Валерий Пушной У всякой драмы свой финал

1

В периферийном драмтеатре шла новая пьеса местного драматурга. За два месяца до представления весь город забросали рекламой. Афиши пестрили фамилиями актеров. Красивое лицо актрисы, исполняющей главную роль, привлекало своей завораживающей улыбкой. Билеты раскупались хорошо. Глеб Корозов тоже приобрел на первое представление.

Но пьеса, как часто в подобных случаях бывает, оказалась так себе, актеры выкладывались из последних сил, чтобы вытянуть ее.

Глеб с женой Ольгой сидел в шестом ряду и подавлял зевоту, пропуская мимо ушей скучные диалоги актеров, выделяя, между тем, актрису, игравшую главную роль.

Зрители изредка поощряли ее жиденькими аплодисментами. Ольга тоже вскидывала ладони и хлопала. Лишь в первом ряду, вслед за аплодисментами, с места вскакивал высокий молодой человек в светлой рубашке, и всякий раз кидал к ногам актрисы цветок розы. Однако ее лицо при этом не выражало чувства благодарности. Скорее, какую-то болезненную усталость.

В перерыве между актами в фойе театра, у стены с фотографиями актеров и афишами, Ольга неподалеку от себя увидала этого парня и дернула за рукав пиджака мужа. Глеб приблизился к нему, глянул на фотографию актрисы, сказал громко, чтобы тот слышал:

— Красивая девушка.

Покосившись на него, парень округлил глаза, и неожиданно буркнул в ответ:

— Она — ведьма, но она прекрасна! — и быстро отошел в сторону.

Глеб и Ольга ошеломленно посмотрели ему в спину. Переглянулись. Ольга озадаченно пожала плечами. Глеб усмехнулся, он и сам был обескуражен. Но, решив, что им до этого нет никакого дела, взял жену под локоть, отвел от фотографий. Она внутренне согласилась с мужем, но, между тем, все-таки на лице у нее оставалось удивление: впервые приходилось наблюдать, как к ногам ведьмы с завидным постоянством бросали цветы. Корозов глазами поискал парня среди публики и обронил:

— Розы для ведьмы. А в этом есть что-то притягательное, я бы даже сказал, колдовское.

С обычной женской проницательностью Ольга уверенно предположила:

— Никакого колдовства здесь нет, Глеб. Вернее всего — неразделенная любовь.

Фойе было просторным, однако для всей публики из зрительного зала казалось тесноватым. Потому часть зрителей вышла на улицу, подышать свежим воздухом и перекурить. В основном мужчины.

Женщины прохаживались внутри по ковровым дорожкам, что-то обсуждали, о чем-то молчали.

Пожилые в макияже одеты более чопорно — с прическами, в красивых юбках и блузках, в платьях, которые надеваются редко, в исключительных случаях: на торжества, на праздники, в театры.

У молодых границы размыты, на них одежда проще. Здесь и джинсы, и топы, и даже шорты. Макияж — через одну, а то и через две, и прически будничные, как на улице, в кафе или в магазине.

Ну а мужчины все стандартные: брюки, рубашки, чубчики.

А некоторые облечены чуть ли не по-дачному, но это явно не театралы, случайные люди. Такие сходят один раз в своей жизни в театр, а потом десять лет будут вспоминать об этом. И с каждым годом нуднее брюзжать. Дескать, да что там можно смотреть, лучше у телевизора посидеть, футбол поглазеть, все больше пользы.

Ольга была одета просто, но со вкусом. Одежда подчеркивала ее неброскую в пастельных тонах красоту. Мягкая улыбка, с дымчатым оттенком глаза. Мужчины останавливали на ней взгляды. Глебу это нравилось. Он слушал ее, наклонив голову, и придерживал под локоть. Как бы своим заботливым видом говорил окружающим, что это его женщина, и он любит ее.

Раздался звонок, зрители стали возвращаться на свои места. Зал мест на триста, с высоким потолком, высокой сценой, балконами, несколькими входами, рядами красных кресел и скрытыми от глаз боковыми светильниками.

Корозов опустился в не очень удобное кресло. Кресла в этом театре всегда раздражали его. Тесные, с прямыми спинками, жестковатыми сиденьями, узкими подлокотниками. Твои локти постоянно мешают соседу, а локти соседа мешают тебе. Глеб уставал в них и всякий раз под конец пьесы начинал нервничать. Все-таки здесь хотелось быть захваченным действием, происходящим на сцене, нежели думать, как удобнее расположиться в кресле, как прижать спину, куда положить локти и как убрать локоть соседа от своего бока.

Рассеянно смотря как рассаживалась публика, Глеб провел глазами по креслу, где должен был сидеть парень с цветами, но его место пустовало. Возможно, он задерживался, однако занавес подняли, а молодой человек так и не появился. И когда на сцену выходила актриса, никто больше не клал розы к ее ногам.

Определенно, зал был разочарован этим, многие зрители, встречая аплодисментами актрису, посматривали в сторону пустующего кресла. Да и сама актриса взглядом как будто выискивала парня, то и дело косилась на пустое место.

Обратив внимание на это, Ольга слегка пошевелилась, дотронулась до руки мужа, шепнула:

— Ты видишь, она ищет его глазами.

Глеб ничего не ответил. Непроизвольно он уже воспринимал молодого человека с цветами как персонажа первого акта пьесы. Закончился первый акт, закончилась и его роль.

По окончании спектакля, проводив аплодисментами актеров, зрители двинулись к выходу. Глеб и Ольга дождались, когда зал опустел, и также поднялись из кресел. Два охранника Корозова, сидевшие по бокам от них, вскочили на ноги.

Парадный вход в театр был оформлен в белых тонах. С колоннами, лепниной на стенах и высоким крыльцом. Вдоль театра — деревья и цветники с клумбой, за ними — тротуар и новая полоса деревьев, за которой на обочине дороги организован парковочный карман.

Выйдя на улицу, они снова увидели молодого человека. Он был приятной наружности, с густыми короткими волосами и несколько взволнованным видом. Стоял возле машины на парковке. Один. Наблюдал за выходившими из театра зрителями. К нему со спины, обойдя другие машины, стремительно двигались двое парней. У Глеба мелькнула мысль, что слишком уж они спешили.

Молодой человек обернулся и неожиданно, буквально мгновенно, между ними вспыхнула драка. Двое накинулись на одного и стали избивать. Он защищался как мог, но было видно, что умел он это делать очень плохо, потому что двое легко с ним справлялись. Он быстро был сбит с ног и окровавлен. Глеб показал охранникам:

— Разнимите!

Те кинулись растаскивать, но получили резкий отпор и были втянуты в драку. Началась потасовка между ними и двумя напавшими на молодого человека.

Тот в это время с трудом поднялся с асфальта. Глеб подошел к нему. Парень вытер с лица кровь, поблагодарил Корозова:

— Спасибо за помощь. Но я бы и сам справился.

— Сомневаюсь, — сказал Глеб, видя, как отчаянно бьются с охранниками его противники.

Отвернувшись, молодой человек вдруг дерзко кинулся в гущу схватки, и Корозов увидел у него в руке нож, занесенный над головой одного из противников. Еще мгновение и произошло бы непоправимое.

Сорвавшись с места, Глеб схватил за руку парня и рванул на себя. Тот развернулся, шальными глазами вперился в Ко-розова, и будто что-то в его мозге переключилось, замахнулся ножом на Глеба. На лице было дикое выражение, которое однозначно говорило, что молодой человек, не задумываясь, ударит ножом.

Но своим ударом Корозов упредил его. У молодого человека подкосились ноги, он обмяк, завалился набок, нож выпал из руки. Глеб машинально нагнулся за ножом, подхватил и сунул в карман пиджака. Наклонился над парнем, протянул руку, чтобы помочь подняться:

— Ты что-то не на шутку разошелся. На всех кидаться с ножом начал.

Мотая головой, тот встряхнулся, привстал, метнул глазами по асфальту, нервно спросил:

— Где нож?

Хлопнув себя по карману, Глеб дал понять, что лучше, если нож останется у него. Парень зло задрожал, схватил Корозова за пиджак:

— Нож! — потребовал с яростью.

Было видно, что он находился в таком состоянии, когда не только нож нельзя было давать ему в руки, но даже к простой авторучке подпускать опасно. Глеб оттолкнул его, один из охранников оттеснил дальше.

Внезапно парень резко развернулся к своей машине, прыгнул в салон, сорвал авто с места и скрылся в транспортном потоке.

Двое дравшихся с охранниками, видя, что противник ускользнул, отступили в гущу зевак, собравшихся на тротуаре, и один из двоих пригрозил Корозову:

— Ты пожалеешь, что ввязался не в свое дело!

Оба мгновенно пустились наутек и исчезли за углом театра. Глеб смотрел сердито. Подбежав к нему, Ольга стряхнула с его пиджака грязь, приговаривая:

— Ну, вот зачем ты ввязался? Сколько раз обещал мне никуда не влезать? Как я могу верить твоему слову?

— Оленька, — оправдывался муж, — я же хотел как лучше. Хотел прекратить драку. Откуда я мог знать, что все так обернется, что парень готов будет устроить поножовщину?

— Хотел, хотел. А если бы он тебя пырнул?

— Но не пырнул же, — отвечал он. — Виноват, прости, больше не буду. — Обнял ее, поцеловал в висок и повел к машине.

Охранник открыл пассажирскую дверь авто. Глеб помог Ольге сесть, и сел сам. Охранник обежал машину, прыгнул в салон с другой стороны. Второй плюхнулся на сиденье рядом с водителем. Уже в машине Глеб с иронией сказал охранникам:

— Долго вы что-то возились с теми двумя. Долго, — вспомнил про нож, вытащил его из кармана, положил на ладонь.

Увидав нож, охранник присвистнул восхищенно:

— Вот это финкарь! Настоящий кинжал!

Ручка небольшого кинжала была отделана драгоценными камнями, лезвие поражало остротой. Глеб рассматривал его и удивлялся. Цена вещи была определенно высокой.

Покачав головой, Ольга выразила свое мнение одной фразой:

— Это очень дорогой нож, Глеб, его надо вернуть.

— Вижу, вижу, Оленька, — он положил кинжал себе под ноги, достал из кармана носовой платок и вытер руки. — Естественно его следует вернуть, вот только неизвестно кому.

— Мне кажется, — сказала Ольга в продолжение первой фразы, как бы умудренная определенным опытом, — молодой человек обязательно вернется за этим ножом.

Нагнувшись, Корозов снова взял кинжал в руки:

— Чем быстрее вернется, тем лучше, — ответил. — Нож непростой.

Автомобиль отъехал от театра и медленно влился в дорожный поток.

Молодой человек был нервно-возбужденным, резко крутил рулем то вправо, то влево, рывками давил ногой то на педаль газа, то на педаль тормоза. Машина дергалась из стороны в сторону. Разгонялась и тормозила. Обгоняла и отставала.

Крайняя степень лихорадочности выбивала парня из равновесия. Он плохо видел дорогу, она расплывалась перед его глазами, терялась из вида. В какой-то миг он понял, что надо остановиться, что в таком состоянии ехать опасно. Поэтому круто свернул к обочине, выскочил за бордюр, застопорил авто. Схватился руками за голову, и застонал, заскулил от отчаяния и злобы. Ударил кулаками по рулю:

— Убью, убью, убью! — но кого он хотел убить, непонятно.

Лицо было в крови и ссадинах, светлая рубаха на животе порвана, измазана кровью и грязью, руки дрожали мелкой противной дрожью точно так же, как дрожали губы, и точно так же, как дрожал голос, когда произносил слова:

— Убью, убью! — нервно вылез из автомобиля, несколько раз ударил ногой по переднему колесу, произнося все те же слова, как будто колесо было причиной всех его несчастий.

Мимо с шумом проносились машины, но молодого человека сейчас полностью поглотили его мысли и он ничего кругом не замечал.

Наступали сумерки, по обочинам дороги зажглись светильники, автомобили включали фары.

Молодой человек несколько раз обошел вокруг машины, унимая собственную дрожь и понемногу успокаиваясь. После этого глянул на время и, спохватившись, снова прыгнул в салон автомашины.

Выехал на середину дороги, включил фары, на перекрестке развернулся в обратную сторону. Снова подъехал к театру, припарковался.

На входе в театр, перед ступенями высокого крыльца горели яркие фонари. Вдоль здания театра светильники на столбах проливали свет на стены, тротуар и машины на парковке. Слабый свет проникал в салон авто парня.

Сидя в машине, молодой человек неподвижно уставил взгляд на здание театра и смотрел до тех пор, пока не открылись двери служебного выхода, и из них не появились актеры и работники театра. Когда основная масса схлынула, выскочила актриса, к ногам которой он клал розы. Она торопливой походкой направилась к его машине. Парень потянулся рукой к противоположной двери, приоткрыл ее. Девушка быстро юркнула в машину и так же быстро попросила:

— Поехали, Роман! Скорее! — потом глянула на парня и удивленно расширила глаза, в полутьме она все-таки разглядела порванную рубаху, ссадины на лице, спросила. — Что с тобой, Роман?

— Не обращай внимания, — отозвался Роман, завел мотор, включил скорость, машина послушно покатилась.

Вытащив из сумочки носовой платок, девушка аккуратно коснулась ран на его лице, но он отстранился, давая понять, что все это сейчас ни к чему. Она опустила стекло и выбросила платок на улицу.

Через два-три квартала Роман свернул в переулок и остановил машину. Наклонился к девушке, обнял ее. Она охотно подставила губы для поцелуя. Он целовал их долго, пока она не попросила поехать дальше. Роман положил руки на руль, его лицо в темноте было радостным:

— Куда едем, Ева? Ко мне? — спросил, всматриваясь в темное лицо актрисы.

Кинув взгляд сквозь лобовое стекло на дорогу, Ева взяла Романа за локоть, выражая этим свое согласие.

— Я тебя люблю! — восторженно воскликнул он.

— Знаю, — проникновенно отозвалась она.

— Ты меня сводишь с ума! — в его голосе было безумное восхищение ею.

— Не надо, не сходи с ума! — засмеялась она игриво. — Ну, хотя бы пока сидишь за рулем. Страшно ехать по дороге с сумасшедшим.

— Ты очаровательна! — сказал он.

— Тоже знаю, — продолжала улыбаться Ева. — Ты уже не раз говорил мне об этом.

Взяв руку девушки, Роман прикоснулся губами к красивым пальцам и тронул машину с места.

Ева Нарлинская была успешной актрисой театра. Она была молодой, способной и прекрасно сложенной: выразительное лицо и красивая фигура давали ей преимущества перед многими, а учитывая способности, она была превосходна.

Ее успех не давал покоя многим конкуренткам. За кулисами завистливые языки зудели о ней, что она молодая да ранняя. Иначе говоря, выскочка, которая выпорхнула не благодаря своему таланту, а благодаря покровительству сильных в театре.

Роман гнал машину как обезумевший. Ева несколько раз дотрагивалась до его плеча со словами:

— Аккуратнее, Роман, мне страшно.

Он припарковал машину у дома. Потянулся к Еве и опять чмокнул ее. Потом помог выйти из авто, крепко взял за руку и повел к подъезду.

Сумерки сильно сгустились, асфальт под ногами был с мелкими выбоинами. Около дома безлюдно, в окнах — свет, фонарь на столбе напротив подъезда мрачно маячил тусклой лампой на самом верху.

В темном подъезде Роман снова притиснул девушку к себе, целуя ее. Она не отстранилась, но тихо шепнула:

— Пошли быстрее, у нас осталось не так много времени.

Он щекой потерся об ее щеку, не понимая, почему осталось мало времени, когда впереди целая ночь. Однако Ева вся скукожилась, превратившись в маленький комок, и обреченно пролепетала:

— Один из них придет сегодня. Он всегда приходит среди ночи.

После таких слов Роман резко отстранился, зло задышал девушке в лицо:

— Я убью их, покрошу на мелкие кусочки!

Испуганно прикрыв его рот пальцами, становясь совершенно беззащитной, Ева попросила:

— Не делай этого. Это неразумно.

Он дрожал, как наэлектризованный:

— Я не считаю это неразумным! Неразумно все, что происходит теперь!

Тихо вздохнув, девушка согласилась с ним:

— Да, — подтвердила. — И вообще все вокруг неразумно. Но зато все это хотя бы без крови.

Роман решительно обхватил Еву руками так крепко, что, казалось, сейчас не было силы, которая смогла бы оторвать его от нее. Но ее слова заставили его очнуться. Она выдохнула ему в самое ухо:

— Хватит уже стоять на месте, надо идти, Роман.

Он повел ее в темноте вверх по лестничному маршу, возмущаясь про себя, что в подъезде не было света. Удивлялся, ведь еще вчера здесь горели лампочки, а сегодня, хоть глаз коли.

Они поднялись до второго этажа, когда Роман, почуял присутствие двух темных фигур на площадке. Но не успел предотвратить опасность. Одна из фигур оторвалась от стены и ударила его по голове чем-то тяжелым, отчего сознание сразу отключилось. Только в самый последний миг парень успел толкнуть вниз Еву, хотел крикнуть: «Беги», но не смог произнести ни слова, потому что удар по голове прервал его разум.

Сколько после этого пришлось бы пролежать Роману сказать трудно, если бы минут через десять на него не наткнулся сосед по площадке, возвращавшийся с работы. Решив, что лежит пьяный, он поначалу заворчал недовольно, но потом посветил зажигалкой и узнал Романа, увидел кровь на его голове и все понял. Пощупал пульс, начал приводить парня в сознание.

Очнувшись, тот в горячке, плохо соображая, закрутил головой, стал подниматься на ноги, заговорил:

— Ева. Ева. Где Ева? Где она? Где?

Мужчина помог ему, хрипловато сказал:

— Ты чего парень? Никакой Евы здесь нет, и не было! Тебя, кажется, по башке огрели. Кто это тебя так? Или ты сам головой о стену шарахнулся?

В памяти у Романа плавало лицо девушки, и медленно восстанавливался ход предыдущих событий. Впрочем, никаких событий не было. Был темный подъезд, и удар по голове. Вот и все. На площадке кто-то ждал его. В темноте — не разобрал, кто ударил. — А Ева? Что с Евой? Почему ее нет? — снова спросил он.

— Ну что ты толмачишь одно и то же? — откашлялся сосед, как обычно делают заядлые курильщики. — Говорю тебе, никого нет. Ты здесь один. Хорошо, что живой. Может, в больницу отвезти тебя?

Роман застонал и прислонился спиной к стене.

Корозов несколько дней ждал, когда объявится владелец дорогого кинжала, но дни проходили, а никто не давал о себе знать.

Странно было, что молодой человек не проявлял активности по возврату этой вещи. Ведь цена у нее была немалая. Глеба напрягало все, и он начинал склоняться к тому, что история кинжала могла быть связана с криминалом. Чувство от такой мысли было неприятное. Держать у себя сомнительную вещь не хотелось.

И Глеб решил первым проявить инициативу, поручил начальнику охраны Исаю отыскать парня. Однако последующая неделя не дала никаких результатов. Исай разводил руками. Установили наблюдение за девушкой, потому что она была единственной зацепкой в этой истории. Впрочем, уверенности в том, что она с парнем знакома, не было. И неделя слежки как бы подтверждала это. Возле актрисы парень не появлялся. Где его искать было непонятно.

Тогда Корозов решил сам разрубить гордиев узел. Взял билеты на другой спектакль с ее участием, и они с Ольгой заняли свои места. Исподволь Глеб надеялся, чем черт не шутит, вдруг на этом спектакле появится молодой человек. Но прошло все представление, зрители с одобрением принимали Нарлинскую, некоторые оживленно вскакивали с мест, кричали слова одобрения, между тем, парня в зрительном зале не было. И в этом оживлении его очень не хватало.

По окончании представления, Глеб и Ольга отправились за кулисы. Там стояла обычная суматоха, какая бывает среди работников театра после представления. Суетились работники сцены, что-то перетаскивали с места на место, покрикивали друг на друга. Толкались актеры, на ходу переговаривались, поспешая кто куда.

На Еву Корозовы наткнулись около гримерной комнаты, на двери которой была наклеена афиша с ее портретом. Глеб взял девушку под руку и удержал на месте, выражая восхищение ее дарованием. Он намеренно преувеличивал свой восторг, высказывая слова признательности за ее игру. На самом деле было не совсем так. В игре Евы не было ничего особенного, но Глебу надо было расположить Нарлинскую к себе.

Она с любопытством смотрела на него. Высокий, мускулистый с приятным волевым лицом и упругим голосом, он определенно производил хорошее впечатление. Тихо поблагодарила в ответ. А Глеб продолжил:

— Мы крайне сожалеем, что оказались такими недогадливыми и не принесли с собой букет цветов, чтобы преподнести вам.

Ева улыбнулась, в глазах плавало прежнее любопытство.

Не отрывая взгляда от ее лица, Корозов пытался по глазам угадывать ее истинную реакцию на его слова. Хотя понимал, что она неплохая актриса, и должна не только прекрасно играть на сцене, но в совершенстве владеть своим лицом в любой обстановке. Как бы между прочим заметил:

— А еще мы сожалеем, что на спектакле не было молодого человека, который на одном из прежних представлений весь первый акт выносил к вашим ногам по цветку роз. Вы помните это? — спросил.

— Да, — коротко ответила она и снова замолчала.

Глебу почудилось, будто он с нею разыгрывает какую-то маленькую сценку из пьесы с двумя действующими лицами. Он напирает, она гасит его напор. И никто не выигрывает. Каждый остается при своих. Глеб взглянул на жену, ища поддержки и продолжая говорить:

— Со стороны это было очень красиво, весь зрительный зал одобрял поступок молодого человека, и было за что.

— Это действительно было сказочно! — поддержала мужа Ольга.

— Меня это смущало, — негромко призналась Нарлинская и опустила глаза, словно сконфузилась.

В этот миг Корозову она показалась маленькой беззащитной девочкой, которая стесняется собственного успеха, и он попытался придать ей уверенности в себе:

— Напрасно вы себя так чувствовали, по всему было видно, молодой человек в вас очень сильно влюблен.

Ева пожала плечами, качнула головой и не совсем убедительным тоном сказала:

— Я не знаю.

— Но имя-то его, надеюсь, вы знаете. Такие поклонники — это редкость! — надавил Глеб.

— Откуда же я могу знать его имя? — безразличным, но явно напускным тоном произнесла девушка. — Нет, конечно.

Глеб обратил внимание, как она чуть напряглась, перестала отвлекаться на проходивших мимо актеров, направлять внимание на их слова, обращенные к ней. Чувствовалось, что ее ответ не соответствовал действительности.

— А мне показалось, что вы знаете этого почитателя, — подтолкнул он.

На лице Нарлинской появилось недовольство:

— Не могу же я знать всех своих поклонников! — слегка поморщилась, неохотно отозвалась, как о предмете, который ей совсем неинтересен. — Нет, я его не знаю! — помолчала и дополнила. — Так же, как и зрителей, которые приходят на спектакли. Вот, например, вас.

Чтобы помочь мужу и несколько снять образовавшееся напряжение, Ольга успокаивающим ровным голосом заметила:

— Должно быть, молодой человек не первый раз подносил вам цветы. Вы достойны этого.

Посмотрев на Ольгу и, встретив добрые глаза, Ева погасила недовольство, произнесла:

— Да, бывал, но никогда не подходил ко мне.

В глубине души Глеб поблагодарил жену, видя изменившиеся глаза Нарлинской. Полез в карман пиджака:

— Если он ненароком еще появится и, быть может, подойдет к вам, передайте ему мою визитку. — Протянул визитную карточку Еве. — Молодой человек случайно обронил одну вещицу, и я хотел бы ему вернуть ее. — Пояснил, подметив недоумение в глазах Евы.

Она взяла карточку с полным безучастием на лице:

— Я ничего не могу вам обещать, — мельком глянула на визитку и вскинула брови. — Вы тот самый Корозов? Владелец магазинов. Я знаю ваши магазины.

— Стало быть, мы с вами заочно знакомы! — ухватился за ее слова Глеб. — Да, я тот самый Корозов, а вы та самая Нарлинская, о которой говорит весь город! — он, конечно, привирал сейчас, но с благими намерениями. — По случаю знакомства я приглашаю вас в ресторан, ну, скажем, в воскресенье вечером. Вас это устраивает?

— Нет, у меня в воскресенье вечером спектакль, — отрицательно закрутила головой Ева, — но у меня свободный вечер во вторник, так что я могла бы принять ваше предложение вместе с друзьями, если вы не возражаете, конечно.

Качнувшись в ее сторону, Корозов сделал широкий жест, давая понять этим жестом, что он готов пригласить Еву хоть со всем театром. Она неожиданно засмеялась мелодичным приятным смехом, как бы отвечая, что весь театр, это слишком много, нет, только с самыми близкими друзьями.

— В таком случае, договорились. — Глеб протянул ей ладонь, в которой спряталась ее маленькая ладошка. — Во вторник вечером, после девятнадцати часов ресторан «Белый лебедь» будет ждать вас!

Распрощавшись, они с Ольгой вышли из-за кулис, и когда уже были на улице, он позвонил Исаю:

— К следующему вторнику, хоть из-под земли, но ты должен мне найти того молодого человека!

2

Слежка за Нарлинской пока ничего не дала. С утра до ночи люди Исая кружили возле театра, стараясь не упустить из внимания ни одного человека, возникавшего неподалеку. Однако охранник Глеба, участвовавший в драке и запомнивший Романа, разводил руками. Между тем, вдруг на глаза попался один из парней, устроивших драку с Романом. С ним внезапно, нос к носу, столкнулся охранник Корозова. Они мгновение смотрели глаза в глаза, и оба узнали друг друга.

Охранник, крепкий здоровяк с крутыми плечами, прочной шеей, короткими черными волосами и простоватым лицом, и парень, ростом чуть ниже, налитой, с хорошими кулаками, явно выносливый и не из трусливого десятка, с мурластым лицом, стриженый наголо.

Сообразив, что охранник здесь находится не случайно, он метнулся в толпу на тротуаре. Но охранник быстро отреагировал, кинулся следом, прихватив с собой еще двоих. Они стали настигать. Парень пытаясь оторваться от преследователей, шныря между людьми вправо и влево, натыкаясь и расталкивая, махнул за угол, но, видя, что между домами уйти не удастся, бросился к дороге, однако и тут ему отсекли путь. Осознав, что все пути отрезаны, он ринулся к стене дома, прижался спиной и выхватил нож:

— Ну, давай, давай, кто первый?! Располосую на ремни! — размахивал ножом, не подпуская близко к себе. Приталенная рубашка в полоску выбилась у него из-под пояса, на груди натянулась. Давно не глаженые штанины собрались внизу на туфлях гармошкой.

Трое окружили его. Охранник Глеба остановился напротив:

— Убери ножик. У нас к тебе всего лишь небольшой разговор.

Меча взгляд по сторонам, парень не собирался уступать. Тогда охранник вытащил травмат и потребовал:

— Положи нож на землю, иначе тебе несдобровать!

Однако парень насмешливо сплюнул, и нож в его руке замелькал еще чаще, блестя лезвием на солнце:

— Плевать мне на твой ствол! Расступись! Не о чем мне с тобой базары разводить! — глаза парня блестели, говорили только об одном, что разговора с ним сейчас никакого не получится, он был возбужден донельзя.

Сунув травмат за пояс, сжав кулаки, охранник шагнул к нему. Тот яростно набычился, спиной еще плотнее прижался к кирпичной стене, направил нож в грудь противнику. Лезвие засверкало зловеще. Охранник сделал ложный выпад, и когда парень отреагировал на него, борцовским приемом перехватил руку с ножом и вывернул. Парень взвыл от боли, выронил нож. Охранник пригнул противника к земле:

— Ответить на вопросы придется, не в прятки с тобой играем! Поедешь с нами!

— Отпусти, гад, руку сломаешь! — завопил парень. — Больно! Больно! Отпусти, отпусти! Ладно, согласен, согласен!

Его повезли к Исаю. На протяжении всего пути он смотрел исподлобья, глаза бегали, как у затравленного зверя, молчал.

Исай сообщил о нем Корозову. Посадил парня на стул в своем небольшом кабинете, где помещался стол, несколько стульев, два шкафа: для одежды и бумаг и зеркало на стене. Парень ждал, что будет дальше. Исай сел напротив, узкое лицо с впалыми щеками было серьезным. Покрутил перед собой лист бумаги на столешнице, отодвинул, спросил:

— Как тебя зовут?

Ловя каждое движение Исая, парень чуть поежился от колкого холодного взгляда, потер ладонью о ладонь, ответил насмешливо:

— Кот в сапогах.

Парень явно лез на рожон. Но лицо Исая не изменилось:

— Хорошо, так и будем называть, — проговорил он. — Но если я выясню, что у тебя другая кликуха, пеняй на себя!

Отвернувшись, парень равнодушно повел глазами по крашеным в салатовый цвет стенам, мол, напугал козла капустой. Исай подождал, пока тот не перестанет глазеть по стенам, спокойно продолжил:

— Почему возле театра несколько дней назад ты с приятелем затеял драку? Напали двое на одного. Как зовут твоего приятеля?

Снова парень выплеснул из себя насмешку:

— Не знаю, потому что сошлись случайно по пьянке.

И опять Исай сделал вид, что его устроил ответ, хотя в душе начинало бурлить. Скрестил на груди руки:

— Значит, тебе придется отдуваться одному за двоих.

— А ты не пугай меня, я сам пугать умею не хуже! — фальцетом выдал парень, подскакивая на стуле.

Дальше Исай так же спрашивал спокойным тоном. И только те, кто хорошо знали его, могли понять, что надвигается гроза. Между тем, спокойный тон Исая выводил парня из себя. Он нервничал, не выдерживая напряжения и, наконец, сорвался:

— Слушай, пошел ты подальше! В гробу я тебя видел в белых тапочках! Ты не мент, а я не зек, чтобы вопросы твои глотать и отвечать на них!

Медленно поднявшись со своего места, Исай аккуратно вышел из-за стола и с застывшим лицом ступил к парню. Тот вскочил со стула, принял защитную позу. Исай подошел ближе, тихо сказал:

— Не надо грубить, Кот в сапогах! — и вдруг стремительно нанес удар снизу.

Не успев сообразить как это произошло, парень в мгновение с воплями оказался на полу. Ударившись головой о стену, завозился, изрыгая ругань.

На шум в дверь вбежали охранники. Увидав, что с Исаем все нормально, опять закрыли дверь с другой стороны.

Став на колени, парень начал подниматься на ноги. Собрал себя в комок, набычился и кинулся на Исая. Но встречным ударом своих железных костистых кулаков начальник охраны вновь опрокинул его. Парень растянулся на полу, совершенно раздавленный поражением.

— Ну, что, Кот в сапогах, будешь еще испытывать судьбу, или хватит? — наклонился над ним Исай. — Может, все-таки поговорим, как положено?

Тяжело сев, прижавшись боком к стене, тот вытер с губ кровь и снизу затравлено посмотрел на начальника охраны.

Голос Исая зазвенел металлом. Угрожающим холодком потянуло, когда он начал снова задавать вопросы.

Трогая разбитые губы, парень надломлено начал выталкивать из себя слова.

Дверь отворилась, и на пороге появился Корозов. Шагнул в кабинет и удивленно остановился, узнал на полу того, который, убегая после драки у театра, угрожал ему. Навис над ним:

— Так это ты, приятель? Не забыл меня? Помнишь, как угрожал мне? О чем же я должен пожалеть? И зачем ты эту стену подпираешь, как атланты небо?

— Какой из него атлант, всего только Кот в сапогах! — слегка усмехнулся Исай, отступая.

Поджимая под себя ноги, парень съежился.

— Что-нибудь сказал? — Глеб повернулся к Исаю.

— Воду мутит, — коротко ответил Исай. — Памятью страдает. Все вокруг да около.

Опустившись на стул, Глеб требовательно произнес:

— Вот что, Кот в сапогах, мне нужно, чтобы ты ответил на три моих вопроса, а потом я тебя отпущу на все четыре стороны! Первый. За что вы набросились на парня около театра? Второй. Как зовут того парня, и где я могу его найти? И третий. Кто может подтвердить, что ты — Кот в сапогах?

Смотря в глаза Глебу, парень видел, что принялись за него серьезно, что прежняя версия сейчас могла запросто подвести под монастырь, неизвестно, куда кривая могла вывести, как бы не завела в трясину, тогда пиши — пропало, разлепил губы и стал накручивать новую историю:

— Мы попросили закурить у него, а он обозвал нас, ну, с этого и началось. Как его зовут, я не знаю, и откуда он, тоже не знаю. Поверь, босс, я не вру. Про Кота в сапогах это я пошутил. Кликуха моя Блямба, по паспорту Блямин Колька. Спросите у любого на улице Панова, меня каждая собака знает, — парень кинул взгляд на Исая, точно от того ждал подтверждения своим словам.

Ответ Блямбы Глеба не устроил. Все было шито белыми нитками. Все было враньем. Корозов сам был свидетелем начала драки, и парень сделал большую ошибку, пытаясь водить его за нос.

— Ты меня за идиота держишь, Блямба? Думаешь, у тебя хватит мозгов одурачить меня? — повысил голос Глеб.

Тот заерзал на месте. Его насквозь прошибло потом. Чуть передвинулся в сторонку, словно под ним образовалось мокрое пятно. По спине побежали крупные мурашки, обдавая холодом. Он затих на какое-то время, почувствовал, как по-песьи прижались его уши, и по-собачьи проскулил:

— Я не вру, босс! Ей-богу! Ухо в заклад даю!

Корозов не сразу ухватил, что предложил ему Блямба в заклад, а когда до него дошло, перевел глаза на начальника охраны и без улыбки сурово распорядился:

— Возьми у него ухо в заклад!

Исай кивнул, вытащил из ящика стола нож, и шагнул к парню. Тот изумленно проследил за ним. А когда начальник охраны с невозмутимым видом подошел и потянулся за ухом, отдернулся и вскрикнул:

— Эй, эй, я пошутил, у меня поговорка такая.

— А я не шучу, — сказал Глеб. — Заклад есть заклад. Это гарантия, что не соврешь. Потом, если скажешь правду, ухо я тебе верну.

— Ты шутник, босс. На кой черт отрезанное, оно мне потом будет нужно?

— Соображаешь. Тогда сообрази и дальше, что будет с тобой, если продолжишь крутить мне мозги. И ухо не поможет тебе.

— Ей-богу, босс, я не знаю того, о ком ты спрашиваешь! — взмолился Блямба, пытаясь подняться с пола. — Гадом буду! Никогда не видел до этого! — вставая на ноги, Блямба спиной по стене пополз вверх, оставляя на рубахе зелень краски.

Глеб поморщился, голыми руками этого типа не возьмешь, придется повозиться, сказал:

— Похоже, твоя голова плохо соображает! — глянул на Исая. — Запри его, пока мозги не проснутся.

В выжидательной стойке Блямба вытянулся вдоль стены. Исай позвал охранников, отдал распоряжение, и парня вывели из кабинета. Глеб поручил сделать снимки Блямбы и выяснить о нем все. И в заключение уверенно произнес:

— Врет! Все врет! Странная история. Странная.

Через несколько минут Блямбу сфотографировали и повезли в пустующую служебную квартиру.

Все это не очень нравилось Глебу. И на кой черт он прихватил с земли кинжал около театра? На кой ляд теперь связался с поисками его владельца? Как будто дел других нет. Может, все бросить к чертовой матери? И про актрису забыть, и Блямбу пинком под зад отправить куда подальше. Вот только одна закавыка все портила: не умел он бросать начатое дело, не привык. Выйдя от Исая, отправился в свой кабинет.

Распечатав снимки Блямбы, Исай поручил охранникам выехать на улицу Панова и к театру для сбора информации.

Блямбу сопровождали трое охранников. Те, которые захватили его у театра. Он сидел на заднем сиденье между двумя парнями и от самого офиса бубнил, что рассказал все, что знал, и теперь не понимает, что еще хотят от него. Хоть режь его ножом. Охранники по бокам молчали, а тот, что сидел рядом с водителем, повернул к нему простоватое лицо, потребовал умолкнуть.

Подъехав к дому, Блямбу высадили из машины. Он быстро обежал глазами двор, спросил, показывая на подъезд:

— Сюда, что ли? — и прикинул, сколько шагов идти до дверей.

Жара стояла жуткая. Солнце било в глаза, слепило.

Двор был пуст. Ни души. Вереница машин вдоль подъездов. Кузова автомобилей играли солнечными бликами. Деревья перед домом опустили ветви и листья, как будто от жары угнулись кронами.

Из листвы порхали редкие воробьи, и тут же снова забивались под их прохладу. Рыжий кот торопливо перебежал дорогу и быстро юркнул в траву, прячась в тень небольшого куста.

Асфальт под ногами терял твердость.

Воздух был горячий. Ни ветра, ни ветерка.

Охранники взяли Блямбу под руки, их пальцы впились ему выше локтей. Третий пошел вперед. Блямба недовольно буркнул:

— Больно, чудики! — и тут увидел, что из другого подъезда вышел мужчина, открыл дверь автомобиля и сел за руль.

У Блямбы загорелись глаза. Он напрягся и резко ударил каблуком своей туфли по пальцам ноги правого охранника. Тот от внезапной боли выпустил руку парня, и Блямба кулаком ударил другому охраннику в пах. Все произошло быстро. Третий охранник оглянулся, когда Блямба прыжками ринулся к другому подъезду к машине.

Он несся, как голодный зверь, почуявший запах еды. Третий метнулся следом. Мужчина завел машину. Блямба подскочил, дернул на себя дверь, свирепо выхватил владельца из авто и прыгнул за руль. Тот ошарашенно закричал, покатившись по асфальту.

Охранник успел вцепиться в плечо Блямбы, но машина тронулась и поволокла парня за собой. Блямба ударил его, отбрасывая от авто.

Следом сорвался с места автомобиль, в котором его привезли. Блямба, рыская глазами по зеркалу заднего вида, вырулил на дорогу и выжал педаль газа до упора:

— На, выкуси, теперь не возьмешь! — выдохнул из себя.

В машине, которая преследовала Блямбу, находился один водитель. Он мгновенно принял решение. Сел на хвост Блямбе. Он знал в городе каждый закоулок и каждую выбоину на дорогах, но он не знал, что Блямба тоже отлично ориентировался здесь.

Машина Блямбы ушла вправо, в переулок, потом во двор за угол дома и скрылась с глаз. Водитель потерял его из вида, резко сбросил скорость, закрутил головой, наткнулся взглядом на стоявшее авто с раскрытой водительской дверью. Подвернул, выхватил травмат и выскочил из салона. Мимолетно зыркнул глазами по распахнутой двери и кинулся за дом, надеясь увидеть бегущего Блямбу.

А тот в этот миг никуда не бежал. Он схитрил: пан или пропал. Застопорил авто, выметнулся с водительского места, открыв дверь, чтобы видно было, что его в машине нет. Мгновенно лег на пол сзади, щелкнул замком, радуясь затемненным стеклам. Надеялся на авось. И удача улыбнулась ему. В спешке преследователь не заглянул в салон.

Блямба приподнял голову, поблизости — никого. Выбрался из авто и кинулся к машине преследователя. И опять удача. Мотор работал. Блямба нырнул за руль и надавил на газ. Заметил возвращающегося водителя, но тот уже не успевал.

Кроя себя по-черному за оплошность, тот бросился к машине Блямбы. Но ключ в замке зажигания отсутствовал. Неистово взвыв, полез к проводам. Когда выехал, Блямбы нигде не было.

Минут через десять Блямба бросил машину на обочине дороги и отправился на маршрутке в центр города. Здесь нырнул в подъезд кирпичного дома. Перепрыгивая через две ступени, поднялся на этаж, позвонил в дверь.

Открыл широкоплечий человек с тяжелым лицом и таким же взглядом. Густые жесткие волосы требовали стрижки. На плечи накинут длинный махровый малиновый халат. На ногах кожаные коричневые тапочки. Он встретил Блямбу недовольно и раздраженно:

— Какого черта ты ко мне приперся?

Сделал просительную гримасу, Блямба с опаской шагнул в квартиру, хотя его никто не приглашал:

— Мне нужны бабки, Андрей Петрович!

Прихожая была просторная, с великолепной отделкой стен, потолков и пола. С картинами и зеркалами. Красивые потолочные плинтуса, лепнина на потолке над большой хрустальной люстрой. С богатой отделкой комнатные двери.

На этом фоне Блямба выглядел, как ощипанная курица, как нечто из инородного мира. Этакая мокрая дворняга Шарик рядом с роскошным лабрадором или басенджи, которого холит хозяин. Даже казалось странным, как он мог оказаться среди красоты этой квартиры, и как его может знать и принимать ее хозяин. Он и сам чуял, что не вписывался в нее, поэтому ощущал себя неловко, неуверенно и с усилием пытался сохранить лицо.

Хозяин окинул его с ног до головы недружелюбным взглядом, посмотрел, как на некое подобие человека.

Закряхтев, пересиливая себя, нагловато, но не очень уверенно, Блямба шагнул большим шагом глубже в прихожую:

— За такую работу прошу приплатить.

Разъяренно глянув, как Блямба топчет пол грязными подошвами туфлей, Андрей Петрович произнес:

— Да ты наглец, Блямба! Ты знаешь, с кем говоришь?

Тоже посмотрев на свои ноги, тот хмыкнул, видя, что его туфли покрыты слоем уличной пыли:

— Так ведь в передрягу я попал, Андрей Петрович, а за это надо прибавить, Андрей Петрович!

Неторопливо выглянув на площадку, никого не увидев, хозяин квартиры закрыл дверь, поинтересовался:

— В какую еще передрягу вляпался?

— Едва унес ноги, — кивнул на свою пыльную обувь и на испачканную рубаху Блямба. — Грязь эта боевая. Накрыли меня охранники Корозова.

— А кто это такой? — холодно спросил хозяин, снова окидывая Блямбу с ног до головы.

У того по лицу блуждало заискивающее и одновременно нагловатое выражение:

— Ну, как же? Вы что, Андрей Петрович, в магазинах не бываете? Не поверю в это.

Хозяин квартиры скривил лицо, на лбу четко нарисовались глубокие надбровные дуги:

— Ах, этот Корозов? Не знаком с ним, не знаком, — сделал долгую паузу, после которой удивленно спросил. — А он-то здесь причем?

Блямба усмехнулся, его совсем не интересовало, причем или не причем в этой истории был Корозов:

— Это ваши заморочки, Андрей Петрович, — ответил он, — разбирайтесь сами, а мне бы приплатили за мои болячки. Чуть сегодня зубов не лишился.

Немного сбив свое недовольство, Андрей Петрович убрал с лица выражение негодования и потребовал от Блямбы полного подробного отчета.

— А как насчет бабок? — снова спросил Блямба и почесал затылок.

— Ладно, черт с тобой, проходи! — резко показал в сторону кухни хозяин.

Роман Рисемский находился дома, когда к нему приехал отец. Продолжительный звонок в дверь заставил парня подняться с мягкого дивана и открыть. Отец вошел в квартиру хозяйским шагом и сразу с порога обрушился на него с вопросами:

— Почему от тебя нет ни слуху, ни духу? Не звонишь, на звонки не отвечаешь, как будто ушел в глубокое подполье. Или опять где-нибудь что-то натворил?

Он стоял перед отцом, как провинившийся школьник, не выучивший урок, который давно уже должен был знать назубок. Худощавый и стройный. Сквозь приятность его лица проглядывала нервическая вспыльчивость и безоглядность в поступках.

Его отец, напротив, был несколько обрюзгший, но с властным лицом и такими же повадками. Впрочем, чуть обвислая кожа щек и подбородка не портили его. Это было неким дополнением к его седеющим вискам. Создавало определенный шарм общей картине внешности. Вперед выдавался небольшой живот, но для его роста это было нормально, даже делало фигуру более внушительной. Он продолжал спрашивать:

— Почему молчишь, как в рот воды набрал, или в горле у тебя заморожены связки?

После событий около театра и потом в подъезде, Роман все это время отлеживался на диване. От удара по голове получил сотрясение мозга, у него кружилась голова, его тошнило, но в больницу не пошел, вызвал знакомого врача на дом и тот прописал ему все, что требовалось.

Он лежал и тупо смотрел в потолок, пока люстра перед глазами не начинала кружиться, качаться, подмигивать лампочками и даже вытанцовывать черт знает что. Он закрывал глаза, потом снова открывал, и если после этого люстра опять выкидывала коленца, он отрывался от подушки и садился, опустив ноги на ковер. Мебель в комнате вела себя строже, не танцевала и не кружилась, но слегка меняла формы и обволакивалась туманом. Роман встряхивал головой, чтобы разогнать туман, и шел в ванную комнату, освежал лицо водой.

Когда немного оклемался и окончательно оторвал голову от дивана, все равно никого не хотел видеть и ни с кем не хотел говорить даже по телефону. Настроение было отвратительное.

Слоняясь по просторной квартире из угла в угол, он не находил себе места, не находил себе занятия, мысли в голове перемешались. Они то будоражили его, то успокаивали, то мозг вообще освобождался от них и тогда Роман чувствовал полную пустоту в голове, какой-то вакуум. Садился за стол и начинал бездумно барабанить пальцами по столешнице.

Или подходил к окну и сквозь тюль смотрел в небо. Там плавали облака, всякий раз новых форм. В каждой форме он искал, на что она похожа, иногда так увлекался, что забывал обо всем на свете. Мог целый час напролет стоять у окна и смотреть на облака. Когда находил сходство с чем-нибудь, начинал улыбаться, как будто сам нарисовал эту картину на холсте.

Иногда брался за книги, устраивался за столом, пытался вчитываться в одну в другую, не получалось, листал, смотрел пустыми глазами, закрывал и отодвигал.

В один из таких дней позвонил Еве, но ее телефон не ответил. Он позвонил в театр, спросил работает ли Нарлинская, и когда услыхал, что она играет в спектаклях, еще больше замкнулся. В душе появилась боль, ведь Ева не пришла узнать, что с ним, не позвонила ни разу и не ответила на его звонок. Впрочем, может, он заблуждался, может, все было не так. Вспомнил, что кто-то приходил к нему, звонил в двери, звонил на стационарный телефон, но он не подходил к двери, не брал трубку телефона. С другой стороны, Ева знала номер его смартфона. Но тот молчал.

Закрыв за отцом дверь, Роман пригласил его в комнату.

Тот прошел через прихожую, опустился в мягкое кресло, окинул взглядом комнату, в глаза бросился бардак. На диване скомканные подушки, стулья в комнате стоят, где попало и как попало, на них — смятая одежда Романа, на столе хаос из бумаг, салфеток, книг, на полу ковер сбит в сторону, разбросаны носки и тапочки.

Показав на все это, отец предложил:

— Найми новую домработницу, твоя плохо справляется с обязанностями. Или заведи подружку, ну, в крайнем случае, женись. Хватит уже болтаться неприкаянным!

Сев на диван и отодвинув к подлокотнику подушки, сын нехотя ответил:

— Домработница меня устраивает, просто она еще не приходила убираться.

Возмущенно поднявшись из кресла, отец прошелся по комнате:

— Черт знает что! Что это за домработница, которая убирается, когда ей вздумается? Говорю тебе, подыщи другую!

— Да нет, просто я дал ей несколько дней отпуска, — без особого желания говорить отозвался Роман.

Остановившись напротив него, отец широко расставил ноги, выпятил грудь и требовательно произнес:

— Ну, ляд с нею, с домработницей! Говори, что случилось? И не юли! Я вижу тебя насквозь! Выкладывай все!

Роман поежился от его взгляда, он всегда перед ним робел и чувствовал себя маленьким мальчиком, которому как бы следовало постоянно получать от отца подзатыльники. Что, в общем-то, зачастую и происходило. Он мечтал вырваться из такой зависимости, но не мог, не хватало характера, чтобы сломать отцовскую хватку и власть. Впрочем, всему свое время. Значит, не настал черед. Значит, такое положение пока что устраивало обе стороны.

Сейчас у него была новость для отца, но новость не из приятных, а потому проговорить ее было непросто, но не сказать невозможно, и он через силу произнес:

— Я кинжал потерял.

Отец сразу как-то не воспринял эту новость, она для него была такой неожиданной и невероятной, что понадобилось время, чтобы он осмыслил это:

— Как потерял? Ты соображаешь, что ты сказал? — наконец, вытолкнул он из себя, как будто паровая машина под давлением сбросила пар. — Ты что городишь?! Или я ослышался? Это же семейная реликвия! Этот кинжал не только терять нельзя, но прикасаться к нему нельзя!

— Так получилось, — скукожился и пролепетал Роман. — Около театра на меня напали двое, мне ничего не оставалось, чтобы защититься, и я вытащил кинжал.

— Кто эти двое? Ты их узнал? — властно перебил сына отец.

Роман утвердительно и нервно наклонил голову, называя две клички:

— Блямба и Кум.

— Шестерки, — презрительно бросил отец. — Нож у них? — спросил.

— Нет, — виновато сглотнул слюну сын. Ему было досадно все это говорить отцу, но не говорить он не мог, потому что знал, что отец все равно узнает правду, посему торопливо сказал. — Но я знаю у кого. Я узнал его. Он мне хотел помочь, его охрана Блямбу и Кума отделала, как следует. Это владелец магазинов Корозов. Так получилось, что нож оказался у него. Случайно.

И вдруг до отца дошло нечто иное, отчего тот дернулся и пронзил сына злым взглядом, как будто нанизал на острый шампур:

— Ты опять был в театре? — воскликнул он возмущенно. — Ты опять встречался с нею?

Сын опустил глаза к полу, но отца это еще больше взвинтило, и он заиграл желваками:

— Я же русским языком предупреждал тебя, чтобы ты на пушечный выстрел не подходил к ней! — глаза отца в этот миг были страшны. — Ты опять преподносил ей цветы?! Неужели там не было других молоденьких актрис, которым можно было подарить цветы?! Ты помешался на ней! Я запрещаю тебе появляться в этом театре!

Но у Романа непокорно задрожали ноздри, как у коня, утомленного долгим и трудным бегом:

— Она притягивает меня, — выдохнул он, найдя в себе силы, чтобы сказать это.

— Найди для себя другой магнит! — как бритвой по горлу резанул в ответ отец.

Роман нервно задергался, и это говорило отцу о том, что привязанность сына к актрисе становится сильнее страха перед ним. Сын явно игнорировал его требование. Но отец не мог терпеть такого упрямства, он привык подчинять себе людей и не умел считаться с их мнением. Сына по-своему любил, но в рамках беспрекословного подчинения:

— Я сам найду тебе другой магнит! Я женю тебя! — решительно заявил он.

Покраснев, парень продолжал сопротивляться:

— Я уже взрослый, и сам могу найти себе жену.

Взорвавшись, отец звучно отрубил:

— Через месяц свадьба! И пикать не смей! Эта тема закрыта!

Парень сжался, по нему было видно, что воля отца может быть исполнена, если до тех пор сын не совершит какой-нибудь сумасбродный поступок, способный поломать все планы. Отец отдышался, но его возмущение на этом не прекратилось:

— Почему кинжал оказался у тебя? — он сверлил сердитым взглядом. — Как ты посмел его взять без моего разрешения, или ты задумал кого-то убить? Это безрассудство! Разве не проще было нанять стрелка?!

— Я хотел убить ее! Своими руками! — выдержав паузу, дрожащим голосом прошептал Роман.

Подступив к нему вплотную, отец за плечи поднял сына с дивана. Посмотрел в лицо, обнял обеими руками, крепко прижал к груди:

— Сын, запомни! Никогда не делай своими руками то, что могут за тебя сделать другие лучше, чем ты.

— Я должен сам, отец! — снова прошептал парень, забился в истерике и обхватил отца за шею.

— Ты мужчина, ты уже настоящий мужчина, но из-за нее не стоит садиться в тюрьму. Она не достойна этого, — несколько мягче произнес отец, продолжая обнимать Романа.

Тот ничего не ответил. Отец ослабил объятия и отпустил его:

— К Корозову за кинжалом не суйся! Вообще не маячь нигде по этому поводу. Я сам разберусь с ним! — отец отступил от Романа к двери. — А теперь встряхнись, возьми себя в руки и выходи в люди! Надеюсь, мы с тобой все решили, а теперь мне пора ехать, дела зовут, — он развернулся и пошел из комнаты.

Проводив его до входной двери, закрыв за ним на замок, Роман посмотрел на время. Действительно он засиделся дома, пора выбираться из квартиры, как из яичной скорлупы.

Шел последний акт спектакля. Нарлинская на этот раз играла не главную роль. Но зрительный зал встречал ее аплодисментами, как будто именно она была ведущей в спектакле. У актрисы, игравшей первую роль, от такой несправедливости со стороны зрителей судорогой сводило лицо. И там, где надо было улыбаться, она с трудом выдавливала из себя гримасу улыбки. Зато, где надо было плакать, это получалось естественно и легко.

За полчаса до окончания спектакля к ногам Нарлинской положили огромный букет цветов. Через десять минут положили еще один такой же букет. А еще через десять минут положили третий. И когда после завершения спектакля на сцену вышли все актеры, принимавшие участие в спектакле, из зала на сцену торопко выскочил все тот же зритель и преподнес Нарлинской четвертый букет.

Это было необыкновенно красиво. Зрители хлопали в восхищении.

Только на лицах других актеров, которые играли нисколько не хуже, но которым не преподнесли ни одного цветка, такого восторга не было. Они смотрели на Нарлинскую скорее с неприязнью, нежели с одобрением. Она была красива, отрицать этого было нельзя, но они-то понимали, что играла она далеко не лучше других, а подчас хуже некоторых. Однако ей несли цветы, а они оставались где-то за гранью. Атмосфера была нездоровой.

После спектакля Нарлинская в гримерной комнате заглянула в букеты и в одном из них нашла записку. Развернула и прочитала написанное знакомым почерком: «Моей очаровательной Еве!»

Едва успела переодеться и привести себя в порядок перед зеркалом, как дверь гримерной распахнулась, и вошел Андрей Петрович Ватюшков. Казалось, его широким плечам было мало места в маленькой гримерной. Да и синий костюм для этих плеч определенно был тесноват. Его полы широко разошлись, открыв белую в мелкую красную полоску рубаху, плотно обтянувшую грудь. Из нагрудного кармана пиджака торчал белый уголок платка. На тяжелом лице губы растянулись в улыбку. Он размашисто раскрыл свои объятия, спрашивая:

— Ты получила от меня цветы, моя красавица?

Ева точно через силу улыбнулась в ответ и, ничего не говоря, показала на них рукой. О цветах не стоило спрашивать, их трудно было не заметить, они лежали на самом виду. Ватюшков обнял девушку и восхищенно воскликнул:

— Ну конечно, получила! Как же иначе? Зачем спрашивать, глупец? Эх, глуп человек, глуп, глуп неисправимо! Вижу, вижу, они здесь! Впрочем, удивляться моей слепоте не стоит, потому что ты ослепила меня, кроме тебя сейчас я ничего не вижу! Ты безумно хороша, ты доводишь меня до помешательства, ты ошеломительно прекрасна, ты бесподобна, ты уникальна! Несравненная, несравненная! Никакие цветы не могут затмить тебя! Таких цветов просто нет в природе. Настоящий цветок — ты! — несмотря на свою внешность, он сейчас казался разговорчивым, любителем не закрывать рот, позлословить на свой счет.

Много раз повторил, как ему не хватало Евы, как он не мог дождаться встречи с нею, как считал минуты и даже секунды, как хотел обнять и поцеловать ее и как, наконец, он счастлив, что ожидание стало явью.

Однако на лице девушки можно было разглядеть едва уловимое выражение грусти и даже утомления от его возгласов. Они явно не тешили и не ласкали ее слух. И может быть, это было не от усталости, а попросту от знания цены всему, что стояло за этими словами. Очевидно, что в его поведении не было фальши. Он горел восторгами. Но по виду Евы угадывалось, что его слова ее не радовали, не понуждали прыгать от счастья и особенно не трогали.

Они вышли из театра, а следом двое парней вынесли букеты цветов.

Он подвел Еву к машине, посадил рядом с собой, а остальное пространство, кроме водительского места, заполнили цветы. Он посмотрел девушке в глаза:

— Куда повести тебя, моя красавица? В какой ресторан?

Поправив прическу, открыв высокий лоб, Ева вздохнула, пожаловалась, что сегодня устала и хочет домой. Он несколько замешкался, потому что, любуясь девушкой, видел только ее красоту, не замечая следов усталости на лице. Помолчав, она негромко добавила:

— Я хочу кое-что сказать тебе, но это не ресторанный разговор.

Улыбнувшись, Ватюшков откинулся к спинке сиденья, молча согласившись отменить поход в ресторан. Они поехали к Еве.

Когда вошли в квартиру, и водитель занес цветы, Ватюшков снял пиджак, повесил в прихожей, крепко поцеловал Еву в губы и спросил:

— Так о чем же моя красавица хотела поговорить со мной?

Легонько отстранившись, она положила дамскую сумочку на тумбочку и сообщила:

— Я приглашена владельцем магазинов Корозовым вместе со своими друзьями в ресторан «Белый лебедь».

Услышав это, Ватюшков резко потяжелел взглядом, лицо превратилось в холодную маску. Шагнул по прихожей, зацепив бедром тумбочку, протопал по ковровой дорожке в комнату, где стены были обвешаны всяческой недорогой ерундой, а на мебели и даже подоконнике пылились разные детские игрушки, какими обычно забавляются дети. Комната походила на большую детскую. Хозяйка квартиры как будто тешилась всем этим, или имела такое хобби.

Впрочем, как знать, возможно, для Евы это было, прежде всего, желание не расставаться с детством. Возможно, в душе она все еще чувствовала себя ребенком, или ей нравилось и хотелось, чтобы ее ласкали, как маленькую девочку, чтобы все вокруг любили ее, носили на руках, дарили игрушки и куколок и называли девочкой и куколкой. Это было запрятано глубоко внутри и внешне никак не проявлялось. Только эти игрушки как бы указывали на ее глубокие желания.

Между тем, она могла быть разной. Иногда ее внутренняя детскость сочеталась с взрослостью, но чаще ее взрослость была далеко от ее детскости.

Хотя всякий человек в душе остается ребенком. Вот только на поверхности всегда бывает не то, что есть внутри. Детские игры уходят, и наступает время взрослых.

Ватюшков сел в кресло и остановил взгляд на одной точке. Он недоволен был тем, что снова услышал о Корозове. Что-то часто он о нем стал слышать последнее время. Откуда тот вдруг выплыл и что ему надо от Евы?

Между тем, девушка не обратила внимания на его реакцию. Остановилась в дверях, прислонилась плечом к косяку, чуть-чуть шевельнула губами, и с них тихо порхнул вопрос:

— Ты пойдешь со мной в ресторан в качестве одного из друзей?

— Ты желаешь этого? — спросил, прищурив глаза и сведя брови.

В мимолетной улыбке, которая сверкнула на лице Нарлинской и исчезла, приоткрылись губы:

— Ведь ты же мой друг.

Сделав паузу, словно раздумывая над ее словами, он покровительственно проговорил:

— Ну, в таком случае, я никак не могу оставить такую красавицу без своего присутствия.

Оторвавшись от косяка, Ева вошла в комнату. Он протянул к ней руку, призывая этим жестом подойти ближе. Она подошла со словами:

— Корозов почему-то выспрашивал про Романа. С чего бы вдруг? Тебе не кажется это странным? Про Романа.

Взяв Еву за бедра, Ватюшков повернул ее боком и посадил к себе на колени. Для него ее слова не стали новостью. Слишком уж этот молокосос, по его мнению, начал выпячиваться, где не следует, в глаза бросаться. Окорачивать приходится, чтобы знал свой шесток. Усмехнулся и проговорил:

— Мне кажется странным, что ты продолжаешь путаться с ним.

— Ты не мог подобрать другого слова? — надула губы Нарлинская. — Никто не путается с ним. Он просто был избит и так жалок, что пришлось проводить его. Хотя мое сопровождение не помогло ему. — Ева замолчала, она догадывалась, чьих рук было дело, но ни словом не обмолвилась.

Сдавив ее ладонь, он задумчиво и сосредоточенно посмотрел на красивые пальцы. Ему не нравилось, что этот щенок крутился возле Нарлинской, что она явно заигрывала с ним.

— Предупреждаю! — сказал с угрозой. — Если вздумаешь еще прыгнуть к этому молокососу в постель, я пущу ему кровь!

Ева тихо положила ему на грудь голову, как бы молчаливо соглашаясь с его требованием, покорно подчиняясь более сильному. Однако было не понять — это временная уступка, либо постоянная договоренность?

В принципе, для него большого значения не имело, как отреагировала на его слова Ева. Главное, как она в дальнейшем поведет себя.

Между тем, каждый из них по-своему представлял, что может или что должно произойти дальше.

За окном была уже ночь, но Еве спать не хотелось. Распорядок ее дня был совершенно иным, нежели у всех, живущих рядом в доме. Она соскользнула с колен Ватюшкова с намерением пойти, приготовить кофе. Но он и сам был не против чашечки крепкого напитка.

Через минуту она загремела в кухне посудой.

3

Как и было оговорено, Нарлинская вместе со своими друзьями с небольшим опозданием подъехала к ресторану «Белый лебедь». Все шумно высадились из машин и поднялись по ступеням к белым дверям.

Корозов с Ольгой ждал их внутри при входе в зал ресторана. Оба были в хорошем расположении духа. Глеб — в костюме без галстука, Ольга — в легком красивом платье.

Зал ресторана был небольшим, сверкал чистотой белых стен с картинами, столов с белыми скатертями и пола с белой под мрамор плиткой. Солнечный свет заливал его сквозь огромные стекла. Работали кондиционеры. Воздух был свеж и прохладен. Чуть слышно звучала приятная мелодия.

Глеб был несколько удивлен, что приехала Ева с довольно малым числом друзей. Ему представлялось, что она должна привезти целую компанию актеров, но с нею было всего три человека.

На ее лице сияла улыбка, кофточка и юбка прекрасно сочетались, подчеркивая стройность фигуры, прическа — волосок к волоску, двигалась легко, даже воздушно, преподносила себя во всей красе, как будто выступала на сцене.

Заметив у Глеба некоторое недоумение, Ева засмеялась, обронив:

— Вы, наверно, ждали много народу? К сожалению, настоящей дружбы между актерами не бывает, всех поедает зависть. Менее талантливые завидуют более талантливым, менее удачливые завидуют более удачливым. Обыкновенные ненавидят необыкновенных. Все так сложно, и все так просто.

Корозов хорошо знал, что зависть присутствует везде, не только в среде актеров, но при этом присутствуют дружба и любовь. Однако пускаться в полемику было глупо, пусть остается при своем мнении, для него она сейчас гость и он должен оставить о себе хорошее впечатление.

Нарлинская представила друзей:

— Вот, познакомьтесь, Глеб, это мои близкие друзья, я никому из них не отдаю предпочтения, ибо глупо отдавать предпочтение кому-то одному, когда одинаково дорожишь дружбой с каждым. Они все разные и как бы дополняют друг друга, в них много такого, чего нет во мне. И это, поверьте, очень ценно. Актеры такие особи, которым всегда нужно подпитываться чьей-то энергией. Нам всегда нужны новые ощущения и впечатления. Без этого нет актера. Мы все очень влюбчивы, но остываем тоже быстро, потому что когда иссякает источник твоего вдохновения, то, затухает огонь, который горит в душе. А без огня в груди не бывает актера. Актер без пламени — неудачник, пустое место в театре!

Глеб слушал ее молча, она говорила общими фразами, и это казалось скучным. Но она точно поняла его мысли, произнесла, как бы в оправдание:

— Нравится вам или не нравится, Глеб, но все, что я сказала, это целиком относится ко мне. Я такая и другой не могу быть.

И тут вперед выступил Ватюшков, протягивая руку для пожатия:

— Да, она у нас такая, и за это мы все очень любим ее, Глеб. Простите за фамильярность, ведь мы с вами еще незнакомы. Разрешите представиться, Ватюшков Андрей Петрович, по роду театральных занятий я зритель, такой же, каких тысячи в нашем городе, такой же, как и вы, наверно. Ничего не мозгую в театральном искусстве, да мне этого и не надо, достаточно понимать, о чем идет пьеса и как ее играют актеры. Ева Нарлинская, это наша восходящая звезда, и если многие еще этого не разумеют, то скоро убедятся, что сильно недооценивали ее. Скоро она затмит многих столичных.

Глеб тоже мало смыслил в театральном искусстве, но понимал, что для того, чтобы затмить столичных актеров, надо жить и выступать в столице, так что воспринял слова Ватюшкова как обыкновенный дифирамб в адрес Нарлинской, чтобы поддерживать ее веру в собственные способности и в собственную исключительность. Вместе с тем, он обратил внимание, что Ватюшков ни слова не произнес о роде своих занятий. Ева также не обмолвилась на эту тему ни единым словечком. Впрочем, для него это абсолютно не имело значения, ведь не его же они друзья и он не собирался заводить с ними дружбу. Встреча с ними, может быть, первая и последняя, у него другая цель, и скоро он забудет их имена.

Ватюшков был в той же одежде, в какой появлялся в гримерной у Евы. Он крепко пожал Глебу руку, и тот отметил, что ладонь у него была жесткая и широкая. Его вид заставлял собеседника чувствовать себя как бы на ступень ниже. Был некой защитной маской, сквозь которую приходилось прорываться, чтобы увидеть истинное лицо. Но истинное лицо Ватюшков не очень хотел открывать, и потому сильно щурился, как будто ему требовались очки, и сильно растягивал губы в воображаемой улыбке.

Сказав несколько комплиментов Ольге, с любопытством окинув ее с ног до головы, задерживая взгляд на лице, на груди, на бедрах и ногах, и, давая глазами понять, что в ней он находит нечто этакое, что могло бы зацепить его, отошел от Корозова.

За Ватюшковым перед Глебом возникло лицо другого мужчины, который сопровождал Нарлинскую. Выглядел он несколько вычурно: модная прическа, хорошо уложенные волосы, на шее легкая косынка, свернутая шарфиком, пиджак приталенный, из нагрудного кармана торчит цветок ромашка, туфли новые. И все это в разных не очень сочетающихся тонах.

Ева уважительно представила его Корозову и Ольге, взяв под локоть:

— А это, Глеб, познакомьтесь, мой зонтик от любого дождя. Он поверил в меня и заставил других обратить внимание на мой талант. У него вообще нет отрицательных качеств, он весь соткан из положительных свойств. Я ему очень обязана, и я стараюсь нести свою обязанность так, чтобы не разочаровать его.

Однако что это была за обязанность, которую старательно несла Нарлинская, Ева не расшифровала, и Корозов так и остался в неведении. Но отметил, что на этот раз Нарлинская не говорила много о себе, она все больше старалась произносить хвалебных слов в адрес спутника:

— В нем заложен исключительный талант понимать мою душу, — продолжала говорить Ева. — Он видит ее насквозь. Я подчас еще сама не могу разобраться в том, что я могу и как могу сыграть на сцене, а он открывает передо мной двери и показывает путь к успеху, он объясняет мне, как я должна пройти по этой дорожке и никуда не сворачивать. Я слушаюсь его, как верная почитательница его гения.

Глеб смотрел на человека, который стоял перед ним и спокойно выслушивал все, что произносила Ева. Корозов полагал, что на месте этого человека он давно бы остановил Нарлинскую, и сам вступил в разговор. Но тот удовлетворенно дождался, когда она выльет весь запас слов о его гениальности, и только после этого театрально протянул Глебу руку. Его рука отличалась от руки Ватюшкова разительно. Она была мягкой, словно без костей и могла легко, как щупальца, выскользнуть из ладони Глеба. И чем сильнее ее сжимал Корозов, тем меньше ее оставалось в его ладони.

Друг Евы был и моложавым и староватым одновременно, сразу определить хотя бы примерно, какого он возраста, было невозможно. Голос его был тихим, но проникал, как ни странно, глубоко:

— Не слушайте все, что она вам наговорила обо мне, Глеб. Все это ее фантазии. Она у нас известная фантазерка, иногда такое нафантазирует, хоть стой, хоть падай. Мы все уже привыкли к ней, а для вас это может показаться странным, она все преувеличивает. Я обыкновенный, как и все, но если она блистает, я и говорю, что она блистает, а если бы она была иной, я бы ничего не сказал.

Глеб чуть наклонил голову, словно ответил, что он понимает своего собеседника и восторгается актрисой, которая сейчас украшает всю их компанию.

Человек произнес свои слова, как будто написанные для него в сценарии и уже хотел отойти, как вдруг спохватился:

— Я же не представился, Глеб. Дорчаков Антон Антонович. Главный режиссер театра, в котором блистает Ева Нарлинская, — подошел к Ольге, поцеловал ей руку, внимательно посмотрел на нее и произнес, глянув на Глеба и не выпуская ладони Ольги. — А она у вас прелесть. Прелесть. Прелесть. Она бы тоже могла блистать в нашем театре, если бы не было Евы.

Чувствуя, как щупальца Дорчакова легонько поглаживала ее пальцы, Ольга улыбнулась и удивилась, как он тонко умеет льстить.

Женщинам нравится такая лесть. Особенно, когда у них внезапно обнаруживают таланты, каких на самом деле может вовсе не быть. Психолог. Интересно скольким женщинам в своей жизни он говорил подобные слова? Наверно, многим, и, возможно, даже очень многим.

— Я не вижу в себе такого таланта, — сказала она в ответ.

Дорчаков с удивлением перевел взгляд на нее и мягко произнес:

— Разве я что-нибудь говорил о таланте? Чтобы блистать, — усмехнулся он, — не обязательно иметь талант, надо иметь совершенно другие данные, и у вас они есть. Ольга не стала уточнять, о каких данных говорил Дорчаков. А тот, прежде чем отойти от нее, добавил полушепотом, приблизившись к уху:

— Для того чтобы в театре мгновенно стать примой, надо мгновенно стать близкой главному режиссеру.

Ольга продолжала улыбаться, она прекрасно поняла Дорчакова, вот только он не понял, что такие кульбиты не про нее.

Дорчаков отпустил ее руку и, уже отступив шаг в сторону, задержался еще и негромко закончил диалог словами:

— А что касается таланта, то талант пусть сам бьется лбом о стену и пробивает себе дорогу! — и отошел от Ольги.

Нарлинская взяла под руку третью спутницу. Это была высокая женщина с волевыми даже мужскими чертами лица, на ней надет был строгий брючный костюм неопределенного темного тона. По лицу у нее плавала, как рыбка в аквариуме, улыбка, которая появлялась то справа, то слева от губ, то в правом, то в левом ее глазу. Глеба это немного поразило, хотя на своем веку ему приходилось видеть всякое. Ева прижала голову к ее плечу:

— Познакомьтесь, Глеб, это моя самая сильная и единственная привязанность помимо театра. Она для меня вместо отца и матери, и всех остальных. Она первая разглядела мой талант и обратила на меня внимание Антона. Все мои успехи я посвящаю ей. Она достойна самых высоких слов и самого большого уважения. Она нянчится со мной, как с ребенком, и я безумно люблю ее за это.

Женщина решительно прервала речь Нарлинской, нагнула голову и грубоватым мужским голосов коротко и сухо представилась Корозову:

— Думилёва Евгения Павловна! — не сказала больше никаких слов и Нарлинская тоже не посчитала необходимостью, дать другие пояснения.

Думилёва подошла к Ольге, окинула ее пытливым взглядом, при этом Глеб уловил какую-то ревностную вспышку в глазах Нарлинской:

— А ты сегодня неплохо выглядишь, — Думилёва сразу перешла на «ты» и произнесла эти слова так уверенно и твердо, как будто она тысячу лет уже знала Ольгу и точно знала, как та выглядела вчера, позавчера и еще раньше, хотя видела жену Глеба впервые.

Ольга поймала улыбку у Думилёвой где-то между бровями и поблагодарила за этот странный комплимент:

— Спасибо, — сказала и не замедлила парировать. — И ты сегодня хорошо выглядишь в этом костюме! — она вернула ей ее же обращение, на что все спутники Евы обратили внимание, но явно не придали этому никакого значения. А Глеб порадовался за жену. Между тем, Думилёва снова решительно подтвердила, словно ей и правда было известно об Ольге очень многое:

— Да, да, в тебе сегодня есть шарм! — и опять все прозвучало так, словно Думилёва знала, что вчера, позавчера или много дней назад этого шарма в Ольге не было.

— Благодарю, — снова ответила Ольга. — И ты сегодня на высоте.

Думилёва взяла ее под руку, и отвела в сторону, ни с того ни с сего признаваясь:

— Нет, нет, сегодня я в плохой форме. Видела бы ты меня раньше, когда мне было столько же, сколько тебе теперь. Вот тогда я была огонь-баба! Мужики, как тараканы, бегали вокруг меня!

Ольга дипломатично удивилась:

— Разве тебе сейчас намного больше лет?

Думилёва в ответ заставила пробежать улыбку по всем уголкам своего лица, заметив вслух:

— Ты умная девочка! Я это сразу поняла. Только не растрачивай попусту свои комплименты! Я далеко не дура! Люблю прямоту и не люблю, когда мне врут!

Но Ольга снова слукавила:

— Не обижайся, у каждого есть недостатки, их непросто изжить.

Думилёва усмехнулась, улыбка застыла у нее в левом глазу, и вдруг предложила, оглянувшись на Глеба:

— А давайте с вами дружить. Люблю умных людей. Терпеть не могу дураков. А посему отбросим всякие церемонии! Вот он, — показала на Ватюшкова, — просто Андрей. В детстве Андрюха! А он, — кивнула в сторону Дорчакова, — просто Антон. В детстве Антошка! А я — Евгения. В детстве Жека! Ну а Еву вы все знаете, она и при Адаме была Евой. Глеб, я думаю, и в детстве был Глебом! И Ольга всегда была Ольгой! Как вам мое предложение? У кого-нибудь из присутствующих есть возражения? — обвела всех глазами, никто не возразил. — Нету! Очень хорошо! Значит так и постановим!

Ольга не ожидала такого предложения и потому немного растерялась. Глеб усмехнулся про себя, интересно, что будет дальше, что еще выкинут друзья Нарлинской. Евгения отступила от Ольги, быстрым взглядом осмотрела зал и потом сказала Глебу, словно поняла его мысли:

— Да ты не беспокойся, Глеб, я не такая страшная, какой кажусь на первый взгляд!

Ева подхватила Корозова под локоть, приговаривая:

— Мне нравится этот ресторан. Поэтическое название. Как белый лебедь на пруду! — ее маленькие уши, слегка прикрытые волосами, порозовели, как будто она застыдилась своего сравнения. Прыснула мелодичным приятным смехом. И словно оправдываясь, заметила. — Теперь так мало романтиков. У всех на уме деньги, деньги, деньги. Какая-то денежная вакханалия, — сморщила лицо.

Глеб развел руками, выдохнул:

— Все течет, все меняется. К сожалению, без денег нынче не проживешь.

— Увы, к великому сожалению ты прав, Глеб! — она чуть отступила, при этом за локоть Корозова держалась крепко, ни на секунду не выпускала из своих пальцев, признаваясь. — И я тоже грешна в этом, безмерно люблю деньги.

Неожиданно Глеб сменил тему разговора, отчего она несколько замешкалась, когда услыхала вопрос:

— Не появлялся возле тебя тот парень с цветами? Не передала ты ему мою визитку? Ей не хотелось возвращаться к этой теме, но она чувствовала, что это было главной причиной, почему Корозов пригласил ее в ресторан. И Нарлинскую злило, что резон был не в ней, что она оказалась здесь обыкновенной наживкой. Потому постаралась увести разговор в сторону:

— Нет, я больше не видела его! — сказала с раздражением. — И не вспоминала о нем. У меня появилось столько новых почитателей, что голова кругом идет, просто ужас какой-то. Зрительская любовь иногда так утомляет. Ведь они видят меня не такую, какая я на самом деле, а такую, какая я на сцене. И приходится постоянно соответствовать сценическому образу, а это не всегда приятно и не всегда хочется делать. Вот и ты смотришь на меня, как на актрису Нарлинскую, а не как просто на Еву. Только мои друзья знают меня настоящую и любят меня за это, и я благодарна им. Я так устала, Глеб, так устала.

Корозов уловил в ее словах лукавство: какой женщине не нравится, когда ее превозносят, и тем более, когда ее носят на руках? А Нарлинская как будто устала от успеха. Глупость, все это глупость. Она еще так молода. Ей еще не может не нравиться купаться в лучах известности, хоть и местного разлива, но все-таки популярности.

— Иногда мне кажется, что молодость — это мой огромный изъян! — томным голосом сказала она.

И Глеб улыбнулся, молодым часто так кажется, и только повзрослев, они начинают понимать, что это было не изъяном, а даром божьим.

Ева, вдруг сильно потянув за собой Корозова к сдвинутым столам, накрытым белыми скатертями, к которым Ольга уже подводила Думилёву и Дорчакова, что-то говорила им, слегка жестикулируя. Ватюшков плелся сзади, время от времени косясь на Еву с Корозовым.

Глеб усадил Нарлинскую за стол, и когда разместились все остальные по местам, которые сами для себя выбрали, позвал официантов. Те быстро обслужили.

Весь вечер друзья Евы посматривали на Ольгу, и Ева при этом недовольно морщилась, делая вид, что все это ее не касается. Однако заметно было, что ей не особенно приходилось по вкусу, как Дорчаков и Думилёва оказывали внимание Ольге. Они как бы даже соревновались между собой, хотя Дорчаков послушно отступался, когда обнаруживал на себе недовольный взор Думилёвой. Та довлела над всеми, и это можно было уловить с первого взгляда.

Корозов восторгался женой, ему нравилось, с каким достоинством она принимала повышенное внимание гостей. Она была прекрасна, щеки чуть-чуть порозовели, много и умно говорила.

Ева на фоне Ольги уже не казалась красивой и артистичной, а просто миловидной и жеманной. Возле нее крутился только Ватюшков. И Глеб, чтобы как-то уравновесить обстановку за столом, тоже стал выказывать ей заинтересованность и почувствовал, как она за это была благодарна ему.

А когда он поднялся из-за стола и пригласил ее на танец, она просто расцвела. Тут же торопливо вскочила и сама повела его в танцевальный круг.

В танце она прижалась к Глебу, вопросительно шепнула:

— Зачем тебе нужен тот мой поклонник с цветами?

— Вернуть ему то, что он обронил. Я ведь уже говорил тебе при первой встрече, — сказал Корозов. — Ты, видать, невнимательно слушала меня.

— И все? — удивилась Ева.

— И все, — подтвердил Глеб.

У нее как-то странно загорелись глаза и в голосе появились заговорщические нотки:

— В таком случае я поспрашиваю о нем и постараюсь разыскать для тебя. Позвоню. Только о нашей договоренности никто не должен знать. Дай слово, что все останется в тайне!

— Обещаю! Могила! Даже не сомневайся! — Глеб, удивляясь просьбе, пригнулся к ее уху. — Можешь положиться на меня полностью!

Нарлинская на минутку притихла, а потом с сожалением прошептала:

— Как жаль, что ты не был раньше моим другом.

Он опять наклонился к ее уху:

— Разве тебе мало твоих трех друзей? Ты ведь рада, что они у тебя есть.

Она с усталой грустью глянула ему в лицо, покосилась на друзей, из которых только Ватюшков ревностно не отрывал от нее глаз, и Глеб услыхал, как печально прозвучал ее голос:

— Да. И это ужасно.

Корозов даже приостановился в танце, но она крепко вцепилась в него своими пальцами, шепча:

— Продолжай, продолжай танцевать, не останавливайся!

Глеб снова повел ее по кругу, она умолкла, успокаиваясь и прислушиваясь к ритму мелодии.

После этого вечера прошло несколько дней, и у Глеба раздался звонок телефона. Он услыхал взволнованный голос Нарлинской:

— У меня есть, чем порадовать тебя, Глеб! Того парня, которого ты ищешь, зовут Романом. Если ты по-прежнему хочешь видеть его, то должен сегодня ровно в двенадцать часов дня поехать в кафе «Оранжевое небо», он будет там! — и телефон отключился.

Не было сказано, ни здравствуй, ни прощай, как-то все быстро, скороговоркой, словно украдкой.

Время до двенадцати часов еще было. Кафе «Оранжевое небо» Корозов знал, иногда заглядывал в него, кухня была неплохая, толкучки не было, обслуживание приличное. Кафе под открытым небом. Оформлено в оранжевых тонах: оранжевая площадка, оранжевые пластмассовые столики, оранжевые стулья, оранжевые зонтики над столиками, и даже оранжевая посуда.

Глеб подъехал к кафе ровно ко времени. Сквозь стекла автомобиля увидал за одним из столиков Романа. Тот сидел боком к Корозову и смотрел прямо перед собой.

Он был здесь по просьбе Нарлинской. Конечно, ему больше удовольствия доставила бы встреча с самой Евой, он бы забыл о запретах отца, но сейчас он пообещал ей.

Несмотря на все метания последних дней, на безобразное настроение, на унижение болью, на злость на Еву, на желание убить ее за то, что она разрывала ему сердце, он продолжал любить ее и ради нее готов был на любой сумасшедший шаг.

Приехал в кафе за полчаса до встречи.

Яркое солнце било в глаза, оранжевые стулья и столики под этими жгучими лучами были еще ярче. Правда, оранжевые зонтики над столиками немного спасали от жаркого зноя, но тень от них над каждым столиком была настолько мала, что ее едва хватало для одного человека. И тот, кто оказывался в этой тени, был счастливчиком.

Роман за этим столиком был единственным посетителем и потому расположился в тени зонтика.

— Наконец-то, я тебя встретил, молодой человек, хотя, казалось бы, это ты должен меня разыскивать! — сказал Корозов, подойдя к нему сбоку.

Роман вздрогнул, задумчивость слетела с лица. Посмотрел на Корозова, будто впервые видел его. Поморщился, наткнувшись на взгляд охранника за спиной у Глеба. Глеб отодвинул стул напротив, сел на горячее сиденье. Носовым платков вытер пот с лица. Жара стояла такая, что при любом малейшем движении под солнцем лоб мгновенно покрывался крупной испариной.

Роман хмыкнул — ему в футболке, шортах и в тени зонта было нечем дышать, а уж Корозову в костюме, на горячем сиденье, под прямыми лучами солнца он представлял, как было некомфортно.

На замечание Глеба он промолчал. Тот достал из кармана кинжал, и положил перед собой. Глаза Романа вспыхнули и тут же погасли, но ноздри мелко задрожали, и взгляд некоторое время не отрывался от кинжала, выдавая смятение парня. Корозов ладонью прижал кинжал к столешнице:

— Ты оставил этот кинжал, я искал тебя, чтобы вернуть его! — сказал Глеб. — Но сначала скажи мне, откуда у тебя такая дорогая вещь? И кто ты? Кроме твоего имени, мне ничего неизвестно.

Роман нервно дернулся, он боялся нарушить приказ отца не соваться к Корозову за кинжалом, потому не хотел сейчас вести никаких бесед с Глебом, а, тем более, раскрываться перед ним. Враждебно спросил:

— Кинжал? А кто сказал, что это я оставил кинжал?

Глеба обескуражил вопрос, но он не растерялся:

— Это я говорю, потому что видел его в твоих руках, видел, как ты кидался с ним на Блямбу, а затем на меня, как потом выронил его.

Но Роман стоял на своем:

— Нет. Ты явно что-то перепутал.

Глеб не мог понять, что это было. Или таким манером Роман отказывался от кинжала, или обыкновенно дурачился.

— Не валяй Ваньку, — сказал он раздраженно.

Роман откачнулся, холодно и дерзко бросил:

— Это ты валяешь Ваньку! Я тебя никогда прежде не видел и не держал этого кинжала в руках.

Глеб разозлился. Разговора не получилось и уже вряд ли получится. Посмотрел на кинжал, взял в руку, заметил жадный огонек в глазах Романа, и сдержанно задал еще вопрос, на который, впрочем, уже не ждал ответа:

— Может, ты знаешь, кто настоящий владелец кинжала?

— Надеюсь, владелец сам найдет тебя! — все так же грубо парировал Роман.

Корозов сжал рукоять кинжала, чувствуя ладонью холодок драгоценных камней, раздумчиво произнес:

— В таком случае, этот нож ничей, — и тут же поправил себя. — Был ничей до того момента, пока я не нашел его.

Больше не говоря ни слова, не прощаясь, Глеб демонстративно неспешно положил кинжал во внутренний карман пиджака, поднялся со стула и ступил от стола.

Поведение Романа обескуражило его, а интерес к кинжалу повысился.

Роман, видя, как Корозов удаляется и уносит кинжал, задергался, затрясся, словно в лихорадке. Вспыльчиво вскочил, сунул официантке деньги, шумно отбросил стул в сторону и быстрым шагом направился в противоположную сторону.

Корозов спустился с площадки кафе, прошел несколько метров по старому асфальту тротуара к месту парковки машины. Уже открыл дверь автомобиля, когда сзади услыхал крики. Развернулся недоуменно. Увидал, как за площадкой трое парней насильно заталкивали в машину Романа. Тот сопротивлялся, но силы были неравны.

Глебу показалось, что Роман что-то крикнул ему, но в общем гвалте он не разобрал слов. Парня ударили по голове, затолкнули в машину, и авто тронулось с места.

Корозов торопливо влез в салон. Положил руку на плечо водителю:

— За ними, Никола!

Охранник рядом с водителем достал травмат.

Водитель стал выворачивать на дорогу, с трудом встроился в плотный быстрый поток автомобилей, ворча, что вряд ли удастся догнать. Так и случилось. Промчались по проспекту, по соседним улицам и переулкам, но авто похитителей как будто сквозь землю провалилось.

Глеб был раздосадован. Черт побери, что за дела творятся вокруг этого Романа? То его избивают, то его похищают. Что-то непонятное происходит. Да и черт с ним. Его чужие разборки не касаются.

4

Дорчаков сидел в своем кабинете на большом красивом кожаном диване и туманным взглядом с ленцой созерцал убранство помещения.

Кабинет был большим, просто огромным, но казался тесным, потому что в нем было с избытком напичкано столько разной мебели, что помещение скорее походило на музейное хранилище.

Здесь, кроме рабочего стола Антона и большого дивана, были еще разные столы и столики старинной работы, маленький диван, кресла и стулья, шкафы и шкафчики, тумбочки и уголки. По стенам висели картины, которые нравились Дорчакову. Да и вообще, несмотря на тесноту, весь кабинет нравился Антону. Его притягивала аура этой старинной мебели и аура этой тесноты, он черпал в ней свой настрой на работу.

Он сидел, вдавившись в мягкую спинку, откинув голову назад и раскинув руки на стороны. Ему не хотелось шевелиться, и он оживился лишь тогда, когда в дверь прошмыгнула Нарлинская. Она проворно шагнула к нему, ловко лавируя между креслами и столами. Антон, не шевелясь, глянул на нее и тихо выдохнул:

— Дверь. Закрой дверь.

Ева вернулась, щелкнула замком и снова направилась к Антону. Он, все еще не шевелясь, следил за ее движениями. Она была красивой, но ее способностей было недостаточно, чтобы стать лучшей актрисой. Он никогда не говорил ей, что она талантлива, он просто умел из бездарных актрис делать блистающих, лишь бы у них были хоть малейшие задатки и внешняя красота, которая привлекала бы его своим очарованием.

Нарлинскую он приподнял быстро. Она поверила в то, что у нее присутствует дар. А он не разубеждал ее в этом, бог с нею, пусть думает так. Хотя, если быть правдивым, способности у нее, конечно, были и отрицать этого никак невозможно, правда, не такие, с которыми она без его стараний могла бы блистать. Это он слепил ее своими руками, и он знал, почему он это сделал.

Ева подошла к дивану, нагнулась к Антону и погладила маленькой ладошкой его щеку, словно проверяла, как хорошо он выбрит. Села к нему на колени. Дорчаков оторвал руки от дивана и запустил пальцы под ее кофточку. До спектакля оставалось еще два часа, так что у них было достаточно времени. Впрочем, времени всегда не хватает. Его рука, как щупальца, медленно проникла глубоко под юбку. Ева мило замурлыкала и стала расстегивать пуговицы на его рубашке. Он гладил ее стройные ноги и представлял их, как две стрелки часов, которые движутся по циферблату и показывают время.

Расстегнув пуговицы, она соскочила с его колен и стала раздеваться. Антон смотрел, как она делала это и не двигался. Нарлинская бросила одежду на кресло, и подошла к нему.

Дорчаков с удовольствием ласкал глазами ее тело, он считал себя творцом прекрасного на сцене, и потому был просто обязан преклоняться перед женской красотой. Ему нравилось любоваться изящными формами Евы. Если бы он только умел, он бы написал с нее картину.

Вразвалку он поднялся с дивана, положил ее, и руки заскользили по бедрам девушки. Она обдала его своим жаром.

Потом, утомившийся, полуодетый он опять сидел на диване, раскидавшись, устало смотрел, как Ева неторопливо рылась в своей одежде. Молчал. А она надувала губы оттого, что не слышала слов восторга и капризно спрашивала:

— Почему ты больше не восхищаешься мною?

Антон тихим расслабленным голосом, не шевеля ни одной мышцей на теле, томно протянул:

— Восхищаюсь. Ты очень хороша.

Ева, наклонившись, натянула белые трусики и, стоя к нему боком, недовольно заметила:

— Сегодня ты не говорил многих слов, которые я всегда слышала от тебя, когда мы занимались любовью.

Дорчаков опять остался неподвижным, только едва заметно разошлись губы. Это вялое движение мышц лица говорило Еве только о том, что он устал.

Однако Нарлинская не верила в его усталость, гладила свою грудь, желая, чтобы он наблюдал за нею. Хотела ему сказать, что раньше он тоже уставал, но не показывал этого так явно, как сегодня, однако ничего не сказала.

Антон слегка опустил веки, у него не было настроя на разговор. Казалось, она слишком долго одевается. Хватит уже докучать ему. Бежала бы в гримерную.

Ева почувствовала холодок. Внутри прокатилась обида. Фыркнула, сорвала со спинки кресла юбку, быстро сунула в нее красивые ноги, буркнула:

— Я, наверно, уже надоела тебе?

Антон скучно улыбнулся. Раскрыл глаза шире, пошевелил руками и промолчал. Вяло подумалось, боже мой, какой бред сивой кобылы ему приходится сейчас выслушивать.

Ева замерла, собственная мысль поразила ее, как током, и с придыханием отчетливо спросила:

— Тебе понравилась она?

Дорчаков словно не услышал девушку, потянулся за рубашкой, натянул на плечи, стал застегивать пуговицы, опустив глаза книзу и наблюдая за своими пальцами.

Ева по-прежнему говорила с придыханием, выжидающе ловя взглядом лицо Антона:

— Я спрашиваю тебя об Ольге. Неужели она тебе понравилась? Ведь я же красивее и моложе ее!

Антон чуть подумал, оценивающе окидывая девушку, будто хотел удостовериться, что она говорила правду. Ева сообразила, что он сейчас сравнивал, и взволнованным голосом настойчиво повторила:

— Да, я моложе, пусть ненамного, но моложе, и я красивая, я очень красивая. Ты всегда это подчеркивал, Антон!

Тот прошелся пальцами по застегнутым пуговицам рубашки, точно проверял, не пропустил ли какую, и негромким голосом напомнил:

— Ольга тоже красивая.

И в голове мелькнуло при этом, что Ольга, может быть, не менее красивая, чем Ева. Это дело вкуса. О вкусах, как водится, не спорят. Но то, что Ольга явно умнее, это неоспоримо.

Нарлинская отчаянно бросила в ход свои козыри, надеясь, что они должны сыграть решающую роль:

— Еще неизвестно, какая она в постели, а обо мне ты всегда говорил, что лучше меня нет!

Антон поднялся с дивана, он был в трусах и рубахе, поискал глазами брюки и успокоил Еву:

— Я и сейчас это подтверждаю, лучше тебя у меня никого не было.

Ева осталась недовольна его тоном, нахохлилась, взяла со спинки кресла блузку и через голову натянула на себя:

— Ты таким голосом это говоришь. Я вижу, ты думаешь, что она лучше. Но ведь она не актриса. А ты всегда говорил, что никогда не променяешь самую плохую актрису на самую хорошую работницу магазина, потому что у нее беднее внутренний мир и она не способна талантливо сыграть роль любовницы.

Дорчаков определенно издевался над ее страхами, голос его прозвучал иронически, когда он, делая удивленным лицо, спросил:

— Разве Ольга работает продавцом? — ведь он хорошо знал, где та работает.

Ирония Антона ужасно не понравилась Еве, не на шутку напугала девушку. Вдобавок Антон серьезным тоном присовокупил:

— Ольга тоже из мира искусства, от преподавателя музыки всего один небольшой шажок до актрисы.

Однако Ева не собиралась сдаваться, она выбросила еще один козырь:

— Для актрисы нужен природный талант. Музыкант и актер, это разные профессии.

Он хмыкнул, святая простота, она верит в то, что бог наделил ее талантом.

Взял брюки, медленно надел их, неспешно заправил рубашку под ремень, застегнул его и подошел к зеркалу. Посмотрелся, понравился сам себе, взял расческу и после этого глянул через зеркало на Еву:

— Природный талант? — спросил. — Хорошие слова. Но ты ошибаешься. Прежде всего, нужен талантливый режиссер, Ева, а остальное приложится. Всякому человеку присущи способности к артистизму. Всем в своей жизни приходится изворачиваться, выкручиваться, сочинять, обманывать, а это и есть часть актерской профессии. Только тебе за это еще платят деньги, ты получаешь аплодисменты, и тобой восторгается публика, а простому смертному за это приходится получать тумаки, выговоры, нарываться на скандалы и нередко быть покалеченным морально или физически. Ты забыла, какая ты была, когда тебя мадам Думилёва притащила ко мне? Это ведь даже вспоминать смешно. Как мокрый воробей. Вспомни, из какой помойки она тебя вытащила?

Нарлинская опустила глаза:

— Ты сегодня несправедлив ко мне, Антон, в то время я уже работала в театре, — сказала в пику ему.

Дорчаков тихо засмеялся, продолжая смотреться в зеркало и причесываться. Своим смехом и последующими словами, без всякого сомнения, он старался унизить ее:

— Да в каком же это театре? Ты это называешь театром? Ты его название хотя бы помнишь? Забегаловка, а не театр: заходи к нам всякий, кому нужно сходить в туалет!

Похоже, наступил момент, когда надо было проявить женскую хитрость, пока Антон окончательно не размазал ее театральную жизнь. Она подступила к Дорчакову сбоку, обняла, следя за его лицом в зеркале и наблюдая, как он любуется собой. Прижалась всем телом, шепча на ухо:

— Я так признательна и так благодарна тебе за все, что ты для меня сделал!

Антон повернулся, щелкнул пальцами по ее носику, прикоснулся к бедрам, удовлетворенно заметил:

— Если бы мне не приглянулись твои прекрасные ножки, где бы ты была сейчас и кого бы благодарила?

Еве нравилось, когда ей говорили комплименты. Не только Антон обращал внимание на красоту ее ног. И пока они будут восхищать, ее успех незыблем. Даже если ее актерский талант не способен конкурировать с красотой ее ножек. Тем не менее, она возразила Антону, как бы одернула, чтобы он сильно не задирал нос, напомнила, что не он первая скрипка в ее истории. Проворковала:

— Наверно, Евгении. Это она положила на меня глаз, она поверила, что из меня получится хорошая актриса. Ты же не мог отказать ей.

Дорчаков нахмурил, он хорошо понял Еву. Конечно, отказать Думилёвой он не мог. Но с неприязнью заметил Еве:

— Мадам положила на тебя только глаз, а работать с тобой пришлось мне!

Нарлинская притиснулась к нему плотнее, поцеловала в шею, тихо улыбнулась и пролила приятным голоском:

— Ты больше в постели со мной работал, Антон, старательно и упорно преподавал искусство любви. И, надо сказать, преуспел в этом.

Антон не отрицал:

— Да, действительно, все было так, и искусству любви приходилось тебя обучать, потому что твой прежний опыт не лез ни в какие рамки. Многого не знала и не умела. Однако после моего обучения ты стала получать главные роли в спектаклях. Не забывай об этом! — мягкая рука Антона ушла вниз, скользнула по внутренней части бедра Евы, пальцы почувствовали тепло.

Ладошка Евы погладила Дорчакова по щеке в ответ на его движение.

— Публику надо уметь подогреть, — сказал Антон. — Я знаю, как это делается. А теперь и ты научилась. У тебя очень быстро появилось много поклонников. В тебя стали влюбляться, и ты даже начала оказывать внимание некоторым из них.

Нарлинская вздрогнула, безмятежную улыбку с лица, как ветром сдуло, она торопливо стала разубеждать Антона:

— Все это слухи, Антон, наговоры моих недоброжелателей, которых так много в театре, и от которых я так сильно устала.

Дорчаков вкрадчиво, но с явной угрозой произнес:

— С огнем шутишь, Ева! Твои увлечения вернут тебя в лучшем случае на помойку, а о худшем даже говорить страшно! Однако на лучший случай тебе рассчитывать не следует, крепко запомни это!

Маленькие уши Евы слегка покраснели:

— Ты поверил во все эти бредни, Антон? Как ты только мог, ведь ты же знаешь меня!

Антон усмехнулся, меняя интонацию голоса на менее угрожающую, но при этом продолжал смотреть испытующе. Он знал, что дыма без огня не бывает, что во всяких слухах всегда есть частица правды, слухи на пустом месте не рождаются. На пустом месте вообще ничто не рождается.

Ева заметно встревожилась, постаралась сменить тему разговора, вернуть его в прежнее русло, выражая беспокойство интересом Дорчакова к Ольге. Тот ответил сухо:

— Долг вежливости, Ева. И потом, мне кажется, что Евгения уделяла ей больше внимания, чем я. Уж не положила ли она глаз на нее, как когда-то на тебя? Не приведет ли она завтра ее ко мне и не попросит сделать из нее приму? Вот это для тебя должно быть важнее.

Девушка насторожилась, по телу пробежал холодок, под сердцем защемило, она прошептала ему в лицо, стараясь смягчить Антона:

— Но ведь ты не сделаешь этого? — почувствовала, как у нее задрожали колени.

— Сделаю, Ева! — уверенно в ответ заявил Антон. — Если попросит мадам Думилёва, сделаю! Так же, как выполнил ее просьбу, когда она привела тебя!

Нарлинская опустила руки, постояла некоторое время около него и отошла. Его слова убили ее.

— Будь сама умнее! — сказал он назидательным тоном. — В этом мире нужно уметь выживать! — и неожиданно задал вопрос не по теме. — Кстати, что от тебя хотел Корозов? Он старательно обхаживал тебя в ресторане. Да и ты льнула к нему. От моих глаз ничего не укрылось!

Не найдясь, что сразу ответить, Ева потянула время, обдумывая ответ. Правду сказать не могла. Пыталась сообразить, с чего бы вдруг такой вопрос? Если следил, потому что ревнует, тогда не стоит переживать по поводу Ольги. Тогда ей надо успокоиться и ответить серьезно. А если спросил из простого любопытства, тогда и ответ должен быть пустяшный, но правдоподобный. Она знала, что Антон всегда хорошо отличал, где она была искренна, а где играла роль.

Дорчаков смотрел на нее, как кобра на флейту.

Стараясь выглядеть, как можно правдивее, она пожала плечами:

— Да ничего не хотел, пел дифирамбы.

— Не рассказывай мне сказки, Ева! — отмел ее объяснение Антон. — Я по его глазам сразу понял, что это умный и серьезный мужик, и он не станет на такую дешевку размениваться, тем более что у него есть красивая жена.

Упоминание о красоте Ольги снова неприятно кольнуло Еву, она обиженно вздохнула. Дорчаков не отступался, он хотел услышать, почему Корозов пригласил ее в ресторан? Ведь чтобы выразить восхищение ее красотой или игрой в спектакле, достаточно пройти за кулисы или просто положить на сцену к ее ногам букет цветов, но не приглашать же целую компанию незнакомых людей в ресторан. Нарлинская продолжала выкручиваться:

— У каждого свои принципы, Антон, и общается каждый по-своему.

— Не мели муку! — отмахнулся Дорчаков. — У мужиков один принцип с женщинами — забраться в ее постель, впрочем, и у женщин он такой же — затащить мужика в свою постель. Не крути мне мозги, говори, что ему нужно было? Только не плети про дифирамбы, я в это не поверю.

Никакой разумной придумки у нее в голове не появилось, и она дерзко напористо назвала причиной приглашения свою игру в спектакле.

Дорчаков минуту, не отрываясь, смотрел в ее глаза, и отступил. Она не поняла, поверил он ей, либо нет, но он больше не спрашивал о Глебе. Помолчал, поторопил:

— Все, иди, готовься к спектаклю.

Ева глянула в зеркало, поправила прическу, проскользнула между мебелью к двери, щелкнула замком.

Антон проводил ее взглядом, сел за рабочий стол.

5

Отец Романа снова злился на сына, потому что опять тот несколько дней подряд не отвечал на его телефонные звонки, сам не звонил и не появлялся у него в доме. Выведенный из терпения поведением сына, вновь поехал к нему, но дверь никто не открыл. Рисемский долго звонил, пока не сообразил, что в квартире никого нет.

На следующий день опять вернулся, и вновь получил тот же результат. Это обеспокоило его. Всякое могло случиться, тем более что характер сына иногда бывал непредсказуемым. Рисемский отдал распоряжение своей охране вскрыть дверь. Те стали возиться с замком. Возились долго, Рисемский уже хотел отдать приказ, взломать дверь, когда, наконец, замок поддался и умелец, который мучился над ним, с видом победителя распрямился и распахнул дверь.

Отец Романа вошел в квартиру, боясь, что может увидеть труп сына, но облегченно вздохнул, когда увидал обычный беспорядок и более ничего. По некоторым признакам сообразил, что Роман три-четыре дня не появлялся в квартире. Поручил своим людям разыскать сына. Довольно быстро ему принесли информацию, что машина Романа стоит у кафе «Оранжевое небо». Отец немедленно выехал туда.

Он думал, что увидит машину, в которой имеются какие-то следы, кои приведут его к Роману, но ничего подобного не произошло. Машина была снята с сигнализации, двери открывались свободно, словно Роман на минуту отошел куда-то и должен вот-вот вернуться.

Раскрутили работников кафе, выяснили, что одна из официанток обслуживала Романа и видела, как, рассчитавшись, тот подошел к машине, как на него сзади напали трое парней и затолкнули в свое авто.

Она же сказала, что перед этим за столик к молодому человеку подсаживался мужчина из машины черного цвета, у которого за спиной был охранник. Мужчина ничего не заказывал, но о чем-то говорил с Романом. И вышел из-за стола раньше молодого человека.

Рисемский по описанию девушки предположил, что это был Корозов. Вполне возможно, Роман нарушил обещание ему, и захотел сам вернуть кинжал. Рисемский не был лично знаком с Глебом, но после разговора с сыном намеревался встретиться с Корозовым, навел о нем справки и получил кое-какую информацию.

Ломая голову над тем, что произошло, предположил, как из-за кинжала могла произойти размолвка и что на Романа могли напасть люди Корозова.

Немного смущало, что все как бы лежало на поверхности, и было до ужаса просто, это заставляло сомневаться в правильности выводов. Но другой версии у него не было, поэтому он решил немедля надавить на Корозова.

От кафе сразу отправился в офис Глеба. Корозова на месте не было. Отец Романа решил подождать в машине. Ожидая, все больше распалял себя яростью. Нельзя было ошибиться, ошибка могла стоить жизни его сыну. Скоро увидал, как на парковку подкатил автомобиль Корозова, и как тот вышел из него. Рисемский вылез и направился наперерез Глебу.

Глеб не знал отца Романа так же, как и тот не знал его. Видел приближающегося человека с двумя охранниками сзади, приостановился. Рисемский, подходя, начальственно объявил:

— Я — Рисемский Олег! Ты — Корозов? — спросил для верности.

— Да, — подтвердил Глеб.

Отец Романа остановился перед ним, не протягивая руки для приветствия, широко расставил ноги и определенно ждал какой-то реакции от Глеба. Тот молчал, не догадываясь, чего хочет Рисемский. Его бычье поведение удивило Глеба, и он нахмурился.

Их взгляды ломали друг друга.

Олег был высок, под стать Глебу, с мощным лбом, о котором можно было сказать, что такой лоб способен прошибить любую стену, седеющими висками и такими же бровями. Императивным тоном он стал выкатывать из себя слова, словно чугунные болванки:

— Я задам тебе два вопроса, на которые жду правдивые ответы! Первый: где мой сын?!

Корозова этот вопрос поставил в тупик, он понятия не имел, где его сын и кто у него сын? Он не знал, что у Романа была та же фамилия.

— Почему я должен знать, где твой сын? — спросил он. — Ты меня ни с кем не путаешь?

— Я тебя ни с кем не путаю, — заиграл желваками Рисемский. — Мой сын — Роман, с которым ты встречался в кафе «Оранжевое небо», а потом подлейшим образом напал на него и похитил!

До Глеба дошло, почему Рисемский так себя вел с ним. Он напружинился, сдерживаясь:

— У тебя плохие источники информации, за них я бы не дал и горелой спички!

Олег пропустил мимо ушей сарказм Глеба, и все с тем же видом с напором потребовал:

— Отвечай на поставленный вопрос! И не юли! Я этого не люблю!

Но и Глеб не любил, когда с ним так разговаривали. И он мог схватить за глотку, когда этого требовали обстоятельства. Сейчас же он видел, что нужно рассеять нелепые подозрения Рисемского, а потому говорил как можно спокойнее, хотя все тело было напряжено:

— Да, я встречался с Романом, — сказал он. — И это все. Разговора у нас не получилось, потому что он отказался беседовать со мной! — Глеб смотрел прямо, ломая властный взгляд Олега. — Поэтому помочь тебе я ничем не могу! И кто напал на него — не знаю. Ты лучше меня должны знать, кто мог похитить сына? Если ты действительно его отец. Или ты хочешь, чтобы я поверил тебе на слово? Не стоит передо мной ломать комедию! Осади свой пыл и подумай, с кем он конфликтовал, кто угрожал ему? Кстати некоторое время назад, его пытались избить около драматического театра. Если бы я не вмешаться тогда, могла бы произойти поножовщина, и чем бы все закончилось, сказать трудно.

Рисемский выслушал молча. И, кажется, пыл его начал угасать, между тем, с прежними нотками повелительности, спросил:

— Тогда второй вопрос: где кинжал?

— Сначала докажи мне, что ты — отец Романа! — отсек Глеб.

Олег на мгновение замешкался, как будто наткнулся на непреодолимую стену, но тут же нашелся:

— Не вижу смысла доказывать бесспорное! Наведи справки, если не веришь моему слову! Советую немедленно вернуть кинжал! Это семейная реликвия.

— Я тебя не знаю, чтобы верить твоему слову! — сдержанно ответил Глеб. — Вот когда наведу справки, а ты мне представишь доказательства о принадлежности кинжала тебе, тогда и поговорим!

Рисемский видел, что легко смять Корозова, как ему недавно представлялось, не получится, тот оказался тертым перцем и твердым мужиком, сломать такого ему оказалось не по силам. Он забуксовал. Сжал зубы. Лицо вытянулось, на лбу собрались морщины, голова загудела, как глиняный горшок, звук которого забил уши. Щеки стали бледными. С острасткой выдавил:

— Ты играешь в плохую игру, если хочешь присвоить кинжал! — повторил. — Это семейная реликвия!

— Я не играю, — сказал Глеб. — Роман отказался от этой семейной реликвии. Поэтому я верну кинжал настоящему владельцу. А тебя прошу, когда найдешь Романа, устрой нам встречу.

Олег округлил глаза и зло пообещал:

— Я устрою тебе голгофу! — хлестнул по лицу Глеба недовольным взглядом, развернулся и большими шагами двинулся к своей машине, на ходу что-то говоря охранникам.

Корозов смотрел ему в спину, может быть, он был не прав, что не отдал кинжал отцу Романа, между тем, что-то внутри останавливало его и говорило, что спешить с этим не следует.

Через полчаса Глеб отдал распоряжение Исаю, чтобы тот навел справки о Рисемском.

А Рисемский распорядился своим людям, чтобы, кровь из носа, притащили к нему Блямбу и Кума. Надеялся через них выяснить, где находится Роман? Подозревал, что они причастны к его похищению.

Поздно вечером того же дня, когда после окончания спектакля из театра выходили актеры, и вместе со всеми вышла Нарлинская, к ней подошел парень, вежливо взял под локоть и показал на стоявшую у тротуара белую автомашину, приглашая пройти в нее.

Нарлинскую сегодня никто не должен был встречать, поэтому просьба незнакомца удивила. Очередной поклонник, что ли? Как они все ей надоели. Прохода от них нет. К тому же в машины незнакомых поклонников она никогда не садилась. Посему никакие просьбы не могли на нее подействовать. Она выдернула локоть из руки незнакомца и быстро пошла к своему автомобилю.

Парень хмуро посмотрел ей вслед, ничего больше не сказал, не стал преследовать, неторопливо отправился к белой машине.

Ева села в автомобиль, прижала затылок к подголовнику, прикрыла веки, расслабилась, успокаиваясь. По телу разлилось умиротворение. Тихо подышала. Потом встрепенулась, вставила в замок зажигания ключ, завела мотор и авто медленно отъехало. Девушка видела, как следом за нею тронулся белый автомобиль. Нарлинская любила ездить быстро. Включила фары и одним духом выехала на дорогу. Живо перестроилась в крайний левый ряд и выжала педаль газа до отказа. Машина понеслась так, словно была на взлетной полосе.

Когда приходилось притормаживать, подпирая впереди идущий транспорт, Ева недовольно бурчала себе под нос слова упрека в адрес водителя, чья машина оказывалась у нее перед глазами.

Увлеченная гонками, в зеркало заднего вида посматривала лишь тогда, когда притормаживала, но видела сзади только свет фар. Не отслеживала белый автомобиль, да уже и забыла о робком поклоннике, который сразу ретировался, получив резкий отказ. Мало ли их было таких, которые вздыхали со стороны и застенчиво краснели, когда она их одергивала. Их лица мелькали, как отражения в калейдоскопе.

Ева свернула в переулок, белый автомобиль последовал за нею. Она подъехала к дому, в полумраке припарковалась недалеко от подъезда. Белый автомобиль застопорился неподалеку. Нарлинская усмехнулась, хлопнула дверью, пискнула сигнализацией и легко юркнула в подъезд.

Поднялась на свой этаж, с кем-то на лестничном марше поздоровалась, а с кем и сама не поняла, просто ответила на приветствие какого-то жителя подъезда, спускавшегося сверху.

Ей нравилось, когда ее узнавали в подъезде, на улицах, на дороге, вообще везде, это было приятно, в такие моменты она чувствовала себя звездой, хоть и губернского масштаба, но все-таки звездой. Приятно быть звездой и слышать у себя за спиной: «Вон, вон, идет Нарлинская. Посмотрите, это Нарлинская. Да неужели это Нарлинская? Какая красивая».

И тогда Ева сожалела, что она не столичная актриса, и думала, что в столице быть узнаваемой, куда приятнее, хотя Дорчаков всегда охлаждал ее пыл, напоминая, что лучше в деревне быть первой, чем в городе последней, намекая, что в столице она могла оказаться на самом последнем плане. И тогда она думала, что Антон просто старался удержать ее около себя, потому что не хотел потерять хорошую любовницу.

Ей было страшно думать, что она не хватала звезд с неба, что звезду из нее вылепили три влиятельных человека. Между тем, именно это Ева крепко зарубила себе на носу, потому что хорошо знала, как сама упорно способствовала, чтобы усилия этих людей не ослабевали, а двигали и двигали ее вверх.

Нарлинская подошла к двери квартиры, настроение было хорошее, ее опять сегодня зрители встречали на «ура», хотя она уже начинала пресыщаться этим. Еве уже было мало, чтобы ей рукоплескали и выносили на сцену цветы, Еве уже хотелось, чтобы ее носили на руках. Возможно, очень многим актрисам хочется этого, но не у всех получается подобное.

За спиной все громче раздавалось шипение завистников, а иногда откровенно оглушительные восклицания: «Бездарность. Подстилка». Все труднее было делать вид, что она ничего не слышала. И тогда Ева утихомиривала себя мыслями, что «подстилкой» тоже непросто быть, к этому тоже надо иметь талант. Она очень сомневалась, что каждая из тех, которая в спину ей произносила похожие слова, сама отказалась бы от такой роли. Но не каждой это предлагают и не всякой это удается.

Как бы ей хотелось, забить кляпами рты тем, кто шипел ей в спину, но таких было много и всем рты не заткнешь, потому она играла свою роль не только на сцене, но и за кулисами.

Она не хотела верить Дорчакову, что в столице не смогла бы пробиться. Это три-четыре года назад она была «славной золушкой», как он ее тогда называл, но теперь она сумела бы подобрать ключики к любому главному режиссеру и другим влиятельным личностям. Таким даром актриса тоже должна обладать. И такой талант, Ева верила в это, у нее был.

Бросить бы сейчас всю эту периферию и помчаться в столицу, выбрать театр, чтобы главным режиссером непременно был мужчина, и войти туда милой девушкой, а потом разворошить сложившийся порядок и развернуться во всю мощь своего истинного предназначения.

Погруженная в свои мысли, Ева вставила ключ в замок. У нее была новая квартира, которая появилась не так давно благодаря ее таланту быть изумительной любовницей, которую при расставании щедро одаривают и потом помнят о ней очень долго. Ева открыла дверь. Но не успела переступить через порог, как в спину сильно подтолкнули мужские руки, и она услыхала дыхание над самым ухом.

Нарлинская резко обернулась, перед нею был тот парень с улицы, который предлагал пройти в белую машину. Он дыхнул ей в лицо запахом табака:

— Тихо, кукла, к тебе разговор имеется!

Ева возмутилась, отступая в глубину квартиры, потянулась рукой к выключателю:

— Кто ты такой, черт побери?

Парень, опережая ее, щелкнул выключателем:

— Одна живешь? Никого больше нет? — спросил, оглядывая освещенную прихожую.

Девушка снова хотела громко возмутиться, но в это время увидала на пороге другого человека, и слова застряли у нее в горле. Она проглотила слюну вместе с невысказанными словами, и даже не заметила, как парень пробежал по комнатам, проверяя, нет ли еще кого-нибудь в квартире.

В дверях стоял Рисемский, отец Романа. Нарлинская часто моргала, смотрела на него с внутренним страхом, наконец, едва пошевелила губами:

— Ты? Что тебе надо?

Парень доложил Рисемскому, что в квартире пусто и выскользнул за порог.

Ева постепенно пришла в себя и вновь, уже другим тоном, который обрел более твердое звучание, повторила вопрос:

— Зачем ты здесь? У тебя другая машина? Ты всегда ездил на черной.

Его взгляд властно охватил всю ее фигуру, как будто опутал с ног до головы паутиной:

— Где Роман? — спросил, пропустив мимо ушей ее слова.

Ева отступила на шаг, стараясь разорвать эту паутину, но она удерживала ее, сдавливала со всех сторон своими нитями, парализовала:

— Почему ты меня об этом спрашиваешь? — тихо спросила девушка вдруг осипшим голосом.

Олег расставил ноги, не отрывая от нее глаз, второй раз хлестко стеганул тем же вопросом:

— Повторяю! Где Роман?

Нарлинская сжималась под его взглядом, словно еще больше запутывалась в паутине. Испуганно выставила вперед маленькую ладонь, как бы защищаясь, пролепетала:

— Я давно не видела его.

— Врешь! — решительно и холодно отрубил Рисемский. Шагнул вперед и захлопнул за собой дверь. — Что тебе от него надо?

Ее ладонь уперлась Олегу в грудь, хотя это была довольно слабая защита.

Он легко отвел ее руку от своей груди, сдавил так, что Ева вскрикнула от боли.

— Я тебя предупреждал, никогда не ври мне! — сказал он. — Это ты наняла Блямбу и Кума? Зачем ты это сделала?

— Кто это? — спросила она после того, как он отпустил ее руку. Ева старалась убедить Рисемского, что не понимает, о ком тот говорит.

Но его слова, как тяжелые чугунные болванки придавили ее:

— Я придушу тебя прямо здесь, если еще услышу твое вранье!

Девушка, пытаясь остановить дрожь в теле, попробовала перестать мямлить и начала защищаться более агрессивно, выкрикнув фистулой:

— Ты сошел с ума! Никого я не нанимала! И не знаю, где Роман! Он непредсказуем, от него можно ждать, чего угодно! Он такой же, как его отец! Он весь в тебя!

Олег тряханул ее за плечи так, что ее голова замоталась из стороны в сторону:

— Впредь не смей к нему приближаться! Иначе для тебя это плохо закончится! Я раздавлю тебя, как букашку!

Голос Нарлинской задрожал, и эту дрожь вызывал не страх, а упрямство, злость и непокорство. Она глянула прямо в яростные глаза Олегу:

— Я люблю его!

Тот в ответ взорвался, схватил ее за горло и сдавил, отчего она засипела, и глаза вылезли из орбит. Но он не слышал ее сипа, он сам дико хрипел:

— Ты поняла меня? — спрашивал он, исказив лицо. — Ты поняла, что я тебе сказал? Не смей, не смей! Я вырву твою глотку за Романа! Забудь о нем! — он отпустил ее горло, оттолкнул от себя, с удовлетворением наблюдая, как она ошалело хватала ртом воздух.

Его пальцы Еве показались железными обручами, которые в одно мгновение перехватили не только ее горло, но всю ее жизнь, перед глазами пролетело многое из того, что было у нее связано с этим человеком, и о чем знали только они двое.

Нарлинская разумела, как сильно он должен ее ненавидеть и он, уверена была, ненавидел ее по-настоящему. Это была ненависть, связанная с прошлой любовью. Ева когда-то была его любовницей, он любил ее страстно. Но она обманула его, бросила, ничего не объясняя, скрылась.

Это происходило в самом начале ее взлета. Ей было необходимо бросить его. Он тогда уже сильно мешал ей. Не хотел, чтобы она занималась актерским мастерством. Смеялся над этим. Однако после того как она покинула его, он не искал ее. Хотя Ева не сомневалась, что он затаил в себе зло.

Когда Ева стала звездой губернского масштаба, вдруг ниоткуда возник молодой человек, ее обожатель, Роман, который оказался сыном Рисемского. Она поздно узнала об этом.

И вот тогда, первый раз после их разрыва, Олег вновь возник перед нею, потребовал, чтобы она немедленно прекратила все контакты с Романом. Но это было уже не так просто сделать, хотя понимала, что должна выполнить требование Рисемского. А теперь отец Романа снова появился с прежним своим требованием.

Ева потерла пальцами горло и шею, несколько раз глубоко вздохнула, приходя в себя, сказала:

— Тебе нравится пугать меня, тебе всегда это нравилось. Пройди в комнату и растолкуй, в чем дело? Налетел, как бешеный! Ничего не объяснил!

Олег прошел через прихожую в комнату, молчком без всякого интереса провел по ней глазами, обронил раздраженно:

— Роман пропал.

Девушка прореагировала на это известие спокойно, как будто ничего особенного не услышала:

— Я не удивляюсь, — сказала тихо. — Ведь это не первый раз, — попыталась успокоить Олега, — он всегда куда-нибудь исчезает, а потом вдруг возвращается. В тебя пошел.

Рисемский отрицательно крутнул головой, тяжеловесно сказал:

— На этот раз все не так. Его похитили. Есть свидетели его похищения. На него напали, насильно посадили в машину и увезли.

Ева показала ему на диван, предлагая сесть, и спросила:

— Что тебе приготовить, кофе либо чай?

— Чай, — отозвался он, направляясь к дивану.

— Хорошо, чай, — она вышла на кухню, наполнила электрочайник водой, включила, и через некоторое время из кухни раздался ее голос. — Он давно не появлялся у меня. Я звонила, но он не отвечал и сам не звонил мне. Тебе крепкий чай сделать? — спросила и прислушалась.

Из комнаты послышалось шуршание кожи дивана, а потом раздался недовольное ворчание Олега:

— Ты должна помнить, что я любил пить только очень крепкий чай, очень крепкий. И незачем об этом спрашивать лишний раз. У меня вкусы не меняются. Это ты, как кукушка прыгаешь из гнезда в гнездо.

Нарлинская вынесла чай. Рисемский сидел на диване и смотрел на нее все тем же недружелюбным отталкивающим взглядом. У нее снова побежал холодок между лопатками:

— Даже не знаю, что тебе сказать. Ума не приложить, кто бы мог такое сотворить, — сказала она. — Я никогда не слышала от Романа, что у него есть враги. Он ничего не говорил. Да ты же его знаешь, он никогда ничего не рассказывает. — Она попыталась сделать шаг к сближению. — В этом он похож на тебя.

Но Рисемский не принял ее попытку к примирению. Сердитый голос не стал мягче. Она поставила чай на стол и вышла в кухню за своей чашкой, а оттуда снова подала голос:

— Я несколько раз пыталась порвать с Романом, — оправдывалась Ева, — но Роман не давал мне прохода, ходил на все спектакли, забрасывал цветами.

— Тебе всегда это нравилось.

Ева вышла из кухни с чашкой чая, вздохнула, мол, какому артисту это не понравится? Олег пересел с дивана на стул к столу, придвинул к себе чай, и пренебрежительно хмыкнул, дескать, знаю я, какая ты артистка, хорошо представляю. Она опустилась на стул по другую сторону стола, поставила бокал перед собой и раздосадовано сказала:

— А ты так и не побывал на моих спектаклях. Увидал бы, какими аплодисментами меня встречают и провожают.

По лицу Олега пробежало отторжение:

— Знаю я, что это за аплодисменты и что это за цветы! — покривился с отвращением. — Кто теперь у тебя спонсор? Что-то он жмотничает последнее время! Мало рекламы на щитах висит, столбы не все обклеены, по телевизору стали редко твою физиономию показывать. Смотришь, так скоро о тебе и забудут. Только Роман, дурачок, не понимает этого.

Рисемский не намерен был идти с нею на примирение. А она никак не могла пробить защитную стену, которую он поставил между ними. Упрекнула его, стараясь, как можно сильнее уязвить:

— Ты слишком приземлен! Нет в тебе полета. Скучно с тобой.

Он брезгливо выпятил губы, как будто учуял неприятный запах:

— А тебя ветром высоко задуло. Смотри, ветер может скоро кончиться или подуть в другую сторону. Не упусти момент, не рухни вниз, падать будет больно, не сверни шею, можешь так удариться, что уже не поднимешься! Кто тебя тогда подберет? — он взял чашку с чаем и сделал первый глоток. — Или ты думаешь, что это может случиться с кем угодно только не с тобой? Заблуждаешься. Все так думали, когда были на пике славы, а кончали зачастую, как никому не нужные бомжи. Мельпомена непостоянна. Муза не только приходит, но и уходит. Не забывай об этом. Не думай, что ты избранница богов на все времена. Боги изменчивы. Все гораздо прозаичнее. Опустись на землю.

Нарлинская также отпила из своей чашки чай и недоверчиво улыбнулась:

— Не переживай за меня, не сомневайся, я сумею спланировать.

Олег в этом не сомневался, поэтому недобро предупредил, отодвинув чай на середину стола:

— Только планируй не к Роману, а ближе к кладбищу, чтоб недалеко нести было. Ева попыталась вернуть его к воспоминаниям, надеясь, что это хоть как-то смягчит его настроение. Напомнила, что он не всегда был с нею резок. То, что произошло между ними, уже произошло, зачем теперь ворошить прошлое, его надо забыть.

Он отверг ее попытку, не хотел воспоминаний, он чутьем чуял, каким запашком от нее тянуло. Девушка поднялась, преодолевая внутренний страх, пересиливая собственное нежелание, подошла к Олегу, как будто хотела, чтобы он уловил ее прежний запах, вспомнил, как ему нравился он раньше, захотел вновь окунуться в него.

Рисемский испытал внутреннее волнение, и отодвинул ее, словно вдохнул в себя давно забытое и захлебнулся этим. Но Ева упрямо потянулась к нему и стала стаскивать с плеч пиджак, приговаривая:

— Ты неисправим. Но я чувствую, что ты до сих пор продолжаешь любить меня. И мне это приятно. — Заглядывая ему в глаза, наклонилась, попыталась прижаться и шепотом проворковала. — Забудь о Романе. Он уже взрослый мальчик, пора перестать опекать и контролировать его, — потянулась губами к его губам, слегка коснулась их.

Олег ощутил их мягкость и уловил тепло, которое исходило от ее тела, и запах, который он и, правда, когда-то так сильно любил, ударил в нос.

Однако все это было из прошлого, все из прошлого. А прошлое безвозвратно. Не стоит открывать заплесневелый сундук и ворошить полусгнившее тряпье. Не стоит. Уже никогда не будет так, как было тогда. Никогда.

Прошлое может больно бить и может ласкать мозг. Каждому достается то, что он заслуживает. Вот только часто понимание приходит слишком поздно и раскаяние уже никак не помогает. Всяк уверен, что сегодня и сейчас важнее, чем вчера. Увы, мудрость или есть, или ее нет.

Ева все сильнее прижималась к Олегу и шепотом вползала в душу. Ей казалось, что вот еще немного, и она уже достигнет своей цели, и ей уже мерещилось, что стена между ними рушится, не остается камня на камне, все превращается в песок, потому что красивой женщине никакой мужчина неспособен отказать. Она была уверена в этом, уверена в себе, ибо научилась завоевывать место под солнцем.

Тем не менее, он резко оттолкнул ее, и даже не оттолкнул, а решительно отбросил, как собачонку, как кошку, вскочил, крикнув:

— Фу! Брысь!

Ее лицо вспыхнуло обидой и недовольством. Как он смеет так оскорбительно прогонять ее, когда она уже возбудилась и сама предлагает себя? Это мгновенно привело ее в ярость, с ее языка посыпались язвительные восклицания:

— Ты уже ни на что не способный импотент! Постарел и завял! — в глазах полыхнула злая ирония.

— Я сказал, брысь! — повторил Олег. — Если я узнаю, что ты приложила руку к похищению Романа, лучше тебе было бы не рождаться на этот свет! Я вытяну из тебя все жилы, прежде чем выпотрошу кишки! Твоя красивая мордашка не поможет тебе.

Ева пожала плечами и ничего не ответила, как бы показала, что все это пустое, не относится к ней.

Рисемский завершил разговор:

— Надеюсь, больше я тебя не увижу, но если мне еще придется к тебе вернуться, то не жди ничего хорошего для себя! — он вышел из комнаты, миновал прихожую и громко хлопнул входной дверью.

Ева облегченно вздохнула, сбрасывая с себя напряжение, расслабилась. Почувствовала, как по ее кровеносным сосудам с новой силой стала пульсировать кровь, оживляя все тело.

Нарлинская выключила в комнате люстру и подошла к окну, увидела в блеклом свете фонарей, как из подъезда вышел Рисемский с охранником и подошел к своей машине. Остановился около авто, обернулся на ее окно, и Ева отступила вглубь комнаты, как будто он мог увидеть ее.

Она не слышала, как он сквозь зубы сказал своему охраннику, что не верит ни одному ее слову. Поручил выяснить, с кем она теперь кружится? Он чувствовал, что Романа надо искать где-то рядом с нею.

— А может ее сразу придушить, как дворовую сучку? — спросил охранник, выслушав поручение. — У меня не заржавеет! Управлюсь в два счета!

Олег помолчал, глядя на окно, отвернулся и задумчиво произнес:

— Возможно, потребуется и это, но не сейчас. Сначала надо найти Романа.

Они сели в машину. Рисемский знал наверняка, что Ева следила за ним из окна. Опустил стекло и погрозил пальцем. Нарлинская у окна вздрогнула, ее обдало жаром, и она сжала кулаки.

Плюхнулась на диван, минуту посидела, приходя в себя, затем снова бросилась к окну, но машины Олега уже не было. И только тут девушка вздохнула полной грудью, будто ей открыли кислород, и она хватала его, и все никак не могла надышаться. Однако душа все равно не успокаивалась, куда-то рвалась, и чего-то требовала.

Ева кинулась в спальню, раскидала постель и, не раздеваясь, забралась в нее. Но сердце билось учащенно, и лежать не хотелось. Она вскочила и заходила по спальне. Душу что-то томило и мучило.

И вдруг Ева поняла, что ее возбуждение вызвано боязнью, что ей после посещения Олега сделалось страшно. Ужасно быть одной в квартире. Она металась по сторонам, пока, наконец, дрожащими руками не схватила телефон и не набрала номер:

— Ты дома? К тебе можно приехать? — спросила встревоженно и, получив утвердительный ответ, схватила сумочку и выскочила за дверь.

С опаской выглянула из подъезда, словно проверяла, не поджидает ли ее там Рисемский, продолжая грозить своим пальцем. Никого не увидела, быстро выскочила и прыгнула в свою машину.

Уже была ночь.

Ева завела мотор, включила фары и сорвала машину с места быстро, как будто за нею гнались.

Подъехав к нужному дому, несколько успокоилась, припарковалась и пошла к подъезду без особой торопливости. В лифт садиться не стала. Было страшно очутиться в замкнутом пространстве. Взбежала на этаж по лестнице. Запыхалась. Сердце билось сильно. Отдышалась. Нажала кнопку звонка, и давила на нее до тех пор, пока дверь не открылась. В дверях возникла высокая фигура Думилёвой в дорогом домашнем халате. Полы распахнуты, открывая голое тело.

— Ты что, с головой не дружишь? — спросила она. — Я не глухая. Входи!

Ева оторвала побелевший палец от кнопки, посмотрела на него, потом виновато глянула на Евгению, не смысля, как у нее это получилось. Думилёва запахнула халат, загнала улыбку в уголки губ, коротко и сухо бросила:

— Чего тебе не спится? Спектакль давно закончился. Уже спать должна, как убитая. Вижу, какая-то возбужденная ты! Говори, что случилось!

Нарлинская торопливо вошла, забыв закрыть за собой дверь:

— От тебя ничего не утаишь, — сказала.

— Только двери надо закрывать после себя!

Ева обернулась и захлопнула дверь.

Прихожая была огромная. Вся в зеркалах. Две дорогие люстры над головой отражались в них, заливая светом все уголки. Ева увидала в каждом зеркале свое лицо и показалась себе многоликой и неуловимой. Попробуй, поймай отражения в зеркалах. Но такой же многоликой была и Евгения. И она не казалась Еве неуловимой. Напротив, ее отражения будто нависали над девушкой, пугая мужскими чертами лица, а прыгающие по нему улыбки отражались зловеще, повергая в трепет.

— Таить от меня ничего не советую! — сказала Думилёва жестким тоном, в котором не было угрозы, но не было и обнадеживающих ноток. — Даже не думай об этом, — предупредила. — Я все равно все узнаю и по голове за это не поглажу.

Ева капризно сморщила лицо, при этом ее нос, губы и даже маленькие уши, едва прикрытые волосами, пошевелились. Она ничего не сказала вслух, но как будто выражением лица уверила Евгению, что ей абсолютно нечего таить от нее.

Думилёва крепко по-мужски обняла Нарлинскую, поцеловала в щеку, подтолкнула в спину, чтобы та не стояла истуканом на месте:

— Где болталась? — спросила. — Спектакль закончился четыре часа назад. Поздно вспомнила обо мне!

— Заезжала домой, — пролепетала Ева, оправдываясь.

— С кем? Чего молчишь? С кем кувыркалась после спектакля? — оглушила Евгения так, что в ушах девушки зазвенело.

— Ни с кем. Ей-богу ни с кем не кувыркалась! — сказала дрожащим голосом.

В глазах у Думилёвой стояло недоверие и недовольство, взгляд съедал Еву, вытягивал из нее жилы. Ее испугало лицо Евгении, в девушке вспыхнул страх, который был гораздо сильнее, чем недавний страх перед Олегом. Она поспешила заверить, что говорит правду. Голос уже не только дрожал, но захлебывался, терялся, переходил на писк и шепот. Улыбка была виноватой. Ева заглядывала в глаза Евгении, и говорила, говорила, говорила, пытаясь вызвать расположение той.

Думилёва показала на дверь кухни, взглядом спрашивая, будет ли Ева ужинать, хотя это был бы уже не ужин, сказать вернее, это был бы ночевник, хотя такого слова не существует в русском языке.

Нарлинская отрицательно закрутила головой, боже мой, какая еда, она ничего не хотела, у нее сейчас совершенно не было настроения на еду, на посиделки за столом, глубоко на душе у Евы скребли кошки.

Евгения скомандовала и отступила, освобождая проход к двери ванной комнаты:

— Тогда лезь под душ!

Девушка сначала прошмыгнула в спальню, раздеваясь на ходу, побросала одежду на пол, и только потом побежала под душ. Думилёва окинула ее суровым взглядом, ничего не сказала, стала после нее неторопливо подбирать вещи с пола и укладывать на стул.

Спальная комната была большой, с огромным ковром на полу, с минимумом мебели. Только функционально необходимым. Вся мебель была резная, под старину. Кровать широченная с изящными спинками. Платяной шкаф, комод, косметический столик с зеркалами — все безумно дорогое, тонкой работы, штучные экземпляры. На стенах — картины маслом в красивых дорогих рамах, известных московских и местных художников.

Нарлинская в ванной комнате нырнула под струи воды и только тут стала ощущать, как ее душа постепенно утихомирилась, страхи куда-то подевались, отступили, будто их и вовсе не было никогда.

Ева смотрела на свое тело и думала, что оно еще молодо и у нее еще есть время, чтобы пользоваться им полной мерой, а поэтому нельзя терять ни единого момента, пока оно не стало стареть.

Тело — это ее инструмент в этой жизни, как, впрочем, инструмент всякого артиста, разница разве лишь в том, кто как пользуется этим инструментом, как употребляет его. Всякий актер должен содержать свое тело с особой тщательностью, ибо оно кормит его, впрочем, не во всяком теле душа способна проявить себя.

Девушка любовалась своим телом, она открыла двери душевой кабины и смотрела в большое зеркало, висевшее на стене напротив. Все в ее теле было прекрасно и соразмерно. Идеальность пропорций поражала даже ее саму.

Сейчас Ева не хотела думать, что с нею может стать тогда, когда ее тело начнет стареть, и им перестанут любоваться другие глаза. Такие думы не придавали ей бодрости. Она хорошо понимала, что многие аплодисменты в зрительном зале получала не она, а ее молодое тело. Но будет ли получать аплодисменты именно она, когда ее тело состарится? Об этом тоже не хотелось думать.

Хотя вот именно тогда, наверно, это и будет называться ее талантом.

Но что такое талант? Мимолетные удачи. Делать так, чтобы другим нравилось. Ты всегда должна нравиться. Ты всем должна нравиться. Однако это не может быть бесконечно. Жизнь коротка. Даже очень коротка. И к ее концу надо суметь получать зрительские аплодисменты ей самой, а не ее телу, которое уже не будет таким, как сейчас. Увы! Не будет! Как страшно об этом думать. Это наводило на нее грусть.

Боже мой, но зачем сейчас об этом думать? Сейчас от жизни нужно брать все. Грустить сейчас повода не было.

Нарлинская помылась и вошла в спальню. Чистая, пышущая здоровьем, сверкающая красотой.

Евгения уже лежала в постели, укрывшись легким одеялом.

Ева потянулась к выключателю, но Евгения остановила ее, она не любила заниматься любовью без света. Заниматься любовью в темноте, считала она, это все равно, что мышью скрестись в темном чулане. В темноте можно только спать, сопеть, храпеть. А любовь это любование тем, кого любишь. И это возможно только при полном свете, чтобы душа пела.

Девушка убрала руку от выключателя, пальцами прошлась по бедрам, разворачиваясь телом и вправо и влево, показывая его красоту Евгении.

Спать ей совсем не хотелось, она была возбуждена. Она хотела нравиться, она хотела всегда нравиться. Улыбаясь, сделала шаг к кровати.

Евгения отбросила край одеяла. Она была полностью раздета, приготовилась встретить Еву. Похлопала ладонью по простыне, показывая Нарлинской место, на которое та должна лечь.

Ева продолжала поглаживать пальцами свои красивые бедра, ощущая приятное тепло, разливающееся между ними. Приблизилась к кровати, ловя жадный взгляд Евгении на изящных формах своего прекрасного тела, проворковала, что ей будет жарко под одеялом, и юркнула под бок Думилёвой. Легла на спину на то самое место, куда показывала Евгения.

Та привстала на локте, полностью откинула от себя одеяло, открывая все тело, и провела рукой по животу Евы. Нарлинская слегка потянулась, расслабляясь и чувствуя ласкающее прикосновение:

— Тебе нравится мое тело? — томно спросила, смотря в потолок невидящими глазами.

— Оно безупречно, — сухо и коротко отозвалась Думилёва, и это походило на скупую мужскую оценку.

— А мне нравится твое! — все так же томно протянула девушка. — В нем есть сила, которой нет у меня, я так люблю эту силу! — Ева дотронулась до груди Евгении. — Мне с тобой очень хорошо.

— Твоя сила в красоте, — отозвалась Думилёва и неторопливо заскользила рукой к бедрам Евы.

— А мой ум? — спросила девушка. — Ты никогда не говоришь о моем уме. Ты считаешь его недостаточным? Скажи, он тебе нравится? — Нарлинская повернула к Евгении лицо с вопросительным выражением на нем.

Думилёва усмехнулась и грубовато заметила:

— Ума у тебя достаточно, чтобы не быть дурой.

Ева сомкнула веки, ей была понятна такая оценка Евгении, но она не хотела соглашаться с ее унизительным мнением, однако противиться Думилёвой не решалась, и, более того, просто боялась возражать. Торопливо тут же сменила тему разговора, подставляя Евгении свои губы для поцелуя.

— А вот губки эти целовать приятно. И ум тут не при чем! — сказала Думилёва, сначала коснувшись их пальцами, а потом наклонилась над девушкой и крепко продолжительно поцеловала.

Ева цепко обхватила Евгению руками.

Потом, когда прекратились любовные игры, они обе тихо лежали. Нарлинская снова смотрела в потолок:

— Я не верю тому, что говорят наши друзья.

— И что они говорят? — не открывая глаз и не отрывая головы от подушки, почти не раскрывая рта, едва шевельнула губами Думилёва, при этом оставаясь совершенно неподвижной: руки, не двигаясь, лежали вдоль тела, ноги так же вытянуты на матраце. Только грудь при вдохе поднималась, а при выдохе опускалась.

Ева взволнованно произнесла то, что ее особенно беспокоило после разговора с Дорчаковым:

— Они обратили внимание, что в ресторане ты какой-то особенный интерес проявляла к Ольге Корозовой, уделяла ей слишком много внимания.

Думилёва, оставаясь лежать все в том же положении, минуту помолчала, прежде чем ответить:

— Они дураки! — сказала категорично и жестко.

— Я тоже не поверила! — поспешно подхватила Ева и повернула оживившееся и обрадованное лицо к Евгении.

Но Думилёва открыла глаза, посмотрела перед собой, и неожиданно для Евы холодно произнесла:

— И ты дура!

Ева приподняла голову, глянула обиженно, растерялась, часто заморгала оторопелыми глазами:

— Почему я — дура? — сконфуженно завозилась, не находя никаких других слов для ответа.

— Потому что не поверила! А ведь Ольга очень красивая, ею вполне можно залюбоваться! — сказала Евгения и медленно стала прерывать свою неподвижность, постепенно ощущать части тела. Когда все оно ожило, глянула на Еву рассеянным взглядом, словно не замечая ее рядом с собой.

— И ты любовалась? — испуганно пролепетала Нарлинская, она вся сразу насторожилась и поникла, руки лихорадочно забегали по кровати, в этот миг она напрочь забыла о собственной красоте.

— А как же? — громче и более оживленно утвердительным тоном произнесла Думилёва.

У Евы от этих слов вмиг перехватило дыхание, будто ощутила петлю на собственной шее. Глотками взяла в себя воздух, как густую медовую массу, и затем едва слышно выдохнула:

— Больше, чем мной?

— Ты дура и вопрос твой дурацкий! — мгновенно отбросила Евгения ее вопрос, как несусветную глупость, от которой могло стошнить.

— Ты хочешь бросить меня? — потерянно прошептала Нарлинская, всем телом поворачиваясь к Думилёвой, сжалась в комочек, почувствовав в эти мгновения себя полной сиротой.

Евгения отвернула лицо от Евы, боже, какой иногда бывает наивной человеческая глупость, и поморщилась от этого. Ева явно проявляла отсутствие достаточного ума, и это не нравилось Думилёвой.

Нарлинская подтянула к себе ноги, совсем не чувствуя их, щеки и уши у нее покраснели:

— Ты пугаешь меня! — умоляюще глянула на Евгению. — Не бросай меня! — немного подумала и закончила. — Я умру без тебя.

— Конечно. Я это знаю, — спокойно согласилась Думилёва, как будто это было естественно, как все, что окружало их, и не было ничего особенного, в конце концов, все на свете когда-то заканчивается.

Ева перепугалась еще больше, показалось, что Евгения не поняла, о чем она только что сказала:

— Я по-настоящему умру, — уточнила девушка.

Думилёва насмешливо покрутила головой:

— По-настоящему ты не умрешь! — проговорила. — На панель пойдешь, там тоже платят неплохие бабки. Ты же любишь хорошие бабки. За твое тело можно валюту пощипывать.

— Что ты говоришь? Это безумие! Этого не может быть! Я не верю тебе! — Ева рывком села и в ужасе расширила глаза.

Евгения сделала долгую паузу, прежде чем произнести:

— Ты сама начала, потому что ты — дура! — повернулась набок. — Зачем же мне бросать тебя, когда я в тебя столько вложила? — помолчала, опять легла на спину, потянулась. — Ты — это мои нереализованные мечты! Я всегда хотела блистать на сцене, иметь кучу поклонников и поклонниц, купаться в цветах, когда была молодой и была на сцене. Но я жила в другое время и у меня не было покровителя. А потом мне надо было родиться мужчиной, а не женщиной, поскольку с моими повадками и внешностью трудно иметь все это. Поэтому я отыскала тебя и сделала то, что сделала. Я вылепила тебя. Я отдала тебя в руки Антошке и потребовала реванша!

Дрожь в теле Евы прекратилась, страх стал отступать и медленно исчез совсем. Наконец, она почувствовала приятную легкость в душе и выдохнула, дождавшись, когда Думилёва умолкла:

— Но почему ты так рано ушла со сцены?

У Евгении не было желания распространяться на эту тему, она вообще никогда не любила никому рассказывать о себе, а тем более о своем наболевшем. Но какая-то внутренняя потребность заставляла ее высказаться, и она произнесла, говоря все это больше для себя, нежели для Евы:

— Я быстро поняла, что мне всю жизнь придется тащиться в обозе. А зачем тащиться в обозе, когда знаешь, что ты способна на большее? Теперь я имею деньги, и сама диктую тем, от кого зависела раньше!

— Но ты могла бы еще вернуться на сцену, и сделать себе имя! — Ева вставила это в тот момент, когда Думилёва сделала глубокий грустный вздох.

— Ты наивная дурочка, — услышала в ответ. — Всему свое время, всему свой час и даже минута. Мое время ушло, а смешной я не хочу быть! — кашлянула, не довольствуя собой, чертова сентиментальность, она ей совсем не к лицу, ей нельзя быть сентиментальной, она должна быть жесткой и уверенной в себе. Нахмурилась, взяла себя в руки. — Я без того достаточно известна сейчас! Правда, благодаря моему бывшему мужу. Но все мы в этой жизни становимся известными благодаря кому-то и чему-то. И если кто-то думает иначе, тот дурак! Никто в этой жизни не пробивает себе дорогу сам! Не верь тому, кто говорит, что талант сам пробьется! Для этого столько понадобится каши съесть, что никакого брюха не хватит, чтобы всю ее вместить. Всегда есть кто-то, который заметит, потянет за уши, подставит плечо, и, может, даже станет трамплином. Беда только в одном, в нашей человеческой подленькой сути. Если ты когда-нибудь услышишь, как кто-нибудь из наших сегодняшних блистающих известностей говорит во всеуслышание, что он всего добился сам, так и знай, что это подлец, и он нагло врет, потому что дурак. Значит, он втоптал в грязь всех тех, кто помогал ему. Всего сам на своем острове достиг только Робинзон Крузо, да и то потом у него появился помощник Пятница. Люди не помнят добра, и ты такая же дура, как все!

— Я все помню! — поторопилась разубедить Нарлинская. — Как я могу не помнить? Если бы не ты, если бы не ты, — но, увидав недовольство на лице у Евгении, быстро перевела разговор. — А где твой муж?

— Муж? — переспросила Евгения. — Зачем тебе это знать? — отчужденно глянула на Еву, с очевидным неприятием вопроса. Но тут же оттаяла. — Впрочем, скрывать нечего. Никакой тайны здесь нет. Мужа убили. Или ты ничего не слышала, уж мои друзья должны были тебе это сказать.

Ева подтвердила, что слышала от друзей, но как-то не вразумительно, а посему не очень поверила им, думала, просто злословят. Говорили, убили, убили, но за что, толком никто не ведает. Вот и получалось, слышали звон, да не знают, где он. Стало быть, и про убийство сорока на хвосте принесла. Как всему этому можно поверить? Вот и хочется услышать из первых уст. Правда, зачем ей это было нужно, она не могла объяснить. Просто любопытно узнать больше о Думилёвой.

— А за что в наши времена убивали, да и теперь не брезгуют этим? — с явной неохотой сказала та. — За деньги. За них родимых. Он был крупным аферистом. Благодаря его прошлым аферам я и живу теперь!

Нарлинская разбавила голос грустными нотками, показывая, как она сопереживает. На лице выплыла маска печали. Ах, как она представляет, как трудно тогда было Евгении, наверно, и теперь сожалеет о муже?

Но Евгения не приняла напускную грусть Евы. Один пафос и ничего больше. Актриса. Играет. Но плохо играет. Отвратительно. Смотреть тошно. Подумала бы сначала, с чего бы вдруг ей сожалеть о пустоте? Муж выполнил свою миссию в этой жизни. Она не казнится о нем. Ей сейчас мужик не нужен, осточертело, как она выражалась, козлиное стадо! Нюхать поганые мужские портки? Пусть молоденькие дуры занимаются обнюхиванием! Им по молодой неопытности все в новинку, все кажется соблазнительным и сногсшибательным. Ну а когда нанюхаются, тогда запоют другие песни. Тогда на мужскую суть станут смотреть под другим углом преломления. А пока пускай мурлычут и представляют жизнь в романтических пейзажах.

Ева не уловила насмешки над собой, опять посыпала глупыми вопросами. Лучше бы ей было помолчать. Потому что Евгения разозлилась и обругала девушку, не подбирая слов. Взгляд помрачнел.

Под этим взглядом Нарлинская выглядела полной тупицей. Пытаясь спрятаться от него, тихо-тихо стала уводить разговор в сторону. И вдруг ее мысли вернулись к встрече в ресторане, и с губ неожиданно сорвалось, она даже не осознала, как это случилось:

— Тебе сильно понравилась Ольга?

Думилёва легла на спину, поправила под головой подушку, раскидала руки, ноги по постели и выплеснула именно то слово, которое Ева больше всего боялась услышать, и какое оглушило ее:

— Безусловно!

— И ты хотела бы с нею спать? — у Нарлинской мелко-мелко задрожали губы, она произнесла этот вопрос взахлеб, испугалась его, и не узнала собственного голоса, ставшего вдруг чужим.

— Почему хотела бы? Я хочу! — сказала Евгения, видя испуг девушки, и совсем не жалея ее. — И буду!

Еве стало больно за себя, очень больно, как будто ее уже отвергли, и она растерянно воскликнула:

— А со мной? А как же я?

Евгении не понравился ее возглас:

— Опять дурацкие вопросы! — сердито прервала она. — Говорю же, не будь дурой! — рукой коснулась тела Евы, успокаивая.

— Но тогда ты станешь меньше уделять времени мне! — выдохнула она.

— В таком случае у тебя будет больше времени для наших друзей! — усмехнулась Евгения. — Ты нравишься им. А они тебе как, нравятся? — ее ладонь медленно двинулась от груди Евы вниз по животу, возбуждая Нарлинскую. — Есть еще у них порох в пороховницах? Могут еще чем-то похвастать? Или уже вместо хороших выстрелов, производят один холостой пшик?

Ева с придыханием замерла. То, что произнесла только что Думилёва, было для Евы открытием:

— Ты все знаешь?

— Я выпестовала тебя! — Евгения оторвала руку от ее тела. — Я даже мысли твои знаю!

По телу Евы побежали мурашки, в эту минуту она не сомневалась, что все было именно так, как говорила Думилёва. Ей стало страшно. Но еще больше перетрусила, до онемения губ и скул, когда Евгения неожиданно произнесла самые затаенные и сокровенные ее желания:

— Тебе чертовски надоели все мы! Ты хочешь славы и свободы! Ты мечтаешь покорять столичные сцены! Ты хочешь поскорее избавиться от нас!

Еву обдало жаром так сильно, что по всему телу потек пот, от оторопи она оцепенела. О, боже, Думилёва видела ее насквозь! Заплетающийся язык пролепетал первые попавшиеся слова оправдания:

— Что ты? Как ты? Почему? Вы мне не надоели, у меня нет, и не было таких мыслей. Как это может быть? Это невозможно. А покорять сцены кому не хочется? Разве плохо иметь такие желания? Разве ты не хотела славы в мои годы?

Глупо было отвечать на очевидный вопрос, тем более что несколько минут назад она сама сказала, что мечтала блистать на сцене. Но все-таки Евгения решила более четко разложить все по своим полкам:

— Я купаюсь в ней сейчас. И пусть это периферия, но слава, она везде слава! Когда я вижу, как тебе рукоплещет зал, я представляю, что это я стою на твоем месте, и это меня приветствуют зрители, хотя все эти приветствия стоят хороших денег, ты таких денег даже в руках не держала. А поэтому, если ты вздумаешь от меня сбежать, а мысли такие у тебя присутствуют, я знаю это и не думай даже возражать мне, я все равно найду тебя и удавлю, как последнюю дуру!

Ева попыталась что-то произнести в ответ, но лишь несколько раз приоткрыла рот и тоскливо выдохнула воздух. Думилёва сомкнула веки:

— Давай-ка ложись, дурочка, поспим немножко. Посмотри время сколько, уже скоро утро, — и замолчала.

Нарлинская повела глазами по напольным часам. Ночь была на исходе. Однако сон не шел ей в голову. Какой сон после всего, что услышала? Какой сон? Она была перевозбуждена, в ней сейчас метались разные чувства: от ужаса до страсти. Ее то обдавало холодным потом, то бросало в жар, то закипала кровь, то леденела душа, то всю окатывало онемением.

Евгения дышала ровно. Она хорошо представляла состояние Евы. Знала, что та не считала себя дурочкой и что ей не нравилось, когда ее называли дурой.

Но у Думилёвой был свой взгляд на все происходящее вокруг и на всех, кто окружал ее. Она была умной, может быть, чрезмерно умной и злилась оттого, что ее окружение не дотягивало до ее уровня. По крайней мере, она была в этом твердо убеждена. А когда она была в чем-то убеждена, разубеждать ее было бесполезно. Она непоколебимо стояла на своем.

Посему сейчас, угадывая мысли Евы, Евгения, не размыкая век, безапелляционно выдохнула:

— Дура, дура, набитая дура! Подрастешь, поймешь! Давай-ка, прижмись ко мне плотнее, и посмотрим вместе сны, может, там что-нибудь новенького ангелы нам покажут?

Совершенно добитая, Нарлинская сначала сползла с постели, протащила ноги по мягкому ковру к выключателю, выключила свет, потом вернулась, легла набок и плотно прижалась спиной к Думилёвой. Та обняла ее и завершила:

— Вот-вот, я не скрываю, что ты дура! И не сомневайся в этом! — беззлобно усмехнулась. — И не старайся разгадывать сны и пытаться узнавать, что с тобой будет! Все это — гадания на кофейной гуще. Зачем тебе знать будущее? Тогда надо сразу в гроб ложиться. Ни к чему жить, когда все известно.

Ева помалкивала. Спорить с Думилёвой было себе дороже.

Она вовсе не старалась разгадывать сны, но ей чертовски хотелось бы знать свое будущее. А как этого не хотеть? Можно было бы заранее подстелить соломки, когда будешь падать, можно как-то подкорректировать свои действия, чтобы предотвратить падение. Да много чего можно было бы сделать. Но, увы.

Она боялась падать, она готова зубами цепляться за удачу, чтобы не упасть. Но удача изменчива, и это Еву страшило. Потому еще больше хотелось знать, что будет.

И даже если впереди много хорошего, то ведь приятно осознавать, что все идет, как надо, что жизнь твоя удается. Хуже всего, став глубокой старухой, сидеть, вспоминать прошлое, перебирать фотографии, если они останутся, смотреть в интернете на себя молодую и размышлять о том, что было у нее хорошего, а чего никогда бы она не сделала, если бы снова начала жить. Нет.

Как это отвратительно быть старухой и знать, что ничего уже нельзя изменить. Ужасно. Ужасно. Ева не хотела об этом думать. Ей рано об этом думать. Не стоит бередить душу. Надо заснуть. Надо спать. Утром голова будет свежей и настроение иное. Утро — это свет, солнце, новые желания.

Думилёва заснула, рука ее на Еве ослабла.

Нарлинская, закрыв глаза, слышала ее дыхание, оно было спокойным и размеренным, начинало убаюкивать, звучало все расплывчатее.

Ева стала медленно проваливаться в забытье. Мысли распадались на части, слова в этих мыслях — на отдельные слоги, буквы, а потом и вовсе исчезли.

Обе спали, прижавшись друг к другу, и дыша в унисон.

6

Глеб уехал на работу рано утром. Занятия у Ольги в музыкальной школе начинались позже, поэтому она собиралась без спешки. Долго сидела перед зеркалом, и когда закончила макияж и управилась с прической, пошла в кухню и приготовила кофе. Только собралась сесть за стол, как в дверь раздался звонок. Подошла, взяла трубку уличного домофона, но там была тишина и она сообразила, что звонили не с улицы, а с обратной стороны двери. Включила камеру, увидала на экране лицо соседки, оно показалось ей испуганным, но Ольга не придала этому значения, открыла дверь. Соседка не успела ничего сказать, как из-за двери, из мертвой зоны для камеры, вымахнули двое в масках, в больших не по размеру бесформенных дутых куртках, с пистолетами в руках. Ольга лишь успела удивиться тому, что в куртках в такую жару. И после этого услыхала дрожащий перепуганный голос соседки:

— Прости, они меня заставили! — женщина была в цветном коротком фартуке, в легком домашнем халате, в пушистых домашних шлепанцах, в косынке на голове, с расширенными от страха глазами.

Бандиты втолкнули женщину в квартиру и придавили к стене Ольгу. Молчали. Ольга тоже не произнесла ни слова. Бессмысленно возмущаться, когда к твоему горлу приставлен ствол. С сожалением подумала, что поспешила открыть дверь.

Соседку бесцеремонно уложили на пол. Тот, что был возле Ольги, холодно предупредил женщину:

— Лежать, лягушка! Двинешься — конец!

Ольге в горло больно давил его пистолет. Но вот бандит оторвал ствол, за плечо развернул Ольгу спиной к себе, молчком толкнул в комнату:

— Показывай, где нож? — сказал в самое ухо.

Но показывать ей ничего не пришлось, потому что кинжал лежал на виду. Вечером Глеб рассматривал его и рассказывал Ольге, какие странности произошли вокруг этого ножа. Ложась спать, оставил на комоде, а утром не стал убирать в сейф, сказав, что в обед заедет за ним, чтобы показать в полиции своему приятелю оперу Акламину. Вдруг где-нибудь, когда-нибудь кинжал мелькал в криминальных сводках?

Бандита увидал его и спросил у подельника:

— Эта игрушка?

Тот, не произнеся ни слова, резко шагнул к комоду, сгреб пальцами в перчатках и сунул в карман куртки.

— Тебе повезло, лягушка! — удовлетворенно выпихнул из-под маски. — Не пришлось мне выпускать тебе кишки, а то ведь всякое могло быть. За такую игрушку и кишок не жалко! Но сначала мы тебя погладили бы, чтобы уговорить по-хорошему. — Он грубо распахнул ей полу халата. — А гладить-то тут есть что. Ну а если б не договорились, вот тогда и за кишки принялись бы. Мужику своему передавай привет, и скажи, чтобы не рыпался! И никого не искал! Перепонки подрежем — плавать не сможет! И скажи спасибо за сохранность ножичка!

Ольге стало не по себе оттого, что из-за ее оплошности ей сейчас приходилось выслушивать и наблюдать все это в своей квартире. Смотря исподлобья, она раздосадовано съязвила:

— У меня в кухне в столе еще есть столовые ножи, может, вам и их собрать?

Бандит понял ее сарказм и резко ударил рукояткой пистолета по голове. Ольга потеряла сознание, мышцы расслабились, ноги перестали держать. Она рухнула на пол. Соседке тоже досталась своя порция.

Оставив двух женщин лежащими на полу, одну в комнате, другую в прихожей, грабители вышли за дверь, плотно прикрыв за собой. Сняли маски и быстро спустились с этажа.

Первой вернулась в сознание соседка. Очухавшись, кинулась к Ольге, испуганно кудахча:

— Что я натворила, что я натворила! — затормошила ее, хлопая по щекам. Обрадовалась, когда та открыла глаза. — Ну, слава богу! Я во всем виновата!

Они поднялись с пола и сели на диван. Ольга успокоила женщину:

— Ни в чем ты не виновата. Это же грабители, они могли убить! — позвонила Глебу и сообщила о происшествии.

Тот бросил все дела и примчался домой немедленно.

Исай был вместе с ним. Обследовал квартиру, но никаких следов после бандитов не обнаружил. Думал, следы рук могли остаться на входной двери, но Ольга разочаровала начальника охраны, сообщив, что грабители были в перчатках.

Исай озадаченно вздохнул. Задал несколько вопросов соседке, но та еще никак не могла отойти от испуга, поэтому на все его вопросы виновато отвечала:

— Я ничего не запомнила. Я так перепугалась. Я ничего не знаю. Прости, но я так боялась, что они меня убьют. Они угрожали, обещали убить меня, если я не сделаю, как требовали.

Глеб сердился на себя, что оставил кинжал на виду, будто специально приготовил для грабителей. И они пришли за ним, словно знали, что нож приготовлен. О каких следах можно вести речь, когда все, как по заказу?

Первое, что пришло на ум Корозову, что ограбление организовал Олег Рисемский. И сразу поймал удачу за хвост. А его оставил в дураках, как лоха, как полного идиота.

В груди все бурлило от негодования. Как он допустил подобное? Как не предположил, что события могут развиваться непредсказуемо. Хотя с другой стороны ничто не предвещало, что из-за этой дорогой игрушки начнутся игры со стволами и угрозами выпустить кишки.

А впрочем, наплевать на кинжал. Как пришел, так и ушел. И черт с ним, с этим кинжалом. Как говорится, баба с возу — кобыле легче. В конце концов, Рисемский вернул свой кинжал. Так либо иначе все равно пришлось бы его возвращать. Правда, возврат таким манером ущемил самолюбие.

Но не это сейчас главное. Важно, что его любимая Оленька сильно не пострадала. А ведь все из-за него, из-за его недальновидности. Столько раз обжигался, но все равно наступил на те же грабли.

Ольга смотрела виноватыми глазами, но еще более виноватый взгляд был у соседки.

Корозов подошел к ним, обнял за плечи сразу обеих:

— Забудьте! — сказал. — Вы живы, а остальное все мелочи. Разберемся! — и отпустил женщин.

Соседка глубоко вздохнула и нерешительно шагнула к двери. Глеб притиснул к себе Ольгу и поцеловал в висок.

Исай спросил у нее про приметы грабителей, не бросилось ли что в глаза? Та покачала головой. Какие приметы, когда они были в масках и куртках? Правда, один из них не проронил ни слова, а второй назвал сначала соседку, а потом ее лягушкой. Видно, лягушка, у него любимое обращение к женщинам. Вот, пожалуй, и все. Немного, к сожалению.

— Недоумок! — сказал Корозов и бережно провел рукой по ее волосам. — Недоносок! Найдем его, такую лягушку ему устроим за то, что поднял на тебя руку, сам заквакает, как жаба! Ты у меня красавица! А за лягушку ему придется ответить!

Ольга слегка улыбнулась Глебу и, вспомнив, добавила Исаю, стоявшему в дверях:

— И вот еще что, Исай. Слово лягушка он произносил как-то не совсем обычно, с ударением на первый слог! Если это можно использовать, как примету, то вот заметная деталь, мне она как-то резанула слух. Вряд ли он умышленно перевирал ударение в этом слове, скорее это особенность его речи.

Исай кивнул, соглашаясь с ее предположением. Посмотрел на Корозова:

— Пробегу по подъезду. Может, кто-нибудь еще попадется, кто видел их. Может, видел, в какую машину садились.

— Обязательно, обязательно! Иди, опроси! — сказал Глеб, отходя от Ольги.

Исай скрылся за дверью. Много времени не прошло, как он вернулся. На его звонки открылись только две квартиры, но хозяева пожимали плечами. Остальные квартиры хранили глухое молчание.

Консьержка внизу, пожилая, полная, малоповоротливая женщина, тоже ничем не смогла помочь. Да, она видела, как двое в куртках прошмыгнули, но она не успела их остановить и лиц не видела. И куда они направлялись, она не знала. А потом, через час примерно, ну, может, через какое-то другое время, они прошмыгнули назад. Куртки запомнила, а лиц не видела.

На улице — никого. Спросить не у кого. Так что, сплошь неудачи.

Глеб выслушал и взволнованно заходил по комнате, заложив руки за спину.

— Вызови полицию, Глеб, — посоветовал Исай. — Вдруг они за что-то зацепятся.

Корозов усомнился, что при такой скудной информации у полиции что-то получится, но, подумав, позвонил Акламину и в двух словах рассказал о происшествии.

Аристарх, несмотря на то, что его отдел занимался убийствами, а не кражами, скоро прибыл с оперативниками. И пока опера искали следы, опрашивали соседку, консьержку, и обходили квартиры, Акламин за кухонным столом, положив перед собой записную книжку, переговорил с Ольгой, Исаем и Глебом.

Выслушав историю Корозова о Еве, Романе, кинжале, Блямбе и Рисемском, задумался. В неулыбчивых цепких глазах мелькало напряжение, чувствовалось, что мозг его что-то сопоставлял, прокручивал информацию и так и этак. Глеб ждал. И все ждали. Наконец, Аристарх произнес:

— Странно, очень странно, — повернул лицо к Корозову. — Рисемский не обратился в полицию по поводу похищения его сына? Почему не обратился? Вот вопрос. А кинжал, говоришь, очень дорогой? В драгоценных камнях? Картинку набросать можешь?

— Какой из меня художник? — отозвался Глеб. — Разве что намарать кое-как попробую. Вот Оленька поможет. Она хоть тоже не художник, но человек творческий. И огромная умница. Что касается по части драгоценностей, куда мне до нее. В них она дока. Может, что и накалякаем вместе. Да только что тебе это даст? Надо Рисемского потрясти, глядишь, все и прояснится.

Акламин сделал небольшую паузу и заметил, что на Востоке кинжалы с дорогой отделкой — не редкость, там украшение кинжалов, это национальная страсть.

В ответ Глеб остановил его, подняв ладонь, возразил:

— Восточные кинжалы мне приходилось видеть, но этот как-то не очень похож на них. Тем более Рисемский уверял, что это семейная реликвия. А уж он никак не похож на человека с Востока, да и Роман — тоже. Нет. В их крови явно ничего похожего не присутствует. Кинжал небольшой, и, безусловно, старинной работы.

— Понятно. Вы проверяли, в квартире кроме кинжала ничего больше не пропало?

— Вроде нет.

— Вроде или нет? Ведь когда оглоушили Ольгу и соседку, могли пошарить по сундукам и сусекам?

— Не пропало. Они приходили за кинжалом. Они его взяли. Скажу еще, что занозой в голове у меня сидит Блямба. Кажется мне, что все это один клубок. Ну, если не один, то все равно, какая-то связь существует.

— Блямба? Возможно, мелкая сошка. Используется, как шестерка.

Глеб глянул на Исая:

— Где у тебя снимок Блямбы?

— В телефоне, — сказал начальник охраны, доставая из кармана смартфон. — Я проверил его по адресу, действительно живет там, не соврал. С детства известный уличный хулиган, — показал фото Акламину.

Тот посмотрел и покачал головой:

— Первый раз вижу. В мое поле зрения он не попадал. Перебрось-ка этот снимок мне на всякий случай. Проверю по картотеке.

Через два дня Аристарху пришлось выехать по звонку с уличного таксофона. Неизвестный сообщил, что под мостом труп убитого человека.

Все это на первый взгляд походило на результаты драки с поножовщиной. Труп лежал на животе, и сразу было невозможно разглядеть внешность. Но когда его перевернули, Акламин вглядевшись в мертвое лицо, узнал Блямбу.

По состоянию трупа можно было предположить, что смерть наступила несколько часов назад. В светлое время суток. Следовательно, нельзя исключать возможных случайных свидетелей происшествия. И даже мог видеть тот, кто позвонил, ибо набрести невзначай под мостом на труп было довольно проблематично. Хорошо было бы разыскать этого человека, хотя вероятность найти его была невысокой.

Позже труп Блямбы в морге опознали родственники.

Напрашивался вывод, что Корозов, говоря о клубке, в чем-то мог быть правым, убийство Блямбы как бы притягивало того к истории, которую рассказал Глеб. Все может быть. Исключать ничего нельзя. Тем более что мотивы убийства Блямбы совершенно туманны. Могла быть просто уличная драка, но могли быть дела куда круче.

Истыкан ножом. Уж не тем ли, который выкрали из квартиры Корозова? Мысль показалась Аристарху неправдоподобной, и он отбросил ее. Надо искать убийц, а не фантазировать.

Оперативники приступили к розыску.

Но не пролетело и трех дней, как пришлось выехать на новое убийство.

На этот раз труп был незнакомым, без документов, и так же зарезан ножом. Его отвезли в морг. Отпечатков пальцев в картотеке не нашли. Возраст трупа был примерно таким же, как возраст Блямбы. Экспертиза показала, что человек перед смертью был трезв, впрочем, как и Блямба перед убийством. Выходило, в обоих случаях это не могли быть пьяные разборки.

Два убийства с небольшим разрывом по времени наводили на мысль, что между ними возможна связь. Акламин допустил, что оба убитых до своей гибели были знакомы и направил оперативников по соседям и родственникам Блямбы со снимком убитого, выяснить, насколько оправдана его версия. Догадка подтвердилась.

Соседи Блямбы и родственники узнали в убитом приятеля Блямбы по прозвищу Кум.

Акламин вспомнил рассказ Корозова, что в драке у театра вместе с Блямбой участвовал еще один парень, и пригласил в морг на опознание Глеба с его охранниками. И те признали в убитом напарника Блямбы.

Все это как бы еще ближе подводило к Рисемским. К Роману и его отцу.

Глеб теперь нисколько не сомневался в том, что это деяния рук Рисемского-старшего. Явная месть за сына. Возможно, узнал, что к похищению Романа причастны Блямба с приятелем и немедля разделался с ними.

Исай разнюхал некоторую информацию о Рисемском, кто он, отец ли Романа, где его найти и его рабочий телефон. Корозов созвонился с ним.

Олег занимался совершенно незнакомым для Глеба строительным бизнесом. Строил частные коттеджи и бассейны, и прокладывал дороги.

Секретарь долго не соединяла, но, наконец, тот взял трубку и пригласил Глеба к себе в офис.

Глеб не сразу нашел его. Не было никаких вывесок, вход со двора. Офис занимал три-четыре просторных комнаты с хорошей отделкой внутри.

Секретарь в приемной, сосредоточенная и напряженная девушка подняла голову, когда вошел Глеб, окинула надменным взглядом, кивнула:

— Ждут, — и опять уткнулась носом в какие-то бумажки.

Глеб подумал, что секретарь под стать хозяину, и прошел к двери кабинета.

Рисемский навстречу не поднялся, не предложил пройти, только откинулся в рабочем кресле, положив локти на подлокотники, и посмотрел неприязненно. Не произнес обычных слов приветствия.

Посему Корозов, закрыв за собой дверь, без приглашения прошел к его столу и сел на стул у приставного столика. Подумалось, странный тип, сам позвал, дал адрес офиса, а встречает, как незваного гостя.

Хозяин кабинета продолжал смотреть молча и недружелюбно. Глеб нахмурился и не спешил начинать разговор. Молчание затягивалось. Наконец, Олег обхватил ладонями подлокотники, и спросил:

— Ну, как?

— Что ну как? — не понял Глеб.

— Какие вопросы у тебя ко мне? — наклонил вперед мощный лоб и, явно раздражаясь, произнес. — Почему ты решил, что я стану отвечать на них? Ты слишком самонадеян!

— Потому что эти вопросы касаются тебя! — сдержанно сказал Глеб, чувствуя, как внутри него начинает закипать ответное отторжение.

Олег поднял подбородок, сделал громкий выдох, глядя куда-то вбок:

— Тогда начинай. Какого черта тянешь? Или ты думаешь, у меня есть время разглагольствовать с тобой?

— Да уж найди, коль я здесь! — напружинивая тело, едва не сорвался Глеб и в лоб спросил, точно ударил по ушным перепонкам. — Зачем ты организовал нападение на мою квартиру?

Рисемский округлил глаза. Вопрос для него был неожиданным. Уверенность, с какою держался Корозов, определенно для него была неприятна. Он любил подминать под себя, а тут у него срывалось. И чтобы хоть как-то уязвить Глеба, брезгливо съязвил:

— Тебе нужно сходить к психиатру!

— Не уходи от ответа! — сказал Глеб.

— Ты думаешь, я занимаюсь грабежами квартир?

— Я думаю, когда тебе не удалось убедить меня, что это твой кинжал, ты отправил своих головорезов, чтобы выкрасть его!

— Красть то, что и так принадлежит мне? — В глазах у Олега вспыхнула злая насмешка, он сжал подлокотники и подтянул к себе ноги, как будто собирался подняться из кресла, но в самый последний момент передумал. — Ты хочешь сказать, что у тебя больше нет моего ножа? И хочешь, чтобы я поверил этим басням? Найди для своих песен дурака! За окном их много болтается! Прибрать к рукам решил мой кинжал? Понравился ножичек? Но вернуть все равно придется! Я с тебя с живого не слезу!

Корозов не сомневался, что Рисемский умышленно переворачивал все с ног на голову, чтобы обелить себя, и был уверен, что нож уже находился у него.

— Твои головорезы ударили мою жену, — сказал Глеб. — Тебе придется за это ответить!

Олег вышел из-за стола, прошагал по кабинету, остановился и выговорил:

— Во-первых, я честный предприниматель и у меня нет головорезов! Во-вторых, я не организовывал нападения на твою квартиру! И, в-третьих, если у тебя действительно похитили нож, то найди его и верни мне!

Глеб видел, что разговор зашел в тупик, каждый из них стоял на своем, не отступал. Олег ничем не выдал себя, и глазом не моргнул на обвинение, ударил тем же концом по Глебу, точно запустил все по замкнутому кругу. Бесполезность и бессмысленность продолжения разговора была очевидной.

Он пришел к Рисемскому с мыслью ошарашить того, выбить из-под него стул, но не получилось. Приходится отступать. И чтобы это отступление не выглядело бегством, резко перевел разговор на другую тему:

— О Романе что-нибудь стало известно?

— Ты хочешь признаться в содеянном? — в свою очередь хлестнул Олег.

— Не говори чушь!

— Тогда не спрашивай о том, что тебя не касается!

— А вот тут бабка надвое сказала. Все-таки кинжал попал ко мне из его рук.

— Романа я скоро найду! — уверенно проговорил Рисемский. — Можешь не сомневаться. И кому-то за него придется ответить! — произнес таким тоном, ровно точно знал, кому за это придется отвечать.

— Почему ты не заявил в полицию о похищении сына? — спросил Глеб.

Олег подошел к столу, широко расставил ноги, мотнул головой и бросил:

— Я поручил это частному сыску! Они отработают свой хлеб лучше, чем полиция. — Что же этот сыск так долго Му-му водит? Уже должен был бы нащупать какие-то ниточки, — усмехнулся Корозов.

Олега уколола его насмешка, и он отрубил:

— Откуда тебе знать, кто, что водит? Кое-что уже известно, только это не для твоих ушей! — Рисемский снова опустился в свое кресло и враждебно проткнул Глеба взглядом. — У тебя еще есть вопросы ко мне?

Глеб помолчал, прежде чем ответить:

— Вопросы еще остались, — сказал твердо, — но я вижу, что ты не готов отвечать на них!

— У меня нет времени заниматься пустой болтовней! — парировал Рисемский.

— В этом мы с тобой одинаковы, однако я не хамлю тебе, как ты мне!

Олег пропустил его слова мимо ушей. Для него такое поведение было нормой. Тем же прежним тоном он заметил:

— Я позвал тебя, думая, что ты привезешь мне мой кинжал, а ты стал выкатывать глупые претензии! Ты не просто не отдал мне мой нож, ты стал обвинять меня в том, чего я не совершал!

— А не ты ли недавно обвинял меня в похищении Романа? У тебя короткая память!

Олег с силой выдохнул из себя воздух, лицо побледнело:

— Имей в виду, кинжал — это очень дорогая вещь для меня, и не только потому, что его рукоять в алмазах, не только! Вот и мастери выводы сам! — это прозвучало, как угроза.

Глеб сделал над собой усилие, подавляя пыл. Нет, он не собирался уступать напору Рисемского, он в ответ жестко потребовал:

— Тогда займись вместе со мной его поисками!

Олег остолбенел от требовательного голоса, не ожидал.

— Иначе нож может пропасть навсегда! — закончил Глеб.

— Такие вещи навсегда не пропадают! — холодно отреагировал Рисемский.

Корозов встал со стула и, не прощаясь, отвечая Олегу его манерой, твердо шагнул к двери.

Тот провожал его мрачным взглядом, и было непонятно, какими мыслями забит его мозг в эти минуты.

У Корозова встреча оставила в душе неприятный осадок. Бесполезная потеря времени. Рисемский не захотел пойти на контакт. Глеб еще больше утвердился в своем мнении, что без Олега в этой истории не обошлось, что надо убедить Акламина, чтобы он начал розыск именно с Рисемского.

Сел в машину в плохом настроении.

Яркий солнечный день показался не совсем светлым и ясным. Люди на тротуарах какие-то неловкие и измученные. И пес, выскочивший из-за угла, был худым, ободранным и жалким. Кучка голубей лениво, словно нехотя топталась на тротуаре, поклевывая какие-то крошки, путалась в ногах у пешеходов, не спешила убраться с дороги, как будто не замечала людей. Пока пес не ворвался в их сонное царство, заставив встрепенуться, оторваться от неторопливой трапезы, разбежаться и взлететь всех вместе.

Глебу хотелось после встречи с Рисемским умыться, и не просто умыться, а окунуться целиком.

Проехали совсем немного, как в кармане у Корозова зазвонил телефон. Глебу не хотелось разговаривать ни с кем, тем более что на дисплее высветился незнакомый номер, но он все-таки поднес телефон к уху и сразу даже не сообразил, чей голос раздался из него:

— Глеб, это ты? Я не ошиблась?

— Я, а кто это? — неохотно отозвался он.

Голос был женский и Корозов, еще не отойдя от прежних мыслей, услыхал:

— Это Ева Нарлинская, Глеб!

Корозов сперва удивился, откуда она могла знать его номер, но тут же вспомнил, что сам давал ей визитку. Поморщился, потому что звонила она не вовремя. Между тем, в ответ произнес:

— Да, да, узнал, Ева! Не ждал! Рад услышать!

Но, видимо, голос его был не настолько приветливым или показался Еве совсем неприветливым, потому что Нарлинская сказала:

— По твоему голосу я не чувствую особенной радости, Глеб.

— Рад, рад, — повторил он, не постигая, почему должен испытывать особенную радость от ее звонка. Ну, просто рад и этого достаточно. Впрочем, по-настоящему его всегда радовал только один женский голос — его жены Ольги. — Работа задергала, — сказал в оправдание. — Забудешь на ней, как улыбаться.

Ева неожиданно перешла на громкий шепот, и Глебу почему-то представилось, что она рукой прикрывала рот:

— Нам надо срочно встретиться, Глеб!

Корозова обескуражила ее просьба:

— Срочно? Отчего такая спешка? Что-нибудь случилось? — спросил.

— Это очень серьезно и это не телефонный разговор.

— Ну, если так серьезно, тогда в любое время, Ева. Какой ресторан тебе больше по душе?

Нарлинская на минуту замешкалась, ее явно не устраивало приглашение в ресторан, и она тут же от ресторана отказалась. Тогда Глеб предложил ей место проще: кафе. Но и кафе не устроило Нарлинскую. И тогда Корозов, не догадываясь, чего она хочет, попросил саму сделать выбор. Ева помедлила и сказала:

— Я хотела бы, чтобы нас никто не видел вместе!

Глеб несколько оторопел, что за тайны такие, что за секретность, как в шпионском фильме? Но громкий шепот Нарлинской задрожал от напряжения, умоляя не отказывать ей:

— Очень, очень надо, Глеб!

— Тогда запоминай! — подумав, сказал Корозов и назвал адрес пустой квартиры, где недавно собирался спрятать Блямбу. — Когда сможешь подъехать?

— Через полчаса! — поспешно ответила Ева.

Глеб посмотрел на время, прикинул в уме, и закончил:

— В таком случае жду тебя через полчаса!

Оставив охрану у дверей в квартиру, предупредив о Нарлинской, Корозов едва успел расположиться в комнате на кожаном диване, как дверь слегка скрипнула, и послышался мелодичный голос Евы. Глеб поднялся навстречу.

Она не вошла, вбежала в прихожую и, заглянув в комнату, с робкой улыбкой на губах протянула ему ладошку.

На девушке была короткая легкая синяя юбка и белый топ, слегка открывавший грудь. Лицо как будто нарисованное рукой хорошего художника. Ничего удивительного не было в том, что поклонники съедали ее своими глазами и несли к ее стройным ногам цветы.

Глеб пожал руку, обратив внимание, что Нарлинская не спешила вытащить ее из его ладони. Приблизилась и доверительно произнесла:

— Я так устала от всего, Глеб! Я устала от шума, от того, что меня узнают на улицах, от поклонников, от аплодисментов. Мне так не хватает тишины! Простой человеческой тишины! Сейчас столько разных проблем, они сыплются, как из рога изобилия! Как хорошо вот так, чтобы никого лишнего и чтобы тихо-тихо вокруг!

Глеб не подал вида, что не доверяет ее излияниям. Здесь она откровенно переборщила. Ведь артист в тишине без восторгов публики разлагается, теряет форму, превращается в обычного смертного, и это его убивает морально, а иногда и физически.

Корозов жестом показал на стулья вокруг стола и кресло, приглашая сесть на любое из мест.

Ева прошла по ковру, не решаясь сразу выбрать, где сесть, остановилась у тумбочки с телевизором, развернулась лицом к Глебу и с неподдельной досадой продолжила:

— Так много скверны в жизни, Глеб. Так много. Никогда не поверишь, пока сам не окунешься в нее. Это ужасно, Глеб.

Искренность ее слов по-прежнему вызывала сомнение у Корозова:

— Никогда не поверю, что такая молодая красавица, известная в городе актриса окунается в скверну. Тебя носят на руках, твой успех бежит впереди тебя. Разве можно тебе думать о чем-то плохом? — заметил он.

Между тем, на молодом лице Евы оставалось озабоченное грустное выражение. Она говорила, как зрелая, немало прожившая и много повидавшая на своем веку женщина, у которой не катилась жизнь по накатанной дорожке, а с трудом пробивала себе путь:

— Я всегда должна быть настороже, Глеб. Я как будто тащу в гору тяжелую тележку с поклажей. Стоит мне остановиться и выпустить ее из рук, как она мигом унесется под гору, а с нею вместе мгновенно улетучится мой успех. Ведь успех не приходит сам по себе к кому попало, он предпочитает находиться рядом с тем, кто работает на него, он порабощает, он заставляет проливать сто потов, он изматывает.

Глеб соглашался с подобными выводами, его собственный успех выстраивался по тем же канонам. Ева уловила в его глазах согласие, поправила прическу, открывая высокий лоб, и легко опустилась в кресло, утонув в его мягкости:

— Ты представить себе не можешь, сквозь какие терния у меня пролегает путь к успеху!

Корозов не брал в толк, зачем все это она говорила ему. То ли выливала из себя наболевшее, то ли это было вступлением к разговору, с которым пришла. Предваряла его непонятными Глебу ужасами своей жизни. Он сел на диван:

— Ну, почему же? Представить могу! — сказал.

Нарлинская закрутила головой:

— Не спорь, Глеб, ты не знаешь! Иногда повеситься хочется!

Ее откровенность была шокирующей, ему стало несколько не по себе от такой открытости, уж слишком мрачно все. И потом, с чего бы вдруг? Ну, были бы они давно знакомы и на короткой ноге, тогда понятно. Но ведь это не так. Само собой, у каждой медали есть оборотная сторона, и, наверное, оборотная сторона жизни Нарлинской не так притягательна и изящна, как представляется зрителю в театре, который судит о ней по ролям, по игре на сцене и по ее внешности. Ева определенно хотела вызвать к себе сочувствие, однако его все это начинало утомлять. Он попытался добавить оптимизма в разговор:

— Все обиды со временем забываются, — сказал. — Время стирает многие неприятности из человеческой памяти.

Нарлинская после этого замолчала, было слышно, как она дышала. Затем взмахнула рукой:

— Не обращай внимания, Глеб. Хандра, хандра. На меня иногда находит.

— У красивой девушки это ненадолго. Выйдешь на улицу, увидишь, как на тебя оборачиваются прохожие и хандра улетучится. Красота всегда привлекает людей.

— Иногда красота приводит к трагедии, — вздохнула Ева. — Вот и тебе я не очень хорошую весть принесла. Конечно, я бы могла ничего не говорить или сказать это по телефону, но по телефону не передать того, что можно сказать при личном общении.

Корозов был несколько озадачен таким продолжением разговора. Что же это за плохую весть она принесла? После шапочного знакомства на ресторанном банкете, не более того. Откуда вообще у нее могла появиться для него какая-то весть?

Она, приподнявшись на подлокотниках, извиняющимся тоном произнесла:

— Мне не хотелось бы портить тебе настроение, но, увы, Глеб, приходится, прости, это для тебя важно.

Глебу поначалу пришла на ум мысль, что Еве понадобилась от него какая-нибудь помощь. И он не удивился этому. Обычное явление, когда к владельцу магазинов обращаются за той либо иной услугой. Ева, очевидно, не исключение. Так устроена жизнь. Куда от этого денешься?

Нарлинская как бы ни сразу решаясь начать разговор, взволнованно поерзала на сиденье, потом положила руки себе на колени, погладила их и, наконец, решительно выговорила:

— Твоя жена в опасности! — и повторила. — Ольге грозит опасность!

Кожа дивана зашуршала под Глебом от его движений. Странные слова и как их воспринимать, непонятно. Что бы они означали? О какой угрозе для Ольги идет речь? Он напружинил мускулистое тело. Что это, шутка? Тогда очень неудачная. Плохой шутник из Евы. Его взгляд остановился на лице девушки.

Та смотрела ему прямо в глаза. Его относительно спокойная реакция задела ее. Он не воспринял ее предупреждение так, как она ждала. Эмоционально и шумно. Она надула губы. Что за мужики, им все надо разжевать и в рот положить. О Корозове была лучшего мнения, все-таки известная в городе личность, удачливый предприниматель, но и ему надо втюхивать в мозги, чтобы дошло, что она не шутит. Неужто он не видит, что ей совсем не до шуток? Вспыхнула и категорично выпалила:

— Не спрашивай, какая и от кого, Глеб, этого я конкретно не знаю, но хочу предупредить тебя, чтобы отныне ты не отпускал Ольгу ни на шаг от себя!

Глебу не пришлась по душе такая загадочность, ибо Ева могла б сделать хотя бы намек, подсказать, о каких неприятностях идет речь и откуда предположительно их можно ожидать. Но она закрыла рот и больше ни гу-гу. Все это показалось донельзя ненормальным, если не сказать нелепым. Как в сказке: пойди туда, не зная куда, найди то, не зная что. Как он должен это воспринять? Как вообще нормальный человек обязан на подобное реагировать?

Корозов ничего не сказал в ответ, но в глазах мелькнула короткая усмешка.

Ева вспылила, щеки и уши покраснели, словно ее уличили в обмане. Она видела, что надо как-то объяснить свое предостережение, но не могла, потому что тогда пришлось бы многое раскрыть о своей жизни. Лишь с дрожью в голосе, повторила:

— Это очень серьезно! — вскочила из кресла и начала взволнованно вглядываться в Глеба. — К сожалению, это все, что я могу сказать тебе! Я очень сильно рискую, встречаясь с тобой! Об этом никто не должен знать! Я тебя умоляю, иначе ты погубишь меня!

Глеб верил и не верил ей. С одной стороны, с чего бы вдруг ей прискочить к нему и заниматься враньем, а с другой, ведь не настолько они знакомы, чтобы она решила рисковать собой. Что-то не сходилось во всей этой истории. От кого и почему вдруг Ольге угрожает опасность? Как об этом может знать Нарлинская? В голове ничего не связывалось. Он находился в замешательстве.

Глеб не любил таких неопределенностей, они не давали ответов на вопросы, но и отбрасывать их от себя было бы, по меньшей мере, бестактно по отношению к Еве, а по отношению к Ольге вообще недопустимо.

Девушка подступила близко к нему, присела на корточки и, смотря умоляющим взглядом, положила на его колени свои небольшие ладони, прося, чтобы он не сомневался в ее искренности, наклонила голову:

— Поверь, Глеб, поверь.

Он смотрел на маленькие уши, на волосы, на плечи, на тонкие пальцы и не мог принять окончательного решения для себя. Чтобы вырваться из этой неопределенности, неожиданно спросил:

— Тебе известно, что Романа похитили?

Ева резко отстранилась, поднялась с корточек и как будто ощетинилась:

— Откуда мне это может быть известно? Я не интересуюсь его жизнью!

— Я только что встречался с его отцом, — сказал Глеб. — Он не может найти сына.

— Мне жаль, — проговорила Нарлинская. — Но я знаю лишь то, что много дней не видела его среди зрителей.

— Ты отправила меня в кафе «Оранжевое небо» на встречу с Романом. Откуда ты знала, что он будет находиться там? — спросил Корозов.

Вопрос не поставил Нарлинскую в тупик, она хорошо знала, что рано или поздно Глеб задаст его, и заранее приготовилась. Она актриса, может сыграть любую роль. Выслушав вопрос, Ева сыграла вспышку возмущения, и даже ярость, это было исполнено талантливо:

— Ты подозреваешь меня?! — вскрикнула девушка. — Ты унижаешь меня, Глеб, своим подозрением! Но разве оно не унижает тебя самого? — часто задышала, краснея щеками.

Глеб переждал ее выплеск и продолжил:

— Это не ответ, Ева. Вот сейчас ты предупреждаешь меня об опасности для Ольги, — глянул сурово. — И не отвечаешь, откуда эта информация. Странно все, Ева.

— Все так, все так, Глеб! Но иначе нельзя! Я не могу иначе! Не подозревай меня во лжи! Я сказала правду! А что касается кафе, так перед этим Роман передал мне букет с запиской, в ней предложил встретиться в «Оранжевом небе». Я сразу позвонила тебе. Вот и все! — девушка снова стала ходить по ковру, оставляя на длинном ворсе вмятины от высоких каблуков босоножек.

— Получается, что не все, Ева! — не согласился Корозов. — По-твоему о кафе знали только мы с тобой. Тогда откуда о нем узнали похитители Романа? Я не сообщал им.

Девушка затряслась, изменилась в лице:

— Ты думаешь, что это сделала я? Как ты можешь так думать, Глеб? Разве я дала повод для этого? Зачем в таком случае я бы предупреждала сейчас тебя об опасности для Ольги? Нашел преступницу! Я даже на сцене никогда не исполняла роль преступницы. Вот спасибо! А похитители, откуда угодно могли узнать. Может, Роман сболтнул где-то, может, следили за ним! Не знаю! Но я не обижаюсь на тебя, Глеб. Все мужчины мыслят прямолинейно! Это ведь мужчины выдумали правило, что самый короткий путь между двумя точками, — прямая. А ведь на самом деле в жизни все как раз наоборот.

Корозов завозился на диване:

— И что же, по-твоему, самый короткий путь между двумя точками, если не прямая?

— Все, что угодно, — успокаиваясь, проговорила Ева, — только не прямая. Для меня Роман, это один из моих поклонников и зачем мне знать о его жизни что-то? Я ничего не знаю, и знать не хочу. Он нужен был тебе, я помогла, как смогла, и все. И только, ради бога, не забудь главное, зачем я с тобой сейчас встретилась! А теперь мне надо идти, я не могу задерживаться надолго!

Глеб поднялся с дивана, чтобы проводить ее.

Девушка, отвернулась и пошла к входной двери. Взялась за ручку, обернулась, попрощалась.

Корозов кивнул в ответ.

7

Музыкальный класс был небольшим. Окно с открытой форточкой. У правой стены от окна — старенькое, но с хорошим звучанием пианино, у левой стены плотно придвинутый стол со стопкой нот на столешнице и тремя стульями по сторонам.

Закончился урок музыки, ученица встала из-за пианино, убрала с пюпитра ноты и робко глянула на учительницу. По детским наивным глазкам Ольга догадалась, что девочке хотелось одобрения. Ее пальчики, прежде чем закрыть крышку пианино, легонько нажали несколько клавиш, и только потом крышка опустилась на свое место. Ольга погладила ученицу по голове, назвала умницей и похвалила за прилежание к урокам, попросила выучить новую мелодию так же хорошо, как предыдущую.

Ученица повеселела, радостно улыбнулась и вышла за дверь.

Прошло буквально две-три минуты, как дверь отворилась, и в проеме вместо следующего ученика Ольга увидала Дорчакова. В светлой рубахе с коротким рукавом, цветной косынкой вокруг шеи, синих брюках. Не поверила своим глазам. На лице, видимо, появилось сильное изумление, отчего Антон засмеялся:

— Да, да, это я, Ольга, не удивляйся, тебе не показалось. Можешь пощупать, чтобы достовериться, что я не привидение, что из плоти и крови, — подошел близко, ближе, чем требовалось, и протянул мягкую руку.

Он был из категории тех людей, о которых обычно говорят, что они долго остаются молодыми.

Ольга чувствовала, что пожатие его руки было медленно ускользающим из ее ладони, словно в руке не было ни костей, ни суставов. Выскользнув, рука прикоснулась к ее блузке, провела по плечу, а затем, эластично изгибаясь, скользнула к юбке и прошлась по бедру.

От такого прикосновения ей стало не по себе, она отступила назад. А он сделал шаг вперед, и расстояние между ними не увеличилось.

Наконец, Ольга справилась со своей растерянностью и показала на стул, приглашая Дорчакова сесть:

— Неожиданно, Антон, неожиданно, — сказала. — Что тебя привело в музыкальную школу?

Артистично разведя руки в стороны, он не отрывая взор от ее глаз:

— В музыкальную школу? О, нет, нет, вся музыкальная школа мне не нужна! Мне достаточно одного класса, в котором преподаешь ты!

Теряясь в догадках, зачем здесь появился Дорчаков, Ольга с иронией спросила:

— Уж не желаешь ли ты взять у меня несколько уроков музыки? Тебе никогда не хотелось научиться играть на пианино?

Повернувшись к музыкальному инструменту, Антон поднял крышку, ткнул пальцем клавиши. Когда звук утих, ответил:

— Ты вытаскиваешь из моей души детские воспоминания. В детстве я действительно хотел научиться играть, — нажал еще несколько разных клавиш, прислушался к звукам. — Но у родителей не хватало средств для моего обучения. Купить пианино было им дорого. А на баяне, скрипке, гитаре я играть не хотел. Так что пришлось довольствоваться чтением книг. Читал очень много, запоем. Забывал о сне. И не жалею об этом! Нет, не жалею! — Дорчаков подошел к столу, пролистал ноты, лежавшие на столешнице.

— Книги — это прекрасное занятие, очень достойное, — одобрила Ольга.

— Никогда не понимал, как можно писать музыку, — он ласково погладил ноты. — Волшебство какое-то. Великие люди. Непостижимые. Книги — такое же волшебство. Представляешь, из обыкновенных слов, совершенно обычных, какими мы с тобой разговариваем, вдруг образуется поразительно красивый букет пьесы. Не будь книг в моем детстве, наверное, из меня не получился бы режиссер. Но вполне смог бы получиться какой-нибудь спортсмен.

Окинув его фигуру, она не увидела в ней спортивной формы и с сомнением сказала:

— Интересно. И в каком же виде спорта?

На какое-то время застыв лицом, он попытался припомнить свое детство, возможно, какие-нибудь эпизоды из него, а, может, целый отрезок. Но также, вполне вероятно, постарался заглянуть не только в детство.

Из детства мало что остается в памяти. Оно мимолетно, оно, как вспышка спички. Попробуй ухватить стремительный взрыв пламени. Не ухватишь. Зато потом можно спокойно наблюдать, как спичка горит до полного угасания. И это спокойное горение остается в памяти лучше. Оно за пределами детства, оно там, где появляются мечты. Видимо, Антон припоминал все сразу. Потом сбросил мимолетное оцепенение, и охотно пояснил:

— В виде спорта, который я до сих пор люблю. Всегда любил играть в футбол. В моем детстве и юношестве футбол был нормальным увлечением. Теперь я, конечно, не играю, но слежу за играми с удовольствием. Ты не смотри, какой я теперь, я не всегда был таким! — Глаза Дорчакова жадно поедали Ольгу, этот взгляд казался ей липким и навязчивым.

Ощущение дискомфорта от присутствия Антона, вносило в ее душу непонятное беспокойство. Выжимая из лица улыбку, она заметила:

— Как видишь, в классе нет футбольного поля. И футболистов тут нет. Так что же привело тебя сюда?

— Любопытство, Ольга, любопытство, — без запинки ответил он. — Желание больше узнать. Захотелось посмотреть на твой театр, — Антон опять подступил к ней очень близко и дыхнул в лицо тихо и вкрадчиво. — Ведь здесь твой театр, — его рука быстро взяла ее за локоть.

— В моем театре только одна главная декорация, это пианино, и много маленьких совсем неопытных актеров, — принимая его игру, сказала Ольга и произвела движение, освобождаясь от его руки.

Сделав шаг назад и оценивающе, как цыган оценивает лошадь, в который уже раз Антон осмотрел Ольгу с ног до головы:

— Но ведущая актриса, конечно, ты! И ты прекрасная актриса, мои тебе аплодисменты! — громко захлопал в ладоши. Он вышагивал вокруг нее, словно паук вокруг своей жертвы, опутывая паутиной.

— До актрисы мне, как до луны! — не согласилась она. — В актерстве я ничего не смыслю. Моя роль здесь проста, я учу детей музыке. Но если тебе нравятся сравнения с театром, то здесь у меня роль преподавателя музыки.

— А тебе не хотелось бы стать ведущей актрисой театра? — манерно воскликнул Дорчаков. — Я сделаю из тебя звезду! Настоящую звезду! Ты уже выросла из роли преподавателя, ты ее переросла. Пора двигаться дальше. Пора, пора, Ольга. Это просто возмутительно, это никуда не годится зарывать свой явный большой талант в игру с детьми.

— Я слышала, Антон, что хороший режиссер должен обладать хорошей фантазией. Ты хороший фантазер! И, наверно, хороший режиссер, — отозвалась она.

Уловив в ее словах насмешку и равнодушие к тому, о чем он говорил, Антон схватил руку Ольги, поцеловал, громко воскликнув:

— Ольга, мы живем в такое время, когда все происходит не так, как должно быть! Я — режиссер! Главный режиссер и все. Но не Великий. И я это прекрасно осознаю! Но чем Великий отличается от Главного? — сделал многозначительную паузу. — Я тебе скажу, Ольга! Великий учит людей, а Главный — развлекает! Как видишь, разница огромная! Вот ты — Великий режиссер, потому что ты учишь детей. А я просто Главный, поэтому всего-навсего буду их развлекать, когда они вырастут.

Вытянув свою ладонь из его, она убрала руки за спину, старательно сохраняя на лице улыбку. Хотя, откровенно говоря, улыбаться ей вовсе уже не хотелось:

— Я даже не могу спорить с тобой, потому что далека от всего, о чем ты говоришь.

— Вот я и пришел, чтобы пригласить тебя в театр и показать его нутро, так сказать. Показать, как все на самом деле там происходит! Ты многое поймешь, когда увидишь! Ты получишь массу новых эмоций! — снова воскликнул он и провел пальцами по ее плечу, медленно опуская руку до локтя.

Его прикосновения начинали Ольгу напрягать, а приглашение вызвало замешательство. Он настойчиво пытался заинтересовать ее тем, к чему у нее не было ни тяги, ни охоты.

Почему-то многим кажется, что любая девушка хочет стать артисткой. Заблуждение. Очевидно, Дорчаков был из числа таких заблуждающихся. Увлеченный театром, он, видимо, верил, что в каждом есть такая тяга, и каждого не может не завораживать театральное действо.

— Поверь, — продолжал он напыщенно, — все, что зритель видит из зрительного зала, это не есть настоящий театр. Ты была в зрительном зале, а я приглашаю тебя за кулисы. Туда, где находится театральная кухня, где кипят не сценические страсти, а бурные человеческие устремления и битвы. Я приглашаю тебя в самый центр театральной вселенной, в свой кабинет. Я покажу тебе такое, что даже не снилось нашим мудрецам! — он произнес эти слова так, как будто со сцены произносил монолог из Шекспира. Его глаза горели и он, сдавалось, забыл, что находился в обыкновенном классе обыкновенной музыкальной школы, и что зрителем его была всего одна красивая молодая женщина.

Ольга могла бы ответить, что ей уже приходилось бывать за кулисами театра, но не стала, видя, как Антон, отойдя на середину класса, взмахивал руками и любовался собой. В эти мгновения он больше всего мечтал, чтобы Ольга восторгалась им не только, как режиссером, но еще и хорошим актером, чтобы аплодировала ему.

Но та прыснула смехом, остудив его пыл. Антон заморгал обескураженно. Однако быстро нашелся, направил на нее свой указательный палец и проговорил:

— Ты смеешься, значит, тебе интересно! Значит, хочешь узнать, в какие тайны я собираюсь окунуть тебя! Ловлю тебя на смехе! Поехали! Едем прямо сейчас! Театр ждет тебя! — подхватил ее за локоть.

Она не двинулась с места. Улыбка медленно сползла с ее лица. Глянула на Дорчакова, как на нечто диковинное:

— Да ты сумасшедший, Антон!

— Но ведь ты кого угодно сведешь с ума, Ольга! — выдохнул тот.

— Я тут ни при чем. Ты просто помешан на своем театре и хочешь, чтобы это помешательство стало всеобщим. Так не бывает, Антон! — она шагнула к пианино. — Здесь не театр, здесь музыкальная школа, здесь я работаю, преподаю уроки музыки детям. Дорчаков проследил взглядом, как она подошла к музыкальному инструменту и коснулась длинными пальцами клавиш. Ему чертовски захотелось, чтобы ее пальцы коснулись его тела. Он с трудом оторвал себя от этих мыслей и притворно возмутился:

— Ты считаешь, что я сейчас не на работе, а просто баклуши бью? Ты ошибаешься, Ольга! Режиссер всегда должен быть в работе. Мой мозг никогда не отдыхает. Я всегда в поиске подходящей фактуры, чтобы сделать с нее слепок для образа того либо иного действующего лица в очередной пьесе. Чтобы всякая новая постановка произвела фурор, приходится много поработать над каждой ролью в спектакле. Поэтому я постоянно изучаю повадки людей, прислушиваюсь к их речам, запоминаю характерные черты, дабы затем воплотить их в своих начинаниях. Зритель сейчас капризный. Стандартным набором его не увлечешь. Надо неизменно чем-то удивлять. А для этого приходится беспрерывно искать и привносить результаты поисков в сценическое действо. Это нелегко, Ольга. Это каторжный труд. И я хочу показать тебе, как он тяжел, и как он прекрасен, когда, оценив его по достоинству, зрительный зал рукоплещет. Зритель рукоплещет актеру и не думает о режиссере, а ведь на самом деле он рукоплещет режиссеру, потому что актер, это всего лишь пластилин в руках режиссера. И то, что слепил режиссер, то и видит зритель на сцене. Это как в кукольном театре. Важна не кукла, а тот, кто дергает за ниточки.

Ольга накрыла клавиши крышкой, выслушала монолог и пожала плечами. Ей показалось не совсем уместным сравнение актеров с куклами, но она никак не прокомментировала это. И чтобы не обидеть Дорчакова, отказала ему обнадеживающе:

— Может быть, когда-нибудь в другой раз приму твое предложение, Антон, и посмотрю ваше закулисье, но не сегодня здесь и сейчас. Сейчас не могу, у меня занятия с учениками.

Не принимая ее ответ, он сильно зажмурился. Такой прием был хорошо известен ему, он и сам всегда говорил подобные слова всем, кому хотел отказать. Он был опытным человеком в хитросплетениях слов, потому решил закончить разговор на другой ноте, а именно на той, которая устраивала его:

— В таком случае, — сказал он, — договариваемся конкретно! — и спросил. — Когда у тебя заканчиваются уроки?

— Через четыре часа, — машинально ответила Ольга и посмотрела на часы.

Торжествующим тоном победителя, Антон выплеснул:

— Тогда через четыре часа, тютелька в тютельку, моя машина будет стоять у подъезда музыкальной школы, — протянул Ольге руку и в его глазах запрыгали азартные огоньки.

Она рассеянно пожала плечами.

Отступая к двери, он продолжал смотреть на Ольгу и улыбаться.

Потом сильно распахнул дверь, выскользнул из класса в коридор и вздрогнул от неожиданности, столкнувшись носом к носу с Думилёвой.

У той в глазах появилось крайнее недовольство, которое мгновенно превратилось в возмущение и негодование.

Антон замер на месте, по лицу пробежала оторопь, однако тут же попробовал взять себя в руки и широко улыбнуться:

— Наши встречи происходят все чаще, мадам! — воскликнул манерно с поклоном.

Евгения в красивом макияже, красивом летнем открытом платье, в драгоценностях на шее и ушах, в дорогих босоножках, была выше его ростом, смотрела сверху, и в ее голосе он уловил морозный холодок:

— У тебя разносторонние интересы, как я погляжу, Антошка! Что ты тут делаешь, пакостник? — спросила она.

— Ну почему же сразу пакостник, мадам? Музыка и театр это одно целое, мадам! — настороженно с обидой ответил он и выпрямился, пытаясь продолжать манерничать.

Грубоватый голос Евгении погасил манерность Дорчакова и возвратил Антона на землю:

— Потому и пакостник, что для тебя молоденькие актрисы и преподавательницы музыкальных школ, это тоже одно целое! — сказала раздраженно.

— Все можно объединить, мадам, было бы желание и умение, — Антон силился говорить в шутливом тоне, хотя мускулы на его теле были напряжены.

Не принимая его тона, Евгения отрезала:

— Сиди в своем курятнике, довольствуйся своими курами! И не пытайся объединять, когда это вредно для здоровья! Знаешь, что случается при неусвояемости пищи? — повысила голос.

— Понос, мадам, — надломлено хмыкнул Дорчаков и попытался снова улыбнуться, но улыбка не получилась.

— Дурак ты, Антоша! — покривилась Думилёва. — Вонь бывает от поноса, самая настоящая вонь!

В коридоре музыкальной школы перемешивалось отрывистое звучание мелодий, доносившихся из-за дверей разных классов: пианино, баян, скрипка, гитара. В него вклинивались голоса Евгении и Антона. И весь этот беспорядочный набор звуков метался между стенами и вылетал в открытые форточки окон.

Голос Думилёвой досаждал Антону, выворачивал наизнанку, потому что именно его меньше всего хотел слышать здесь и сейчас. Он даже предположить не мог, что в стенах музыкальной школы у двери Ольгиного класса столкнется с Евгенией. Это было невероятно. Но это произошло.

Дорчаков подобрался и выглядел перед нею, как нашкодивший мальчишка. Медленно куда-то исчез вальяжный и уверенный в себе человек, каким он был в своем кабинете с Нарлинской и каким был несколько минут назад с Ольгой. Как будто Евгения прихватила Антона за неким непристойным занятием, и он изо всех сил теперь тщился оправдаться в своем поведении. Даже в ресторане он гляделся более независимым. Сейчас же со стороны было не очень понятно, то ли Антон действительно так напуган, то ли он хорошо играет роль.

И только Евгения точно знала, что он свой испуг пытается спрятать за неудачной игрой, она остро чувствовала фальшь в этой игре, взяла пальцами его рубашку, заглянула ему в глаза:

— Не придуривайся, Антошка! На свежатину потянуло?

Прищурившись, Дорчаков после недолгого молчания, набравшись храбрости, с усилием усмехнулся:

— Тебя тоже, Евгения?

Коридор музыкальной школы, на две стороны которого располагались классы, был длинным.

Уныло смотря вдоль этого коридора, Антон думал о том, что они оба прихватили друг друга за одним и тем же занятием.

По большому счету он ничего страшного не усматривал в том, что их интересы сошлись, ведь пользуются же они Евой, как разменной монетой, и никому из них от этого ни холодно, ни жарко. Между ними как бы заключено негласное соглашение, которое устраивало обе стороны. Евгения потребовала сделать из Евы местную знаменитость, а он, как плату за это, положил девушку в свою постель. Почему бы теперь не пойти по тому же варианту с Ольгой? Он хорошо знал о наклонностях Думилёвой, но и она хорошо знала о его отменном донжуанстве.

Однако так помышлял Антон, и совсем иначе мыслила Евгения. Нарлинская была заложницей их договоренности, а Ольгу Евгения не собиралась делать знаменитой актрисой, посему услуги Дорчакова здесь были совершенно излишни. И не только его услуги, но его присутствие было здесь просто нежелательным.

Недалеко от двери стоял маленький мальчик, ученик музыкальной школы, который ждал своей очереди, чтобы войти в класс. Сейчас было его время, но он не мог войти, потому что Евгения и Антон перегородили дорогу, высказывая колкости друг другу.

Между тем, Думилёва держала за руку маленькую девочку, с которой пришла в музыкальную школу, и Дорчаков обратил на это внимание:

— Это твое протеже? Готовишь молодое поколение для собственных утех? — покосился он.

В ответ лицо Евгении сделалось страшным, и Антон пожалел, что сказал эти слова, но они уже вылетели изо рта. Потому пришлось выслушать злую угрозу Думилёвой:

— Сотру в порошок, дурак, если тут еще увижу! Ты меня знаешь!

Самое плохое во всем этом было то, что Антон знал, Евгения и, правда, может стереть в порошок, если захочет. Она обладала жутким напором и имела большие деньги, которые иногда приводили в действие такие механизмы, от коих дрожь проходила по всему телу.

До сих пор многие ее знакомые были убеждены, хотя вслух этого никто не высказывал, ибо это слыло как бы запретной темой, но в мыслях все держали, что мужа своего, чтобы наложить лапу на большие деньги, Думилёва отправила на тот свет сама. Потому что уж слишком темной, или, наоборот, шита белыми нитками, была вся история его гибели.

В ответ на слова Евгении он не нашелся, что сказать, и просто попытался сохранить лицо, оправдываясь:

— Как ты груба сегодня, мадам, совсем не воспринимаешь невинных шуток. Так нельзя, мадам.

За косынку на его шее, она притянула Антона ближе к себе:

— За такие шутки я могу подвесить тебя за одно место и оставить так надолго, — серьезно пообещала она. — У тебя театр драматический, а не цирк, опасайся большой драмы с Главным режиссером, — и оттолкнула.

Неспокойно откланявшись, Дорчаков двинулся от двери класса вдоль коридора. Евгения окинула его фигуру со спины и поморщилась, как будто он изрядно утомил ее. Подтолкнула девочку вперед себя и решительно толкнула дверь.

Ожидая увидеть очередного ученика, Ольга расширила глаза, ошарашенная новым явлением. Час от часу не легче, неужто за дверью друзья Нарлинской выстроились в очередь? И следующим тоже будет ресторанный знакомый? От неожиданности поприветствовала скупо, одним кивком головы, не сообразив сразу, какие слова произнести.

Думилёва же, мельком глянув в небольшое зеркало, висевшее не стене, и увидев на своем лице свирепое выражение, оставшееся после разговора с Антоном, восприняла такой прием, как ответ на ее раздраженный вид. И подосадовала на себя, что не сумела быстро привести лицо в порядок. Громко хмыкнула, выпустила из уголков губ улыбку.

Придя в себя, Ольга тоже приветливо повела рукой:

— Проходи, Евгения! Сегодня у меня день удивлений. Никогда не думала, что моя работа заинтересует моих новых знакомых. Ты прекрасно выглядишь в этом наряде!

От Евгении реакция была неопределенной. Ведь как никак прозвучал намек на предыдущего гостя, что было ей неприятно. Но одновременно ей был сделан комплимент, что, несомненно, понравилось.

— Видела я этого донжуана. В коридоре встретила! — сказала она громко и решительно бескомпромиссно заявила. — Если он еще сюда заявится, гони этого дурака в шею! Гони так, чтобы пятки сверкали! Ишь, мелкий шкодник! Приперся Антошка сажать картошку!

Такой совет привел Ольгу в растерянность. Не догадываясь, в чем зарыта собака, и как правильно отреагировать, она коротко обронила:

— Мне он кажется приятным человеком, вежливым и воспитанным.

Не церемонясь, со злорадным раздражением, Евгения резко разбила ее вывод в пух и прах:

— Надо трижды перекреститься, прежде чем рассматривать этакую приятность! А что касается воспитания, то оно из него так и прет, как понос, близко подходить не следует, слишком устойчивый запах!

Грубость и бесцеремонность Евгении в адрес Дорчакова поразили Ольгу. Такой характеристики она никак не ожидала. Все это не укладывалось в представления об этих людях после первой встречи. В ресторане было более цивильно, хотя и там Евгения отпускала некоторые словечки, которые коробили слух. Но они проскакивали как-то мимоходом, вплетаясь в общую атмосферу расслабленной веселости. А тут все так безапелляционно и однозначно.

— Ты сегодня что-то очень зла на него, Евгения, — сказала Ольга.

Опять глянув в зеркало, Думилёва убрала с лица раздражение, наметила небольшую усмешку в прищурах глаз, ответила:

— Я всегда на него зла! И всегда, всегда о нем говорю одинаково. Только иногда просто недоговариваю. Ладно, черт с ним! Оставим этого дурака в покое! — по губам поплыла улыбка. — Ты сегодня бесподобна! Тебе к лицу эта блузка. У тебя прекрасные формы, Ольга! — приблизилась, прошлась рукой по ее животу и талии. — Ты красивая. Куда мне до тебя!

Ольга стушевалась, будто ощутила мужской интерес к себе:

— Не преувеличивай, Евгения, все как обычно, как всегда.

Думилёва причмокнула. Ольга вызывала в ней сильное чувство, какого уже не вызывала Ева. Если Ольга сегодня превосходна, как всегда, это значило, что она всегда великолепна. Повысила голос:

— Не спорь со мной! Я знаю, что говорю!

Конфуз продолжался, и чтобы выйти из неловкого состояния, Ольга перевела взгляд на девочку, которая прижималась к Думилёвой:

— А это кто с тобой, Евгения? — спросила.

— Это мое протеже! — погладила она девочку по голове, потом легонько потрепала за ушко. — Очень толковая малышка.

— Неужели твоя дочь? — машинально задала вопрос Ольга, и только потом вспомнила, что у Думилёвой нет детей, но вопрос уже сорвался с губ, и она слегка покраснела.

Заботливо прижав к себе девочку, посмотрев на нее сверху, Евгения проговорила:

— Твоя лесть, как ни странно, приятна.

Свою оплошность надо было как-то затушевать другими словами, но Ольга не успела открыть рот, чтобы произнести их, как Евгения, вновь покосившись на зеркало, остановила ее:

— Забудь! Мы с тобой по этому вопросу в одной весовой категории! Обе бездетные! А значит, у нас все еще впереди! Согласись, что это большое преимущество перед теми, кто уже имеет детей!

От пристального неженского взгляда Думилёвой щеки Ольги тронуло румянцем, он пополз по шее и груди.

Не отводя от нее глаз, Евгения заметила:

— Тебе румянец к лицу, он как украшение, — перевела взор на девочку. — Она дочь моей соседки. Я бы хотела, чтобы ты занялась обучением ее музыке. Я все оплачу, хотя понимаю, деньги для тебя не имеют большой значимости, думаю, Глеб не допускает, чтобы ты считала копейки. Но, тем не менее, всякий труд должен вознаграждаться, сколько бы у человека не было денег. Я надеюсь, ты с этим согласна! — твердо выдала она.

Просьба была предельно понятной, и все же Ольга спросила:

— Как ты себе это представляешь?

— Очень просто. Проще пареной репы. Не думай, я не веду разговор о музыкальной школе. Нет. Зачем травмировать ребенка всякими прослушиваниями, поступлением в школу и другой ненужностью? Мы же не собираемся готовить ее в консерваторию. Нет. Просто для себя. Для общего образования. Поэтому прошу обучить ее музыкальной культуре и игре на музыкальном инструменте вне стен этой школы. На дому. Девочке в жизни это не помешает.

— Но я не занимаюсь этим на дому, — возразила Ольга.

— Вот я и прошу. Займись. Я все оплачу с лихвой. Не отказывай! Мне нельзя отказывать. Я могу обидеться, — то ли шутя, то ли серьезно сказала Думилёва.

— А сама девочка хочет учиться музыке? — спросила Ольга, подходя к пианино. — У нее есть музыкальный слух? — открыла крышку.

— Просто отменный, — не сомневаясь ни на секунду, решительно подтвердила Евгения.

Ольга предложила ей стул, но она отказалась от него. Посадив девочку на стульчик перед пианино, Ольга взяла несколько нот и попросила повторить голосом. Та легко повторила. Ольга дала еще несколько упражнений и была удовлетворена хорошими данными у девочки:

— Я все-таки посоветовала бы отдать ее в музыкальную школу. Все же это образование. А на дому она аттестата не получит.

Но Евгения бескомпромиссно отрицательно покрутила головой:

— Здесь не тот случай, Ольга. Я не собираюсь обсуждать его. Моя просьба не из воздуха возникла. Поверь на слово. И поверь, тебе никаких забот не прибавится, кроме обучения еще одного ребенка. У меня дома имеется прекрасное пианино, совсем не такое потрепанное, как вот это. Ты будешь заниматься с девочкой в моей квартире. Никто не помешает. Никаких посторонних. Полная свобода.

— Но ведь это будет стеснять тебя, — сказала Ольга. — Создавать для тебя лишние неудобства. Когда-то это надоест тебе.

— Все это глупости! Не забивай ими голову! — отмахнулась Евгения.

— В конце концов, — сделала паузу Ольга и уступила, — уж если ты хочешь брать частные уроки музыки для этой девочки, то у меня дома тоже есть пианино, и я могла бы заниматься с нею у себя. Только тогда кто-то должен привозить и увозить ее.

На что Думилёва снова покрутила головой:

— Это неприемлемо. К сожалению, девочку некому возить через весь город туда и обратно. Родители небогаты, машины нет, днем работают, а девочка еще мала, чтобы самостоятельно ездить в автобусах. Но ко мне ты могла бы на своей машине заезжать после работы, — она смотрела вопросительно, ждала положительного ответа.

Поймав себя на мысли, что ее тревожил мужской взгляд Евгении, он как будто раздевает ее, Ольга произнесла, пожимая плечами:

— Просто не знаю, просто не знаю.

И тогда Думилёва огорошила, подобно тому, как это сделал Дорчаков некоторое время назад, предложила:

— Чтобы ты быстрее решилась, я сегодня же заеду за тобой после работы. Поедешь за мной на своей машине. Впрочем, я могу сама подвезти тебя, а потом отвезти назад. У тебя есть выбор. Во-первых, я покажу тебе, где я живу, а во-вторых, ты поглядишь, как я живу. Через какое время ты заканчиваешь?

Как и Дорчакову Ольга ответила Евгении машинально, растерянно и неуверенно. Думилёва задержала улыбку у себя в морщинках между бровями:

— Вот и отлично.

Вспомнив, что Дорчаков также обещал подъехать после ее работы, чтобы показать свой театр изнутри, Ольга сказала об этом Евгении.

Та недобро сжала губы, прошлась по классу к окну и обратно, улыбка с лица исчезла:

— Ах, шаромыжник, что удумал! Экскурсоводом решил поработать. И откуда столько способностей у одного дурака! Может, мне взять да перевести его в экскурсионную фирму экскурсоводом? Пусть обслуживает туристов. Надо подумать! А театр, Ольга, мы с тобой без него изнутри посмотрим, в любое время, когда у тебя появится желание.

— А нас с тобой пустят одних бродить по его закоулкам? — простодушно поинтересовалась Ольга.

Думилёва засмеялась громким грубым мужским смехом. Ольга первый раз слышала, как та смеется.

— Ты наивная простота, — прекратив смеяться, проговорила Евгения. — Нас с тобой не просто пустят, а еще на руках везде пронесут. Если бы не я, а вернее, не мои деньги, этот театр давно бы в трубу вылетел. Твой Антон лакает мое молочко из моего блюдечка моей ложечкой.

— Он не мой! — категорично уточнила Ольга. — Он друг Нарлинской и твой.

— Знаю, знаю, я все знаю! — усмехнулась Думилёва. Ей понравилось, что Ольга решительно отгородилась от Дорчакова. — Это я к слову! — Евгения взяла девочку за руку и мужской походкой, несколько раскачиваясь из стороны в сторону, шагнула к двери.

За час до окончания рабочего времени Ольги, к музыкальной школе подкатила машина Антона. Он вышел из нее, неспокойно походил вокруг, несколько раз посмотрел на время, ему казалось, что оно стояло на месте, потом опять сел в салон и стал ждать.

Через полчаса подкатил автомобиль Думилёвой. Евгения сквозь лобовое стекло увидала машину Дорчакова, возмущенно покачала головой, кивнула в его сторону своему водителю:

— Кликни этого дурака!

Водитель, выскочил из авто, подошел к Антону. Тот был крайне раздосадован, когда на парковке возникла машина Евгении, сообразил, сегодня тут ему ничего не светит. Молча выслушал ее просьбу и неохотно вылез из-за руля.

Приспустив стекло, когда Дорчаков подошел, она неприязненно глянула на него в щель:

— Ты что здесь делаешь, дурак? Я же тебе русским языком сказала. Или ты стал слаб на ухо?

Сжимаясь, Антон попытался сыграть дурашливую роль, надеясь, что кривая вывезет его:

— У нас с тобой один интерес, мадам. Мы могли бы поделить его поровну, — предложил.

Однако Евгения ответила жестко и серьезно, и эта серьезность не оставляла Дорчакову никаких шансов:

— С дураками я больше не делюсь! — отрезала она. — Не все коту масленица, Антошка! Убирайся к чертовой матери, пока я не разозлилась!

Замявшись, Антон пригнулся и попытался выкинуть еще один козырь, который, он надеялся, мог повлиять на Думилёву:

— Я способен из нее сделать звезду еще ярче Евы, Евгения! — пообещал с отчаянием в голосе.

Но этот козырь Евгения тут же похоронила:

— Мне достаточно одной актрисы, вторая мне не нужна! Убирайся вон! Не путайся у меня под ногами. Третий раз предупреждать не стану! Заменю Главного режиссера в театре! Ты понял? Я спрашиваю, ты меня понял? — помрачнела она.

Молча кивнув, Дорчаков, как пес, поджавший хвост, вернулся в свою машину. Через минуту уехал с парковки.

Она всегда решительно и сразу убирала помехи со своего пути, а если это по каким-то причинам не удавалось сделать быстро, тогда придумывала другие меры, но все равно в итоге добивалась своего.

Сейчас сидела в машине и ждала, когда появится Ольга. Девочка помалкивала рядом. Конечно, она была предлогом, подсадной уткой, чтобы заманить Ольгу, причем не просто пригласить в гости на один раз, для этого девочка была не нужна, а чтобы заполучить ее на длительный период, сделать ее постоянной своей гостьей. А там, она была убеждена, она сумеет сделать Ольгу своей любовницей.

Солнце на улице бесилось, выплескивая жару. Но кондиционер в машине спасал, дышалось легко, было комфортно.

Смотря сквозь боковое стекло на плотный поток автомашин на дороге, Евгения не заметила, как с другой стороны на парковку подкатил автомобиль Корозова. А когда обратила внимание и увидала, как из салона выпрыгнул охранник и вылез Глеб, передернулась.

Не смотря по сторонам, Глеб направился в музыкальную школу.

Тоже выбравшись из авто, Евгения окликнула его.

Обернувшись, он узнал Думилёву, и недоуменно спросил:

— Евгения, какими судьбами? Добрый день!

— По одним тропкам ходим, Глеб. Вот, жду твою Ольгу.

Вскинув брови, он удивился.

Евгения заставила себя улыбнуться, хотя ей совсем не хотелось, ибо появление Глеба вызвало ее раздражение, оно разрушало все ее планы на сегодня. В двух словах по-деловому объяснила ему причину, по которой ждала его жену:

— Мы договорились, что она будет давать частные уроки музыки моей протеже, которая сидит в машине. Очень хорошая девочка, может быть, будущая звезда. Так что я заберу сейчас Ольгу с собой! — заявила безапелляционно.

Изменившись в лице, Глеб воскликнул:

— Это совершенно невозможно!

Через силу разбросав улыбку по уголкам губ, Евгения отбила:

— Ничего невозможного в жизни нет, Глеб. Вот сейчас Ольга выйдет из школы, сядет в мою машину, и я повезу ее к себе домой. А ты отсюда заберешь ее авто.

— Сегодня придется отложить поездку к тебе, Евгения, — не согласился Глеб. — Частные уроки можно перенести, а вот деловую встречу, на которой мы должны присутствовать вместе с Ольгой, отсрочить нельзя! — он заведомо говорил неправду, чтобы наверняка отсечь претензии Думилёвой. — И, к сожалению, время не ждет! — для пущей убедительности посмотрел на часы.

Его неправда была вызвана непонятным предупреждением Нарлинской. Он был обеспокоен им. Потому приехал в музыкальную школу.

Между тем, эта выдумка не помогла, поскольку Евгения не собиралась уступать и только усилила свой напор:

— Значит, мое приглашение ты ни в грош не ставишь, Глеб? Это, по крайней мере, неприлично с твоей стороны! — возмущенно ощетинилась она.

Ее настойчивость удивляла, да и сама обстановка складывалась неординарно: они как будто рвали Ольгу из рук друг друга. Это уже никуда не годилось.

Думилёва видела его недовольство, но отбросила, как ничего незначащее. Будто оно было мелочью, пустяковиной, которой не стоило придавать значения.

А Глеб уже смотрел на нее с подозрением, ее упрямство казалось ему ненормальным. Хотя, как будто ничего сверхъестественного не происходило. Нанять для частных уроков учителя музыки, что здесь необычного? Ничего. Вот только Ольга никогда этим не занималась. Неужели согласилась? Зачем? Для него это новость. Новость, которая ему не понравилась.

Она вызвала некоторое напряжение, однако настораживало иное, а именно: Нарлинская была частью компании Думилёвой. И, как знать, может, предупреждение Евы связано с этой компанией. Поэтому лучше перестраховаться, чем потом локти кусать.

Хотя подозревать непонятно в чем друзей Нарлинской было не очень корректно. Ведь никаких поводов для этого нет. Все вилами на воде писано. Между тем, что-то заставляло его твердо стоять на своем.

А чтобы сгладить ситуацию Глеб проговорил:

— Обещаю, Евгения, в другой раз я сам привезу Ольгу! Посетим тебя вместе с нею!

Знал бы Глеб, что для Думилёвой сейчас он — кость в горле. Послала бы она с удовольствием его куда подальше, чтобы шел за три версты лесом со своим обещанием. Его к себе в дом Евгения не приглашала, и встречать не собиралась:

— Ты не джентльмен, Глеб, нет! Был бы джентльменом, уступил бы женщине.

Уперлись. Кто кого переупрямит. Внутри у него закипало. Причем тут джентльменство? Похоже, сейчас не тот случай, чтобы уступать женщине. Не идет же речь о месте в трамвае. И все же пора остановиться, пора спустить пар.

На упрек Думилёвой никак не ответил, но его решительное лицо показывало Евгении, что пройти сквозь Глеба сегодня ей не удастся.

Сейчас она была в проигрышном положении. Но выглядеть в глазах Ольги беспомощной, проигравшей, не хотела. Потому, пока той не было рядом, отступила. Однако это было временным отступлением, чтобы одержать окончательную победу, в том числе над Корозовым:

— В таком случае, — сказала с сарказмом, — мне было приятно тебя увидеть, Глеб! Передай Ольге, что я огорчена тем, что сегодня из-за тебя пропущен частный урок музыки! — посмотрела ему в глаза с такой странной улыбкой, что ее последующие слова прозвучали не просто женской шуткой, а скрытым под улыбкой предупреждением. — Но я тебе это еще припомню, Глеб! Так нельзя обращаться с женщинами, это не по-джентельменски! — повторила, по-мужски крутнулась на месте и быстрым шагом пошла к своей машине.

Корозов проводил ее нахмурено. В душе шевельнулось нечто неприятное, досадно тяжелый осадок остался от встречи, невольно опять прошило мозг предостережение Нарлинской.

Автомобиль Думилёвой отъехал от парковки, а Глеб продолжал неподвижно стоять на месте.

Не успел собраться с мыслями, как на крыльце показалась Ольга с дамской сумочкой и пакетом в руках. Легко подбежала к нему, спрашивая:

— Что-нибудь произошло, Глеб? Ты почему здесь? Меня ждешь?

— Почему обязательно должно что-то произойти, Оленька? — обрадовался он, увидев ее. — Жду!

Она сунула ему в руки пакет:

— Надо было зайти! Мог бы позвонить, в конце концов! — сказала.

— Ехал мимо, решил завернуть, — схитрил Глеб. — Недавно подъехал. Встретил здесь Думилёву. Перекинулись парой слов. Ты что решила заняться частными уроками музыки с ее протеже? Ты же раньше слышать не хотела о частной практике. Что изменилось-то, Оленька?

— Да ничего я не решила! — выдохнула она. — Но Евгения так настойчиво уговаривала меня, что было стыдно ей отказать.

— Понятно, — протянул задумчиво Корозов.

— Что тебе понятно, Глеб? Я просто не смогла отказать.

— Она просила передать тебе, — сказал он, — что не сможет сегодня заняться музыкой. Я пообещал ей, что в следующий раз мы приедем к ней с тобой вместе. — Глеб заглянул в пакет с нотами и передал его охраннику.

Ольга пробежала глазами по машинам на парковке и спросила:

— А ты видел только Думилёву?

— А что, надо было еще кого-то увидеть?

— Здесь еще должен был быть Дорчаков.

— Нет, Антона не было, — озадаченно ответил Корозов.

Ольга коротко рассказала мужу об их неожиданных посещениях ее класса.

Глеба новости привели в замешательство. С чего бы вдруг новые знакомые один за другим повалили в музыкальную школу к его жене? Интересно, прежде они хотя бы знали, где находилась эта школа?

Снова в голове у Глеба стало долбить мозг предупреждение Евы.

Все было странно. Если Ева подразумевала своих друзей, то какая от них могла быть опасность для Ольги?

Актерам свойственно преувеличивать, они и в жизни играют роль. Уверены, что жизнь это театр, а люди в ней актеры. Такая у артиста философия, такова жизненная позиция. Не всегда разберешь, где реальность, а где игра.

Впрочем, реальность была такова, что друзья Евы определенно проявили интерес к Ольге. Как ни говори, Глебу льстило, что у него красивая и умная жена, но одновременно заставляло смотреть в оба.

Он взял в ладони пальцы Ольги, поцеловал и попросил, чтобы с этого момента она без него никуда — ни шагу.

— Ты ревнуешь? — засмеялась она.

— Нет, — смешался он, не найдясь сразу, как объяснить, но тут же сказал. — А почему я не могу ревновать? Ты у меня красавица и умница!

— Неужели и правда ревнуешь, Глеб? Какой же ты у меня смешной сейчас! — снова засмеялась она.

Глеб взял жену под руку и провел к своему автомобилю. Открыл для нее дверь. После того, как она села, повернулся к охраннику:

— Пригони ее машину.

Ольга вытащила из сумочки ключи и протянула Глебу. Тот передал их охраннику, зашел с другой стороны авто и сел рядом с женой.

Корозов ничего не сказал Ольге о визите Нарлинской, не хотел беспокоить непроверенной и ненормальной информацией.

Все еще раздумывал, как отнестись к предостережению Евы. Пока не принял окончательного решения. Между тем, просьба Евы посеяла смутную тревогу в душе. Некоторые меры предосторожности стоило предпринять.

9

Предосторожности, которые предпринял Глеб, поначалу вызвали у Ольги удивление и даже несогласие с неудобствами, привносимыми новыми требованиями в ее дотоле спокойный образ жизни. Корозову пришлось, не ссылаясь на Еву, придумать на скорую руку общие фразы опасок, связанных со своим бизнесом. Про Нарлинскую не хотел упоминать, чтобы в глазах жены не выглядеть нелепо, дескать, что это за мужик, испугался бабьей болтовни.

Теперь Ольга по несколько раз на дню получала звонки от него и сама звонила ему по телефону. Кроме того, Глеб прикрепил к ней охранника, тот следовал за Ольгой по пятам всюду, как тень и плотно обосновался в машине на соседнем сиденье.

Глеб не углублялся в конкретику опасений, Ольга и не настаивала, она знала, он не любил распространяться на такие темы, но уж коли завел об этом разговор, понимала, что в воздухе витают какие-то неприятности, и она должна быть готова ко всему.

В один из дней Ольга с утра направилась в косметический салон, в который записалась дня за три до того. Когда подъехала к месту, сообщила об этом мужу.

Салон снаружи весь в стекле, с красиво оформленным названием над дверями. Изнутри уютен, сверкал чистотой и зеркалами.

Ольга вошла в отдельный кабинет, села в кресло. Она постоянно посещала этот салон, ее устраивали косметологи, нравилось вежливое обслуживание, спокойная дружеская атмосфера, нравился дизайн помещений.

В середине процедуры, когда Ольга полулежала с закрытыми глазами, услыхала шум в дверях кабинета, и потом громкое дыхание у себя над ухом и сильный запах табака. Распахнула глаза и увидала двух человек в масках с пистолетами в руках. Один склонился над нею, а второй прижал к стене перепуганного мастера-косметолога, высокую девушку в бордовом узком халате с белым воротничком и коротко стрижеными волосами.

Ольга не успела опомниться, как ее вырвали из кресла, изъяли телефон, толкнули к двери, и голос из-под маски угрожающе сказал:

— Двигай костылями, жучка! Станешь визжать, башку проломлю! Так что решай сама, что для тебя лучше! — и завернул ей руку за спину.

За дверью кабинета она увидала на полу оглоушенного охранника. Грустно вздохнула.

Ее вывели на улицу.

У ступеней крыльца стояла машина. Ольгу втолкнули в нее. Похитители расположились с двух сторон. Молча натянули ей на голову черный мешок.

Дальше — дорога. Машина понеслась на высокой скорости, поворачивая то вправо, то влево.

Ольга потянулась рукой, чтобы сдернуть с головы мешок, но, бандиты крепко зажали ее, и один из них, обдавая запахом табака, предупредил, больно надавив на плечо:

— Будешь барахтаться, браслеты надену, рот заклею и ребра посчитаю! Так что сиди не вошкайся, жучка!

Несколько раз она пыталась заговорить. Но ее голос был, как голос вопиющего в пустыне. Никто в машине на него не реагировал.

Мешок стащили с ее головы, когда подвезли к подъезду дома. Тот же голос выговорил:

— Приехали, жучка. Не будь тупым валенком. Иди смирно. Иначе зашибу!

Ольга увидала в салоне трех парней без масок в цветных рубахах. Один — за рулем, двое — у нее по бокам. Тот, от которого разило табаком, худой с тяжелой нижней челюстью. Второй — чуть плотнее, с выпирающими скулами. Водитель — с бесцветными бровями и толстыми губами.

Ее высадили и, подхватив под мышки, провели в подъезд.

Она даже не успела оглядеться и понять, где находится. Ухватила лишь то, что в доме было несколько подъездов. Вдоль них череда припаркованных автомобилей. У подъезда, куда ввели ее, ни одной живой души. И в подъезде тоже мертвое царство. Не попалось ни одного человека, пока ходко частили ногами по ступеням вверх.

Перед дверью квартиры на минуту задержались, худой похититель вставил ключ, щелкнул замком и распахнул ее.

Войдя внутрь, похитители закрыли дверь на ключ и разом молча испарились с глаз Ольги, предоставив ее самой себе. Через минуту она услыхала из дальней комнаты голос худого:

— Она на курорте, — сказал тот.

Ольга усмехнулась и оглядела большую прихожую. Меблирована, но не обжита. Не заметны следы проживания. Дух не тот. Курорт. Любопытно, кто выдал ей путевку на этот курорт?

Комната, куда ступила Ольга, были с дорогой отделкой, с дорогой мебелью. Ольга прошла к креслу, постояла около него в раздумье и села за стол на выдвинутый стул. Положила руки на столешницу и стала ждать, что будет дальше. Но дальше, к ее немалому удивлению ничего не происходило, о ней как будто забыли.

Трое парней за это время переместились вместе со стульями из дальней комнаты в прихожую. Сидели, поглядывая друг на друга, и словно не замечали Ольги.

Ожидание томило ее. Представив, как сейчас мечется в поисках Глеб, она сжала кулаки. Это ужасно, что она никак не могла сообщить ему, где она и что с нею. Собственно, она даже не представляла, что означало это похищение. Предполагала, что связано с бизнесом мужа. Не зря же тот последние дни выражал беспокойство. Вот только охранник оказался хороший губошлеп, коль так близко подпустил к себе бандитов и позволил оглоушить себя. Да и похитители как-то странно ведут себя в квартире. Они рядом с нею, но их как будто нет. Попыталась опять заговорить с ними. Бесполезно. Молчат, как в рот воды набрали. Сами ничего не говорят и на ее вопросы не отвечают. Хотя бы угрожали, как водится, ведь бандиты должны угрожать. Ан, нет. Ничего не требуют и ни о чем не просят.

Ее терпение перерастало в раздражение, все начинало походить на клоунаду с пантомимой. Только от клоунады этой плохо попахивало.

Ольга поднялась из-за стола, стала неспокойно ходить по комнате. Вышла в прихожую, парни — ноль внимания на нее, молчком прошла мимо них в другую комнату. Такая же дорогая меблировка. Безмолвно прошлась по всей квартире. Похитители не препятствовали. Она смекнула, что ей была предоставлена полная свобода перемещения внутри этих стен.

Исходила квартиру вдоль и поперек, смотрела в окна, пытаясь сообразить, в каком месте она находится. Но тщетно. Разгадка осталась за семью печатями. Со всех сторон жилые дома, бывать здесь не приходилось. Даже если бы она сейчас связалась с Глебом, сказать ему о своем местонахождении ничего не смогла б.

Минуло несколько утомительных часов. Желудок стало подводить. Ольга прошла в кухню, открыла холодильник. Тот был до отказа набит разными продуктами, как будто заготовлено на месяц вперед. Выглянула в прихожую, не сомневаясь, что у парней кишка кишке протокол пишет, спросила:

— Пожевать не откажетесь?

Парни переглянулись. Конечно, никто из них не отказался бы от порядочного куска бутерброда, да что там куска, животы готовы принять порции куда больше. Бандит с выпирающими скулами разлепил губы:

— Похавать не мешало бы.

Она на скорую руку из того, что подвернулось в холодильнике, приготовила немудреную еду для всех, разложила на тарелках, разлила по бокалам чай, села за стол и позвала парней. Те живо подхватились с мест, протопали в кухню. Быстро смели со стола все, что было приготовлено, запили чаем и молочком потопали в прихожую.

— Скажите, хоть как вас зовут? Как обращаться? — спросила Ольга, надеясь на этот раз услышать что-нибудь вразумительное в ответ.

Однако трое, не проронив ни слова, вернулись на свои стулья. И Ольга услыхала только несколько слов, сказанных худым своим подельникам:

— Покурить бы сейчас.

Но ему никто не ответил.

И до самого вечера Ольге не удалось вытянуть из них ни единого слова.

Несколько раз она включала и выключала телевизор: долго пялиться в него настроения не было. Тупое гнетущее молчание парней, их сопение в прихожей, тоже выводило из себя. Однако выбора не было. Приходилось терпеть и ждать. Но чего ждать, тоже непонятно.

О похищении жены, Корозов узнал буквально спустя десять минут, ему позвонил охранник, которого привели в сознание работницы салона.

Глеб немедленно сорвался с места и выехал туда вместе с Исаем. Но приезд в салон ничего не дал. Никаких следов обнаружить не удалось. Работницы лишь назвали марку машины, которая увезла Ольгу, цвет, и направление, куда поехала. Еще сказали, что машина была грязная, номера залеплены, прочитать просто невозможно. Правда, мастер-косметолог, у которой была Ольга, добавила, что один из бандитов был тощий, а второй более-менее. И все.

Исай почесал затылок. Мало. Почти ничего.

Глеб и сам понимал, что этого мало даже для Акламина. Между тем, немедля позвонил Аристарху.

Акламин вскоре подъехал с двумя оперативниками. Те сразу включились в работу. Исай мотнулся за ними.

Глеб был взвинчен, не находил себе места. Вышагивал около своей машины взад-вперед. То нервно расстегивал пуговицы пиджака, то снова застегивал, то закладывал руки за спину. Они как будто ему мешали. Недовольно смотрел на сосредоточенного охранника и напряженного водителя, маячивших сбоку от него. Ждал. Надеялся, что операм удастся хотя бы что-то прояснить. Но ожидание ни к чему не привело.

— Что думаешь, Аристарх, — спросил, глядя в неулыбчивое лицо, когда тот показался из салона.

— Сначала ты мне ответь, куда ты опять вляпался, Глеб? — в свою очередь задал вопрос Акламин, цепко вглядываясь в него.

— Да ты же в курсе всех последних событий, — сказал Ко-розов. — Ничего кроме них не было! — он говорил, а в голове у него разъедала мозг мысль о Нарлинской. Он подумывал рассказать Аристарху о ее визите и о предупреждении, но сдержал себя, потому что сначала решил сам немедленно во всем разобраться.

— Если это продолжение истории с кинжалом, тогда все гораздо серьезнее, чем можно было предположить, — проговорил Акламин. — А если это новая история, тогда час от часу не легче, — помолчал. — Будем искать, Глеб. Не исключено, что похитители сами выйдут на тебя.

— А если не выйдут?

— А если не выйдут, тогда все равно найдем Ольгу! Не сомневайся! — уверенно ответил Аристарх и застегнул пиджак на все пуговицы.

— Я не сомневаюсь! Я просто беспокоюсь за Ольгу. Не хочу, чтобы она снова была в опасности! Она уже натерпелась со мной! Постарайся быстрее раскрутить это дело!

Из салона вышел Исай с непроницаемым застывшим взглядом на узком лице. Но Корозов хорошо знал своего начальника охраны, поэтому по его сжатым губам и дергающимся скулам понял, что дела хуже, чем он ожидал. Затем из дверей выступили опера и, не глядя по сторонам, молчком сели в машину, в которой приехали.

— Да я вроде никогда раньше не тянул. И теперь не собираюсь! — серьезно ответил Акламин, усаживаясь в машину вслед за оперативниками. — Буду держать тебя в курсе дела. И смотри, пока не поймем, откуда ветер дует, никуда сам не суйся, чтобы ненароком не навредить Ольге! А то ведь я тебя знаю! Ты услышал меня, Глеб?

— Да услышал, услышал. Буду на связи с тобой.

— Вот и хорошо.

Однако едва наступил вечер, как Глеб нетерпеливо помчался с Исаем в театр.

Но в этот вечер шел спектакль без участия Нарлинской. В театре Глеб не нашел ее. Узнал адрес и поехал к ней домой. Дверь никто не открыл, Евы дома не было.

Корозов остался ждать во дворе. Во что бы то ни было, решил сейчас истребовать от Нарлинской информацию, которую, по его убеждению, она не могла не знать, предупреждая об опасности для Ольги.

Фонари освещали вечерний двор. Мелькали жильцы дома, скрываясь за дверьми подъездов. Парковались автомобили, из них выбирались люди и тоже рассасывались по подъездам. К ночи эта суета затихала, свет в окнах постепенно гас. И в наступившей тишине оставались гореть всего два три окна у закоренелых полуночников. Двор будто затаился, отдыхая от дневного шума.

Ева не появлялась.

Машина Корозова стояла недалеко от подъезда. На заднем сиденье располагались Глеб и Исай, впереди — водитель с охранником. Корозов был хмур и малоразговорчив. Впалые щеки Исая в полутьме салона казались темными пятнами, и только колкие глаза горели холодным огоньком.

Шли секунды, минуты, часы, а Нарлинской не было.

Двор вымер. Откуда-то из-за домов с дороги доносились редкие шумы автомобилей.

В середине ночи Исай предложил Глебу поехать домой, отдохнуть. Сам намеревался ждать здесь Еву до победы. Но Ко-розов отверг предложение. Какой сон? О чем он говорит? Глеб весь был, как на иголках.

Нарлинская явилась ранним утром.

Когда рассвело, к дому подъехал автомобиль Ватюшкова. Ева выпрыгнула из него в легком воздушном сиреневом платье, с усталой улыбкой на губах, с чуть взъерошенными волосами. Андрей тоже вышел и, поцеловав девушку в губы, спросил:

— К тебе можно подняться, моя красавица?

— Нет, что ты? — отказала она. — Ты измучил меня сегодня, я так устала, пойду спать! — тряхнула головой и пальцами откинула волосы за уши.

Ватюшков с любовью проводил ее до подъезда, опять чмокнул, и когда за нею закрылась дверь, вернулся в машину. Прежде чем уехать, долго сидел, смотрел сквозь лобовое стекло на окна.

Корозов нетерпеливо ждал, в душе подгоняя и раздражаясь его медлительностью. Затем распахнул дверь своего автомобиля и торопливо вымахнул на асфальт.

Ева, войдя в квартиру, мгновенно разделась, раскидала одежду по полу, шагнула в комнату и села на диван. Разбросалась на нем, прикрыв глаза и отдыхая в тишине. Чертовски хотелось спать. Но, преодолевая усталость, оторвалась от дивана и направилась в ванную комнату.

Однако не успела встать под душ, как на входной двери настойчиво зазвонил звонок. Решив, что это был Ватюшков, недовольно поморщила лицо и, шлепая босыми ногами по полу, пробежала к двери. Не глядя в глазок, стала открывать:

— Я же сказала, что сильно устала и хочу спать, — произнесла вяло.

Дверь распахнулась, и Глеб увидал в проеме голую Еву. Нарлинская оторопела от неожиданного гостя. Короткая немая сцена. И она выпихнула из себя:

— Глеб? Ты? Как это? А где? — хотела спросить, где Андрей, но вовремя спохватилась. — Ты откуда? В такую рань? — она стояла перед ним, забыв, что раздета, а, может быть, не забыв, но зная, что она актриса и что любую роль должна суметь сыграть так, чтобы понравиться зрителю. Впрочем, и без роли ее тело не могло не нравиться мужчинам. — Ну, проходи, что же ты столбом стоишь в дверях?

Корозов окинул ее взглядом, и, видя, как она без стеснения ведет себя перед ним, тоже сделал вид, что ничего особенного не происходило, хотя, впрочем, так оно и было на самом деле. Просто он видел перед собой актрису, способную управлять своими эмоциями и настроением.

Ступил через порог вместе с Исаем, оставив охранника за дверью. Нарлинская отодвинулась назад, грустно улыбнулась и вдруг сказала:

— Ты помнишь, Глеб, мы с тобой говорили о красоте? Вот, посмотри на меня, это все, что нужно мужикам! Ты думаешь, они любят актрису Нарлинскую? Нет, им нравится тело актрисы Нарлинской. Ты извини, Глеб, ты застал меня врасплох, я как раз собралась забраться под душ. Проходите в комнату, — глянула мельком на Исая. — Я надену халат, — и пошла в ванную.

Корозов прошел в комнату, затоптался посередине, Исай задержался у дверей. Оба осмотрелись, ожидая Еву.

Нарлинская появилась из ванной в красивом домашнем халате, но на губах плавала досадная нервозность. Глеб решил, что она недовольна его нежданным вторжением, уж он-то хорошо знал, что незваный гость хуже татарина. Однако Нарлинская быстро сменила нервозное выражение на печальное. А затем резко, с каким-то внутренним озлоблением, сильно распахнула полы халата, вновь показывая свое тело, которое, впрочем, перед этим Глеб уже разглядел, и обессиленно выронила:

— Вот это предел мечтаний мужиков. Почему все во мне видят какую-то машину, какой-то станок для получения удовольствий? Как все надоело, Глеб! Как все омерзительно, как набило оскомину!

Корозов не стал углубляться в этот разговор, потому что видел, как в эти минуты Ева сильно ненавидела весь мужской пол. И его в том числе. Хотя он никаким боком не был причастен к ее разочарованиям и ожесточению.

Мучительная усталость на лице, утомление в глазах говорило о бессонной ночи, а судя по ее раздражительной нервозности, прошедшая ночь не принесла ей радости и удовольствия, напротив, вызывала отторжение и злость.

Глеб дождался, когда Ева немного успокоилась, запахнула халат, и только после этого заговорил о том, с чем пришел к ней:

— Я, может быть, не ко времени, Ева, но прости, обстоятельства не терпят. Ольгу похитили.

Ева мгновенно замерла, расширила глаза, ее маленькие уши начали медленно краснеть. Она сначала сжалась, втягивая в себя воздух, а затем резко вспылила:

— Боже мой, как страшно жить в этом мире! Всякую минуту с тобой может что-нибудь произойти! Со всякой девушкой может случиться подобное, Глеб! А ты мне не верил! — выкрикнула она.

Глеб качнулся всем телом:

— Да нет, Ева, ты не права, ты меня насторожила, и я предпринял ряд мер, но их оказалось недостаточно, — объяснил мрачно.

— Я вижу, ты хочешь от меня что-то услышать сейчас? — сказала она, прошла мимо Корозова, забралась с ногами на диван, ладошкой отбросила волосы со лба и уставилась взглядом в одну точку.

— Да, именно за этим я пришел к тебе, — Глеб всем телом развернулся к ней.

Исай в дверях пошевелился, качнув плечом дверное полотно, раздался едва слышный скрип петель. Ева вздрогнула от этого скрипа, нервически пробежала взглядом по двери, по Исаю и остановилась на Корозове. В ее глазах появился испуг:

— Я не знаю, что сказать, Глеб! — прошептала девушка. — Если бы я только знала, если бы мне было что-то известно! А теперь мне страшно! — сникла она.

Вид ее стал таким жалким и беспомощным, что Корозову даже усомниться в правдивости ее слов было трудно. Очевидно, что она, действительно не знала, кто совершил похищение, пришло ему на ум. Между тем, ее внезапный страх говорил о том, что в голове у нее блуждали какие-то догадки, и эти догадки приводили в смятение.

— Что тебя пугает? — спросил он. — Что тебя может пугать, если тебе ничего неизвестно?

— Я боюсь за себя! — съежилась девушка. — Ты думаешь мне нечего бояться, Глеб? Я одинока в этом городе! Я боюсь всего! Сейчас мне кажется, что следом за Ольгой со мной тоже что-то должно случиться. Я не знаю, почему мне так кажется, я как будто чувствую это. Как же так, Глеб? Как же так? — Нарлинская посмотрела на него с тоской, как утопающий смотрит на щепку, плавающую перед глазами.

Он не ответил. А что он мог ответить? Глеб без нее во всем винил только себя. Виноват по уши. Без ее вопросов ему было тошно. На душе скребли кошки. Но почему ей кажется, что с нею тоже должно что-то произойти? Что за страхи? Отчего?

Корозов сел возле нее на стул, не отрываясь от глаз Евы:

— Ты ничего больше не хочешь сказать мне? — наклонился вперед, приближаясь к девушке.

Нарлинская пугливым движением укрыла ноги полами халата, вздохнула. В комнате было жарко, но ее как будто пробирал мороз, она уменьшилась, вжимая голову в плечи:

— Ты должен, как можно быстрее найти жену! — сказала тихо. — Просто обязан!

— Я не уйду отсюда пока не услышу, чего или кого ты боишься! — решительно проговорил Глеб, обдавая Еву своим дыханием.

Она посмотрела на него из-под бровей с досадой:

— Я ничего не таю, я не могу таить того, чего не знаю. Я просто не понимаю, что происходит. Не понимаю. Все ужасно, все плохо!

Битый час после этого Корозов пытался вытянуть из нее еще хотя бы какую-то информацию, но все было тщетно.

Она либо действительно ничего больше не знала, и все ее страхи основывались на интуиции, либо сильно боялась проговориться.

В конце концов, Глеб раздраженно махнул рукой, и они с Исаем покинули квартиру Евы.

Уже когда сели в машину, Исай выговорил:

— Она хорошая актриса.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Она играла роль.

— Ты уверен?

— Я видел.

— Что ты в этом понимаешь?

— Я видел, — повторил Исай.

Нарлинская после них не пошла сразу под душ, чтобы затем лечь в постель. Она долго ходила по комнате, ощущала неприятный холод на коже. А потом, как была в халате, так и плюхнулась на диван. Свернулась в клубок и затихла, но не заснула. Продолжительно лежала с открытыми глазами, в которых металось беспокойство, и смотрела в одну точку. И точка эта расплывалась перед ее глазами, медленно-медленно превращаясь в блеклое туманное пятно.

Корозов тут же направился к Акламину, решив сообщить ему обо всем, что было связано с Евой. Поднял из постели.

Аристарх выслушал, покачал головой с укоризной:

— Сколько раз говорил уже тебе, брось свою самодеятельность. Если бы своевременно все рассказал, то, вероятно, удалось бы предотвратить похищение. А теперь мне придется раскручивать Нарлинскую задним числом. Другой зацепки пока нет.

В этот же день Акламин поехал в театр за два часа до начала спектакля, в котором Ева играла главную роль.

За кулисами царила обычная суета. Мелькали работники сцены, актеры, то тут, то там раздавались чьи-то голоса.

Ева приготавливала себя для грима. На ней был воздушный блузон и длинная юбка.

Появление в гримерной Аристарха вызвало у Нарлинской недоумение. Она посмотрела в его удостоверение и недовольно поморщилась, сообразив, кто сообщил оперативнику о ней. С сожалением пригласила его сесть рядом.

Но в стенах гримерной Ева не стала разговаривать с Аристархом. Не хотела, чтобы кто-нибудь из работников театра ненароком услыхал, как она будет отвечать. А потом разнес бы это все по другим ушам, прибавляя и привирая при этом.

Они вышли на улицу, начали медленно прогуливаться взад-вперед.

День был солнечным. Лучи то слепили глаза, когда они шли в одну сторону, то пекли затылки, когда поворачивали обратно. Легкий ветер обдувал их.

Акламин расстегнул пуговицы летнего серого пиджака. Нарлинская слегка щурилась от солнца и смотрела перед собой.

Сбоку тротуара несколько голубей что-то клевали. Выделялся один с белой грудкой. Он прогуливался гордо и независимо, не обращая внимания на других своих сородичей и на людей, топающих по тротуару.

Прохожие восторженно таращились на актрису, узнавая, оборачивались, показывали на нее и даже приветственно кивали ей, поймав блуждающий взгляд.

Отбросив всякие формальности, и, зная, как прошла беседа между нею и Корозовым, Акламин сказал:

— Вам известно о похищении Ольги Корозовой.

— Конечно, известно. Глеб сказал об этом, — ответила девушка и кому-то, кто поздоровался с нею издалека, кивнула.

— Что заставило вас предупредить Глеба об опасности для его жены?

Аристарх ожидал услышать от Евы что-либо толковое, но оказалось, сильно ошибался. Нарлинская, избрав для себя защитную манеру, стала как бы в боксерскую стойку, и Акламин услыхал:

— Вы о чем?

— Ведь вы предупредили Корозова заранее.

— Как я могла его о чем-то предупредить, если мне ничего не было известно? — ответила девушка, показав на лице такое искреннее изумление, что другой бы на месте Акламина замешкался.

Однако Аристарх выслушал ее спокойно, неулыбчивое лицо оставалось невозмутимым. Стало ясно, что Нарлинская не собиралась открываться, что голыми руками ее не возьмешь. Все это как-то не вязалось с ее скромной обаятельной внешностью.

Между тем, для Акламина подобное было привычно. Всякое новое дело начиналось почти одинаково. Подозреваемые с первого момента отказывались, и загонять их в угол приходилось постепенно с помощью фактов, свидетелей, улик.

Он верил, что и к Еве ему удастся найти подходы. Спокойно и серьезно продолжил:

— Тогда что вы имели в виду, говоря ему об опасности?

— Я говорила ему, что мне страшно остаться одной, что боюсь этого, что любая девушка опасается быть одинокой, и чтобы он не подвергал такой опасности свою жену Ольгу. Вот и все. И больше я ничего не знаю. Не нужно из моих слов делать трагедию и какие-то невероятные выводы. Да, я испугалась, когда он сообщил о похищении Ольги, невольно перенесла подобное на себя и испугалась за себя. Но что в этом удивительного? Всякую девушку могут испугать такие события. Всякую.

Аристарх заметил, как Нарлинская, говоря, украдкой стреляла глазами по сторонам. Ей определенно нравилось, когда ее узнавали прохожие, хотя старательно делала вид, что не обращала на них внимания. Однако сразу вся выпрямлялась, подавала вперед грудь, на лице появлялась блуждающая улыбка.

А вот когда встречные люди проходили мимо безразлично, видимо, не были театралами и не обращали внимания на многочисленные афиши с ее лицом, она заметно грустнела и становилась маленькой серой мышкой, хотя и очень красивой.

Голос Акламина снова тронул ее ушные перепонки:

— Значит, вы не подтверждаете, что предупреждали Глеба об опасности для его жены?

Ева кивнула. И пожала плечами. Она ничего не собиралась подтверждать. И никто не мог этого подтвердить. Свидетелей не было. А Корозов мало ли что может наговорить. Язык без костей.

— Я не знаю, почему он решил, что я его о чем-то предупреждала. Не знаю, — сказала.

Аристарх наткнулся на стену. Все его последующие вопросы отлетали от нее, как горох. Стена была непробиваемой.

Тон Евы был дружелюбным, но не более того. Ее подозрения связаны с членами триумвирата, однако вплетать полицию в их запутанные отношения было не просто нельзя, а недопустимо.

Она стала поглядывать на часы, приближалось время спектакля, к дверям театра потянулись зрители, а ей еще нужно было приготовить себя.

Акламин выразил сожаление, что разговор не состоялся и стал прощаться.

Ева направилась к служебному входу, бросив напоследок:

— Я была бы рада помочь, но ничем не могу.

Аристарх проводил ее взглядом. Твердой скорлупкой оказалась Нарлинская. Даже если предположить, что она явно ничего не знала, все же, наверняка, кого-то подозревала, и подозрения эти могли иметь под собой определенную почву. Они могли бы стать ключом к разгадке.

Между тем, ключик в руки не давался. Стало быть, Нарлинской следовало заняться основательно. Этот разговор был только первым, последуют и другие.

Не успела Ева закрыть за собой дверь служебного входа, как перед нею возник Дорчаков, сильно пахнущий духами. В яркой оранжевой рубахе с широким воротом на заказ. Ему уже доложили, что Нарлинской заинтересовалась полиция. И он своей гибкой рукой обнял Еву за плечи:

— Что нужно от тебя полиции?

Она не могла ответить ему прямо, чтобы не вызвать серию других вопросов, и на ходу вышла из неприятного положения:

— Пропал один из моих поклонников. Полицейский спрашивал, не слыхала ли я что-нибудь об этом.

— Это какой же? — Дорчаков отстранился от девушки, его рука привычно поползла по ее спине вниз.

Ева поморщилась, будто ей было не очень приятно в настоящее время вспоминать об этом, сказала:

— Тот парень, что забрасывал меня цветами на сцене.

— А-а, — тихим голосом протянул Антон. — Помню, помню. — И сделал глубокий кивок головой. — Но почему полиция пришла именно к тебе?

Ева пожала плечами, смотря себе под ноги. А потом, как бы в защиту себе, проговорила:

— К тебе тоже могут явиться. Вот и спроси у них. Это же полиция, у них свои порядки. У них не ты режиссер, чтобы устанавливать твои правила.

Вокруг стояла рабочая суета. Кто-то зацепил ее плечом, кто-то что-то сказал, проходя мимо, кто-то о чем-то спросил Антона. Тот отвлекся, отвечая, и снова повернулся к ней.

Ее слова он воспринял, как неуместную шутку, ему совсем не хотелось, чтобы полиция приходила к нему. В конце концов, он не может и не должен знать всех ее поклонников. С ехидцей пошутил:

— Впредь знакомь меня со своими поклонниками, чтобы мне было, что отвечать полиции.

В ответ Нарлинская не преминула уколоть его:

— Их лица я не запоминаю. А вот тех, с кем я сплю, ты хорошо знаешь! — и отвернулась.

Дорчаков усмехнулся, помолчал. Но когда они подошли к двери ее гримерной, взял за плечо и повернул к себе лицом. Внимательно глянул в глаза, сказал:

— Ох, не уверен, Ева, очень не уверен. Не думаю, что ты ограничиваешься только мной, Думилёвой и Ватюшковым. А ведь я кроме нас троих больше ни о ком не ведаю. Неужели всего только трое? С твоим-то темпераментом и умением. Ой, не верю.

Ева вспыхнула, уши покраснели, однако она тут же взяла себя в руки и вылила из горла приятным голосом:

— А разве тут еще есть выбор? Больше и нет никого. Ты всем кислород перекрыл. Если б мог, то и Евгению с Андреем под каблук загнал бы. Но не можешь. Не можешь. Зато уже глаз положил на Ольгу Корозову. Тебе что, актрис мало? Ты же, как кот среди кошек, целым гаремом наложниц обзавелся. А все равно на сторону глядишь. Тянет тебя туда, как магнитом. Кстати, полицейский сообщил, что Корозову тоже похитили, как и моего поклонника, — сказала она, смотря на Дорчакова испытующим взглядом, хотела увидеть его реакцию на новость.

Антон распахнул глаза и задал короткий бессмысленный вопрос, на который не ждал ответа:

— Кто похитил? — спросил удивленно.

Нарлинская восприняла вопрос, как издевательство, и колко хмыкнула:

— Может быть, даже ты!

— Боже, сколько дури в твоей голове! — отшатнулся Антон.

Ева то ли с некоторым опасением, то ли с некоторой досадой отозвалась:

— Ведь ты не успокоишься, пока Ольга не окажется в твоей постели.

Рука Дорчакова снова обхватила ее плечи, а его голос тихо покатился ей в уши:

— Мне не нравится, как ты сегодня говоришь и смотришь на меня, — он мягкими пальцами прошелся вдоль ее красивой спины, погладил ниже и оттолкнул от себя.

Ева юркнула в дверь гримерной, а он смотрел на дверное полотно долгим холодным взглядом. Нарлинская все еще притягивала его, но Ольгу сейчас он хотел больше.

Этим же вечером о похищении жены Корозова Ева сообщила Думилёвой и Ватюшкову. Каждый из них воспринял новость по-своему.

Евгения не изменилась в лице, и было невозможно понять, как новость отозвалась в ее голове.

Андрей тоже как будто пропустил новость мимо ушей, с очарованием смотрел на Еву и ни о ком больше не хотел слышать. Между тем, через некоторое время, как бы очнувшись и вспомнив об этой вести, уверенно и определенно выдал Еве:

— В этом замешан кто-то из наших друзей, моя красавица. Они между собой, похоже, перегрызлись. Ты обрати внимание, как они стали смотреть друг на друга. Того гляди, удавят один другого! Кто-то из них похитил ее для себя, чтобы не досталась сопернику. Я их знаю, как облупленных. С нашими друзьями надо постоянно быть настороже. Они в любую секунду из заклятых друзей могут стать завзятыми недругами. Всегда держи ушки на макушке. У меня глаз наметанный, моя красавица.

Ева пожала плечами, не стала утверждать обратного, и не дала ему повода, чтобы он подумал, что она согласилась с ним.

Дорчаков, как обычно вычурно одетый, был на репетиции новой пьесы, когда в зале появился Ватюшков в синей рубахе с короткими рукавами, которые казались маловатыми для его округлых бицепсов. Андрей тихонько прошел вперед ближе к сцене, сел за спиной у Антона, наблюдавшего, как молодой режиссер старательно объяснял актеру, что эту сцену в пьесе надо сыграть иначе.

Однако актер тоже был молодым и никак не мог преодолеть в себе собственного видения роли. Ему казалось, что режиссер требует что-то запредельное, что создаваемый им образ не должен быть таким.

Дорчаков слушал, слушал и, наконец, не выдержал, подал голос:

— Да что ты мучаешь его? — обратился к режиссеру. — Выйди на сцену и покажи, как ты видишь этот фрагмент?

Режиссер выбежал на сцену и трижды показал, как надо сыграть, после чего актер все хорошо повторил.

Антон глубоко вздохнул, прижался к спинке заскрипевшего кресла и почувствовал, как ему в затылок кто-то настойчиво сопит. Недовольно обернулся:

— А, это ты, Андрюха? Чего пыхтишь, как будто в гору бежишь и тащишь груженую хламом телегу? Что-нибудь надо? — неторопливо протянул через плечо свою руку для пожатия.

Андрей сжал протянутую руку, чувствуя, как она выскальзывала из его жесткой широкой ладони, и чем больше сдавливал ее, тем все меньше ее оставалось в его пятерне. Разжал ладонь, проследил, как рука Дорчакова плавно уползла, и шепнул:

— Надо кое-что обсудить, Антоша.

Антон через плечо вполоборота смотря одним глазом на Андрея, а другим поглядывая на сцену, рассеянно спросил:

— У тебя проблемы?

Ватюшков негромко, чтобы слышно было только одному Дорчакову, кашлянул и сильно сощурился, так щурятся обычно люди, которые имеют плохое зрение, но упорно не носят очки, произнес:

— У меня — нет. А вот у Корозова появились.

Антон сразу сильно обернулся, вывернул тело жгутом, поймал взглядом глаза Андрея:

— Пошли, поговорим! — поднялся из кресла и по проходу двинулся к выходу. Ватюшков потопал следом.

Они прошли в кабинет Антона. Дорчаков легко лавировал между углами избыточной мебели, а широкий в кости Ватюшков шел прямыми линиями, задевая боками все, что попадалось на пути:

— Какого черта ты понаставил здесь столько всякой дряни?! — недовольно бубнил он. — Тебе самому-то каждый день пробираться по этим загибонам не тошно? — такая теснота совершенно не нравилась Андрею, он говорил об этом Дорчакову всякий раз, когда оказывался в его кабинете.

Но Антон на это уже не реагировал. Это поначалу он супился, не соглашаясь с Ватюшковым. А теперь пропускал его ворчание мимо ушей. Он считал Андрея малокультурным, неспособным понимать прекрасное, которое он, к примеру, замечал во всем, что окружало его, и никогда не упускал случая приобрести то, что ему нравилось. В ответ Андрею парировал:

— Это в твоем кабинете подобное, может быть, и было бы дрянью, я нисколько не сомневаюсь! А в моем кабинете ничего лишнего нет!

Они добрались до дивана, что для Ватюшкова было сопряжено с определенными трудностями, и сели. Дорчаков сел с одного края, Ватюшков — с другого.

Андрей вытянул перед собой ноги и плотно прижался к спинке дивана. Почувствовал мгновенно, как позвоночник стал мокнуть от жары, которой в кабинете было с избытком, и поинтересовался:

— Ты о новостях-то слышал?

— Новостей ныне, как кур нещипаных! — уклончиво отозвался Антон, хотя хорошо понял, о чем говорил Ватющков.

Андрей повозился на диване, и пустил разговор с места в карьер:

— У Корозова жену умыкнули.

Антон никак не прокомментировал информацию, выдавил из себя всего лишь одно слово:

— Знаю.

Ватюшков сделал паузу, поглядел на свои туфли огромного размера, которые среди изящных форм мебели смотрелись тяжело и грубо, прищурился и произнес следующую фразу:

— А ты не обратил внимания, как наша мадам заинтересовалась ею, когда мы были в ресторане? — он говорил так, словно совсем был не в курсе, что равно такой же интерес к Ольге проявлял и Антон.

Дорчаков то ли с завистью, то ли с подковыркой ответил вкрадчивым голосом, и сложно было понять его отношение к тому, что говорил:

— Наша мадам всегда самых красивых девушек для себя выбирала, ее саму бог обошел красотой.

Андрей, рассерженный елейным тоном Антона и тем, что не получил от него ожидаемой реакции, все же утвердительно кивнул:

— Вот именно, — и, приглушив голос, добавил. — Уже идет шепот, что это Евгения выкрала Ольгу. Та вроде как ей отказала, так она ее и умыкнула под занавес. Ты же знаешь, что мадам на все способна и все умеет.

Антон с неопределенным выражением лица, по которому Ватюшков, как не старался, так и не смог раскусить его истинного отношения к происшествию, вытолкнул вопрос, в каком смешалось все сразу: недоверие и заинтересованность, безразличие и желание узнать:

— Это кому же до всего есть дело?

Андрей сильно растянул губы в подобие улыбки, повел руками в стороны, показывая этим движением, что, мол, есть такие слухи, ты только разуй уши, и слушай, что люди говорят, а то погряз в своем театре, как крот земляной, а вокруг интересные дела творятся.

Антон сделал кислую мину, сожалея в душе, что ничего конкретного от Ватюшкова узнать больше не удастся. Тот определенно выдал полную информацию, какую имел. Ничем новым не удивил. Разве что сплетней про Евгению. Прикрыл глаза, давая понять, что все, что будет сказано дальше, для него не имеет особенного интереса. Но при этом все-таки спросил:

— Что еще слышно?

Андрей тяжелым взглядом придавил Дорчакова к дивану и как бы тоже потерял интерес к беседе, наблюдая, как Антон расплывчато на все реагировал. Ватюшкову хотелось другой реакции от него, чтобы в нем яро вспыхнуло желание и готовность раскромсать Думелеву на куски. Некоторое время Андрей подождал, но не дождался, чего хотел. Нехотя шевельнул надбровными дугами, и проговорил:

— Больше ничего не слышал. Увы. Чего не слышал, того не слышал. Но думаю, если Евгения умыкнула, значит, делиться ни с кем не собирается, и нас с тобой бортанула, а это уже не по-человечески как-то, Антоша. Мы всегда были в доле, участвовали во всех ее капризах. Хотя, скажу откровенно, мне Ольга не по вкусу, не в том, так сказать, амплуа выступает, я бы от нее, не задумываясь, отказался в твою пользу. Ты у нас, Антоша, всеядный. С радостью отдал бы тебе свою порцию Ольги Корозовой. Просто вот так, за одно твое спасибо. Мне не нужно то, что мне не нужно.

Дорчаков молчал. Он думал о чем-то своем.

Ватюшков завозился на диване, окидывая взглядом весь кабинет. Он знал его наизусть, и потому глаза бегали по мебели и стенам машинально, ни на чем не останавливаясь.

Андрей всегда в присутствии Антона ощущал себя сильным и непоколебимым, но в этом кабинете как будто задыхался от избытка недоступной для его понимания красоты. И оттого, что природа ущемила его в этом, Андрей злился.

Он знал, что литературно подкован слабее Дорчакова. Тот мог запросто заткнуть его за пояс своей начитанностью. Но чтобы подобного не происходило, Андрей всегда уходил от заумных разговоров или попросту отмалчивался, когда Антон начинал лезть в дебри театрального искусства.

Сейчас подобного не происходило, но Ватюшков все равно всей кожей чувствовал свой провал, оказался не на высоте со своей информацией, потому что не сумел подать ее так, чтобы как следует возбудить Антона против Евгении.

Засопел и решительно закончил:

— Вот такие слухи, Антоша! — рывком поднялся с дивана и протянул жесткую широкую ладонь Дончарову, сдавил его выскальзывающую руку. — Будь здоров! Я пошел! Мне некогда сегодня по твоим театральным норам шастать, хотя надо признать, что мышки у тебя в гримерных стреляют глазками отменно, — и, снова задевая боками все, что попадалось на пути, направился к двери.

Антон хмуро посмотрел ему в спину.

В тот же день Ватюшков наведался к Думилёвой. В их внешностях была некая схожесть. Грубоватые лица, тяжелая прочная походка, отсутствие суетливости в движениях.

Евгения находилась дома, только что приехала от сестры, с которой, видимо, встреча прошла не совсем гладко, потому как Думилёва была заметно раздражена. Брючный костюм на ней сидел хорошо, пуговицы у пиджака расстегнуты.

Распахнув дверь перед Андреем, не дожидаясь, когда тот войдет, бросила властно: — Входи быстрее, чего мнешься, резину тянешь?! — и пошла в комнату.

Ватюшков захлопнул за собой дверь. Не видя Евгении, обескуражено потоптался по ковру в огромной прихожей, ловя свои отражения в зеркалах на стенах, громко спросил:

— Ты где? — и потом возмутился. — На кой черт тебе столько зеркал в прихожей?

— Это красиво! Ты не понимаешь! — раздалось из зала. — Зеркала расширяют пространство!

Андрея передернуло. Опять «красиво»! У Антона мебели напичкано, не продраться сквозь нее — это красиво, у Евгении зеркала — красиво! Только ему на эту красоту начхать. Удивительно лишь, что у троих не расходятся взгляды в отношении Евы. Хотя и тут он мог ручаться только за самого себя.

Судя по последним событиям, взгляды других членов триумвирата, уже перекидывались на Ольгу Корозову. Сейчас, конечно, непонятно, чем все закончится и куда кривая выведет, но ему хотелось бы, чтоб эти двое разорвали друг друга в клочья.

Грубоватый голос Думилёвой разнесся из зала на всю квартиру:

— Чего толчешься там? Свою морду в зеркалах разглядываешь? Нечего на нее пялиться как дураку на старое корыто! Или прыщ нашел и выдавливаешь?

Ватюшков крякнул и протопал в зал. Евгения сидела за столом с витиеватыми ножками и эллипсовидной столешницей. Зал был большим с картинами на стенах. Почти без мебели. Лишь стол со стульями с фасонными спинками, диван, резной прилавок и пара уголков под старину.

— Я заглянул на пять минут, — сказал Андрей. — Поделиться новостями.

Она смотрела отчужденно, словно ей сейчас было не до него, но уж раз заявился, будь незваным гостем. Хмыкнула насмешливо:

— Да я все новости вперед тебя знаю! — не проявила интереса.

— Тогда на нет и суда нет! — буркнул он и стал демонстративно разворачиваться назад. — Раз ты все знаешь, мне тут делать нечего.

Думилёва, не церемонясь, осекла:

— Вот дурак! — резко поднялась с места и показала на стул рядом. — Садись, дурачина! Сказала, садись! — потребовала.

Ватюшков рассерженно уперся взглядом в нее, силясь заставить ее раскумекать, что такой бесцеремонностью она оскорбила его:

— Дураки все вывелись, Евгения.

Впрочем, его потуги, как он не силился, ни к чему не привели. Она даже ухом не повела, не придала значения его сердитому взгляду и словам.

Она вообще никогда не думала, оскорбляет она кого-то или нет. Считала, что просто называет вещи своими именами. Ее прямолинейность не имела границ. Какие могли быть границы в пределах собственной власти? А в том, что она имела власть над всеми своими друзьями, Евгения не сомневалась ни на секунду. Они могут прыгать, вертеться, возмущаться, но все равно в итоге сделают так, как скажет она.

Думилёва как будто мстила всем за то, что природа, создав ее женщиной, не дала настоящей женственности ни в манерах, ни во внешности, ни в общении с людьми.

Она не любила своего детства, никогда не вспоминала о нем. И все потому, что уже с малых лет никто не видел в ней девочку, но и мальчиком тоже никто не считал. С детства повелось, что все вокруг смотрели на нее, как на нечто непонятное. Ученики в классе обычно кричали вслед:

— Эй, Жека, ты куда пошел?

Не Женя и не пошла, а Жека и пошел. Ее это бесило. Поначалу она бунтовала, но потом поняла, что бунтовать бессмысленно, что в ответ вызывала более бурную реакцию сверстников, и получала более неприятные клички. Приспособилась жить с тем, что имела, и подминать под себя окружающих. Теперь уже бунтовать начинали они, однако и им приходилось приспосабливаться.

Потом было много разного в жизни. Сумела даже дважды выйти замуж и быстро подмять под себя мужей. Правда, с первым мужем развелась на второй месяц, и забыла о нем напрочь, отрубила, вычеркнула из памяти. А вот со вторым пришлось повозиться, помучиться. Еще при его жизни стала увлекаться женщинами. История с его смертью для всех была странной. Но не для нее. Впрочем, об этом она глухо молчала.

Триумвират сложился не сразу. Сначала было что-то на уровне неопределенных отношений, затем шапочного знакомства, а уже потом в ход пошли связи, деньги, театральные увлечения, передаваемые из рук в руки общие любовницы, и образовалась гремучая спайка.

Все трое были разными, однако эта разность не мешала им относительно мирно сосуществовать. В душе ненавидели друг друга, в иные моменты готовы были придушить один другого, но это никак не влияло на сложившиеся отношения и тот иллюзорный мир, в котором они жили.

С одной стороны, они были совершенно независимы друг от друга, но с другой стороны, были связаны одной веревочкой. И у этой веревочки сейчас было имя — Ева.

Сложился странный клубок, в котором каждому из них было не очень комфортно. Но каждый из них не стремился выпасть из него. Потому что, в общем-то, все понимали, что по разным причинам они нужны друг другу. Желая неприятностей друзьям, на уровне интуиции чувствовали, что полного уничтожения не должно быть. Просто каждому хотелось возвыситься над другими, ощутить себя великаном, смотрящим сверху, как грызется между собой мелочь пузатая.

Недовольство Андрея для Евгении не стало даже комариным укусом, и он вяло с постным лицом выговорил:

— По Корозову кто-то крупно проехался.

— Знаю! — отозвалась Думилёва, снова усаживаясь на стул.

Ватюшков сел рядом, с неприязнью ловя усмешку в уголках губ Евгении.

— Так-то лучше, — одобрительно сказала она. — А то ишь, губы надул! На обиженных дураках воду возят!

Андрей сощурился, собираясь произнести следующую фразу так, чтобы та прозвучала весомо, скрестил на груди руки:

— А знаешь ты, что шепчут по углам? Удивительное тарабанят.

Евгения показала на лице гримасу отторжения:

— Я сплетнями не интересуюсь! Любопытством не страдаю! Ты что мне чужие пересуды притащил? — ее громкий голос прокатился по всем углам комнаты и вылетел через открытую дверь в прихожую. — Дурак! Я не баба базарная, чтобы их слушать! Хотя, черт с тобой, говори, раз приволок! — смягчилась.

Андрей уловил ее заинтересованность, и ему с сарказмом подумалось, ага, не интересуешься, вижу, как любопытством не страдаешь! Вслух сказал:

— Шушукаются, что руку к этому приложил наш друг, — сделал паузу. — Антоша вполне способен на такое. Помнишь, как три года назад одну юную актрисульку он у себя в квартире продержал целую неделю, пока не уложил в постель? Но это нам известно об одной, а я думаю, что в его практике она было далеко не одна. Ты обратила внимание, как он обхаживал Ольгу в ресторане? Старался изо всех сил, на глазах у всех, — Ватюшков посмотрел с ожиданием.

Евгения сидела с непроницаемым лицом. Молчание затягивалось. Наконец, она словно очнулась, насильно выдавила недоверчивую улыбку, остатки которой застряли между сдвинутыми бровями:

— Кто болтает? Пойди к Антошке и спроси у него напрямик! Зачем слушать бредни всяких идиотов?

Андрей, как недавно с Дорчаковым, так и теперь не мог уловить, какое впечатление произвела новость на Евгению. Никакой вспышки и раскатов грома.

Обычно, когда она выходила из себя, она начинала рубить с плеча, и тогда доставалось всем, кто попадал ей под руку. Особенно доставалось тем, кто зависел от ее денег. Но не обходило стороной и тех, кто просто оказывался рядом, ни сном, ни духом не ведая о причинах ее извержений.

Ватюшков не зависел от ее кошелька, не в пример Дорчакову и другому театральному начальству, но и ему в такие моменты, если он был поблизости, перепадало.

Поставить Думилёву на свое место в такие минуты, было не в его силах. Она была неуправляема и неисправима. Метала гром и молнии, стригла всех под одну гребенку. Дураки, дурни, дуроломы, дуремары! Другие слова терялись в этом букете.

Между тем, сейчас вулкан не взрывался. Но Андрей знал, если даже внешне она никак не проявляла себя, это совсем не означало, что она пропускала информацию мимо ушей. Нет. Евгения все схватывала на лету и отличалась отменной памятью.

Эта женщина была замешана на таких дрожжах, что понять ее мысли или прочитать намерения невозможно, как невозможно прочитать книгу, которая находилась за толстой стеной. Только время могло показать, какие шаги она предпримет по этой информации и предпримет ли их вообще. Но по ним станет понятно, куда направлен вектор силы.

Андрей не сомневался, что Евгения своего не упустит, как никогда не упускала, если дело касалось красивых девушек. Тогда в ней просыпался животный мужской инстинкт. Она могла затоптать всякого, кто становился на пути.

Другие с таким напором рвались к деньгам и славе, у нее же денег было невпроворот, а хороших девушек, желающих делить постель с женщиной, хоть и с мужским характером и мужскими повадками, всегда не хватало. И она дралась за них яростно и подчас жестоко.

Естественно, что Думилёва скоро проявит себя. Андрей был в этом уверен. А пока выразил показное возмущение ее предложением спросить у Антона:

— Ты что, Евгения, и, правда, думаешь, что я дурак? Да и Антоша не дурак, чтобы выложить все начистоту, как есть! Попользуется так, что Ольга забудет о Корозове! Он умеет донжуанить. С манерами и выгибонами. Не то, что Глеб или мы с тобой!

В уголках ее глаз появилась хищная усмешка, но что она выражала, Андрей разгадать не сумел. Хлопнул рукой по столешнице и поднялся на ноги:

— Вот такие пироги, Евгения. У меня все, тема разговора исчерпана. Поломай голову сама теперь, что да как. Подумай, за кого нас держит Антоша. И позволь откланяться, мне пора.

Она тоже встала со стула. Неожиданно подступила к Андрею вплотную, пристально глянула в лицо. Потом правой рукой развернула его спиной к себе, по-мужски хлопнула по плечу и резко толкнула в шею:

— Позволяю! — произнесла, и вдруг ошарашила вопросом, как будто не было между ними только что никакого разговора. — Так ты зачем приходил?

Андрей на миг опешил.

А Евгения, точно внезапно вспомнив о состоявшейся беседе, бросила:

— Ты — дурак, Андрей! Круглый дурак!

Ватюшков ответил зло и враждебно:

— А я думаю, что мы с тобой оба сейчас в дураках, Евгения! — и вышел, не прощаясь.

10

Корозов не находил себе места, потому что не понимал происходящего. Прошло несколько дней, но никто никаких требований не выставлял. Было ощущение замороженного состояния, какого-то вакуума. Глеб не давал покоя Исаю. Тот избороздил город вдоль и поперек, но все по-прежнему оставалось на точке замерзания.

Оперативники Акламина также не приносили свежих новостей.

Глеб не мог спокойно находиться в офисе и нигде не мог, где встречались знакомые лица. У всех в глазах был виден один и тот же вопрос: «Не нашли?». Он уже не знал, что отвечать. Собственная беспомощность убивала. Это было ужасно. Он ненавидел себя за то, что не мог выяснить, кто похитил Ольгу, где она, а так же за то, что издергал телефонными звонками Акламина.

Находиться дома тоже было невыносимо. Там каждая стена, каждая вещь излучали тепло, всегда исходившее от Ольги. В каждом предмете он слышал ее смех, голос, видел ее глаза и улыбку.

Садился в автомобиль и кружил по городу до умопомрачения, глядел через стекла на прохожих, точно выискивал в толпе лицо жены. Он и, правда, забываясь, выискивал ее лицо, а когда вдруг до него доходил маразм происходящего, его обдавало холодным потом, как будто он начинал сходить с ума.

Но сдаваться, подчиняться воле обстоятельств, он не умел и не привык. Нет. Он способен был наступить на горло собственной растерянности. Минуты слабости не для него. Не из такого теста он вылеплен. Он мог бороться и преодолевать трудности. Не раз уже приходилось. И теперь сломает хребет обстоятельствам.

Изнутри пошла сильная волна, в груди закипело. Глеб положил руку на плечо водителю, остановил машину и вышел на воздух.

Солнцем и жаром обдало тело, кровь в жилах понеслась со скоростью света.

Он снял пиджак, бросил в машину, и шагнул к тротуару. Широко открыл рот, как будто кусками откусывал воздух и глотал его, чувствовал, как силы в нем прибавляются. Зарычал так, что прохожие стали сторониться его и шарахаться с тротуара. Но дома, деревья, люди, машины, дорога, недавно еще не имевшие четких очертаний, приобрели отчетливые линии и краски.

Глеб побагровел, но не от солнца и жары, а от рвущегося изнутри давления. В голове появилась ясность, мысли заработали во всю мощь.

Он вернулся к машине, несколько раз обошел вокруг нее, мозг выстраивал порядок дальнейших действий. Ломал обстоятельства, как щепки. В эту минуту Глеб не узнавал самого себя.

Солнце стояло в зените. Тени не было. Что такое было с ним недавно? Раскис? Стал собственной тенью? Тьфу! Заигрался с тенями. Игра с тенями — не мужское дело!

Что за тварь посягнула на самое дорогое в его жизни, Ольгу? Голову оторвет, ноги выдернет, сердце вырвет у этой сволочи!

Глеб собрал себя в кулак, каждая жилка в нем сделалась железной. Охранник за спиной тоже весь подобрался и натянул свои мышцы.

Корозов опять твердо двинулся по тротуару. Охранник не отставал. Автомобиль чуть сзади шелестел шинами по дороге. Пройдя пешком метров сто, а, может, больше, Глеб уже намеревался вернуться в машину, как у обочины, немного опередив его, резко затормозил черный, сверкающий чистотой автомобиль.

Дверь открылась, и Корозов увидал обрюзгшее властное лицо Рисемского. Тот смотрел холодно. С апломбом сказал:

— Иди, поговорим!

Глеб остановился. Отрицательно покрутил головой, сухо ответил:

— Я уже был в твоем офисе, разговора у нас не получилось!

Ответ был ожидаемый для Олега, посему на его лице не дрогнул ни один мускул. Он произнес:

— Я наслышан о твоих неудачах! Теперь мы с тобой в одной лодке, теперь все будет зависеть от рулевого, чтобы лодка не перевернулась!

Надменное замороженное выражение на его лице одновременно злило и смешило Глеба, Рисемский определенно не старался править его сообразно обстановке.

— Ты о каком рулевом? — спросил он.

Тот ответил сразу:

— Сейчас только одному мне известно, куда рулить!

— Ты уверен, что справишься с лодкой?

— Абсолютно.

Глеб колебался, ему не нужен был рулевой, он сам способен управлять лодкой. Но прикинув, что, может услышать от Рисемского какую-нибудь новую информацию, качнул головой и проговорил:

— Тогда выходи, здесь и поговорим!

Олег с явным недовольством вылез из авто и пошел к Глебу. Был он в белой рубахе, как и Глеб, но в брюках другого цвета. Шел не спеша, уверенно, не смотря под ноги. Остановился перед Глебом, расставил ноги, сказал:

— Признаться, что бы ты ни говорил мне, я все равно подозревал тебя в похищении сына, пока не услышал, что твою жену тоже похитили.

— Спасибо за откровенность! — нахмурился Глеб.

Его всегда раздражала человеческая глупость, а глупость умных людей, к каким он относил Рисемского, раздражала вдвойне. Амбиции того плескали через край, и это сильно мешало общению с ним, создавало впечатление, что он чрезмерно тяжелый и неприятный человек.

— Тебе, видно, было делать больше нечего, кроме как подозревать меня. Ведь я тебе говорил, но ты уперся на своем. Ты самому себе хотя бы веришь? — продолжил Глеб.

— Не учи меня жизни! — резко отреагировал Рисемский. — Я ее знаю не меньше твоего!

Корозов, вспомнив, что хотел услышать от Олега что-нибудь новое, заговорил более сдержанно:

— В этом я не сомневаюсь. Вот только смотрим на нее мы по-разному.

Тот чуть смягчил выражение лица:

— Каждый идет по своей дороге, поэтому и понимание разное! — носом втянул в себя воздух, расширив ноздри. — Однако оставим наши жизни в покое, пусть философы крючкотворствуют! У меня другой разговор к тебе! — посмотрел на свои руки, пошевелил пальцами и снова опустил их по швам.

Глеб проследил за этими бессмысленными движениями рук Рисемского и напомнил:

— Да, ты что-то про лодку говорил.

— Не ерничай! — сдвинул тот густые брови к переносице, посмотрел прямо в глаза Глебу. — У меня есть мысли и, поверь, они не на пустом месте возникли. Кстати, тебе какие-нибудь условия от похитителей поступили? — взгляд его застыл.

— Никаких, — покачал головой Глеб и сделал короткий шаг вдоль по тротуару.

Рисемский как бы нехотя оторвал подошвы обуви от асфальта, и двинулся рядом с ним, глядя на Глеба сбоку:

— Вот тебе и лодка. Мне также до сих пор никаких условий. Нет обычного требования выкупа, или чего-то другого. В наших с тобой случаях все не по стандарту. Я предполагал это, потому решил встретиться.

— И что дальше? — Глеб хотел услышать суть, а не рассуждения о стандартах.

— Исчезновение Романа и исчезновение твоей жены я связываю с одним именем в этом городе: Евой Нарлинской! — резко прямиком отрубил Рисемский. — У меня есть основания подозревать ее!

Корозов насупился, необычность их мыслей заключалась в том, что два разных человека склонялись к одной версии. Ведь и он тоже останавливал внимание на Еве.

Разница была в том, что у Рисемского он почувствовал железную убежденность, а у него присутствовали сомнения. Он надеялся, что она располагала какой-то информацией, но что она причастна к похищению, это вряд ли. Иначе она бы заранее не предупреждала его о вероятной опасности.

— Может быть, у тебя есть причины связывать похищение твоего сына с этим именем. И, возможно, тебе что-то известно. Но я точно знаю, что моя жена никакого отношение к Нарлинской не имеет. Разве что как зрительница некоторых спектаклей, в которых та играла.

Конечно, Олег мог бы многое рассказать Корозову о Нарлинской. Как она была серенькой пташкой, как была его любовницей, как выпорхнула из его гнезда, как он догадывался, каким путем она достигла успеха, как не считал ее талантливой актрисой, но зато знал о таланте быть отличной любовницей.

Между тем, он ничего этого не рассказывал. Он не был способен раскрывать тайны собственной души кому бы то ни было, тем более не считал для себя возможным погружать в собственные тайны Корозова:

— Я, безусловно, знаю о Еве несколько больше, чем ты, но тебе об этом знать не обязательно. Верю, что твоя жена никакого отношения к ней не имеет. Но я говорю об ином: об отношении Нарлинской к этим делам. Согласись, это разные вещи.

Его слова разочаровали Глеба, он надеялся услышать нечто более определенное, а получил голословное обвинение Евы, и все. А где доказательства, на которых всегда настаивал Акламин, и которые сейчас хотел бы услышать Глеб. Их не было. Лишь слова, слова, слова. Получалось, что Рисемский предлагал поверить ему на слово.

Он шел рядом с Корозовым, бок о бок, слова выкатывал из себя, как чугунные болванки:

— Большего я сказать не могу! Можешь не верить мне, но жену искать тебе надо там, где путает следы Нарлинская.

Глеб приостановился, внимательно посмотрел на собеседника:

— Почему же в таком случае ты не спросишь с нее за похищение твоего сына?

Олег набычился, заурчал и решительно перевел стрелки на Ольгу:

— Тебя сейчас больше должна беспокоить судьба твоей жены!

Корозову такой разговор не нравился. Переливание из пустого в порожнее. Можно бесконечно чесать языками, и ни на шаг вперед не продвинуться.

— Судьба жены меня беспокоит, — сказал он, — но твоя наводка, увы, несостоятельна. — Когда ты поймешь ее состоятельность, тогда, может быть, уже будет поздно! — Рисемский резко остановился и продолжил. — Видимо, зря я завел с тобой этот разговор. Я рассчитывал на твой ум, но, очевидно, зря рассчитывал! — круто развернулся и большими шагами пошел к своей машине.

Тротуар был нешироким. Олег двигался по нему, как ледокол. Раскалывал пешеходов на две половины, отметая к обочинам. Те, которые шли навстречу, шарахались в стороны сами, а тех, что шли с ним в одном направлении, он раздвигал своим корпусом. В спину ему неслись злые выкрики, но он не слушал их, а, может, и не слышал, погруженный в свои мысли, понося Корозова за недоверие.

Ему было жарко, рубашка на спине и под мышками взмокла. Это вызывало у него дискомфорт и еще больше злило его. Зачем затеял этот разговор, теперь уже сам не мог ответить себе. Что он дал ему? Ничего. А что дал Корозову? Похоже, тоже ничего. Сидел бы сейчас в машине с кондиционером. Сухой и свежий.

Не глядя, оттолкнул кого-то с дороги и почувствовал удар трости по плечу. Резко остановился, готовый вспылить, но взгляд наткнулся на седого старика с тростью в руке в костюме с множеством наградных планок на груди.

— Прости, дед! — черство буркнул. — Не заметил! — круто развернулся и шагнул к дороге.

— Не заметил он, — проворчал старик. — Не заметил. Смотри, тебя тоже перестанут замечать!

Глеб еще какое-то время стоял на месте. Разговор с Рисемским опять оборвался на повышенной ноте. Контакт между ними никак не получался. Мешали властные замашки того. Корозов не брал в толк, как получалось у Олега удачливо вести бизнес при таком неуживчивом и неуравновешенном характере.

Между тем, его упор на Нарлинскую занозой засел у Глеба в голове. Ничем не подкрепленный, походил на прошлое предупреждение самой Нарлинской. Если бы тогда он серьезнее отнесся к словам Евы, то, возможно, Ольга сейчас была бы рядом с ним. Посему слова Рисемского теперь о Нарлинской игнорировать не стоит. Научен уже. Глеб задумался.

Полагать, что Олег преследовал только собственные интересы, казалось нелепостью. Вряд ли в свете всех событий он пускался в авантюру. Конечно, прежде всего, он беспокоился о Романе! Но что он недоговаривал? Что? Что недоговорила Ева? Что? И вот эта недоговоренность с двух сторон сильно нервировала и напрягала Глеба.

Он посмотрел на охранника, топтавшегося поблизости, и шагнул к своему автомобилю. Сел в салон. Нашел по телефону Исая, сказал:

— Аккуратно возьми под наблюдение все передвижения и связи актрисы Нарлинской и Олега Рисемского, отца Романа.

Исай срочно подготовил две группы охранников.

Рисемский после переговоров с Корозовым связался со своими людьми, которые вели наблюдение за Нарлинской. Все последние дни с нее не спускали глаз.

Сейчас, разозленный разговором с Глебом, он решил заставить Еву признаться и поставить точки над «i».

Его наблюдатели сообщили, что Ева в этот момент выходила из подъезда.

Олег глянул на время. По ее обычному расписанию, она сейчас должна была ехать в театр. Он приказал вернуть ее домой.

Ева подходила к машине, когда сзади подбежали двое парней и взяли ее под локти. Взяли крепко, не вырвешься. Над ухом прозвучал голос не то, чтобы неприятный, но и приятным его назвать было нельзя, он тихо, но вежливо потребовал:

— Задержись, крошка, задержись! Вернись домой!

— Мне больно! Отпустите! — вскрикнула она испуганным голосом. — Зачем мне возвращаться? Мне надо в театр. Я актриса, я играю в спектакле! — Нарлинская, сжимая пальцами брелок от сигнализации, возмущенно всем телом задергалась в цепких руках парней, от которых несло то ли чесноком, то ли луком, то ли всем сразу.

— А мы играем на гармошке! — тот же голос с противными интонациями настойчиво прошуршал ей в самое ухо. — Вот и споешь под нашу гармошку или спляшешь.

Ева кинула взгляд в сторону этого голоса и пообещала:

— Если не отпустите, я закричу, позову на помощь! — однако пока говорила, глаза ее не смогли никого во дворе увидеть. Ей стало грустно. Кому кричать, кого звать? Если только кто-то в окно выглянет. Но что толку от этого?

— Не надо поднимать шума! — парень прижал ее плотнее к себе, голос стал угрожающим, а слова далеко не вежливыми. — А то сверну шею, коза драная! — он сильно сдавил пальцами ее локоть.

От резкой боли Ева вскрикнула. Без сомнения, теперь на руке останется синяк. Объясняй потом святой троице, откуда у тебя синяк. Ведь не поверят правде. Черт бы их побрал, этих идиотов, нажрались какой-то дряни, разит за километр! Откуда они взялись, что им надо? Вцепились, как клещи, дебилы, хамы! Она, мысленно обзывая их разными словами, которые только приходили в голову.

Ее приподняли, легко оторвали от земли, и понесли к подъезду. Сопротивляться в таком положении было не в силах, кричать не имело смысла. Она летела по воздуху, смотрела перед собой, спрашивая:

— Кто вас прислал? Что от меня нужно?

Но ответа не было. Парни пренебрежительно ухмылялись, и это приводило ее в уныние. Слуги всегда похожи на своих хозяев. Стало быть, от хозяина не стоило ждать вежливого отношения к себе.

Ответная гримаса неглижирования искривила ее лицо. Но что толку от ее гримасы сейчас? Кто на нее реагирует, кого она цепляет за живое? Этих двух идиотов, что ли? Нисколько. Им, похоже, глубоко наплевать, что выражает ее лицо, и еще больше наплевать, что это лицо популярной в городе театральной актрисы. Обращаются, как с половой тряпкой. Это окончательно выбило из колеи.

Больше всего убивало не то, что ее насильно тащили назад в квартиру, а то, что ее популярность сейчас оказалась всего лишь фиговым листочком, которым невозможно прикрыться. Хорошо еще, хоть в шею не толкают. А ведь такое хорошее настроение было с утра. И где оно теперь?

Ее занесли в подъезд, пронесли над ступенями лестничного марша к двери квартиры, поставили на ноги. Голос парня снова прошуршал возле уха:

— А теперь своими ножками, коза!

— Что все это значит? — снова спросила Нарлинская.

— Узнаешь в свое время! — ударило по перепонкам.

Она полезла в сумочку за ключами, посматривая на парней. Разговорчивый был с прищуром в глазах и раздвоенным подбородком. Второй, не проронивший за все время ни одного слова, был с тонкими губами и маленькими торчащими ушами.

Запустив пальцы в сумочку, лихорадочно хотела понять по их виду, какую линию поведения ей выбрать. Сделала на лице улыбку. Заглянула в их глаза.

— Ты чего? — не понял парень. — Давай быстрее шуруди в своем кошелке!

— Понравилось? — спросила она.

— Что понравилось?

— Нести меня на руках?

В подъезде было светло, на площадке ярко горела лампочка.

— Обычно, я сам на кобылках езжу, а не наоборот! — отозвался недовольно парень.

Она открыла дверь. Они вошли. Парни стали у дверей.

— Что дальше? — спросила.

— Ждем! — ответил парень.

Она, подумав, ступила в комнату, стала переодеваться. Не успела закончить, как дверь широко распахнулась, и на пороге возник Рисемский.

Нарлинскую передернуло. Могла бы догадаться, что именно его принесут черти. Надоел хуже пареной репы, опять завалит вопросами о Романе. Она раздраженно накинула на себя легкий короткий домашний халат, почти полностью открыв красивые ноги и едва прикрыв грудь. Нервно спросила:

— Ты не мог встретиться по-человечески? Обязательно надо было подослать своих хамов, чтобы втащили меня в квартиру? Видно, твое любимое занятие — пугать меня!

— Я тебя предупреждал, если мне придется вернуться к тебе, ты об этом пожалеешь! — бросил он агрессивно от порога.

Ева насторожилась. Не зная, как нейтрализовать Олега, чтобы погасить его агрессию, вся напряглась. Тот глянул на парней, распорядился:

— Идите! Больше не нужны! — вошел уверенной походкой, как полновластный хозяин, смотря на Еву, словно на приживалку.

Она собрала себя в комок, решая напасть первой, заранее отмести его вопросы, предполагая, что они будут о Романе:

— Я тебе прошлый раз говорила, что ничего не знаю! Ничего с тех пор не изменилось! Ничего! — вышла в прихожую, возмущенно уперлась пальцами ему в живот.

Он захлопнул дверь, отодвинул Нарлинскую от себя и шагнул мимо нее в комнату, чувствуя запах дорогих духов:

— Не ври! Изменилось многое, изменилось все!

Она обернулась к нему:

— Это пустые разговоры! Меня ждут в театре, у меня работа! К чему вся эта комедия? — наступала Ева.

Рисемский жестким тоном словно стеганул хлыстом вдоль спины:

— Это ты называешь работой? Кривляться со сцены, произносить чужие слова и мысли! Много ли ума для этого надо? — презрительно усмехнулся.

— Ты никогда не понимал искусства, ты дремучий человек! — возмутилась она. — Я всегда говорила, что тебе еще надо по деревьям лазить, как обезьяне! — поморщила лицо, и посмотрела на него, будто на животное в зоопарке, откинула волосы со лба.

— А ты, конечно, кладезь прекрасного! — со злым сарказмом сказал он. — Только мне хорошо известно, где заключено все твое прекрасное. Ты не артистка, ты — шлюха! — он негодовал, его лицо напугало Еву, хватко вцепился ей в плечо.

Преодолевая боль и страх, она выкрикнула:

— Шлюхе тоже не запрещается быть артисткой! Так в жизни устроено! Ты отстал от жизни, застрял где-то в прошлых веках! — Нарлинская резким движением высвободила плечо, отскочила, с раздражением подумав, что на плече останутся новые синяки.

Он шагнул за нею, занес руку для пощечины, но не ударил:

— Брысь! — прохрипел. — Не смей при мне поднимать голос! Его у тебя совсем нет! Я знаю, как ты промышляешь и вижу, что происходит вокруг тебя! — сказал с ненавистью.

— Много ты знаешь, как я смотрю, и много видишь, только все у тебя задом наперед получается! Ты пришел, чтобы сообщить мне, что следишь за мной? Подозреваешь только меня или всех подряд? Ты меня уже достал своими подозрениями! Что тебе еще надо? Что ты еще хочешь услышать от меня? — Ева смотрела вызывающе, ее всю трясло, сейчас она была совершенно не похожа на ту Нарлинскую, которую знали зрители и превозносили поклонники.

В глазах у Рисемского появилась зеленая муть, как губительная болотная трясина, которая могла засосать любого, попавшего в эту жижу.

Ева знала, всякое действие равно противодействию. Это правило полностью подходило к характеру Олега. Чем больше сопротивляешься ему, тем он становится жестче, злее и безумнее. В злобе может убить. С ним никогда не надо переходить грань, за которой он перестает управлять собой.

Сейчас эта грань была близка, обстановка накалилась до высокой температуры.

Он никогда не понимал ее устремлений, а она никогда не могла смириться с его пониманием жизни.

У него не было полета души, он был приземлен до неприличия. Всегда был для нее, как пробка в бутылке, которая удерживала джина. Однако она нашла выход своей энергии, связав судьбу с триумвиратом. И этот выход энергии был полным воплощением ее сути. Она выплескивала из себя весь негатив с таким же удовольствием, как и позитив.

Когда была с Рисемским, даже представить не могла, что способна на такие действия и поступки. После него просто не узнавала себя, а, скорее, по-настоящему познавала себя. И это ей нравилось, даже тогда, когда на душе становилось тошно. И даже если бы не было триумвирата, но с Олегом она все равно никогда бы не осталась.

Нарлинская медленно отдышалась, погашая свои вспышки, в голосе появилась примирительная усталость:

— Ты повторяешься в своих подозрениях, это утомляет меня.

Однако он не принял ее примирительного тона, он чуял, что хранилось в затаенных уголках ее души. Выкатил тяжелые слова:

— Я буду повторяться до тех пор, пока не услышу от тебя всю правду! Я буду приходить к тебе не только наяву, но и во сне!

— Да пойми ты, наконец, мне больше нечего сказать тебе! Я ничего не знаю о Романе! Неужели ты не понял это прошлый раз? Сколько можно толочь воду в ступе?

Рисемский большими шагами прошелся по комнате и решительно отрубил:

— Врешь и не краснеешь! Вот в этом ты артистка. Я много думал после прошлой встречи и пришел к выводу, что ты все знаешь!

Ева пожала плечами и развела руками:

— Ну что еще можно на это сказать? У меня больше нет слов.

Но он продолжил, огорошив ее:

— Кроме того, я убежден, что ты знаешь, кто похитил жену Корозова и где она теперь находится!

Нарлинская дернулась, как ужаленная пчелой, заметалась по комнате, и, как птица в клетке, стала натыкаться на стены:

— Это уже какой-то бред! Полный бред! Ты что, сумасшедший? Ты вообще о чем? Я никогда прежде не наблюдала за тобой такого безумия! Ты — сумасшедший! — крикнула во весь голос.

Олег поймал ее, схватил за плечи, сильно тряханул, жестко произнес:

— Отвечай мне, иначе я раздавлю тебя!

У нее побелели и задрожали губы, как будто он поймал ее на месте преступления. Она тревожно вскрикнула, упираясь руками ему в грудь:

— Боже мой, да ты и правда ненормальный! О жене Корозова мне совсем ничего неизвестно! По-твоему, я какой-то монстр, который поедает людей! Ты вообще думаешь, о чем ты говоришь?

Он отшвырнул ее от себя, будто ненужную вещь, и не обратил внимания, как она больно ударилась всем телом о стену и громко охнула. Сделал несколько глубоких длинных вдохов, и мотнул головой:

— Я всегда думаю, о чем говорю! И теперь я уверен в том, что сказал!

Она, защищаясь от его напора, попыталась спрятаться за свои слова, силясь казаться безвредной и неопасной, пролепетала шепотом:

— Боже мой, но если ты уверен, тогда зачем меня спрашиваешь, зачем мучаешь меня?

— Скажи, где мой сын и жена Корозова, и я отпущу тебя!

— Это уже не смешно, Олег! Это невыносимо!

Рисемский вновь приблизился, вперил в нее взгляд, заставляя съежиться. Глаза были застывшими, без жалости к Еве. Она, как загнанная в угол дикая кошка, готова была сейчас вцепиться когтями в эти глаза и выдрать их с корнем из глазниц. И была бы удовлетворена и безумно обрадована, увидев Олега слепым и беспомощным.

А его взгляд, как длинная стрела, все глубже входил в ее мозг, причиняя боль:

— Мне известно, кто такой Ватюшков, с которым ты теперь спишь. Этот с виду добропорядочный бугай, не кто иной, как Андрюха Живоглот в прошлом. Вор-рецидивист, отсидевший в тюрьме в общей сложности пятнадцать лет. И ты хорошо знаешь об этом!

Нарлинская изобразила на лице крайнюю степень удивления, хотя на самом деле Олег сказал все правильно, для нее это не было новостью:

— Что ты городишь? — как бы испуганно выдохнула она.

Рисемский презрительно хмыкнул.

Ева продолжала удерживать гримасу недоверия на лице, зная при этом, что тот никогда не доверял ее гримасам. Уверенность Олега в своих утверждениях бесила ее. Спорить с ним сейчас было бессмысленно.

Но она упорно отбивалась, защищая Андрея:

— Ты опустился до лжи! Клевещешь на человека!

Впрочем, защищала она не Андрея, а себя от его тени. Не хотела, чтобы тень его прошлого падала на нее и в глазах поклонников марала ее нежный образ. Смотрела на Олега снизу вверх, вдавливалась в стену, словно старалась слиться с нею.

Проще было бы подтвердить его слова, но она не могла этого сделать. Признать, что Ватюшков обыкновенный бандит, значило, что без Олега она не взлетела вверх, а, наоборот, упала на самый низ. А ведь у нее в подсознании сидело желание доказать Олегу обратное. Что без него она честными путями добилась огромных успехов, и живет теперь такой жизнью, какую он для нее никогда не смог бы устроить.

Злясь на себя и на Рисемского за его копания в грязном белье, за выворачивание всего наизнанку так, что ей нечем крыть, выдохнула:

— Ревнуешь! Завидуешь ему! Потому и чернишь!

— Брысь! — стеганул он брезгливо. — Я никогда не бросаю слов на ветер!

— У него бизнес! — пролепетала она.

Рисемский отступил, продолжая смотреть на нее, как на гадкое животное, от которого несло нечистым духом. Она ощущала себя униженной и раздавленной.

Да, Ватюшков играл роль добропорядочного бизнесмена, нигде не мелькала его прежняя кличка, но все это не меняло дела. Его прежние подельники продолжали крутиться возле него, и не воспринимали его ни в какой другой роли, кроме Андрюхи Живоглота.

И Олег откуда-то знал это:

— Какой бизнес? — хохотнул он. — Какой, к черту, может быть у профессионального бандита бизнес? Хотя, если ты преступления называешь бизнесом, то ты права! В таком случае рецидивист — это бизнесмен!

Обелить Андрея было трудно, но Нарлинская вылезала из кожи, дабы показать свою непричастность к тому, что известно Олегу:

— С ним знаком глава города! Его знают многие влиятельные люди! Я не верю тебе! — ощетинилась она.

И тогда Рисемский ударил тем, чего она не знала, ибо, определенно, это было за семью печатями. Откуда только ему стало известно? Ева слушала с открытым ртом и с ненавистью одновременно. Он не только порылся в грязном белье, но он откопал то, что было опасно для него самого.

— Андрюха Живоглот — это дружок бывшего мужа Думилёвой. Ты поинтересуйся у нее, как того звали в криминальной среде? Хотя, не советую, она — баба с придурью, она свернет тебе шею за это! Ее побаивается даже Андрюха Живоглот.

Ева усиленно играла роль невинной овечки, ничего этого не знавшей, ни с чем подобным не сталкивавшейся. Искренней и безгрешной. Однако все больше чувствовала, что эта роль у нее не получалась. В ушах все громче начинало звучать выражение Станиславского: «Не верю». Однако это произносили глаза Олега. Одни глаза. Они не верили в чистоту и честность Нарлинской.

Перед нею был единственный зритель, перед которым она бездарно проваливала роль, доводя его до белого каления.

Он был раздражен, пальцами правой руки приподнял ее подбородок, как всегда делал раньше, когда целовал в губы, выдавил:

— Ты окончательно завралась! Прежде ты такой не была! В свое время в такую я не влюбился бы! Как все поменялось. Как время изменило тебя. А ведь ты еще молодая. Что будет с тобой дальше?

Ева впервые увидала в его глазах глубокую тоску. И, не разумея, чем она вызвана, но, пытаясь зацепиться за это, как за спасительную соломинку, изобразила виноватую улыбку. Этой улыбкой говорила Рисемскому: «Вот видишь, какая я несчастная? Ты должен пожалеть меня». Сейчас ей хотелось выглядеть обиженной и обделенной, она старалась изо всех сил:

— Ты тоже стал другим. Я не узнаю тебя. Боже мой, ты такого наговорил, что хоть стой, хоть падай. Я сяду. Меня даже ноги не держат.

— Сядь, но не тяни время! Не надейся, что тебе удастся отделаться легким испугом! — он показал ей на кресло, грусть на лице медленно таяла.

Ева опустилась в глубокое кресло. Ее ноги полностью оголились, она слегка раздвинула бедра, заметив, что Олег обратил внимание на движение ее ног. Показала ему на кресло напротив:

— Сядь тоже. Дай мне осмыслить все, что я от тебя услыхала. Я знаю, что ты не способен на вранье, кстати, это было одно из качеств, за которые я тебя любила.

Рисемский покривился и произнес то, что было на самом деле правдой, но именно эту правду сейчас не хотела вспоминать Ева:

— Перестань, Ева! Ты меня никогда не любила, ты просто использовала меня, а я ушами хлопал!

— Никогда больше так не говори, Олег. Ты не можешь отвечать за меня. Только я знаю, что происходило со мной в тот период, — она прикладывала максимум усилий и все свое мастерство, стараясь быть, как можно убедительнее.

Он отмахнулся от ее слов, а ей показалось, что это было уже не очень напористо, хотя и не достаточно дружелюбно. Лед еще не таял, но, почудилось ей, что мороз уже спадал.

Она сильнее раздвинула бедра, чтобы он мог хорошо разглядеть все, что было между ними, что прежде он так любил.

Растопить лед, вот что нужно было ей сейчас. Просто необходимо. Опять заметила, как Рисемский остановил взгляд на ее ногах, и как будто в этом взгляде что-то стало оттаивать.

Развела бедра во всю ширину, призывая этим движением к себе. На скулах Олега заиграли желваки.

Легким движением пальцев расстегнула пуговицы халата, открывая для него все тело:

— Ты ведь не забыл меня, правда?

Рисемский стоял, как вкопанный, не двигался с места и не произносил ни одного слова, сдавалось, он совсем забыл, зачем пришел сюда.

Ева ждала, и когда молчание стало затягиваться, спросила:

— Ты пойдешь в душ?

Но Олег вдруг повел головой и разом сорвал пелену с глаз:

— Вот таким манером ты задурила голову Роману! Моему мальчику!

Ева поморщилась. Рисемский одним махом разрушал гармонию, которая едва начинала появляться. Буркнула:

— Ты всегда обладал способностью все портить! Сейчас сделал то же самое! — демонстративно погладила живот, сказав в оправдание. — Я не знала, что Роман твой сын.

— Не имеет значения, чей он сын. Ты способна развратить любого мальчика.

Ева запахнула полы халата, свела бедра, фыркнула, его отчужденный взор отзывался неприятным холодком у нее на спине.

— И тебя тоже я развратила?

— Я не был мальчиком, и я держал тебя в узде, пока ты от меня не сбежала!

Ева намеревалась перевести разговор в спокойное будничное русло, надеясь погасить гонор Олега, и выпроводить его из квартиры. Между тем, Рисемский на сближение не шел, чем снова начинал злить ее.

Раздражение разливалось по всему телу, насквозь прошибал пот, как от горячего кипятка под жарким солнцем. Скрывать его становилось все труднее, хотя она прятала глаза вниз. Но уши краснели, вскипала ярость.

Ева не хотела больше видеть Олега перед собой. Он маячил, как несгибаемый бетонный столб. Она качнулась, порываясь подняться, напряглась и легко вскочила с места. Пошла в кухню. Рисемский направился следом.

— Боишься, что сбегу? — спросила с вызовом. — Не бойся! Сейчас у меня нет смысла убегать от тебя! Сейчас у меня все есть! От добра добра не ищут! — она с трудом сдерживала внутренний клокот.

По кухне поплыл запах ее духов. Олегу претил этот запах, он ненавидел ее той же ненавистью, какой она ненавидела его. Сбежать она, конечно, не могла, потому что за дверью стоял его охранник. Но Олег ждал ответы на свои вопросы.

Ева, как настоящая актриса, старательно тянула свою роль до конца спектакля:

— Ты напрасно пришел ко мне, я не монстр, пожирающий младенцев.

— Возможно, пока еще нет, — сказал он, чеканя каждое слово. — Но до этого недалеко, если тебя вовремя не остановить!

Она отвернулась, ее выворачивало от его властного голоса, от его запаха, от его настойчивости. Ее трясло, что он перекопал грязное белье, узнал больше, чем следовало. Он стал опасен. Спросила напряженным дрожащим голосом, не глядя на него:

— Ты будешь чай с тортом? У меня есть торт, — достала из холодильника торт на тарелке, поставила на стол, положила рядом нож.

Он рывком развернул ее к себе, отчего полы халата снова распахнулись:

— Отвечай, шлюха, на мои вопросы! — его глаза были ужасны, он сдавил ее плечи, как железными щипцами.

Боль пронзила ее, но испуга больше не было, ярость вырвалась наружу:

— Свинья! — закричала она. — Не смей трогать меня, свинья! Ничего ни о ком я не знаю! Пошел вон, скотина! Убирайся из моей жизни! — она вырвалась из его рук, лихорадочно дыша.

Он минуту стоял, как оглоушенный, с каменным выражением на лице. Неужели он не может с нею справиться? Что происходит? Она больше не боится его? Эта мысль сначала привела в замешательство, а потом перехватила дыхание:

— Шлюха! — захлебываясь, выдохнул он. — Я знаю о вас всех больше, чем ты можешь представить себе, шлюха!

Нарлинская, не в силах дальше сдерживать себя, крикнула с лютой ненавистью в голосе:

— Негодяй! Ничтожество! Импотент! Ты ни на что не способен! Ты даже удовлетворить женщину не способен!

Рисемский побледнел, как полотно, бешено затряс Еву, ловя в ее глазах такое же бешенство:

— Не смей, шлюха, так разговаривать со мной! — прохрипел ей в лицо.

— Да кто ты такой, чтобы я не смела? Кто ты такой? Недоумок! — она кипела от злобы и презрения.

Олега эти слова взорвали, негодование хлестнуло через край, он уже не контролировал себя. Его железные пальцы впились ей в горло и сдавили так, что в глазах у нее появился мертвенный блеск. Руки отчаянно стали шарить по столу, и за спиной нащупали нож, приготовленный для торта. Пальцы вцепились в него. Рука напружинилась и ударила Рисемского сбоку. Острие ножа вошло между ребер.

Олег почувствовал жгучую боль, отпустил горло Евы, недоумевая, глянул на свой бок. И его рука занеслась над головой Нарлинской. Но Ева, увернувшись, второй раз вонзила в него нож. А потом нанесла третий удар в грудь, угодив прямо в сердце. Удивление и ярость застыли в его глазах, и с этим выражением на лице он умер. Рухнул у ее ног с ножом в груди.

Нарлинская минуту стояла ошеломленная. Затем глянула на окровавленные руки, на халат в крови, на нож. Торопливо вытащила его из трупа, бросила в раковину. Пустила воду и стала лихорадочно смывать кровь с рук и ножа. Сдернула с плеч халат, смяла в ладонях.

Быстрым взглядом осмотрела голое тело. Заметив кровь на ноге, халатом стерла и, переступив через труп Рисемского, кинулась в ванную комнату. Там швырнула халат в стиральную машину, стянула с вешалки другой, надела.

После этого вернулась в кухню, вытащила из раковины нож, сунула в карман.

Глянула на мертвое тело. В этот миг ее глаза не выражали ни отчаянья, ни сожаления, ни облегчения.

Сделала несколько глубоких вдохов, шагнула к входной двери, распахнула, изобразив растерянность на лице.

Охранник Рисемского топтался на площадке.

Она испуганно произнесла:

— Помоги! У него плохо с сердцем!

Охранник метнулся в квартиру, в кухню и наткнулся на лужу крови. Но оглянуться не успел, нож глубоко вошел ему в спину. И пока тело охранника падало, Ева вонзила еще дважды.

Два трупа, один на другом, лежали посреди кухни.

Нарлинская уже спокойно вымыла нож под струей воды и плотно закрыла входную дверь. Потом в комнате взяла телефон:

— Андрей, приезжай немедленно, у меня ЧП.

Ватюшков примчался быстро. Войдя в кухню, присвистнул, и в голосе прозвучало восхищение ею:

— Намесила ты, моя красавица!

— Он хотел изнасиловать меня. Чуть не задушил, — пояснила она, хотя могла бы и не объяснять, потому что никто не требовал от нее отчета.

Между тем, Андрей удивился:

— Как же ты сумела завалить двоих сразу? Надеюсь, охранник не душил тебя? Просто попал под раздачу! — обнял Еву за плечи и крепко прижал к себе.

Нарлинская ничего не ответила. Да ей и не нужно было отвечать, потому что Андрей все хорошо понимал, и тут же оценил обстановку:

— Умница, все правильно сделала. Свидетелей надо убирать сразу! — одобрительно погладил ее по плечу.

— На улице стоит его машина с водителем, — сказала она.

— Это какая же?

Она показала в окно. Ватюшков кивнул.

— Он откуда-то узнал, что ты — Андрюха Живоглот, — проговорила она.

— Интересно, откуда? Ведь все это было давно и далеко от этого города! — Ватюшков исказил лицо и снова похвалил Нарлинскую. — Тогда тем более правильно сработала!

Ева посмотрела на часы и заторопилась:

— Мне надо в театр. Я и так уже опоздала из-за этого дебила. Представляешь, попер на меня, что я виновата в похищении моего поклонника и Ольги Корозовой! Как тебе это нравится?

— Дурак! — повторяя интонации Думилёвой, сказал Андрей. — Лучше бы узнал, кто из наших друзей навел шмон, чем терзать тебя! — вытащил телефон и позвонил. — Впереди вас на два авто стоит машина с водителем. Уберите его немедля! И вместе с машиной отправьте в тартарары! — кинул взгляд на Еву. — Погоди чуток, моя красавица, пусть ребятки сначала наведут лоск, а тогда и выйдешь.

Ева снова повернулась к окну. Увидала, как из-за руля машины Андрея вылез мешковатый парень с широким ремнем на брюках и направился к автомобилю Рисемского. Подошел к двери. Ей не было слышно, как он спросил:

— Слышь, друг, что-то у меня мотор барахлит, и стук такой непонятный, у тебя подобного не было?

— Со слов, приятель, не определишь. Это надо послушать. — Водитель Олега приоткрыл дверь.

— А ты соображаешь? Слышь, друг, пойдем, послушаешь, может, что подскажешь? — попросил мешковатый.

Водитель Рисемского почесал затылок, посмотрел на подъезд, из которого ожидал появления своего шефа, и согласился:

— Ну, давай, глянем, — стал вылезать из машины, и в это время ему в живот вошел нож.

Водитель дернулся, и обмяк.

Из автомобиля Ватюшкова выскочил еще один парень, охранник Андрея, длинноногий, подпрыгивающий, с другой стороны заскочил в салон авто Рисемского. Помог мешковатому перетащить мертвое тело на сиденье рядом с водительским и прыгнул за руль.

Ева в окно видела, как машина Олега медленно покатила вдоль дома. Сказала Андрею:

— Все, они управились, я пойду собираться, — и пошла в спальню к шкафу с одеждой.

Ватюшков двинулся за нею.

Спальня была просторная: вместительный зеркальный шкаф, подаренный Евгенией, широкая кровать с деревянными резными спинками, подаренная Антоном, длинный макияжный стол с выдвижными ящичками, зеркалом и банкеткой — подарок Андрея.

В общем-то, в этих вещах он не разбирался, и купил то, на что пальцем показала Нарлинская. И весьма рад был, что угодил ей.

Рядом стоял небольшой книжный шкаф с книгами. Ватюшков иногда перелистывал эти книги и всегда удивлялся обилию пьес в них. Впрочем, он не любил книги, он никогда их не читал, перелистывал так, от нечего делать. Всегда говорил, что книги, конечно, хорошее занятие, но от них портится зрение. Читать, может быть, и полезно, но слепнуть и напяливать на себя очки это последнее дело. Делал вид, что переживает за глаза Евы, ведь ей приходится учить тексты пьес, стало быть, много читать.

На полу лежал красивый прикроватный коврик с мягким густым ворсом.

Ева сбросила с себя халат, кинула его на кровать и открыла дверцу шкафа.

Андрей смотрел на нее с удовольствием, приблизился, поцеловал в шею:

— Ты очень хороша, моя красавица! — его руки поползли по ее голому телу.

— Знаю, — отозвалась Ева. — Только не сейчас. Мне некогда. И потом в кухне трупы. Тебя это не смущает?

— И что с того? — Ватюшков продолжал гладить ее и урчать в самое ухо. — Мы все ходим по трупам. Если на это обращать внимание, то и жить не стоит.

— Знаю я твою философию. — Ева достала свежий топ и стала подбирать к нему юбку.

Андрей усмехнулся, отпустил ее, отодвинулся на шаг, продолжая с удовольствием рассматривать девушку:

— Это не моя философия, это философия жизни, моя красавица. Выживает сильнейший! А где в таком случае слабейший? Да его просто поедают черви!

Нарлинская собралась, довольствуясь восторженным взглядом Андрея, на секунду прижалась к нему, прошептала:

— Ты прибери в кухне по-тихому.

— Не говори мне об этом, красавица моя! — сказал он. — Я знаю, что делать. Ночью мои парни наведут порядок, а ты после спектакля сразу ко мне. Эту ночку мы с тобой проведем вместе. Не возражаешь?

— Глупый вопрос, Андрей, — она опять прижалась к нему, но не потому что испытывала в этот момент какие-то чувства, нет, Ева никогда не испытывала особых чувств к Ватюшкову, она просто всегда умела использовать его.

Она привыкла к нему, поняла, что может управлять им, как никем из всего триумвирата. Ева знала, что для нее он разобьется в доску. Одного ее взгляда было достаточно, чтобы он ради нее совершил любую глупость и любое преступление.

Вообще-то Андрей был битым волком. Но страсть к Еве делала из него послушного ягненка, чему он сам подчас удивлялся. Однако ничего не мог поделать с собой.

Странная штука — любовь к молодой девушке. Она как червь изъедала изнутри.

Андрея, конечно, злило, что он не единственный в постели у Евы, но стоило ему прикоснуться к ней, как вся злость улетучивалась, и кроме Евы для него никого и ничего больше не существовало.

— Вот и хорошо, — одобрил он и широкой ладонью погладил ее по голове.

— Ну, все, все, Андрей, я побежала! — слегка коснулась пальцами его щеки. — Ты приедешь за мной после спектакля?

— Обязательно, моя красавица! — он проводил ее до двери.

— А знаешь что, — задержалась она, — ты не приезжай за мной! Я сама приеду к тебе на своей машине. Это более романтично, Андрей.

— Как скажешь, красавица моя!

Ева вышла на улицу, ноздри задрожали от приятного ощущения свежего воздуха. Села в свою машину. Она больше не помнила о трупах в ее квартире. Все мысли Евы были уже в театре.

Спектакль прошел прекрасно, она опять утопала в цветах и восторженных криках своих многочисленных поклонников. За весь вечер она так ни разу не вспомнила о Рисемском.

11

Поздно вечером после спектакля Ева с охапкой цветов в руках вышла из театра и направилась к машине. Ее, как часто бывало, окружили поклонники, и в воздухе зазвучали слова восхищения. Какой-то молодой парень встал на колено и преподнес огромный букет.

Она довольно засмеялась мелодичным приятным смехом, принимая букет. Она была счастлива. Такой ошеломительный успех завораживал, кружил голову, творил чудеса, Еве так хотелось, чтобы это продолжалось вечно:

— Да куда же мне еще? — изумилась она. — У меня уже и рук не хватает для цветов! Я столько не донесу!

Но парень вдруг подхватил ее на руки, воскликнув:

— Мы вас вместе с цветами сами до машины донесем!

Другие руки тоже подхватили ее и понесли. Такого с нею еще не происходило, и Ева шалела от удовольствия.

Город был весь в огнях. Дорога, освещенная фонарями и фарами машин, наполненная шумом шин авто, не могла заглушить криков восторгов поклонников.

Театр в вечернем свете был торжественно красив.

Сейчас ей все кругом казалось сказочным. Ее несли на руках, как принцессу, как нечто воздушное. И ей чудилось, что она на самом деле сейчас ничего не весит. Дунь ветерок, и он подхватит ее, и полетит она высоко в небо на его крыльях. Полетит туда, к звездам, к самым дальним звездам.

Ах, как ей нравится лететь и чувствовать себя великолепной, несравненной, единственной для всех.

Что там другие актеры? Да они просто ничто в сравнении с нею! Кого из них еще носили на руках? А ее несут, несут, несут!

Такой прекрасный вечер, такой замечательный миг!

И стоит ли сейчас вспоминать о чем-то плохом, когда все так хорошо вокруг? Зачем вспоминать о Рисемском, о его трупе, о ноже? Нет. Ничего этого просто не было. Не было и все. Да, теперь ей казалось, что Олега никогда не было в ее жизни. Ей было не жалко его. Ведь он сам виноват. Она защищалась.

Возле машины кто-то взял из ее рук цветы, распахнул дверь автомобиля и положил в салон, а Еву прямо с рук усадили за руль.

Она даже не успела подумать о том, что двери почему-то открылись без ключа.

Ей было хорошо, удивительно, как хорошо.

Нарлинская произносила поклонникам слова признательности и благодарности, весело отбиваясь от них. Завела мотор, включила фары и медленно покатила вперед, и только потом закрыла дверь машины.

Все еще улыбаясь, выехала на дорогу и разогнала авто, но тут неожиданно для себя услыхала с заднего сиденья:

— На следующем светофоре направо.

Ева вздрогнула и ошеломленно глянула в зеркало заднего вида. В углу на заднем сиденье у себя за спиной увидала темные очертания человека. Она опешила, резко нажала на тормоз. Машину понесло под свист тормозов. Следующие за нею автомобили резко просигналили, уходя от столкновения. На какое-то время улица наполнилась разными звуками сигналов, как оркестр, заигравший невпопад. Но Ева даже не обратила на это внимания:

— Ты откуда взялся? — она потянулась рукой к кнопке светильника над головой.

Однако парень перехватил руку и отвел в сторону, показывая этим движением, что свет в салоне включать не надо. Девушка вполоборота посмотрела назад, но лица толком не разглядела.

— С улицы! — ответил на вопрос парень. — Ты осторожнее тормози, в аварию можешь вляпаться.

Оторопь не сходила с лица Нарлинской. Ева все еще пыталась осмыслить, как он оказался в ее машине? Спросила:

— Как это? Ведь автомобиль был на сигнализации!

— А я не знал! — насмешливо ответил парень. — Знал бы, не полез! — и настойчиво посоветовал. — Нажимай, нажимай на газ и не забудь повернуть направо!

— Шут гороховый! — вспыхнула Нарлинская, сморщилась, сделала лицо сердитым. — Мне не надо направо, — и угрожающе предупредила. — Я сейчас полицию позову! Скажу, что ты хотел меня изнасиловать! Узнаешь, почем фунт лиха!

Парень, не слушая ее, требовательно повторил:

— Именно направо тебе и надо, — а потом спокойно сказал. — Полицию звать не потребуется, потому что я из полиции.

Ева вздрогнула, как будто укололась об острый шип, нога машинально опять надавила на тормоз, уши стали краснеть.

Парень увидал, как она сделала движение к ручке двери, которое однозначно можно было понять, как желание прыснуть из машины, как испуг от встречи с полицией. Он удивился, но чтобы она не наделала глупости, успокоил:

— Не дергайся! Я не из полиции! — и на всякий случай сзади обхватил ее горло руками.

Нарлинская облегченно вздохнула, расслабила мышцы. А на светофоре повернула направо, проехала некоторое расстояние, полуобернулась:

— Что тебе нужно? Ты кто?

— Твой поклонник, — спокойно ответил парень, убирая руки с ее горла. — Хочу лучше разглядеть тебя и поговорить.

— Кому-нибудь другому вешай лапшу на уши! — не поверила она, на душе стало неспокойно. — Говори или высажу!

— Ты слишком спешишь. Не торопись. Всему свой час! — сказал парень.

— Что ты кормишь меня часами? Посмотри на время! Люди уже спать укладываются, а многие спят. Видишь, половина окон в домах не светится? А, может, ты маньяк? — оторопела она от своего вопроса. — Ну, надо же, кому расскажи, не поверят. Я сама себя везу с этим маньяком! — она снова ударила по тормозам.

Машина остановилась, Ева выпалила:

— Выметайся! Дальше не повезу!

Пассажир спокойно предостерег:

— Не заставляй применять насилие. Меня твой хороший знакомый просил, чтобы я не обижал тебя. Но если ты сама станешь напрашиваться, тогда уж не обессудь, тогда вежливость по боку.

Догадаться, о ком упомянул пассажир, было трудно. У нее было много знакомых, всех даже в памяти не переберешь. Дурацкий диалог получался.

На сцене все было понятно, наперед известно, кто и что скажет, что должна произнести она, что последует дальше. А тут не сцена. Тут совсем не известно, что может последовать за таким, казалось бы, дурацким диалогом.

Все-таки профессия актера, зависимая профессия, привязанная к определенным текстам. И когда все идет по тексту, тогда актер, как рыба в воде. Но стоит выйти из текста, и начинается слепое плаванье, которое неизвестно куда может привести. Выплывать приходится самой. И в этом плаванье нет поклонников с цветами. Здесь главное не утонуть.

Вот и теперь, кого имеет в виду этот парень?

— Кто он? Я скажу ему, что ты плохо обходился со мной, что хотел меня задушить.

— Ты меньше болтай. Тут не театр, а я не зритель. Трогай, газуй! Времени на разговоры нет!

Ева была вынуждена подчиниться. После десятиминутной езды парень показал, к какому дому надо подъехать. Она узнала дом. Сюда она заглядывала с визитом к Корозову. И теперь догадалась, о каком хорошем знакомом говорил пассажир.

Без напоминания, сама подрулила к нужному подъезду. Из него вышел Исай. Открыл дверь авто и подал Еве руку. Она оперлась на нее, легко выпрыгнула наружу.

— Сразу бы сказал, куда едем! — обернулась назад к пассажиру, но того уже след простыл, она даже не заметила, как он мгновенно исчез. Нарлинская посмотрела на Исая. — Что дальше? Так все таинственно, как в шпионской пьесе!

— Дальше тебя проводят наверх! А мне дай ключи от авто.

— Они в замке зажигания.

Из подъезда выбежали два охранника, вежливо взяли ее под руки. Оба суетливые, в джинсах и рубашках с короткими рукавами. Исай сел за руль и Нарлинская увидела, как машина покатилась от нее и скрылась за домом. Растерянно глянула на охранников, сделала взмах рукой, словно хотела остановить авто, но только вдохнула.

У подъезда было темно, светильник на столбе не горел, лица охранников нечетки, но и лицо Евы плохо различимо.

Ее провели в подъезд и поднялись на этаж. Здесь было светло, и тут она хорошо разглядела свое сопровождение. Впереди шел, чуть прихрамывая, высокий парень с крутым задом и шевелюрой на голове, за нею топал охранник с впалой грудью, женским лицом и узкими покатыми плечами.

Ева двигалась уверенно и легко, убежденная, что в квартире ее ожидает Глеб. Она представляла, какие вопросы услышит от него, и на ходу продумывала, что ответит на них.

Ее ввели в квартиру, и она с порога, никого не видя, но наблюдя в одной из комнат свет, подала голос:

— Глеб, это я, Ева! Что за странную манеру ты избрал, так поздно приглашать меня к себе в гости?

Охранники у нее за спиной заулыбались. Нарлинская не заметила этих улыбок. Уверенно шагнула в комнату. Но там никого не было. Ева обернулась и вперила взгляд в ребят. В ее глазах стоял вопрос, что все это значит? Вслух произнесла:

— Зачем меня сюда привезли?

— Устраивайся на ночлег, — показал ей на диван прихрамывающий охранник.

— У меня разве своего угла нет, чтобы я спала, где попало на чужих диванах? — раздраженно фыркнула Ева.

— Ты здесь гостья. А утро вечера мудренее, — спокойно пояснил парень с женским лицом.

Нарлинская разозлилась, она не понимала, что происходит. И это непонимание вызывало неприятный озноб. Что задумал Корозов? Сколько можно третировать ее? Когда он, наконец, отвяжется? Страха перед ним не было. Но, чего греха таить, сильно испугалась в машине, когда охранник назвался полицейским. Сразу пришло на ум, что попалась за убийство Олега. А это, оказывается, Корозов жилы из нее тянет. Видно, придется устроить ему сцену, чтобы больше не поддавался искушению искать в ней причину своих несчастий.

Охранники уселись в прихожей на стулья, и Ева поняла, куковать ей здесь придется до утра. Едва успела подумать, каким образом сообщить Ватюшкову, как прихрамывающий парень поднялся со своего места, подступил:

— Дай телефон.

У нее мелькнула мысль, что надо было припрятать его, а вслух сказала:

— Телефон остался в машине.

Охранник не поверил, протянул руку к ее сумочке:

— Дай-ка проверю.

Она оттолкнула его, но парень вырвал из ее рук сумочку и стал вытряхивать содержимое на стол. Телефон выпал на столешницу. Охранник осуждающе покачал головой:

— Соврала, артистка.

Ей ничего не оставалось, как выпалить в ответ:

— У меня такая профессия.

— Значит, ты все время врешь людям? — скривился парень, как от зубной боли.

Нарлинская глянула на него с недоумением:

— Это представление. Это игра на сцене! Театр — это игра! Зрители видят не меня на сцене, а образ, который я создаю! И чем лучше я играю, тем меньше они видят меня! Если на сцене зритель будет видеть меня, а не образ, значит, я плохо играю. Что в этом непонятного. Это называется актерским мастерством.

— Наговорила, словно тесто намесила. Иначе говоря, иллюзия, обман. Вранье!

— Для кого вранье, а для кого искусство! — нервно возмутилась Ева.

— Это не искусство! — не согласился прихрамывающий охранник. — Искусство это когда рисуют картины.

— Картины тоже бывают разные, — девушка провела глазами по стенам, точно искала холсты, чтобы показать охраннику, насколько они все разнятся. Но стены были голыми. Ни одной картины. Лишь обои в серо-буро-малиновую сеточку. Еве ничего не осталось, как пожать плечами, пройтись по комнате и сказать. — Вот, например, «Черный квадрат» Малевича.

— Малевич — это не искусство! — отмахнулся охранник. — Это дурь, возведенная в тысячную степень! — заявил с абсолютной убежденностью.

— Допустим, это так, — по ее лицу пробежала некоторая растерянность. — Но за эту дурь платят большие деньги.

— Значит, на свете много дураков! — тут же нашелся парень, следя взглядом за тем, как она снова начала передвигаться по комнате.

Ева в этот миг поймала себя на мысли, что слово «дураков» из его уст прозвучало почти так же грубовато и беспардонно, как оно произносилось Думилёвой. И на секунду даже показалось, что голос охранника в этот момент также сливался с голосом Евгении.

— А зрители, — Нарлинская посмотрела на него с едва заметной иронией, — которые приходят в театр, тоже дураки?

— Конечно! — уверенно, без тени сомнения воскликнул парень. — Вот ты подумай сама, разве нормальный человек станет платить за вранье?!

Ева глубоко вздохнула. Так все в жизни перепутано. Так все неоднозначно. Так тянет за душу. Иногда ей страшно смотреть на себя в зеркало. Не от мысли, что она вдруг может увидеть в нем некрасивое отражение, а оттого, что красота превращает ее существование в подобие жизни, в извращение.

Сердце обливается кровью, начинает колоть, начинает останавливаться от такой жизни. С одной стороны сцена, поклонники и сумасшедшее упоение, но с другой стороны безумие, тоска и безысходность. Ева старалась забыть об этой второй стороне, и пока у нее получалось. Пока. Что будет дальше — не хотела знать. Просто потому, что не хотела и все!

Она снова вздохнула и ответила:

— Теперь платят за все! За вранье подчас платят больше, чем за правду!

Парень вскинул подбородок, точно удивился, как ему самому это не пришло в голову, и усмехнулся:

— К сожалению, ты права.

Из прихожей выступил охранник с женским лицом, похоже, для него ее толкования было сложны, запутаны и нелепы. Он показал на диван:

— Слушай, кончай болтать, ложись спать, здесь нам твои правды и кривды не нужны!

Спорить с ними не имело смысла, и Нарлинская демонстративно начала раздеваться у них на глазах. Разделась догола, прошла по прихожей в ванную. Парни пялились на нее во все глаза. Долго мылась под душем. А потом так же голая вернулась в комнату, слыша восхищенное причмокивание парней у себя за спиной.

За время пока она мылась, диван был разложен и застелен чистой простыней. Нарлинская легла, подоткнула под шею подушку, разбросалась и прикрыла глаза. Заснуть сразу не смогла, долго в голове роились разные мысли, не давали покоя.

Из прихожей на нее смотрели охранники, поедали глазами красивое тело. Они раздражали ее, как и все, что было вокруг и что сейчас происходило с нею.

Свет люстры под потолком бил в глаза, мешал засыпать, но она не просила выключить его, пока один из охранников сам не щелкнул выключателем.

Ева ни разу не вспомнила о том, что, возможно, именно в этот момент из ее квартиры вытаскивали мертвые тела, грузили в машину и увозили неизвестно куда, а потом старательно затирали на полу следы крови. Однако она представляла, как сейчас ее ждал Ватюшков и не брал в толк, где она может быть, и почему ее нет до сих пор?

Андрей действительно метался по своей квартире, смотрел нетерпеливо на время, глядел на телефон, тянулся к нему рукой, останавливал себя, и мучился от собственных вопросов. Лишь одно приходило на ум, что палки в колеса ему могла вставить Думилёва. Ибо только она могла забрать с собой Еву после спектакля. О Дорчакове он даже не думал. Антон обычно после спектаклей никогда не оставался с Евой. Он благоразумно оставлял ее для Евгении или Андрея.

Если Еву загребла к себе Думилёва, тогда эту горькую пилюлю придется молча проглотить. А если это не так? Тогда где Нарлинская? У Андрея на душе защемило, и он набрал номер телефона.

Как правило, он никогда или, вернее сказать, очень редко звонил ей в такое время. А все потому, что однажды вот так же беспокоясь, позвонил, но вместо нее телефон взяла Думилёва, и грубо бесцеремонно пропесочила его:

— Какого черта ты звонишь, дурак? Делать нечего, что ли? Спи, дурак, и больше никогда не звони, когда Ева у меня!

Он запомнил это, как «Отче наш». Но сейчас не выдержал, однако ответа не получил.

Андрей не знал, что телефон Евы в это время находился в кармане у охранника и тот, после окончания звонка, отключил его. Когда он позвонил второй раз, связи не было. Ватюшков раздраженно отбросил свой смартфон в угол и лег спать. Уснул, как убитый.

Утром, ближе к обеду поехал в квартиру Евы. Тщательно осмотрел все. Остался доволен тем, как его люди навели уборку. В кухне было чисто, как будто здесь никогда не происходило убийства.

Решил подождать Еву, зная, что всегда после проведенной ночи у кого бы то ни было, она обязательно заглядывала домой, чтобы немного отдохнуть, переодеться и затем ехать в театр. Сел в кресло, стал ждать. Когда время ожидания зашкалило, набрал номер ее телефона, тот по-прежнему был отключен. Ватюшков встревожился и позвонил Думилёвой. В ответ услыхал недовольный голос Евгении:

— Какого рожна ты у меня спрашиваешь, дурак? Не знаю!

— Ее у тебя не было ночью?

— С чего ты взял, дурак, что она у меня?

— Вчера она как будто к тебе собиралась.

— Вчера она никак не могла ко мне собираться, меня в городе не было.

— Значит, мне показалось.

— Крестись, когда кажется, дурак!

Андрея покоробило, он отключился и замер в растерянности. Затем набрал номер Дорчакова. С ним Андрей обходился без всяких церемоний. Но Антон тоже понятия не имел, где могла быть Ева. Ватюшков попытался надавить на Антона, зная, что таким образом из того можно выжать много. Но это не помогло, из Дорчакова ничего не выдавливалось. Тот категорически отказывался, что ночью Ева была у него и, напротив, нажимал на Андрея:

— Ты что, Андрюха? На ночь я ее вам, как нераспакованный подарок прямо из театра отправляю. Как вы ее там делите с мадам, не ведаю. Это уже ваши заботы и хлопоты!

Андрей попросил, чтобы Антон проверил, может, она сейчас где-то в театре. На что Дорчаков раздраженно выплеснул:

— Да нет ее здесь! Меня уже самого трясет от этого. Злоупотребляет нашим хорошим отношением к ней! Сегодня она должна быть на репетиции, так она не появилась! Режиссер десять раз бегал в гримерную. Закрыта. Наверно, дома спит без задних ног, и телефон отключила.

Это известие выбило из колеи Ватюшкова. Ведь он знал, что дома-то ее нет. Осторожно выдохнул:

— Она пропала, Антоша.

Однако Дорчаков даже ухом не повел после его слов, хмыкнул и отозвался:

— Конечно, пропала. А попросту обнаглела, Андрюша. Стала пропускать репетиции. Кем она себя возомнила? Думаю, загуляла она от нас еще с кем-то. Но ничего, нагуляется и найдется, никуда не денется, поверь моим словам! Прибежит, на коленках ползать будет. Не впервой, поди. Ты очень-то не обольщайся на ее счет. Она изнутри не такая пушистая, как снаружи.

Ватюшков прервал разговор, спорить с Дорчаковым было глупо. Он прав, у Евы бывали срывы и прежде. Она иногда исчезала неожиданно, и возникала затем так же внезапно. Антон в таких случаях обычно метался по театру, обзванивал друзей, опасаясь срыва спектаклей.

Андрей, может быть, не стал бы теперь сильно волноваться, если бы обстоятельства были такими как всегда. Но вчера все было неординарно. Сначала два трупа, потом обещание спрятаться на ночь под его крылом. Это всегда необходимо, когда подобное происходит нежданно-негаданно. Однако после спектакля о ней ни слуху ни духу. Он не находил себе места.

Между тем, он был бы обеспокоен еще больше, если бы узнал, что его людей постигла жуткая неудача, эта новость основательно потрясла бы его.

Невезение постигло тех, кто вывозил трупы из квартиры Нарлинской.

Глубокой ночью, в полной сонной тишине мертвые тела завернули, вынесли из квартиры, погрузили в багажник внедорожника, чтобы отправить за город и до утра закопать. Спешили, чтобы управиться до рассвета.

Гнали в темноте на высокой скорости. За городом транспорта почти не было. Дорога свободна, маршрут определен, место давно облюбованное. Водитель расслабился, отпускал шутки и сам над ними похохатывал. Километрах в десяти от города не вписался в крутой поворот и врезался во встречный автомобиль.

Удар был лобовым. В живых не осталось никого. Автомобили выбросило в кювет, капоты собрало в гармошку, кузова смяло. Под утро, кто-то обнаружил их и позвонил в ГИБДД.

Тела пассажиров пришлось вырезать из металла, в багажнике одной из машин обнаружили трупы Рисемского и охранника. Документов при них не было, потому определить сразу, чьи трупы, не удалось.

В то время, когда Ватюшков начал разыскивать Нарлинскую, она еще спала на чужом диване, что, впрочем, для нее было не ново, ей в ее жизни часто приходилось спать в чужих постелях, она к этому привыкла. И не испытывала при этом никаких неудобств, как многие, кто предпочитает почивать в своих постелях. Такие люди крайне неохотно остаются в гостях на ночевку. В чужих постелях они мучаются, ворочаясь и без конца просыпаясь.

Ева же спала крепко, сном младенца. Проснулась поздно.

Повернулась на спину и потянулась. Вспомнила, что в прихожей охрана. Повернула голову к двери, увидала полусонные физиономии парней, глазеющих на ее голое тело, спросила:

— Вы что, так и просидели всю ночь, на меня пялились? Могли бы рядом прилечь, диван большой, — сказала с издевкой.

— Долго спишь, — пробурчал в ответ охранник с женским лицом. — Поднимайся, скоро шеф прибудет!

Ева вновь потянулась, выгибая тело:

— Ну и что? Ему, наверно, приятно будет посмотреть на меня. Не вам же одним глаза разувать! — медленно поднялась с дивана, свесила ноги, посидела и посмотрела вокруг себя. — Хоть бы халат приготовили, — зевнула, прикрывая рот. — Кто так гостей встречает? — спросила насмешливо.

— Пойди и сама возьми в ванной! Не переломишься. Там висит, как раз твой размер! — кивнул охранник.

Ева демонстративно, не прикрываясь, прошла мимо охранников в ванную комнату. Успела привести себя в порядок прежде, чем появился Глеб. Направилась в кухню приготовить завтрак, когда открылась входная дверь, и Корозов возник на пороге. Охранники вскочили на ноги, сонливость с их лиц мигом слетела. Вытянулись, как солдаты в армии. Глеб быстро обменялся с ними несколькими словами и повернулся к Еве.

Она опередила его отчужденным возгласом:

— Заходи, заходи, Глеб, будь гостем! — и насмешливо добавила. — Хотя незваный гость, как кость в горле.

— Вообще-то кость в горле сейчас это ты, — сказал Глеб, проходя за Нарлинской в кухню.

— А ты что же, открыл бизнес по сбору костей? — бесстрастно спросила она. — Эта квартира у тебя вместо склада или сундука для черепов? И что потом с костями делаешь? Распродажи устраиваешь в своих магазинах? — изначально разговор принимал напряженный характер. Желание устроить Глебу сцену не прошло. Но на ходу она решила сменить тактику. Погасила в себе поднимающееся раздражение, силясь понять, во что может вылиться противостояние. Актерские способности давали большую фору. Она зажмурилась в улыбке, меняя тон беседы. — У тебя несносный характер, Глеб. Тебе не кажется, что ты довольно странно пригласил меня на встречу? Чай будешь?

— Иначе ты могла бы отказаться от встречи, — сдержанно ответил Глеб. — Чай не буду! — круто развернулся и направился в комнату.

У Евы лицо сделалось постным. Она пошла следом, миролюбиво говоря в спину:

— Как сказать! Ничего нельзя знать заранее. Может быть, и не отказалась бы. Но я не обижаюсь на тебя. Я хорошо выспалась. Только я не понимаю, зачем все эти премудрости? Ведь ты же похитил меня, Глеб. Зачем?

— Ты все правильно сообразила. Я похитил тебя, чтобы ты узнала, что значит быть похищенной, когда ты становишься бессильной, не можешь что-либо сделать, не можешь ни с кем связаться, и чувствуешь, как вокруг тебя образуется пустота. И главное, не знаешь, как долго это продлится и чем закончится. Но зато теперь ты можешь легко представить, как чувствует себя Ольга! — Корозов показал Еве на стул, и когда она села, сам опустился на стул по другую сторону стола. — Я хочу знать, где моя жена?

Нарлинская поняла, что Глеб не отступится, раз пошел на то, чтобы похитить ее. Судорожно поежилась и пожала плечами:

— Ничего нового я добавить не могу к тому, что сказала раньше.

— Тогда тебе придется торчать здесь до тех пор, пока не вспомнишь! — решительно заявил он.

— Ты сумасшедший! — не выдержала Ева. — У меня же спектакли! Весь город будет поставлен на уши. Меня станет искать полиция!

— Очень хорошо, — безразлично развел руками Глеб и твердо проговорил. — Тебе придется быстрее думать и вспомнить, — он навалился на стол, приблизил к Нарлинской лицо. — Я располагаю информацией, что ты знаешь, где Ольга!

Ева вспыхнула, в глазах появилась растерянность, взгляд побежал по стенам, руки беспокойно задвигались, она отодвинулась вместе со стулом от столешницы:

— Глупость, глупость, глупость! — несколько раз произнесла, как заведенная. А затем, уже как испорченная пластинка, повторила. — Глупость, глупость, глупость! Чистейшая тупизна, Глеб! — вспылила и отвернула лицо. — Я больше не хочу говорить на эту тему! Отпусти меня немедленно!

Она явно хотела уйти от разговора, и это Глебу не понравилось, впрочем, он не ожидал другой реакции. А потому решил раскрыть все карты:

— Отец Романа уверен, что ты причастна к похищению моей жены! — сказал, следя за реакцией девушки.

Ева на мгновение замерла, горло накоротко будто перехватило тонкой петлей, потом затрудненное дыхание вырвалось наружу, и ладони заскользили по крышке стола. Она провела глазами по окну, заметила на стекле какое-то расплывающееся темное пятнышко и ненадолго остановила взгляд на этом пятне. Оно вдруг стало медленно двигаться. Девушка смекнула, что видит муху, а, может, пчелку, или комара. Отвела взгляд. Затем дернула плечами и категоричным тоном сказала:

— Я его не знаю! И почему он это говорит, также не знаю! Разбирайся с ним сам! Не хватало мне еще выслушивать бредни всякого сумасшедшего!

— Не уверен, что ты не лукавишь! — нахмурился Глеб.

— Все слова, слова, Глеб, все слова, — мягко, как бы крадучись, выговорила Нарлинская, будто исподволь стараясь убедить его в обратном. — От слов никакого проку нет!

Он хмыкнул и подковырнул:

— Как же так, Ева? Ведь в основе твоей профессии — слова. Ты их произносишь со сцены каждый день. Слова оказывают магическое воздействие на зрителя. Слова приводят в движение целые армии, целые государства! А ты говоришь, проку нет! Вспомни, «вначале было слово». — Глеб говорил твердым тоном, как будто организовал для Евы ликбез.

— Слова бывают разными, Глеб, бывают и бессмысленными, никому не нужными, и совершенно лживыми, — возразила она.

— Ты обвиняешь Рисемского во лжи?

— Я не знаю его, чтобы обвинять!

— Не уверен, что не знаешь! Не выкручивайся, Ева! Советую тебе сказать мне правду!

— А что, по-твоему, я говорю тебе?

— Ложь! Ты знаешь, где Ольга!

Ева замахала перед собой руками, будто отмахивалась от налетевшего на нее целого роя пчел, уши покраснели, взахлеб выпалила:

— Все это голословно, все голословно! Все, все! — в глазах мелькнул холодный огонек, голос стал сухим и дрожащим. — Как ты можешь верить в этот абсурд?

Корозов терял терпение, наливался взрывной волной, комната начинала казаться тесной. Через окно перло солнце, давила духота. Он ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Сдержанно заглушил голос Евы:

— Моя жена похищена!

— Меня ты тоже похитил! — выкрикнула девушка в ответ. — Но это не значит, что я помогала тебе в этом! По-твоему, я теперь до упада должна доказывать тебе, что я не причастна к похищению твоей жены? Это издевательство с твоей стороны! Мне пора на работу! Меня ждут в театре! У меня репетиция! У меня вечером спектакль! Ты понимаешь, что ты творишь? Ты сумасшедший! Ты определенно сумасшедший! Ненормальный! Душевнобольной! Психопат! Ты, ты, ты…

Стул под Глебом скрипнул, как будто предостерегал его от взрыва и просил немного остыть. Глеб тихо выдохнул.

Нарлинская вскочила на ноги, сжала кулаки и оперлась на крышку стола:

— Я требую отпустить меня!

Корозов снова напружинил мускулистое тело и стал медленно покрываться красными пятнами:

— Ты требуешь?

— Да!

— А я требую, чтобы ты во всем призналась! — он не мог отступиться от нее. Он знал, что она сейчас для него единственная ниточка, что отпустить этот кончик ему никак нельзя. Отпустить, значит потерять надежду. У него просто нет выбора. — Я вижу, что сегодня мы не находим с тобой общего языка! Ты упорно отказываешься пойти мне навстречу. Ну что ж, я дам тебе время подумать еще!

Ева разбушевалась в ответ, но Глеб воспринимал это, как актерскую игру. И отчасти он был прав. Ева не могла не играть, игра была сутью ее жизни. Однако, одновременно, в этот момент ей было не до игры.

Корозов не сошел с ума, похищая ее. Он делал это с одной целью: защитить Ольгу. Он знал, что сейчас начнутся поиски Нарлинской. Похитители должны понять, что вернуть Еву смогут тогда, когда живой и невредимой вернут Ольгу. Вдобавок в этой неразберихе, может быть, те, кого Ева скрывает, начнут производить какие-то действия и делать ошибки, и невольно выдадут себя.

Нарлинская, осознавая, что начинает переигрывать, сделала паузу, а потом сказала отчужденно сухо и резко, такой ее Глеб еще не видел:

— Ты даже не подозреваешь, что с тобой сделают, когда узнают, кто похитил меня!

Неудовлетворенный собой, Глеб поднялся, по щеке пробежала легкая морщинка, шагнул к двери:

— Об этом не волнуйся, — ответил ей. — Никто ничего не узнает. А когда узнают, тогда Ольга будет рядом со мной, и я сумею защитить ее! А теперь я ухожу. До следующей встречи, Ева.

Когда за Глебом закрылась дверь, она вскочила с места и как взбесившаяся сука стала метаться по замкнутому пространству, визжа и бросая на пол все, что попадалось под руки. Ее красивое лицо превратилось в злую гримасу.

Охранники были поражены. Когда прихрамывающий попытался остановить девушку, она ударила его так сильно, что он не смог сдержать себя и тоже стукнул ребром ладони по ее шее. От его удара она растянулась на полу. И это сразу отрезвило Нарлинскую.

Она приникла животом к ковру, сжимая зубы, уткнулась лицом в его мягкий ворс. Лежала неподвижно, пыл быстро сходил с нее.

Охранник наклонился над нею, тронул за плечо:

— Эй, ты живая, актрисулька? — повернулся к напарнику с женским лицом. — Слушай, Санек, я не зашиб ее?

— Такие, Толян, живучи, как кошки! — хохотнул Санек, шевельнув узкими покатыми плечами.

— Посмотри, чего она разлеглась?

Санек подошел к Нарлинской, рывком перевернул на спину, встретил злые глаза, отшатнулся:

— Чего развалилась?

— Вы за это поплатитесь! — огрызнулась она.

Санек хмыкнул, почесал впалую грудь и выпрямился над Евой:

— Ты посмотри, Толян, артисточка еще грозит.

— Живая? Ну и пусть лежит. На ковре мягко! — мотнул шевелюрой Толян.

Санек отошел от Нарлинской и вместе с Толяном вышел в прихожую, где оба сели на стулья. Ева продолжала лежать на спине, ногами к открытой двери, широко разбросав их, чтобы привлечь внимание парней.

Парни посматривали из прихожей, переглядывались и хмыкали. Такая красавица определенно не могла не нравиться.

Это Еве было на руку, надо было только определить, какому из двоих парней она нравилась больше, или кто из них был менее устойчив, а затем пустить в ход свое искусство обольщения.

Нарлинская не собиралась долго сидеть взаперти в этой квартире. Она решила немедленно начать действовать.

Медленно села, полы халата разошлись, согнула ноги в коленях, раздвинула, глянула исподлобья на парней, быстро вышла из недоброжелательного образа, улыбнулась и сменила тон голоса обычным мелодичным и приятным:

— Мне больно, Толян.

— Сама виновата, — отозвался тот.

Ева надула губы, как обиженная маленькая девчонка, перевела невинный кроткий взгляд на Санька:

— У парней почему-то всегда девушки виноваты. Ты хотя бы, Санек, заступись за девушку. Из вас двоих кто-нибудь меня может пожалеть? Или вы оба бесчувственные деревяшки?

Санек с нежеланием оторвал глаза от ее раздвинутых ног, нехотя повел взглядом по полу:

— Смотри, какой бардак учинила, разбросала все! Вставай, артистка, прибирайся! Или в театре тебя не учили блюсти порядок?

— Помоги подняться, Санек, — она протянула к нему руку.

Тот заерзал на стуле, покосился на напарника и не поднялся:

— Ты что, сама без рук? — усмехнулся и похлопал себя по коленям.

Тогда Ева повела рукой к Толяну и попросила того:

— Толян, ведь это ты меня ударил! Опрокинул на пол. А мог бы на руках перенести на диван. Не хочешь искупить вину?

— Не болтай, актрисулька! — Толян поднялся со стула и прикрыл дверь, чтобы не видеть ее.

Итак, первая попытка Нарлинской оказалась неудачной. Но она не расстроилась. Поморщила лицо и сама поднялась с пола.

По извилинам мозга побежала мысль, что даже если она не сможет обработать парней, как задумала, все равно должна найти выход из положения. Должна вырваться из этого капкана. Злость на Корозова вспыхнула в душе с новой силой. Ева заскрипела зубами, бросилась животом на диван и стала думать.

12

К вечеру в театре началась суматоха. Близилось время начала спектакля, а Нарлинская не появлялась. Дорчаков торопливо наметил замену. И теперь уже не Андрей, а Антон обзванивал всех и спрашивал про Еву.

Телефон Нарлинской не отвечал. Дорчаков нетерпеливо то развязывал у себя на горле косынку, то опять завязывал, руки не могли найти покоя. Через короткие промежутки времени сам бегал к дверям гримерной Евы, дергал за ручку и всякий раз раздраженно возвращался ни с чем. Негодование росло и становилось безразмерным.

За несколько минут до начала спектакля, когда зал уже был заполнен зрителями и гул в нем начинал стихать в ожидании подъема занавеси, Антон забежал в свой кабинет, полавировал между мебелью, посмотрелся в зеркало, привел в порядок свой экстравагантный вид, и набрал номер Думилёвой. И пока шли звонки, ругал Еву, на чем свет стоит:

— Гнать, гнать, гнать в шею надо! Захвалили, зацеловали, зарекламили! Создали миф, а теперь этот миф палки в колеса вставляет, соки из нас выжимает! — звонки прекратились и отозвался грубый голос Евгении. Антон затараторил. — Мадам, твоя протеже свинью подложила, на спектакль не явилась, я замену выставил!

— Ты что городишь, дурак, где она может шляться? — раздраженно осадила его Думилёва.

Дорчаков с внутренним злорадством отфутболил назад:

— Тебе, Евгения, лучше знать об этом! Кстати утром ее разыскивал Андрюша.

— Знаю! Он звонил мне! И что, до сих пор не нашел ее? Куда она запропастилась? Вот я ей устрою выволочку! Ты Андрюхе давно звонил? Может, все-таки он ее отыскал?

— Недавно звонил. Никаких следов! — и тут же вкрадчиво подбросил новую идею, он хорошо знал, что всякие угли надо сначала раздуть, чтобы потом ярко разгорелось. — Не пришла ли пора заменить Еву, мадам, ротацию кадров, так сказать, совершить?

— Молчи, дурак! — прикрикнула та на него, как на сумасшедшего, решительно отвергая предложение.

Однако Антон продолжал точить ее мозг, как вода камень:

— Ты могла бы подобрать ей лучшую замену. У тебя ведь глаз — алмаз, — он без всяких экивоков определенно намекал на Ольгу. — Надоело мне с Нарлинской возиться, мадам, свежая кровь театру нужна!

Но Думилёву только больше рассердило его гудение:

— Молчи, пока не щелкнула тебя по носу! А то заменю Главрежа, вот тогда и появится свежая кровь!

— Без меня тебе трудно будет, мадам! — вздохнул в ответ Дорчаков. — Кто лучше меня чувствует твою возвышенную душу, Евгения?

Та снова оборвала его на полуслове:

— Ты про душу лучше со сцены болтай, а мне давай дело! Ишь, новый Печорин нашелся! Я тебе не княжна Мери, меня охмурить не получится! Сейчас я приеду! — и она отключила телефон.

Антон тут же набрал номер Андрея и сообщил:

— Ева так и не появилась, Андрюша. Спектакль начнется с заменой.

Андрей был в трансе.

Следом Дорчаков как бы между прочим спросил:

— Ты веришь, что мадам не знает, где Нарлинская? Сейчас я разговаривал с Евгенией, уж очень она защищала Еву по телефону, подозрительно как-то.

Ватюшков помолчал, собираясь с мыслями, отозвался:

— Я никогда даже самому себе не верю! — снова сделал паузу. — Мои пацаны весь город на дыбы поставят! Найдут! — его голос напряженно заматерел и заклокотал, как будто перекатывались мельничные жернова.

У Андрея было отвратительное настроение, вызванное не только исчезновением Евы, но и тем, что недавно получил весть об аварии машины с трупами Рисемского и охранника, которая теперь находилась у полиции.

Он знал подробности аварии. И то, что все в машине погибли, хоть как-то поднимало ему настроение. Надеялся, что следы к нему не приведут. Услышав от Антона, что Думилёва едет в театр, также пообещал приехать.

Разговор прервался. Дорчаков отложил телефон, постоял минуту, еще раз посмотрелся в зеркало и, довольный своим видом, вяло плюхнулся на диван.

Он не сомневался, что Ева скоро найдется, не могла же она провалиться сквозь землю. Именно потому, что он верил в быстрое появление Нарлинской, он поручил перед спектаклем объявить зрителям, что та неожиданно заболела, и ее временно пришлось заменить. Многие теперь ходили в театр на Нарлинскую, и ему нравилось наблюдать, как умело триумвират манипулировал зрителями.

Чтобы выпятить способности, которыми, несомненно, обладала Нарлинская, в спектакль на другие роли он подбирал менее даровитых, а подчас тех, кому стоило бы стоять за сценой и создавать шумовые эффекты. Ему приходилось проявлять свою изворотливость, и пока что все получалось удачно. Вдобавок рекламой и подсадными утками в зале доводили зрителей до окончательного отупения.

Основательно к этому прикладывала свою руку Думилёва, но и Ватюшков не отставал. Деньги сыпались, как из рога изобилия. В городе не было ни одного рекламного места, где не красовалась бы внешность Нарлинской. Перед выходом новой пьесы с участием Евы, городское телевидение не умолкало, показывая улыбающуюся актрису. Зрителя просто сажали на крючок. И он пер в театр, забивая зал до отказа.

Такая раскрутка требовала большой отдачи от Нарлинской, но она, пользуясь покровительством Евгении и Андрея, иногда выбрасывала коленца, от которых Антона начинало трясти, как в лихорадке. Порой ему казалось, что она уже и Думилёвой стала надоедать, и он даже обрадовался, что Евгения обратила взор на Ольгу.

Предположение Ватюшкова, что мадам припрятала Корозову у себя, взволновало Антона. Он знал, что такое возможно, он и сам иногда прибегал к подобным играм с молоденькими актрисами. Но проверить догадку Андрея было невозможно. Однако червь сомнения зародился.

Антон смотрел на Евгению, как на отменную хищницу, и ему тоже хотелось стать хищником. Впрочем, он был из той же породы, вот только деньжат у него таких не было, и он не мог, как Думилёва, купить всех и вся.

Глубоко внутри он затаил обиду на Евгению за то, что та отбросила его от Ольги, как щенка. Придушил бы он ее, не задумываясь. Вот только как потом жить без такого спонсора? Приходится мириться и терпеть.

Думилёва в своем брючном костюме приехала раньше Ватюшкова, хозяйским шагом вошла в кабинет Антона, и прямо с порога стала наступать на Дорчакова:

— Ну что ты тут развел баранье стадо, дурак? Плохой ты пастух, раз у тебя бараны разбрелись.

Антон не согласился, плавно замахал руками, поправил Думилёву:

— Все бараны на месте, мадам, лишь одна овца отбилась. Но эта овца твоя протеже, Евгения. С меня взятки гладки.

Евгения уверенно и быстро прошла по узким проходам между мебелью к столу Дорчакова. На лацкане ее пиджака красовалась новая золотая брошь в виде цветка с бриллиантом в центре. Антон хотел сказать комплимент. Но Евгения громко опередила:

— Куда же ты смотрел, Антошка? А Андрюха, почему ушами хлопал?

В это время за дверями разнесся голос Ватюшкова, на кого-то покрикивающий, и Антон гибкой рукой показал на дверь:

— Вот, явился, не запылился! С него и спроси! Пусть сам ответит!

Двери распахнулись, и в проеме возникла фигура Андрея в черной рубахе и светлых брюках. Он с мрачным выражением лица двинулся по кабинету, зацепив за все углы, которые попадались ему на пути, и при этом недовольно брюзжа.

Евгения смотрела на него свысока. Взглядом придавила книзу, погашая раздраженное бухтение. Сказала:

— Ну, что, все дураки в сборе?

— Может быть, здесь есть и дураки, но я не отношу себя к их числу, — угрюмо отозвался Ватюшков и сощурился, как будто пытался лучше рассмотреть каждого из друзей.

Она сделала широкий жест рукой, смахнув нечаянно бумаги со стола Дорчакова, что заставило того быстро наклониться и поискать их на полу. Евгения брезгливо скривилась, и возмущенно вперилась в Андрея:

— А к какому же числу дураков ты себя относишь, дурак? Стоило мне на сутки отлучиться из города, как вы потеряли Нарлинскую. Я вам обоим головы откручу, если не найдете ее к завтрашнему спектаклю, — пригрозила вполне серьезно. — А ты там чего под столом ползаешь, дурень театральный? — нервно прикрикнула на Антона. — Думаешь, башку сохранишь? Твоя дурная голова первая полетит!

— Головы я тоже умею откручивать, так что это не в новинку! А мои пацаны ищут уже, — Ватюшков хмуро наблюдал за дергаными движениями Думилёвой.

Та наклонилась, за шиворот оторвала Антона от пола:

— Да оставь ты, к чертовой матери, всю эту муру! Там ей и место! — и опять обратилась к Андрею. — Пацаны, говоришь? Знаю я твоих пацанов. Отребья махровые с помоек собранные. Что они у тебя могут? Только зарезать кого-нибудь, а больше ни на что не способные.

Эти претензии были неприятны Ватюшкову, и он решил перевести стрелки на Антона. Пусть погрызутся между собой. Кивнул на Дорчакова:

— Здесь Антоша не доглядел. Ева не вернулась после спектакля. Он что, проводить не мог?

Услыхав свое имя, Дорчаков вздрогнул:

— Я отвечаю в стенах театра, а за его пределами каждый сам себе барин, — проговорил в оправдание.

Евгения перебила его и защитила, напустившись на Ватюшкова, но одновременно пригрозила:

— Ты, Андрюха, щеглом мне тут не пой! Антошка простой бабник, а ты — Живоглот! Антошка — это кот масленый, он и рад бы избавиться от Евы, надоела она ему, видишь ли, новую пассию приглядел. Ольгу Корозову. Да только этот дурак знает, если с Евой что-нибудь случится, ему не будет ни дна, ни покрышки! Я скорее от него избавлюсь, чем от Нарлинской! — уставилась въедливым взглядом на Дорчакова. — А вот хотелось бы узнать, Антошка, куда интересно исчезла Ольга, может, ты нам что-нибудь скажешь? Не в твоих ли кладовых искать ее надо?

Антон опять содрогнулся и стал интенсивно крутить головой:

— Не переваливай, мадам, с больной головы на здоровую. Мои кладовые можно проверить, они пусты, в них давно уже один ветер гуляет.

Но Думилёва недоверчиво давила, ломая сопротивление:

— Мы уже знакомы с твоими причудами, и знаем, как ты умеешь мариновать молоденьких актрис, пока не загонишь их в свою постель. Не люблю насильников. Кастрировать всех вас мужиков нужно, чтобы к девочкам на пушечный выстрел не подходили!

— Всех-то зачем, Евгения? — сердито поежился Ватюшков, размахивая руками и цепляя рукавами за углы мебели. — А рожать-то эти девочки от кого будут? Вымрут ведь все без мужиков!

— Не вымрут! — Думилёва показала на стул, и Андрей придвинула его ближе к ней. Она села и пообещала. — На развод оставим сотню-другую. Отберем на конкурсной основе! А еще почковаться будут! Помните, как у Высоцкого про Тау Кита? — она засмеялась громко свободно и широко.

Усмехнувшись, Ватюшков остановил взгляд на Антоне. Весь его вид говорил о том, что уж они-то с Дорчаковым выживут, их обязательно выберут.

Евгения оборвала собственный смех, недобрым взором пронизала Антона. Пальцами угрожающе застучала по крышке стола. Потом смяла первый попавшийся под руку лист, отчего Антон вздрогнул и вдавился спиной в кресло:

— Смотри, Антошка, не играй с огнем! Ты меня знаешь, дурак, я на расправу крута! — сказала ледяным голосом.

Андрей сел на диван, расправил стрелки на брюках и, выждав паузу, вмешался:

— Стоит ли теперь вспоминать об Ольге, когда пропала Ева? Опомнитесь! Не устраивайте споры по пустякам! Ева пропала. Наша Ева.

— Что ты мелешь, что несешь, дурак? — Думилёва гневно, как на паникера, метнула взгляд на Ватюшкова. — Ева — мой талисман! Она никогда пропасть не должна! Не для этого я нашла ее, и мы сделали звездой! Так, Антошка? — уставилась на Дорчакова, ожидая его согласия. — Что молчишь, дурак!

Тот замешкался, грубое обращение Евгении его так же досаждало, как и Андрея, но все же кивнул в ответ, намереваясь театрально обыграть эту сценку. Однако успел только вскинуть руку, изогнув ее, как щупальцу. Ватюшков опередил:

— Он согласен, Евгения! Ты же видишь, что он согласен! Забудьте об Ольге! Ну ее к черту! Нам всем нужна Ева! Только Ева!

— Не в свои дела не суйся! — надменно осекла Думилёва. — Ева для дела и для удовольствия! А Ольга для души! Иногда хочется новых душевных удовольствий. Без них физически не получишь настоящего кайфа. Вот Антошка понимает это, не зря его знают все, как донжуана. Девушку не захочешь и спать с нею не станешь, если нет душевного настроя! А ты Андрюшка элемент уголовный, ты ни черта в этом не смыслишь! Прямолинейный, как рельса железнодорожная! Все на свой дурковый лад меряешь! — усмехнулась.

— Да, да, — поддакнул Дорчаков, растянул губы в довольной мине и дополнил взахлеб. — Полета хочется. Полета.

Евгения резко враждебно сверкнула глазами. Антон смекнул, что лучше было бы ему помолчать, не соваться со своим поддакиванием. Весь враз уменьшился. Она сухо выплеснула:

— Я из тебя дурь твою вытряхну, если твое рыльце окажется замазанным пропажей Ольги! — стукнула кулаком по столу и смяла пальцами другой лист бумаги, выхватив его из-под рук Антона.

Он болезненно сморщился, видя, как важная для него бумага превращается в измятый комок, но не отважился прекословить. Хотел еще в свое оправдание вставить слово, спросить, что будет, если она сама окажется причастна к похищению Ольги? Но не решился, промолчал.

Ватюшков удовлетворенно пожевал губами, его работа, проведенная с Антоном и Евгенией, не прошла даром. Оба теперь смотрели друг на друга недоверчиво, если не сказать волками. Хорошо, чтобы между ними всегда оставались трения. Тогда ему среди них будет удобнее плавать.

— Ты не будь больше дураком, не хлюпай носом по Еве, а найди ее! — прервала его мысли Думилёва. — И, кроме того, займись поиском Ольги. Не нравится мне вся эта история. Ох, не нравится. Нечисто все, нечисто. Утри нос Корозову!

— Я слышал, что он поднял на ноги всю ментуру! — сказал Ватюшков и заелозил на диване. Тот всхрапнул кожей сиденья. Андрей вытянул ноги и наткнулся туфлей на резную ножку журнального столика, чуть сдвинул его с места, встретил рассерженный взгляд Антона. Опять согнул ноги в коленях, кашлянул, сердясь на забитость кабинета лишней мебелью, — ноги некуда поставить, и продолжил. — Шурудят по полной, Евгения. Зачем мне светиться в их малине? Зачем мне подставляться? Мы разного поля ягодки! Помогать ментам — избавь от такого удовольствия! Еще приклепают что-нибудь — не от-мажешься! Они мои кровные враги!

Она двинула стулом, на котором сидела, резные ножки заскользили по полу. Вытаращилась на Андрея, как на сумасшедшего:

— Дурак! Они, может быть, и враги тебе, мне на это наплевать! Ты не для них постарайся, а для меня! Купи их. Или у тебя денег на это нет? Тогда я займу, как нищему бомжу! — предложила насмешливо.

Андрея передернуло, он скособочился, привстал с дивана и снова плюхнулся, с опаской осматриваясь, как бы ненароком ничего не зацепить. У него в глазах уже рябили все эти тумбочки, столики, шкафчики, статуэтки, напольные скульптуры, вазочки и напольные вазы. В общем, всякая чертовщина по его понятиям. Ответил Евгении с вызовом:

— Не надо мне занимать! Я уже купил всех, кто мне нужен! — и все-таки переспросил. — Так кого мне искать? Еву или Ольгу?

Крутнув головой в сторону Антона, Евгения поймала его зрачки, пальцем показала на Андрея, с яростью пальнула:

— Нет, ты посмотри, Антоша, какой он дурак! Пустой человек! Пустейший человек! А пытается доказывать мне обратное! Я ему русским языком все уже сказала, разжевала и в рот положила! А ему все мало! Ему надо, чтобы я его еще из маленькой ложечки покормила! — и, повысив голос, обрушилась на Андрея. — Ты издеваешься надо мной?! Невинным дурачком прикидываешься?! Не надо! Ты и без прикида дурак неотесанный! Еву ты уже сегодня должен найти! И не показывай мне, что ты круглый дурак, мне достаточно неотесанного! А Ольгу… — на мгновение умолкла, — Ольгу ты должен был найти еще вчера! — снова стрельнула на Дорчакова, неожиданно спросив. — Что у тебя на этой неделе идет?

— Три сестры, — торопливо отозвался тот, придвигая ближе к себе бумаги на столе, чтобы они больше не подвернулись под руку Думилёвой. Пробежал взглядом по полу, куда Евгения отшвырнула смятые в комки листы. Не наткнулся. Закатились под стол. Тихонько досадливо вздохнул.

— Ева блистает?

— Как положено, — кивнул.

— Правильно! Так положено и так должно быть! — заключила она бескомпромиссно. — А теперь пойдем-ка, посмотрим, кем ты там ее сегодня заменил? Гляди, Антошка, не играй с огнем! — предупредила снова, затем сказала двоим. — Оба играть не смейте! Из вас, дураков, плохие игроки! Вы дальше своего носа не видите, поэтому и вляпываетесь в дерьмо! Пошли смотреть!

— Нет, мне не до спектакля сейчас! — замотал головой Андрей, отказываясь. — У меня дел по горло!

— Правильно! Наконец-то соображаловка у тебя заработала! Топай, отрабатывай хлеб! А я и без тебя оценю, какие коленца нам тут выкидывает Антошка! — поднялась с места.

Втроем направились к двери. Думилёва, смахнув морщинки с пиджака, — впереди, Андрей, хмуро сунув одну руку в карман, — за нею, Антон, раскидав пальцами концы косынки на шее, замыкал шествие. Морщился всякий раз, когда Ватюшков рукой или бедром что-нибудь цеплял.

13

Последние события погрузили Акламина в обстоятельства со многими неизвестными. Он пока никак не мог найти концов в истории с похищением Ольги Корозовой, а тут новая загадка. Авария на дороге с несколькими трупами. И хотя разгадывать ребусы было его профессией, однако мозг раскалывался на части.

Аристарх осмотрел место аварии. Все было предельно ясно. Две машины на высокой скорости столкнулись на крутом повороте. Свидетелей нет. В автомобилях живых не осталось. Вдобавок в одном из авто — два трупа в багажнике. По результатам вскрытия их смерть наступила намного раньше аварии. Вывод, трупы везли, чтобы закопать. Документов никаких ни у кого.

В базе данных ГИБДД такой машины нет. Государственный номер авто, свидетельство, права водителя — фальшивка.

По отпечаткам пальцев выяснили, что водитель и его пассажир — уголовники со стажем. По трупам в багажнике ничего найти не удалось.

Но прошло три дня и в полицию поступило заявление из строительной компании, что исчез ее владелец вместе с водителем и телохранителем.

Акламин пригласил в морг работников компании. Рисемского и его телохранителя опознали. Водителя не было.

И все-таки Аристарх ощутил некоторое облегчение, ибо произошел небольшой шажок к разгадке происшествия. Поручил своим операм немедленно заняться поиском автомашины Рисемского и водителя, интуитивно чувствуя, что с тем тоже произошла беда.

В первую очередь Акламин подумал о вероятной связи между похищением Романа и убийством его отца, а во вторую — о возможной связи между этим происшествием и похищением Ольги. Сразу представилось, что такое предположение из области фантастики, но Аристарх не стал отбрасывать его.

Выложив в цепочку все события последних дней, он не улавливал закономерности, объединявшей их. И все-таки решил покопаться и найти хотя бы один кончик. Как знать, чем черт не шутит!

Вспомнил о Еве Нарлинской. Не успел встретиться с нею повторно, как планировал. Вопросы к ней оставались без ответов. Отыскал ее номер телефона, но никто не ответил. Позвонил в театр. Известие привело его в замешательство. Ева не появляется в театре уже несколько дней. Сначала думали, что заболела, а теперь думают, что уехала куда-нибудь.

Иначе говоря, получалось, что Нарлинская куда-то пропала. Это уже стало совсем неожиданным. События распадались на разные составляющие, которые существовали независимо друг от друга. Но Акламина это убеждало в обратном. Его интуиция связывала все в один узел. Он ломал голову, пытаясь определить центр тяжести.

Корозов, узнав от Аристарха об убийстве Рисемского, был ошарашен. Неприятно поражен. Овальное, чуть удлиненное лицо покрылось красными пятнами. Он расстегнул пуговицы пиджака и ослабил галстук. Рассказал Акламину о последнем разговоре с Олегом, когда тот настаивал на виновности Евы. Однако Аристарх с сожалением развел руками. Нарлинская тоже пропала.

Глеб про себя усмехнулся, может, она и пропала бы, если б он вовремя не взял ее за шиворот. Убийство Олега косвенно подтверждало правоту его утверждений. Глеб ни на йоту не сомневался в причастности Нарлинской к похищению Ольги, хотя не находил для этого повода.

После разговора с Аристархом, Глеб отправился на квартиру, где удерживал Нарлинскую. Хотел сам прежде Акламина добиться от Евы признания.

Да, конечно, он нарушал закон, но был твердо убежден, что клин надо вышибать клином, что с бандитами надо действовать по их понятиям, око за око, что за свою Ольгу он не должен никого щадить.

Нарлинская больше не бесилась, как в первый день, вяло прохаживалась по комнатам, томилась от жары в квартире. Часто ныряла под душ, а, выходя из-под душа, не надевала на себя никакой одежды, ходила голой. Не замечала парней, торчавших возле нее.

Первое время пыталась уложить их в свою постель, чтобы попробовать выбраться из клетки. Но получился полный облом, ни один не поддался на ее ухищрения. Они охотно ее рассматривали, отпускали скабрезные шутки, но к ней не прикасались. Как бы она не зазывала, какие бы не принимала позы — ничего не помогло. В конце концов, решила искать другой выход из положения.

Сильно раздражало то, что Корозов не появлялся. Она все-таки надеялась убедить его в своей непричастности к похищению Ольги. Уже продумала, что будет говорить и как преподнесет свои слова. Это не будет роль, написанная кем-то, и не будет рядом режиссера, который подсказал бы, как убедительнее выразить мысли. Это будут ее слова, ее режиссура, ее исполнение.

Нарлинская наверняка знала, что ее ищут сейчас. Ватюшков, наверно, с ног сбился. Но осознавала, что здесь он ее никогда не найдет, пока она сама ему не сообщит, где искать. Однако даже не могла выйти на балкон. Все двери заблокированы так, что открыть их ей было не по силам.

Дни бесцельного бестолкового сидения в четырех стенах на одном месте утомили Еву. Она была скучной, неразговорчивой, не хотела смотреть в зеркало на свое постное лицо.

В кармане у Толяна три раза в день раздавался звонок телефона. Охранник докладывал, что все нормально. И после этого только беспрерывный звук надоевшего телевизора нарушал тишину в квартире.

Когда появился Корозов с суровым выражением лица, в квартире все пришло в движение.

Соскочив с дивана, Нарлинская бросилась в прихожую навстречу Глебу. Возмущение било из нее ключом, и в этом не было никакого актерства:

— Как ты смеешь?! Как ты смеешь держать меня здесь! Ты не имеешь права! Нет никакой причины для этого! — кричала она.

— Спокойнее, Ева, иначе я не разбираю слов! — холодно и неприветливо отозвался Глеб.

— Ты оставил меня наедине с этими ублюдками! — Ева визжала, показывая на охранников. — Как ты только посмел?! Посмотри, что они со мной сделали! — она распахнула полы халата, отступая в комнату и показывая Корозову тело, на котором было два крупных синяка.

Пораженный, Глеб замер на месте, кровь закипела. Ева, заметив произведенное синяками впечатление, играла роль исступленно:

— Они насиловали меня каждый день! — кричала она навзрыд, а в глазах стояли слезы. — Этот кошмар продолжается бесконечно!

— Кто? — упругим металлическим голосом выдохнул Корозов, тяжело хрипло дыша, медленно всем телом поворачиваясь к охранникам.

— Они оба насиловали, оба насиловали по очереди! — все тем же истошным визгом рыдала Нарлинская. — Они звери! Я ненавижу их! Я ненавижу тебя! Зачем ты делаешь это со мной, Глеб? Я ни в чем не виновата! Я ни в чем! Ни в чем!

Напружинивая тело, Корозов впился взглядом в парней. Его карие глаза были страшны.

— Во дает! Настоящая артистка! — вдруг спокойно хохотнул Толян. — Ну и здорова врать, актрисулька. Задницей перед нами крутила, Глеб, это точно. Голой бегала перед нами. Показывала свои прелести. В постель упорно зазывала! Это было, Глеб. А вот чтобы мы на нее польстились, это вранье! Мы с Саньком ребята стойкие, нас на мякине не разведешь! — и снова хохотнул, трогая пальцами шевелюру. — А здорово притворяется! Правдоподобно! И плачет настоящими слезами! Душу рвет! Хорошая артистка.

В замешательстве Глеб посмотрел на другого охранника, потом оглянулся на Еву, не зная, кому верить. Недоверчиво спросил:

— Откуда в таком случае у нее синяки на теле?

Толян опять спокойно пожал плечами:

— Приготовилась актрисулька к твоему приходу. Но только без нашего участия.

Спокойствие и рассудительность Толяна остудили вспышку Корозова. Он опять оглянулся на Еву. Та, размазывая слезы по лицу, натирая до красноты глаза, захлебываясь плачем, пролепетала:

— Значит, я сама себе синяков наставила? И ты поверили им, Глеб. О чем тогда мне с тобой можно говорить? Не хочу и не буду!

Будучи еще в сомнении, Глеб снова вопросительно обвел глазами охранников. На этот раз усмехнулся Санек:

— Да ты спроси у нее, Глеб, какая и в каком месте у меня татуировка? И где у Толяна родимое пятно? Если мы тут беспрерывно упражнялись с нею, так она должна знать это назубок! — Санек почесал впалую грудь. — Врет и не краснеет! Во профессия! Так наловчиться врать, вешать на уши лапшу! Это не каждый умеет! И главное, что такому в институте учат! Да еще платят за это деньги!

Вопросы Санька вогнали Нарлинскую в ступор, к такому повороту она не была готова. Не предусмотрела подобного хода со стороны охранников. Все разом пошло насмарку. Вляпалась по самое не хочу. Теперь надо было как-то выплывать из этого положения.

Запахнула полы халата, скукожилась и плюхнулась на диван. Поджала ноги и уткнула лицо в колени. Потом подняла глаза на Глеба и, как ни в чем не бывало, тихо с усталостью в голосе проговорила:

— Можно с ума сойти от этого сидения! Я не хочу больше бить баклуши, мне нужна сцена, хочу играть в спектаклях! Не могу без этого! Это моя жизнь! Ты ждешь от меня ответов на вопросы о твоей жене, просто насильно выжимаешь их! А я не знаю, что тебе отвечать, не знаю ответов! Я могла бы что-нибудь соврать тебе, вон твой охранник назвал мою профессию лживой, но кому нужна моя неправда? Тебе? Тогда напиши, какие ответы ты ждешь от меня, и я повторю их, как ты желаешь. Сыграю роль! Но только пойми, что это будет всего лишь роль. А на самом деле все совершенно не так. Я не знаю, где твоя жена! Я не знаю, кто похитил ее! И я не знаю, зачем похитил!

Но Глеб был непреклонен, он не верил ей:

— Если ты будешь по-прежнему упираться, мне придется применить к тебе другие меры, — он не сказал, какие меры намерен еще употребить, но этой недоговоренностью явно рассчитывал нагнать страх на Еву. А если не вызвать страх, то заставить девушку заволноваться.

Она соскочила с дивана, пробежалась по ковру и мгновенно, как на сцене, перестроилась на новую волну:

— Зачем ты пугаешь меня! — воскликнула. — Я и так всего боюсь! Я не нахожу себе места! Тебе мало того, что ты запер меня в этой клетке, так ты намерен еще продолжить издевательство!

— Ты что-то путаешь, — сурово смотрел на нее Глеб. — Никто тебя не запирал, ты у меня в гостях.

— Так в гости не приглашают, так гостей не встречают, так гостей не сторожат, Глеб! Я тебя боюсь! Я вижу, что ты мне не веришь, и меня это убивает! — вид у нее был потерянный, говорила обреченным тоном. Однако растрогать Корозова не могла.

Он видел ее игру и не собирался подыгрывать.

Между тем, Нарлинская решила все свалить на Рисемского. Того не было в живых, опровергать некому. Пойди — узнай истину. Надо было только суметь преподнести все. Челноком двигаясь перед Корозовым, Ева тихим вкрадчивым голосом говорила:

— Ты был прав, Глеб. Я знаю Рисемского, и я страшусь говорить о нем, потому что боюсь его до ужаса. Это жуткий человек, он преследует меня всюду! Но я отказала ему! И теперь страшусь, что он меня убьет за то, что я отказала! Его сын пропал, но я думаю, это все устроил сам Рисемский. Он, наверно, убил сына за то, что тот носил мне цветы. А я даже не знала, что у него есть сын. И я не знала, что этот молодой человек его сын. Я не интересовалась им. Это правда, Глеб! Перед тем, как сообщить тебе об опасности для Ольги, я услыхала, как Рисемский говорил про тебя по телефону. Уловила фразу с упоминанием твоей жены. Это насторожило меня, потому я и пришла к тебе. Но я не могла назвать Рисемского, я очень боялась.

— А теперь не боишься его? — по щеке Корозова пробежала легкая морщина.

— Боюсь. Но раз он сваливает все на меня, больше не собираюсь молчать.

— И какую же фразу ты уловила?

Фразу Ева придумала на ходу. На первый взгляд безобидную, и как бы мало, о чем говорящую. Но после произошедших событий с женой Глеба, эту фразу нельзя было истолковать никак иначе. Она сказала:

— Оставьте Корозова без жены! Вот такая была фраза, Глеб. Конечно, ее можно было пропустить мимо ушей, но я почему-то не пропустила и поспешила к тебе. У меня внутри как будто что-то сработало. Я решила предупредить тебя. Но, наверно, зря. Потому что ты сразу начал подозревать меня и до сих пор продолжаешь не верить мне. Лучше бы я тебе ничего не говорила, тогда не оказалась бы в этой клетке. И ты бы не угрожал мне! — девушка сделала короткую паузу, внимательно следя за лицом Глеба, но оно было непроницаемым, вздохнула и продолжила. — Ты можешь мне не верить, но это очень плохой человек! К таким людям нельзя приближаться на пушечный выстрел! Если бы ты только знал, что мне пришлось натерпеться от него, если бы ты мог предположить это, ты бы ужаснулся.

Сейчас Глеб не знал, как ему определиться: поверить ей или нет? Было в ее словах что-то такое, что склоняло его к доверию. Но было и иное, чему никак не хотелось доверять. В этот миг раздумий, в голове спонтанно возникла мысль, что Нарлинская могла иметь отношение к смерти Рисемского. Однако мозг отринул ее как нелепость. Глеб насупился. И все же решил пустить в ход это невероятное предположение:

— И потому ты отомстила Олегу?

Эти слова застали Еву врасплох. Она почувствовала опасность для себя. Изобразила на лице крайнее удивление. А Ко-розов опять ошарашил, заставил ее остолбенеть:

— Рисемский убит! — сказал он.

Она это знала, но ее ошеломило то, что об этом ведал Глеб. Откуда мог узнать, где пронюхал? Неужели Ватюшков прокололся? Неужели полиция накрыла его? Сидя здесь, она была в полном неведении.

Сейчас ей не пришлось играть сценку изумления. Лицо само собой вытянулось и замерло. А вдруг трупы нашли в ее квартире? Тогда — конец. Ватюшков подвел, а она на него надеялась. Верила, что Рисемский исчезнет бесследно. Впрочем, если бы была связь с ее квартирой, тогда Корозов сейчас не разговаривал бы с нею, давно сдал бы в полицию. Следовательно, к ней вопросов нет. И это уже хорошо.

Мысли раздирали ее мозг. Уши покраснели. Она стояла посреди комнаты на мягком ковре. Лучи солнца через окно обливали с головы до ног. Было жарко. Ковровый ворс грел ступни ног. Ева сошла с него на прохладный пол, покрытый цветным линолеумом. С трудом смогла выговорить:

— Его наказал бог! В таком случае, Глеб, богом расставлены все точки над «i». Мне больше нечего сказать! — после этого она надолго замолчала, глядя куда-то в пустоту, а потом, видя, что Глеб не спешит отвечать, вздрогнула плечами. — Это все! Я рассказала, что знала. — И Ева будто погрузилась в себя, спряталась в скорлупе.

В ее поведении что-то не нравилось Глебу. Он не мог нащупать, что именно, но что-то было не так. Ведь по ее словам Рисемский терроризировал, и она могла хотя бы издать вздох облегчения, что все закончилось. Однако она была странно напряжена и вздрагивала от натуги, а не от расслабленности. Поразительно, актриса не смогла правильно сыграть роль! Нет, Ева не так проста, как хочет казаться. И как теперь проверить, что она сказала правду о Рисемском?

Глеб больше ни о чем не спрашивал. Сегодня на этом завершено. Нужно хорошенько пораскинуть мозгами, переварить весь разговор. Напоследок сказал:

— Я подумаю, и ты тоже подумай. Может, что упустила, а, может, есть, что еще сказать.

После ухода Корозова Ева долго без движения стояла на месте, затем села на диван и снова встала, вновь села и опять стала, и сызнова села. Не шевелилась, застыла, как замороженная.

Охранники наблюдали за нею с удивлением. В конце концов, Санек не выдержал:

— Эй, ты там не окаменела случаем, изнасилованная? Или статую изображаешь?

Ее мысли лихорадочно сверлили мозг. Глеба убедить не удалось. Охранники тоже близко к себе не подпускают. Изначально все пошло не так. Понадеялась на свою изворотливость и потерпела фиаско. Выходит, надо прибегнуть к другим мерам. Более радикальным. И надо продумать, чтобы снова не было провала.

Сколько прошло времени, она не засекла, но встрепенулась, когда ее позвал голос охранника:

— Актрисулька, пожевать не мешало бы! Иди чего-нибудь сваргань на кухне! — проговорил Толян.

Ей есть не хотелось. Она подняла голову и рассеянно глянула на парней. Потом кинула взор на время и неохотно слезла с дивана. Побрела в кухню. Полезла в холодильник. Медленными движениями достала колбасу, положила на стол. Взяла в руки нож, сжала рукоятку в ладони так сильно, что ощутила, как пальцы одеревенели. Вяло посмотрела на них. Остановила взгляд на ноже. И в эту секунду нож затмил все. Ее словно ударило током.

Нож. Вот он выход из положения. Видно, это единственный выход из образовавшегося тупика. Куда еще радикальнее?

После убийства Рисемского ее пробирала дрожь, когда она прикасалась к ножу. А теперь эта дрожь прошла, да и выбора просто не осталось. Все, что могла кроме ножа, испробовала. И сейчас рука сама тянется к нему.

Оживившись, Ева затараторила повеселевшим голосом. Охранники диву давались.

— Ну, ты артистка! — восхищенно сказал Санек, оторвался от стула и стал разминаться. — Баки забивала шефу так, аж я сам поверил, что изнасиловал тебя. Зачем врала? Синяки-то как себе насажала?

— А как еще вас зацепить? — приятно улыбнувшись, проворковала она. — Столько дней торчите возле такой красивой девушки, и ни разу не кукарекнули над нею! Да кто ж поверит, что от вас, как от козлов молока? Только ваш шеф и поверит, потому что сам такой же козел, как вы! — она распахнула полы халата, пальцем провела по «синяку», и тот весь размазался. — Долго, что ли, «синяк» сообразить? Я актриса, — Напомнила она. — Хорошая актриса! — Ева ладонями погладила голые бедра. — Ладно, не обижайтесь! Предлагаю для примирения развлечься! Обещаю, что вам понравится. Не могу я столько времени одна по дивану кататься! Надоело! Скучно одной! Ну, решайте, кто первый?

Сжав губы, Толян сразу отклонил предложение, Санек хмыкнул и посоветовал запахнуть халат:

— Не егозись, — сказал он. — А то придется запереть тебя в комнате, чтоб смотрела телевизор.

Подход оказался неудачным, но Нарлинская не вешала носа. Она была уверена, что у нее все равно получится усыпить внимание парней и исполнить намеченное.

Сделала бутерброды, и Санек скривился, вывернул шею, недовольно протянул:

— Опять бутерброды.

— Не переживай! — быстро подхватила Ева. — На десерт предлагаю женскую грудку и ножки! — снова распахнула полы халата и стала настойчиво подъезжать к охранникам, предлагая себя.

Причмокнув восхищенно, Санек произнес:

— Нет, артистка, тобой не наешься. Бутерброд лучше. И на десерт лучше бутерброд.

— Смотря кому! — весело засмеялась Ева. — Для таких, как ты, свиные шкварки. А настоящие парни всегда выбирают женскую попку. И на первое, и на второе, и на третье, и на четвертое, и на десятое, уж не говоря о десерте.

— Попка-то явно несвежая. Много лишних запахов от нее! Уж лучше шкварки! — недолго думая, съязвил Санек и отвернулся.

Но Нарлинская в карман за словом не полезла, тут же нашлась:

— У тебя нюхалка не работает! — сбросила халат. — Принюхайся лучше!

Парни переглянулись, она уже начинала доставать их излишней липучестью.

Она поняла их взгляды, однако не отступилась, приблизилась к Толяну, резко прижалась всем телом, обхватила одной рукой за шею, а вторую запустила вниз:

— Э, да ты нормальный парень! Не то, что твой напарник! Ему, видать, лечить надо не только нюхалку.

Толян толкнул ее от себя, но она повисла у него на шее, не оторвешь. Внезапно впилась губками в его губы. Толян рыкнул и вырвался из объятий, развернул лицом к двери и толкнул в спину:

— Вот зараза, как напрашивается! — чертыхнулся и потом произнес, глядя ей вслед. — А целоваться умеет, актрисулька. Хорошо обучилась.

Ева громко засмеялась, скрылась в комнате и разбросалась на диване. Трудно было пробить брешь в стене между нею и парнями. Но она не отчаивалась. Новый план созрел окончательно. И она обязательно осуществит его. Надо только сперва притупить внимание охранников, чтобы они без опаски подпускали ее ближе, воспринимали, как смирившуюся с обстоятельствами, готовую пресмыкаться.

Парни молча съели бутерброды. Прошли по квартире, привычно проверили окна. Глянули, что за окнами и вновь уселись на стулья в прихожей. Обычно днем они попеременно спали в другой комнате. Сейчас Ева ждала, когда в прихожей останется один. По ее плану она сначала должна была расправиться с ним, а второго взять в постели тепленьким. Между тем, на сей раз охранники медлили, как будто смутно что-то предчувствовали.

Не дождавшись, Нарлинская поднялась с дивана и прошествовала в кухню. Весело подмигнула Толяну. Тот хмыкнул и отвернулся. И ей показалось, что бастионы уже не так крепки. Вот только Санек определенно продолжал держать дистанцию. Но она рассчитывала поколебать и этот бастион. Только одно ее напрягало: она не знала, что на этот счет думали они.

Налив чай и, не садясь за стол, стала жевать свой бутерброд. Делала это неторопливо, спешить было некуда. К дверному проему не поворачивалась, но чувствовала, что охранники неотрывно наблюдали за нею. Она старательно крутила попкой, желая, чтобы у них потекли слюнки. Потом наполнила чаем два бокала, понесла охранникам, приговаривая:

— Вот видите, не налила я вам чай, вы и не попили. Всухомятку проглотили бутерброды. Ну, куда вы без меня? Нате, запейте, отведите душу, — протянула бокал Толяну, подмигнула.

Заерзав на стуле, Толян нахохлился, принял бокал и отхлебнул из него, обжигаясь кипятком.

Второй бокал Ева протянула Саньку. Тот делал вид, что не замечал ее голого тела, смотрел равнодушно, как будто перед ним стояла резиновая кукла. Выпрямил спину на стуле, потянул руки, как вдруг бокал в ее пальцах дрогнул и опрокинулся на него, облив рубаху и джинсы. Санек вскрикнул, вскочил, громко ругаясь.

— Прости, прости, прости, Санек! — испуганно всплеснула руками Ева. — Нечаянно! Ей-богу, нечаянно! Горячий! Выскользнул из рук! Снимай одежду! Скорее! А то ожог останется!

Он лихорадочно стал сдергивать с себя мокрую рубаху.

Она умело расстегнула ремень на его джинсах:

— Снимай, снимай, чтобы волдырей не было! Я сейчас все постираю!

Санек выдернул из-за спины травмат и передал напарнику. Ева жадными глазами проследила за оружием. Он отодвинул Нарлинскую и начал стягивать мокрые джинсы. Потом в трусах побежал в ванную комнату.

Подхватив с пола рубашку и джинсы Санька, Ева кинулась следом, но он закрыл дверь перед ее носом. Она прижалась к дверному полотну и заговорила:

— Ты сильно ошпарился? Скажи, ты сильно ошпарился? Ты только не молчи! Я просто безрукая! Как я могла уронить! Даже не знаю! Прости меня, Санек! Прости меня!

Из ванной не было ответа. Ева за ручку потянула на себя дверь. Та подалась. Нарлинская увидала, что парень нагнулся над ванной и полоскал под краном снятые трусы. Ева юркнула в ванную.

Он повернулся к ней, но не успел опомниться, как она, уронив на пол рубаху и джинсы, плотно притиснулась к нему. Ее руки умело стали делать свои дела. Санек с усилием отодвинул девушку. Натянул на себя мокрые трусы.

— Ты просто хам! — распалившись, зло крикнула она.

— А ты подстилка! — парировал он.

Ева пожалела, что с языка сорвались не те слова, которые должны были прозвучать. Постаралась исправить положение:

— Прости меня, Санек, но я хочу, я хочу, — попробовала вновь прижаться.

Жестко удержав ее, он оттолкнул и вышел из ванной.

Она бросила рубаху и джинсы в ванну, поморщилась, посмотрелась в зеркало, поправила волосы и с улыбкой вышла в прихожую.

С достоинством прошагала в комнату, включила телевизор, прыгнула на диван. Время потянулось медленно. На экране что-то мелькало, она смотрела, но не видела, что там происходило. Ее мысли были далеко. Перед нею плавало то, что было в голове.

Пролетел день, подкрались сумерки. В комнате заметно потемнело. Свет от экрана метался по стенам, звука не было, оказывается, она давно отключила его, но даже не помнила, когда сделала это. Услыхала звонок телефона в кармане у охранника и тот, как обычно, кому-то доложил, что у них все нормально.

Это был сегодня последний звонок, до утра больше будет, Ева знала. После этого звонка парни зашевелились. Подошло время для ужина.

Спрыгнув на пол, Ева пошла в кухню. Охранники стали со стульев, разминаясь, в ожидании ужина. Санек был в трусах. Его рубашка и джинсы, постиранные им самим, висели на веревке в ванной. На животе и на ногах были красные пятна от ожога. И еще Ева точно теперь знала, где у него татуировка.

Замкнутое пространство давило, телевизор раздражал. Охранники удивлялись, как им удается выдержать напор такой красавицы. Ведь они оба — кровь с молоком. Тут не только на женщин начнешь бросаться, но волком взвоешь. Уже просили по телефону Исая, чтоб прислал смену, но тот решительно отказывал, чтобы наверняка сохранить в тайне место пребывания Евы. Такая предосторожность сейчас не была лишней.

Приготовив ужин, Нарлинская села за стол, объявила фразой из фильма:

— Все на столе, идите жрать, пожалуйста!

Охранники заулыбались. Санек, кажется, даже забыл об ожогах, удовлетворенно потер ладонью татуировку на впалой груди. Толян, прихрамывая, шагнул первым.

Все принялись за еду.

То и дело берясь за нож, Ева подрезала хлеб, колбасу, грудинку, помидоры. Потом полезла в холодильник, достала огурцы и нарезала кружочками. Толян ухмыльнулся:

— Что это ты сегодня такая услужливая?

— Может быть, душу с вами отведу сегодня? — загадочно засмеялась она.

— Не раскатывай нос, — дернул плечами Санек, он не понял, что она имела в виду, решил, что она надеется на сексуальное удовлетворение с ними.

Взяв нож, Ева открыла дверцу холодильника, краем глаза косясь на охранников. Толян сидел к ней спиной, сзади из-за пояса у него торчала рукоятка пистолета. Спина была сутуло выгнута, голова с шевелюрой наклонена над столом. Он сосредоточенно жевал. Санек сидел боком к ней и то и дело бросал взгляды на нее.

Прихватив два больших красных помидора, она захлопнула дверцу. Подошла к столу между двумя охранниками. Неторопливо в тарелке порезала помидоры на части, подвинула ближе к Саньку, улыбнулась обезоруживающей улыбкой:

— Жуй, Санек, витамины.

Парень хмыкнул и положил в рот крупный кусок, отвернул лицо. Этого ей было достаточно. Она крепко сжала ручку ножа, повернулась вправо к Толяну, стремительно вскинула руку и вогнала острие ножа в шею парню. Лезвие вошло легко.

Еще голова Толяна не успела упасть на стол, как Ева выхватила у него из-за спины пистолет, отпрыгнула от стола, и навела ствол на Санька.

Тот оторопел от неожиданности, развернулся к ней всей грудью, продолжая жевать помидор. Глаза поймали обвисающее тело напарника, упавшую на стол голову, нож, торчавший из шеи и кровь, текущую по ней. А ему в лицо смотрел ствол травмата. Санек бросил руку за спину за пистолетом, но вспомнил, что сидит в трусах, что его травмат на полу у ножки стула возле входной двери. И в это мгновение Нарлинская нажала спусковой крючок. Пуля ударила прямо в сердце. Вторая — ему в рот. Санек откинулся к стене и остался на стуле в таком положении.

Бросив травмат в раковину, Нарлинская выдернула нож из шеи Толяна и с остервенением дважды воткнула его в тело Саньку. Потом отдышалась, посмотрела на нож и тоже кинула в раковину. Пустила струю воды.

Помыв руки, пошарила по карманам Толяна, достала ключи от входной двери и свой телефон, вышла в комнату. Оттуда позвонила Ватюшкову:

— Андрей, ты бросил меня на растерзание! — торопливо сказала дрожащим голосом.

Тот подскочил с места, услышав ее:

— Ты где, красавица моя? Я разорву всех, кто причинил тебе боль! — закричал бешено.

— Я уже сама справилась! — проговорила она. — Срочно приезжай! Здесь есть работа. Ее нужно сделать немедленно! — и назвала адрес.

Ватюшков появился, когда на улице уже потемнело. Рубаха распахнута, волосы взъерошены. Глаза бегали в поисках тех, кого надо разорвать.

Ева была собрана. Успела убрать свои следы. Везде, где могли быть ее отпечатки, прошлась мокрой тряпкой. В ванной сдернула с веревки рубашку и джинсы Санька и прихватила с собой на выброс.

Открыв дверь Андрею, кинулась ему на шею. Как же она была рада, что снова видела его.

Он подхватил ее на руки и поцеловал:

— Чья это квартира, моя красавица? Рассказывай, почему ты здесь? Я уже сбился с ног, разыскивая тебя! Вся братва в городе поставлена на уши! — опустил ее на ноги, шагнул в кухню и присвистнул с восторгом. — Оприходовала ты их, моя красавица, по высшему разряду! Что это за жучки? — осмотрел тела со всех сторон. — Как это произошло?

— Так получилось, — пожала она плечами. — Расскажу позже! А сейчас надо срочно навести здесь порядок. Утром уже может появиться полиция.

— Понял, моя красавица. Не забивай пустяками свою красивую головку. Все подчистим. Комар носа не подточит! — успокоил ее. — Мои пацаны внизу в машине. Пусть дом угомонится, тогда и наведут чистоту. Все будет стерильно, не сомневайся.

Когда в доме погасли все окна, люди Ватюшкова вошли в квартиру. Убрали трупы и следы крови. После всего аккуратно вышли на площадку и закрыли двери на ключ, протерли ручку и кнопку звонка.

Ватюшков привез Еву к себе домой.

Она залезла под душ и долго мылась, стараясь стереть с себя даже запахи, которые, ей казалось, остались после стольких дней, проведенных в квартире. Потом, выйдя из ванной, закутавшись в полотенце, села Андрею на колени и все рассказала. От него услыхала, откуда Корозов мог знать об убийстве Рисемского. Как будто все стало на свои места. Она не сожалела об убийстве Рисемского и не сожалела о Толяне и Саньке. И удивлялась этому.

Когда и как случилось, что из нее куда-то улетучилась доброта, а ее место заняла жестокость. Исчезла жалость, и появилось равнодушие. Испарилась боязнь, и вместо нее выросла безысходность. И то, что когда-то было любовью, стало просто физической потребностью, расчетливым способом существования.

Но ведь она никогда не была такой. Она помнила, как в детстве со слезами жалела котенка, которому отдавили лапку. Как плакала над голубем, поклеванным коршуном, и умершим у нее на руках.

Она не могла обидеть младшую сестренку, никогда не сердилась на нее. Не могла грубить матери, всегда старалась угодить ей. И в школе была прилежной ученицей, которую ставили в пример. И со сверстниками никогда не ругалась.

Так что же случилось? Почему стремление быть лучше всех, быть необыкновенной, быть единственной превратилось в жестокое бессердечие, стало способом выживания?

Чувствуя, что в ее подсознании есть ответ, она оттуда не хотела его выдергивать. И, главное, она не хотела меняться. В этом видела неожиданно проявившуюся свою силу. Такими были окружавшие ее сильные люди, такой хотела быть и она.

Андрей на руках отнес Нарлинскую в постель и лег рядом. Она притянула его к себе и не попросила, а потребовала:

— Давай, Андрей, и много, я хочу много!

Его крепкий торс придавил ее. И до самого рассвета она не давала ему передохнуть. Даже он, крепкий и сильный, почувствовал, что стал изнемогать. Но она настаивала и настаивала и только на рассвете угомонилась. Однако спала после этого немного. Проснулась часа через три-четыре, опять нырнула под душ и стала собираться. Андрей с трудом разлепил веки:

— Ты куда?

— В театр.

— Ты что? — он сразу окончательно проснулся. — Тебя же менты возьмут!

— А за что?

— Как за что? Ты же парней Корозова пришила! — напомнил он.

— А ты что, их трупы ментам отвез? — спокойно спросила.

— Куда я их отвез, там никогда не найдут!

— А ты проверь, не попали ли они в новую аварию? — попросила Нарлинская.

Схватив телефон с тумбочки, он позвонил. Выслушав, умиротворенно откинулся на подушку:

— На этот раз все чисто. Хотя погоди, — привстал на локоть. — Ведь, наверняка, в театр примчится Корозов. Всю эту историю ментам выложит. В квартиру тебя повезут.

Присев около него на постель, свежая, бодрая, красивая, Ева спокойно проговорила:

— Конечно, примчится, и конечно, повезут. Только там нет моих следов. Меня там не было. А то, что скажет Глеб, это пустой звук. Этот звук надо чем-то подтвердить. А чем? Нечем! Ты же лучше меня знаешь, нет трупов, нет преступления.

— Я-то хорошо знаю, моя красавица, за себя я бы не волновался, но выдержишь ли ты? Я беспокоюсь за тебя! — Андрей притянул ее к себе и поцеловал, потом спустил ноги на прикроватный коврик и сел.

— Не беспокойся, Андрей, я актриса. К тому же, я надеюсь, ты дашь мне охрану! — в глазах у Евы он увидал упрямство и уверенность, а голос ее был чист и безвинен.

Снова обняв девушку, он вдыхал в себя ее запахи:

— Обязательно, полную дюжину охранников, моя красавица! Но что мы скажем нашим друзьям? Правду говорить не стоит, моя красавица, такую правду хоронят вместе с трупами! Антошка проглотит любую кашку, а вот Евгения, эта зараза все видит насквозь. Сообразит, потому что менты вокруг тебя начнут крутиться, как голодные псы. И Корозов слюной исходить станет.

Ладошкой Ева погладила Ватюшкова по щеке:

— Вот и скажи ей, что ты нашел меня, освободил, и убрал свидетелей. В это она поверит! — предложила.

— Этому поверит, — согласно мотнул лохматой головой Андрей. — Мне иногда приходится улаживать ее дела. Только она неблагодарная стерва. Всех вокруг себя дураками считает. Ладно, моя красавица, заметано! Так мы ей и сообщим! Она рвала и метала, что тебя найти не могли. А теперь Корозова разорвет. А мы посмотрим со стороны, как она станет это делать. Но, думаю, опять мне поручит рвать его. А уж я постараюсь! За тебя, моя красавица, я всякого порву в клочья! И от Корозова мокрое место оставлю!

— Теперь позвони ей сам — посоветовала Ева и вздохнула. — Она, наверняка, до театра захочет на меня посмотреть.

— И не только посмотреть, моя красавица, — проворчал Андрей, поднялся с постели, прошелся по спальне.

— Ты был великолепен сегодня ночью! — похвалила его Нарлинская, зная, как ему нравятся ее похвалы.

Он поднял Еву на руки, с удовольствием пронес по комнате, чмокнул и опять поставил на пол:

— Я старался, моя красавица! — набрал номер Думилёвой, но после нескольких слов, произнесенных им, положил телефон и направился к шкафу.

Ева вопросительно проследила за ним. Он коротко ответил:

— Сказала, чтобы немедля привез тебя к ней. Полчаса времени дала! — заспешил в ванную комнату.

Через полчаса Андрей был готов, и они с Евой вышли из квартиры.

14

Утром Исай позвонил на телефон охранников Нарлинской. Тот не ответил. Через пятнадцать минут набрал номер еще раз, но телефон опять молчал. Исай насторожился. Подождал с полчаса ответного звонка. Не последовало. Доложил об этом Корозову и срочно выехал на квартиру.

У двери прислушался. Выдавил из кнопки соловьиную трель. Долго не отрывал от нее палец. Но изнутри никто не отозвался. Тогда достал свой ключ. Открыл.

С порога осмотрел прихожую. Охранников не видно. Быстро пробежал по квартире. Пусто. Ни единой души. И никаких следов недавнего пребывания людей.

Какое-то время приходил в себя. Затем снова обошел квартиру, более тщательно осмотрел. Но ничего, что могло бы указать на случившееся в ней несколько часов назад, не обнаружил.

Чувствуя себя как у разбитого корыта, Исай пытался за что-нибудь зацепиться, ухватить какой-нибудь кончик, чтобы разгадать непредвиденную загадку.

Оставаясь в полном недоумении, сообщил Корозову. Тот примчался незамедлительно. Ошалело заглянул в комнаты и в кухню. Уставился на начальника охраны, ожидая разъяснений. Спросил:

— Ты что-нибудь понимаешь?

— Пока только одно, — ответил Исай, — в квартире никого нет, взломов тоже нет, окна и балкон задраены, следов проживания людей не видно, все идеально чисто.

— Это я без тебя вижу! Ты скажи, почему здесь пусто?

— Хотел бы я сам знать ответ на этот вопрос, — на узком лице Исая не промелькнуло никаких эмоций.

— Какой вывод?

— Неутешительный: пока ничего непонятно! — сказал Исай. — Но, похоже, Нарлинская оказалась непростой штучкой.

— А ведь я уже, было, чуть не поверил ей. — Глеб заскрипел зубами. — Как же она ловко обошла меня на крутом повороте! — судорожно сглотнул слюну и передернулся. — Что же тут случилось, Исай?

— Придется разгадывать этот ребус, Глеб! — ответил начальник охраны. — Знать, хомутали мы ее поделом. Дожать не удалось. Но ничего, найдем и дожмем.

Пока разгадка не давалась. Хорошие мысли мозг просеивал, как сквозь решето, накапливая самые мрачные. Чутье медленно клонилось к тому, что охранников он может больше не увидеть. И это было самым скверным в его мыслях.

Интуиция редко подводила Исая. Она предупреждала прежде, чтобы с Евой всегда были начеку. Он вдалбливал это охранникам. Полагался на них. И вдруг — пустая квартира.

Обстоятельства раздавливали, как цыпленка табака. Нарлинская обвела вокруг пальца. С виду — невинная овечка. Но, как оказалось, увертливая и, возможно, не такая уж невинная.

— К сожалению, нащупать ее слабое место не вышло! — проговорил Глеб. — Не получилось. — он чувствовал опустошенность в душе. У него не вышло главное: узнать от Нарлинской что-либо об Ольге. Ева не стала ключиком к разгадке, который если не отопрет замок, за коим находилась его жена, то хотя бы укажет, где дверь с этим замком. Еще недавно чудилось, он очень близко подобрался. Так близко, что вот-вот обнимет Ольгу. Но это оказалось миражом. Нарлинская каким-то чудом вывернулась, смешав все карты. Теперь надо начинать сначала. Вот только где это начало? Сделав усилие над собой, выговорил. — Она переиграла нас, Исай! Настоящая артистка! Переиграла!

— Посмотрим. Это еще не конец!

— Покрути мозгами, Исай, где она может быть, и где могут быть твои охранники? — сказал Глеб. — И еще подумай, почему мы два, в общем-то, неглупых человека постоянно наступаем на одни и те же грабли!

— Хорошо! — сухо пообещал Исай.

— Это немыслимо. Мы до сих пор не знаем, где Ольга и что с нею! — продолжил Корозов. — Сейчас мне придется сообщить о случившемся Аристарху, и полез в карман темного пиджака за телефоном.

Оперативники Акламина не обнаружили в квартире никаких следов произошедшего преступления. Встретив вопросительный взгляд Глеба, Аристарх проговорил:

— Если все было так, как ты рассказал, то здесь тщательно подчистили все следы. А ты сам себе устроил головную боль. Сколько раз я предупреждал тебя ничего не предпринимать без согласования со мной! Вот — результат твоей самодеятельности.

— Предупреждал, предупреждал, — проворчал Глеб. — Только у них моя жена! Ты забыл об этом?

— Я не забыл, — нахмурился Аристарх и еще раз окинул взглядом кухню, в дверях которой они стояли, — я занимаюсь ее поиском. Ты решил предвосхитить события. Не стоило этого делать, не стоило.

— А что стоило? — вспыхнул Корозов. — Ждать, когда ты разродишься? Я не знаю, что с Ольгой, я не знаю, где она, я не знаю, кто похитил ее, я ничего не знаю! И я должен сидеть и ждать? Нет уж, избавь! Ты надеешься, что похитители выйдут на меня и назовут свои условия. А они не выходят! Не выходят и все! И что дальше?

— Я не надеюсь, я работаю! — серьезно парировал Акламин.

— Вот и я ищу свою жену! Ищу, как умею, как считаю нужным! — погашая в себе вспышку, сдержано заговорил Глеб. — И вот что я подумал. Возможно, в квартире между охранниками и Нарлинской возник конфликт. Вполне допускаю это.

— Уж скорее сговор, — вставил Аристарх. — Ведь из квартиры исчезли все, кто был здесь. Хотя в случае сговора, не стали бы так тщательно убирать следы.

— Вот именно, — подтвердил Корозов. — Дело в том, что Нарлинская показывала мне синяки и жаловалась, что парни насиловали ее. Может, в этом как раз зарыта собака.

— Исключено, Глеб! — решительно вмешался в разговор Исай, стоявший в прихожей у дверей в комнату, плечом прижавшись к косяку. — Парни надежные, эти не клюнут на бабьи штучки!

— Клюнут, не клюнут, это из области недоказанного! — прервал недовольно Корозов. — А синяки на ее теле я видел своими глазами!

— Хорошо. Предположим конфликт, — задумавшись, подал голос Акламин. — Допустимая версия. Тогда должен быть победитель и побежденный.

— Я бы сказал, побежденные, — уточнил Глеб и прошелся по кухне, заложив руки за спину. Щеку дернула легкая морщинка. — Не хочу каркать, но, боюсь, их придется долго искать.

— Ну, почему же, побежденные? — Неулыбчивые глаза Аристарха застыли, отяжелели. — А, может быть, побежденная? Такая версия также не исключается.

— Да нет, это исключено! — опять сунулся в их беседу Исай, оторвав плечо от косяка. — Я ручаюсь за этих парней!

Акламин внимательно посмотрел на него. Какие мысли в этот миг бродили в голове Аристарха, было непонятно. Он никак не ответил Исаю. И вообще больше ничего не сказал.

Еще раз прошел по квартире, присмотрелся к входной двери. Версия о том, что кто-то мог ворваться в квартиру и устроить разборки, отпадала. Впрочем, делать выводы было преждевременно. Гадать на кофейной гуще тоже не любил. Нужны улики, а их не было.

Возмущаясь упреками Аристарха, Глеб чувствовал себя виноватым. Его самонадеянность ни к чему хорошему не привела. Тупик за тупиком. Даже не лабиринт, потому что в лабиринте хотя бы один выход, но имеется. А тут — никакого просвета, ни с какого боку. Волком завоешь.

Аристарх прокручивал в голове события последних дней, начиная с убийств Блямбы и Кума. Вырисовывалась некоторая цепочка. Удалось разыскать очевидцев убийств. Информации, правда, было минимум, но заинтересовала одна общая деталь.

Убийство Блямбы видел рыбак с противоположного берега. Под мостом появились три человека, двое насильно вели Блямбу, завернув ему назад руки. Рыбак не видел ножа, не видел лиц, был далеко. Он наблюдал из кустов, как один из двоих, худой и рослый, ударил Блямбу несколько раз. Так обычно бьют ножом. Тот упал. А двое, озираясь, быстро скрылись.

Кума убили ночью, около подъезда. Очевидцем начала конфликта оказался один из жителей соседнего дома. Он до поздней ночи просидел у телевизора, а когда отключил его, то перед тем, как лечь в постель, вышел на балкон, покурить. В свете фонарей увидал, как возле подъезда противоположного дома двое напали на одного. Первым ударил худой и высокий. Очевидец не стал досматривать, решив, что молодежь затеяла драку. Выбросил сигарету, пошел спать. Только утром узнал, что произошло убийство.

Эти два схожих случая наводили Акламина на мысль, что убийцами были одни и те же люди.

По версии Корозова подозрение ложилось на Олега Рисемского. Как месть за сына, если предположить, что тот считал виновными в похищении Блямбу и Кума. Однако после убийства Рисемского приходится теперь искать его убийц.

Вначале была некоторая надежда, что найдя его водителя, удастся что-нибудь прояснить. Однако все еще больше осложнилось, потому что водителя нашли мертвым далеко за городом в брошенной в лесу машине. Отпечатки пальцев в салоне были старательно вытерты.

Логика событий подвела к поиску Романа. Обстоятельства его похищения могли привести к разгадке убийства Олега Рисемского, и не исключено, что нащупать причину похищения жены Корозова. Ибо все странным образом переплелось в одном запутанном клубке.

События в этой квартире вносили некоторую корректировку в планы. Надо было включиться в поиски Нарлинской и охранников. Результаты поиска могли, как помочь расследованию, так и осложнить его. Но события определенно вплетались в тот же клубок.

Достав из серого летнего пиджака записную книжку, Акламин раскрыл на кухонном столе, и стал шарить по карманам в поисках авторучки, про себя удивляясь, почему ее нет. Неужели оставил на столе в кабинете? Иногда такое случалось. В спешке забывал. Оглянулся на Глеба, стоявшего у двери вместе с Исаем. Исай первым сообразил, что нужно Аристарху, быстро выхватил из джинсовой куртки ручку и протянул ему. Тот взял, что-то записал в книжку, попросил Глеба:

— Назови мне друзей Нарлинской, с которыми она была в ресторане по твоему приглашению! Начнем поиски с них! А ты, Исай, предоставь всю информацию по охранникам. Имена, фамилия, где живут, с кем? Ну, в общем, сам знаешь, что нужно.

Назвав Аристарху друзей Евы, Корозов посмотрел на начальника охраны:

— Поставь своих ребят у ее дома и театра. Если она жива, то обязательно должна мелькнуть или там или там. И не забудь, она артистка, может загримироваться под самого черта, не проворонь! А по охранникам осторожно узнай сначала, не сидят ли они по домам? И если они пропали, не напугай прежде времени семьи. Потому что парни могут быть живыми.

Сделав предупреждающее движение, Аристарх напомнил:

— Любую новую информацию сразу ко мне.

— Не беспокойся, — пообещал Глеб. — Сообщу сразу!

Вечером Исаю позвонили охранники, направленные к театру, а он тут же связался с Глебом, сообщив, что в театр приехала Нарлинская в окружении охраны. Корозов не поверил собственным ушам. Несколько раз переспросил. Потребовал не спускать с нее глаз, и тут же нашел по телефону Акламина.

Аристарх, не медля ни минуты, с группой оперов отправился в театр, попросив Глеба не появляться там. Когда группа прибыла в театр, начался спектакль с участием Нарлинской, где она играла главную роль.

Подождали до окончания первого акта. Ева увидала его за кулисами, но сделала вид, что не заметила, и продолжала играть с запалом, который на сцене был у нее всегда. Акламин поразился ее выдержке.

После первого акта дали ей переодеться, и увезли с собой в полицию. Дорчаков попытался возмущаться, но это не помогло. Ему пришлось срочно во втором акте ставить замену.

Не откладывая в долгий ящик, несмотря на приближающуюся ночь, Аристарх провел Еву в свой кабинет.

Всю дорогу от театра Нарлинская молчала, не спешила высказывать возмущение или задавать вопросы, ждала, что скажет Аристарх. На ее лице были заметны остатки от грима.

А ему было интересно, о чем она в данный момент думала.

Но ее настроение искусно скрывалось под маской безразличия. Ева смотрела безучастно, будто все происходящее сейчас для нее — новый совершенно неинтересный спектакль, в котором она играла опосредованную роль. Не каждый мог похвастать редкостной способностью сохранять такое самообладание. Даже у закоренелых преступников нередко можно было наблюдать очевидную нервозность в поведении, всячески скрываемую, но видимую опытным глазом Аристарха. А тут — ничего подобного. И это приводило в недоумение. Откуда в этой хрупкой излишне красивой девушке такая выдержка? Впрочем, еще при первой встрече с Евой, он обратил внимание на это. А ведь на первый взгляд она кажется жеманной, доверчивой и беззащитной. Так держаться может только человек, не чувствующий за собой абсолютно никакой вины.

Это несколько остудило Акламина. Может, действительно он напрасно пытается подозревать ее в том, чего нет? А вдруг охранники просто отпустили ее? Тогда такое поведение Евы логично. И весь сыр-бор, поднятый Корозовым, не имеет смысла. Аристарх досадливо сжал губы. Надо было подождать, когда выяснится, нет ли охранников дома? Не сидят ли спокойно у телевизоров, так же спокойно, как недавно Ева играла на сцене? Неужели поспешил с задержанием?

Но коль уж так вышло, придется продолжать. Повод для разговора все равно имеется. Если не о последнем происшествии, то о похищении жены Корозова.

Придвинув к себе лист бумаги, Аристрах задумчиво посмотрел на него и задал первый вопрос:

— Как вам удалось выйти из квартиры?

Нарлинская вскинула брови, и ее безвинный взгляд поразил Акламина, она словно не понимала вопроса.

И это озадачило Аристарха. Что это было с ее стороны? Игра или действительно непонимание? Но он не подал вида, что напрягся и продолжил:

— Вам кто-то помог это сделать? Около вас было два охранника. Их не могут найти, — в настоящий момент он говорил то, в чем не был уверен, но раскручивать колесо можно было только в этом направлении, и он осторожно крутил его.

Зажмурившись в ответ, Ева как бы попыталась нащупать смысл сказанных им слов, потом доверчиво заглянула в его неулыбчивые глаза:

— Вам не кажется, что вы говорите какие-то странные вещи? Что вы хотите сказать этим?

Только теперь Акламин сообразил, что она начала с ним игру так же, как и при первой их встрече. Ну, что ж, мелькнула мысль, посмотрим, куда Нарлинскую эта кривая выведет.

— Странные вещи? — переспросил Аристарх. — Да, конечно, странные, — подтвердил тоном, который не мог не насторожить Еву, потому что в нем прозвучала насмешливая ирония. — В квартире постарались убрать все следы, но когда их там было много, то убрать все невозможно. — Акламин намеренно говорил то, чего не было на самом деле. Он хотел увидеть, наконец, волнение Нарлинской и вывести ее на откровенный разговор.

— В квартире? В какой квартире? — продолжала сохранять спокойствие Ева.

— В служебной квартире Корозова, где он с вами разговаривал.

— Ах, вы вот о чем, — протянула она, как бы, наконец, разобравшись в хитросплетениях его вопросов.

Между тем, у нее уже была заранее готова позиция защиты. Ева слегка кивнула и уши у нее порозовели, будто ей до упада не хотелось вспоминать об этом. Заговорила нехотя, скучным голосом, словно сделав усилие над собой:

— Да, действительно, однажды Корозов приглашал меня на эту квартиру для разговора. Но пробыла я там совсем недолго. Потому что разговора никакого не получилось. И почему вы об этом спрашиваете? С тех пор прошло немало времени. А, кстати, никаких охранников около меня не было. Да вы могли бы узнать об этом у самого Корозова. Необязательно было срывать меня со спектакля и тащить в полицию.

В попытке поймать ее блуждающие глаза, которые безудержно плавали где-то в пространстве, Акламину не везло, ухватить их было трудно.

А Ева непринужденно с явным безразличием продолжала:

— Больше мне сказать нечего! Собственно и рассказывать не о чем. Все это пустая суета. Надеюсь, я ответила на ваш вопрос? — и, помолчав, скучно выговорила. — Об этом вы могли бы спросить меня в театре! Зачем было устраивать такой маскарад? Тоже мне, нашли преступницу! Вы представляете, что теперь начнут болтать у меня за спиной? Вы увезли меня в полицейской машине, перепугали всех служащих, хорошо хоть наручники не надели! — лицо ее сделалось расстроенным.

Она ловко ускользала из рук Аристарха.

И вид у нее при этом был такой безобидный, что в мозг невольно вбивалась мысль, ну хватит уже мучить нелепыми вопросами это воздушное создание. Однако провести Аристарха на таких штучках было трудно. Он видел, что она изворачивалась сейчас так же, как делала это при первой встрече. Однако интуиция Аристарха ловила все ее извороты, настораживала и подсказывала, что в этом воздушном создании может скрываться целая гремучая смесь. А уж изворачивалась она умело, сразу ухватить не за что.

Акламину пришло в голову, что женщине природой предначертано творить своей внешностью чудеса. И Ева творила. Она блестяще играла роль, умело пуская в ход все свое очарование, а его у нее было предостаточно.

И тогда он задал новый вопрос, подходя с другой стороны:

— Вас несколько дней не было в театре! Где вы находилась все это время?

Посмотрев с удивлением, она сделала изнеженный вздох, точно выплеснула, ну зачем спрашивать об этом свободную девушку? Разве ей запрещено делать то, что она захочет? И что с того, что несколько дней никто ее нигде не видел? Что в этом необычного?

Она могла бы не отвечать на его вопрос, сделав лицо обиженным или капризным, словно он спрашивал, с кем она спала все это время? Она знала, что никто не подавал в полицию заявление на ее розыск. Но она не захотела усложнять и без того опасную для себя обстановку, и доверительно прошептала:

— Сидела дома. Да, да, представьте себе, заперлась и сидела дома. Напала хандра, захотелось все бросить и сбежать в тайгу! Но тайги тут нет, поэтому просто спряталась в четырех стенах и ничего не делала. Беспробудно спала. Отдыхала от театральной суеты, от завистливых взглядов, от нескончаемого змеиного шепота за спиной! — поправила прическу, открывая высокий лоб. — Депрессия. Это была депрессия. Подобное случается с актерами и не только с актерами. Одни уходят в запой, другие в обжорство, третьи лезут в петлю и не останавливаются, пока их не хватит кондрашка, а четвертые просто спят напропалую, как убитые. Я отношусь к этим четвертым. Но сейчас все прошло. Я опять в форме. В хорошей форме. Ведь вы же смотрели сегодня первый акт спектакля. И вам не могла не понравиться моя игра!

Сейчас перед собой Аристарх наблюдал не просто спектакль с участием одной актрисы, ни в чем неповинной, ни к чему непричастной, ни чем незамаранной, он видел чистый образ совершенно непорочной честной красивой девушки. Ева была учтива и приятна в общении, и всячески показывала, что упрекать ее в чем-либо безосновательно. Собственно, если не брать во внимание утверждения Корозова, то фактов пока что, которыми мог бы надавить на нее Аристарх, у него не было.

Поэтому, предвидя подобный ход событий, Акламин заранее пригласил Глеба. Тот сейчас находился в соседнем кабинете с оперативниками.

— Так значит, в этой квартире вы больше никогда не были? — спросил Аристарх.

— Если бы вы попросили меня сейчас показать, где находится эта квартира, я уже и не нашла бы ее, — ответила скороговоркой Ева. — Уже и адрес не помню. Да и зачем мне это нужно?

Акламин потянулся рукой к телефону, который лежал на столешнице сбоку. Связался:

— Войдите.

Краем глаза Нарлинская проследила за его движениями, сохраняя бесстрастный вид. Ее невозмутимость меньше всего сейчас была связана с актерской профессией, выдержке ее приучило положение в театре и в триумвирате. Чтобы чувствовать себя на высоте и независимо, приходилось постоянно не обращать внимания на злые языки, которые чесались по всем углам. А также лавировать среди членов триумвирата, между которыми были сложные напряженные отношения. Звонок Аристарха сейчас немного напряг, заставил собраться больше.

За стенкой Глеб поднялся со стула и пошел к Акламину. Ева, увидав его в дверях, приготовилась к круговой обороне. Но внешне никак это не проявилось.

Показав Глебу на стул сбоку стола, Аристарх без всякого вступления сказал:

— Актриса Нарлинская утверждает, что всего один раз недолго была в служебной квартире.

Корозов сразу догадался, в каком ключе протекала беседа между Аристархом и Евой.

И все же он был рад, что Нарлинская сидела перед Акламиным. Его беспокоил вакуум, создавшийся вокруг Ольги. Мысли громоздились в голове и все замыкались на Еве. Он отгонял их от себя, но они, как назойливый комары, впивались в самую душу, и было трудно избавиться от них. Неприязненно окинув Еву с ног до головы, сел на стул:

— Актриса Нарлинская может сидеть тут и врать до изнеможения, думаю, запаса слов у нее хватит не на одну пьесу. Но если она не скажет сейчас, где моя жена, я из нее душу вытряхну! А если с Ольгой что-нибудь случится, я за себя не отвечаю!

Приподнявшись с места, Акламин оборвал вспышку Глеба. Не хватало еще, чтобы в его кабинете тот сыпал угрозами в адрес Нарлинской:

— Глеб, остынь! Включи мозги!

Сердито смотря на Еву, Корозов отдышался:

— Значит, в служебной квартире ты была всего один раз?

— Что за странный вопрос с твоей стороны, Глеб? — она будто была ошеломлена. — Ты же знаешь это не хуже меня!

— Я знаю, что это неправда! И ты это знаешь! И не нужно здесь крутиться, как блохе на веретене! Лучше будет, если ты искренне сознаешься во всем!

— Да в чем я должна сознаться? — вскрикнула Нарлинская и отшатнулась. Играла она безупречно. Казалось, все части ее тела, все клетки лица были возмущены несправедливыми наговорами. Возмущение просто било из нее ключом, превращаясь в ярость. Однако Ева мгновенно сумела сменить маску и умоляюще, даже заискивающе посмотреть на Акламина. — Оградите меня от этого! У Корозова какая-то мания обвинять меня в том, чего я не совершала!

Аристарх опустился на стул, бросил укоризненный взгляд на Глеба. Всегдашняя выдержка Корозова на этот раз подводила его. Конечно, его можно было понять, не просто сохранять самообладание, когда тебе в лицо издеваются. Да, Нарлинская беззастенчиво с невинным видом врала, открыто насмехалась, но не следовало опускаться до ее уровня. У него оставались к ней вопросы, но ответы на них он заранее предугадывал, поэтому не видел сейчас смысла задавать их. Она выскальзывала, как змея из рук. К ней требовались другие подходы.

Четко понимая, что у Акламина недостаточно козырей, чтобы задержать ее, Нарлинская чувствовала себя уверенно. Даже если она признается, что Глеб несколько дней удерживал ее в квартире для приезжих, то ведь спрос должен быть с него, а не с нее. Она уже может выступать в роли обвинителя. Хотя доказать она также ничего не сможет, как Корозов сейчас не может доказать, что она была там под охраной двух парней.

Определенно, у Акламина не хватало доводов, чтобы глубоко копнуть. Нарлинскую надо было отпускать. В общем, сейчас Аристарх не ждал мгновенного результата. Он не новичок в оперативной работе, чтобы так заблуждаться.

Естественно, что Корозов был недоволен результатом. После того, как Аристарх выдал пропуск Нарлинской, и она с независимым видом вышла из кабинета, Глеб волнами поднял свою грудь и шумно выдохнул из себя:

— Как это, Аристарх? Я же — свидетель!

— Пока что ты организатор собственного преступления! — поправил Акламин. — А вот она могла бы стать свидетелем, если бы сумела это доказать.

— Иногда все ваши закорючки мешают жить нормальным людям! — оторвался от стула Глеб и подошел к окну.

Из окна хорошо просматривался вход в здание полиции, ярко освещенный светильниками на столбах.

Видно было, как Нарлинская выскочила на улицу, и как к подъезду тут же подкатили две машины. Охранники вымахнули из авто, подхватили ее, и автомобили покатились дальше. Ко-розов задумчиво оглянулся:

— Ну и дела, Аристарх. У Нарлинской появилась охрана. С чего бы вдруг?

Акламин тоже шагнул к окну, но кроме света фонарей и полутемной площадки перед зданием ничего не увидел. Сказал:

— Видишь, как много вопросов для одной молодой актрисы. Вот завтра, — посмотрел на часы. — Уже сегодня с утра и займемся ими.

Через пятнадцать минут они разъехались по домам.

Чертовски не хотелось Глебу ехать в пустую квартиру. Щемящее беспокойство за Ольгу, тоска и одиночество давили, выбивали из равновесия.

Думилёва через два дня пригласила к себе Ватюшкова с Дорчаковым. Она хотела понять, почему Корозов захватил Нарлинскую. Объяснения Евы ее совершенно не устроили, ибо Ева старательно умалчивала о многом, чтобы не раскрылось, что она предупреждала Глеба об угрозе для Ольги, и что Рисемский был бесповоротно уверен в ее виновности.

Услышав об этом, Евгения, безусловно, возьмет ее за горло и спросит, где Ольга? Ева ругала себя. Дура, никогда не делай хороших дел, чтобы они потом не обернулись против тебя! Зачем поперлась к Глебу? Идиотка! Она даже предположить не могла, что все так обернется.

Закрыв плотно дверь кабинета, Думилёва обратилась к Андрею и Антону:

— Ну, что, дураки, нравится быть дураками?!

Они понуро стояли посреди кабинета и молчали. Евгения села в рабочее кресло, показала на стулья против стола.

— Если дураки, так все трое! — садясь и хлопая себя по коленям, сказал Андрей.

— Не скажи, Андрюха! Ты Еву вытащил, охранников Корозова прихлопнул, а что же с ним самим не перетолковал? — Думилёва повернула вбок кресло, положила ногу на ногу, и пальцами поправила штанину брюк.

На этот раз на Евгении был белый элегантный брючный костюм, который удачно скрывал многие изъяны ее внешности.

— Хотел сначала посоветоваться, Евгения. Есть предложение, прихлопнуть его и концы в воду! — Ватюшков наклонился вперед, сильно щурясь.

— Дурак ты, Андрюха, хоть и Живоглот! — она заставила пробежать по своему лицу улыбку. — Хорошо хоть посоветоваться догадался. А то бы точно все концы в воду. А мне сначала знать надо, почему он это сделал? По пустякам шум на весь город устраивать Корозов не стал бы, так ведь он в полицию легко загреметь! Нет, тут что-то не то. Почему он от Евы добивался, где находится Ольга? Почему именно от нее? — пристально посмотрела на друзей. — Не от меня, не от вас, а от нее!

Негромко вставил свое слово Андрей:

— Ева ничего сама не понимает в этой истории.

— Ева может и не знать, — согласилась Евгения, — но Корозов-то точно знает! И я тоже хочу знать! — она чуть откатила кресло от стола.

Андрей, недовольный тем, как Думилёва часто стала напоминать ему, что он Живоглот, попытался настоять на своем:

— Предлагаю без разговоров пришить его! Какой прок от того, что мы у него спросим? Он может наврать с три короба! Ему все равно осиновый кол придется вбить за Еву, так лучше раньше, чем позже!

Резко отмахнувшись от него, Евгения дала понять, что хватит уже болтать одно и то же, сколько можно говорить об одном:

— Пришить ты всегда его успеешь, дурак, это дело немудреное. Но сейчас мы поступим иначе, — покосилась на Дорчакова. — Ты среди нас, Антошка, самый хитрый и самый разнаряженный, как индюк на выданье.

Слова Евгении насторожили Антона, он завозился на стуле. Чтобы она кого-то из них назвала иным выражением, кроме «дурак», это было невероятно. Не иначе какой-то подвох. Тут ухо надо держать востро. И он в попытке защититься, слабо запротестовал в шуточной форме:

— Ну, какой же я хитрый, мадам, я обыкновенный «дурак», — состроил гримасу благодушия. — Где бы мне раздобыть эту хитрость? Сколько не пытался разжиться яблоком хитрости, но все так и не удалось, все яблоки другие до меня расхватали и пожрали, мадам, за обе щеки, никто даже надкусить не предложил. Хоть бы зернышко оставили, обжоры! — хихикнул он.

— Артист, артист, хороший артист, — Думилёва усмехнулась, шутка Антона показалась ей скучной и не к месту. — Так вот, Антоша, — сказала серьезно и громогласно. — Поручаю тебе Андрюхины сопли подтереть.

Ватюшкова передернуло, он глянул свысока на Дорчакова: чтобы этот осьминог что-то за него доделывал, это было невероятно. Живоглот привык сам за всеми подтирать и подчищать. А на что способен этот хлыщ захрюканный, кроме как девок таскать к себе в постель, наряжаться, да манерничать? Но Андрей стерпел, не стал возмущаться вслух, зная, что в ответ может получить из уст Евгении хорошего тумака.

Сколько он не пытался поставить себя на равную ступень с Думилёвой, ему это никак не удавалось, она все равно исподволь, какими-то изворотами, которые для него всегда были неожиданными и непостижимыми, брала над ним верх и как бы напоминала: знай свой шесток. В триумвирате у нее было неоспоримое лидерство.

— Итак, Антоша, — продолжила она, — пойдешь к Корозову!

— Но почему я, мадам? — икнул Дорчаков, как от испуга, хотя ничего страшного она не произнесла.

— Да потому что она твоя актриса, дурак, и потому что твой театр пострадал от действий Корозова! Зрители пострадали, дурак! А зрители — это твой хлеб! Не будет зрителя, голод у тебя наступит. Да что я тебе объясняю, дураку? Ты и сам все понимаешь! — раздражение исказило ее губы.

И только стоило ей замолчать на секунду, как тут же вставил свое слово Ватюшков:

— Подожди, Евгения, ведь в ментовке Ева отрицала, что Корозов похищал ее. Мы так решили, на том она и стояла.

Она метнула недовольный взгляд на выпятившего грудь Андрея:

— Какого черта ты суешься в разговор, дурак, когда тебя никто не спрашивает?! — и растолковала. — Я не в полицию отправляю Антошку! Без свидетелей поговорит с Корозовым. — И объяснила Дорчакову, что и как должен тот узнать.

Слушая молча, тот лишь иногда кивал.

Зато приливы ярости испытывал Андрей. Ох, как он обиделся на Евгению. Впрочем, не первый и не последний раз. Он-то был уверен, да и Ева не сомневалась, что Евгения, как обычно, даст задание Живоглоту, чтобы тот немедля наказал Корозова за вопиющую вольность в отношении Нарлинской. И внутренне Андрей был готов к подобному развитию событий. Ему жутко хотелось посмотреть в умирающие глаза Глебу и сделать в голову контрольный выстрел, хотя давно уже сам не брал в руки оружия. Но за Еву лоб Корозова продырявил бы лично с превеликим удовольствием. Однако Думилёва отказала ему в этом.

Выйдя из квартиры Евгении, сразу позвонил Еве. В душе появилось плохое предчувствие после решения Думилёвой.

Лифт не стал ждать. Затопал подошвами обуви по ступеням лестничных маршей. Подъезд был хорошо знаком ему. Он помнил здесь каждую выщерблину на стенах, каждую выбоину на ступенях. Но сейчас они почему-то стали пялиться в глаза, будто увеличились втрое.

Много по телефону не говорил. Знал, что Ева находится в театре, в своей гримерной комнате перед зеркалом и готовилась к спектаклю, только сказал:

— Моя красавица, после спектакля сразу ко мне, есть новости.

Поздним вечером, в преддверии ночи, охрана Ватюшкова привезла Нарлинскую к нему.

Сияющей и безукоризненно красивой, она вошла в дверь. Андрей невольно залюбовался ею. Какое чудо, какое чудо эта девушка! Как можно смотреть в сторону Ольги, когда есть Ева? Нет! Евгения и Антон просто сошли с ума!

Не спрашивая ни о чем, Ева быстро разделась, сбегала под душ и прыгнула ему на руки. Он глазом не успел моргнуть и раскрыть рот, чтобы начать разговор, для которого пригласил ее, как она закрыла его своим поцелуем.

Знала, что делала. Андрей подхватил ее и понес в постель. На ложе с нею он становился мягким, как хлебный мякиш и разговорчивым, как радиоприемник. В постели она вытягивала из него все, что ей хотелось.

После первых ее прикосновений Ватюшков расплылся от удовольствия. А потом, насытившись телом красавицы, доведя себя до изнеможения, рассказал о беседе с Думилёвой. По разочарованному возгласу Евы уяснил, что она огорчена известием. Ее возмутило, что Евгения запретила Андрею убивать Корозова.

Его широкая ладонь гладила живот и ноги девушки, отчего та после услышанной новости не только не испытывала удовлетворения, но, напротив, ощущала дискомфорт. Хрипловатый голос Андрея, жужжавший у нее возле уха словами восторга и восхищения, действовал на нервы. Она морщила лицо.

Чмокнув ее в висок, сказал:

— У Евгении свои причуды, моя красавица.

Ева свернулась в комок, погрустнела, покачала головой:

— Это не причуды, Андрей, это капкан для меня!

Удивленно отстранившись, Ватюшков не догадывался, что имела в виду Нарлинская:

— Глупости, моя красавица! Где ты увидела капкан? Это Корозов понаставил себе капканов, ему крышка теперь. Хочет или не хочет мадам, я все равно пришью его!

— Жаль, что ты не сделал этого до сих пор, — с сожалением сказала она. — Жаль, что все так получается.

— Все образуется, моя красавица. — Андрей опять погладил ее вздрагивающее тело.

Вдруг напрягшись, Ева обхватила Ватюшкова обеими руками и жадно прижала к себе, и до утра не давала ни минуты для отдыха, как будто наслаждалась последний раз в жизни. Он исходил потом и хрюканьем, старался удовлетворить ее желания.

Через день после встречи с Евгенией, Дорчаков, не договариваясь заранее, приехал в офис к Корозову. Он точно знал, что тот находился на месте.

Ставку на неожиданность делала Думилёва. Надеялась, что неожиданность позволит Антону удержать инициативу в своих руках, хотя опасалась, что для этого у того может не хватить духу. Но, тем не менее, все-таки избрала именно такой ход.

Впрочем, Глеб не был озадачен появлением Антона. Воспринял это, как разведку со стороны друзей Евы. И почувствовал удовлетворение: зашевелился клубок, заволновался. Ладно, надо послушать и самому надавить. Может, что-то прояснится по Ольге. Рано или поздно такая встреча должна была состояться. Пока Аристарх раскрутит свое колесо, ему, возможно, станет что-нибудь уже известно.

Он поднялся из кресла навстречу Дорчакову. Сошлись в центре кабинета и протянули друг другу руки. Затем мягкая рука Антона быстро выскользнула из ладони Глеба.

Хозяин кабинета был в строгом костюме с галстуком, Антон в рубашке, с торчащим кончиком платка в нагрудном кармане, без косынки на шее. Кожа не блистала молодостью, хотя и не раскрывала возраст Антона.

С любопытством окинув кабинет Корозова, Антон выражением лица показал, что разочарован.

Во-первых, кабинет Глеба был меньше, чем у Антона, мебель современная офисная, с применением пластика и других заменителей дерева. Такую можно заказать и прикупить в любом мебельном центре. Не то, что у него в кабинете. Чистое дерево с резными элементами, в основном ручной работы. Изготовлена не на современных предприятиях, где все поставлено на поток, а лет сто-сто пятьдесят назад.

А во-вторых, куда не кинь глаз в кабинете Дорчакова, везде изящная красота радует глаз. А у Глеба что? Пустоты больше, чем мебели. Стол, стулья, кресла да шкафы. Ну, правда, еще картины. А все остальное — пол да стены. Слишком по-деловому. Никакого изящества и домашнего уюта. Скукота, скукотища.

Справедливости ради, картины на стенах подобраны со вкусом. Масло. Рамы впечатляют. Однако, по большому счету, это современные художники, живущие где-нибудь в соседнем дворе или соседнем городе. Красиво, но не высокое искусство. Хотя, чего греха таить, в его кабинете тоже нет великих мастеров прошлого. Было бы глупо, если бы их картины там висели.

Мягко ступая по полу, как будто крадучись, прошагал к стулу, на который указал Глеб, проговорил:

— Так-так, хорошо быть гостем, когда тебя не ждут. Особенно у крупного владельца магазинов.

— До крупного владельца я еще не дорос, — усмехнулся Глеб, — я — простой смертный, но что у меня есть, то — мое!

Вцепившись взглядом в лицо Корозову, Дорчаков сел:

— Не прибедняйся, Глеб. Разве посмел бы простой смертный держать известную всему городу актрису Нарлинскую в своей камере? — он проговорил это тихим вкрадчивым голосом, ожидая реакции Глеба.

Видя, что Дорчаков не стал разводить бодягу, а сразу рванул в карьер, Глеб нахмурился, отреагировал резко:

— Нарлинскую следует действительно запереть в камеру!

Удобно развалившись в кресле, Антон, между тем, ощущал себя как не в своей тарелке. Выполнять задания Евгении всегда было сложно. Она требовала определенных результатов, которые подчас были нереальны.

Не так просто заставить противника говорить или совершать действия, которые тот делать не хотел. На этот раз было примерно то же, лишь одно играло на руку Антону: как Главный режиссер театра он с пеной у рта мог защищать свою актрису:

— За что же ты ее так невзлюбил? Она — достояние города, она уже не принадлежит сама себе! Разве ты этого не понимаешь? Как ты только мог пойти на такую, извини, подлость, если не называть все своим именем?

Это уже выходило за рамки приличия, да и вообще дозволенного в их отношениях. Собственно, никаких отношений не было, ресторанное ни к чему не обязывающее знакомство. Корозов напружинился, щеку дернула морщина. Чтобы в его кабинете его называли подлецом, такого еще не бывало.

И вряд ли бы Антон позволил себе пойти на подобный конфликт, если бы не четкие инструкции Думилёвой. Она предполагала, что только на острие иглы появится истина. Поэтому, чтобы вызвать Корозова на откровенность, надо поджечь его изнутри.

Это именно Дорчаков и сделал. Глеб, с усилием сдерживая себя, накалился и сжал пальцы в кулаки, хрустнув суставами. Антону показалось, что Корозов сейчас схватит его вместе с креслом и выбросит в окно. Он насторожился, но продолжил:

— Тогда объясни, Глеб, по какому праву ты так обошелся с ведущей актрисой театра? Ты практически сорвал театру нормальную работу, чуть не сорвал несколько спектаклей. И сорвал бы точно, если бы мне не удалось подыскать кое-какую замену, иначе говоря, заткнуть абы кем. Как это можно расценивать?

Выдохнув из себя воздух, Глеб прошелся по кабинету, и, чуть успокоившись, сел на стул против Дорчакова. Лицо неопределенного возраста вызывало у Глеба отторжение. Он во всем любил определенность.

И вопрос, заданный Антоном, был вполне определенным, Глеб ответил на него прямо:

— Нарлинскую я подозреваю в похищении моей жены!

На скулах и щеках Дорчакова заиграли мышцы. Он был ошарашен ответом. Смысл слов до него доходил медленно и нудно. Словно ощупью. Несколько раз Антон судорожно сглотнул слюну. Откашлялся, проталкивая ком в горле. Некоторое время дышал затрудненно, как будто в нос ему бил густой терпкий воздух. В глазах возникло изумление, а за ним дикая насмешка и недоверие. И он захохотал, краснея белками глаз. Смеялся булькающим смехом, отрывисто, неприязненно. Умолкнув, вытер носовым платком мокрые губы, бросил:

— А ты сказочник, Глеб! Прямо Андерсен! Нет, нет, братья Гримм, один в двух лицах! Это надо же придумать такое!

— Хорошо смеешься, Антон! — отрезал Корозов. — Только смеется тот, кто смеется последним! — и он рассказал, как его предупреждала Ева об опасности, грозящей Ольге, и как потом Рисемский указывал на Нарлинскую, после чего того неожиданно нашли убитым.

Дорчаков слушал с широко открытым ртом, он верил и не верил Глебу. Все было так невероятно и так не похоже на Еву. Но, с другой стороны, все было возможно, а почему нет, он сам иногда видел, как Нарлинская испытывала дикое удовольствие от боли, которую причиняла ему. Даже мелькало в голове, что у нее какая-то ненормальная склонность к этому.

Он был уверен в том, что всякий человек по своей сути подл, только один способен скрывать это глубоко в себе, а у другого все это рвется наружу. И Ева не была исключением. Даже, может быть, была одним из худших представителей. Обыкновенной низкопробной шлюхой, из которой они втроем соорудили предмет для поклонения зрителя.

То, что он услыхал от Глеба, подтверждало его убеждение. Впрочем, а почему, собственно, Ева должна быть иной? Разве его сущность не такая? А сущность Евгении? А Андрюха с его уголовным багажом и с ежесекундной готовностью посадить на перо любого по любому поводу?

Все одинаковы, весь человеческий муравейник живет одним духом: нагадить своему ближнему, предать и закопать с дерьмом. И не на пустом месте сказано: мне хорошо, когда соседу плохо, но мне плохо, когда соседу хорошо. Зачем же обвинять Еву в том, что она такая же, как они и как все кругом?

Он не святой, чтобы устраивать над Евой суд Линча. Вникать в эту историю и копаться в ней ему вовсе не хотелось. Хотя, если все было именно так, как рассказал Глеб, то не было ли это камешком от Евы в том числе и в его огород? Ведь что такое опасность для Ольги? Ее можно понимать по-разному. На душе у Антона неприятно скребануло. Всего лишь догадки, но уж очень похожи на разгадки.

Прощаясь с Корозовым, Антон решил, пусть над этим голову ломает Думилёва, ибо он свою часть дела сделал. Глеб у двери пожал его ускользающую ладонь. Дорчаков на минуту задержался, внимательно осмотрел еще раз кабинет и заметил:

— А, в общем-то, кабинет у тебя ничего, мне понравился, — соврал. — Но мебели маловато, Глеб. Наполняй, наполняй! — и открыл дверь.

После него Глеб тоже окинул кабинет, усмехнулся, мебели достаточно. Зачем больше? Мебель ради мебели ему не нужна. Он любил простор, теснота его тяготила.

Антон вышел из офиса. Стоял жаркий день, солнце било прямо в глаза, слепило. Жаль, что оставил в машине солнцезащитные очки, сейчас бы они не помешали.

Нашел глазами на парковке свою машину и обычной артистической походкой зашагал к ней. Площадка была плотно заполнена автомобилями. Пришло на ум, что много стало транспорта, парковок на всех не хватает.

Охранник у двери проводил его прищуренным взглядом и отвернулся от палящего солнца.

Находясь под впечатлением разговора с Корозовым, Дорчаков не обращал внимания на людей, идущих по тротуару, и не заметил, откуда вдруг вывернулся мальчик в синей футболке и зеленых шортах, остановился перед ним:

— Дядя, закурить не найдется?

Антон оторвался от своих мыслей, глянул на него сверху вниз, и когда понял, чего тот от него хочет, качнул головой:

— Не курю, пацан.

— Зря, дядя, — прикусил губу мальчик, — все равно дольше не проживешь!

Дорчаков ничего не ответил, шагнул дальше. Подошел к своей машине, вытащил из кармана ключи, нажал на брелок сигнализации. Она пискнула, и Антон открыл дверь.

И в этот миг из соседнего автомобиля выскочил высокий худой парень и ударил Дорчакова ножом в спину.

Удар был стремительным и незаметным со стороны, взмах коротким, умелым. Острие вошло под лопаткой и достало до сердца. Антон почувствовал, как обожгло все тело, и свет пропал.

Ноги подкосились, тело стало опускаться вниз. Но парень втолкнул его в салон автомобиля, выдернул из спины нож и прыгнул в свою машину. Та быстро покатила с парковки и затерялась в транспортном потоке.

Дорчакова обнаружили спустя десять минут, когда вместо уехавшей машины припарковалось другое авто. Из него выскочила девушка, мимолетно глянула и заметила кровь на рубашке, запищала во весь голос, обращая внимание прохожих на тротуаре. Ее спутник оторопело вылетел из-за руля, подбежал к ней и тоже увидал кровь, замахал руками непонятно кому.

От дверей офиса примчался охранник. Все мгновенно понял. Предупредил любопытных, быстро столпившихся поблизости, чтобы не приближались и ничего не трогали. Достал телефон и связался с секретарем Корозова:

— Вызови полицию, тут зарезали мужика, который приходил к Глебу!

— Ой, как зарезали? — испуганно вскрикнула секретарь.

— Насовсем зарезали! — пояснил охранник. — Насмерть!

Девушка вместо звонка в полицию побежала к Корозову:

— Там зарезали!

— Кого зарезали?

— Дорчакова! Охранник позвонил! Насмерть зарезали!

Выглянув в окно, Глеб увидал толпу людей на парковке. И охранника у машины. В груди кольнула. Что все это значило? Медленно вернулся в кресло, сказал замершей у двери девушке:

— Немедленно найди мне Исая. В полицию я сам позвоню!

Она торопливо кивнула и выскочила в приемную.

Глеб отказывался что-либо понимать. Серия загадочных убийств совершенно выбивала его из равновесия. И вот тебе — новое. Час от часу не легче. Кому и чем мог помешать Антон? Главный режиссер театра, он, по мнению Корозова, с головой был погружен в создание спектаклей. Бредил ими. Голова забита образами да постановками. Муштровал актеров, продыху не давал.

Помнится, в ресторане несколько раз говорил, что хочет поставить «Отелло» Шекспира. Дался ему этот Отелло. Поставил бы лучше «Ревизора» Николая Васильевича. Там все кончается хоть и плохо, но не смертельно. А в «Отелло» — любовь и смерть в одной упряжке. «Отелло». Так и не успел поставить. Кому же он помешал? И есть ли тут связь с прежними убийствами? Да, Акламину работы прибавилось. Он взял телефон и связался с ним:

— Новое убийство, Аристарх. Рядом с моим офисом. Приезжай.

В кабинет вошел Исай. Глеб поднялся из-за стола и вновь выглянул из окна.

— Ничего хорошего, Исай. Я все сильнее беспокоюсь за Ольгу! — сказал ему. — Меня уже съели эти мысли! Одни и те же, одни и те же! Они раскалывают мой мозг! Я ни о чем больше не могу думать и говорить! Нам до сих пор ничего не известно. Как бы не случилось непоправимое. Ты видишь, что творится вокруг меня? Стоило Рисемскому побывать у меня, как его нашли убитым. Только переговорил с Дорчаковым, его тут же настигла смерть. В чем дело? Как ты можешь объяснить все это? Если бы кто-то охотился за мной, так, наверное, были бы уже какие-то подвижки. Покушение бы устроили или захват осуществили. Я не могу понять, что происходит, Исай?! Похитили Ольгу и молчок. С какой целью? Как будто действия направлены против меня, но как будто все наоборот! Ты уверен, что Ольга в городе? Может быть, ее уже давно увезли куда-то? Так много вопросов и ни на один я не знаю ответа! Твои потуги ни к чему не приводят. Да и у Аристарха что-то не очень получается. Убийства продолжаются! Какая-то напасть! Узнать бы, кто замешивает эту кашу! И убийства, и похищение, и все в одну кучу!

Видеть в таком состоянии своего шефа начальнику охраны приходилось редко. Расстроенным и подавленным. Всегда, даже в критические минуты, тот не терял присутствие духа. А сейчас полный вакуум вокруг Ольги пригибал его сильную плотную фигуру. Потерять Ольгу для Глеба было немыслимо.

Исай прикладывал все силы для поиска, он, как и Глеб, не верил Нарлинской, старался не выпускать ее из виду, убеждаясь, что она хитра и изворотлива. Иногда она оставляла его наблюдателей с носом, уходила, как песок сквозь пальцы. И это однозначно говорило Исаю о том, что она не простой колобок, который и от бабушки ушел, и от дедушки ушел, но хитрой лисе достался. Она как раз и есть та самая изворотливая лиса. И все эти последние события крутились не вокруг Глеба, а как раз вокруг Евы при том, что не было никаких доказательств. Лиса. Лиса. Лиса.

Вопросы Корозова повисли в воздухе, начальник охраны не знал ответов на них, но, тем не менее, твердо произнес:

— Я уверен, что она жива и в городе! Мы ее обязательно найдем! Я мозги вышибу из тех, кто похитил ее!

Кивнув, Глеб снова глянул в окно. Около машины Дорчакова появились оперативники, Глеб увидал серый костюм Акламина. Не оборачиваясь, распорядился:

— Иди, посмотри, что там произошло и покопайся серьезно в этой истории. Боюсь, что все это как-то связано с Ольгой. Предчувствие у меня такое, Исай, предчувствие. Акламину передай, что я на месте.

После того, как за Исаем закрылась дверь, Глеб долго ходил по кабинету от стены к стене, от окна к двери, от двери к окну. Никак не мог найти себе покоя до тех пор, пока в кабинет не вошел Аристарх. Корозов с порога забросал вопросами:

— Что-нибудь скажешь по этому поводу, Аристарх? Кто-нибудь видел убийцу? Просматриваешь какую-нибудь связь между убийствами?

Поискав глазами, куда присесть, Акламин остановился. Глеб сделал широкий жест рукой, предлагая любое место, которое тот выберет. Аристарх сел к столу и раскрыл записную книжку:

— К сожалению, убийцу никто не видел. В том числе и охранник твоего офиса. Сейчас оперативники проводят опрос людей, пройдут и по твоим работникам, может, в окно кто-то что-то видел. А ты расскажи мне, зачем Дорчаков приезжал к тебе?

Остановившись у книжного шкафа, Глеб передал Акламину содержание беседы с Антоном. Завершив рассказ, заключил:

— Думаю, он хотел поставить меня на место. Приехал, как руководитель, чтобы защитить свою актрису. Но так же думаю, что моя информация его озадачила, и он зачесал за ухом.

Задумчиво постучав авторучкой по столу, Аристарх отложил ее в сторону и покачал головой:

— Скорее всего, главной его целью было получить твою информацию. И теперь, если так оно было, как я предполагаю, его именно из-за этого убрали. А, следовательно, какой можно из всего этого сделать вывод? — Акламин вскинул брови.

Ход мыслей Глеба не совпадал с рассуждениями Аристарха, и это Корозову совсем не нравилось:

— Выводы делать — твоя профессия! — буркнул он.

— Возможно, — Акламин закончил свою мысль, — эту информацию он должен был до кого-то донести, но его убрали именно затем, чтобы он не донес ее. В таком случае возникает вопрос: кто не заинтересован больше всего, чтобы твоя информация распространялась?

— Ну, ты и скомбинировал, Аристарх, не слишком ли сложно? — Глеб напрягся и шагнул к стулу рядом с Акламиным, сел. — Однако если придерживаться твоей версии, то более всего не заинтересована должна быть сама Нарлинская, именно она.

— В данном случае наши предположения совпадают, Глеб. Я с той же позиции смотрю на эти обстоятельства, — он сделал паузу, неулыбчиво и прямо смотря на Корозова, а руки закрыли записную книжку и отодвинули вбок, толкнув авторучку. Та покатилась и чуть не упала на пол. Аристарх успел схватить ее.

Глеб, удовлетворенный тем, что их мысли совпали, прижался к спинке стула, спросил:

— А не кажется ли тебе, что все это похоже на театр абсурда, ведь логичнее в этом случае было бы убить меня, и тогда вся информация, которой владею я, была бы в тот же миг похоронена!

— А вот это, Глеб, и для меня пока еще полная загадка. Предстоит ее разгадать. — Акламин развел руками и аккуратно неторопливо провел ладонью по записной книжке.

— Сплошной кроссворд получается. Не знаешь, куда и какую букву вставить! — озабоченно проворчал Корозов.

Комментировать его замечание Аристарх стал не сразу. Сначала надел колпачок на авторучку, посмотрел на нее так, будто до этого не видел никогда. Его никак не покидало ощущение, что убийство Дорчакова может не быть последним. И что театр абсурда, о котором сказал Глеб, вполне может в любой момент закончиться, и стрелки будут переведены на Корозова. Неопределенность не может быть вечной. Всегда рано или поздно происходит разрушение нагроможденных неопределенностей. Как, впрочем, любых выстроенных стен. Поиск неминуемо подойдет к концу и приведет к результату. Важно, чтобы результат был таким, какого ты хочешь. Аристарх пальцами покрутил авторучку:

— Да, кроссворд, но только кое-какие белые пятна в этом кроссворде начинают заполняться.

— Ты что-нибудь узнал? — оживился Глеб.

Взяв со стола книжку с намерением положить в карман, Аристарх так и оставил ее в руке:

— Кое-что удалось выяснить о друзьях Нарлинской. То, что лежит на поверхности. Но и это говорит о многом. Так вот, Дорчаков, Думилёва и Ватюшков давно знакомы друг с другом. Дорчаков и Думилёва оказывается, бывшие актеры, когда-то вместе начинали работать в театре. У Думилёвой тогда была другая сценическая фамилия, девичья: Евгения Клюквина. Актриса она была посредственная, в общем, как актрису ее никто уже не помнит. Потом она вышла замуж и ее нынешняя фамилия — это по мужу. Тут интересна одна деталь, она не любит вспоминать и никогда не вспоминает о первом муже. Как будто такого не было вовсе. И надо сказать, что редко кто знает о нем. Прожила с ним буквально несколько месяцев. Затем вышла замуж за другого. Со вторым прожила значительно дольше, но он погиб при странных обстоятельствах. Она с тех пор замуж не выходила, но осталась при больших деньгах после мужа. Работу в театре бросила, но тягу к нему не потеряла и опекала постоянно, спонсировала. Говорят, ее стараниями, благодаря денежным вливаниям, Дорчаков стал Главным режиссером. Вот так. Почему именно Дорчакова она протащила в Главные режиссеры, пока не выяснили.

Глеб слушал, и задумчиво постукивал подушечками пальцев по коленке:

— Теперь это уже не так важно, Аристарх, — вставил он. — Дорчакова все равно больше нет. Мотивы могут быть самые разные. Вряд ли они теперь повлияют на результаты твоей работы.

Покачав головой, Акламин не согласился с ним:

— Важной может стать всякая деталь, здесь сразу не определишь, — сделал паузу. — Я знаю, что у тебя всегда была хорошая память, Глеб. Ты, может быть, помнишь в конце девяностых в городе мелькала кличка преступника Андрюхи Живоглота?

Сведя брови к переносице, Корозов возвратил память в прошлое, в начало двухтысячных. Тогда жизнь только начинала устаканиваться после шальных, бешеных, беспредельных девяностых. Еще с прошлой десятки много разных кличек было на слуху в то время, но почти все носители их давно покоятся на кладбище. С хорошими надгробиями, подчас шикарными. Однако стоило ли ради таких надгробий расставаться с жизнью? Беда, что изменить ничего нельзя. И даже клички уже умерли, и редко найдется тот, кто вспомнит их. Жизнь — впустую. Жизнь — напрасно. Никакого ответа на вопрос Аристарха. Глеб насупился и покрутил головой:

— Нет, не помню. Кто это? Наверно, рэкетир какой-нибудь?

— Вот именно, — подтвердил Аристарх. — На тебя, ненароком, в то время не наезжали? Многие не миновали наездов.

— Да я тогда только оперялся, — ответил Глеб. — Зеленый был. С пустыми карманами. Что с меня взять? Начинал с малого. Наездов не было. Так, пару раз заглядывали какие-то мутные. Открутился. О Живоглоте не слышал. Господь не сподобил встретиться! — он вскинул подбородок кверху.

— В этом ничего странного, — слегка растянув губы, усмехнулся Акламин. — Потому что Андрюха Живоглот не из нашего города. Он промышлял в других местах. Оттуда и на зону отправлялся. А сюда изредка заглядывал к своему тюремному корешу. Наводили вместе шороху, и он исчезал. Работали по-крупному. Мелочью не занимались. Поэтому ты для них был неинтересен. Потому в то время бог тебя не сподобил. Зато вот теперь сподобил, Глеб. Ведь Андрюха Живоглот и Андрей Ватюшков это одно и то же лицо! — сказал он.

— Ну, ты посмотри, какие выкрутасы преподносит судьба! С бандитом, выходит, дружбу я завел! — Глеб оторвался от спинки стула, подался грудью вперед.

Посмотрев на записную книжку, которую до сих пор держал в руке, Акламин положил ее в карман пиджака, сообщил:

— Андрюха Живоглот теперь не бандит, он теперь бизнесмен. После последней отсидки обосновался в нашем городе, поставил крест на уголовной кличке, стал бизнесменом с именем и отчеством.

На лице Глеба заиграли желваки:

— Надо бы присмотреться к этому бизнесмену, Аристарх! — сказал он упругим голосом. — Знаешь, с чем человек родился, с тем человек умрет. Все это вранье, что человека можно перевоспитать! Коммунистическая блажь. Если природа произвела убийцу, он так и останется убийцей. Если произвела добряка, ничто не заставит его стать хамом и бельмом в глазу! А если родился с повадками бандита, так они останутся до самой смерти.

— А, может быть, вспомнишь, в те же годы гулял по городу рэкетир по кличке Варяг? — Аристарх взял со столешницы авторучку и тоже отправил ее в карман следом за записной книжкой.

— Варяг? Погоди, погоди. Варяг. — Корозов поморщился, ему вспомнилось нечто неприятное. — Точно, Варяг! С ним Господь сподобил лично столкнуться однажды. Мерзавец был высочайшего класса. Он, помнится, занимался не только рэкетом, за ним всяческих слухов тащилось целая пропасть. Но ведь его убили. Я его настоящего имени даже не слышал. Да зачем мне знать всю эту мразь?

— Саня Блындин, — назвал Аристарх и скрестил руки на груди. — Второй муж Думилёвой, — уточнил после короткой паузы.

Вытаращив глаза от изумления, Корозов не сдержал возгласа:

— Да ты что? — хотя восклицать было глупо, потому что не верить Акламину просто нелепо, тот никогда не утверждал того, о чем не знал точно.

— Так вот, — говорил Аристарх. — Саня Блындин и Андрюха Живоглот были корешами. Это к Сане иногда наведывался Живоглот в наш город.

— Теперь понятно, откуда ноги растут. — Глеб помрачнел, щека слегка дернулась. — Целое осиное гнездо, — вспомнил о Дорчакове. — Так что же получается, сейчас они поедать друг друга начали? Но какое место среди них занимает Нарлинская? И как вообще она попала в этот круг?

— Над этим сейчас работаем, — отозвался Аристарх.

Корозову подумалось, что эту информацию надо передать Исаю, чтобы тот скорректировал свои действия и не изобретал колесо. Чтобы акцентировал все свое внимание на Еве.

15

Когда весть об убийстве Дорчакова принесли Думилёвой, она была взбешена. Но она не относилась к тому разряду людей, которые, вспылив, начинали принимать решения, а потом, когда приходили в себя и спокойно осмысливали все, то понимали, что намесили дел больше, чем было. Она подавила в себе вспышки гнева, и когда наступило успокоение, стала обдумывать все обстоятельства в целом и в частности. Получив исчерпывающие сведения об убийстве Антона, точно так же, как полиция, терялась в догадках, кто мог убить?

Но, взвесив все за и против, Евгения предположила, что убийцей мог быть кто-то из ближайшего круга знакомых Дорчакова. Остановила выбор на Ватюшкове. Ибо только она и Андрей знали о поручении, которое было у Антона. К тому же, именно Андрюха отслеживал Корозова и сообщил Антону, что Глеб в офисе. И по сигналу Андрея Антон отправился туда.

Итак, вроде бы все замыкалось на Ватюшкове. Одного не сходились некоторые концы. Евгения не могла допетрить, зачем Андрей сделал это? Ведь глупо было с его стороны думать, что она не догадается. Не такой окончательный дурак Андрюха, не мог не понимать, что полиция начнет копаться в грязном белье. А разве это надо Ватюшкову? Конечно, нет.

Такие мысли вызывали у нее сомнения в правильности выводов об убийце Антона. Решив проверить свою версию, и окончательно прийти к определенному мнению, она на следующий день пригласила к себе Андрея.

Тот приехал, как обычно, с привычным выражением лица, с недовольным ворчанием, когда она называла его дураком. Особенного сожаления по поводу убийства Дорчакова не выражал. Так, как бы мимоходом сказал несколько слов. Этому Евгения не удивлялась, она знала о натянутых отношениях между ними и знала, что даже собственную смерть Андрюха примет равнодушно, как само собой разумеющуюся данность. Но его коробило от иного, и об этом он начал говорить немедленно от самого порога:

— Что происходит, Евгения? Кто-то бесцеремонно вторгся в нашу Епархию. Ведь это же вызов нам! Нас опустили мордой в парашу! Мы должны отмыться! Кто бы он ни был, но за разрушение нашего триумвирата он поплатится жестоко! Я сначала из него вытяну все жилы, а потом по капле буду выпускать кровь! Но в конце обязательно заколочу ему в задницу осиновый кол! Ведь он покусился не только на наш триумвират, он покусился на нашу Еву! Что теперь будет с нею? С нашей Евой? Кто сможет продолжить дело Антошки? Кто сделает из нее звезду еще более яркую? Мои парни перевернут весь город вверх тормашками, но козла этого найдут! Пока он еще дышит, но он уже труп! Лично я подозреваю Корозова. Я бы его, жабу, взял сейчас под самую печенку! Позволь только!

Слушая его с подозрением и даже с неприязнью, Думилёва пожала жесткую широкую ладонь Ватюшкова. По-мужски, крепко и уверенно. А он ощутил не женскую твердость ее руки.

Когда она по-деловому провела его к себе в кабинет, он смекнул, что разговор будет серьезным и конфиденциальным. У Евгении было заведено, если беседа предполагала быть дружеской и ничего незначащей по содержанию, тогда она проводила гостей в одну из своих комнат. Но если появлялись какие-то секреты или другие серьезные вещи, то разговор проводился в кабинете, в деловой обстановке.

Показала ему на один из стульев и села сама за стол в рабочее кресло, откатив его немного назад и закинув ногу на ногу. На этот раз на ней был черный брючный костюм, который однозначно делал из нее каменно-твердый мужской монолит. Если бы на верхней губе у нее были усы, ее вполне можно было бы принять за мужчину.

Хорошо зная, как Евгения не любила, когда в ее кабинете гости делали что-то не так, как требовала она, Андрей сел на тот стул, на который указала Думилёва.

Привычным движением пальцев она поправила стрелку на брюках и подала голос:

— Что это ты сегодня так сильно разговорился? Длинные монологи закатываешь!

Андрей, правда, не заметил за собой, чтобы он был избыточно разговорчив, но раз на это обратила внимание Евгения, значит, он действительно перегнул палку. И прикусил язык, буркнув в оправдание:

— Как всегда, Евгения, как всегда. Тебе это показалось.

— Когда мне кажется, я обычно крещусь, Андрюша! — коротко и сухо сказала она, голос был неприветливым и настораживал.

Ватюшков закинул одну ногу на другую.

Она неодобрительно посмотрела на это. Не любила, когда перед нею в этом кабинете так фамильярничали. Ее кабинет не располагал к такому поведению посетителей.

Между тем, всегда стараясь подчеркнуть свою независимость, Андрей не упускал случая использовать всякий удобный момент. Тем более что сейчас в кабинете они были вдвоем, и он не видел причин, почему они должны говорить не на равных и почему она должна возвышаться над ним.

Да, она ни с кем не допускала панибратства, но и он никогда не допускал этого со своими подручными. Однако здесь был совсем иной случай. Здесь, считал он, сидели старинные приятели, делить которым было нечего. Разве что Еву, но и ту они уже сумели поделить, и каждый вполне был удовлетворен тем, что досталось именно ему.

Но совсем не так думала Евгения. Она слегка повернула кресло в сторону и неожиданно для Ватюшкова резко задала вопрос, который поставил его в тупик:

— Что же ты натворил, дурак?! — ее глаза были непримиримыми, враждебными, голосовые связки дребезжали, голос бил наотмашь. — Где я еще найду такого управляемого Главного режиссера?! Такого на горизонте больше нет! Я его выпестовала, а ты разом все поломал! Ты же, дурак, для Евы гадость устроил! Кто еще сможет тащить ее вверх, кроме Дорчакова?! Нет больше таких в этом театре!

Андрея подбросило на месте. Ведь она почти повторяла его недавние слова, только с той разницей, что взваливала вину на него. Интуитивно он почувствовал ловушку для себя. Захлебнулся возмущенно:

— Я за Еву любому глотку порву! Любого Главрежа, которого ты изберешь, заставлю работать на нее, через колено сломаю, четвертую, если будет надо для дела! — И, натыкаясь на холодный взгляд, исказив лицо гримасой, охрипшим вдруг голосом вытолкнул из себя. — Но не я это сделал, Евгения, не я! Сука я рваная буду, если хоть одну букву соврал!

По-прежнему смотря недоверчиво, она молчала. Знала его, как облупленного, видела насквозь. И сейчас читала по выражению его лица, что он хрипел ей искренне. Похоже, на этот раз, подозрения ее ошибочны. Не он. Но кто тогда? Кто? Другого варианта у нее не было. И это ее не устраивало.

Уловив изменение в ее настрое, Андрей другим тоном дополнил:

— Не глупи, Евгения, ты давно меня знаешь, мои привычки тебе известны, не моя это пакость, не моя! — передохнул, и в голосе появилась обычная жесткость. — Корозов это! Больше некому! Я уверен!

Она долго сидела, не шевелясь, в голове роились новые мысли, в виновность Корозова Евгения не верила:

— Молчи, дурак! — отрезала привычным тоном, хотя Ватюшков и так уже молчал. — Ты считаешь, Глеб глупее тебя, чтобы убивать у себя под носом? Да и зачем? Ты сам посуди! Антон пришел к нему с обычными вопросами. За такие вопросы не убивают.

Но в голове у Андрея не было других соображений. Он не умел копать глубоко. Зачем усложнять? Руководствуясь чувством мести за Еву, он пер напропалую. Корозов должен поплатиться за обиду, нанесенную ей. И баста! Потому упорно продолжал настаивать:

— Мы же не знаем, как у них прошли переговоры! Может, они там перегрызлись!

— Дурак! Все мы знаем! — сразу отреагировала Евгения. — Думай, что говоришь! Если бы я тебя послала на переговоры, то вы бы точно перегрызлись, как волки, а Дорчаков был хитрец, хитрый лис! Умел вставить слово в строку. На рожон никогда бы не полез, если бы почуял опасность. У дурака не было бы такой труппы в театре. Но и Корозов не лыком шит, я еще в ресторане поняла это! К тому же он не бандит, как ты, хоть и пытаешься прятать личину за слово «бизнесмен»! Убийства — не его профессия! Думай лучше, дурак, кто это сделал? Не найдешь, я тебя кастрирую!

Кастрировать она вполне могла, Андрей знал это. Конечно, не в прямом смысле, но и любой другой смысл не устраивал Ватюшкова. Не хватало, чтобы прошла трещина в их спайке. Они одним миром мазаны. Их уже не изменить. А если оторвать друг от друга, то уже не срастить. Все равно, что разрезать яблоко. Как не прикладывай потом две половинки — не скрепишь. А по линии разреза пойдет гниль, и половинки зачахнут. Тогда как целое яблоко еще долго может радовать глаз.

Такой конец, как у половинок яблока, не прельщал Андрея. Оставалось сожалеть, что отлаженная жизнь триумвирата была позади. И надеяться, что Евгения придумает новую форму сосуществования, главной целью которой будет звездность Евы.

Сейчас он принимал первенство Евгении, потому что только ее мозги могли скомпоновать нечто новое. Ее ум был изворотливым и мог охватить все сразу. Его голове было далеко до нее. Его мозги работали в одном направлении. Естественно, Думилёва пользовалась ими, впрочем, так же, как он пользовался ее умом. Его услуги иногда были крайне необходимы ей, а ее — ему. И все было тип-топ.

Он нутром чувствовал, что этот тип-топ надо сохранить любой ценой. А для этого, прежде всего, надо выполнить требование Евгении.

— Я все усек, — сказал он и чуть покривил лицо. — Вот только не возьму в толк, как ты могла подумать на меня?!

Она глянула на него с сочувствием, от которого у Андрея по спине побежали мурашки, а под мышками пробил липкий пот:

— Дурак! А на кого мне еще было думать? Только мы трое знали о поручении Дорчакову. Я, ты и он сам!

Ее вывод огорошил Андрея, и почему он сам не додумался до этого? Ведь действительно в этих обстоятельствах только на него могло падать подозрение. И все же он попытался защититься:

— Но ведь нам совсем неизвестно, с кем еще мог поделиться Дорчаков. А ведь вполне мог! — высказал Андрей.

— Надеюсь, ты сам ни с кем не делился? — Думилёва пронизала испытующим взглядом его.

Тот ответил торопливо и даже на мгновение приподнялся над стулом, чувствуя, как начинает потеть:

— Что ты, Евгения, за кого ты меня принимаешь? — а пот еще сильнее покатился между лопатками, горло словно петлей перехватило, и больше никакие слова не могли из него вырваться.

Пытливый взгляд Евгении прожигал насквозь. Ватюшков, чтобы прикрыть конфуз, состроил на лице гримасу недовольства. Он словно угодил под холодный душ. А все оттого, что сейчас откровенно врал Думилёвой. Мозг разрывала мысль о том, что он поделился всем этим с Евой. Андрей отбрасывал эту мысль, но она назойливо возвращалась, все глубже забиваясь в извилины. Андрей злился, потому что подозревать он мог кого угодно, но только не Еву.

Просто невозможно, чтобы она подняла руку на кого-то из триумвирата. Это все равно, что выколоть себе один глаз. Ну, да, Андрей знал, что она не переносила Антона, она сама не раз говорила ему об этом, но точно так же он сам не любил Дорчакова. И что с того? А разве Думилёва любила кого-то из них? Нет, конечно. Или разве Антон пылал к ним дружескими чувствами? Чушь. Посему Еву подозревать нелепо и глупо.

И все-таки мысль о том, что кроме них троих знала о поручении еще она, сверлила мозг Андрея неимоверно.

Он боялся, что от Евгении не могло укрыться смятение, которое мелькнуло на его лице. Однако именно в этот момент она отвлеклась и не увидела его тревоги. Он почувствовал облегчение. В душе ругал себя за то, что рассказал обо всем Еве, если бы умолчал, не было бы сейчас никакого беспокойства. Между тем, от Евы он ничего не умел скрывать, доверял ей, боготворил, носил на руках. Она его самая большая слабость. А мысли продолжали мучить его.

Перед ним стояли две пары Евиных глаз. Одна пара поражала своей безвинной красотой, а другая — холодом и безразличием. Ее вторые глаза он впервые увидал после убийства Рисемского с охранником, а затем еще раз, когда она отправила на тот свет двух охранников в служебной квартире Корозова.

В то время Андрей не придал значения, ибо сам всегда легко убивал, и ничего необычного в убийствах не видел. Даже испытывал восторг от этого. Ева в те моменты поднялась в его глазах на несколько голов выше.

Но вот сейчас вдруг ее глаза насторожили его. Ведь они тогда были безучастны и черны, бездонны, как пасть пропасти. И даже его, преступника со стажем, теперь они смущали, казались чужими. Он не понимал, что они выражали в те минуты, и эта неизвестность обескураживала. В голове плыла какая-то мутная пелена, застилала все.

Поднявшись из-за стола, Думилёва высокомерно протянула Ватюшкову руку, показывая, что разговор закончен. Теперь его это не покоробило, ему хотелось поскорее убраться из ее кабинета и расслабиться, почувствовав себя не дураком. Он вскочил, поспешно пожал ее руку и напоследок спросил:

— Так что же будет с Евой? Кто станет Главным режиссером? В чьи руки мы отдадим нашу красавицу?

— Я еще не решила! — коротко ответила она.

— Поспеши, Евгения, поспеши, — посоветовал он, — иначе Ева будет растерзана завистниками!

Показав ему на дверь, Евгения отвернулась. Но как только он очутился за дверью, посмотрела на время, походила в раздумье по ковру и вышла из кабинета.

Поехала в театр. Там бесцеремонно по-хозяйски зашла в приемную директора. Секретарь, молоденькая с круглыми щечками, большим ртом и белыми волосами, не успела ничего сказать. Впрочем, она и не решилась бы остановить Евгению. Только искусственно широко заулыбалась и на ее вопрос, на месте ли он, ответила кивком головы.

Думилёва решительно прошествовала мимо секретаря в кабинет директора.

Тот, тощенький с высокой прической, какую носят обычно люди маленького роста, подпрыгнул с места ей навстречу. Выпроводил из кабинета всех, кто в нем находился. Услужливо отодвинул для нее стул. Бросился к двери пожимать руку. Лишь после этого проговорил:

— Вот, похоронную комиссию назначил, Евгения Павловна. Обсуждали организацию похорон. Тоже надо.

— Да похоронить дурака стоит по-человечески! — согласно кивнула Евгения. — Надеюсь, не подведешь, Кузьмич! Но я к тебе по-другому вопросу! — выговорила, пройдя по кабинету к выдвинутому стулу.

— Слушаю вас, Евгения Павловна! — затрусил за нею директор, дождался пока она сядет и сел напротив.

— Ты уже подумал, кем заменить Дорчакова? — Думилёва, выпрямив спину, смотрела на директора взыскательно.

— Это уже после похорон, Евгения Павловна, — обронил он. — И потом я должен сначала с вами посоветоваться. — Директор улыбнулся заискивающей улыбкой.

— Ты не юли, Кузьмич! — поморщилась Думилёва. — Причем здесь похороны? Театр должен работать несмотря ни на что. Ты ведь кого-то уже наверняка хочешь временно предложить! Ведь так, Кузмич?

Пригладив на затылке волосы, тот с особенной осторожностью высказал:

— Может, его помощника, Евгения Павловна? Вроде парень ничего! Старается. Ну, не тащить же к нам варяга.

От последнего слова Думилёва вздрогнула и окинула директора агрессивным взглядом, пробуравила насквозь, отчего тот скукожился как старый рваный ботинок, уменьшаясь в размерах. Она еще минуту сверлила его глазами, но, видя, что он не понимает ее недовольства, успокоилась и потребовала:

— А ну-ка, тащи его сюда! Поглядим на него повнимательней!

Директор подпрыгнул со стула, протрусил к столу, через переговорное устройство отдал распоряжение секретарю. И снова плюхнулся на прежнее место перед Евгенией. Успел ответить на несколько вопросов о похоронах до того, как в дверях показался помощник Главного режиссера.

Это был привлекательный молодой человек с русыми волосами, с хитринкой в глазах.

Думилёвой невольно подумалось, как было бы здорово, если бы он был женщиной.

Директор кивнул ему на стул сбоку от себя. Он уселся и вопросительно стал ждать, что будет дальше. Евгения коротко в лоб спросила:

— Справишься вместо Дорчакова?

Молодой человек глянул на директора. Он ничего не знал о Думилёвой кроме того, что она имела большое влияние на руководство театра. Ему хоть и приходилось слышать о закулисных склоках среди труппы, но с настоящей подковерной возней в театре знаком не был.

Он был талантливым режиссером, но еще не нажил крепкого жизненного опыта. Пытался поймать глаза директора и в них прочитать, как должен реагировать на этот вопрос, но глаза директора смотрели куда-то в сторону, и молодой человек неопределенно и не очень решительно пожал плечами:

— Не боги горшки обжигают.

— Конечно, не боги! — подтвердила Евгения. — Не хватало еще богам с горшками возиться. Однако нам сейчас простой горшечник не нужен! Их вон везде полно! Но мы же не пруд прудить ими собираемся!

Видя, что не попал в унисон, молодой человек растерялся. А Думилёва сухо продолжила:

— Вот Кузьмич предлагает попробовать тебя. Что ты на это скажешь?

Вытянув шею вверх, он встрепенулся и сказал более уверенным тоном:

— Попробовать можно.

— Пробовать будешь первый раз в постели! — грубо заметила Евгения. — А здесь работать надо на полную катушку!

Он смутился, щеки тронула краска:

— Я же не возражаю, — проговорил в ответ.

— Ну и дурак же он у тебя! — сказала директору Евгения. — Он не возражает работать! Посмотри на него, он работать не возражает! Это надо же, какое одолжение он нам делает! Не возражает работать! — и молодому человеку. — А для чего ты еще нужен здесь? Только для того, чтобы работал, как папа Карло! — она снова глянула на директора, тот завозился под ее взглядом, сказала. — Как тебе это нравится? — и, не дожидаясь его ответа, выпалила. — Вот и я о том же! Работать, как папа Карло! И день, и ночь! И день, и ночь! — и вновь молодому человеку. — Ты готов работать, как папа Карло?

— Постараюсь, — осторожно ответил тот.

— Нет, ну, ты посмотри на него, он постарается! — бросила директору и впилась глазами в молодого человека. — Стараться уже поздно, дурак! Нужно пахать, пахать и пахать! — перевела дух. — Ты знаешь о моей протеже? Как ты смотришь на работу с нею? Что ты думаешь о ней? — Думилёва смотрела так, словно заглядывала ему в самое нутро.

Зная, чья протеже Ева Нарлинская и зная, что большая часть спектаклей в театре делалась под нее, молодой человек по этому поводу имел собственное мнение.

Его непосредственность была ошеломляющей, он еще плохо научился лавировать в гуще разных мнений и интересов, и не умел выплывать из этого потока победителем. Ему предстояло в жизни набить множество шишек.

Опять глянув на директора, и опять не поймав его взгляда, он ответил:

— Я за то, чтобы в любой театр набирать актеров не по протеже, а по их талантам.

Евгения усмехнулась, и директор сразу по ее виду догадался, что после таких слов молодому режиссеру не быть Главным. Она потеряла к нему интерес:

— А кто, по-твоему, должен определять в театре, талантливый актер, либо нет?

— Да что тут определять? Это же по игре актера видно, — сконфуженно произнес он и сильно расширил глаза.

— Тебе, молокососу, видно одно, а мне с высоты моего возраста и опыта видно иное! — Думилёва вскинула подбородок вверх и жестко спросила. — Ты, дурак, хочешь быть Главным режиссером театра?!

Ее тон привел молодого человека в замешательство, и он неуверенно пролепетал:

— Ну, не знаю.

— Ты свободен! — грубо отрезала она. — Можешь топать! — Евгения резко поднялась со стула. — Ты, дурак, еще не готов быть Главным режиссером театра! Тебя жизнь должна пропустить через свои жернова, чтобы ты созрел мозгами и научился понимать ее!

Когда молодой режиссер торопко выскочил из кабинета, она недовольно сверкнула глазами на директора, который, подпрыгнув со стула, виновато затоптался возле него:

— Ты, Кузьмич, нарочно подставил мне этого дурака? Он юнец, который не дорос до великих дел! У него еще мозги набекрень! Ему сначала следует набить свои шишки! Иначе после него останется один бурелом!

Директор прятал глаза. Он испытывал неудобство оттого, что молодой человек не сумел дать правильных ответов, хотя был талантливым режиссером. Попытался заступиться за парня, хоть и не очень настойчиво:

— Да, он еще зеленоват, как все молодое, Евгения Павловна, но вы посмотрите спектакли, которые он поставил, вы измените свое мнение. И потом речь же не идет об утверждении этой кандидатуры. Пока временно, чтобы присмотреться. А когда потребуется, мы его поправим.

— Ты ведь знаешь мое главное требование! — Евгения прошлась по кабинету.

Кузьмич двумя руками оперся на спинку стула, руки подрагивали, невольно дергали стул, тот рывками скользил по полу, скрипя ножками:

— Знаю, Евгения Павловна. Но вы не сомневайтесь, ничего не изменится. Все будут продолжать работать на вашу протеже.

Думилёва решительно отсекла рукой:

— Ева, как прежде, должна быть вне конкуренции и вне всяких тайных желаний твоих режиссеров. Подбери мне такого, который понимает, что он должен работать на Еву, а не Ева на него! А если не найдешь из своих, тогда привезу тебе варяга! — она умышленно сделала ударение на этом слове и при том внимательно посмотрела на директора. — Ты же знаешь, что я куплю всех, кто мне нужен, но я бы не хотела бросать деньги на сторону. Лучше эти деньги отдать твоему театру, а уж ты командуй ими сам. Как тебе нравится такая перспектива?

Директор после этих слов оживился, оторвал руки от стула, потер ладони, растянул губы в улыбке:

— Да, Евгения Павловна, деньжат бы нам не помешало сейчас, что-то мы поиздержались последнее время.

Евгения тоже прогнала улыбку по лицу, задержав ее остатки по уголкам глаз:

— Ладно, не канючь, дурак, выдам, сколько надо, но только ты мне на следующей неделе покажи свои умные предложения и постарайся, чтобы они меня устроили. Ну, а если они меня устроят, надеюсь, тебя тоже должны устроить. Сначала приглядимся, а уже потом будем решать вопрос утверждения! — она протянула Кузьмичу руку для пожатия, тот охотно схватил ее и почувствовал настолько крепкое пожатие, что пальцам его стало больно.

Проводил ее до двери, и сам плотно закрыл за нею. По лицу блуждало непонятное выражение. Признаться, ему был не по душе диктат Думилёвой, она как будто постоянно напоминала, что директором он стал благодаря ее деньгам. Но сейчас она пообещала сделать новые денежные вливания, а это было очень хорошо, это радовало, это окрыляло, это сулило дополнительные возможности и неминуемое пополнение собственного кармана.

Идя по фойе, Евгения не думала больше о нем. Она не сомневалась, что он из кожи вылезет, но найдет приемлемую для нее кандидатуру. Естественно, она знала молодых режиссеров, но не хотела видеть на месте Дорчакова молодого парня. Не желала, чтобы Ева увлеклась молодым телом. И не собиралась впускать в свой круг молодого дурака.

Антона похоронили. После похорон прошло два дня. Ватюшков поздно вечером встречал Еву после спектакля. На улицах зажглись фонари, машины били по глазам светом фар.

Драматический театр был хорошо освещен с фасада. Вся зрительская суета перед ним после спектакля, была хорошо видна с дороги, по которой с шумом проносились автомобили. Их поток сейчас был меньше, чем днем, но все-таки дорога затихала медленнее, чем затихал весь город.

На этот раз Андрей не пошел в гримерную комнату, он ждал Еву на парковке возле театра.

Зрители, вывалившись толпой из театра, уже рассосались, кто сел в свою машину и уехал, кто побежал к автобусной остановке, кто потопал пешком в нужном ему направлении. Некоторые, собравшись в круг, не расходились сразу, спорили о спектакле, об игре актеров, о режиссуре, да и вообще обо всем, что приходило в головы. А потом как-то мигом разбежались, всяк в свою сторону. Площадка перед театром опустела. Только перед служебным входом маячила толпа поклонников с цветами в руках.

И вот из служебного входа стали выскакивать актеры. Одни поспешали. Другие выходили чинно, размеренно, буднично, словно бежать им было некуда и незачем. А третьи, сбившись в кучку, что-то соображали меж собой и, в конце концов, толпой отправились в одном направлении.

Поклонники некоторых не замечали, некоторым вручали цветы и просили автографы, но основная масса ждала Нарлинскую.

Ева вышла одной из последних. На нее буквально набросились со всех сторон, заваливая цветами. Наперегонки что-то кричали. Она даже не улавливала слов — одни голоса звенели в ушах. Общий восторг и поздравления. Ее охрана с трудом оттеснила толпу и, прикрывая Еву, повела к машине Андрея.

Распахнув двери авто, тот стоял и ждал. Ева нырнула внутрь с цветами в руках. Охрана с трудом сдерживала орущих поклонников. Андрей сел с другой стороны. Лицо Евы, выглядывающее из цветов, было счастливым, но усталым. Улыбка показалась Андрею фальшивой. Он спросил, как всегда:

— Куда поедем, моя красавица?

Она надула щеки, ему всегда нравилось, когда она так надувала щеки, и шепотом произнесла:

— Куда же мы можем ехать, Андрей, в театре еще траур.

— И что? — удивился Ватюшков и обхватил ее руками! — Траур в театре, а за театром жизнь бьет ключом! Поедем в клуб, развлечемся! — он не понимал ее нерешительности.

— Не могу. Меня будут многие осуждать! — Ева не спеша передала ему в руки цветы.

— Тогда жду твоих предложений! — он с охапкой цветов разочарованно откинулся к спинке сиденья.

— Предложение только одно, Андрей, — она скучно улыбнулась. — Домой. Все равно к кому. Ну, не хмурься! Или ты не хочешь поласкать свою Еву?

Он сразу изменился в лице:

— Едем, моя красавица! — толкнул водителя в плечо, передал ему цветы, чтобы тот положил на сиденье рядом с собой.

По дороге Ева предложила поехать к ней, Андрей согласился. Ему всегда больше нравилось бывать в ее квартире, нежели в своей, потому что в квартире бывшего уголовника присутствовал дух прошлой его жизни. Волчий дух, который ему самому подчас бил в нос так, что хотелось заткнуть ватой ноздри.

Водитель нажимал на педаль газа. На светофоре, не останавливаясь на красный свет, круто свернул вправо в переулок. Но не успел проехать двадцати метров, как услыхал удар и машину подбросило. Он резко застопорил авто. Выругался.

— Что там? — спросил Ватюшков, качнувшись вперед.

Растерянный невыразительный голос буркнул в ответ:

— Черт его знает! Собака, что ли, под колеса попала?

Будто наступив на горячие угли, Ева вскрикнула. Водитель оглянулся на Андрея. Тот скривился:

— Посмотри!

Ева первой выскочила из салона, пробежала назад. Ватюшков вылез следом. Девушка увидала на дороге сбитую собаку. Та была еще жива. Но уже не скулила и не плакала. Колесо машины проехало по ней, раздавив кости и выдавив кишки. Собака только открывала пасть и смотрела в тусклом свете уличных светильников грустным умирающим взглядом на Еву и на свои потроха.

У Нарлинской дрожь пробежала по всему телу. Ощущение безысходности сдавило грудь, она почувствовала себя этой собакой, словно это по ней прошлось колесо машины и даже не машины, а чего-то более страшного и бесповоротного.

Она присела возле собаки и стала гладить по голове, но чувство было такое, что гладила себя, уговаривая потерпеть. А что значит терпеть, когда исход был предрешен и очевиден. В груди нудилась неимоверная жалость к этой собаке. Но к собаке ли? А, может, к самой себе? На глазах выступили слезы.

Андрей что-то говорил, стоя над нею, но Ева не слышала его. Слова уходили в землю, в вечную тьму. И она, подняв голову, хорошо видела, как они вылетали из его рта, как их подхватывал черный вихрь и втягивал в бездонную воронку. А вместо лица Андрея наблюдала страшный оскал смерти.

Сильная дрожь пробивала Нарлинскую. У нее не было сил смотреть в умирающие глаза собаки. Это было ужасно. Сбивчивым голосом произнесла:

— Зачем?

С трудом разобрав вопрос, Андрей равнодушно ответил:

— Случайно.

Ева продолжала гладить голову собаки, которая уже сделала последние вздохи и испытала последние судороги. Девушке показалось, что она увидела в этот момент, как от тела собаки отделилась ее душа и ушла в бесконечное пространство.

Слезы застилали глаза Евы. Краска с ресниц поплыла по щекам. Но все это уже не имело никакого значения. Андрей взял ее за плечи и насильно оторвал от собаки:

— Что с тобой, красавица моя? Это же обыкновенный пес. Бездомный и безродный!

— У него была своя жизнь! — Ева испуганно смотрела на Андрея сквозь пелену слез.

— Кому нужна его жизнь? — как можно мягче заметил Ватюшков. — Что изменилось оттого, что его не стало? — он достал из кармана носовой платок и промокнул слезы Евы.

Прекратив плакать, она тяжело вздохнула:

— Да, ты, наверное, прав. Ничего не изменилось. Я просто устала. Я очевидно устала. Все в жизни происходит случайно, Андрей. Все мы бездомные и безродные в нашей жизни. Со всеми нами произойдет что-то похожее случайно. Как с этой собакой.

— Ты просто не остыла еще после спектакля! В тебе мучается героиня пьесы! — Ватюшков заботливо прижал ее к себе.

— Возможно, но мне так жалко собаку! — Нарлинская с грустью оглянулась на ее туловище.

— Никогда не жалей о том, что произошло! — Андрей потянул девушку к машине. — Тем более, если этого изменить нельзя! Забудь! У каждого свой конец. У собак — тоже.

Когда подъехали к ее дому, на душе у Евы было уже спокойно и ясно, точно не было случая с собакой. Она опять ощущала себя большой актрисой, способной покорить мир.

Следом к подъезду подкатил автомобиль с охраной. Один из охранников выскочил, быстро подхватил охапку цветов и понес наверх за Андреем и Евой.

Нарлинскую всегда, как ребенка, радовали цветы, особенно, когда их было много. Они давно для нее стали показателем ее популярности. Так хотелось, чтобы все вокруг обожали ее не только как талантливую исполнительницу ролей в спектаклях, но как неотразимую красавицу, на которую приходят в театр полюбоваться.

Если цветов было меньше обычного, то Еве не думалось, что роль сыграна хуже, чем могло быть, она сразу смотрелась в зеркало, и в голову приходило, что она, наверно, становится неинтересной, теряет красоту и внешнюю привлекательность. Это было для нее ужаснее всего.

В таких случаях цветы не приносили радости, они угнетали ее, и ей хотелось, чтобы их не было вовсе. Однако такие мысли были лукавством, поскольку без цветов от поклонников после спектаклей она себя уже не представляла. Если бы цветов не было совсем, она бы просто сошла с ума от этого.

Сегодня цветов было много. Сегодня цветы доставляли радость. И что это за слабость такая появилась у нее, когда увидала раздавленную собаку с вывалившимися кишками? Какая глупость. Зачем ей нужна эта собака? Нашла, чем забивать голову. Все прекрасно! Все изумительно хорошо! Все, как должно быть!

Сбросив в прихожей туфли, она прошагала в комнату. Настроение было приподнятым.

Андрей любовался ее изменившимися глазами, сияющим лицом. Он прошел в кухню, достал из холодильника неполную бутылку с коньяком, плеснул понемногу в бокалы и направился с ними к Еве.

Та успела наполовину раздеться, раскидав вещи по полу. Она неизменно делала так после спектаклей. Сбрасывала с себя все прямо там, где стояла и бежала в душ. Ватюшкову это нравилось. Его восторгу не было предела. Вид ее голого тела приводил Андрея в трепет.

Глядя на нее сейчас, он выдохнул:

— Ты очаровательна, красавица моя! — протянул бокал с коньяком. — За твой успех, моя красавица!

Она взяла. Коньяк в бокале качнулся. Повторила:

— За мой успех!

— За твои чудные глазки! — добавил он.

— И за мой талант в придачу! — дополнила она.

Коснувшись пальцами сперва ее груди, потом живота и красивых бедер, Андрей поправил:

— За все твои таланты, моя красавица!

Ей понравился его намек, что она талантлива не только на сцене, но и в постели, и подумалось, что кроме сказанного она талантлива вообще во всех делах. Сделала небольшой глоток из бокала.

Андрей одним глотком осушил свой.

Улыбнувшись, Ева поставила недопитый коньяк на стол, и, юркнув мимо Андрея к двери, побежала под душ.

Вернувшись в кухню, Андрей налил себе еще, медленно с удовольствием выпил. Под душем Ева была долго, Андрей за это время наливал себе дважды и с каждым глотком ощущал приливы сил.

Потом в спальне на комоде заметил фотографию, которая здесь находилась давно и примелькалась так, что он уже не обращал на нее взора. Но сейчас внимательно присмотрелся.

На фотографии была их четверка: Ева, он, Думилёва и Дорчаков. Андрей вспомнил, как появилось это фото.

Тогда Нарлинская только начинала карьеру под их опекой. Они праздновали ее дебют на сцене этого театра. Пьеса была небольшая, но вся нагрузка в пьесе лежала на плечах главной героини, которую играла Ева. Она справилась с ролью, хотя Евгения пожурила девушку за некоторые плохо сыгранные моменты. И взвалила всю вину на Дорчакова, что именно тот плохо исполнил свои обязанности, готовя Евин дебют. Антон подергался, подергался и проглотил ее выговор.

Андрею же Ева понравилась сразу, когда Евгения только ввела ее в их круг. Он мгновенно привязался к ней. Потому этот дебют для него что был, что не был. В театральных тонкостях он не разбирался. Смотреть пьесы не очень любил. Сценические постановки называл болтологией.

Однако эту пьесу, любуясь Евой, смотрел от начала до конца. Но спроси его после спектакля, о чем была пьеса и какие роли исполняли актеры, он бы не ответил. И уж тем более не мог заметить, в каких местах сфальшивила Нарлинская. Это дело знатоков. А ему было просто смешно, как можно было заметить, что десяток слов в каком-то месте не так произнесены, пропущен вздох и не сделана улыбка на лице.

Тем не менее, в общем, все были удовлетворены игрой Евы и поздравляли ее.

И тогда же Думилёва предложила сделать снимок, чтобы у Нарлинской осталась память о дебюте, чтобы она всегда видела, какой робкой и скромной была вначале. Именно таким и было лицо Евы на этой фотографии.

У Дорчакова на фото было расстроенное лицо с некоторым недовольством в глазах. Это выговор Думилёвой подпортил ему внешний вид. Антон не успел привести в порядок свою физиономию.

Евгения, как обычно, возвышалась над всеми не только благодаря росту, но и своему виду. Он показывал ее уверенность в том, что из Евы она обязательно сделает то, что хочет.

Ну а Ватюшкова лицо было блаженным. Он стоял рядом с Евой, чувствовал ее плечо и млел от ее близости.

Да, тогда Ева была скромной с печатью робости на лице. Тогда ее лицо разительно отличалось от теперешнего. Тогда она вся была сплошной застенчивостью. По крайней мере, в их глазах. Такой она предстала перед ними и такой была поначалу.

Андрей вспоминал, как она первый раз легла в его постель. Стеснялась, прикрывалась, хотя буквально тогда же он увидел, что в постели она явно не новичок и не такая уж скромница. Но именно такая она очень понравилась ему. Он прикипел к ней. Сейчас в постели она бывала еще более буйной, чем прежде. Застенчивость и скромность пускала в ход тогда, когда ей это было выгодно. Андрей все это подмечал. Да, она продолжала оставаться неотразимо-привлекательной, но при этом сильно изменилась. Если раньше ему думалось, что он изучил ее наизусть, то теперь все чаще видел совсем другую Еву, которую не знал.

В данный момент у него снова появилась крамольная мысль, что Ева может быть причастна к убийству Дорчакова. В это не верилось, по крайней мере, в это не хотелось верить. Он задумался.

А она неслышно возникла в дверях. Голая, с влажными волосами, с улыбкой на лице. Окинула его удивленным взглядом:

— Ты еще не лег, Андрей? Что ты там рассматриваешь? Фото?

Застигнутый врасплох, он кашлянул и показал рукой на снимок:

— Да. Дорчаков здесь.

— Так и что? — Ева прошла к кровати, быстро расстелила постель и легла.

— Выпал из нашей обоймы, — непонятно объяснил Андрей, тоже разделся, разбрасывая одежду так же, как она.

Уже под утро, когда, утомившись, они затихли, она, лежа на спине с закрытыми глазами, слегка пошевелила губами:

— Ты свет будешь выключать?

Но он не спешил этого делать. Ему нужен был свет, чтобы видеть ее лицо. Впрочем, свет люстры уже был не важен, ибо за окном занимался рассвет и Андрей мог наблюдать лицо девушки без потолочного освещения. Он решил задать вопрос, который мучил его, чтобы устранить точившее изнутри сомнение. И задал. Но не так, как хотел, чтобы не обидеть Еву, а так, как ему задавала подобный вопрос Думилёва:

— Ты зачем это сделала?

Лицо Евы не дрогнуло ни одним мускулом, веки оставались закрытыми и спокойными. Она даже не спросила, что он имел в виду, она уже засыпала.

Между тем, Андрей повысил голос.

— Кроме нас троих знала еще ты.

И опять никакой реакции от Евы.

Тогда Ватюшков задал вопрос напрямую:

— Почему ты убила Дорчакова?

Ева на мгновение остановила дыхание, как будто хотела понять, не ослышалась ли она? Затем глаза ее распахнулись, и Андрей обратил внимание, что сна в них совсем не было. Он внутренне удивился, поскольку она только что засыпала. Оставаясь недвижимой, проворковала:

— Ты с кем разговариваешь?

Андрей погладил ее тело, оно было безупречным и оно несказанно нравилось ему:

— С тобой, моя красавица.

Постепенно меняясь в лице, Ева медленно вылила из себя несонным голосом:

— Тогда почему ты задаешь такие вопросы?

Как заведенная машина, он повторил:

— Только ты еще знала, что Дорчаков пойдет к Корозову спрашивать о тебе.

Ева смотрела вверх, где на потолке было яркое световое пятно, но не видела его, она смотрела в пространство:

— И что с того?

Ему не понравился вопрос. Что он означал? Что с того, что знала, или что с того, что убила? Возникло недовольство собой. Может, не стоило пытать ее? Его любимую девочку. Может, все не так, как ему представляется? Но как иначе вырвать из себя сомнения?

Ева по-прежнему смотрела в бесконечность, раздвигая взглядом и потолок и все, что находилось выше потолка, она как будто наблюдала, что происходило там, в безграничности, и она как будто не удивлялась обвинению, которое услыхала в вопросе Ватюшкова.

Продолжая злиться на себя, он неожиданно выложил все, что думал, опустошив душу и почувствовав облегчение:

— Возможно, Корозову известно то, о чем никто из нас не должен знать? — проговорил. — Открылась бы мне! Я бы поставил крест на Глебе! — изрекал он, но заранее знал, что врал, поскольку Евгения наложила запрет на убийство Глеба. И он, несмотря на любовь к Еве, пойти против замыслов Думилёвой не мог.

Оторвав взгляд от бескрайности, Ева осмысленно взглянула на Андрея:

— И ты веришь в то, что говоришь?

Он встретил чужой холодный взгляд Нарлинской. Терялся в догадках, что выражал этот взгляд. Ему сделалось некомфортно. Даже покоробило от этого взгляда. И это его, который пережил на своем веку такое, что Еве и не снилось.

Однако сомнение не исчезало. Он ждал от Евы слова, которые уничтожили бы его колебание, испепелили и развеяли прах сомнения по ветру:

— Я не знаю, моя красавица, верю ли я в это, но я не хочу ходить в дураках!

Ева вдруг засмеялась. Это был ее обычный приятный мелодичный смех.

— Ну, конечно, ты станешь круглым дураком, Андрей, если будешь продолжать верить в подобные бредни и задавать такие вопросы.

Такое объяснение совершенно не понравились Ватюшкову, поскольку это не был ответ на его вопрос. Это была насмешка над ним, в которой была двоякость. А он любил ясность в ответах, и Ева хорошо об этом знала.

Она погладила ладонью его щеку:

— Кто же это меня подозревает, Андрей? Никогда не поверю, что ты! Неужели Евгения? Но и в это я не могу верить! — проворковала она.

— Никто не знает о тебе, Ева, — сморщился Ватюшков. — Не дурак же я на самом деле, чтобы сообщать Евгении о том, что поделился с тобой.

Напряженно сомкнув веки, Ева подышала немного и доверительным голосом спросила:

— Разве я способна что-то сделать без тебя, Андрей? Обо всем, что я делаю, ты узнаешь первым. Я без тебя вообще беспомощна. Я без тебя, как без рук. Но что бы с Антоном сотворить такое? Иногда я, конечно, сильно злилась на него за его придирки на репетициях, за его приставания. Ты же знаешь, я его не переносила в постели. Но чтобы его убить, как ты можешь подозревать меня?

Глаза Андрея медленно оттаяли, он уловил в голосе Евы привычные для него нотки. И эти нотки убеждали его более всего. Выходит, он незаслуженно подозревал Еву. Ему стало неуютно, стыдно за себя. Он опять погладил ее тело и буркнул:

— Прости, моя красавица. Я должен был это услышать. Прости.

— Не прощаю, Андрей! — нервно надула губы Ева. — Ты перестал мне доверять, значит, ты разлюбил меня? Я бы задушила тебя, Андрей, за это! Так и знай! Меня надо любить! Меня надо обожать! Меня надо носить на руках!

Прижав ее к себе, он заурчал на ухо:

— Буду! Всегда буду, моя красавица! А теперь, давай поспим, красавица моя! — и, успокоенный, он быстро заснул и засопел.

Нарлинская какое-то время лежала с закрытыми глазами, но потом открыла, глянула на люстру. Андрей уснул, не выключив ее. Ева о чем-то сосредоточенно думала, морщила лицо и вздыхала. По напруженному телу пробегала дрожь. Она поглядела на Ватюшкова. Тот дрых как убитый. А ей совсем не хотелось спать. И хоть за окном наступало утро и для отдыха оставалось все меньше времени, она не могла заставить себя закрыть глаза. Внутреннее возбуждение упрямо влекло ее из постели.

Ева повернулась набок, Андрей даже ухом не повел, осторожно сняла с себя его руку. Перелезла через него и сползла с кровати. Ватюшков пожевал губами во сне и продолжил сопеть, разбросавшись по постели. Она выключила люстру и отправилась в кухню. Нервное напряжение сковывало мышцы.

Здесь на столе стояла бутылка с остатками коньяка. Ева вылила все в бокал. Открыла шкафчик, достала полную бутылку. Откупорила и долила коньяк до краев бокала. Приподняла его на уровень глаз, словно оценивая, сможет ли осилить столько. Медленно поднесла к губам, вдохнула аромат коньяка. Чуть-чуть помочила губы. А после маленькими глотками начала пить, закончив несколькими большими.

Выпив, вдруг осознала, что не почувствовала его крепости, будто это была обыкновенная вода. Ева взяла из вазочки шоколадную конфету и съела, потом съела еще одну. Взгляд был по-прежнему сосредоточенным. Так бывает, когда точит одна съедающая мысль. Не отпускает ни на секунду. Напружинивает до боли в висках. Парализует, не дает расслабиться мышцам.

Ева опять наполнила бокал. Мелькнула мысль, что это будет слишком, но, тем не менее, вновь выпила до дна. И только тут ощутила, как побежал по телу жар, как она стала быстро пьянеть. В голове все куда-то понеслось, напряжение стало отпускать, и мышцы — слабнуть. Появлялась легкость, и наступало безразличие.

Она с трудом развернула третью конфету, надкусила. И ноги перестали держать. Ева плюхнулась на стул, голова медленно стала склоняться. Но она собрала себя в кулак и снова стала на ноги. Кухня перед глазами поплыла и закачалась. Девушка, едва удерживая равновесие, двинулась в комнату. До дивана оставалась самая малость, когда ноги резко подкосились. Ева рухнула на ковер посреди комнаты. Повозилась, пытаясь подняться, но сознание отключилось, и она затихла.

Андрей проснулся перед обедом и не обнаружил рядом девушку. Подъял голову, осмотрелся. Евы не было. Вскочил и вышел из спальни.

— Ты где, моя красавица? — спросил громко.

В ответ — молчание. Заглянул в комнату и увидал ее на ковре. Жуткая мысль обожгла, сонное состояние мгновенно испарилось. Кинулся к ней, наклонился:

— Что случилось, красавица моя?! — прохрипел.

Она не шевелилась. Он приподнял ее голову и уловил сильный запах алкоголя. Затормошил, услыхал бессвязное бормотание, воскликнул:

— Да ты же пьяна, красавица моя?! — опустил голову на ковер, выглянул в кухню, увидел бутылки, и хохотнул.

Ева продолжала спать. Он вернулся к ней, весело смеясь:

— Ну и поддала, моя красавица, почти бутыль вылакала! Что это у тебя за праздник сегодня? Ты так до спектакля не отрезвеешь! — поднял на руки, отнес в спальню, положил на кровать.

Она буркнула что-то и повернулась набок. Андрей усмехнулся:

— Поспи, поспи еще, потом я приведу тебя в нормальное состояние.

Ева не слышала его, она сейчас никого не слышала и не видела никаких снов. Но никто кроме нее не знал, а Ватюшков тем более, что именно заставило ее так сильно напиться. Был ли для нее сегодня праздник или было другое что-то. Ева никому не собиралась говорить.

Однако повод у нее, несомненно, был, поскольку в этой жизни ничего не происходит без повода. Вот только один и тот же повод разных людей может толкнуть к разным действиям. Однако пьют, как правило, для успокоения нервов и чтобы забыться.

Во второй половине дня Андрею удалось привести Нарлинскую в более-менее нормальное состояние. Она долго не выходила из-под прохладного душа, избавляя себя от хмеля и вялости. К вечеру Андрей отвез ее в театр. По дороге спросил:

— Ты сможет сегодня играть на сцене? Может, сказать, чтобы сделали тебе замену?

Ева посмотрела на него отчужденно-печальными глазами:

— О чем ты, Андрей? Я сегодня все смогу и даже больше, — отозвалась.

— Не нравится мне твое лицо, красавица моя! Я не узнаю тебя! Ты сегодня не такая, как всегда! — он заглядывал ей в глаза, тщетно намереваясь в них прочитать ее мысли.

— Все это пустое, Андрей, — сморщила она лицо. — Все пройдет. Все скоро закончится, — посмотрела на Ватюшкова туманным взглядом, в котором то ли все еще бродил хмель, то ли заваривалось что-то на новых дрожжах, попросила. — Ты приезжай за мной после спектакля.

— Непременно, непременно, красавица моя! — Ватюшков крепко притиснул ее к себе.

Проводив Еву до ее гримерной, Андрей вернулся в машину и долго сидел, обдумывая сегодняшнее поведение девушки. Оно удивило его. Ни с того ни с сего напилась до потери сознания. С нею никогда подобного не происходило. Она всегда знала меру, и мера эта была небольшой.

Как намагниченную ленту он прокрутил в голове весь вчерашний разговор с Евой, и в голове опять возникли вопросы. Они, как заноза, тревожили душу. Они понуждали его поставить последнюю жирную точку. Он решил сам переговорить с Корозовым. Андрей не снимал с Глеба своих подозрений. Будь его воля, он бы собственной рукой завалил его, как кабана. Вместе с тем, его мучило чувство ущербности оттого, что не понимал, за что убит Дорчаков и почему не проходит мысль, что убийство связано с информацией о Еве. Этот узел стоило разрубить, иначе он мешал ему дышать и думать.

Набрав номер Корозова, он услыхал в телефоне:

— Слушаю.

— Это Ватюшков, Глеб. Надо срочно встретиться, есть один вопрос.

Некоторое время длилось молчание, прежде чем Глеб произнес:

— Подъезжай! — и назвал место и время.

Потом вызвал Исая, распорядился организовать охрану и выехал в кафе «Оранжевое небо».

У кафе был раньше Ватюшкова. Исай быстро расставил охрану.

Андрей, подъехав, опытным глазом отметил, что Корозов хорошо подготовился. Вылез из машины и с одним охранником направился к оранжевому столу, за которым на открытой площадке уже сидел Глеб, расстегнув пуговицы пиджака.

Протянул ему ладонь. Сел. Его охранник, хмуро стреляя глазами по охранникам Корозова, замер неподалеку от Исая.

Глеб ждал, что скажет Ватюшков, и тот начал:

— Чтобы между нами не было недомолвок, хочу сразу предупредить, что в убийстве Дорчакова я подозреваю тебя! И если бы была моя воля, я бы давно разорвал тебя на части. Но в этом паршивом мире не все зависит только от моих желаний! Однако не об этом будет наш разговор. Мне надо знать ответы, которые ты дал на вопросы Дорчакова. Если ты желаешь, я могу повторить эти вопросы, чтобы у тебя не было сомнений, что я в курсе всех событий. Впрочем, не я один, но все друзья Евы Нарлинской.

Глеб пальцами правой руки слегка постукивал по столешнице, и это раздражало Андрея. Глеб видел это, но продолжал постукивать. Когда Андрей закончил, Глеб произнес идентично:

— И я хочу предупредить тебя, что мне хорошо известно твое прошлое, и я подозреваю, что оно постоянно находится рядом с тобой в твоей настоящей жизни. Я тоже подозреваю тебя во многих грехах, но я, в отличие от тебя, не могу обвинять бездоказательно, как это делаешь ты! Ты просишь, чтобы я повторил тебе то, что рассказал Дорчакову? Но какое отношение имеешь вы ко всем этим вопросам?

— Самое прямое! Потому что я друг Евы Нарлинской, над которой ты посмел издеваться! — сказал Ватюшков, сжал кулаки, и желваки у него на скулах заиграли.

У Глеба вспыхнула досада на себя за то, что дал согласие на эту встречу:

— Именно потому, что ты друг Нарлинской, я не вижу смысла дальше разговаривать с тобой. Кроме того, я подозреваю, что и тебе и Нарлинской лучше меня известно, кто убил Дорчакова? — ответил он.

Перекосив лицо, Андрей мгновенно пошел в разнос:

— Нет, я заставлю тебя ответить мне! Ты будешь со мной разговаривать! И никакая охрана тебя не спасет! Я устрою тебе трепку! — он угрожающе дернулся.

Сдерживаясь, Глеб тоже наливался внутренним взрывом. Обстановка за столом накалялась. Исай на шаг приблизился к Корозову. Андрей метнул на него мутный взгляд, морщась от солнца, которое резало глаза, прохрипел разъяренно:

— Вон, пес!

Глеб рукой остановил Исая. Андрей заглушил муть в глазах, предупредил:

— Я за Нарлинскую любому глотку порву!

— Я то же самое сделаю за Ольгу! — выдохнул в ответ Глеб. — Если с моей женой что-нибудь случится, то с Нарлинской я шкуру спущу! И никто не спасет ее от этого!

У Ватюшкова глаза вылезли из орбит, он захлебнулся возмущением. Это немыслимо, чтобы он выслушивал угрозы Ко-розова. Непроизвольно стал подниматься из-за стола.

Его охранник бросился к нему, но его тут же сбили с ног парни Исая и прижали к полу.

Андрей вцепился в крышку стола, как будто собирался сорвать его с места и запулить в Глеба.

Но Исай мгновенно оказался рядом с Андреем, положил руку на столешницу и глянул в злые глаза того. Андрей попробовал сломать взгляд Исая, но наткнулся на стену, которую лбом расшибить было трудно. Видя, что его не испугались, отступил.

Отодвинув оранжевый пластмассовый стул, Глеб встал. По щеке пробежала морщина. Андрей расширил ноздри и тоже встал:

— Ты об этом пожалеешь!

Корозов молчал. Зачем было еще что-то говорить, когда без слов все ясно. Ватюшков развернулся и, не смотря по сторонам, пошел к машине.

Его охранника отпустили. Шустро подхватившись, тот окинул всех беглым взглядом, визгнул:

— Лучше бы вам на свет не рождаться, ишаки тупые! Вы не знаете, с кем связались!

Андрей сел в авто и здесь дал волю своему негодованию. Уши водителя и охранника заложило от крика. Водитель попытался реабилитироваться:

— Я уже собирался из пушки палить.

— Так что же не палил, дурак?! — повторяя интонации Думилёвой, выкрикнул Андрей.

Водитель мигом убрался в свою скорлупу и притих. Охранник, приготовившийся тоже сказать несколько слов в свое оправдание, стиснул губы, боясь посмотреть на Андрея. Однако тот сам вспомнил о нем и прикрикнул:

— И ты дурак! Какого черта дергался?! Я сказал стоять, стало быть, надо было стоять!

— Я подумал… — неуверенно отозвался подручный.

— Думать я буду! Твое дело песье! — осек Ватюшков.

Автомобиль Андрея долго не трогался с места. Глеб с Исаем, стоя у стола, наблюдали за ним. Казалось, вот-вот Андрей снова вылезет и направится к Корозову, но этого не случилось. Авто, наконец, вздохнуло мотором и уехало с парковки. После этого Исай снял охрану, а Глеб направился к своей машине.

Андрею никак не удавалось вернуть себя в нормальное состояние. То, что он хотел выяснить у Корозова, он не выяснил. Ему подумалось, что Думилёва была права, когда говорила, что его на переговоры с Глебом отправлять нельзя. Теперь если она узнает, что он проявил своеволие в вопросе, который для нее имел большое значение, она съест его с потрохами.

Его ненависть к Глебу возросла многократно. Ярость разъедала, как кислота. Теперь даже если б Глеб оказался ни в чем неповинным, Андрей все равно разорвал бы его на клочки. И он сделает это обязательно, только выждет удобного времени и подберет удобный момент. Никто больше его не остановит. Корозову стало многое известно о нем, и, видимо, не только о нем, значит, его надо закопать глубже в землю.

Ватюшков принял решение.

16

Ольга уже долгое время находилась в неведении. Проходили дни, но никто не появлялся. Стены квартиры начинали давить. Хотелось выть он неизвестности. Охранники смотрели жадными глазами, как кобели на сучку, но ничего не объясняли и не прикасались к ней. Если она начинала донимать их своими вопросами, то обычно один из них отвечал:

— Молчи, жучка. Узнаешь все в свое время.

Но «свое время» никак не приходило, и она становилась нервной и злой. Телевизор осточертел, смотреть изо дня в день одно и то же опостылело. Неприкаянно мыкаться по комнатам было томительно. Пыталась разговаривать с охранниками. Те упорно не называли своих имен. И Ольга упростила для себя задачу: сама придумала им клички, сообщив об этом:

— Раз вы молчите, я буду называть вас по-своему. Не могу же я разговаривать с вами, как с оловянными солдатиками! Вот тебя я буду называть Флинтом, потому что у тебя на пальце золотой перстень и ты черный от загара, как пират. А тебя — Сильвером, потому что ты постоянно щуришь один глаз и много куришь. Согласны?

Флинт гоготнул и охотно ответил:

— Годится, жучка.

Сильвер тоже подал голос:

— Ладно, черт с тобой.

Ольга завела разговор, когда они, пообедав, вылезли из-за стола насытившиеся и довольные. Видя их благодушный настрой, спросила:

— Ну, скажи, Флинт, зачем меня похитили, и кто это сделал? Какое-то странное похищение.

Посмотрев недовольно, Флинт проговорил:

— Сто первый раз повторяю, не спрашивай, жучка, это опасно для жизни.

— Да, подруга, меньше будешь знать, больше проживешь! — добавил к его словам Сильвер.

— Тогда мне придется убежать! — сказала Ольга.

— Давай, жучка! — со смехом присвистнул Флинт. — Летать умеешь? Распускай крылья и — вниз. А что от тебя останется, посмотрим потом на асфальте!

Ольга отошла от охранников в комнату. В очередной раз добиться от них ничего не удалось. Либо они сами ничего толком не знали, либо боялись отвечать на ее вопросы. Подошла к окну, посмотрела на улицу, да, здесь и правда надо распускать крылья, без крыльев делать нечего, очень высоко.

Сегодняшний день прошел точно так же, как остальные. А вечером у охранников зазвонил телефон. Флинт переговорил по нему и после этого оживленно обратился к Ольге:

— Ну, жучка, твое время пришло, приготовься, сейчас твое любопытство будет удовлетворено, сейчас знакомиться будешь! — и он окинул всю ее фигуру странным взглядом.

Ольге подумалось, что сейчас, видимо, появится тот, кто приказал похитить ее, а значит скоро должно выясниться, зачем это сделано? Она, прохаживаясь по комнате, собрала себя в комок.

На улице начинало смеркаться, и тогда пискнул звонок в дверь. Ольга ни разу не слышала его звука, потому вздрогнула. Флинт бросился открывать дверь. А Ольга включила в комнате свет и села на стул около стола, повернувшись лицом к дверному проему. Услыхала, как Флинт сказал кому-то:

— Все путем. Свеженькая, как рыбка из пруда.

Ольга, широко раскрыв глаза, смотрела на дверь и ждала, кто появится. Лицо ее горело. Она представляла, что увидит неприятного незнакомца, вид которого может напугать ее. Было бы проще подняться со стула и выйти в прихожую, чтобы не тянулось время и не разбирало беспокойное любопытство, сразу взглянуть на своего обидчика. Однако чувство собственного достоинства не позволяло ей сделать этот шаг.

Сначала в комнату, пятясь, вошел Флинт. Оглядываясь, пальцем показывал на Ольгу:

— Предупредили б заранее, заставил бы ее в душ сбегать! — Флинт униженно и со скрытым похотливым смыслом хихикнул. — Да она и так каждый день в воде плескается! — мельком глянул на Ольгу так, словно представлял, что с нею будет дальше.

Она по его голосу почувствовала, как ему самому хотелось бы совершить то, что он так ярко представлял себе.

Следом за Флинтом в комнату вошел Ватюшков, и у Ольги от удивления глаза раскрылись еще шире. Она, было, приготовилась произнести целую тираду возмущения своему похитителю, но, увидев Андрея, почувствовала, как напряжение уменьшается и вместо длинной тирады, у нее вырвалось короткое:

— Это оказывается ты, Андрей?

Однако взгляд Ватюшкова не был таким, какой она видела в ресторане, взгляд был недружественным и злым. Ольгу это крайне удивило, и она опять собралась в комок:

— Объясни, что все это значит? — с вызовом спросила, поднимаясь ему навстречу.

Андрей приехал сюда после разговора с Глебом. Он был очень зол. Ехал, мозгуя в дороге, как отомстить Корозову через Ольгу, которая возникла на горизонте и смешала своим появлением все карты в их колоде.

О том, что Ольгу выкрал он, не знал никто. Андрею удалось сохранить это в тайне даже от Нарлинской. Но похитил он жену Глеба именно во славу Евы, когда стало ясно, что интерес к Ольге со стороны Евгении и Антона может очень скоро затмить интерес к Еве. Потому Ольгу следовало убрать с глаз долой, чтобы о ней забыли, как о вчерашнем сне.

Он разумел, что действовал в разрез с желаниями Думилёвой, и это было для него опасно. Но чтобы сохранить статус Евы, он пошел на это, хотя до конца для себя еще не определил, как в итоге поступит с Ольгой? И только сейчас, после конфликта с Корозовым, решение сформировалось в его мозге.

Ольге глаза Андрея ничего хорошего не сулили. Не понимая сути происходящего, явной враждебности Андрея, она приготовилась защищаться.

Он не собирался отвечать на ее вопросы, но и делать все молча тоже считал не совсем правильным. Убить и потом труп подбросить Глебу это самое простое, что можно сделать. Конечно, Глебу будет нанесен ощутимый удар, но будет ли у него удовлетворение после этого? Какое-то удовлетворение, очевидно, почувствуется, но не полное, ибо полное может наступить только после того, как он полностью сотрет с лица земли Корозова. И все-таки Ольгин час пробил.

Андрей зло смотрел на нее. Казалось бы, решение найдено, он пришел сюда, чтобы бесповоротно исполнить его. Однако вдруг мозг засверлила задняя мысль, выползая на первый план. Нужен ли ему конфликт с Думилёвой? Особенно сейчас. Ведь отмыться перед нею за свое деяние никак не удастся. И тогда…

У него дрожь побежала по ребрам. Трудно представить, что может быть тогда. Впрочем, нет, не трудно. Тогда, чтобы самому остаться живым, надо будет убрать Евгению. Это не так уж сложно. Но что в таком случае станется с Евой? Без Думилёвой неминуемо наступит ее крах. Но именно этого он не хотел. Ни под каким соусом.

Да, незадача получается, очередной ребус.

А ему так хочется убить сразу двух зайцев. Именно двух.

Андрей начинал путаться в своих мыслях, это злило его. Всю злость он переносил на Ольгу, потому что ее появление взмутило их болото и нарушило покой в их стае. Теперь один член их стаи лежит в сырой земле. И первоначальной причиной всему является Ольга. Нет, как бы там ни было, ее конец предрешен, надо только придумать что-то неординарное, чтобы и волки были сыты и овцы целы.

На лице Ватюшкова застыло каменное выражение, он глядел пустыми глазами и ничего не произносил.

Преодолевая напряжение в теле, Ольга отчужденным голосом, который сама не узнала, спросила:

— Ты что, язык проглотил? Что за театр тут устраиваешь?

Флинт бочком выскользнул из комнаты и прикрыл за собой дверь.

Тон Ольги не понравился Андрею. Отрезать бы ей язык за это. Между тем, с его лица стало медленно убираться выражение злости:

— Театр говоришь? Может и театр, но пьеса с трагическим для тебя концом.

Они стояли друг против друга, Ольга сжимала зубы:

— И кто автор этой пьесы? — спросила.

Вместо усмешки Ватюшков сморщил лицо гримасой:

— Ты сама. Тебя никто не просил навязываться к нам в знакомые. Я защищаю от тебя Еву!

Такое объяснение ничего не прибавило Ольге:

— Что за чушь ты несешь? — произнесла она с недоумением. — Чем я опасна для Нарлинской?

— Своим существованием! — снова загадочно для нее ответил Ватюшков. — Я спрятал тебя от всех и все вернул на круги своя.

Каждый его ответ все больше запутывал Ольгу. Уяснила лишь, что причина ее похищения связана с Нарлинской. И наобум произнесла:

— Мы могли бы это обсудить с самой Евой. Две женщины лучше поймут друг друга.

Ватюшков посмотрел хмуро:

— Я не могу тревожить Еву по таким пустякам. Она ничего не знает о том, где ты находишься!

Стараясь не порвать тончайшую нить разговора, Ольга стала осторожно крадучись ощупью подбирать слова:

— Но как же можно защитить Еву от меня, если ей ничего неизвестно? Может быть, она будет против? Может быть, это, в конце концов, унижает ее? Ева сильная женщина, такие женщины не любят, когда за них кто-то начинает решать, поверь мне, я это знаю!

Андрея ее слова привели в некоторую растерянность. Он и сам считал Еву сильной женщиной, и хорошо знал, как она не любила, когда на нее пытались давить. Она, конечно, терпеливо относилась к насилию над нею триумвирата, но только потому, что извлекала для себя максимум выгоды.

Он не раз порывался рассказать Еве о том, что Ольга в его руках. Иногда ему казалось, что Ева догадывалась, так как некоторые ее высказывания будто намекали на это. Но все-таки прямого разговора между ними не происходило. А догадки ровным счетом могли ничего не стоить.

Слова Ольги попадали в цель. Сомнения Андрея усилились. Он не любил себя, когда начинал сомневаться. Он всегда в молодости действовал решительно и безоглядно. А теперь, наверно, стареть начинал, стал придавать значение сомнениям. Ольге удалось нажать еще на одну больную мозоль:

— Ты же смелый человек, неужели ты так сильно не доверяешь Еве и боишься, что она не способна справиться сама?

Он помрачнел. Конечно, все было не так, как говорила Ольга. Он доверял Еве, даже больше, чем можно доверять женщине. Но никогда раньше не думал о том, способна ли Ева справиться с этой проблемой сама. Сложный вопрос, потому что Думилёва была непредсказуемой, а Дорчаков последнее время заметно охладел к Нарлинской. С одной стороны, как мужчину, это радовало Андрея, но с другой стороны, это был настораживающий сигнал. Теперь, правда, Антона больше нет, от него уже ничего не зависит. И Еве проще снова натянуть на себя одеяло. Однако на вопрос Ольги Андрей ответить затруднялся.

И потому, что это ставило его в тупик, он опять стал злиться. Вдобавок, показалось, что сильно разоткровенничался. Чего делать не стоило. Чем больше разговоров, тем больше возникает колебаний.

Неплохо бы полосонуть по ее шее ножичком. Ан, нет, лучше без крови, затянуть вокруг шеи шнурок. Можно прямо сейчас. Впрочем, лучше в машине, чтобы сразу отвезти и закопать. Мысли, крамольные мысли. Долбят мозг, разъедают.

Он нервно отбрасывал их. Как жаль, как жаль, что сейчас он не мог их осуществить! А так хочется отдать команду охранникам и увидеть масленые глаза Флинта, который непременно спросил бы:

— Попользоваться сначала можно? Душа истомилась.

И Андрей, как обычно, ответил бы:

— Поступай, как знаешь. Главное, дело не сорви!

И тогда Флинт отвел бы душу.

Ватюшков яростно заскрипел зубами.

Под лопаткой у Ольги кольнуло, стало трудно дышать, точно горло на самом деле перехватило тонким ремешком.

В это время, несколькими минутами раньше, в подъезд дома вошел высокий худой парень. Поднялся на площадку выше этажом и подождал напарника. Знаком показал ему немного задержаться здесь, а сам сунул руки в карманы куртки с капюшоном и шумно пошел вверх по лестнице. Шел, как ходят жители подъезда. Беспечно и рассеянно. Подходя к площадке нужного этажа, увидел около одной из квартир охранника Ватюшкова. Продолжал идти как ни в чем не бывало.

Охранник настороженно завел руку за спину, где за поясом был пистолет. Оценивающе окинул парня. Тот вытащил руки из карманов, как бы показывал, что безоружен. Охранник успокоился, расслабляясь. Их взгляды столкнулись. И в эту секунду из правого рукава парня скользнул нож, и пальцы крепко зажали рукоять.

Охранник не успел ничего сообразить, как лицо парня стремительно приблизилось к нему, и глубоко в живот вошел нож. Ноги охранника подогнулись, и он повалился на парня.

Тот выдернул у него из-за спины пистолет и осторожно опустил тело на пол. Снизу подоспел напарник. Худой вытер нож об одежду охранника и спрятал. Поднял ствол и кивком головы показал на дверь.

Напарник тоже выдернул из кармана пистолет. Прислонился ухом к двери, прислушался, медленно надавил на полотно, дверь подалась. Толкнул сильнее и ворвался внутрь. Метнул глазами по прихожей, увидел в кухне двоих человек. Не раздумывая, нажал на спусковой крючок.

Флинт успел вскочить с места и получил пулю в грудь, Сильвер лишь привстал, пуля вошла ему в голову.

Ватюшков в комнате услыхал выстрелы в прихожей. Звериное чутье подсказало, за дверью — смерть. В голове пронеслось — полиция. Сделал шаг к Ольге и выхватил пистолет. Обхватил ее рукой за горло, сильно вдавил в висок ствол.

Напарник худого парня распахнул дверь в комнату.

Андрей, как щитом прикрылся Ольгой:

— Стоять, а то разнесу ее башку в драбадан!

Высокий парень отодвинул напарника и вошел в комнату, направляя ствол на Ватюшкова. Тот изумленно выдохнул:

— Это ты, щенок! — и в этом восклицании было дикое разочарование и недовольство собой, потому что ошибся, ожидая увидеть полицию.

Перепуганная Ольга тоже узнала парня. Это был Роман Рисемский.

Андрей властно крикнул:

— Дорогу, щенок, иначе ей конец!

У Романа задрожали ноздри, он молча усмехнулся. Его напарник зло сплюнул, следя за каждым движением Андрея:

— Ты думаешь, нам эта лягушка нужна? Ей все равно конец! Стреляй!

Услыхав, как он произнес слово лягушка, с ударением на первый слог, Ольга смекнула, кто, будучи в маске, угрожал ей, когда двое, ворвались к ней в квартиру за кинжалом. Следовательно, вторым был Роман. Тогда на них, кроме масок, были нахлобучены огромные бесформенные куртки, в которых эти двое оставались неузнаваемыми.

Ватюшков не двигался, видя, что попал, как кур во щи.

Ольга действительно не нужна была Роману, мало того, он неприятно удивился, увидав ее здесь. Напарнику Романа ничего не стоило пальнуть сначала в Ольгу, а потом и в Андрея или наоборот. Принципиального значения это не имело. Роман, вероятно, мог проделать то же самое.

Андрей осознавал, что не успеет разрядить обойму в Романа и в его подельника! Их пули войдут в него раньше. Но противостояние затягиваться не могло. Они пришли сюда, чтобы убить его. А он теперь, чтобы вырваться отсюда и замести следы, должен был убить их. Соотношение сил явно не в его пользу. Однако у него богатый уголовный опыт, который давал ему много очков вперед. А эти двое — слюнявые щенки.

Мозг Андрея лихорадочно работал, просчитывая ходы. Ошибку, когда он решил что за дверью полиция и предпринял неправильные действия, следовало исправить.

Напряжение нарастало. Достаточно одного неверного движения и эти двое разрядят в него свои обоймы. Он пригибался, прятал голову за Ольгу, и усиленно искал единственный правильный ход. Как кнутом хлестнула догадка. Андрей спросил:

— Ты пришил Дорчакова?

— Я! — нервно дернулся Роман.

Надо было протянуть время, чтобы в голове возник спасительный ход. Андрей снова справился:

— Пришел по мою душу?

— Настал твой черед! — сказал Роман и нервно пробежал глазами по лицу Ольги. — Ева моя!

— Ты ей не нужен! — заиграл желваками на скулах Андрей, больно вдавливая ствол в висок Ольги.

— Ты этого не знаешь! Ты вообще ничего не знаешь! — вздрогнул ноздрями Роман и мотнул головой.

Ватюшков попытался зацепиться за соломинку, надеясь на новый аргумент, возникший в голове:

— Она тебе отомстит, когда узнает, что ты убил Дорчакова!

— Она знает! — Роман нервно посмотрел на Андрея с язвительной насмешкой, которая резанула его по глазам.

Показалось, что он ослышался, не поверил собственным ушам, сглотнул слюну и переспросил:

— Она знает о том, что ты убил Дорчакова?

Нервный тик прошел по лицу Романа, было видно, что разговор его утомлял:

— Она сама попросила об этом!

Ломаные черты лица Андрея вытянулись и распрямились, а Ольга почувствовала, как нажим ствола на ее висок стал ослабевать. Целая гамма чувств вихрем закрутилась в голове у Ватюшкова.

Выходит, Ева поддерживала с Романом отношения и знала, где он находился. Получается, это она убила Антона руками Романа. Стало быть, его подозрения были не напрасны. Но тогда из всего этого вытекает, что он совсем не знал Еву. Он просто любил тот образ, который сам представлял себе.

Немыслимо было поверить, что Ева провела его, битого волка, Андрюху Живоглота! Это не укладывалось в голове. Ведь провела не только его, но Антона, и даже проницательную мадам Думилёву. Видно, не зря та пытается докопаться до истины. Знать, что-то почуяла. А он, дурак, норовил ей палки в колеса вставить.

— И про то, что ты сейчас здесь, Ева тоже знает? — Ватюшков охрип от вспыхнувшей в голове новой догадки.

— Да! — Роман дернулся, готовясь порвать Андрея.

— Она послала тебя, чтобы убить меня? — изумился Ватюшков, сбрасывая с глаз слепоту. Между тем, ему так не хотелось верить в неожиданное прозрение. Он цеплялся за едва уловимое колебание в душе.

— Меня никто не посылает, скотина! Запомни! — вспылил Роман и его симпатичное лицо исказилось. — Она попросила меня!

Ольга на протяжении их диалога стояла ни жива ни мертва, как между двух огней. Страсти накалялись, и не было никаких гарантий, что кто-нибудь из них сейчас не нажмет на спусковой крючок. Видела, здесь она никому не нужна. Разве что ненадолго Андрею, который просто прикрывался ею. Нервозность Романа пугала Ольгу. Его напарник не принимал участия в выяснении отношений, она ловила его глаза, но они ничего не выражали. Надеяться было не на кого. И тогда без всякой надежды на помощь, она отчаянно взмолилась:

— Роман, спаси меня!

Тот вздрогнул от ее голоса и посмотрел изумленно. Как будто поинтересовался, а зачем ему спасать ее? Но одновременно спросил себя, а за что ее убивать?

Насмешливо хмыкнув, Ватюшков опять крепко прижал ствол к ее виску:

— Спаси ее, Роман, попытайся! Тебя женщина просит, ты ведь не можешь отказывать женщинам!

Задумчиво помолчав, парень глухо произнес:

— Отпусти ее.

— Возьми! Попробуй! — Андрей хрипло зло засмеялся.

От нестерпимой боли в виске Ольга вскрикнула:

— Мне больно!

— Молчать, сучье племя! А то будет еще больней! — Ватюшков напрягся, будто готовился к прыжку.

Ольга поймала взгляд напарника Романа, и ей показалось, что этот взгляд приказал ей: «садись!». Она точно не знала, приказал ли ей его взгляд, либо она сообразила сама, когда после ее вскрика от боли почувствовала, как рука Андрея на горле чуть ослабла, и от виска на секунду оторвался ствол пистолета. Собравшись в кулак, Ольга вдруг резко присела. Так присела, что больно ударилась задом о пол. Правда, это она почувствовала уже позже.

Ее резкое движение открыло Ватюшкова для напарника Романа, и тот мгновенно выстрелил. Однако Андрей тоже успел вскинуть руку и выстрелить в противника. Оба стали падать. Пуля напарника Романа угодила Андрею в грудь, а пуля Андрея попала парню в горло.

Увидев, как его напарник захлебывается кровью, Роман взвыл неистово.

Ольга торопливо отползла в сторону, оглянулась и увидела дикое нервическое лицо Романа. Он выстрелил в Андрея из своего пистолета, а затем отбросил ствол и в руке у парня блеснул нож. Он кинулся к Андрею и стал ножом яростно наносить удары ему в грудь и в живот. Ольга замерла от ужаса.

Когда он оторвался и выпрямился, Ольга заметила, что с лезвия ножа капала на пол кровь. Она узнала нож, это был тот кинжал, который Роман забрал у Корозова.

Парень отдышался, вытер лезвие кинжала об одежду Ватюшкова. Потом долго стоял и смотрел на его истыканное ножом тело, словно испытывал кайф от вида кровавого месива, которое осталось после него.

Она боялась пошевелиться, нарушить эту ужасающую тишину в комнате, страшась потревожить Романа и вызвать непредсказуемую реакцию.

Наконец, Роман повернулся к ней с просветленными глазами, в которых стоял вопрос: что она здесь делала и откуда тут появилась? Однако осмысленный взгляд был неприветливым, а по лицу плавала усталость, как от тяжелой физической работы. Он выговорил:

— Вставай.

— Можно? — не понимая, что готовит ей следующий миг, прошептала она.

— Вставай, — вяло, но беззлобно повторил Роман.

Но Ольгу точно сковало, она не могла пошевелить ни одним мускулом, не могла подняться:

— Ты спас меня? — только сумела спросить.

Роман протянул ей руку, и она увидала, что вся рука его была в крови. Новая судорога пробежала по ее телу. Ольга осознавала, что нельзя сейчас отказываться от протянутой руки, но ее тело в этот момент было неуправляемым, как будто парализованным. Она испугалась этой мысли, ей подумалось, что, может быть, ее действительно парализовало?

— Не могу, — сказала она.

— Почему? — в его глазах стояло равнодушие, и голос был безучастным.

— Не слушаются руки и ноги, — испуганно задрожала она.

Тогда Роман совершенно внезапно для нее, сделал короткий взмах рукой и нанес крепкую пощечину.

Громко вскрикнув, Ольга вскочила на ноги.

Роман безразлично пожал плечами:

— Ну, вот, прыгаешь, как коза, а говоришь, ноги не слушаются! — произнес отрешенным пугающим тоном.

— Я пойду? — спросила нерешительно она и поспешно показала рукой на дверной проем.

— Иди! — сказал Роман все с тем же отсутствующим выражением на лице, и вновь дернул плечами.

— Можно? — переспросила Ольга, глядя на кинжал в его руке.

Он тоже посмотрел на кинжал, нервно сжал рукоять пальцами, и неожиданно громко оглушил:

— Убирайся!

Больше повторять ей было не нужно. Дальше оставаться здесь опасно, даже, быть может, смертельно опасно.

Она кинулась к двери, перемахнула через мертвое тело напарника Романа, из-под которого растекалась лужа крови. И выскочила в прихожую. Краем глаза ухватила в кухне трупы Флинта и Сильвера. Открыла входную дверь и наткнулась на труп охранника Ватюшкова. Перепрыгнула через него, едва не угодив ногою в кровь. Затем, что есть духу, пустилась вниз по ступеням лестничного марша.

Бежала быстро, словно чувствовала у себя за спиной дыхание Романа и боялась, что вот-вот тот настигнет ее.

На площадке первого этажа вспомнила, что у подъезда может стоять машина Андрея с водителем. Замерла. Сделала несколько глубоких вздохов, чтобы успокоиться. Но сердце колотило, как бешеное, успокоить его было трудно. И все-таки ей удалось принять хладнокровный вид и выйти из подъезда, не привлекая внимания. У нее получилось. Вдобавок помогла уличная полутьма. Выйдя, Ольга неторопливо двинулась вдоль подъездов мимо автомобилей, выстроившихся цепочкой перед домом.

Приближалась ночь. Дом светился окнами. Ольга завернула за угол, а там, что есть духу, побежала, стараясь скорее затеряться в темноте. Страх обуял ее.

То и дело оглядывалась, пока неслась по тротуару вдоль улицы. Дергалась, когда освещали фары машин с дороги. Казалось, что ее догонял Роман, чтобы убить. Шум авто пугал. Людей на тротуарах было мало. И она в свете фонарей чувствовала себя уязвимой. Как на открытой площадке, где не за кого было спрятаться.

Свернула во дворы. Здесь в стороне от дороги сердце перестало барабанно колотить. До сих пор она не понимала, как ей удалось вырваться? Случаю угодно было, чтобы она выжила среди кровавой бойни, устроенной Романом, и чтобы Роман решил отпустить ее. Поверить невозможно. Такое бывает раз в жизни.

Дворы были разными. Где светло, где темно. Деревья. Пустые скамейки у подъездов. Из некоторых окон с открытыми форточками неслась музыка. На двух-трех балконах кто-то курил.

Ольга схватывала все это краем глаза, смотря в основном себе под ноги. Только тут увидала, что на ногах у нее домашние шлепанцы, в которых была в квартире.

Отбежав довольно далеко, наткнулась на группу ребят. Ей дали телефон позвонить. Она схватила трубку, набрала номер Глеба, и, захлебываясь, крикнула:

— Глеб, Глеб, приезжай срочно! Я жду тебя! — и вернула телефон парню.

Корозов сегодня допоздна засиделся в офисе. В делах он забывался. Отвлекался от домашней пустоты, где не было Ольги, где все мысли о ней разрывали ему мозг. Посмотрел на время и собрался подняться из-за стола.

И в эту минуту раздался звонок телефона. Номер незнакомый.

Глеб каждый день с утра до вечера ждал звонка от похитителей. Поэтому схватил телефон мгновенно. И на секунду ошалел от голоса Ольги. Его как вихрем сорвало с места. Через три минуты он уже сидел в машине. Охранник едва успевал за ним.

— Поехали! — крикнул Глеб водителю. — Ольга ждет!

— Куда? — спросил тот, заводя мотор.

И тут только Корозов сообразил, что Ольга не сказала, где ждет его.

Между тем, за минуту до этого, после того, как Ольга вернула парню телефон и отступила в сторону, парень, двинувшийся было за приятелями, вдруг остановился, обернулся и окликнул ее:

— Эй, заполошная! А куда приезжать Глебу?

Ольга вздрогнула, жар ударил в лицо, и она встревоженно снова протянула руку за телефоном:

— Какая это улица? — спросила судорожно.

Компания засмеялась. Парень назвал.

Ольга снова набрала номер, и второй звонок раздался у Корозова в салоне авто. В этот миг он ошеломленно молчал, не зная ответа на вопрос водителя.

Ольга выпалила название улицы и, покосившись на дом, поискала глазами номер. Парень подсказал. Она повторила.

Водитель выжал педаль газа до конца. Но Глебу казалось, что этого недостаточно и он торопил и торопил.

Наконец, машина резко застопорилась. Глеб выскочил на улицу, ища глазами Ольгу. Увидел, как она выбежала из темноты под свет фонаря.

Бросился к ней, обхватил двумя руками, прижал к себе так сильно, что, казалось, захрустели все ее косточки:

— Ты жива, Оленька! — радовался. — Я так боялся за тебя! Я не находил себе места! Ты убежала? Тебе удалось бежать? Кто тебя похитил? Что ему нужно? — он говорил и не мог остановиться, чувствуя, как сильно бьется сердце.

Она молчала, у нее к горлу подкатил ком, слезы полились из глаз.

Уже сидя в автомобиле, Ольга рассказала обо всем, что с нею произошло. Глеб позвонил Акламину. Тот немедля выехал с оперативной группой на место.

Но Романа Рисемского там уже не было. Только четыре трупа.

17

Спектакль закончился ближе к полуночи. Нарлинская вышла из театра, когда публика уже разошлась и разъехалась. Небольшая стайка поклонников поджидала у служебного выхода. Она устало раздала автографы. Сказала каждому поклоннику дежурные слова. Приняла цветы, передала охраннику и, помахав почитателям рукой, направилась к парковке. Охранник нес за нею большую охапку.

В окружении охраны стала прохаживаться вдоль парковки, якобы поджидая Ватюшкова и громко удивлялась, что тот опаздывает. Прошли минуты, часы. Ева начала играть нервозность. Стала звонить по телефону, но тот не отвечал. Подождала еще полчаса. Стала играть возмущение и злость. Опять позвонила. И утвердилась, что Андрей не появится больше никогда.

Села в машину охраны, ее повезли домой.

Закрыв за собой дверь квартиры, не включая свет, набрала номер телефона:

— Ты справился, Роман?

— Я приготовил тебе цветы! — прозвучал его голос в ответ.

Все поняв, Ева сказала:

— Я скоро буду.

Еще минут сорок не выходила из квартиры, поглядывала в окна, как будто высматривала слежку. Потом выскользнула в подъезд, беззвучно пробежала вниз. И прямо из подъезда прыгнула в свой автомобиль, стремительно срывая его с места.

Опера в засаде не ожидали такой прыти. Пока их машина вырулила на улицу, Евы след простыл. Она просто схитрила. Свернула за угол ближайшего дома. Переждав там несколько минут, покатила темными переулками в нужном направлении.

Роман скрывался на съемной квартире в одном из таких переулков.

Она оставила машину у соседнего дома, где на столбе не горел светильник, незаметно в темноте прошмыгнула к дому, в котором прятался Роман.

Двор был скукоженный, едва помещалось несколько машин. Без детской площадки. Два-три дерева и пяток кустов. Светильник на столбе едва мерцал, с грехом пополам освещая вход в подъезд, кусты и кузова авто.

Квартира на первом этаже. Подъезд полутемный, давно требовал ремонта. Лестничные марши с изношенными деревянными ступенями.

Дверь открылась по условному стуку. Ева юркнула в темноту прихожей, и Роман сразу поймал ее в свои объятья, стал целовать лицо. Она подставляла губы, и он целовал их долго и самозабвенно:

— Я обожаю тебя! Ты очаровательна, ты превосходна, лучше тебя нет! — твердил исступленно между поцелуями.

— Я знаю, — шептала Ева в ответ.

Не выпуская ее из рук Роман отстранился:

— Я убил его! Теперь ты только моя. Тех двоих больше нет. И никогда не будет. Я все сделал, как ты просила.

— Разве ты сам не хотел этого? — Ева ладошками взяла его за щеки.

— Я давно бы их убил! — нервно дернулся Роман.

Через полчаса они лежали в постели, Ева стонала от удовольствия, и Роману это нравилось. В такие моменты он чувствовал себя настоящим мужчиной. Сильным и значительным.

Это чувство он мог сравнить только с ощущением, которое появлялось у него в моменты, когда он держал в руке кинжал. Тогда он казался себе не только значительным, но несокрушимым. Это было изумительное чувство счастья, чувство превосходства, чувство совершенства. Он, как совершенное творение природы, возвышался над всеми и его нож становился частью его самого, частью его мужской сути. Никто не понимал его, потому что невозможно простым людишкам понять, что такое совершенство.

Обладание Евой, как обладание кинжалом, делало его хозяином этой жизни. Он видел себя Великим и Превосходным.

У него было много сил и много энергии, и он до утра не давал заснуть Еве, пока та уже совсем не перестала шевелиться. Но сразу заснуть она тоже не могла. Она полежала несколько минут неподвижно, приходя в себя, и потом устало спросила:

— Расскажи, как все прошло? — она хотела знать до мельчайших подробностей.

Роман заулыбался и охотно начал рассказывать. Он говорил с удовольствием, поскольку рассказывал о своем мужестве и силе и хотел, чтобы Ева представляла его именно таким. Он испытывал особую гордость за выполненную работу. Всем видом показывал, что Ева может на него положиться, что он способен защитить и спасти ее от любой угрозы:

— Я поехал сразу, как только ты позвонила мне! — сказал и спросил тут же. — Но как тебе удалось позвонить, он же был возле тебя?

От усталости у Евы плохо поворачивался язык, она вяло шевельнула губами:

— Позвонила из ванной.

Кивнув, Роман продолжил:

— Я подъехал к твоему дому вовремя. Видел, как он с тобой вышел из подъезда. Я готов был порвать его там же! Меня бесило, что он обнимал тебя. Потом я мог зарезать его возле театра. Но там его убийство бросило бы тень на тебя. Я решил проследить дальше. Выждать удобного момента. Наблюдал, как он в кафе встретился с Корозовым.

Ева резко оторвала голову от подушки в цветной наволочке. Усталость и сон сняло, как рукой.

За окном светало. В небольшую комнату с кроватью, креслом и шкафом у разных стен пробивался серый свет. На подоконнике в глиняном горшке чах комнатный цветок. На полу — потертый линолеум неопределенной расцветки.

Шкафу, по меньшей мере, было лет восемьдесят. Он, как доживающий старик, покосился, дверцы плотно не закрывались. Кровать казалась чуть моложе, но при каждом движении скрипела, как скрипит на ветру отжившее дерево. А когда Роман и Ева занимались любовью, кровать стонала громче Евы, как сгорбленная болезнями старуха. Кресло у стены напротив — ровесник кровати. Полинявшее, изношенное и провалившееся. Накрытое то ли пледом, то ли остатками от пледа, то ли черт знает чем.

Простыня под ними скомкалась, из-под нее обнажился старый с выпирающими пружинами матрац. Эти пружины давили в бока, но Ева не замечала их. Не видела и рыжего покрывала, которое упало с кровати и комком валялось на полу.

Она вся превратилась в слух. Роман увлеченно рассказывал то, что видел и делал. Ее поразили две новости, что Андрей встречался с Глебом и что в квартире, где Роман убил Андрея, оказалась жена Корозова.

Нарлинская едва заметно приоткрыла рот:

— Я догадывалась, что ее похитил Андрей.

Опять легла на подушку и сомкнула веки, но продолжала внимательно слушать, не пропуская ни одного слова.

И снова широко распахнула глаза, ошарашенная третьей новостью, когда Роман сообщил, что отпустил Ольгу. Чуть не задохнулась от негодования. Но он не увидел этого, поскольку был увлечен своим рассказом и смотрел восторженными глазами в серый потолок.

Рывком привстав на локти, Ева рассержено, дико глянула в довольное лицо Роману, и села на кровати:

— Ты это сделал?

Остывая от собственного восторга, Роман кивнул:

— Да! Она попросила меня спасти ее. И потом, она же тоже пострадала от Ватюшкова! — сказал безразлично.

Подтянув к себе колени, Нарлинская тоскливо уткнулась в них лицом:

— Ты ее спас, ты ее, конечно, спас. Но зачем, Роман? Ты же погубил меня! — обреченно произнесла девушка.

— Не говори так! — нахмурился он. — Я тебя обожаю! — до него не дошло, что именно она имела в виду. — Я убью за тебя любого! Но причем тут жена Корозова?

Ева не отрывала лица от колен, потому что не хотела, чтобы Роман заметил, каким в эти мгновения огнем ненависти горело оно:

— Она же видела тебя, и все слышала, о чем ты говорил с Андреем.

Последние остатки восторга медленно сошли с лица Романа, он тоже сел и посмотрел на свои руки, словно спрашивал их, все ли они сделали правильно? И вдруг его осенило:

— И пускай, но кто ей поверит?

Девушка с сожалением покачала головой:

— Теперь полиция начнет искать тебя. Но ведь мы ни так договаривались, когда ты устраивал собственное похищение. Ты должен был исчезнуть и до конца оставаться в тени, чтобы стать карающим мечом. Ты сам назвал себя так! — между тем, она не напомнила, что именно она подала ему идею о фиктивном похищении. Именно она предложила сделать это на глазах у Корозова в кафе «Оранжевое небо», чтобы Глеб подтвердил факт похищения.

Ноздри Романа нервно задрожали, он вспылил:

— Я и есть карающий меч! У меня кинжал, о котором ходят легенды! Но менты ничего от меня не узнают! Я не дамся им в руки! Я убил тех, кто делал мою жизнь невыносимой, потому что их руки лапали твое тело! Ты знала, как давно я хотел их растерзать! Но теперь их больше нет! Ты моя! Ты моя! Ты моя! Ты моя!

Его пыл напугал, она прижалась к его груди, обхватив руками:

— Ты — карающий меч, Роман! И я твоя! Я твоя! — подтвердила покорным голосом.

Резко повернувшись, Роман подмял ее под себя, глянул в глаза, будто проверял, что она говорила то, что думала, и стал жадно целовать. Затем с новой силой вскинулся над нею, повторяя в такт:

— Моя, моя, моя!

Она была обессилена и потому не проявляла никакого желания к близости, лежала безучастно, отвернув голову в сторону, а мозг напряженно бился мыслями в такт сердцу. В голове крутилось, что Ольга может быть опасна для нее лишь тогда, когда Роман сам подтвердит свои слова в полиции. Больше никак. Стало быть, Роман должен исчезнуть, чтобы никогда его не нашли. Стало быть, так.

Вид ее в этот миг был отчужденным. Она не могла радоваться, все произошло неудачно, совсем ни так, как должно было быть.

Ведь изначально после того, как она выскочила из ловушки Корозова, наблюдая нерешительность Андрея, намеревалась руками Романа решить все проблемы. Убийством Глеба. Одним махом. Тогда остались бы живыми и Дорчаков и Ватюшков.

Однако понудить Романа, чтобы тот расправился с Глебом вместо Антона и Андрея, оказалось невозможно. Его ревность и лютая ненависть к ним застилала ему глаза.

Продолжая сосредоточенно вскидываться над нею, парень твердил, как заведенный:

— Моя, моя!

Его старания не доставляли ей удовольствия. Она смотрела с сожалением и даже жалостью. Поймав этот взгляд, он остановился:

— Что?

С трудом улыбнувшись, она отозвалась:

— Продолжай, — хотя на самом деле ей ничего не хотелось.

Роман уловил холодность. Ему не понравилось это. Сполз с нее, отодвинулся, лег рядом. Она погладила его щеку, справилась:

— Ты устал?

Эти слова обидели его, он не хотел, чтобы она так думала.

В этот момент Нарлинская ничего не чувствовала, будто ее тела не существовало вовсе, а только одна душа плавала в пространстве и смотрела сверху на все, что происходило в этой комнате. И душа недоумевала, почему ее тело находилось рядом с телом Романа, на которое уже опускалась тень. Еще немного и эта тень могла захватить сразу двоих.

Внезапно вскочив, Ева отошла от кровати.

Привстав на локоть, Роман проследил за нею, собираясь тоже подняться, но девушка замахала руками, настаивая, чтобы он продолжал лежать. Он снова лег.

С отстраненным задумчивым взглядом она села в кресло напротив. Ее мысли были не с Романом. Через некоторое время задумчиво произнесла:

— Ты совсем не похож на отца.

Эти слова удивили Романа, они не вписывались в контекст того, что происходило между ними в этой комнате на этой кровати. Они пламенем прошлись по всему его телу.

Мгновенно ему вспомнилось, как отец протестовал против его встреч с Евой и как возражал, когда Роман пытался защищать ее. Почему она сравнивала его с отцом? А вдруг сравнивала их в постели? Роман покрылся потом. Эта мысль была такой неожиданной и такой навязчивой, что ему стало не по себе, и он нервически вскинулся:

— Ты знала моего отца? — Роман вкладывал в эти слова широкий смысл и сам боялся этого смысла. Он боялся, что она ответит ему, что знала отца и спала с ним, за это Роман мог бы убить ее.

Почувствовав его состояние, Ева промолчала. Стоило бы ответить отрицательно, что, естественно, было неправдой. Но это успокоило бы Романа. Однако Ева ничего не стала отвечать. Хотя ей очень хотелось сказать, что она знала его отца, ее просто подмывало сказать именно так. Сейчас она желала насолить Роману за то, что он загнал ее в тупик, оставив в живых Ольгу.

Мысли Романа бурлили, будоражили, он был в смятении. Ева отторгала его, и он ощутил это всей кожей. Наступившая тишина давила на перепонки сильнее, чем любой самый громкий звук. Голос его надтреснул:

— Отца убили. Но я разделаюсь с убийцей!

Она вздрогнула. Кто потянул ее за язык, зачем она сравнила Романа с отцом? Эта тема для нее всегда была запретна. А теперь придется пройти по раскаленным углям до конца:

— Он хотел убить меня, — и хотя это не совсем отвечало действительности, а, может, и вовсе не соответствовало, но Еве сейчас думалось именно так, чтобы не испытывать собственной вины за убийство Рисемского.

— Он хотел убить тебя? — переспросил Роман.

— Да, он душил меня!

У Романа полыхнула в голове догадка, четко пронеслась по всем извилинам мозга. Он сел, спустив ноги с кровати на пол, и дрожащим голосом, не веря в то, что может услышать утвердительный ответ, спросил:

— Это ты убила его?

Можно было бы все отвергнуть, и она знала, что он поверит ей. Внешне она оставалась спокойной, но в душе творилось черт знает что.

— А ты бы хотел, чтобы он задушил меня?

— Нет! — Роман с натугой проглотил слюну.

— А как бы ты поступил на моем месте? — добила она его вторым вопросом.

Им овладела паника. Конечно, он никогда бы не решился убить отца, но это своего отца, а если бы на месте него оказался, например, отец Евы, он бы не раздумывал, всадил бы ему нож в печень.

От этих мыслей у Романа потемнело в глазах. Получалось, что он сразу оправдал Еву. Но ведь совсем недавно он сам себе клялся, что растерзает убийцу отца. Все в голове перемешалось. И только одно он смог после этого выдохнуть:

— Так это ты?

— У меня не было выбора! — попыталась оправдаться она.

Роман не оправдывал ее, но, похоже, в эту минуту не осуждал. Он страдал, страдал за двоих: за отца и за Еву. Его состояние было на грани. Подтолкни чуть-чуть, и могла начаться психическая истерика, необузданная и безоглядная, в которой Роман схватился б за нож и неизвестно, чем все закончилось бы.

Тонко уловив эту грань, Нарлинская поторопилась отвлечь его мысли:

— Я верила, что ты меня любишь.

Словно очнувшись, он что-то невнятное проворочал, стал оттаивать.

Среди всех, кто использовал ее для сексуальных забав, Ева выделяла Романа. Она умело лепила из него все, что ей хотелось, чего она не могла делать ни с Дорчаковым, ни с Думилёвой, и даже с Ватюшковым, хотя тот был страстно привязан к ней. Но Роман казался лучше остальных. Его отцу она говорила, что любила Романа, но на самом деле это было не так. Выделять это не значит любить.

Он когда-то неожиданно возник со своими цветами. Ей поначалу подумалось, что это одна из подстав Андрея, которых на первом этапе ее раскрутки было много. Но Ватюшков не подтвердил этого. А когда Роман начал появляться с цветами периодически, Андрея он стал раздражать. Слишком лез на глаза Еве.

Ревность Андрея понравилась Нарлинской, и она завела с парнем тайные шашни. Но скоро поняла, что погрузилась в них быстро и глубоко. Роман был молод, но не глуп, быстро узнал о Дорчакове и Ватюшкове, истерил, порывался разделаться с ними, не зная всего, что происходило вокруг Евы. Ей всякий раз с трудом приходилось охлаждать его пыл. И чем это было дальше, тем становилось труднее. Ее пугала неуравновешенность и исступленность Романа.

Цветы Романа раздражали Андрея. Иногда он отправлял своих подручных, чтобы они потрепали парня, сбили с него пыл.

Ева не противодействовала, видела в этом залог своего успеха. Было приятно, что самцы грызутся из-за самки.

В триумвирате это было недопустимо, тут все происходило по другим правилам, которые они сами установили между собой. Она играла по их правилам, поскольку эти правила работали на то, чтобы возносить ее выше. Здесь только Думилёва была вне конкуренции, так как была не мужчиной.

Сейчас Роман допустил промах с Ольгой. Теперь Нарлинская смотрела на него, как хищница и ей было не жалко его.

Оттаяв, Роман встал с кровати, наступил на рыжее покрывало на полу, отбросил его ногой и, подтверждая Еве, проговорил:

— Я люблю тебя.

С удовлетворением девушка отметила, что страшная тонкая грань исчезала. Роман грустно выдохнул:

— Его больше нет. Я больше никогда не увижу его.

Сжавшись в комок в кресле, Ева никак не откликнулась, лишь подобрала под себя ноги, избегая встретить глаза Романа.

Он переживал, душа ныла.

Нарлинская также ощущала себя не лучше. Ей казалось, она запуталась, как в паутине. И чем сильнее старалась выкарабкаться из нее, тем сильнее паутина затягивалась вокруг.

18

Эти сутки были трудными для всех. Акламин только к середине ночи закончил работу в квартире с трупами и поехал домой, чтобы хоть немного вздремнуть.

Глеб и Ольга также заснули под утро. Однако долго Глебу спать не пришлось, его разбудил звонок телефона. Корозов подхватился, досадуя, что, ложась спать, не убрал звук, чтобы не разбудить Ольгу. Звонок разбудил ее. Она подняла голову.

Услыхав из телефона женский голос, Глеб спросонок сразу не узнал его, пока Думилёва не представилась. Она попросила о немедленной встрече. Корозов отказываться не стал, хотя поспать удалось не больше двух часов, и хоть предполагал, о чем станет говорить Евгения. Условились о времени.

Отложив телефон, он вздохнул, виновато посмотрел на жену, развел руками. Ольга сонно улыбнулась.

В назначенное время Глеб подъехал к своему офису. Думилёва уже ждала. Нетерпеливо прохаживалась по тротуару, который еще не наполнился людьми из-за раннего времени. Всегда забитая днем парковка, сейчас, как бельмом, пялилась одной машиной Евгении. Глеб припарковался рядом и вышел из авто. Евгения по-мужски пожала ему руку:

— У меня серьезный разговор к тебе, Глеб!

Корозов ничего не ответил.

Дорогой брючный костюм мужского покроя сидел на Думилёвой безупречно, выпячивая ее мужские черты.

Глеб затруднялся определиться со своим отношением к Евгении. Если с Ватюшковым и Дочаковым все было понятно, то Думилёва — сплошной туман. Было ощущение какой-то раздвоенности, с которой он пока не мог справиться.

Они прошли в его офис. Корозов предложил ей стул, сел напротив, и Евгения немедля стала задавать вопросы. Такие же какие задавал Дорчаков. Она была настроена решительно. Глеб, правда, засомневался, стоит ли молоть воду в ступе, когда многое уже изменилось, и тема перестала быть актуальной. Но, видя ее напор, рассказать все по порядку.

Из ее вопросов Глебу стало ясно, она была не в курсе, что произошло с Ватюшковым. Стараясь не забегать вперед, он сказал:

— Не только Дорчакову, но и Ватюшкову я отвечал на эти же вопросы.

— Ватюшкову? — удивилась она. — А причем тут Ватюшков?

С ее лица не сходило удивление, когда она слушала Корозова. Не перебивала. Последние события ее ошарашили. Когда Глеб закончил, Евгения еще какое-то время приходила в себя, а затем переспросила:

— Ольга дома?

— Дома, — ответил он.

— С нею все нормально?

— Если это можно назвать нормальным после такого потрясения! — ответил Глеб.

Облегченно вздохнув, Думилёва сделала паузу, после которой резко поднялась со стула. Высокая и прямая. Прошлась по кабинету, метая гневный взгляд перед собой:

— Дураки! Дураки! — бросала зло. — Погубили друг друга!

Корозов тоже встал на ноги:

— Мне до сих пор непонятно, чем моя жена могла быть опасна для Нарлинской?

Пристально посмотрев на него, Евгения не ответила на вопрос, но произнесла иное:

— Поверь, Глеб, я ничего не знала об этом. Даже не подозревала. Если бы я только догадалась, ничего бы этого не произошло! Я бы головы им открутила, дуракам!

По ее тону Корозов сразу поверил, что она действительно сделала бы то, что говорила. И это поразило его. Ему показалось, что она поняла истинную причину произошедших событий, но не подала вида. Появилась интрига. Подумалось, надо посоветоваться с Аристархом.

Снова как-то механически Евгения задвигалась по кабинету:

— Ах, дураки! Почему в мире так мало умных людей, Глеб? Чего не хватало Еве?

— Я не могу знать, Евгения, чего ей не хватало. — сказал Глеб.

— Ведь у нее все было, о чем она даже мечтать не могла раньше! — Думилёва задумчиво покачала головой.

Следя за движениями Евгении, Глеб неожиданно предположил:

— Быть может, она боялась потерять все это?

Подойдя вплотную к нему, она пристально посмотрела в глаза, досадливо покривила губы:

— Дура! Она дура! Теперь она точно все это потеряла! — Евгения отступила. — Ты случайно не додумался, где может мыкаться Ева? Теперь она будет прятаться от меня.

Ее вопрос изумил Глеба. Что это, шутка Евгении? Вроде бы не время сейчас шутить. Если бы он знал, где Нарлинская, Исай с охранниками давно бы вытащил ее на свет божий.

Между тем, вопросительный взгляд Думилёвой замер на нем. Но, видя, что ее вопрос ошеломил его, Евгения задала другой:

— Тогда, возможно, у тебя есть мысли о том, где прячется Роман Рисемский? Мои соображения такие, что Ева сейчас может быть рядом с ним!

С этим предположением Глеб вполне мог согласиться. Почему нет? Вероятно, именно там следовало искать Нарлинскую. Но вся незадача в том, что сначала надо было найти самого Романа. А в этом Глеб ничем не мог помочь Евгении.

— Никаких мыслей на этот счет нет, — сказал он. — Это вопрос скорее к полиции.

Состроив кислую мину, Думилёва уже пожалела о том, что высказала свои предположения, поскольку опасалась, что полиция опередит ее. Такое развитие событий не устраивало. Она намерена была первой найти Еву. Посмотреть ей в глаза и решить, как поступить с нею. Хотя она уже все решила. И это решение не радовало ее. Но, увы, Нарлинская не оставила ей выбора.

Евгения опытным умом предвидела, какие действия будет вынуждена предпринять Ева, чтобы попытаться спасти себя. И в цепочке этих действий Думилёвой тоже уготовано место. На первый взгляд это было невероятно, но первый взгляд часто бывает ошибочным. И потом смеется тот, кто смеется последним. Человек от безысходности способен допускать совершенно неадекватные и нелогичные действия. Нарлинскую надо было опередить.

Протянув Глебу руку, Думилёва крепко пожала его, выговорив:

— Прощай, Глеб! Спрячь Ольгу! Я беспокоюсь за нее!

У Корозова обдало грудь жаром, который снизу ударил в лицо, пополз по щекам. Возмущенно Глеб спросил:

— Спрятать?! Как это понять? Сначала предупреждала Нарлинская! Теперь вот ты! Что происходит, черт побери?

— Ты же не дурак, Глеб! — произнесла грубо и бесцеремонно Евгения, посмотрев на него с разочарованием.

— Не забывайся, Евгения! — повысил он голос.

Круто развернувшись, Думилёва шагнула к двери. У дверей приостановилась и, прежде чем открыть ее, резко бросила напоследок:

— Не окажитесь дураком, Глеб!

Щека у Корозова задергалась, но ответить Евгении он не успел. Она распахнула двери и вышла из кабинета. Внутри у Глеба кипело, он яростно беспорядочно задвигался по кабинету. Предупреждение Думилёвой воспринял более чем серьезно.

И в этот миг в кармане у него зазвонил телефон. Он резко выдернул его. Звонил Акламин:

— Ты что так дышишь, как будто тянешь в гору целый состав? Разбудил, что ли?

— О чем ты, Аристарх! Когда спать? Тут такие дела творятся, не только задышишь, но зарычишь во всю мощь! Я уже давно на ногах. Думилёва подняла спозаранку, — он машинально отставил в сторону стул, который вовсе не мешал ему.

— Подъезжай ко мне с Ольгой. Тут все и расскажешь, — сказал Акламин.

В голове у Корозова с новой силой прозвучало предупреждение Евгении, и он напряженно проговорил:

— Здесь такие дела, Аристарх! Подъезжай лучше ты ко мне! Домой!

Минуту помолчав, Акламин согласился:

— Хорошо. Скоро буду.

После этого Глеб нашел по телефону Исая, распорядился:

— Немедленно с охраной к моему дому! Окружи Ольгу тройным кольцом! Из квартиры — никуда ни на шаг! Если что-то случится снова, я серьезно спрошу с тебя!

Немедля собрав несколько человек охраны, Исай сам выехал с ними к дому Корозова.

Его появление крайне удивило Ольгу, ведь возле двери стоял охранник. Ничего не объясняя, Исай расставил людей, проверил в квартире окна, двери на лоджии и попросил ее не выходить на них.

Следом появился Глеб. Она встревоженно кинулась к нему:

— Что опять случилось, Глеб?

— Так надо, Оленька! — сказал он. — Пока не задержали Романа и Еву.

Больше Ольга ни о чем не спрашивала.

Через полчаса на пороге появился Аристарх. Глеб провел его в комнату. Усадил за стол, а сам стал неспокойно прохаживаться взад-вперед.

— Ты бы не маячил перед глазами, Глеб, — попросил Акламин. — Сядь куда-нибудь, пока я поговорю с Ольгой! — вытащил из пиджака записную книжку.

Сдержанно кивнув, Глеб вышел из комнаты.

Ольга подробно рассказала Аристарху обо всем, что с нею произошло. Он что-то записал и потом попросил чистый лист бумаги. Она принесла. Акламин молча начертил какую-то схему, которую Ольга не поняла. А он не стал объяснять, только сказал, что пока не может понять ее места в этой схеме. Отпустил Ольгу и вернул в комнату Глеба.

Встав со стула, она предложила приготовить бутерброды с чаем. Акламин поднял на нее вопросительные глаза, и когда до него дошел смысл слов, негромко согласился:

— Это можно. Почему бы нет?

— Тогда приготовлю, как следует! — слегка улыбнулась она. — Переговорите и перемещайтесь в кухню.

Вышла. Аристарх внимательно стал слушать рассказ Корозова. По ходу повествования добавил кое-что в своей схеме. После чего сказал, что, похоже, почти все стало на свои места.

— Ты бы расшифровал мне свои каракули, — закончив рассказ, попросил Глеб, кивая на схему.

Акламин захлопнул записную книжку:

— Дело в том, Глеб, что мы хорошо поработали последние дни, накопали довольно интересную информацию. События разворачивались быстро. В одном я ошибся, что с Ватюшковым расправятся так живо. Все-таки он был матерым волком. И чтобы так обмишулиться — на него не похоже. Я предполагал, что его тоже пустят в расход, как и Дорчакова, но не так скоро. Впрочем, не уверен, что можно было предотвратить их внутренние разборки. Не просто разобраться в этой каше и отыскать все концы. То, что сейчас известно, это может быть только вершиной айсберга.

Аристарх коротко изложил общую картину, которую удалось выяснить. Корозов был обескуражен. Кто бы мог подумать такое о Нарлинской, которую почитатели готовы были носить на руках и подражать ей.

После убийства Рисемского-старшего, оперативникам удалось выяснить, что его сын Роман с детства страдал психическим расстройством. Отец несколько раз лечил его от этого.

Акламин лично беседовал с врачами, и выяснил, что у Романа была больная наклонность к ножам. Всякий нож в его руке превращал Романа в зверя. Он запросто мог зарезать человека, причем испытывал при этом удовольствие. Лечение обычно приглушало эту патологию. Но по прошествии времени все возвращалось на круги своя. И Роман опять становился нервным, вспыльчивым, необузданным.

В истории с Ольгой Аристарха удивило, что Роман отпустил ее. Это выбивалось из логики событий и не совпадало с логикой поведения парня. А, впрочем, может быть, как раз все наоборот. Непредсказуемые действия.

В общем, стали понятны многие обстоятельства дела. Непонятной оставалась причина похищения Ольги. Но была надежда, что и это станет ясно, как только задержат Еву и Романа.

Наполовину темным пятном оставалась Думилёва. Аристарх распорядился операм взять под контроль все ее передвижения. Было очевидно, что она кинется искать Романа, убежденная, что там найдет Нарлинскую.

Глеб также поручил Исаю искать Романа и Еву. Их поимка служила залогом полной безопасности для Ольги.

Впрочем, в сложившихся обстоятельствах доказать виновность Нарлинской будет крайне сложно, ведь ее отпечатков не было нигде.

Если бы она знала, что у Романа психическое заболевание, она бы, наверняка, повела себя иначе. Ведь свидетелем он быть не может.

Через два дня охранникам Исая удалось наткнуться на автомашину Евы. Об этом сразу же стало известно Акламину. Но об этом откуда-то узнала и Думилёва. Дом, возле которого обнаружили машину, перевернули вверх дном. Однако ни в одной квартире не нашли даже намека на Романа или Нарлинскую. Тогда Аристарх предположил, что Ева оставила машину в соседнем дворе. И опера немедленно методически стали отрабатывать близлежащие дома.

В то время, когда люди Исая наткнулись на автомашину Нарлинской, сама Ева находилась все в той же квартире вместе с Романом. Настроение ее было отвратительным. Она боялась выходить на улицу и во всех своих теперешних бедах винила Романа. Она уже ненавидела его всей душой. С отвращением ложилась с ним в постель, дергалась от его прикосновений. А когда он усиленно упражнялся над нею, то доводил ее до бешенства. Ева готова была разорвать его на клочки.

Роман почувствовал резко изменившееся отношение к нему. Сообразил, кем он теперь стал для нее. Видел, как в ее глазах вспыхивал смертельный огонь, который готов поглотить его. Догадывался, что Ева не остановится перед этим, так же, как не остановилась перед убийством его отца.

Она же теперь сожалела, что так разоткровенничалась перед Романом, подвела женская глупость. С неприязнью не спускала с него глаз.

Между ними образовалась трещина.

Сейчас они походили не на двух любовников, загнанных в угол обстоятельствами, а на двух загнанных под флажки волков, где каждый пытается отстоять свой интерес.

Роман брал в руки кинжал, и дух неистовства врывался в него. Но Роману было тяжело, немыслимо представить, что он может вонзить нож в красивое тело Евы. Несмотря ни на что, ему остро хотелось ощущать жар ее сексуальной ярости, любоваться ею в своей постели, нежели видеть распластанной на полу с кинжалом в груди. Она как будто приколдовала его. Страсть изводила Романа, и он не мог переступить через нее.

Его сердце разрывалось от любви. Стонало. Говорило ему, что Ева кроме него больше не должна быть ни с кем. Ни с кем и никогда! Ничьи руки впредь не должны касаться ее обворожительного тела. Она его, она только его навсегда! И, кажется, сердце сейчас подсказывало ему единственный выход в сложившихся обстоятельствах. Только так Ева навечно останется его.

Роман пожирал ее глазами, и так же, как она, не выпускал из поля зрения ни на секунду. Он любил ее сильно, безоглядно, исступленно. Его мозг кипел, мысли шипели, как шкварки на сковороде. Он должен был решиться, сердце никогда не подводило его.

Неожиданно для Нарлинской, Роман стал рыться в шкафу, рассовывать по карманам деньги и следом начал куда-то торопиться. Она насторожилась. Он потянул в себя ее запах, этот запах всегда возбуждал его, ноздри задрожали:

— Хочу сделать тебе сюрприз, — пояснил коротко, не вдаваясь в суть.

— Какой сюрприз? — напряглась она, чувствуя, что он задумал что-то, что интуитивно испугало ее. — Не нужно мне никаких сюрпризов! — она резко запахнула полы длинного домашнего халата и затянула узел пояса на животе. — Я уже сыта ими по горло! — подошла ближе, в глазах трепыхнулся страх, не разыгранный, как на сцене — настоящий. Ткнулась лбом ему в грудь. — Я боюсь оставаться одна!

Но Роман уперто не слушал ее:

— Ничего не бойся! Тут безопасно, никто не знает, где мы! Я скоро приду.

Нарлинская подняла лицо. Оно было холодным и сердитым. Страх улетучился. Сухим голосом вдруг потребовала:

— Ты должен убить Думилёву!

— Почему? — нервно дернулся Роман.

Откинув челку с высокого лба, который всегда нравился Роману, Ева решительно выдохнула:

— Иначе она убьет нас с тобой!

Он распахнул глаза. Ева увидала в них безразличие к ее просьбе. Вцепилась в него пальцами, с трудом сдержавшись, чтобы не заскрипеть зубами. Пришлось худо-бедно объяснить, скрывая истинную причину. Сморщилась и произнесла:

— Ты не знаешь ее. Я никогда не говорила тебе. Но она страшнее тех, кого ты убил! Она способна на все! От нее надо избавиться, как можно скорее!

Выслушав, Роман молчком вышел из квартиры.

Она зло зарычала, у нее не было больше слов для возмущения.

Выскользнув из подъезда, он торопко осмотрелся, прыгнул в машину. Достал из бардачка блокнот. Что-то написал. Вырвал лист, положил на приборную панель. Затем позвонил по телефону, сказал:

— Жди на перекрестке, Почтальон!

Выехал со двора, минут десять крутил по улицам города, потом притормозил у одного из перекрестков, прижался к обочине. Невесть откуда возле авто возник парень, шустро юркнул в салон. Роман без приветствий проговорил:

— Вот деньги, — разжал ладонь. — Купишь большой букет цветов и отнесешь Упаковщику. Пусть упакует, как положено. Да, вот еще записка, — взял с приборной панели лист блокнота, свернул, — отдашь Упаковщику. Пусть вложит ее в цветы. Заберешь упакованный букет и доставишь по адресу Еве, — назвал улицу, дом и квартиру. — Запомнил? — и после того, как Почтальон повторил адрес, Роман продолжил. — А вот эти деньги, — достал из кармана пачку банкнот, — передай Упаковщику. За работу. — Ну, а это вот тебе! — вытащил из другого кармана купюры.

Почтальон юрко вылез из машины и растворился среди прохожих. Роман проводил его взглядом и поднес к уху телефон:

— Упаковщик, к тебе придет Почтальон, принесет букет цветов, упакуй его красиво, чтобы благоухал! Деньги за работу у Почтальона! — и отключился.

Странное чувство он испытывал сейчас. С одной стороны, у него было тяжело на душе оттого, что он отыскал выход из создавшегося положения, но с другой стороны, на душе как будто полегчало и тоже оттого, что он нашел выход из тупика. Неожиданный. Недавно он и помыслить не мог об этом. А сейчас иного не представлял.

Заехал в кафе, грустно посидел за чашкой кофе и отправился на съемную квартиру. Ева встретила встревоженным возгласом:

— Где же сюрприз? Ты не приготовил его? Что все это значит, Роман? Ты объяснить можешь, в конце концов?!

— Скоро доставят, — ответил он, отводя глаза. — Ты такая красивая сегодня. Божественно красивая! Я захотел, чтобы его упаковали так же красиво, — и шагнул мимо нее в комнату.

— Роман! — ее голос сорвался. — Роман, почему ты не смотришь мне в глаза? Ты больше не любишь меня? — спросила Нарлинская и глянула ему в спину с враждебной тоской.

Остановившись в дверях, он не повернул головы:

— Я обожаю тебя! Ты сводишь меня с ума! — печально прозвучало в ответ, — Я никогда так сильно не любил тебя, как сейчас! В мой сюрприз я вложил записку, чтобы ты никогда не сомневалась в моей любви!

— Записка? — Ева закричала, ее лицо исказилось от гнева. — Зачем мне твоя записка? Ты не хочешь со мной говорить! Решил записками переписываться? Хочешь предать меня? Я так и знала! Ты предашь меня! Ты обязательно предашь меня! Я так и знала! Ты уже предал меня! Ты меня предал! Я так и знала!

В нем все задрожало, он стремительно обернулся:

— Не смей на меня кричать! Никогда! — выдавил, бледнея.

— Подонок! Ты подонок! — не сдержалась она. — Я тебя ненавижу! — яростно сжала кулаки.

Нервически задергавшись, Роман неистовство бросился к шкафу. Распахнул дверцу, зашарил руками по полкам. Не обнаружил того, что искал. Бешено глянул на Еву и увидал у нее в руке кинжал.

— Ты не это ищешь?! — взгляд был враждебным, голос прозвучал, как разряд молнии.

— Отдай кинжал! — еще больше взбеленился Роман.

— Возьми! — она не шевельнулась и не протянула ему кинжал. Крепко сжимала рукоятку, глаза были ужасны.

Вид Евы не остановил его. Парень, как ошпаренный, прыгнул к девушке, намереваясь схватить за руку. Но в этот момент Ева тоже шагнула навстречу. В ее глазах не было ничего, что давало бы надежду парню. Была пропасть, в которой не видно конца. Роман ощутил, как нож вошел в живот. В глазах сверкнуло осмысленное выражение, он выдохнул:

— Ты!

Ева не знала, что означало это восклицание. То ли он удивился, что она ударила его ножом. То ли удивился, что не успел защититься. То ли именно этого ждал и боялся. Он согнулся. Нарлинская отпустила рукоятку ножа и отступила на шаг. Случилось то, что должно было случиться. Она готовилась к этому моменту, как только закрыла дверь за Романом, провожая за сюрпризом.

Смотрела на согнувшееся тело парня и не жалела его. Кинжал стал для нее единственным выходом, чтобы уйти от многих проблем.

Раньше Роман рассказывал ей, что этот кинжал попал в семью Рисемских еще со времен прапрадеда. Он был добыт в бою и с тех пор хранился, как семейная реликвия. Но иногда ему приходилось служить средством для разрешения проблем семьи. А вот теперь он сослужил такую же службу ей.

Роман захрипел, но вдруг выпрямился, двумя руками выдернул из живота нож, а Ева не успела увернуться.

Все перед нею закружилось и закачалось. Она ощутила жар в животе, черная пропасть в глазах стала расширяться, разверзлась, поглощая свет. Последнее, что увидала Ева, как медленно и вяло падал на спину Роман. И не осознала, почему вдруг ноги перестали держать ее, и она тоже стала падать на пол. Все куда-то исчезло. Она рухнула в черную пропасть, глубокую, бездонную, неизведанную. В животе был кинжал, его лезвие не пощадило ее, как не пощадило и Романа.

Люди Думилёвой искали Романа так же, как его искали охранники Исая и оперативники. Им повезло больше. Они очутились у дома со съемной квартирой именно в тот момент, когда Роман подкатил после кафе. Проследили, как он выскочил из машины и скрылся в подъезде. Определили, в какую квартиру вошел, и позвонили Евгении. Она хотела взять Еву и Романа собственными руками. Чтобы они, огорошенные ее внезапным появлением, не придя в себя, не успев собраться с духом, сразу ответили на ее вопросы.

Подъехала она минут через пятнадцать после звонка. На ней был изящный белый брючный костюм с дорогой брошью на лацкане, как будто Евгения собралась на торжественный прием.

Возле двери она повелительно кивнула в ответ на вопросительные взгляды своих людей. Пистолет с глушителем фыркнул пару раз. Замок вылетел. Дверь распахнули. Евгения решительно ступила внутрь и, пораженная, остановилась. Два тела лежали рядом, и под ними растеклась лужа крови.

Взглядом Думилёва показала на Еву. Ее перевернули лицом кверху. Евгения увидала нож в ее животе. Подходя к квартире, она надеялась увидеть испуганное умоляющее лицо Евы, но увидала лицо смерти.

Еще несколько минут назад Евгения не прочь была бы сама прикончить Еву за все, совершенное ею. А потому сейчас чувствовала глубокое разочарование. Она не получила того удовлетворения, которое рассчитывала получить. Ей стало жаль себя, как будто холодок смерти прошелся по ее собственному телу. Ей не удалось задать тех вопросов, которые хотела задать. Уже некому было отвечать на них.

Смерть примиряет всех. Суета земная для всех заканчивается одинаково.

И все-таки Евгения произнесла:

— Я рада за тебя, ты нашла то, что искала! Мне жаль, что я не видела, как ты умерла! Ты поторопилась. Я хотела сама доставить тебе это удовольствие! Но, может быть, когда-нибудь мы еще встретимся там, и я сумею все исправить!

Люди Думилёвой усмехнулись. И в это время на лестничной площадке перед дверью появился Почтальон. В его руках была огромная красочно оформленная коробка. Он растерянно остановился и неуверенно спросил:

— Это квартира номер четыре? — протянув вперед коробку, решительно сказал. — Меня просили передать вот это! — приподнял ее выше.

Люди Думилёвой окружили Почтальона. Она обернулась, внимательно посмотрела на парня, а потом удивилась:

— Коробка?

— Да! — подтвердил Почтальон.

Думилёва протянула руку. Почтальон сделал шаг вперед, но коробку перехватили люди Евгении.

— Открой! — сказала она Почтальону.

— Это не мне, — отступил тот. — Это девушке. Еве!

— Еве? — усмехнулась Евгения. — Ну, раз Еве, значит, мне можно открыть! — развязала ленточку и отбросила крышку. Увидала букет. — Красивый, — сказала задумчиво. — Мы обе с нею любили цветы, — потом удивленно вскинула брови. — От кого же это? — взяла букет в руки, заметила записку.

Почтальон тихонько бочком попытался убраться отсюда, но люди Евгении придавили его к стенке, чтобы не двигался.

Взяв записку, Думилёва встряхнула букет, восторженно прижала к лицу и вдохнула в себя аромат. Развернуть записку не успела. Подняла глаза и в этот миг почувствовала, что ее дыхание перехватило, лицо перекосилось, глазные яблоки полезли из орбит. Евгения захрипела и повалилась на пол.

К ней кинулись, но кто-то быстро сообразил:

— Назад, пацаны, цветы отравлены!

Парни схватили за грудки Почтальона. Ствол пистолета вдавился ему в горло, но выстрел прозвучать не успел. В дверях подъезда возникли оперативники Акламина:

— Стоять! Полиция!

Людей Евгении быстро разоружили, и шагнули к дверям квартиры, но тут крикнул Почтальон:

— Не троньте цветы!

Аристарх остановил оперов.

Дверь подъезда хлопнула, и с улицы вошел Исай.

Людей Думилёвой вместе с Почтальоном в наручниках посадили в машину и увезли. Аристарх вызвал специалистов. Исай позвонил Корозову.

Глеб приехал, когда полиция вовсю работала. Он хотел собственными глазами убедиться, что угроза для Ольги миновала полностью. Правда, для него так и осталось тайной, чем Ольга была опасна для Нарлинской. Но это уже не было так важно. Это отошло на последний план.

Однако Акламину еще предстояла работа над делом. Он вышел на улицу, подошел к Глебу, проговорил:

— Вот такой у этого спектакля финал!

Стоял поздний вечер. Дневная жара спадала. Прохладного воздуха было все больше, он был чище. Становилось легче дышать.

Корозов полной грудью вдыхал его.

Конец