты же, Цинна,                       в одиннадцать унций,А негодуешь, что пьешь, Цинна, не то же, что я?Марциал, Эпиграммы, 12.28

В римской столовой обычно три ложи (отсюда и название – «триклиний»). Гости возлежат на них, опираясь на локоть, по трое или по четверо на одном ложе, и берут еду со стола, вокруг которого ложи и расположены. Как правило, когда приходит время новой перемены блюд, слуги просто забирают стол с открытой стороны и приносят новый, уже накрытый. Обычно ужин предоставляет хозяину возможность продемонстрировать свое богатство, хороший вкус и наличие ценных связей, поэтому он постарается предложить самую лучшую еду, которую он – или, скорее, его жена – сможет раздобыть, самым влиятельным людям, которых ему удастся пригласить.

Долго доискиваться, да и не стоит, как случилось, что я, человек совсем не близкий, оказался на одном обеде, хозяин которого, по его собственному мнению, обладал вкусом и хозяйственным толком, а по-моему, был скуп и в то же время расточителен. Ему и немногим гостям в изобилии подавались прекрасные кушания; остальным плохие и в малом количестве. Вино в маленьких бутылочках он разлил по трем сортам: одно было для него и для нас, другое для друзей попроще (друзья у него расположены по ступенькам), третье для отпущенников, его и моих; ты не мог выбирать и не смел отказываться.

Плиний Младший. Письма 2.6 (Авиту)

Среди римских аристократов считается дурным тоном обсуждать за ужином дела или политику. Напротив, разговор должен вестись на абстрактные темы. Можно, например, рассуждать о поэзии, демонстрировать эрудицию, обсуждая происхождение редких латинских глаголов и устроить тактичные, но остроумные философские дебаты. Когда Лициния еще направляла ужинающему Марку записки, она пыталась склонить его вести беседу именно об этих вещах. У нее ничего не получилось, поскольку те, кто присутствовал на ужинах вместе с Марком, никогда не бывали за столом аристократа и не собирались упускать шанс поговорить со своими коллегами.

На беду Лицинии, которая подслушивает под дверью, сейчас идет обсуждение ссудных процентов, имперского законодательства, провинциальных налогов и будущих урожаев зерна. Если и говорят о чем-то еще, то обычно обсуждаются перспективы той или иной команды, участвующей в гонках на колесницах, или шансы известного гладиатора в предстоящем поединке на арене.

– …до того, как флейта смолкнет. Марк, я знаю, что ты совсем меня не слушаешь. Что случилось, девушка?

«Девушка» – рабыня Селука, которая, несмотря на унизительную форму обращения, на самом деле на десять лет старше своей хозяйки. Проглотив обиду, рабыня передает хозяйке последнюю информацию от привратника: повар совершенно точно так и не прибыл. Теперь и повар явно опаздывает, а поскольку приготовленную еду он должен принести с собой, для званого ужина к этому моменту нет ни еды, ни кого-то, кто мог бы ее приготовить. Теперь Лициния горько сожалеет, что отпустила своего повара.

Ничего не остается, кроме как отправить к гостям гонцов с просьбой прибыть на час позже. А всем домашним слугам приказано обыскать территорию вокруг жилища повара и привести в дом Манида – если понадобится, силой. Лициния отдает приказы голосом, в котором слышится тихое отчаяние. Может, Марк сегодня и хозяин, но планирование и подготовка лежат на плечах матери семейства, которая отвечает за дом. Если званый ужин потерпит неудачу, которая угрожает ему прямо сейчас, Лицинии несколько недель придется терпеть притворное сочувствие друзей. Она смотрит на мужа:

– Это ты во всем виноват…

На званый ужин римляне брали с собой свои собственные салфетки. Домой некоторые возвращались уже без них…

Вор на платки Гермоген такой пронырливый, Понтик,Что даже Масса и тот денег так ловко не крал!Хоть и за правой гляди, и держи его левую руку,Все же платок твой и тут он ухитрится стащить.Змей так холодных из нор олень извлекает дыханьем,Так же Ирида в себя воду вбирает дождя.Раз, когда был поражен Мирин и просили пощады,Целых четыре платка уворовал Гермоген.А когда претор платок собирался бросить намеленный,Преторский этот платок тоже стянул Гермоген.Как-то никто не принес платка, опасаясь покражи,Скатерть тогда со стола уворовал Гермоген.Если ж и этого нет, тогда и покрышки на ложах,Да и на ножках столов смело сдерет Гермоген.Даже когда и печет раскаленное солнце арену,Тянут завесу назад, если вошел Гермоген;В страхе спешат моряки паруса убирать поскорее,Лишь заприметят, что к ним в гавань идет Гермоген;И облаченные в лен носители лысые систровВсе убегают, когда в храме стоит Гермоген.Хоть на обед Гермоген платка никогда не захватит,Но, отобедав, идет вечно с платком Гермоген.Марциал. Эпиграммы, 12.29

Любой из рабов Манида, которому понадобится повар Цецилий, вряд ли станет искать его у сукновальщицы Таиды. Вовсе не потому, что Цецилий бывает у нее у нее редко. Фактически повар проводит там много времени, ведь у него с Таидой роман. Тем не менее пахнет в сукновальне так сильно, что рабы предпочитают искать в более приятных местах, даже если Цецилия там, скорее всего, нет, а не в вонючем помещении, где он, скорее всего, и находится.

Если не считать мастерских кожевенников, в Риме не так уж много мест, которые воняли бы хуже, чем прачечные. А кожевенные мастерские по закону могут располагаться лишь в районе Транстиберим, к западу от Тибра. Но, поскольку ни один римлянин не стирает одежду сам, прачечные существуют в каждом квартале и от их запаха никуда не деться.

Сукновальня Таиды – типичное учреждение такого рода. Это огромное и просторное здание, построенное так, чтобы улавливать все потоки свежего воздуха и направлять их в глубь помещения. Таида, как и другие сукновальщицы, заботится, чтобы в помещение, где трудятся ее работницы, проникал свежий воздух. Без него они вполне могут попросту умереть. Едкие вещества, применяемые при стирке одежды, сильно пахнут. Рабу, зашедшему сюда в поисках Цецилия, хорошо знакомы запахи серы и застарелой мочи, ударяющие ему в нос у самой двери.

Римская прачечная (fullonica) в Помпеях. Фото Jeremy Day

Септимий Цецилий, нагруженный особыми ингредиентами и специализированными кухонными принадлежностями, с трудом взбирается на холм, когда его замечает домашний раб, посланный из дома Манида, чтобы срочно сообщить повару, что тот опаздывает. Как будто Цецилий не знал этого сам! Он рычит в ответ:

– Спасибо, что сообщили! Если я потом засуну вашу голову в духовку, пожалуйста, сообщите мне, когда она достаточно нагреется!

У повара был тяжелый день. Еще пять дней назад, когда Цецилий встретился с Лицинией и обсудил с ней организационные вопросы, связанные с ужином, он понял, что готовить ему придется в команде. То есть хозяйка будет наблюдать за его работой через плечо, и он услышит поток комментариев, предложений и критических замечаний по поводу приготовления пищи, которые он, конечно, проигнорирует.

Дело не в том, что он не умеет готовить тетрафармакон. С тех пор как это блюдо ввел в моду император, оно стало непременной частью репертуара каждого повара. В этом-то и заключается проблема. Конечно, это блюдо дьявольски сложное в приготовлении. В конце концов, если бы приготовить его было легко, профессиональные повара, такие как Цецилий, не могли бы зарабатывать на жизнь. В состав блюда входят «четыре лекарства» (именно так с греческого переводится «тетрофармакон»). Эти «лекарства» – фазан, кабан, ветчина в тесте и вымя. Раньше в качестве дополнительного ингредиента добавляли еще и мясо павлина, но, честно говоря, это просто ради эффекта. Фазана легче достать, и он гораздо вкуснее.

Продажа зайцев на рынке. Museo Ostiense, Ostia Antica, Rome.

Жрица вздыхает, глядя на жареную осетрину, оставленную поваром Цецилием. Если эти люди – профессиональные повара, почему же, во имя богини, они не удосуживаются разузнать предпочтения клиентов в еде? Сперва повар, которого она наняла – сущий невежда! – готовил свиное вымя, хотя он знал, что к ней на ужин придут гости-евреи. Ведь каждому в Риме известно, что евреи не едят свинину!

Собственно, жрица и сама не ест свиного мяса. Ее поражает, что так много римлян его едят: ведь свинья – такое нечистоплотное животное! Кроме того, из всех животных именно свиньи наиболее склонны спариваться под убывающей луной, когда жизненные силы на исходе. Может ли из существа, зачатого подобным образом, получиться что-то хорошее?

Вдобавок, как жрица терпеливо объяснила своему повару (воздерживаясь при этом от неподобающего ее сану желания ударить его по голове), египтянам хорошо известно, что люди, пьющие свиное молоко, заболевают проказой и страшной чесоткой. И после этого он хочет накормить ее гостей тем самым выменем, в котором это самое молоко возникает? Что же тогда он собирался подать на десерт – пирожные из волчьих ягод с сиропом из белладонны?

Затем появился этот зазнайка Цецилий, так гордившийся тем, что знает, что и зайчатину евреи не едят, – об этом ее глубоко невежественный повар тоже не догадывался! Зато он принес рыбу, как будто жрице Исиды позволительно есть рыбу! Конечно, другие египтяне едят рыбу, их верования даже предписывают им есть рыбу на девятый день первого месяца. Жрица покупает рыбу, так как ее религия диктует, что в определенный день следует это сделать. Но она оставляет рыбу готовиться на маленькой жаровне перед самыми воротами ее дома, пока та не сгорит.

Рыба – нечистое создание, ведь она родилась в море, а море – избыточный элемент, лишняя материя, оставшаяся после творения. Море бесполезно для пахоты, для питья или для какой-либо иной цели, и если боги не сочли нужным использовать море, то и их жрица, конечно, не станет вкушать плоды его порочных, нечистых и испорченных вод. Вообще-то жрица желала бы пить только из источников, которые использует священная птица ибис, как принято у жрецов Великого храма в Филах в священной земле Египта. Они говорят, что чистый никогда не должен касаться нечистого, а ибис не станет пить загрязненную воду.

Чистота важна для последователей богини Исет, которую римляне называют Исидой (Isis). Поэтому, когда жрица готовится к жертвоприношению, она облачается в льняное одеяние. В отличие от шерсти, которая растет из плоти, стареющей, несовершенной, смертной, лен возникает из вечной и бессмертной земли. Жрица, готовясь принести жертву, избавилась от всех волос на теле, излишних, нечистых. Почему же после этого она должна надевать на себя волосы животных? Лен простой, чистый, и в нем гораздо реже заводятся вши.

Кроме того, ее одеяние было изготовлено в пору, когда лен цветет и даже неокрашенная льняная ткань блестит под небесной лазурью. Зачем менять такую одежду на колючий халат из шерсти? Теперь жрица созерцает трапезу, приготовленную для гостей, которых она будет принимать после жертвоприношения. Смысл мероприятия – налаживание отношений между общинами. В принципе, это касается общественных отношений. В Риме проживают представители всех народов мира. Есть британцы, краснолицые, с шелушащейся кожей, не привыкшие к итальянской жаре; есть смуглые мавры из бескрайних пустынь Африки; однажды она даже встретила человека, утверждавшего, что он родом из баснословного Китая, земли драконов, шелка и легенд.

Статуя жрицы Исиды из храма Исиды в Помпеях. Фото Jeremy Day.

В отличие от евреев, верящих в Единого Бога, и палестинских почитателей многоликого Баала, последователи Исеты происходят из самых разных мест. Эта знаменитая египетская богиня-мать стала Исидой Сострадательной, и ей молятся греки, римляне, кельты, исаврийцы и многие другие. Конечно, они также молятся и другим богам, кроме того, все (кроме евреев и христиан, которых жрица считает откровенно безумными) молятся императору и Великому Юпитеру, защитнику Рима. Даже сама жрица является генотеисткой: несмотря на то что она служит Исиде, она признает существование других богов и при случае даже возносит им молитвы.

Все об Исиде

Мы знаем гораздо больше о культе Исиды, чем о других культах того времени, потому что живший в те годы автор (и жрец) Плутарх писал о ней с восхищением и большим почтением. Его сочинение «Об Исиде и Осирисе» содержит множество подробностей о верованиях и ритуалах, связанных с этой богиней.

Одна из проблем жрицы заключается в том, что в ее районе проживает большое количество евреев. Они любят жить по соседству, чтобы рядом были школы, синагоги и мясники, выполняющие религиозные предписания. Однако, придерживаясь строгого единобожия, евреи не принимают участия в главных праздниках ее культа, которые весьма популярны у римлян, любящих веселье, яркие краски и щедрые угощения. Пятого марта было организовано торжественное шествие от главного храма Исиды на Марсовом поле (Iseum Campense) до набережной недалеко от острова Тиберины. Там состоялась церемония благословения лодки, подобной той, в которой Исида путешествовала в поисках частей тела ее возлюбленного Осириса, рассеянных по свету злым богом Сетом.

Праздники Исиды не только очень оживленные и красочные, но и шумные, иногда буйные. Старейшины, которых жрица будет развлекать сегодня вечером, хотят быть уверенными, что празднование, приходящееся на конец октября, будет гораздо тише, сдержаннее и доставит им гораздо меньше неудобств. Это октябрьское празднование – сказать по правде, эта уличная вечеринка с религиозным подтекстом – будет посвящено роли Исиды в смерти и воскрешении бога Сераписа. Сегодня вечером задача жрицы – и она надеется, что выполнить ее поможет хорошо приготовленное филе осетра, – заключается в том, чтобы дипломатично сообщить старейшинам, что вечеринка все-таки будет шумной, безудержной и буйной, как никогда, и лучше бы им с этим смириться.

В конце концов, последователи Исиды в основном проводят ритуалы вдали от глаз общественности, в храмах и святилищах, недоступных для широких масс. В отличие от церемоний, посвященных римским богам, которые являются общественными мероприятиями, многие обряды культа Исиды – тайные, и к ним не допускаются непосвященные. Даже жертвоприношение, которое жрица должна будет совершить сегодня вечером, будет произведено в стенах святилища в присутствии лишь двух прислужников. В общественных местах празднования в честь Исиды проходят лишь два раза в год. Они привлекают внимание любопытных, расспрашивающих почитателей Исиды о богине и посвященных ей ритуалах. В остальные дни года святилище Исиды, местные синагоги и церкви мирно сосуществуют, если не считать странного – иногда очень странного – христианского проповедника, встающего у входа в святилище и порицающего его как логово беззакония и разврата. Неуместное замечание. Хотя проститутки часто околачиваются у римских храмов, укрываясь под их портиками от дождя и ветра, последователи Исиды на самом деле менее распущены, чем другие горожане. Это объясняется тем, что их культ предписывает воздерживаться от половой жизни перед определенными религиозными праздниками.

Исполняю свято этот наказ о воздержании, а между тем наступает уж и день посвящения, и солнце, склоняясь к закату, привело на землю вечер. Тут со всех сторон стекаются толпы народа, и, по стародавнему священному обычаю, каждый приносит мне в знак почтения какой-нибудь подарок. Но вот жрец, удалив всех непосвященных, облачает меня в плащ из грубого холста и, взяв за руку, вводит в сокровенные недра храма. Может быть, ты страстно захочешь знать, усердный читатель, что там говорилось, что делалось? Я бы сказал, если бы позволено было говорить, ты бы узнал, если бы слышать было позволено. Но одинаковой опасности подвергаются в случае такого дерзкого любопытства и язык, и уши.

Апулей. «Метаморфозы, или Золотой осел». Книга 11, 23

Прошло время, когда римские власти преследовали почитателей Исиды, и жрица намерена напомнить об этом своим гостям. Она также планирует упомянуть, что подозрение республиканского Сената в свое время привлекло именно то, что верующие исповедуют эту религию тихо и в частном порядке.

Честно говоря, сенаторов смутил и пестрый состав участников культовых церемоний. Во время их проведения рабы, иностранцы и обездоленные находятся плечом к плечу с благородными дамами и аристократами, что делает святилища Исиды идеальными очагами для разжигания мятежей.

В результате в 50-м году до н. э. частные святилища Исиды были запрещены и консул лично привел целую свору жрецов и рабочих, чтобы осквернить подобный храм. Рабочие внезапно забастовали, заявив, что это храм Великой богини и разрушение святилища может навлечь ее гнев. После этого консул – некий Эмилий Павел – скинул с плеч тогу, схватил топор и сам принялся рубить храмовую дверь. Враждебное отношение к Исиде достигло пика во времена Августа, когда все храмы Исиды были насильственно удалены с территории померия за священные пределы древнего Рима (именно поэтому святилище, в котором служит жрица, находится недалеко от острова Тиберина, прямо за этой границей). Однако последней кампанией Августа в ходе гражданских войн стала кампания против Марка Антония и его союзницы – царицы Египта Клеопатры. В своем обращении Клеопатра называла себя новым воплощением Исиды. Как богиня отнеслась к этой идее, легко можно понять, если знать, что случилось с Клеопатрой и Марком Антонием после этого. Богине не нравятся те, кто пользуется ее именем в суетных целях.

Император Тиберий вообще снес святилища, а посвященные богине статуи велел сбросить в реку. Зато и Калигула, и Нерон (императоры, которые были не прочь хорошо провести время) почитали Исиду. Особенно почитал ее император Домициан, которому пришлось бежать из Рима в безопасное место под видом поклонника Исиды, когда его отец Веспасиан объявил войну тогдашним правителям Вечного Города.

Исидор

Так же как имя Федор означает «дар Божий», имя Исидор значит «дар Исиды». Это дает нам некоторое представление о религиозных воззрениях родителей того, кто впоследствии стал отцом церкви с довольно странным именем – святого Исидора Севильского. Позже, в Средние века, два православных константинопольских патриарха также провозгласили себя «дарами богини», приняв имена Исидор I и Исидор II.

С учетом императорской поддержки шанс любых просителей добиться у властей сокращения масштаба празднований ничтожно мал. Нынешний император Адриан увлекается Египтом и египетской культурой, как и его предшественник Траян. В наши дни в том, чтобы поклоняться Исиде, нет ничего скандального. Даже если два раза в год поклонники этой богини могут слегка распоясаться, их культ все равно солиднее, чем торжества в честь богини цветов и весны Флоры, которые власти разрешают проводить в конце апреля. Во время проведения Флоралий позволялись любые вольности, часто все действие завершалось обычными оргиями.

Прорепетировав свои доводы, жрица собирается перейти дорогу, разделяющую ее дом и святилище. Из-за стен храма – в отличие от государственных римских храмов, святилища Исиды не выходят на улицы – доносится блеяние козленка, который сегодня выступит в роли жертвы.

Жрица довольна тем, что выбрано животное с рыжей шерстью и поэтому отвратительно богам. Римляне верят, что боги предпочитают, когда в жертву приносят животных, которые наиболее им угодны, – например, Янус предпочитает баранов, а Марс, бог войны, каждый год в октябре требует коня. Но служители культа Исиды, основанного на здравом смысле, замечают недостатки таких рассуждений. Если вы приносите в жертву животное, угодное богам, вы ведь просто убиваете его. Воистину, боги предпочли бы видеть убитыми тех существ, которые им не нравятся и которые, по их мнению, должны исчезнуть с лица земли. (Существует сложная теологическая причина, доказывающая, что египетские боги не любят рыжих животных, но нам нет необходимости на ней останавливаться.)

Раньше жрица бросала голову принесенного в жертву животного в Тибр. Заметив это не один раз, живущий по соседству мясник из Азии сделал ей хорошее предложение насчет голов несчастных животных. Спросив совета в храме, жрица обнаружила, что такой более выгодный способ избавиться от останков не противоречит учению, поэтому завтра утром она рассчитывает недолго поторговаться с ним на этот счет.

Сегодня же, прежде чем начать обряд жертвоприношения, ей предстоит разобраться со вполне земным делом – выяснить, что именно приготовил для нее повар вместо запретного осетра. Угрюмым тоном повар признает, что он решил обезопасить всех и полностью отказаться от использования мяса. Он сообщает жрице, что у нее будет простой, но элегантный ужин из ячменных пирожков с луком и орехами. Жрица безучастно смотрит на повара:

– Лук? Мне нельзя есть лук!

Ничего бессмысленного и фантастического, как думают некоторые, ничего, проистекающего от суеверия, не вводят они в священные обряды: одно имеет основанием нравственность и пользу, другое не чуждо тонкостям истории и природы, как, например, то, что связано с луком. Что Диктис, потомец Исиды, хватаясь за лук, упал в реку и утонул – это крайне неправдоподобно. Но жрецы, остерегая себя от лука, брезгуют им и отвращаются от него потому, что только он один вызревает и зацветает при убывающей луне. И неприемлем он для постящихся и празднующих, так как у первых, отведавших его, вызывает жажду, а вторых заставляет плакать.

Плутарх. «Исида и Осирис», 8[63]

Каждый раз, когда ее муж отправляется в путь, жена Миирия, торговца пряностями, целует его в щеку и говорит ему: «Возвращайся целым и невредимым». Она говорит это и тогда, когда он собирается в двухлетнее путешествие в Александрию или в родную Сирию, и когда он покидает дом на несколько часов, чтобы поужинать.

– Ужин у Марка Манида – не такое уж безопасное дело, – замечает Миирий с легкой дрожью в голосе. Когда прибыл гонец, чтобы сообщить, что ужин откладывается, Миирий на мгновение задумался, не потому ли это, что хозяйка дома, Лициния, съела повара сырым и без соли.

Но иметь дело с незабываемой Лицинией отнюдь не так опасно, как с самим Марком Манидом. Торговец пряностями, к несчастью, успел убедиться, что тот, несмотря на превосходные манеры, такой же коварный делец, как и многие из тех, кому удавалось лишить беспечного купца значительной части дохода. Он выглядит таким скромным, что его легко уговорить сдать склад за цену, которая на десять процентов выше рыночной, и зафиксировать эти условия на бумаге, подписав контракт…

Миирий вспоминает, как по дороге домой он испытывал удовлетворение и легкое чувство вины оттого, что воспользовался природной мягкостью Манида. Той же ночью он проснулся, вдруг осознав, что именно он подписал.

Увы, Миирию из Миры придется вновь вести дела с Манидом, хотя на этот раз, когда они пожмут руки в знак того, что сделка заключена, Миирий аккуратно пересчитает свои пальцы. Он только что получил сообщение о том, что торговый корабль «Дитя Ио» пришвартовался в Остии. «Дитя» – типичный корабль своего времени: семидесятипятитонное судно, которое везет около полутора тысяч амфор. Среди этих амфор есть дюжина плотно закупоренных сосудов с маленькой свинцовой печатью – отличительной чертой торговца специями Миирия.

У этих сосудов несколько странная форма по сравнению с обычными римскими амфорами, по той простой причине, что это не обычные римские амфоры. Они происходят из Бараки, малоизвестного города на западном побережье Индии. Шесть из них наполнены корицей, ладаном и имбирем и стоят почти столько же, сколько само торговое судно, которое их несет, остальные шесть наполнены измельченным черным перцем.

Перец – фантастически дорогой товар. Для того чтобы купить всего один фунт, рабочему пришлось бы работать полмесяца. Тем не менее римлянам нравится пряная пища, хотя многие из используемых ими специй, включая перец, приходится ввозить из-за границы Империи. Большинство римлян понятия не имеют о происхождении черного порошка, который придает остроту их чечевичному супу, но Миирий знает, что его привозят из индийского региона Керала (там местные жители называют перец «кари» – от этого слова происходит название острой восточной приправы «карри»). Почти в каждом рецепте автора римских кулинарных книг Апиция содержится перец, но во многих блюдах это, безусловно, самый дорогой ингредиент.

Рим платит за перец и другие специи золотом, и порой Миирий задумывается, разумно ли ежегодно вывозить из страны буквально тонны золота, чтобы заплатить за роскошь, которая вскоре после употребления неизбежно окажется в канализации. Как заметил натуралист Плиний Старший столетие назад:

Когда поставляешь такой ценный товар, как перец, в такой корыстный город, как Рим, самое важное – хранить его в самом безопасном месте, которое только можно найти. Вот поэтому сегодня вечером Миирий и идет на ужин. У Манида есть не только хранилище, защищенное от взломщиков, но и охранники, славящиеся неподкупностью. Миирий повидал слишком много бесценных сосудов, из которых специи загадочным образом «испарились» – прямо за закрытыми дверями. А порой настоящие печати превращались в грубо подделанные, а пряности внутри – в мусор. Услуги Манида обходятся дорого, но, по крайней мере, с его складов товары вывозятся в том же состоянии, в котором они туда поступили.

Пригласив Миирия на обед, Лициния намекнула, что Миирия как торговца может заинтересовать один из гостей – путешественник, проделавший путь до Кирены и обратно и желающий поведать о своих приключениях приглашенным. Серьезно? Мирий никому не рассказывает о своих путешествиях, но, будучи молодым человеком, тоже немало поездил, чтобы заручиться связями, благодаря которым он потом сделал состояние. Путешественник из Кирены, серьезно! Как будто путешествие в маленький город на побережье Северной Африки – это великое приключение! Мирий знает, что мир большой, намного больше, чем кажется среднему римлянину, не говоря уже о жителях самой столицы, которые, похоже, верят, что цивилизация заканчивается за городской чертой.

Перевозка специй. Торговцы и верблюд. Барельеф. DEA /G. Dagli Orti / Getty Images.

Он помнит, как беседовал с моряком, стоя на побережье острова Тапробана (который другие позже назовут Серендипом, Цейлоном или Шри-Ланкой). Этот моряк был поражен, что заплыл так далеко на запад от родного порта Каттигара на острове Борнео в Сине Магне, огромном океане, который сам моряк назвал Южно-Китайским морем. Миирий рассказал моряку о далеких Галлии и Британии и даже о таинственных землях, которые, по слухам, находятся еще западнее. Моряк слушал с вежливым недоверием.

Тапробану долгое время считали другим земным кругом… Время и деяния Александра Великого показали с ясностью, что это остров. Онесикрит, командующий его флотом, пишет, что слоны там крупнее и воинственнее, чем в Индии, Мегасфен пишет, что он разделен рекой, что жители его называются палеогонами и что золотом и крупными жемчужинами они богаче, чем инды.

Плиний Старший. «Естественная история», 6.81[66]

Моряк, в свою очередь, поведал поразительные вещи о дорогах в Китайской империи. Если верить ему, они гораздо шире, чем римские дороги, о которых с такой гордостью рассказывал ему Миирий, они так широки, что для императорских чиновников и посланников отводится специальная полоса! Когда Миирий скептически поинтересовался, почему столь могущественная империя до сих пор не вступила в контакт с Римом, моряк ответил, что китайцы действительно неоднократно пытались, но эти попытки всякий раз пресекали населяющие Западную Азию парфяне, которые, как посредники, получают большую выгоду от торговли, идущей по Великому шелковому пути.

Это было почти двадцать лет назад. Миирий отправился в путь из римской Сирии весной. Сначала он остановился в арабском порту Музы, где, как велел ему отец, он заключил долгосрочные договоренности о закупке духов и ладана. Затем, уже по собственной инициативе, он отправился дальше. Ко времени восхождения звезды, которую одни называют Душой Исиды, другие – Сириусом, собачьей звездой, он достиг Оселиса. Этот порт – отправная точка для тех, кто желает попасть в Индию. Молодому Миирию повезло: как раз к его прибытию подул ветер, который называют гиппалом, и корабли торговцев отправились в путь, совершаемый только раз в год. Целый месяц Миирий пил вино с торговцами в Музирисе, городе на западном побережье Индии. Отсюда он отправился по суше в края, населенные индами. Главный порт здесь находится в устье реки: для Миирия это имело значение, поскольку перец доставляется по рекам из внутренних районов страны. По словам торговцев, с которыми он говорил, фермеры, выращивающие перец, выдалбливают каноэ из бревен, помещают в них свой драгоценный груз и направляются вниз по реке, чтобы продать свой товар в порту.

Правитель страны Да-цинь, Ань-дунь [Антонин] направил посольство, которое вступило в Китай через границы Жи-нань [Вьетнама]… Это было их первое сношение [с нами].

Китайская хроника Хоу Ханьшу, 166 г. н. э.[67]

Как и всем торговцам, путешествующим в дальние страны, Миирию известно соотношение 1: 5: 28. Первое значение – это стоимость доставки амфоры по морю, если пользоваться хорошо известным торговым маршрутом. Это в пять раз дешевле, чем везти ту же амфору на такое же расстояние баржей по реке, и в двадцать восемь раз дешевле, чем перевозить товары по суше на повозках. Вот почему дешевле завозить зерно из Египта, чем перевозить его по Апеннинским горам из долины реки По в Северной Италии.

С 246 года до н. э. Красное море соединено каналом с Нилом, по этой реке товары доставляются в великий город Александрию, а оттуда – в другие города Римской империи. Миирий следовал этому маршруту, возвращаясь обратно со своим первым грузом перца и специй. С тех пор, как в конце декабря он отплыл с юго-восточными ветрами, прошло чуть больше года, прежде чем он вновь оказался в лавке своего отца в Сирии.

И вот теперь за ужином ему придется слушать рассказ о поездке в Кирену, как будто это было путешествие на край земли. А вот специи, которые окажутся на столе, действительно доставляют со всех концов земли, и даже Миирий не знает, что это за далекие края. Путешественники в морях у острова Ява говорили о землях, которые находятся гораздо южнее и восточнее. Другие торговцы рассказывали о потерянном городе где-то в великой африканской пустыне, и о могучей черной реке за ним («Черный» по-латински будет Niger – «Нигер»), которая может быть притоком Нила, но, вероятно, им не является. У Миирия есть приятель в Помпеях, у которого находится статуя, привезенная, как он утверждает, с северо-востока Индии, и другой друг, у которого есть любопытный кованый амулет из Туле, что в «шести днях пути к северу от Британии до самых границ замерзшего моря» (см. «Географию» Страбона, 1.4). Остров Туле, должно быть, удивительное место, поскольку, как говорит Плиний, «где солнце проходит через созвездие Рака, не может быть ночи, как в середине зимы не было бы дня».

Финикияне вышли из Красного моря и затем поплыли по Южному. Осенью они приставали к берегу и, в какое бы место в Ливии ни попадали, всюду обрабатывали землю; затем дожидались жатвы, а после сбора урожая плыли дальше. Через два года на третий финикияне обогнули Геракловы Столпы и прибыли в Египет. По их рассказам (я-то этому не верю, пусть верит, кто хочет), во время плавания вокруг Ливии солнце оказывалось у них на правой стороне[68].

Геродот. «История», Книга 4[69]

Мир огромный и странный, и лишь купцы в поисках новых торговых путей и товаров пытались – безуспешно – найти его пределы. Иногда Миирий удивляется: понимают ли боги, которые якобы даровали римлянам «безграничную империю», что на самом деле римляне получили относительно небольшой кусок земли на берегу небольшого моря?

Миирий размышляет об этом, пока поднимается по Целийскому холму вдоль улицы мастеров сандалий. Палатки ремесленников закрылись еще ранним вечером. Позади него бредут два его крупных телохранителя с факелами, которые будут освещать ему дорогу домой. Один из них несет узел с «синтезом» (synthesis), или застольной одеждой, в которую Миирий облачится, когда доберется до места назначения. Хотя на официальные мероприятия римляне обычно надевают тогу, ее необходимо искусно обернуть вокруг тела, а затем удерживать, согнув руку в локте. Вся эта конструкция лишена пряжек и завязок, что делает ее совершенно непригодной для ужина.

Тем не менее римлянам не нравится смотреть на обнаженное тело на публике, и поэтому они создали «синтез» (synthesis) – специальный красочный наряд, в который легко облачиться перед едой (позднее все специально созданное с какой-либо целью станут называть синтетическим). Только кто-то по-настоящему распущенный, такой, как прежний император Нерон, может носить «синтез» в качестве повседневной одежды, но вечерняя одежда – хороший способ продемонстрировать богатство и статус. Например, «синтез» Миирия – шелковый, с фиолетовыми драконами, вышитыми на рукавах, – он символизирует доступ к богатству и сокровищам Востока.

Поскольку это весьма ценная одежда, Миирий зорко следит за происходящим на улице, опасаясь опасных ситуаций. Он сразу же замечает фигуру в капюшоне, укрывшуюся в тени на противоположной стороне. Ясно, что затаился он неспроста. И все же, прежде чем приступить к своему гнусному делу, он ждет, пока прохожий скроется из поля зрения – сам торговец ему явно неинтересен. Миирий бросает на человека последний любопытный взгляд перед тем как войти в дом, где устраивается званый ужин и где Манид, человек с утонченными манерами и жестоким сердцем, непременно постарается содрать с него три шкуры.

Никогда прежде Мамиле не могла и подумать, что будет скучать по своей комнате в «Лупарах Ларентии» (Lupara Larentia). Бордель, в котором она работает и живет, назван в честь знаменитой Акки Ларентии. Эта женщина была современницей Ромула, основателя Рима, и, по некоторым данным, его приемной матерью. Она сделала карьеру, развлекая влиятельных людей того времени, включая даже Геркулеса (хотя, по правде говоря, немногим женщинам той эпохи удалось избежать этой участи…), а потом удачно вышла замуж. У нее была счастливая старость, а свое значительное состояние она завещала римскому народу. Поэтому по сей день 23 декабря каждого года римляне отмечают праздник в ее честь – Ларенталии.

Мечта Мамилы – так же удачно выйти замуж и покончить с нынешней жизнью. При этом она сознает, что об этом мечтают практически все столичные проститутки. Поэтому борьба за потенциальных мужей идет не на жизнь, а на смерть и на всех их явно не хватит. В любом случае у Мамилы есть лишь смутное представление о том, в чем заключается нормальная римская семейная жизнь. Бордель – единственный дом, который она знает. Как и многие другие римские проститутки, Мамила была «удочерена» сразу после рождения. Это означает, что ее подобрали на улице, где она очутилась сразу после рождения, и воспитали уже в борделе.

В Риме практикуется то, что позже цинично назовут «послеродовым контролем над рождаемостью»: нежелательных детей, таких как Мамила, буквально выбрасывают на улицу, как мусор. Тех, кому не везет, разрывают дикие собаки, более удачливые попадают в рабство, а самых счастливых усыновляют бездетные пары, которые потом делают вид, что это их собственный ребенок.

С двух до пяти лет Мамила жила в зажиточном доме. Бордель буквально сдал ее напрокат в качестве «любимицы» (delicata) – это нечто среднее между домашним животным и подружкой для законной дочери семейства. Но из-за того же бурного нрава, по вине которого сегодня вечером Мамила одиноко бродит по улицам, хозяева сочли ее неподходящим членом приемной семьи.

Мамилу вернули обратно в бордель. В течение следующих нескольких лет она воспитывалась как туалетная рабыня (ancilla ornatrice), то есть девушка, которая приводит в порядок прически проституток после каждого любовного соития, а порой подносит работницам стакан неразбавленного вина, чтобы укрепить их силы перед встречей со следующим клиентом. Работницы относились к Мамиле, как к приемной дочери, поэтому на жизнь она совсем не жаловалась. И ей казалось само собой разумеющимся, что, как только вилик, который ухаживает за девушками в борделе (villicus puellarum), посоветовавшись с доктором, объявит, что она уже в состоянии принимать мужчин (viripotens), она получит собственную комнату и постоянную работу.

Но все сложилось иначе: прежде чем она доросла до работы в борделе, произошли какие-то неприятности. Возможно, владелец не смог подкупить местных грабителей или не поладил с городскими магистратами. Мамила запомнила только жестоких людей, которые громили помещения, избивали и насиловали девочек. Ей удалось убежать, и она оказалась одна на улице. Очень скоро она обратилась к единственному известному ей источнику пропитания, и для нее началась опасная жизнь нелицензированной проститутки. Что случилось с владельцами борделя, Мамила понятия не имеет. На всякий случай она и не предпринимала попыток разузнать, считая себя с тех пор свободной женщиной.

Вообще говоря, женщина, которая намеревается работать проституткой, должна отправиться к городским эдилам, сообщить им свое имя, возраст и место рождения. Затем она выбирает псевдоним, который будет использовать на работе, поскольку большинство семей предпочитают, чтобы девушка, ставшая проституткой, отказалась от родового имени. После этого эдил выдает женщине лицензию, а также примерно оценивает, сколько денег она должна брать за свои услуги. Это не бесплатный совет: с этой суммы ей придется платить налог с каждого клиента.

Историк Тацит с возмущением приводит историю аристократки по имени Визитилия, которая ушла от наказания за многочисленные преступления против нравственности, просто обратившись за лицензией проститутки (licentia stupri). Поскольку эдилы не смогли найти причину, по которой ей можно было бы отказать, Визитилия продолжила поступать так, как прежде, просто взимая с любовников плату.

В то время как лицензированную проституцию многие римляне из низших слоев общества считают всего лишь одним из способов зарабатывать на жизнь, девушка, не зарегистрировавшаяся у эдилов, в лучшем случае обречена на маргинальное существование. Ей приходится конкурировать с легальными работницами, берущими самую низкую плату, а большинство из них за одну услугу зарабатывают всего лишь на буханку хлеба и меру вина. Мамила считает, что ей повезло встретить Сирика, маленького злобного человечка. После долгих переговоров они договорились о сотрудничестве. Мамила заманивает людей в переулки или на тихие улочки, где Сирик, угрожая кинжалом, избавляет ее потенциальных клиентов от кошельков, одежды и всего остального ценного имущества.

Мамила успела понять, что жизнь «наседки» (gallina) – так называют проституток-разбойниц, – нередко заканчивается весьма трагично в каком-нибудь безымянном переулке или совсем уже драматично – на арене (магистраты не скупятся на жестокие выдумки, когда речь идет о приговоренных женщинах, промышлявших ее ремеслом). Несмотря на выгоду, которую приносили преступления, Мамила спланировала побег.

На этой мозаике проститутка сбрасывает свою тогу. Pecold /Shutterstock.com.

Накопив достаточно средств преступным путем, Мамила наконец вырвалась из пут Сирика (ходят слухи, что он до сих пор ищет ее), сменила имя и официально зарегистрировалась. Затем она арендовала комнату в «Лупарах Ларентии» на другом конце города. Но «комната» – это сильно сказано: на самом деле в распоряжении Мамилы лишь тесная ниша без окон, с занавеской, отделяющей ее от главного коридора. Рядом с занавеской находится небольшая вывеска, на которой значатся ее имя, цена и интересные особенности. На обороте вывески написано лишь одно слово – «занято». Когда клиент входит к Мамиле в нишу, он переворачивает знак, чтобы другие знали, что им нужно ждать своей очереди.

В нише у Мамилы есть ложе из твердого бетона и мягкий толстый матрас, накрытый одеялом, которое, по понятным причинам, часто меняют. Но самое неприятное, по мнению Мамилы, – это отсутствие вентиляции. Из-за этого от нее все время пахнет дымом от масляной лампы, несмотря на то что она регулярно посещает баню. У низкого статуса, на который обрекает ее ремесло проститутки, есть свое преимущество: Мамиле не запрещено находиться в бане, когда там присутствуют мужчины. Поэтому она может мыться в любое время – а деньги, отданные за вход, обыкновенно удается вернуть в течение пятнадцати минут.

Это не та жизнь, которую она выбрала бы, но до этой ночи Мамиле казалось, что ей удается сводить концы с концами. Правда, о намерении накопить на старость она легко забывает при виде персидских платьев или арабских духов, но у нее была постоянная работа, постоянные клиенты и вся жизнь впереди!

И вот устраивают те празднества [Флоралии] со всей разнузданностью, сообразно памяти о той блуднице. Ведь, кроме срамных слов, которыми обнажается вся непристойность, те блудницы, которые исполняют во время празднеств пантомиму, освобождаются также по требованию народа от одежд и перед народом исполняют полные непристойностей пляски.

Лактанций. «Божественные установления», Книга 1, 20.6[71]

А потом этот дурак-эдил Манцин пришел и попытался вломиться в бордель после полуночи. Мамила не жалеет, что сбросила горшок на голову магистрата, и втайне даже гордится крепостью своих рук и меткостью. Однако она очень сожалеет о том, что из-за необдуманного поступка ее выдворили из борделя до судебного разбирательства, которое состоится на следующей неделе.

Если угроза Манцина воплотится в жизнь, Мамилу приговорят к рабскому существованию при лагере римской армии. Это тяжелая работа: ее услугами будут пользоваться постоянно, не считая моментов чистого ужаса во время боевых действий. Слуг, следующих за лагерем, кормят в последнюю очередь и первыми бросают в моменты опасности. По сути, это такое же суровое наказание, как и труд в шахтах, к которому приговаривают только мужчин.

Поэтому всю следующую неделю Мамиле придется работать «девушкой девятого часа» (nonaria). Так называют проституток, которые ждут клиентов прямо на улице: выходить им разрешено только в девятом часу (по-нашему 15:00). К тому времени большинство людей уже завершают работу. Что касается Мамилы, то она надеется, что сможет себе позволить пойти к юристу и изучить все варианты защиты в суде.

Римская масляная лампа с эротическим изображением. Anagoria/ Creative Commons CC-by-3.0.

Вот почему сейчас она укоряет себя за то, что направилась к подножию холма Целий. Этот холм – цитадель благопристойности (по крайней мере, люди, которые живут там, могут позволить себе собственных рабынь-наложниц, что равносильно благопристойности). У подножия холма полно лавочек, хозяева которых зарабатывают на жизнь благодаря покровителям, живущим на холме, и большинство из них закрыты на ночь. Клиентов мало. Смысла нет и переезжать в Субуру или в Каринии, что у подножия холма Эсквилин. В этих районах полно публичных домов, таверн и одиночек, а Мамила, честно говоря, предпочитает, чтобы конкуренции было поменьше.

У педанта родился ребенок от рабыни. Отец посоветовал убить его. Педант сказал: «Сперва своих детей похорони, а потом советуй мне моих убивать».

«Филогелос», 57[72]

Она задается вопросом, не спуститься ли к Колизею, чтобы посмотреть, не подвернется ли клиент у фонтана, а может, и у подножия колоссальной статуи бога солнца, которая и дала название местности. (Арки массивной арены – по-латински «fornes» – настолько популярны у проституток, что говорят, будто от их названия произошло и латинское слово «разврат» – fornicatio.) Однако Мамила останавливается при виде небольшой компании, которая движется по улице мастеров сандалий.

Нет, это ей ни к чему. Похоже, эта компания отправляется на какое-то мероприятие, и к этому часу они, в любом случае, уже опаздывают. Хорошо одетый уроженец азиатских провинций, очевидно главный в этой компании, бросает на нее один-единственный взгляд и тут же теряет к ней интерес. Его сопровождающие также игнорируют Мамилу и вместо этого смотрят на странную пару на другой стороне улицы.

Эти двое – темная фигура, закутанная в плащ, старательно избегающая внимания, и мускулистый головорез, который просто укрылся за уличным ларьком. Человек в капюшоне ждет, пока спешащая на ужин компания пройдет мимо, а затем нервно оглядывается на разбойника. К этому времени головорез уже увидел Мамилу, и они обменялись медленными, оценивающими взглядами.

Хотите хорошо провести ночь? Идите к Аттике! Она стоит всего 16 медяков.

Помпейское граффити (4.17.61)

Нетрудно понять, зачем Мамила пришла сюда. Она не выглядит так вызывающе, как дориды (dorides) – женщины, которые стоят голыми в дверях некоторых борделей и таверн, чтобы заманивать прохожих, – но она одета в тогу. Для римского мужчины тога – знак определенного социального статуса. Но для римской продажной женщины это очень практичная одежда без креплений, которая: а) скидывается легким движением плеч, б) оказавшись на земле, образует полукруг из толстой шерсти и превращается в мягкую подстилку для всего, что произойдет дальше.

Человек в капюшоне следит за взглядом головореза и что-то говорит ему раздраженным тоном. Тот неохотно движется вперед, а Мамила следует за ними по пятам, находясь шагов на сорок позади. Фигура в капюшоне останавливается у маленького дверного проема в ничем не примечательной стене. Резко оглянувшись, так, что встревожились даже единственные обитатели этой улицы – голуби, человек в капюшоне проскальзывает в дверной проем. В этот момент он что-то бормочет головорезу, и становится видно, как блестит серебро, переходящее из рук в руки.

Мамила стоит на месте, дерзко улыбаясь при виде приближающегося головореза.

Раз заповедала мне ненавидеть брюнеток блондинка,

Их, как могу, ненавижу. А будь моя воля – любила б!

Написала помпейская Венера Фисика.

Граффити на стене атриума помпейского борделя (6.14.43 1520)[73]

– Здорово, великан. Есть что-нибудь для меня?

Лоб весь в шрамах, накачанное тело – он или бывший солдат, успевший набрать вес, или гладиатор.

Гладиатор явно заинтересовался, и дело не только в выражении его лица. Он протягивает ей сумму денег, равную дневному заработку проститутки.

– Мой клиент просил дать тебе это, чтобы ты забыла, что видела его здесь.

Мамила тянется за деньгами, но гладиатор игриво отдергивает руку.

– Не-а. Если хочешь этих денег, ты должна их заработать. Мне поручено наблюдать за этой дверью, но за ней ведь можно наблюдать и вдвоем, из переулка? По рукам? Не дожидаясь ответа, он небрежно поднимает Мамилу и тащит ее под мышкой, словно мешок с бельем. Он решительно движется к тенистому переулку, а тога Мамилы болтается позади, словно шлейф свадебного платья.

[Блудница] обратилась к народным трибунам. Перед ними она заявила, что Манцин пришел в ее дом пировать; она не собиралась принимать его по своим обстоятельствам, но, когда он попытался ворваться силой, его прогнали камнями. Трибуны постановили, что эдил по праву был изгнан из того места, куда ему не подобало являться в венке.

Авл Геллий. «Аттические ночи», 4.14

Когда клиент входит в комнату, астрологу Бальбилу тут же хочется закрыть лицо руками. Неужели этот Офелла, человек, прославившийся как первоклассный интриган, безжалостный приспешник могущественного Люция Цейония Коммода, хозяина римского Сената, на самом деле так плохо справляется с особо секретными делами?

Может быть, недоумевает Бальбил, он желает, чтоб весь Рим знал, что он затевает темное дело? Иначе зачем он крадется по улицам города настолько заметно? Бальбил все же надеется, что это не так, потому что меньше всего ему нужно, чтобы кто-то услышал хоть слово из их сегодняшней беседы. То, что они с Офеллой собираются сделать сегодня вечером, может расцениваться как государственная измена, ведь они попытаются выяснить, когда и как умрет император Адриан.

Не то чтобы сам Адриан этого не знал. Как считается, император столь сведущ в астрологии, что каждый год во время январских календ он записывает все, что случится с ним в течение следующего года. Ходят слухи, что у него где-то записано даже, что он будет делать прямо в час своей смерти.

Разумеется, императорам не хочется, чтобы народу становилось известно, когда им предначертано умереть – иначе их политические противники могут решить, что и в самом деле настал благоприятный момент для решительных действий. Поэтому составление императорских гороскопов временно под запретом. Но есть люди, для которых, как для этого клиента, занимающего довольно незначительное положение в Сенате, знание о грядущей смене правителя – это вопрос не столько политической целесообразности, сколько банального выживания. А еще Бальбину заплатили небольшое состояние за составление гороскопов покровителя Офеллы Луция Цейония Коммода и его самого жестокого соперника – Педания Фуска Салинатора. Короче говоря, Офелле требуется информация о том, что произойдет, когда Адриан умрет, и кто преуспеет после его смерти.

На мгновение Бальбил отвлекается, вспомнив популярную шутку: женщина идет к астрологу и просит его составить гороскоп своего больного сына. Будучи уверенной, что у него впереди долгая и процветающая жизнь, женщина с благодарностью обещает уплатить астрологу на следующий день. «Заплатите сейчас, – говорит астролог. – На всякий случай».

Хоть это и не имеет ничего общего с астрологией, Бальбил полагает, что способен с определенной уверенностью предсказать, что император Адриан уйдет довольно скоро и причиной этого будет сердечная болезнь. Он был в толпе несколько лет назад, когда император открывал построенный им храм Венеры и Ромы. Так случилось, что астролог видел проходящего мимо Адриана с очень близкого расстояния и заметил на ухе императора поперечную складку. Подобная складка есть на ухе и у самого Бальбила, и он знает, что члены его семьи с этой же особенностью внешности умирали, как правило, из-за застойной сердечной недостаточности. Учитывая стрессы, которыми наполнена жизнь правителя (до настоящего момента восемь из двенадцати императоров Рима были убиты или скончались при очень подозрительных обстоятельствах), можно предположить, что даже здоровое императорское сердце испытывает большие нагрузки. Если у Адриана есть даже небольшой коронарный дефект, то мочка уха расскажет о его будущем больше, чем звезды.

Офелле очень хочется поскорее начать работу над таблицей. Он приказал гладиатору охранять дверь, чтобы ничто их не отвлекало, и теперь жаждет, чтобы дело было сделано и забыто как можно скорее. Первая проблема, которую заговорщики не могли решить всю прошлую неделю, состоит в том, что хитрый Адриан постарался усложнить задачу тем, кто попытается составить его гороскоп. В результате никто точно не знает, когда и где он родился.

Путем очень осторожных расспросов Офелла выяснил, что император празднует свой день рождения 24 января, а родился он в 829 году от основания города Рима (аb urbe condita), или в 76 году н. э. (согласно появившемуся позднее летоисчислению). Значит, в тот момент Солнце находилось в Водолее и на Адриана сильнее прочих знаков воздействуют Водолей, Козерог и Рыбы, а из небесных тел им управляют Уран и Солнце. Все это хорошо, но, чтобы определить угол восходящей Луны, нужно знать и место рождения. Некоторые утверждают, что Адриан родился в испанской Италике, другие настаивают на том, что он появился на свет в Риме. Конечно же, Адриан не торопится внести ясность в эту путаницу, а его агенты настойчиво интересуются, зачем кому-то нужно знать такие детали.

В конце концов Бальбил решил, что проще всего сделать два гороскопа, по одному для каждого из двух мест, оптимистично надеясь, что Адриан не обманывает хотя бы с датой рождения. Тут на ум астрологу приходит еще одна популярная шутка:

Путешествуя по чужим странам, молодой человек приходит к астрологу, желая узнать, чем его семья занимается в его отсутствие. Он называет астрологу даты, и тот, сопоставив их со звездными таблицами, уверенно сообщает ему, что дома все хорошо, у его матери и отца все в порядке.

– Подождите, – говорит молодой человек. – Но мой отец уже пятнадцать лет как умер!

Астролог снова смотрит на свои таблицы и сочувственно говорит молодому человеку:

– Ты и понятия не имеешь, кто твой настоящий отец, да?

Семья Бальбила

Первый из Бальбилов был сыном известного астролога Фрасилла, дружившего с императором Тиберием. Когда Тиберий был всего лишь жалким изгнанником, он едва не сбросил Фрасилла со скалы за то, что тот предсказал ему грядущий успех. Однако Фрасилл указал на корабль и объявил, что это судно принесет весть о прекращении опалы – так и вышло, и Тиберий вернулся в Рим.

Сын Фрасилла был придворным астрологом Клавдия, Нерона и Веспасиана. Послужив этим трем совершенно разным императорам, он написал трактат об астрологии, от которого сохранились отдельные фрагменты. Сенека, философ и литератор, назвал его «знатоком эзотерических учений». Бальбил умер в Эфесе примерно тогда же, когда родился Адриан.

Его дочь звали Клавдия Капитолина, и если бы она родила сына, это был бы описанный здесь Бальбил.

Император Август был по зодиаку Козерог. Quaestio Virgiliana, фото Francisci Campani, 1540.

Другими словами, если сведения, с которыми работает астролог, – чушь, то и в результате получится чушь, а Бальбил совсем не уверен в точности информации, которую он использует, чтобы определить будущее Адриана. Он знает, что такие расчеты уже делались до него: сам Адриан научился астрологии у своего дяди по отцовской линии Элия, который считался одним из величайших специалистов своего времени. В свое время Элий определил, что гороскоп Адриана содержит основные признаки гороскопа будущего императора:

Солнцу в эпицентре и Луне служат по пять планет. Вдобавок и Солнце, и Луна расположены в важнейших ключевых точках, то есть в Точке Гороскопа или в Зените, поэтому им служат все планеты. Следовательно, тем, кто родился, когда звезды расположились подобным образом, суждено стать царями, управляющими многими народами.

Фрагмент из «Астрономики» Антигона Никейского

Расчеты дяди-астролога, свидетельствующие о том, что новорожденный племянник станет императором, – это, конечно, палка о двух концах. Однажды какой-то Веттий Помпустий обнаружил, что его гороскоп соответствует критериям императорского, и считал это забавной странностью, пока предусмотрительный император Домициан не приказал на всякий случай его казнить.

Возможно, отец Домициана, Веспасиан, поступил разумнее. Когда доносчики сообщили ему о сенаторе, чей гороскоп (ошибочно) предсказывал, что тот станет императором, Веспасиан не убил этого человека. Вместо этого он преподнес ему большие дары. Когда сын спросил Веспасиана, почему он так поступил, старый хитрец ответил: «Нужно, чтобы в один прекрасный день этот человек отплатил нам за нашу щедрость сполна».

Работая со своими цифрами, Бальбил сталкивается еще с одной проблемой. Оказывается, Офелла и сам – доморощенный астролог. Заговорщики поспорили о том, как толковать полученные данные, и оказалось, что они придерживаются разных течений в астрологии. Офелла следует учению египетского астролога Птолемея. Вне всякого сомнения, Птолемей – великий астролог, чьи работы определят направление дальнейшего развития астрологии. Его фундаментальные труды – «Альмагест» и «Четверокнижие» – переживут века, если не тысячелетия, так хорошо они объясняют небесные явления и методы их толкования.

Птолемей происходил из Египта. Дата его рождения неизвестна, но свой главный труд он создал в начале второго века. Его математические изыскания основывались, по всей видимости, на трудах некоего Теона Смирнского. Кроме того, он имел доступ к обширным фондам великой Александрийской библиотеки.

Название «Альмагест», закрепившееся за одним из трудов Птолемея, на самом деле не использовалось римлянами: это слово происходит из перевода с греческого языка на арабский, на латынь же книгу Птолемея перевели только в Средние века. Наряду с «Началами» Евклида, этот труд пользовался в среде ученых авторитетом дольше, чем какой-либо иной научный текст.

Птолемей так убедительно описал известные его современникам астрономические явления, что его теория о том, что Земля является центром Вселенной, господствовала в науке вплоть до изобретения телескопа. В наши дни эту теорию, которая учитывала все данные, на тот момент известные науке, и все-таки оказалась в корне ошибочной, называют «Системой Птолемея».

И все-таки Птолемей, стремительно ворвавшийся на астрологическую сцену, – явление недавнее. Хотя у него сразу же появилось много последователей, таких как профан Офелла. Профессионалы, подобные Бальбилу, предпочитают работать с системой Маркуса Манилия, жившего за несколько поколений до Птолемея. Семья Бальбила всегда занималась астрологией, и одна из причин, по которой Офелла решил проконсультироваться именно с Бальбилом, заключается в том, что, по слухам, Манилий лично передал прадеду Бальбила, Фрасиллу, великую тайну: как с помощью астрологии рассчитать продолжительность жизни конкретного человека.

– Птолемей сделал астрологию наукой, – утверждает Офелла. – Посмотрите на его математические формулы!

– Система Манилия сработала в случае Домициана, – парирует Бальбил.

Повисла пауза. Оба размышляют о взаимоотношениях покойного, оставившего по себе недобрую память императора Домициана и современных ему астрологов. Был, например, случай с астрологом Асклетарионом. Этот человек, посвященный в Великую Тайну, не притворялся, что будущее от него сокрыто. Когда его привели к императору, он признал, что ему известна его собственная судьба. Он сказал, что умрет, его труп будет разорван собаками и все это произойдет очень скоро. Домициан заключил, что, если уж сам человек думает, что скоро умрет, нужно дать ему возможность доказать свою правоту. А если он лжет, то он все равно заслужил смерть за наглое шарлатанство.

По приказу императора астролог был казнен. Но потом Домициан приказал, что, вместо того чтобы бросить труп собакам, следует похоронить его со всеми почестями. Позднее, когда император обедал, один гость упомянул об удивительном происшествии: погребальный костер был опрокинут налетевшим шкальным ветром и, прежде чем слуги успели что-либо предпринять, дикие собаки разорвали труп покойного – астролога по имени Асклетарион.

Домициан также был обеспокоен пророчеством, которое гласило: «Кровавая луна войдет в дом Водолея, и совершится то, о чем долго будут говорить во всем мире». В ночь перед тем, как Домициан умер, Луна действительно была кроваво-красной – так происходит, если ветер с юга наполняет атмосферу пылью Сахары. И были основания беспокоиться: хорошо подкованный в астрологии, Домициан прекрасно знал, что в пятом часу того же дня Луна окажется в доме Водолея. Это и другие подобные знамения позволили Домициану узнать точную дату его смерти. Пришло время, и император нервно ждал, окруженный стражами, в верности которых он не сомневался. В конце концов он спросил, который час. Но замешанные в заговоре вольноотпущенники соврали ему, сказав, что уже пошел шестой час. Успокоившись, что час, в который ему предсказано было умереть, уже миновал, обрадованный Домициан поспешно отправился готовиться к омовению – и в спальне, точно в назначенный час, его и настиг убийца.

Чтобы система Манилия работала без сбоев, астрологу нужно знать не только точное время, но и место рождения, и даже время зачатия, поскольку, как заметил сам великий астролог:

Судьбы управляют миром, и все сущее управляется установленным законом; каждому веку отмерена его судьба. Сразу после рождения мы начинаем умирать, и конец наш зависит от нашего начала.

В отличие от Птолемея, который предпочитает делать свои предсказания главным образом по Солнцу, последователи Манилия, как правило, придают такое же значение Луне и другим знакам. Вот почему за десятилетия до того, как система Птолемея стала общепринятой, многие выдающиеся римляне определяли свой знак зодиака не по зодиакальному положению солнца. Например, император Август родился 23 сентября, то есть, согласно Птолемею, под знаком Весов. Но сам Август считал себя Козерогом! Родившиеся под Восходящим Козерогом – хорошие управленцы, активные лидеры, заботящиеся о том, что о них думают другие. У них часто бывает сложное детство, например им приходится справляться с болезнью, стать протеже Юлия Цезаря и пережить его убийство.

В бытность свою в Аполлонии он поднялся с Агриппой на башню к астрологу Феогену. Агриппа обратился к нему первый и получил предсказание будущего великого и почти невероятного; тогда Август из стыда и боязни, что его доля окажется ниже, решил скрыть свой час рождения и упорно не хотел его называть. Когда же после долгих упрашиваний он нехотя и нерешительно назвал его, Феоген вскочил и благоговейно бросился к его ногам.

С тех пор Август был настолько уверен в своей судьбе, что даже обнародовал свой гороскоп и отчеканил серебряную монету со знаком созвездия Козерога, под которым он был рожден.

Светоний. «Божественный Август», 92

Адриан, предположительно родившийся 24 января, по зодиаку – Водолей. Поэтому, как нетрудно догадаться, когда речь идет о человеке, который увлекется архитектурой и любит экспериментировать с куполами, он, как всякий Водолей, проявляет интерес к технологиям. Родившиеся в этот день, предположительно, очень умны (Адриан – эрудит) и несколько ненадежны (у Адриана есть привычка внезапно отворачиваться от друзей, которые, как он думает, могут его предать). Поскольку дата его рождения связана с воздухом, Адриан склонен путешествовать – по таким отдаленным провинциям, как Британия, Африка, Малая Азия и Египет. Вдобавок, день рождения подарил ему особые духовные и психические силы.

– Конечно, конечно, – бормочет Офелла, – но когда же он умрет?

Ну, думает Бальбил, это, вероятно, случится от сердечной недостаточности. Итак, Овен управляет головой, Телец управляет шеей, Весы – пахом, а Рак – грудью. Раз сердце находится в груди, а знак Рака господствует с 21 июня по 22 июля… Принимая во внимание положение Юпитера, управляющего планетами, и союз Солнца с Водолеем…

– В июле. Насколько я могу судить, император умрет в середине июля… в юльские иды – или накануне…

После этого Адриан уехал в Байи, оставив в Риме для управления Антонина. Так как ему там не стало легче, он вызвал к себе Антонина и на глазах у него умер в самих Байях за пять дней до июльских ид.

Авторы жизнеописаний Августов. «Жизнеописание Адриана», 25

Жизнь гладиатора Сергия вполне хороша и удивительно проста. Другой и весьма зловредный гладиатор однажды заметил, что голова нужна Сергию, только чтобы уши на чем-то держались, – но он, конечно, преувеличил. Просто жизнь Сергия – это борьба, а также блуд и бесконечные поиски того, кто за все это заплатит.

У Сергия нет отбоя от девушек, да и желающих подраться с ним всегда хватает. Обучаясь в школе гладиаторов, он не раз находился на волосок от гибели (и ему известно, что несколько учеников, тренировавшихся до него, в самом деле там умерли). Гладиаторская школа не прощает ошибок. Ланиста во время тренировки может избить, выпороть и даже в буквальном смысле заклеймить учеников. Как и каждый, кто поступал в школу, Сергий давал клятву гладиатора: uri, vinciri, verberari, ferroque necari – «меня обожгут, закуют, побьют и (возможно) мечу предадут».

Это жестокое ремесло. Ученика-неудачника могут поставить против более опытного соперника ради того, чтобы другие научились убивать. И все-таки Сергий до сих пор посещает школу, хотя больше не обязан этого делать. Он использует любую возможность, чтобы потренироваться, словно от этого зависит его жизнь – но это так и есть.

Мозаика, изображающая тренировку гладиаторов. Leemage / Corbis via Getty Images.

Сергий – аукторат (auctoratus). В отличие от большинства гладиаторов, которые сражаются, потому что у них нет выбора, Сергий делает это добровольно. Когда-то он был осужден сражаться на арене в виде наказания за разбой, но пять лет назад Сергий на короткое время завоевал популярность среди зрителей Колизея, убив знаменитого противника. Разумеется, он использовал деньги, заработанные победой в этом бою, чтобы выкупить себя. Его самое ценное имущество – деревянный меч (rudis), полученный вместе со свободой. Это орудие – доказательство – доказательство того, что он искупил свое преступление, храбро сражаясь на арене. Хотя Сергий никогда не сможет стать римским гражданином, все удовольствия римской жизни ему теперь доступны.

Хотя Сергий и свободен, мускулистому профессиональному бойцу ростом под два метра нужно чем-то зарабатывать на жизнь. Поэтому он продолжает сражаться на арене как мурмиллон – тяжеловооруженный гладиатор, экипированный легионерским щитом и массивным мечом длиной с предплечье Сергия. На время боя ему выдают и какие- никакие доспехи, но гордость и радость Сергия – это его шлем: широкополый головной убор из фракийской стали с золотой отделкой. Его лицо защищает решетка, а выше – широкий гребень, напоминающий плавник рыбы (mormylos), от названия которого и происходит термин «мурмиллон» (murmillo). Рельеф на гребне Сергия изображает сцены битв, которые принесли ему славу и свободу.

В этом году Сергий сражался всего один раз – и проиграл. К счастью, в среднем лишь каждый пятый гладиаторский поединок заканчивается смертью одного из участников. Этот бой проводился в рамках игр в честь апрельского праздника Цереалий, и гладиаторы сражались тупыми мечами. В конце концов, гладиаторы стоят очень дорого, и их владельцы (или агенты, как у свободного Сергия) не хотят, чтобы их убивали. Но когда император устраивает зрелища за свой счет или на играх в честь зимнего праздника Сатурналий, на которых Сергий будет сражаться в следующий раз, все совсем иначе. Эти битвы идут не на жизнь, а на смерть. Перед боем организатор игр в честь Сатурналий лично проверит мечи Сергия и его противника, чтобы убедиться, что они смертельно острые. Сергий с нетерпением ждет начала, потому что у него будет возможность взять реванш после после боя с тем самым гладиатором-гопломахом (бойцом греческого стиля), который победил его в последнем сражении.

Большой палец вниз означит пощаду?

Римляне действительно решали судьбу побежденного гладиатора при помощи pollice verso (поворота большого пальца). Однако нигде не говорится, как конкретно поворачивали большой палец. Представьте себе: обреченный гладиатор встает на колени перед своим противником и будет убит прямым ударом в шею.

Возьмите воображаемый меч, которым нужно нанести удар, и обратите внимание, где находится ваш большой палец. Куда он указывает? Теперь вместо того, чтобы «убить» вашего противника, уберите меч в ножны (то есть, если вы правша, на левое бедро). Ваш большой палец опускается. Поэтому вполне возможно, что поворот большого пальца вверх означал «убей его», а вниз – «убери меч в ножны».

Две битвы в год – это мало: человек, зарабатывающий на жизнь ремеслом гладиатора, в год обычно участвует в пяти сражениях. Вероятно, это объясняет, почему, в отличие от большинства современных ему бойцов, Сергий дожил до тридцати лет. Хотя за каждый бой он получает вознаграждение, равное годовой заработной плате квалифицированного ремесленника, Сергий тратит деньги на дорогие удовольствия и склонен делать ставки на гонках колесниц. Азартные игры в Риме вообще-то вне закона, но это почти не касается Сергия, у которого есть друзья как наверху, так и в низах.

Любой гладиатор знает, что происходит с человеком, который не может заплатить долги по ставкам. Сергий, как и многие из его коллег, подрабатывает, профессионально ломая пальцы, ноги или коленные чашечки (в зависимости от задания) неплатежеспособных должников. Сергий не только взыскивает долги, но и работает на кредиторов в качестве телохранителя. Эта работа обычно оплачивается по часам, а клиенты – богатые аристократы, которые нанимают телохранителей скорее для того, чтобы казаться другим важными персонами, нежели затем, чтобы охранники защищали их от настоящих опасностей. Однако бывает и по-другому – как с работой, с которой Сергий только что так плохо справился. Тайная встреча может закончиться внезапным насилием в отсутствие массивной тени.

Сергий понятия не имеет, что происходило за дверью, которую он только что охранял. Сходка контрабандистов, заговорщиков или главарей уличных банд, делящих сферы влияния. Сергию уже приходилось охранять встречи подобных личностей, и их дела волновали его куда меньше, чем деньги, которые они ему платили. Набив кошелек деньгами, Сергий спешит туда, где ему предстоит очередная подработка, – в дом аристократа на Целийском холме, где как раз подходит к концу званый ужин.

Хороший хозяин в завершение ужина предлагает гостям развлечение. Это может быть, к примеру, выступление загадочных танцовщиц из Гад или девушки, играющей на лире и читающей волнующие стихи Катулла. Некоторые хозяева предпочитают показывать гостям акробатов из Ликии в Малой Азии, другие – показательные выступления настоящих гладиаторов. Сегодняшний бой пройдет на деревянных мечах, с помощью которых тренируются легионеры, поэтому никто не умрет, хотя возможны сломанные кости и ушибы. Готовясь к этому выступлению, Сергий заранее оставил свое снаряжение в доме клиента.

Подобные зрелища были ему отвратительны и ненавистны. Однажды он случайно встретился по дороге со своими друзьями и соучениками, возвращавшимися с обеда, и они, несмотря на его резкий отказ и сопротивление, с ласковым насилием увлекли его в амфитеатр. Это были как раз дни жестоких и смертоубийственных игр.

«Если вы тащите мое тело в это место и там его усадите, – сказал Алипий, – то неужели вы можете заставить меня впиться душой и глазами в это зрелище? Я буду присутствовать, отсутствуя, и таким образом одержу победу и над ним, и над вами».

Он, сомкнув глаза свои, запретил душе броситься в эту бездну зла; о, если бы заткнул он и уши! При каком-то случае боя, потрясенный неистовым воплем всего народа и побежденный любопытством, он открыл глаза, готовый как будто пренебречь любым зрелищем, какое бы ему ни представилось. <…> Как только увидел он эту кровь, он упился свирепостью; он не отвернулся, а глядел, не отводя глаз; он неистовствовал, не замечая того; наслаждался преступной борьбой, пьянел кровавым восторгом.

Блаженный Августин. «Исповедь», 6.8[76]

Сергий надевает широкий кожаный пояс с металлическим покрытием, который прикрывает большую часть его живота (baletus) и мягкий доспех-наруч, защищающий руку, держащую оружие, от ударов противника-гладиатора, сражающегося во фракийском стиле и использующего более легкий изогнутый меч, разумеется тоже деревянный. Перед боем между гладиаторами состоится короткий и немного напряженный разговор. Они договорились, что посостязаются минут пятнадцать, чтобы зрителям было на что посмотреть, а затем пусть победит сильнейший.

Гладиаторов громко приветствуют, пока они выходят из атриума в огороженный стенами сад в задней части дома. Хозяин и его гости сидят на стульях, установленных по краям импровизированной арены, и Сергий замечает, что хозяйка с нетерпением ждет боя в первом ряду – так же ведут себя весталки в Колизее во время настоящих смертельных сражений. Рабы украдкой выглядывают из окон кухни, а раздраженный повар заставляет их вернуться к своим обязанностям по приготовлению и подаче деликатесов и закусок.

Сергий в агрессивной позе. Granger / REX / Shutterstock.com.

Фракиец проворен и искусен. Он кружит вокруг более грузного Сергия и наносит несколько игривых ударов по высокому шлему своего противника. Зрители подбадривают или свистят в зависимости от того, на кого они делали ставку, и дружно ахают, когда Сергий наносит сопернику коварный удар по почкам. В этом бою Сергий явно начал сдавать еще до того, как фракиец показал ему, что время спарринга заканчивается, направив свой изогнутый меч прямо в лицо. Сергий отразил удар, подняв щит, так что клинок пролетел у него над плечом. Это вынужденное движение – как раз то, чего хотел добиться фракиец, ведь теперь он может направить изогнутый кончик меча прямо в незащищенную спину противника.

Фракиец уже практически нанес удар, но Сергий смог увернуться. Последнюю четверть часа гладиатор внушал фракийцу ложную уверенность в его превосходстве в бою. Как только противник приготовился атаковать, Сергий приготовился к удару, Сергий сам ударил его щитом, украшенным бронзовой головой Медузы. Франкийца не спасает решетка его шлема, когда натренированный гладиатор мощью своих 90 килограмм наносит сокрушительный удар. Ошеломленный противник падает на землю, и под приветственнные крики Сергий ставит ногу ему на горло, что символизирует его победу.

– Тебе необязательно было это делать, – ворчит фракиец, приходя в себя после боя.

Он садится на табурет в импровизированной раздевалке и машет пальцем у себя перед своим носом, проверяя, не получил ли сотрясение мозга.

– А тебе не следовало бить меня по шлему снова и снова, – рычит Сергий в ответ.

Девочка-рабыня очищает его тело от пота с помощью стригиля. И за пот Сергию тоже платят. Пот гладиатора после поединка – ценный ингредиент всевозможных средств для ухода за телом и даже женской косметики. Иногда кровью убитого гладиатора смазывают острие копья, которым римский жених торжественно разделяет волосы своей невесты. Гладиаторы и вправду окружены ореолом таинственности.

Стригиль

Римляне не верили в то, что можно очистить тело, сидя в ванной и намыливаясь. Кое-кто и впрямь сидел в большой ванне, предпочтительно в компании друзей, но это нужно было только для того, чтобы раскрылись поры кожи.

Как только человек выходит из ванны, его хорошенько смазывают ароматным маслом. В нем он маринуется несколько минут, а потом масло соскабливают с кожи вместе с грязью, отмершим эпидермисом и всем, что нарушает чистоту.

Сам скребок называется стригиль (strigilis). Это тупое изогнутое медное лезвие, с которым мог бы управиться и сам омываемый, но в идеале стригиль используется слугой или симпатичной рабыней. До нас дошло множество экземпляров хорошо сохранившихся стригилей, потому что их часто символически хоронили с покойным.

Сергий поразмышляет об этом позже, когда в чистой тунике будет подниматься еще выше по Целийскому холму, туда, где его ждет последняя работа на этот вечер. И на сей раз весьма приятная. Госпожа Эппия устала спать одна, пока ее муж-аристократ путешествует, сопровождая легкого на подъем императора Адриана. Зная, что его жена может заскучать, муж поставил у ее дверей охрану. Однако, как заметил поэт Ювенал: «Слышу и знаю, друзья, давнишние ваши советы: «Надо жену стеречь, запирать на замок». Сторожей-то как устеречь?»

За щедрое вознаграждение Сергий переночует с этой дамой. Что же такого она видит в нем, удивляется он, позволяя называть себя «мясом для гладиатора»? Его лицо все в синяках, а черты его искажены, на лбу на всю жизнь остался след от шлема. У одного глаза борозда – след от старой раны, а на руке – свежая и кровоточащая.

Но не стоит удивляться – как говорит Ювенал, «все ж гладиатор он был и, стало быть, схож с Гиацинтом. Стал для нее он дороже, чем родина, дети и сестры, лучше, чем муж: ведь с оружием он!»[77]

Гермес – Марсова племени утеха,Гермес может по-всякому сражаться,Гермес – и гладиатор, и учитель,Гермес – собственной школы страх и ужас…Гермес – жен гладиаторских забота,Гермес с бранным копьем непобедимый,Гермес грозный своим морским трезубцем,Гермес страшный и в шлеме под забралом,Гермес славен во всех деяньях Марса,Гермес вечно един и триединый.Марциал. Эпиграммы, 5.24

Уже поздно, и луна восходит над крышами, когда паразит возвращается домой. В одной руке он несет узел с обеденной одеждой, а в другой – мешок с добычей – объемный сверток с закусками и разнообразными деликатесами. Его называют «Селий Губка», и сейчас, хорошенько поев и выпив вина, Селий задается вопросом, действительно ли это такое уж оскорбление.

Допустим, он и впрямь паразит – это слово происходит от греческого para sitos, что значит всего-навсего «сотрапезник». Верно, что остальные на ужине смотрят на него свысока, потому что, как флейтистки и гладиаторы, он не столько гость, сколько элемент развлекательной программы. Никто не приглашает на обед скучного паразита; Селий должен отработать еду с помощью остроумия, он должен сыпать остротами и цитировать изящную поэзию. Он должен затмить других за столом своими манерами и изобретательностью, и все это должно казаться абсолютно неподготовленным и естественным.

Разве это не искусство? Не профессия? Селий бредет по дороге и размышляет. Что ждет неподготовленного моряка? Он утонет. Плохо тренировавшийся солдат будет быстро убит. Художник, скульптор, которым не хватает навыков и подготовки, не найдут заказчиков. Они умрут с голоду из-за отсутствия работы. Так и с паразитом: если его не пригласят на обед люди, которые ценят его болтовню, ему приходится голодать.

В самом деле, мастерство Губки превосходит таланты какого-нибудь художника или поэта. Поэт может провести несколько дней или недель, не создавая приличных эпиграмм, художник может на время отложить кисти в ожидании заказов. А вот если Селий не будет совершенствовать своих навыков, практиковаться день и ночь, чтобы всех превосходить мастерством, то без ежедневного применения его искусство погибнет, да и он вместе с ним. При всем при этом, Селий должен признать с содроганием в сердце: сегодня он явно не был на высоте.

Будь проклят этот Манид и его ужасное чувство юмора! Селий называет Манида другом только потому, что ужинал вместе с ним у других людей и уже однажды гостил у него самого.

А как заметил писатель Лукиан[78]:

Вчера после полудня в банях Траяна Селий случайно встретил Манида, беседовавшего с приятелем. Прозвучало слово «Кирена» – и Селий тут же ухватился за эту возможность.

– Кирена? Великолепное экзотическое место! Вы там бывали? Сколько всего удивительного можно рассказать об этом великом городе! Ах, Африка – ex Africa aliquid semper novi… Оттуда всегда приходит что-нибудь новое… Вы бы поразились, услышав то, что я узнал о Кирене…

Эти речи позабавили Манида, и он пригласил Селия на ужин на следующий день:

– Там вы сможете нам рассказать о ней все, что знаете.

Взволнованный Селий немедленно принял приглашение и при первой же удобной возможности раскланялся, бросившись из бань Траяна в библиотеку Траяна, что у подножия Эсквилинского холма, чтобы узнать как можно больше о Кирене. В действительности Селий почти никогда не покидал пределов Рима. От деревенского воздуха у него сенная лихорадка.

Ужин начался хорошо. Кто мог сравниться с ним в остроумии или в умении похвалить мастерство повара? Кто еще смог бы привести других гостей в приятное расположение духа проницательными наблюдениями, уместными комплиментами и остроумием? Это его стихия. От людей других профессий он слышал, что они испытывают наслаждение от того, что делают, не чаще двух-трех раз в месяц; для профессионального паразита каждый вечер – праздник.

Проблемы начались, когда подали сладкие пироги. Манид свернул свою салфетку и непринужденно спросил о Кирене. Селий сразу же принялся рассказывать, как ученик, выполнивший домашнее задание:

– Я отправился в это опасное путешествие – так он начал свою речь, – сев на корабль в Остии.

Это, кажется, сразу пробудило интерес бородатого сирийца, расположившегося на верхнем ложе.

– В самом деле? – спросил он. – А на какой корабль? Большая часть торговли с Киреной идет через Путеолы. Если кто-то отправляется туда из Остии, хотел бы я с ним познакомиться.

Рабы прислуживают на званом ужине. Мозаика. Национальный музей Бардо, Тунис.

И тут все пошло под откос. Вскоре выяснилось, что сириец – торговец пряностями и он знает и Кирену, и Восточное Средиземноморье так же хорошо, как Селий – дорогу в собственную уборную. Селию хочется провалиться сквозь землю, когда он вспоминает, как Манид прикрывал губы салфеткой, чтобы скрыть ухмылку, пока торговец тактично поправлял его буквально на каждом слове:

– Стаи горных козлов (ibex), пролетающие в закатном небе? Вы, наверное, имели в виду ибисов (ibis)? Просто козлы летают неважно… Они приправили вашу еду сильфием? Как замечательно, что им удалось его где-то раздобыть! А все думали, что он уже сто лет как там не растет. И вы ели его в таверне Тингита, недалеко от гавани? Это отличная новость. Мне сказали, что она сгорела несколько лет назад. Рад слышать, что ее отстроили заново.

К этому моменту Селию стало ясно, что торговец пряностями опознал в нем мошенника, но жестокий Манид требовал от него новых подробностей.

– А вчера вы нам говорили, что встречали там настоящего скиапода? И что же, эти странные одноногие люди дейстительно в полдень ложатся на спину и используют свою огромную ногу в качестве навеса от солнца?.. Боже мой, похоже, у моего друга приступ кашля. Если позволите, я позабочусь о нем, а потом вы нам расскажете…

Это же самое племя людей, которые называются моноколами, так как имеют по одной ноге, умеет удивительно ловко прыгать. Они же именуются скиаподами, потому что в сильную жару, лежа навзничь на земле, они защищают себя тенью ног. Они находятся недалеко от троглодитов, а некоторые, напротив, к западу от них, без шеи и с глазами на плечах.

Плиний Старший. «Естественная история» 7.23

Пытка. Это была просто-напросто пытка. В самом деле, когда он уходил, один из гостей сочувственно заметил, что смотреть, как во время поединка гладиаторы били друг друга по голове, и то было не так больно! Но Селий не собирается это терпеть. В следующий раз, когда Манид пригласит его отужинать, он попросту не пойдет.

Разве Манид не видит, что богач, даже если он богат, как Крез, все еще беден, если он обедает один? Кто тогда похвалит роскошный интерьер, великолепие его триклиния, красоту его слуг? Солдат без оружия, лошадь без седла – вот что такое богатый человек за столом без паразита в качестве гостя. Унылое будет зрелище. Паразит нужен патрону больше, чем сам паразит нуждается в покровителе. Да лучше подать еду без соли, чем оставить компанию без очарования и остроумия паразита!

Губка, когда его не допрашивают о Кирене сразу двое, вообще-то жизнерадостный и беззаботный человек. У него нет повара, который бы его злил, деревенского хозяйства с работниками и урожаем, которые могли бы его подвести. Он единственный человек за столом, который может есть и пить, не думая о заботах, которые угнетают других. Взять, к примеру, конфликт повара и хозяйки, который не укрылся ни от кого из гостей. Если хозяев разочаровывает повар, приходится либо терпеть его ворчание, либо молча есть невкусную еду, не получая от нее никакого удовольствия. То ли дело Селий, который каждый вечер пробует стряпню нового повара. А потому он мечтает в следующий раз показать Маниду digitus impudicus, то есть попросту средний палец, непристойный жест, свидетельствующий о презрении. Не нужно мне ваших приглашений!

Когда Селий покидал дом Манида, хозяйка пробормотала мужу, не скрывая своих слов и от ушей паразита:

– Это была катастрофа! В следующий раз пригласи философа.

Ты говоришь, что в гостях неохотно обедаешь, Классик:Я провалиться готов, если ты, Классик, не лжешь.Даже Апиций и тот любил у других пообедать:Надоедало ему есть свой домашний обед.Если же ты неохотно идешь, то зачем и ходить-то?«Должен я». Правда твоя: должен и Селий идти.Слышишь, зовет Мелиор         на роскошный обед тебя, Классик?Где ж твоя гордость? Будь тверд:                если ты муж, откажись.Марциал. Эпиграммы, 2.69

Конечно, думает Селий, это сработает. С кем бы вы хотели оказаться на ужине: с тем, кто упорно трудится, чтобы быть душой компании, или с человеком без намека на чувство юмора, который сидит в поношенном плаще, устремив взгляд к полу, как если бы он был на похоронах, а не на званом ужине? Может быть, эта дракониха собирается пригласить эпикурейца – в конце концов, последователи Эпикура считают счастье величайшим благом, а хорошая еда и вино хорошо помогают его достичь.

По мнению самого Селия, в том, что касается счастья, эпикурейцы многое взяли у паразитов. Он погружен в раздумья, мысли у него в голове путаются из-за вина, и Селий автоматически сворачивает правее, дойдя до Велии и поднимаясь по холму Виминал, к своим комнатам, расположенным не так уж далеко от подножия. Про себя он бормочет: «Это чистое воровство, философы, стремящиеся к счастью. То есть что такое счастье, говоря проще? По-моему, счастье – это спокойная душа в теле, которое находится в мире с собой. Так и у кого это есть? У человека, который постоянно исследует форму Земли, бесконечность пространства и размеры Солнца? Это я задаюсь вопросами о расстояниях между звездами, о природе вещей, о том, существуют боги или нет, и участвую в непрекращающихся спорах с коллегами? Это вот ваши философы. Я, как только устрою себе очередной ужин, убеждаюсь, что живу в лучшем из всех возможных миров. Как только мой желудок будет удовлетворен, руки и ноги смогут позаботиться о себе. Философы, ха! Им не найдется места в приличном триклинии.

Занятый внутренним диалогом, Селий движется прямиком в направлении группы молодых римлян, идущих ему навстречу. При столкновении начинаются неизбежные разборки. Глядя на их сердитые лица, Селий понимает, что у него проблемы.

Молодежь явно где-то пировала и совсем непохожа на тех, кто сможет уснуть без хорошей потасовки, если, конечно, банальное избиение можно считать дракой.

– Кто это поел бобов, что ты у него вышел сзади? – требовательно вопрошает один из этих хамов, угрожающе двигаясь вперед. Он видит, как Селий сжимает в руке одежду для трапезы, и смеется:

– С каким сапожником ты нажрался луку и вареной бараньей губы, а? Отвечай скорее! Или получишь от меня!

Селий успевает отскочить. К этому моменту он уже молится о том, чтобы вернуться домой хотя бы с несколькими зубами во рту.

– Ребята… – униженно бормочет он и с ужасом смотрит на приближающиеся к нему огромные фигуры. Где вигилы, когда они так нужны? Мгновенно приняв решение, Селий бросает свой узел с трофеями с ужина и бросается наутек, а его сандалии громко хлопают по плитам. Он исчезает в тени, сопровождаемый смехом и остротами, но, к его огромному облегчению, серьезных попыток его преследовать никто не предпринимает.

Молодые люди, громко разговаривая, направляются к Форуму, и воцаряется тишина. В тишине из тени выходит бродячий кот, которого привлекли упавшие на дорогу продукты, и начинает спокойно есть. Над безмолвной улицей в полночном черном небе сияют звезды. И, хотя город дремлет, медленный, но неумолимый ход созвездий направляет Рим навстречу новому дню.

Adkins, L. & Adkins, R. Handbook to Life in Ancient Rome, 1998.

Dudley, D. Urbs Roma 1967 Crook, J. Law and Life of Rome, 1967.

Gaius, (E. Post trans.) The Institutes of Roman Law, 2017.

Joshel, S. Work, Identity, and Legal Status at Rome: a Study of the Occupational Inscriptions, 1992.

McGinn, T. The economy of prostitution in the Roman world: a study of social history & the brothel, 2004.

Nippel, W. ‘Policing Rome’, Journal of Roman Studies 74 (1984) 20–29.

Platner, S. A Topographical Dictionary of Ancient Rome, 2015.

Potter, D. and Mattingly, D. (eds) Life, Death, and Entertainment in the Roman Empire, 1999.

Rainbird, J. ‘The fire stations of imperial Rome’, Papers of the British School at Rome 41 (1986) 147–169.

Rich, A. Dictionary of Roman and Greek Antiquities, 1860.

Rawson, B. (ed.) Marriage, Divorce and Children in Ancient Rome, 1991.

Treggiari, S. Roman Social History, 2002.

Veyne, P. (B. Pearce trans.) Bread and Circuses: Historical Sociology and Political Pluralism, 1990.

Casson, L. Everyday Life in Ancient Rome, 1999.

Coletta, G. Rome: Reconstructed, 2007.

Edwards, C. & Woolf, G., (eds) Rome the Cosmopolis, 2003.

Harvey, B. Roman Lives, Corrected Edition: Ancient Roman Life Illustrated by Latin Inscriptions, 2015.

Matyszak, P. Ancient Rome on 5 Denarii a Day, 2006.

Stambaugh, J. The Ancient Roman City, 1988.

Тацит. «Анналы» XV, 38, перевод А. С. Бобовича. Цит. по: Корнелий Тацит. Собр. соч. в 2 т. Т. 1. М.: Науч. – изд. центр «Ладомир», 1993.

Перевод В. В. Петуховой. Цит. по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания в двух томах, Т. 1. М.: Наука, 1994.

Курульные эдилы – низшие магистраты Римской республики.

Перевод Д. С. Недовича. Здесь и далее фрагменты сатир Ювенала цит. по: Римская сатира. М.: Художественная литература», 1989.

Перевод Д. С. Недовича.

Перевод Ф. А. Петровского.

Здесь и далее фрагменты Катона Старшего в переводе М. Е. Сергеенко. Цит. по: Катон М. П. Земледелие. (De agri cultura liber). М.—Л.: Издательство Академии наук СССР, 1950.

Здесь и далее отрывки из «Метаморфоз» Апулея приводятся в переводе М. А. Кузмина. Цит. по: Апулей. Метаморфозы, или Золотой осел. М., «Художественная литература», 1969.

Перевод В. М. Кремковой и М. Е. Сергеенко. Цит. по изданию: Катон, Варрон, Колумелла, Плиний. О сельском хозяйстве. М.—Л.: Сельхозгиз, 1937.

Перевод В. М. Кремковой и М. Е. Сергеенко. Цит. по изданию: Катон, Варрон, Колумелла, Плиний. О сельском хозяйстве. М.—Л.: Сельхозгиз, 1937.

Перевод В. М. Кремковой и М. Е. Сергеенко. Цит. по изданию: Катон, Варрон, Колумелла, Плиний. О сельском хозяйстве. М.—Л.: Сельхозгиз, 1937.

Здесь и далее эпиграммы Марциала приводятся в переводе Ф. А. Петровского. Цит. по изданию: Марк Валерий Марциал. Эпиграммы. СПб.: Издательство АО «КОМПЛЕКТ», 1994.

Этим способом определения времени по звездам можно пользоваться и сегодня. Изменились только названия созвездий: Собачий Хвост – это Полярная Звезда, а Семь Быков – созвездие Большой Медведицы, которую иногда называют Ковшом. – Примеч. автора.

Перевод Д. С. Недовича.

Перевод Н. С. Гинцбурга. Цит. по: Квинт Гораций Флакк. Собрание сочинений. СПб.: Биографический институт «Студия биографика», 1993

Антифон 87 B. 49d. – Примеч. автора.

Пикацизм (извращение аппетита) – это возникающая во время беременности тяга к непригодным в пищу продуктам, таким как мел или песок; слово происходит от латинского pica – «сорока»: римляне считали, что эта птица ест все подряд.

Здесь и далее фрагменты писем Плиния Младшего приводятся в переводе В. С. Соколова. Цит. по: Письма Плиния Младшего. 2-е издание. М.: Наука, 1984.

Цицерон. «Тускуланские беседы», 1, 93. Перевод М. Л. Гаспарова. Цит. по: Марк Туллий Цицерон. Избранные сочинения. М.: Художественная литература, 1975.

Сенека. «Нравственные письма к Луцилию», письмо 99, глава 2. Перевод С. А. Ошерова. Цит. по: Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию. М.: Наука, 1977.

Перевод К. С. Истомина. Оригинал опубликован: Corpus Inscriptionum Latinarum. Т. 6. Берлин, 1886.

Здесь и далее фрагменты сочинений Светония приводятся в переводе М. Л. Гаспарова. Цит. по: Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. М.: Наука, 1993.

Перевод Д. С. Недовича.

Ювенал. Сатира седьмая, 203. Перевод Д. С. Недовича.

Вергилий. Энеида. Песнь первая, 157. Перевод С. А. Ошерова. Цит. по: Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М.: Художественная литература, 1979.

Перевод А. Никольского. Цит. по: Марка Фабия Квинтилиана двенадцать книг риторических наставлений. СПб: Типография Императорской Российской Академии, 1834.

Вергилий. Энеида. Песнь первая, 109. Перевод С. А. Ошерова. Цит. по: Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М.: Художественная литература, 1979.

Перевод Ф. А. Петровского. Цит. по: Тит Лукреций Кар. О природе вещей. М.: Художественная литература, 1983.

Перевод Г. А. Тароняна. Цит. по: Эпиктет. Беседы. М.: Ладомир, 1997.

Перевод С. А. Ошерова. Цит. по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания в двух томах. Издание второе, исправленное и дополненное. Т. 1. М.: «Наука», 1994.

Перевод П. Краснова. Цит. по: Римские стоики: Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий. М.: Республика, 1995 г.

Перевод Д. С. Недовича.

Здесь и далее фрагменты Авла Геллия приводятся в переводе А. Б. Егорова. Цит. по: Авл Геллий. Аттические ночи. Книги I–X. СПб.: Издательский Центр «Гуманитарная Академия», 2007.

Перевод С. П. Маркиша. Цит. по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания в двух томах. Издание второе, исправленное и дополненное. Т. I. М.: Наука, 1994.

Перевод И. Л. Маяк. Цит. по: Дионисий Галикарнасский. Римские древности. В 3 томах. Т. 1. М.: Издательский дом «Рубежи XXI», 2005.

Здесь и далее «Институции» цитируются в переводе Ф. М. Дыдынского. Цит. по: Гай. Институции. М.: Юристъ, 1997.

Здесь и далее стихотворения Катулла цитируются в переводе С. В. Шервинского. Цит. по: Гай Валерий Катулл Веронский. Книга стихотворений. (Литературные памятники). М.: Наука, 1986.

Перевод М. Л. Гаспарова. Цит. по: Публий Овидий Назон. Собрание сочинений. Том 1. СПб.: Биографический институт «Студиа Биографика», 1994.

Сульпиция, 2, 7–8. Здесь и далее стихотворения Сульпиции цитируются в переводе А. А. Фета. Цит. по: Тибулл. Элегии Тибулла. СПб., 1898.

Перевод Г. А. Стратановского. Цит. по: Страбон. География в 17 книгах. М.: Ладомир, 1994.

На самом деле это ложная этимология, но не современная, а бытующая с древнеримских времен. – Примеч. автора.

Здесь и далее фрагменты Диона Кассия в переводе А. В. Махлаюка. Цит. по: Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LXIV–LXXX. СПб.: Филологический факультет СПбГУ; Нестор-История, 2011.

Перевод А. И. Любжина. Цит. по: Секст Проперций. Элегии. М.: Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина, 2004.

Инцидент, случившийся в таверне «Девятый столб» и описанный Копой в начале главы, пересказан с большим количеством (непристойных) подробностей поэтом Катуллом в 37-м стихотворении (Carmina 37). В истории Копы это стихотворение местами цитируется почти дословно. – Примеч. автора.

Перевод С. А. Ошерова. Цит. по: Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М.: Художественная литература, 1979.

Здесь и далее фрагменты жизнеописания Адриана приводятся в переводе С. П. Кондратьева. Цит. по: Властелины Рима, М.: Наука, 1992.

Другие надписи из Помпей (об игре в кости, о запрете прикасаться к танцовщице) также были включены в историю Копы. – Примеч. автора.

Здесь и далее фрагменты «Сатирикона» приводятся в переводе В. А. Амфитеатрова-Кадашева в переработке Б. И. Ярхо. Цит. по: Петроний. Сатирикон. Лукиан. Лукий, или Осел. Л.: СП «Смарт», 1991.

Перевод Ф. А. Петровского. Цит. по: Витрувий. Десять книг об архитектуре. М.: Архитектура-С, 2006.

Перевод Ф. А. Петровского.

Перевод К. С. Истомина

Марциал. Эпиграммы, Книга 7, 34.

См. Ювенал. Сатира вторая. – Примеч. автора.

Перевод Д. С. Недовича.

Перевод С. А. Ошерова. Цит. по: Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию. М.: Наука, 1977.

Перевод В. О. Горенштейна. Цит. по: Письма Марка Туллия Цицерона к Аттику, близким, брату Квинту, М. Бруту. Т. I, годы 68–51. М.—Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1949.

Сова – символ Минервы, богини-покровительницы сукновалов. «Мужа и брани пою…» – это первая строка знаменитой «Энеиды» Вергилия. – Примеч. автора.

Перевод К. С. Истомина. Оригинал опубликован: Corpus Inscriptionum Latinarum. Т. 4. Берлин, 1871.

По этой причине общественные туалеты в Париже до недавнего времени называли Vespasiennes. – Примеч. автора.

Перевод Г. А. Тароняна. Цитируется по: Плиний Старший. Естествознание. Об искусстве. М.: Ладомир, 1994.

Перевод Д. С. Недовича

Ты одна, и ты – все, богиня Исида! (Лат.)

Перевод Н. Н. Трухиной. Цит. по: Плутарх. Исида и Осирис. Киев: УЦИММ-ПРЕСС, 1996.

Перевод А. А. Висагина. Цит. по: Плиний Старший. Естественная история. Книга VI. Фрагменты // Индия и античный мир. М., 2002.

Перевод М. Д. Бухарина. Цит. по: Неизвестного автора «Перипл Эритрейского моря». СПб.: Алетейя, 2007.

Перевод Г. А. Тароняна. Цит. по: Древний Восток в античной и раннехристианской традиции. М., 2007.

Перевод А. Д. Вельгуса. Цит. по: Известия о странах и народах Африки и морские связи в бассейнах Тихого и Индийского океанов. (Китайские источники ранее IX в). М.: Наука, 1978.

В действительности в полдень в Кейптауне (ЮАР), если посмотреть на запад, полуденное солнце окажется справа от наблюдателя – то есть на севере, так же как в Северном полушарии солнце в полдень видится слева. – Примеч. автора.

Перевод Г. А. Стратановского. Цит. по: Геродот. История в девяти книгах. Л.: Наука, 1972.

Перевод В. О. Горенштейна. Цит. по: Марк Туллий Цицерон. Речи в двух томах. Том II (62–43 гг. до н. э.). М.: Издательство Академии Наук СССР, 1962.

Перевод В. М. Тюленева. Цит. по: Тюленев В. М. Лактанций: христианский историк на перекрестке эпох. С приложением трактата «Божественные установления». СПб: Алетейя, 2000.

Здесь и далее анекдоты из сборника «Филогелос» приводятся в переводе М. Л. Гаспарова. Цит. по: Федр. Бабрий. Басни. М.: Наука, 1962.

Перевод К. С. Истомина. Оригинал опубликован: Corpus Inscriptionum Latinarum. Т. 4. Берлин, 1871.

Перевод А. К. Гаврилова. Цит. по: Марк Аврелий Антонин. Размышления. М.: Наука, 1993.

Перевод Г. А. Стратановского. Цит. по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания в двух томах. Т. 2. М.: Наука, 1994.

Перевод М. К. Сергеенко. Цит. по: Августин Аврелий. Исповедь. М.: Издательство «Ренессанс», СП ИВО – СиД, 1991.

Оба фрагмента – из шестой сатиры Ювенала (пер. Д. С. Недовича).

Приношу извинения Лукиану Самосатскому (125–180 гг. н. э.). Если бы у него были собственные юристы, они бы наверняка подали на Селия в суд за нарушение авторски прав: большая часть его философских рассуждений заимствована из сатирического диалога Лукиана «Паразит». А вот встреча и беседа паразита с хулиганами взяты из третьей сатиры Ювенала. – Примеч. автора.

Перевод Н. П. Баранова. Цит. по: Лукиан Самосатский. Сочинения. В 2 т. СПб.: Алетейя, 2001.