В ночь на 16 марта 1647 года в одном из домов на площади Шевалье дю Ге допоздна не гас свет. Немногие прохожие, следовавшие в этот час мимо квартала Трёх докторов, с любопытством поглядывали на мерцающий за окнами огонёк. Весь Париж знал, что здесь живёт просвещённейший доктор Патен, на которого подали жалобу городские аптекари. Завтра парижский парламент будет разбирать её. Несомненно, Патен готовится сейчас к защите, ведь он ординарный адвокат медицинского факультета и сам будет вести своё дело.

Патен действительно сочинял речь. Он стоял за высоким пюпитром и, притопывая от нетерпения ногой, быстро покрывал один лист за другим замысловатой вязью мелких строк:

«Злоупотребления при производстве гиацинтового питья столь распространены, что я не знаю, как с ними бороться.

Всякий его делает по-своему, его тащат отовсюду, все его продают, большие и малые принимают его. В городе Лионе хлеб не столь употребителен, как гиацинт. Цена, по которой продаётся это сомнительное лекарство, показывает его популярность, но и его недостатки, поскольку за такую цену продукт не может быть приготовлен из настоящих драгоценных камней…»

Патен остановился, прочитал написанное и сердито бросил на пюпитр обгрызенное перо. Нет, это что угодно, но только не речь. Из этого может получиться неплохая глава для давно задуманной книги о дешёвой медицине, но произносить её перед парижанами нельзя. Завтра решается слишком многое, на карту поставлена не только его честь, но и честь медицинского факультета. Его дело лишь продолжение бесконечной тяжбы докторов Сорбонны с парижскими аптекарями, — тяжбы, которой скоро исполнится сто лет. Самое же начало этой истории скрыто в глубине столетий.

Предание повествует о некоем настоятеле бедного монастыря, который вздумал поправить дела обители с помощью алхимического искусства. Однако, вместо золота он получил белый, хрупкий, ни на что не похожий металл. Раздосадованный адепт выкинул осколки во двор, где их тут же сожрали тощие монастырские свиньи. И с этого дня свиньи принялись небывало жиреть. Заметив такое, хитроумный настоятель решил накормить белым порошком своих тощих монахов. Расчёт был прост: на трапезах можно будет экономить ещё больше, нежели прежде, а раздобревшие святые отцы сгладят неприглядное впечатление от бедной общины.

Однако, вышло по-другому. Ночью кельи огласились стонами, а к утру все отведавшие порошка были мертвы. Белый металл получил название «антимоний», что значит «средство против монахов». Другое его наименование — сурьма.

Будь на то воля доктора Патена, он использовал бы антимоний только по его прямому назначению — изводить монахов, однако, сто с лишним лет назад прославленный Теофраст Парацельс начал настаивать вино в сосудах из сурьмы. Вино вызывало неудержимую рвоту, и это зелье король химиков предложил использовать как лекарство, очищающее организм.

Если бы лишь Парацельс готовил препараты антимония, дело бы не повернулось так печально. Но вмешались шарлатаны и неграмотные аптекари. Отравления больных стали считаться тысячами. Тогда и начался процесс. Девяносто один год назад антимоний отравителя Парацельса был объявлен злым ядом и запрещён, но всё же аптекари продолжают торговать им, а дело об антимонии всё тянется и тянется, хотя само название его уже вошло в поговорку. Нет, пожалуй, ни одного доктора или аптекаря, которому за это время не было бы предъявлено какого-либо обвинения. Теперь настал его черёд.

За себя Патен не боялся, — президент парламента Талон был его старым приятелем, — но надо было не просто оправдаться, а выиграть дело против корпорации, которой покровительствует сам кардинал Мазарини. Значит, здесь не годятся учёные рассуждения и цитаты из древних; единственное, чего боится итальянец — смех весёлых парижан.

Патен задул свечу и пошёл спать, решив, что завтра он будет говорить без записей.

Подниматься доктор Патен привык рано. С детских лет он усвоил афоризм божественного Гиппократа: «Излишний сон подобен смерти». Часы на башне Отель-де-Виль показывали четыре часа утра, когда доктор, накинув на плечи плащ, вышел из дома.

Патен не боялся ходить один по парижским улицам. Крупная фигура, уверенные, быстрые движения, прямой резкий взгляд серых глаз — всё при взгляде на Патена наводило на мысль об искателе приключений, а не о почтенном докторе медицины. Да и шпага у доктора Патена была гораздо длиннее, чем те игрушки, которые обычно носили учёные люди.

Ги Патен спешил к больному. Вообще-то он не мог похвастать обширной практикой. Медицинский факультет Сорбонны насчитывал сто докторов, а это слишком много даже для такого огромного города, как Париж. Самое же прискорбное заключалось в том, что большинство больных предпочитало обращаться не к ним, достойным мужам, имеющим право «лечить здесь и во всём мире», а к всевозможным шарлатанам, самозванцам, длиннополым хирургам из коллегии святого Козьмы и прочей дряни. Даже короткополые — брадобреи, не получившие никакого образования, в последнее время настолько обнаглели, что начинают отнимать кусок хлеба у докторов.

Но хуже всего обстоит дело с аптекарями. В их сумрачных лавках можно найти средства от чего угодно. У народа создаётся впечатление, что кроме арабской кухни аптекарей не нужна больше никакая медицина, ведь врач не может обойтись без аптеки, а аптекарь с лёгкой душой, даже не взглянув на больного, выдаёт лекарство от любой хвори. Поэтому сегодня придётся драться и за бедных больных, и за собственный денежный мешок.

На улице святого Иакова Патена ждали и сразу провели в комнату больного. Это был худенький мальчик лет десяти. Он ещё спал. Его бледное лицо с заострившимися чертами сливалось с подушкой и было бы почти не видно, если бы не яркая красная сыпь, покрывавшая лоб и щёки. Ребёнок страдал скарлатиной.

Патен взял его за руку, нащупал чуть заметную ниточку пульса. Конечно, мальчик сильно ослабел после двадцати кровопусканий, сделанных ему за последние десять дней, зато стремительность блуждающей влаги у него уменьшилась, жар спал, коже вернулась бледность, и даже роковой треугольник на лице не так бросается в глаза. Теперь можно приступать к лечению слабительными. Древние в этом вопросе единодушны: всякую воспалительную лихорадку следует лечить удалением избытка крови и очищением желчных путей. Кровопускание и слабительное — вот два друга врача. Правда, в последние годы среди самих докторов появились противники благодетельного кровопускания. Особенно обидно видеть в их числе великого Рабле. Весёлый доктор запрещал применять кровопускания при ангине; более того, он объявил, что детям кровопускание вообще не может быть показано. Но в этом вопросе Патен был не согласен с Рабле. Там, где говорят Гиппократ, Гален и Павел Эгинский, автор Пантагрюэля должен молчать.

— Давайте больному сироп из ревеня, — сказал Патен кормилице, молча ожидавшей его решения. — Сироп сделайте сами: отварите стебли ревеня в белом вине и добавьте немного мёда. Кроме того, давайте ребёнку пить сухарной воды или ячменного отвара, сколько вместит и даже несколько больше. Если ревень не окажет своего действия, больной должен принять олеум рицини. В аптеке следите, чтобы вам не подсунули фальшивое масло. Настоящее касторовое масло должно быть прозрачно, прохладно и не иметь никакого запаха. Вечером я, возможно, зайду ещё раз.

С этими словами Патен развернулся и вышел из комнаты. Мальчик, вздрогнувший во сне при звуках докторского голоса, снова затих.

Времени до начала процесса оставалось уже не так много. Патен успел вернуться домой, облачиться в красную докторскую мантию и четырёхугольный берет, взять нужные книги, сесть на лошадь (недостойно звания было бы явиться на заседание пешком) и вовремя прибыть во дворец юстиции.

Народ уже начинал собираться. Доктора Патена узнали. На него показывали пальцем, кричали «виват!», улюлюкали. Толпа была настроена воинственно, но ещё не знала, на чьей стороне её симпатии.

Судебный пристав встретил Патена у дверей парламента и провёл его в небольшую комнатку, где доктор мог бы собраться с мыслями в последние минуты перед слушанием дела.

Ги Патен был медиком догматической школы. Всякое новшество, особенно в медицине, поначалу опасно — это он усвоил твёрдо. С детских лет врезался ему в память один случай. Тогда он, сын почтенных юристов, заболел редкой в наше время и не слишком опасной болезнью — английской потовой горячкой, а какой-то негодяй уговорил его отца лечить сына рвотным вином. До сих пор доктор Патен помнит скверный металлический вкус во рту, разъедающую горечь желчи, судороги выворачиваемого наизнанку тела, дрожь в ногах и долгую, много дней не стихавшую головную боль. Шарлатан подсунул ему дурно приготовленный препарат. Юный Ги выжил с трудом и на всю жизнь возненавидел минеральные лекарства. К тому же, он был воспитан на произведениях древних авторов, его кумирами были Платон и Цицерон, Гомер и Вергилий. Всё, что шло от древних, было хорошо, даже имя своё Патен произносил на старинный лад: Гюи, хотя уже тогда в Париже чаще можно было услышать краткое Ги. Когда же Патен начал изучать медицину, он увидел, что никто из великих врачей прошлого: ни Герофил, ни Цельс, ни мудрейший Гален, ни Руф из Эфеса, ни тем более сам божественный Гиппократ — не давали больным много лекарств. А что сказал Гиппократ, то сказал сам бог. Полифармация же получила своё начало от Гебера и других арабов, у которых было много трав, но мало знаний.

Так началась борьба Ги Патена против злоупотреблений фармации, приведшая его сегодня в этот дворец.

Большой зал во дворце юстиции был набит битком. Свыше шести тысяч парижан пришли послушать, как будут разбирать скандальное дело. В первом ряду восседают аптекари, в парадных кафтанах с пышными жабо, с цеховыми медалями на груди. Глядят насторожено и зло. Чёрно-белыми кляксами выделяются в толпе рясы монахов. Это тоже враги. Духовенство не может простить Патену вольный язык, речи против схоластики, в защиту подлинной философии древних. Особенно же озлили их слова, сказанные по поводу чумы в Риме: «Чума унесла тридцать шесть добрых и учёных медиков, но пощадила папу и кардиналов, потому что они злее самой чумы. Хороших врачей всюду не хватает, а папы и кардиналы всегда в избытке».

Доктора и бакалавры медицины собрались в центре зала. Их симпатии на его стороне, но они слишком хорошо знают, чью руку держит первый министр. А вот за остальных, всесильную и одновременно безликую тысячеглазую толпу, придётся сражаться. Ведь именно она, а вовсе не парламент и даже не кардинал Мазарини решает, к кому придут лечиться больные.

Королевский прокурор поднялся со своей резной скамьи и принялся читать обвинительный акт:

— Аптекари города Парижа против доктора медицины Гюи Патена. Мы, аптекари королевского города Парижа, заявили и заявляем, с подтверждением клятвой каждого пункта, следующее:

Истинно, что закон под страхом различных наказаний запрещает причинять вред, ущерб, а также иным образом злоумышлять против всякого человека, занимающегося честным и пристойным ремеслом.

Верно также, что искусство фармации с древних времён почитается благородным и необходимым, и что многие цари и иные достойные люди в сём занятии с пользой для себя и мира немало упражнялись.

В третьих, верно, что доктор медицины Пои Патен, движимый ненавистью к нашей изящной науке, устно и в печати совершал многие нападения на отдельных аптекарей и всю фармацию. Будучи цензором медицинского факультете, означенный Патен препятствовал выходу в свет многих наших сочинений, с томлением ожидаемых как больными, так и врачующими…

Патен чуть заметно усмехнулся. Да, он действительно немало попортил крови напыщенным болванам с Малого Моста. И дело тут вовсе не в личной ненависти. Иной раз и среди аптекарей встречаются честные люди, а в аптеках среди дьявольских составов попадаются хорошие лекарства. В конце концов, Парацельс прав: «Весь мир — аптека», а Гомер сказал: «Много есть разных лекарств, но также и ядов». Всякое лекарство может быть ядом, и всякий яд — лекарством. Даже ненавистное рвотное вино. Но он не скажет об этом ни слова, сейчас важнее сокрушить фармацевтов, чтобы спасти медицину. Раздавить всех этих итальяшек, арабских прихвостней, неучей и недоумков, чтобы восстановить высокий авторитет истинной науки.

— Несомненно и то, что четырнадцатого марта сего года упомянутый Пои Патен защищал в собрании на улице Бюшери собственные свои тезисы о воздержанности в жизни и лечении, где с гневом и даже яростью обрушился на парижских и иных аптекарей и, нарушая законы и статуты университета и медицинского факультета, обращался к необразованной черни, в результате чего торговля истцов нарушилась и великие цеху грозят убытки…

Далее Патен не слушал. Он хорошо знал этот документ, советник Ламуаньон потихоньку показал его ещё вчера вечером. Сейчас всего важнее было хорошо начать оправдательную речь.

Наконец до его ушей донеслось:

— Доктор Пои Патен, ответчик, что вы можете сказать в свою защиту?

Патен глубоко вздохнул и вышел на кафедру. Там он остановился и вдруг улыбнулся публике. Такого ещё не бывало на заседаниях парламента.

— Наши аптекари, — начал Патен, — жалуются, что я их не люблю, сами же они меня ненавидят. Если бы они могли, то отравили бы меня всеми своими лекарствами сразу, но, к счастью, я обхожу аптеки стороной. Почему? Да просто я слишком хорошо знаю, кто и как хозяйничает в этих лавках. Даже январь со своей непогодой менее убийственен, чем наши аптекари. Не будем голословными и прочтём несколько строк из одного фармацевтического сочинения, книги, как сказано в предисловии, необходимой медикам и фармацевтам и полезной всем любознательным.

Патен распахнул загодя припасённый том и громко, нараспев начал читать:

— Возьмите двух новорожденных щенят, изрубите их на куски, положите в горшок, прибавьте фунт живых земляных червей и кипятите в течение двенадцати часов. Отвар укрепляет нервы, помогает при меланхолиевой болезни и параличе.

Он вскинул голову и спросил:

— Нет ли здесь желающих испробовать этого супа? Спешите, лавки открыты!

В зале зашумели, кто-то нервно рассмеялся.

— И не всё ли равно, кто это написал, — продолжал ободрённый первым успехом Патен, — Батиста Порта, Турнейссер или же присутствующий здесь господин Кроль, чьей книге я, к сожалению, не сумел помешать увидеть свет. Все эти сочинения похожи и годны только на то, чтобы делать из них пакеты для бакалейщиков. Вот вам строки из другой сокровищницы полифармации: «Кал кошачий смешать с луковым соком, тем мазать плешь, и волосы вырастают». — Патен тряхнул густой чёрной шевелюрой и, ткнув рукой туда, где сидели аптекари, все как один украшенные пышными завитыми париками, потребовал:

— Кто из вас решится снять парик и объяснить, почему вы сами не воспользовались своими секретными средствами? Или вы боитесь за аптекарскую мудрость, которая заключена в одной только лысине?

Наконец он добился своего: зал грохнул дружным хохотом. Патену пришлось кричать, чтобы его услышали:

— Если бы меня укусил заразный скорпион, я бы не прибег ни к териаку, ни к какому иному секретному средству, продающемуся в лавочках. Я бы перевязал язву и приложил к ней оттягивающее, а в случае сильной боли и жара я бы пустил себе кровь. По счастью, у нас нет ядовитых животных. Зато у нас есть аптекари и шарлатаны, сторонники антимония. Они успешно заменяют змей и скорпионов!

В зале творилось невообразимое. Люди хватались за бока, задыхаясь, опускались на пол. Хохот душил всех. Сейчас перед ними выступал достойный преемник Рабле, не зря носящий почти забытый титул «весёлого доктора». Недаром же известный острослов и дуэлянт Сирано де Бержерак посещал лекции Патена и, как говорили, не для того, чтобы изучать анатомию, столь необходимую в его профессии. Искусству беспощадного высмеивания противника — вот чему учился у доктора славный забияка.

— Даже лучший из химиков не сделал в жизни ничего доброго, — кричал Патен, — за один только год шарлатаны отправили на тот свет больше сотни людей. Впрочем, природа старается возместить ущерб, ибо, как мне достоверно известно, за этот же год во Французском королевстве родился один человек, который станет честным аптекарем. Желаю вам всем избегнуть соблазнов нынешних отравителей и дожить до той минуты, когда он откроет своё дело.

Я не думаю, чтобы на земле были шарлатаны более законченные и извращённые, чем обвиняющие меня химики, которых я знал нищими бродягами, бахвалами и невежественными лжецами. Один из моих обвинителей, имеющий наглость называть себя медиком и ятрохимиком, услыхал где-то, что знаменитый Авиценна советовал промывать больные глаза раствором тинкали, но, не зная, что это такое, применил для примочек алкали, чем немало увеличил число слепых на церковных папертях.

Хохот постепенно стих. Патена теперь слушали внимательно, отмечая недолгим, но дружным смехом каждый его выпад в сторону противника.

— Вы спросите, за что ненавидят меня недоучки, школяры от химии и арабской магии? За то, что я использую простую и недорогую медицину, а не медицину расточительную, которая наполняет кассы фармацевтов и расставляет ловушки кошелькам больных. Если бы у аптекарей было хоть немного честности, они не смешивали бы горячего с прохладным, а влажного с сухим, не сыпали бы в отвары золота, чтобы поднять его цену, не заставляли глотать обременяющий желудок камень гиацинт, а положили бы в состав цветы гиацинта. Но они всё это делают. Делают и многое другое. Во время приготовления териака — самого дорогого и бесполезного лекарства — берут перламутр вместо жемчуга, мел вместо алебастра, местную жирную глину вместо армянского битума. Я сам видел, как обычное дерево перекрашивали под лимонно-жёлтый сандал. Но ещё страшнее аптекарей-арабистов аптекари-химики. Они заставляют больных глотать «вечные пилюли» из свинца, затем предлагают искать их в экскрементах и глотать снова. Они травят народ сурьмой, ртутью и крысиным ядом. И после этого смеют называть себя последователями Асклепия! Да один их антимоний убил в Германии больше людей, чем шведский король!

Аптекари слушали молча, в напряжённых позах. Они понимали, что дело оборачивается не в их пользу. Над ними смеялись даже члены парламента. Патен говорил уже больше полутора часов, но никто не замечал времени, все требовали продолжения.

— Тысячу семьсот лет назад достойнейший Асклепиад призвал «лечить полностью, быстро, приятно». Нынешние поборники арабской кухни не умеют действовать приятно, зато они полностью и быстро отправляют пациентов на тот свет своими ядовитыми как понтийская утка средствами. Поэтому я и говорю, что если у вас возникнет болезнь, то не нужно пожирать столько пилюль, лизать столько сиропов и опустошать лавки аптекарей, чтобы уменьшить вес мерзкой влаги, являющейся генератором болезней, не надо прибегать к чемерице, дьявольскому уроду антимонию и другим пагубным медикаментам, которые сами нуждаются в очистке, прежде чем смогут безболезненно очищать наши тела. Вместо этого выпустите лишнюю кровь, нежным промывательным очистите желудок — и, с божьей помощью, вы будете здоровы. Провались к чёрту весь ворох лекарств, таких, как рвотное вино, идол дураков — безоар, роскошный состав — териак, митридат — смесь зловонных трав, другие вонючие отбросы, которые не больше благоприятствуют выздоровлению, чем известь или пепел, и являются обычными нелепостями, сфабрикованными незнающими мошенниками, стервятниками, прокравшимися в святой храм медицины!..

Процесс был выигран.

Когда адвокат аптекарей попытался подняться на трибуну, его встретили свистом, улюлюканьем и таким градом мочёных в уксусе груш, пареной репы и другой снеди, захваченной из дому предусмотрительными парижанами, что ему пришлось спасаться бегством. Речь не была произнесена. Аптекари поспешно отправились по домам и заперли лавки.

Вечером разошедшаяся толпа разгромила одну из аптек и воздвигла на площади перед домом Патена пышный монумент, сооружённый из майоликовых сосудов для териака, распотрошённого чучела крокодила и целой кучи клистирных трубок.

Но это было потом, а пока Патен выслушивал хвалебную речь президента Талона, принимал поздравления коллег и товарищей и никак не мог привыкнуть к такой потрясающей, великолепной победе. Голова у него кружилась, и он не сразу понял, что говорит ему очередной подошедший. Только потом до него дошло, что рядом стоит нянька того больного мальчика, у которого он был утром.

— Доктор, — повторила она, — Жано умер. Открыл глазки, посмотрел на меня, прошептал: «Ах, как хорошо!» — и умер.

На секунду Патеном овладела растерянность. В который уже раз у него умирают больные скарлатиной. Кажется, если не лечить их вовсе, то выздоровлений будет больше. Неужели он сам чем-то напоминает отравителей-аптекарей? Патен представил насмешливый взгляд Поля Куртуа — известного противника кровопусканий, услышал его голос, произносящий: «Больной скончался при всех признаках глубокого обескровливания». Этого Патен не мог вынести. Он резко выпрямился, сердито глянул на женщину:

— Лечение проводилось правильно. Видимо, вы давали ему слишком мало питья!

«Полностью, быстро, приятно», «Не повреди», «Врачу — исцелися сам!» Нет, в данном случае всё это неверно. Если больные предпочитают умирать при правильном лечении, то тем хуже для больных…

— Скарлатина, — медленно произнёс доктор Патен, — хочешь или не хочешь, но я приучу тебя к кровопусканиям!

Кормилицу оттеснили в сторону. Патен стоял посреди зала, по которому уже успела разнестись молва о новом словечке доктора. Он улыбался, с важностью кивал, и никто на свете не мог бы догадаться, что славный доктор изо всех сил старается задушить в себе невероятную, еретическую мысль: а что, если в следующий раз, прежде чем пускать кровь, испробовать всё-таки другие средства?

Он чувствовал, что надо добавить ещё краткий афоризм, но никак не мог отыскать подходящей к случаю фразы.