Документальное повествование о восхождении чехословацких альпинистов в 1973 и 1976 гг. на гималайский восьмитысячник Макалу. Для широкого круга читателей.
Макалу, пятый по высоте гималайский гигант, как и другие вершины этого горного региона, безусловно, привлекает внимание не только альпинистов, но и всех любителей путешествий. Ведь взятие такой сложной вершины всегда сопряжено с тяжелой и опасной работой в условиях «зоны смерти». Даже сама попытка штурма восьмитысячника — своеобразный экзамен на зрелость для любой национальной школы альпинизма. Поэтому справедливо будет сказать, что путь на Макалу для чехословацких горовосходителей был не прост и начинался еще в 1924 году, когда в Чехословакии возник организованный альпинизм. В то время они осваивали лишь родные Высокие Татры.
Подъем физкультурного движения в Чехословакии, начавшийся после освобождения в 1945 году, привел к дальнейшему развитию альпинистского движения. Зимние восхождения по северным склонам Высоких Татр стали прекрасной подготовкой к последующим экспедициям в Альпы и на Кавказ.
Чехословацкие альпинисты совместно с советскими участвовали в восхождении на Памир и Тянь-Шань. В 1965 году были покорены девственные пики восточного Гиндукуша, а в 1967 году и самая высокая вершина Гиндукуша — Тирич-Мир. В 1969 и 1971 годах была одержана победа над Нанга Парбатом, в 1968 — 1969 годах — в Андах и горах Патагонии, в 1970 году — снова Гиндукуш и Харамош в Каракоруме, а в 1969 году — Аннапурна IV.
Успех этих экспедиций привел к покорению чехословацкими восходителями восьмитысячника Макалу.
Об этом восхождении, волею судеб разделенному на две попытки (в 1973 и 1976 годах), рассказывает предлагаемая читателю книга.
Автор ее, Яромир Вольф, — врач по профессии и альпинист по призванию. Он не только готовил обе чехословацкие экспедиции, но и был непосредственным их участником. И книга, созданная им, — живое описание событий как бы изнутри экспедиции, повествование о том, что пережил сам автор и его товарищи.
В первой части, вышедшей в Чехословакии отдельной книгой под названием «Река по имена Заря», рассказывается о неудачном восхождении на Макалу в 1973 году. Вторая часть — «Священная ночь Шивы» — повествует об экспедиции 1976 года, закончившейся покорением восьмитысячника.
Автор подробно знакомит с историей французских, японской, югославской экспедиций на Макалу, с подготовкой и осуществлением чехословацкими альпинистами маршрута на вершину по юго-западному ребру — высшим спортивным достижением на этой вершине.
Шаг за шагом прослеживает автор движение экспедиции на «Большую черную гору», как называют Макалу жители Тибета и Непала. Перед читателем возникает картина поистине тиганической работы гималайских экспедиций, требующей больших средств и энергии, дипломатического искусства и высокой терпимости. Для альпинистов книга в этом смысле послужит хорошим пособием, а неискушенному читателю покажет, сколь не просто добывается подчас победа в альпинизме.
Но книга интересна не только этим. С редкой для специальной литературы обстоятельностью она знакомит с жизнью Непала, с обычаями его многонационального населения, с высокогорными носильщиками, сыгравшими выдающуюся роль в покорении гималайских гигантов. Скромные, трудолюбивые, они неизменно пользуются сочувствием автора, посвятившего им многие страницы своего повествования.
В Чехословакии составляющие эту книгу части выходили с разрывом в несколько лет. Естественно, во второй книге автор стремился напомнить читателю картину первого восхождения, что, возможно, привело к некоторым повторениям. Но, как справедливо отмечает автор, любое путешествие, даже повторное, неповторимо. И во второй части мы знакомимся с новыми лицами, новыми событиями, с известной переоценкой фактов и связанными с этим приобретениями и разочарованиями.
И все же, несмотря на изнурительный труд, риск, невосполнимые потери, восхождение на Макалу было в 70-х годах высшим достижением чехословацкой школы альпинизма. Опыт, полученный в этом восхождении нашими друзьями, безусловно, будет интересен и советским читателям.
Памяти Яна Коуницкого, погибшего на юго-западном ребре Макалу
Приветствую тебя, читатель, и прошу быть снисходительным. Ведь человек, добившийся исполнения своего давнего желания на шестом десятке жизни, склонен к сентиментальности. Нет, не потому, что мечта его молодости стала явью так поздно — в любом возрасте лучше поздно, чем никогда, — а потому, что ему трудно отдаться во власть новых грез. Хотя бы по той причине, что у него остается мало времени, поскольку статистика министерства здравоохранения, отпускающая мужчинам нашей страны всего лишь немногим более шестидесяти лет (женщинам несколько больше), математически неумолима.
Удивительная радость человека, вследствие трудно объяснимых причин очутившегося в плену гор, в плену дикой природы, питается двумя источниками.
Первый — это собственно восхождение. Сама техника скалолазанья. Овладев ею, человек получает ни с чем не сравнимое удовольствие. Он испытывает радость движения по неожиданно разнообразной поверхности Земли, радость, которую могут дать только горы, независимо от того, из какой породы они сложены: песчаника, гранита или известняка. Ведь это изначальная поверхность планеты, ее не коснулась рука человека или его инструмент; это поверхность, обработанная только природными силами: солнцем, водой и ветром, морозом и земным притяжением. Человека ждет чудо прикосновения к обнаженным недрам Земли, которые в любом другом месте скрыты растительностью, морем, наслоениями и мусором жизни. И самой жизнью. А этот последний геологический слой далеко не всегда радует своей красотой.
Второй источник — чувство первооткрывателя, сопровождающее нас везде: и на скале из песчаника, куда мы карабкаемся по расщелине или стене, по которой еще не ступала нога человека, и на склоне Шарецкого ущелья или скалах долины реки Бероунки, где на вершине нас приветствует не пейзаж неведомых далей, а поле, лес и прогуливающиеся парочки. Но все же, поднимаясь по известняковой или гранитной скале ущелья, мы дотрагиваемся до Земли там, где человек обычно с ней не соприкасается.
В высокогорных районах первооткрывателя ждет еще больше неожиданных встреч.
Посмотрев на карту или же на глобус, вы увидите, что горы составляют костяк континентов. Горные цепи, гребни и хребты горных массивов — позвоночный столб Европы, Азии, Америки, Австралии, Антарктиды и Африки. Без этого остова не существовало бы родины человечества — континентов, этих огромных островов в ладонях океанов.
Все горы — волшебный мир, а высочайшие горы — в особенности. Эпитет «высочайшие» принадлежит им по праву. Ведь и Ржип — гора, и Милешовка и Розсутец, а горы Поломене у Махова озера — горный массив. И Крконоши, и Лужицкие горы — это горные цепи, так же как и Альпы, и Карпаты, и Кавказ. Но высочайшие горы — лишь несколько вершин, вырывающихся из испарений Земли на порог стратосферы, — уникальны. Именно здесь физическая сущность Вселенной соприкасается с Землей.
Земля и Вселенная — две постоянные величины, и где-то между ними живая материя, превращающаяся под воздействием времени и бесконечности, истории и собственной природы в ту форму, которую мы называем человеком. А он, познавая Землю и Вселенную, постигает самого себя.
В этом основа первооткрывательства. В этом суть альпинизма.
Наконец, в самопознании заключается ядро каждой задачи, которую ставит перед собой человек. Это характерно для любого вида человеческой деятельности, направленной на достижение бо́льшего результата, чем предусматривают инструкции, законы, директивы или же обычаи. В этом суть волшебной игры, во власть которой попало столько людей и которую называют современным словом «спорт».
Известно, что наибольших успехов в спорте добиваются люди относительно и абсолютно молодые. Уимблдонский турнир нельзя выиграть в шестьдесят лет, а о легкоатлетических дисциплинах и говорить не приходится.
На высочайшие горы можно подниматься и в том возрасте, который обычно считается зрелым. Очевидно, потому, что горы требуют от людей не только физических усилий. В горах человеку необходимы увлеченность и упорство, опыт и энтузиазм почти безграничные. А во время экспедиций в отдаленные высокогорные районы земного шара, кроме того, нужно еще множество различных способностей, начиная с организационных и кончая кулинарными.
Вот мы и столкнулись с понятием «экспедиция». Восхождение на высочайшие вершины возможно только в случае сотрудничества многих людей, обеспечивающих подготовку экспедиции: снаряжения, продуктов, организацию транспорта, дипломатические переговоры. Все это неотъемлемые части деятельности, в результате которой рождается то, что мы называем экспедицией.
Гор, куда можно подняться только экспедиционным путем, на свете много. Однако с развитием транспорта, техники и цивилизации их будет становиться все меньше. Горный массив Гиндукуш еще недавно считался почти недоступным, а теперь из Праги на автомобиле можно добраться до места, на расстоянии одного дня пути от которого можно разбить базовый лагерь. В базовый лагерь у пика Ленина, высшей точки Заалайского хребта Памира, можно попасть на вездеходе, а к пику Коммунизма — вертолетом.
Как и куда пойдет дальнейшее развитие альпинизма?
Оставим сентиментальность и пустые рассуждения, которые не могут ничего изменить в экспедиционном альпинизме. Мы хотим рассказать об экспедиции на пятую по высоте гору мира, поднимающуюся почти на восемь с половиной километров в двадцати с небольшим километрах к юго-востоку от Эвереста. Слово «почти» необходимо, потому что карты, альпинисты и географы приводят разные данные о высоте ее над уровнем моря: 8471, 8475 и 8482 метра над поверхностью Индийского океана, точнее — Бенгальского залива.
Эта гора носит таинственное имя — Макалу.
Мы хотим рассказать о судьбе девятнадцати восходителей — чехов и словаков, которые мечтали донести свои сердца до самой вершины, состоящей из смерзшегося сухого снега. Мы уже знаем, что им не удалось сделать это в 1973 году. Среди экспедиций на высочайшие горы мира было, есть и будет больше таких, которые не подняли победного флага на вершине.
Слово «фантастический» сегодня употребляется часто. Оно стало почти модным. Если обозначать им не только воплощение нашей фантазии, но в первую очередь то, что возбуждает наше воображение и толкает нас на поступки, вызывающие восхищение, это слово уместно в рассказе об экспедициях в Гималаи. Потому что, несмотря на поражения, такие экспедиции всегда сопровождаются фантастической борьбой.
Такой была и чехословацкая экспедиция.
Читатель, который запасется терпением, чтобы следить за событиями, из каких в большинстве случаев складываются истории каждой экспедиции, узнает о шерпах и восходителях, увидит фотографии, на которых запечатлены палатки высокогорных лагерей, дорога через джунгли, шаткий мостик над дикими водами рек, девушки и женщины с
раскосыми глазами, баюкающие на привале узкоглазых младенцев, ледники и скалы, горы, и солнце, и снег. Все это уже знакомо многим по кино и телеэкрану, по газетным репортажам и книгам. В этом смысле в нашем рассказе вы не найдете ничего нового.
Разве что альпинисты... Ведь в экспедиции участвовали наши соотечественники, которые впервые в истории чехословацкого альпинизма взялись за решение столь сложной задачи. Это люди, каких вы встречаете каждый день. Посмотрев на них, не узнаешь, что́ они пережили на юго-западном ребре Макалу.
Да и вообще, можем ли мы, глядя на сотни и тысячи людей, встречающихся нам на улицах, на работе, в кино и в трамвае, понять, какие чувства они испытывают, что пережили?
Об альпинистах часто говорят как о личностях с почти психопатическими наклонностями, ищущих способ самоутверждения в экстремальных, опасных условиях высокогорья. Возможно, среди альпинистов есть и такие. Однако, как правило, восходители — такие же люди, как все. Только, наверное, с более горячими стремлениями, с более смелой фантазией и иногда с более чувствительным сердцем.
И наверное, всё: экспедиция, не достигшая вершины, усилия и затраченные средства — наверное, всё имело и имеет смысл. Так же, как и повествование об этом. Потому что судьбы людей в долине Барун Кхола под Макалу — это и ваши судьбы, потому что их глаза и сердца — это глаза и сердце любого из вас.
Осенью 1971 года началась подготовка Третьей чехословацкой альпинистской экспедиции Гималаи-73. Экспедиции на Макалу. В один прекрасный день ее руководитель Иван Галфи спросил меня, не взял бы я на себя обязанности начальника базового лагеря, а также функции врача и заместителя руководителя.
Я участвовал в двух экспедициях на Гиндукуш и восхождении на пик Ленина на Памире, я бывал на Кавказе, в западных Альпах и Доломитовых горах, не говоря уже о Татрах.
Я сказал «да», однако в ту минуту я еще не знал, во что это выльется.
«Боинг» компании «Индиан Эйрлайнз» летит над низменностью, по которой текут североиндийские реки; когда самолет пролетает Ганг, на северо-востоке над тучами вдруг открываются ослепительно белые горы Гималаи. Такова первая встреча с высочайшими горами мира, на миг блеснувшими между слоями синевато-серых туч.
Когда почти на расстоянии вытянутой руки под выпущенным шасси показываются зеленые хребты первой полосы гор, корпус самолета вдруг наклоняется вперед и, будто приготовившись идти на таран, устремляется точно к началу посадочной полосы.
Аэродром Катманду. Колеса шасси гудят при соприкосновении с землей обетованной, покрытой бетоном.
Мы вступаем в хмурый февральский день той ногой, которая должна принести нам счастье. Сейчас утро 23 февраля 1973 года, четвертый день после нашего вылета из
Рузыни, от которой нас отделяет всего двенадцать часов полета: Прага — Афины — Кувейт — Бомбей — Дели — Катманду.
Перед низкими строениями аэродрома среди носильщиков, таксистов и пассажиров стоят четверо мужчин с черными волосами и монгольскими чертами лица. Они одеты в свитера и комбинезоны, в дешевые выцветшие штормовки и теннисные туфли. Это Анг Темба, Карма Тхеле, Зеепа, Анг Намиал. Они складывают руки для приветствия, как это принято у индийцев, непальцев и тибетцев, последователей индуизма и последователей Будды. И у шерпов.
«Намастэ!» Благословен будь, путник! Ибо дороги по свету полны опасностей и не отличаются избытком комфорта. Поэтому будь скромен и стоек. Благословен будь на горной тропке и когда выходишь из самолета, реактивные турбины которого еще не остыли, из самолета, внутри которого пахнет чаем, увядающими цветами и дымом американских сигарет. Благословен будь, откуда бы ты ни пришел. Хоть из далекой неизвестной страны где-то на западе, из страны, что лежит в середине странного, пропитанного влагой маленького континента, зовущегося Европой. Континента, куда через заливы, полуострова, горы и реки проникают мгла и холод моря. Континента, так непохожего на Азию, чьим полуостровом сам он является.
Благословен будь, путник, пусть счастье сопутствует тебе на дорогах страны, которую цепи гор пересекают как выступающие из земли корни деревьев! Добро пожаловать, пусть твоя судьба станет и нашей судьбой, ибо с этого мига у нас одна цель — Макалу!
Сирдар экспедиции, он же начальник шерпов и носильщиков, отвечает за подготовку каравана, за наем носильщиков, за маршрут, за то, чтобы ничего не потерялось.
Сирдар Анг Темба владеет богатым запасом английских слов, почерпнутым от швейцарцев, с которыми он работал в лагере тибетских беженцев. В 1953 году он в качестве носильщика участвовал в экспедиции Джона Ханта на Эверест. Со многими экспедициями он побывал в различных частях Гималаев, Макалу знает с 1971 года, когда принимал участие во французской экспедиции. У него интеллигентный взгляд немного раскосых глаз, скупые жесты и вежливое выражение лица. Он — шерпа, подчиненный, а мы, сахибы, начальники. Господа. Нам трудно войти в эту роль, и, как станет ясно в ходе экспедиции, мы никогда не сумеем вжиться в нее до конца. Это всегда будет создавать трудности — в ущерб нам.
Но мы граждане страны, печать которой глубоко оттиснута на наших характерах, поведении и образе мышления. Мы не умеем вести себя как господа, как хозяева. Мы можем быть коллегами и — друзьями. К сожалению, отношения, которые мы стремимся развивать в коллективах, борющихся за звание «Бригада социалистического труда», — явление другой эпохи для Непала, и их внедрение в сложный организм гималайской экспедиции часто доставляет нам горькие мгновения и разочарование.
Во второй половине того же дня мы посещаем «Гималайское общество». Эта организация, расположенная в незаметном одноэтажном доме на одной из главных улиц Катманду, взяла на себя задачу набирать шерп для экспедиций на восьмитысячники и знакомить богатых американских вдов с жизнью буддийских монахов в монастырях, скрытых в глухих долинах Гималаев.
Наши шерпы, как куры на насесте, сидят на тротуаре под гордой вывеской «
Самый маленький из них Ванг Чо, обладатель большой головы и детского голоса, предмет шуток всех остальных. Позже на ребре Макалу он продемонстрировал великолепную форму, отвагу, неисчерпаемое добродушие — и абсолютную неспособность обращаться с походной рацией. Он оставлял кнопку включателя в положении вызова, из-за чего связь между лагерями затруднялась. Виноват в этом был не один Ванг Чо. Сам прибор страдал конструктивным недостатком. Но поскольку Пардубице, где производились рации, находился за тридевять земель, а Ванг Чо был рядом, все громы и молнии обрушивались на его большую голову.
В Гималаях грузы носят так же, как в Индии: лямку или ремень багажа накидывают на голову в месте, где лоб переходит в темя. Вся тяжесть ноши падает не на плечи, а на голову и шейные позвонки. Рассуждение о том, в чем состоят выгоды этого способа ношения груза, потребовало бы подробного разбора статики позвоночного столба в целом и динамики его мускулатуры, из чего вышла бы — самое меньшее — кандидатская диссертация. Особенно если бы в ней объяснялось, почему носильщики не жалуются на головные боли, на боли в спине и на прострелы, болезни, столь распространенные в цивилизованных странах. Очевидно, так происходит потому, что люди западных цивилизаций не носят грузов, а ездят в автомобилях, потому, что они не сидят на земле по-турецки с великолепно выпрямленной спиной и спят не на твердой земле, а на мягких диванах. Наверное, есть еще много других причин, среди которых не последнее место занимает недостаток обычной радости. Радости, получаемой от всего, что делает человек, в том числе и от ношения грузов, радости, которая проявляется в улыбках, бесконечных разговорах бог знает о чем и — в песнях.
И дети, чудесные черноволосые босоногие дети с раскосыми глазами, тихонько напевают, нося в корзинах с ремешком на голове глину и камни на холм, на котором стоит Сваямбунатх. Знаменитый буддийский храм возвышается на выступе скалы над городом и долиной Катманду, над зеленью рисовых полей и садов, над черепичными и соломенными крышами, над домами из красных кирпичей и белого камня, над темно-зелеными кронами деревьев.
Продавцы молитвенных мельничек и эротических символов, обезьяны макаки, пагоды и пагодки, храмы и храмики и снова обезьяны на выступе, поросшем старыми деревьями, над широкой долиной Катманду, на севере которой поднимаются зеленые горы, а еще выше над ними белые Гималаи. Молитвенные мельницы и мельнички крутятся, колокольчики звенят металлическим голосом, верующие принимают благословение бритоголовых монахов и лам. Весь ритуал на удивление практичен, без твердо установленной литургии, столь характерной для христианской церкви, где она разработана с точностью почти научной.
Верующие сидят по-турецки, едят вареный рис с острыми приправами и пьют чай, зажигают ряды свечек в полутьме святилища и приносят курицу, петуха или козленка, которым отрубают голову. Густеющая кровь жертв стекает на ступени храма, и ее слизывают псы с облезлой от парши шерстью. Верующие кладут цветы, рисовые и ячменные зерна к ногам Будды и к индуистским идолам, потому что оба верования уживаются вместе, опережая в этом отношении христианство и другие религии на целые тысячелетия. Лама звонит в латунный колокольчик. Западные хиппи бродят по двору храма, перекинув через плечо нищенскую суму и нацепив на нос очки с цейссовскими стеклами, — лжепаломники и правдоискатели, которых эта страна и ее народ не принимают. Светит солнце, ярко зеленеют рисовые поля на террасах холмов.
Святость буддизма и индуизма практична, святыни от верующих не отделяет барьер, как в храмах, воздвигнутых христианской церковью. В здешних святилищах все смешалось: коза со связанными ногами, которая будет принесена в жертву, обезьяна и монах, выбривающий своему собрату голову безопасной бритвой марки “
Посреди двора храма стоит большая ступа — сложенный из глины и побеленный известью холм. Над ней возвышается башня, из которой на все стороны света смотрит всевидящий бог. А внизу ряды латунных мельниц и мельничек, крутящихся, если вы, проходя мимо, тронете их рукой. Внутри них вращаются свитки рисовой бумаги с молитвой. О чем? Ом мани падме хум! О цветок лотоса, будь благословен! Благословенна будь мудрость, что пребудет вовеки!
Своеобразие одежды заключается не в покрое и не в качестве материала, из которого она сшита. В выцветшей, изношенной, залатанной одежде носильщиков из гиндукушских и гималайских деревенек обычно нет ничего от фольклора. Однако их одеяния всегда своеобразны, они дышат очарованием гор, солнца, ветра и горьковатым запахом усталости. Они состоят из остатков военных мундиров, европейских пиджаков и брюк, югославских и итальянских свитеров, дешевых тканей, изготовленных на текстильных фабриках Италии, Франции или ФРГ. Но природа так приспособила к себе эту одежду, носильщики так ее разорвали, испачкали, поистирали и залатали, что в результате сформировались новая модная линия, новая модель, новый стиль и новый материал.
Когда в храме Сваямбунатх мы увидели Норбу Ламу, который в десятый, в двадцатый раз рысцой обходил ступу, раскручивая молитвенные мельнички за успех экспедиции, на нем были когда-то коричневые лыжные штаны, черный с коричневым югославский свитер, шерстяная шапочка из Рангуна, а его уши украшали круги, вырезанные из белой пластмассы. Они подвешивались к мочкам нейлоновым альпинистским шнурком. Когда Норбу Лама разделся, он оказался красивым мужчиной, рослым и мускулистым, с двумя длинными черными косами, которые он укладывал в пучок, как у греческой богини. В «Гималайском обществе» Норбу Ламу представили нам последним. Он был не шерпой, а жителем одной из деревень у подножия Макалу, называющейся Седоа. Он должен был снабжать нашу экспедицию носильщиками, то есть успеть обежать целый ряд деревень, чтобы в определенное время в определенном месте в нашем распоряжении оказалось достаточное количество людей. Эту задачу нельзя назвать легкой, но Норбу Лама был очень толковым малым, а его сильные ноги свидетельствовали о том, что он может пробежать много километров по горам. Норбу Лама отлично справлялся со своими обязанностями в течение всего времени экспедиции, всегда оставаясь скромным и учтивым, несмотря на то, что его отец был Великим Ламой, духовным и светским владыкой Седоа и всей долины под Макалу.
Разумеется, шерпы родом из местности Соло Кхумбу под Эверестом, претендовавшие на право быть элитой высокогорных носильщиков, недолюбливали Норбу Ламу. Поэтому Анг Темба и представил его нам в последнюю очередь. Тем не менее сирдар не мог обойтись без Норбу Ламы, потому что только он отлично знал местность у подножия Макалу и деревни вдоль реки Арун, где можно было нанять носильщиков для экспедиции.
В тот послеполуденный час вскоре после прилета, когда нам представили Норбу, мы сидели в креслах «Гималайското общества», и нас кусали блохи. Собственно, они не кусали нас, но все вокруг свидетельствовало о том, что вполне могли бы кусать. От этой игры воображения нас отвлекло появление Норбу Ламы. Широкое загорелое лицо, миндалевидные глаза, черный узел волос, круги в ушах и — необъятность живота, вздымающегося под свитером.
Сегодня «смешение полов» охватывает весь мир. Иногда только по стилю игры можно определить, кто играет на поле в футбол — женщины или мужчины.
Хотя мы смотрели на Норбу Ламу не без удовольствия, пришлось нам сказать сирдару, что, к сожалению, мы не можем брать в экспедицию беременных женщин, даже если они хороши собой. Да, этим славным людям есть о чем порассказать. Я представляю себе, как они, сопровождая еще какую-нибудь гималайскую экспедицию, одетые в грязные свитера с трехцветной чехословацкой эмблемой, сидят у костра, попивают чай и держатся за животы от смеха. Сахибы из Чехословакии не могут отличить мужчину от женщины!
Норбу Лама приподнял свитер, размотал шерстяной шарф, и на его животе мы увидели засунутый за пояс большой непальский нож-мачете, называющийся «кукри», в кожаных ножнах, кожаный мешочек с рисом, мешочек с трутом и кремнем для разведения огня.
Февральское солнце горит над святынями Сваямбунатха, шелестит листва деревьев, щиплет ноздри едкий дым жертвоприношений, и Норбу Лама рысцой бегает вдоль строя молитвенных мельничек, поскрипывающих при вращении. Приглушенно звучат бубны, язычки колокольчиков, подвешенных к крышам пагод, раскачивает легчайший ветерок, взлетающий с холмов вверх, к синему небу, на котором сбиваются в стада белые облака.
Первые нелады с шерпами ждали нас 19 марта, на шестнадцатый день пути из Дхаран-Базара к Макалу. В первый раз мы разбили лагерь на снегу, напоминающем весенний фирн в Крконошах. Лагерь находился на широком хребте на высоте 3600 метров, на границе рододендронового леса и альпийских лугов, у перевала Шиптона, через который нужно было пройти, чтобы попасть в долину реки Барун Кхола, берущей начало на ледниках Макалу.
Пришлось нам перестраивать караван, потому что число носильщиков с трехсот сократилось до одной трети и весь груз предстояло переносить через перевал в несколько этапов. Экспедиция попала в затруднительное положение, что дало шерпам возможность предъявить свои требования.
Сначала мы не понимали, чего же хотят шерпы. Еще в Чехословакии из переписки с «Гималайским обществом» мы знали, что должны обеспечить их одеждой для похода и высокогорья, снаряжением для устройства лагеря и лазанья по горам, что шерпы хотят получить от нас все: от носовых платков, нижнего белья, свитеров, рукавиц, двух пар ботинок на каждого, стеганых пуховых костюмов и спальных мешков до штормовок, шарфов, полотенец, шерстяных брюк и фланелевых рубашек. Но о том, что шерпам понадобится по два спальных мешка на брата (один легкий — на время пути, другой — пуховый для высокогорья), ледорубы (желательно производства западных фирм), что их не устраивают чехословацкие высокогорные ботинки и пуховые куртки, что им нужны подтяжки для того, чтобы с них не спадали брюки, — обо всем этом нам стало известно только теперь, когда был разбит лагерь у перевала Шиптона и носильщики решили нас покинуть.
Не имело смысла объяснять шерпам, что ледорубы, кошки и веревки — собственность «Чехословацкого союза физического воспитания», хотя некоторые из нас наивно пытались познакомить их с принципами нашего физического воспитания. Просвещение привело к тому, что шерпы с яростью воткнули ледорубы в снег перед командирской палаткой, возвратили спальные мешки и, засунув руки в карманы, демонстрировали свое упрямство у кухонного очага.
Мы мерзли на гребне уже третий день. Временами шел снег, ботинки постепенно пропитывались влагой, носильщики нарочито медленно переносили багаж экспедиции к перевалочному пункту. Время остановилось, каждый день носильциков приходилось убеждать, чтобы они шли вверх; некоторые из них, в первую очередь те, кому из-за нехватки обуви пришлось идти по снегу босиком, вернулись вниз, где светило солнце и зеленела трава.
В этой ситуации только терпение могло решить «кто кого». Терпению нас учит спорт, ведь в спорте успехи приходят после долгого самоотречения и подготовки. Иван Галфи приобрел опыт во многих экспедициях, ему приходилось иметь дело с носильщиками в Гиндукуше и при восхождении на Нанга Парбат, а там они еще капризнее, неуступчивее и, главное, вообще не знакомы с понятием «дисциплина».
И вот во время вынужденного ожидания Иван распаковывает короткие металлические лыжи знаменитой марки «Кестль». Иван пристегивает лыжи, поднимается по гребню и по сырому весеннему снегу демонстрирует первый в истории чехословацкий спуск на лыжах в Гималаях. Геолог Ян Калвода подтверждает, что гребень относится именно к этой горной системе, так что экспедиция завоевывает приоритет в спуске на лыжах. Потом лыжи берут и другие участники, и каждый в соответствии со своей лыжной школой и уровнем мастерства спускается по склонам Гималаев.
Упрямые шерпы вылезают из кухни, как любопытные суслики. Возвращающиеся носильщики смеются над удивительной забавой сахибов, особенно когда кто-нибудь из них съезжает «на пятой точке».
И вот уже шерпы пристегивают лыжи, и только вмешательство врачей спасает шерпов от переломов берцовых костей.
Начинается всеобщее веселье, и на следующий день экспедиция преодолевает перевал Шиптона.
К сожалению, друзья уже не друзья!
Ледорубы и пуховые спальные мешки, так же как пуховые куртки, свитера, фланелевые рубашки из Вимперка и ботинки с подошвой вибрам, сделанные фабрикой «Ботана» в Скутче или же кооперативным предприятием «Подтатран» в Попраде, шерпы продают в Катманду за приличные деньги. Деньги, деньги и снова деньги. Они скрываются даже за дружбой шерпов, которые некогда отдавали жизнь за альпинистов, сносили выбившихся из сил восходителей с гималайских вершин и отогревали их отмороженные ноги теплом собственного тела.
И мы спрашивали себя, может ли существовать дружба там, где между людьми возникают отношения, — которые политическая экономия называет товарно-денежными.
Там, где индийская низменность постепенно переходит в горы, раскинулся край джунглей. Буйная зелень пальм, тиковых деревьев и лиан наполнена пением невидимых тропических птиц и воплями обезьян, похожими на человеческий крик. Говорят, ночью здесь раздается глухой рев тигра, вышедшего на охоту. Его самого можно поймать, заплатив за лицензию в твердой валюте, так же как медведя в Любочанской долине.
Дхаран-Базар — крупнейший город восточного Непала — расположен на самой границе джунглей и первых цепей хребта Сивалик, предгорья Гималаев. Главная улица города карабкается вверх по склону недавних горных отложений, до сих пор поднимающихся вместе с Гималаями. Потоки и речушки, сейчас пересохшие, во время дождей размывают мягкие породы холмов и уносят их в могучие воды Ганга. Всё завершает свой путь в Ганге: реки, горные отложения и человеческий пепел, находящий упокоение в нирване океана.
Не помню уже, кто посоветовал нам в Дхаран-Базаре (или, как мы называли город сокращенно, в Даране) обратиться за помощью в размещении и устройстве экспедиционного перевалочного пункта к руководителю так называемого
Полковник, блестящий молодой джентльмен, идеально выбритый, постриженный и причесанный, одетый в отлично выглаженный тропический мундир, заставил меня ждать в приемной белого-командирского бунгало ровно столько времени, сколько предписывается церемониалом аудиенции у наместника ее величества королевы.
Его ответ, несмотря на вежливый тон и великолепное английское произношение, был отрицательным.
— Я могу вам только посоветовать, где разместиться: на том месте, где недавно стоял лагерь японской экспедиции, которая неделю назад отправилась к подножию Канченджанги. Это все, что я могу для вас сделать.
Даже мой безупречный костюм, сшитый на швейной фабрике в Тренчине, и аккуратно свернутый зонтик, который я по английскому образцу держал на левой руке, не заставили полковника изменить решение. И наши мечты о купании в прозрачной воде старательно вычищенного бассейна, о лагере, разбитом на таком же сочном газоне, как в Уимблдоне, испарились под лучами полуденного солнца, превращающего траву дхаранских окрестностей в охристую пустыню.
Мы отправились дальше, оставляя позади аллеи британского лагеря, ухоженный газон, бассейн, белые бунгало английских офицеров, площадку для игры в крикет и теннисные корты. Мы поехали на окраину города, где нашли убежище во владениях индийского военного атташе, майора по имени К. С. Малл, который не путал Чехословакию с Югославией. Оказалось, что у нас одинаковая точка зрения на англичан, и майор Малл пригласил нас на ужин, жгучий от самых острых непальских пряностей. Ужин нам подавали при свете керосиновой лампы на веранде бунгало, более скромного, чем жилища английских офицеров.
Наш лагерь обнесен забором, здесь есть водопровод, и все довольны. Шерпы мигом оборудуют кухню. Отвергнув бензиновые плитки, они покупают твердое красное дерево, редкое и дорогое, и вот уже горит первый шерпский костер, уже варятся рис и чай. Вскоре экспедиция отходит ко сну под жарким небом тропической ночи; Полярную звезду, стоящую низко над линией горизонта, скрывают темные очертания хребта Сивалик.
Экспедиция: грузовики и водители, запасные водители и экспедиторы, ученые и альпинисты, кинооператоры и врачи и руководитель экспедиции, девять тонн оборудования, продуктов, лекарств, альпинистского снаряжения — все это спит под сводом восточнонепальской ночи и предается заслуженному отдыху.
Автомашины отправились в дальний путь со склада на Страгове 2 февраля. Их ждала дорога по равнинам Украины и России до Баку, потом морем до Ирана, снова дорога до афганской столицы Кабула, затем через Пакистан до Индии. Ровно через три недели экспедиция в первый раз собралась вместе в Дели, куда 20 февраля прибыла группа, вылетевшая из Праги. Потом руководство экспедиции отбыло в Катманду, а остальные на автомашинах поехали на восток Индии к непальской границе. Все снова встретились на аэродроме в Биратнагаре, находящемся в нескольких километрах от индийско-непальской границы. Тут произошло знакомство с шерпами, которые с руководителем экспедиции прилетели из Катманду.
Как ни удивительно, все обстояло благополучно и с людьми и с транспортом; как по маслу прошли переговоры с таможенниками, с представителями министерства иностранных дел его величества непальского короля и с чиновниками министерства внутренних дел, которое дает разрешение на использование коротковолновых радиопередатчиков. Несколько затянулись только переговоры с «Гималайским обществом» в Катманду, которое обычно стремится обеспечить каждую экспедицию как можно большим количеством шерпов: высокогорных носильщиков, вспомогательных носильщиков, поваров, помощников поваров, почтовых скороходов и т. д. Их число значительно превышало то, которое заказала наша экспедиция. Понадобились долгие дебаты, прежде чем мы пришли к соглашению. Имена шерпов, выполняемые обязанности, их возраст и место рождения приведены в конце повествования о восхождении 1973 года. Первое имя — Анг, Мигма, Дава — обычно название дня, когда новорожденный шерпа увидел свет у подножия Эвереста, Гауризанкара, Чамланга, Кангтеги. К нему присоединяется имя, например Темба, Намиал, Пхурба, Норбу. Это напоминает Робинзонова Пятницу, но наши шерпы действительно звались Понедельник, Вторник, Среда. Дата собственного рождения их не заботила, и обычно они сами не знали точно, когда родились. И некоторые, невзирая на возраст, который они называли, выглядели намного моложе или наоборот.
К 4 марта все наконец готово к походу. Свыше трехсот носильщиков из окрестных деревень взваливают на спину порученный им груз, закрепив его при помощи ремней, накинутых на голову. Некоторые носильщики пользуются корзинами из прутьев, расширенными вверху так, чтобы максимальный вес находился выше уровня головы. Они несут кухонную посуду, рис и цзампу, палатки и еще множество вещей, в большей или меньшей степени безусловно или относительно необходимых экспедиции, как, например, газовая печь для приготовления хлеба, проделавшая далекий путь из Оломоуца до третьего полюса Земли и сохранившая способность своими изделиями возбуждать иллюзию свежего домашнего хлеба, которого так не хватает всем экспедициям.
Для экспедиционной кассы выделен специальный носильщик. На его спине стандартный алюминиевый ящик, до краев набитый мелкими непальскими банкнотами для выплаты носильщикам. Там же лежит магнитофон. Однажды несущий кассу Анг Цзеринг поскользнулся на мокром иле по дороге через рисовые поля, ящик стукнулся о камень, и магнитофон, в котором случайно оказалась пленка, включился. Носильщик шагает дальше, а из внутренностей кассы доносятся шлягер за шлягером, песня за песней.
Экспедиция преодолевает первый перевал (он называется Шангли Ла) и спускается в долину. По камням и утоптанному сухому илу идут не только наши носильщики, их жены и дети. Тропинка — главная транспортная артерия края, и поток носильщиков в обоих направлениях нескончаем. Мы разбиваем лагерь на высохшем рисовом поле или же на выжженной солнцем и засухой траве, спим в палатках, а носильщики располагаются вокруг чадящих костерков, дым которых вызывает кашель. Все — женщины, мужчины и детвора — курят сигареты, получаемые с дневным пайком, и сухую траву, завернутую в листья, или ивовую кору, подсушенную над костром и закрученную в туалетную бумагу, которую мы даем им в качестве самой тонкой папиросной бумаги.
И снова вверх, преодолевая стометровые и тысячеметровые перепады высоты, из глубокой долины реки Тамур, протекающей на северо-восток от Канченджанги, по выжженным склонам на хребет следующей горной цепи. Горы заселены людьми до самых вершин, высохших в ожидании муссона. Сухие рисовые поля высоко на холмах ждут полива и вспашки.
Но сейчас поля не возделаны. Непал превратился в страну, где все жители в пути, все носят грузы по тропкам, которые без всяких проектов проложили ноги народа. Страна в пути. Она ждет, когда гигиена, современные транспортные средства и промышленность перейдут в наступление, жертвой которого станут тропы, и храмы, и сильные, выносливые человеческие ноги, а вместе с ними туберкулез, амебная дизентерия, и холера, и — веселое пение носильщиков.
Но время, когда победит цивилизация, культура ожирения и невротическая философия современной эпохи, еще далеко. Чехословакия построила в непальской низменности Терай электрическую мельницу, мелющую муку белее снега Гималаев. Однако припасы носильщиков состоят из мешочков с грубой мукой из ячменя, раздробленного на каменной мельчичке вместе с сором и песком, который скрипит на зубах. А еще они едят цзампу — дробленое жареное зерно с привкусом солода, содержащее больше витаминов, чем самые сложны таблетки знаменитых западных фармакологических фирм.
И мы идем вместе со всем Непалом, страной волшебной и прекрасной, мы шагаем по выжженным сухим холмам, за хребтами которых видны приближающиеся с каждым днем белые горы. Впереди у нас четыре месяца без урчания автомобильных моторов, четыре месяца мы будем вдыхать воздух, в котором смешиваются горьковатый запах гранита, сладкий запах цветов с ностальгическим ароматом хвои, воздух, незнакомый с наркотическими выхлопами моторов внутреннего сгорания. Однако... Кинооператоры время от времени включают небольшой переносной агрегат, и его выхлопные газы смешиваются с запахом дыма. Они заряжают батареи и освещают лагерь чудесными лампочками. Томас Алва Эдисон мог бы порадоваться за свое изобретение, но нам мешал шум бензинового мотора, а свет лампочек казался ненужным рядом с красным заревом костра шерпов.
Во время похода, да и потом, в базовом лагере, кухня была центром жизни экспедиции. Хотя в книгах об экспедициях об этом говорится мало, приготовление пищи — вопрос огромной важности. Хотя бы потому, что человек, если он по крайней мере один раз в день не получит сытной еды, становится раздражительным и злобным. Низкий уровень сахара в крови всегда плохой показатель. Экспедиция должна быть накормлена досыта. Люди затрачивают энергию, и она должна быть полностью возмещена. При этом люди — и во время экспедиции — в большинстве случаев не любят готовить. Как будто приготовление пищи обязанность унизительная и малопочетная. Поэтому экспедиция нанимает шерпу на должность повара. Да и вообще не просто готовить на двадцать-тридцать голодных ртов.
Ныне повара-шерпы обычно имеют опыт приготовления европейских блюд. Наш Анг Ками мог приготовить отличный куриный бульон и поджарить на костре великолепные лепешки. Он научился делать чешские кнедлики и блинчики, готовил вкусный гуляш из консервов или свежего мяса, суп из спаржи и пудинг. Однако он, как всякий повар, был капризным, к его рукам порой «прилипал» то килограмм риса, то килограмм сахара, а когда он вставал с левой ноги, то варил что попало, и мы часто ругали его за то, что он целый день играл в карты или в кости, оставив кухню на попечение двоих помощников. Но как приятно было прийти к вечеру на место новой стоянки, где уже горел костер, а один из помощников подавал усталым путникам чай! Как приятно было приняться за готовый ужин, хотя его неотъемлемой частью всегда оставался рис! Как приятно было, когда рано утром вас будил помощник повара Дава или Мингма и подавал вам горячий чай, одинаково вкусный в жарких долинах южного Непала и морозным утром в базовом лагере! Привычку подавать утренний чай, или, точнее, чай в спальный мешок, привили шерпам англичане, и мы, чехи и словаки, не находили этот обычай дурным.
Об экспедиционном питании можно написать целую книгу. В ней рассказывалось бы о физиологии питания, о белках, углеводах и жирах, о витаминах, о соли и воде. Книга содержала бы исследование об энергетических затратах при восхождении и при подъеме на большие высоты над уровнем моря. Описывались бы способы распределения продуктов, определялись бы ежедневные порции во время похода и во время пребывания на большой высоте, говорилось бы о калориях и специальных экстрактах, подобных пище космонавтов. В этой книге излагался бы опыт экспедиций, которые употребляли продукты питания местного производства или использовали преимущественно консервированную пищу, привезенную из Европы.
Во время наших предыдущих экспедиций мы часто делили продукты на предварительно составленные порции, учитывая содержание питательных веществ и калорий, витаминов и соли. Мы приобрели богатый опыт с таким количеством разнообразных меню, что вполне могли бы написать такую книгу.
Однако альпинисты обычно говорили: «Доктор, оставь свои калории, витамины и подсчеты! Мы хотим как следует наесться». Поэтому при подготовке экспедиции на Макалу заботу о продуктах мы доверили альпинистам. Мы запаслись четырьмя тоннами продуктов, так чтобы все были довольны. Со стороны медицинской и физиологической возражений не было.
Мы придерживались основного принципа, что продуктов должно быть достаточно, ассортимент их как можно шире, а количество желательно несколько бо́льшим, чем предполагаемые расчеты.
Чехословацкая пищевая промышленность производит такое количество различных продуктов, что не представляет трудностей составить меню для экспедиции в высокогорные районы. Необходимо только достаточно денег. Однако и эта проблема была решена благодаря щедрости многих предприятий, которые предоставили нам свою продукцию даром — с целью проверки упаковки и самих продуктов, с целью рекламы.
И вот экспедиция движется по юго-восточным областям Непала. По тропам, через речные броды ползет многокилометровая змея каравана, движутся снаряжение, люди и их мечты, мечты восходителей о горах и мечты носильщиков о любви, мечты парней и девушек, которые благодаря экспедиции становятся возлюбленными. Потому что экспедиция — это великое паломничество и большой праздник, который случается не каждый год.
Все идет гладко, по плану, хотя каждый из членов экспедиции — сейчас и во время подготовки — действует и действовал в своем направлении или, по крайней мере, в направлении, хоть немного отличающемся от других. Тем не менее цель равнодействующей суммы векторов одна — Макалу.
Перед отъездом со всех сторон сыпались пожелания успеха. По телефону, письменно, устно. Мой преподаватель географии в гимназии — теперь академик Йозеф Кунский — прислал телеграмму из своих пенат в Сушице: «Желаю счастливо ступить Макалу».
Это пожелание меня очень порадовало, конечно, гораздо больше, чем некоторые благие советы: «Пан доктор, застрахуйтесь перед отъездом, мы ведь не знаем, где и когда...»
Да, не ведаем ни дня, ни часа... Мы не знаем ни дня, ни часа, когда ступим на вершину горы, не знаем, кто будет стоять на ней.
Не знаем, будем ли мы вообще стоять на вершине.
Ресторанчик «У прекрасной тибетянки» расположен в одном из последних домиков на северном конце деревни Гиле. Собственно, это даже не ресторанчик. Он даже отдаленно не соответствует гигиеническим и прочим правилам, существующим для заведений подобного рода в такой развитой стране, как Чехословакия.
Да и тибетянка, которая здесь распоряжается хозяйстром, варит рис и острые тибетские супы, подает на стол чанг и арак, далеко не прекрасна. Это женщина средних лет, с ничем не примечательной фигурой, в тибетском национальном наряде, в котором черный и темно-коричневый цвет перемежается красными и зелеными полосками. У нее толстые губы, монгольские темные глаза и смуглая кожа, прекрасные зубы и иссиня-черная коса, заканчивающаяся красной кисточкой в том месте, где поясничный отдел позвоночника переходит в копчик.
После нескольких недель разлуки с женщинами и ресторанами прекрасная тибетянка и ее заведение вполне могут соответствовать прежним представлениям человека, которые теперь кажутся почти идеальными. Тибетская деревня Гиле расположена на горном хребте, протянувшемся от реки Тамур на север. Неподалеку живописное местечко Дханкута. В Гиле живут тибетцы, покинувшие родину в 1952 году вместе с далай-ламой. Он обосновался далеко в Индии, но многие тибетцы остались в Непале, поближе к родным горам. Они создали поселения, построили деревни, которые на первый взгляд чище и благоустроенней большинства непальских селений. Они и шерпы, тоже пришедшие из Тибета много лет назад, хорошо понимают друг друга, те и другие выше и крепче, чем коренные непальцы, у них сходные обычаи, религия и язык.
Несмотря на то, что тибетские беженцы живут в относительно хороших условиях, их судьба — это судьба эмигрантов. Они не смогли слиться с населением принявшей их страны и живут обособленно, занимаясь изготовлением ковров, вязаных свитеров, сувениров из металла, дерева, кожи и шерсти. Они перекупают и производят «антикварные» предметы, покупают и продают подержанное альпинистское снаряжение, у них есть детские сады и ясли, где висят портреты далай-ламы и играют красивые дети, они организуют общественное питание. Тибетские беженцы тоскуют по покинутой родине и не теряют надежды вернуться в Тибет.
В заведении прекрасной тибетянки нет портрета далай-ламы.
Холодное дождливое утро в горах на высоте почти двух тысяч метров, под нами бродят тучи, уцелевшие после ночной грозы, мы сидим «У прекрасной тибетянки», она наливает нам прозрачный самогон — арак, суля гастрономические наслаждения, а может быть, и иные тоже. Ведь экспедиции навещают этот край не каждый день, а мужчины в Гиле не набиты рупиями. В очаге краснеют раскаленные угли, тибетянка приносит нам крепкий чай, заваренный в молоке. Белые мужчины из далекой Европы, несомненно, обладают для нее особой привлекательностью. Останьтесь пообедать и поужинать, дайте телу отдохнуть на ложе, которое я постелю для вас на дощатой лежанке в темном углу. Отдохните на ложе, устланном покрывалами из шерсти яка, пахнущими прогорклым жиром и кожей овец, которые преодолели тибетские седловины и паслись на гималайских лугах.
Мы пьем арак и горячий чай, потому что идет дождь, холодно, мы устали после ночной бури, снесшей навесы носильщиков. Они бросают груз и хотят вернуться к теплу своих деревень.
Виною всему полуголый святой человек. Он пришел вчера в лагерь и принялся призывать всех богов индуизма и ламаизма, колдуя при помощи трезубца Шивы, украшенного всевозможной ветошью; он извивался на утоптанной земле рисового поля, где мы разбили лагерь, издавая нечеловеческие вопли. За театральное представление нужно было заплатить. Мы дали ему несколько мелких монет, в общей сложности около рупии. Очевидно, этого было мало, и он своим трезубцем вызвал ночной ливень, грозу и моральное разложение каравана.
И вот мы покидаем тибетянку.
Лама бросает поверх наших голов гореть риса, флажки с оттиснутыми на них молитвами трепещут на поднимающемся ветру. Ветер несет с собой тучи и ливни, а мы идем по топким дорожкам от хижины к хижине, от дома к дому, от хлева к амбару, выгоняя отовсюду носильщиков, трясущихся от холода и сырости, потому что они родом из теплой дхаранской низменности. Нам помогают шерпы, караван растягивается на многие километры размокших глинистых троп. Вокруг рисовые поля, за ночь быстро заполнившиеся водой, и деревни, привлекающие теплом своих очагов не только носильщиков, но и нас.
Следующий перевал мы проходим при ураганном ветре, ломающем наши зонтики. В деревнях отрываем носильщиков от чадящих очагов, вытаскиваем их из-под крова бамбуковых хижин, где они прижимаются друг к другу, оставляя экспедиционные грузы мокнуть под дождем.
Когда прекращается дождь и тучи рассеиваются по бесконечным зеленым склонам, перед нами открывается широкая долина реки Арун, берущая начало в Тибете и собирающая воду с ледников на северных склонах Эвереста и Макалу.
Говорят, слово «Арун» означает «восход», «рассвет» или «утренняя заря».
Эта мужественная река пробила главный хребет Гималаев между Макалу и Канченджангой, размыв для себя глубокий каньон в граните и гималайских гнейсах. Арун — это непрерывные пороги, шумящие, вздымающиеся и вдруг стихающие, выбрасывающие песок и гальку со дна речного русла на извилистые берега.
Воды Аруна напоминают молоко, разбавленное водой, голубоватые, серые и зеленые. На берегах реки скалы и рисовые поля, лиственные рощи и хвойные боры, деревни на склонах и речных террасах, осененных старыми деревьями, заросли бамбука и зацветающие рододендроны.
Мы спускаемся к реке, вокруг нас весна и осень одновременно, невероятное чередование всех времен года, когда в течение одного дня пути весна сменяется зимой, а зима осенью. Из соснового бора мы переходим в буковую рощу, освещенную заходящим солнцем. Мы спускаемся в долину, где в ясном вечернем воздухе кружатся осенние листья, стоит бабье лето, хотя на календаре европейский март и непальское «бог знает что». Мы шагаем будто по вересковой Высочине, прогретой уходящим летом, и кажется, слышны слова поэта:
Быстро темнеет, как обычно в тропиках. Меж берегов, где геологические пласты обнажены водами реки, во время муссонных ливней поднимающейся гораздо выше уровня теперешних порогов, шумит Арун. Эта таинственная река разрушила схематические представления географов о гималайском водоразделе, отодвинув его далеко на север, в 'Гибет. Арун старше, чем Гималаи, и когда эта горная система поднималась, река проложила себе путь через горы, упрямо стремясь с Тибета прямо к океану. Арун служил ориентиром для первых летчиков, совершавших перелет из северной Индии через высочайшую гору мира.
Наступил вечер, прекращаются взволнованные поиски при помощи коротковолновых раций носильщиков и грузов, разбросанных на всем протяжении пути от перевала над Гиле до лагеря у реки. После холодного дождливого и ветреного дня воцаряется покой. Не весь караван дошел до лагеря, и многие носильщики (а с ними много ящиков и тюков) находят ночлег в хижинах или у костров вдоль тропы. Только некоторые из них добрались до реки, где на косе, под шелестящими осинами и липами, Анг Ками и его помощники устроили кухню, откуда доносится запах жаркого. Цыплятам уже свернули шеи. Мы пьем чай, и в чашке остаются песок из реки Арун, песок с тибетских плоскогорий и искорки слюды из раздробленных пород Макалу.
Несмотря на дневные тяготы, на раздражение и взволнованные голоса носильщиков и шерпов, несмотря на мелкие стычки между альпинистами, мы осознаем потрясающий факт: мы спим под деревьями на берегу реки, над которой завтра займется утренняя заря и осветит восточные склоны Макалу и Эвереста.
В этот день начались наши мучения с носильщиками; они станут неотъемлемой частью жизни экспедиции до той минуты, когда последний носильщик получит свои деньги, а снаряжение, оставшееся после битвы за Макалу, будет погружено на машины.
Всеобщая забастовка разразилась утром следующего дня.
Раздраженные вчерашним долгим и трудным походом, усталостью и промочившим их до костей дождем, носильщики собрались на берегу реки, белом от песка и намытых валунов. Жители окрестностей Дхарана носят полотняную одежду, которая не защищает от непогоды. Лишь некоторые, среди них семьи молчаливых широколицых людей с северных границ, которых мы называли «индейцами», не участвуют в забастовке. Они закутаны в теплые шерстяные накидки. Волосы их кое-как заплетены в косы, и они ищут друг у друга вшей. «Индейцы» пойдут с экспедицией до высокогорных районов, потому что где-то там у них дом.
Забастовщики стоят плотной толпой, за ними шумит быстрая река, светит солнце. Они требуют повышения платы, дополнительно по две рупии на покупку риса, который здесь дороже, требуют, чтобы сегодняшний переход был как можно более коротким и они смогли отдохнуть. Иначе они бросят ящики с экспедиционными грузами и уйдут домой.
Сопровождающий нас государственный чиновник, поручик королевской непальской армии Базра Гурунг, напяливает на голову пеструю непальскую шапку, готовясь произнести пламенную речь о мужественном народе, который не боится дождя, пути и тяжкой ноши, которого не остановят ни жажда, ни жара, ни голод, ни холод. Носильщики стоят, слушая лестные и горячие слова. Носильцики уступают, и мы тоже: повышаем дневную плату до одиннадцати, до двенадцати рупий, соглашаемся на все условия забастовщиков. Что нам остается? Мы не можем без них обойтись. А они?
Экспедиция не может обойтись без пролетариата Арунской долины, без его помощи мы не смогли бы доставить в базовый лагерь у подножия Макалу девять тонн грузов. Перетаскивание девяти тонн всевозможных вещей, среди которых были предметы очень ценные, в такую даль, в неприступные уголки гор представлялось этим людям непонятной, бесполезной игрой. Хотим мы этого или не хотим, мы используем существование классовой пропасти в близком к феодализму обществе, потому что не можем обойтись без носильщиков, которым платим по нашим представлениям мизерную плату: десять-двенадцать рупий в день (приблизительно один американский доллар). В беге времени, которое над реками России, Чехии или Словакии течет иначе, чем над рекой Арун, чье название «Заря» звучит почти революционно, наше отношение к нанятым носильщикам выглядит анахронизмом, создающим для нас трудности во взаимоотношениях с носильщиками, а иногда и с собственной совестью.
Построенный и все еще немного недовольный караван двигается по долине.
Вдруг рой верещащих зеленых попугайчиков пролетел над порогами Аруна.
Когда я перечитываю прекрасную книгу Владимира Прохазки об экспедиции на Аннапурну, мое внимание всегда останавливает фотография диких гусей, летящих над горами. В этот момент я вспомнил о них. Ведь мы хотели увидеть диких гусей, летящих к северу!
По высохшему руслу реки, по песку, гальке и грязи группками идут носильщики. Идут «индейцы» и молоденькие девушки, которые несут тяжелые чемоданы с лекарствами, идут дети и матери с грудными младенцами. Влюбленные парни и девушки берутся за руки, когда тропинка становится шире. Шагают беднейшие из пролетариев, счастливые бедняки, шагают распевая песни, тяжело дыша, когда тропа карабкается по вымоинам берега или взбирается на утес. Идут счастливые люди, потому что они не умеют долго сердиться или волноваться. Они минуют зеленые рощи и белые берега, раскаленные солнцем, следуют за поворотами реки, двигаясь все время на север, где в зеленых волнах предгорий вырисовываются сверкающие белизной Гималаи.
Рой темно-зеленых попугаев, вереща, опускается в рощу банановых деревьев. Караван двигается дальше по отложениям, намытым рекой, которая называется Заря.
Песок пышет жаром. А дальше тропинки, почти как в парке, взбираются вверх по осеннему лесу, в котором абсурдно благоухает жасмин вопреки тому, что с деревьев слетают разноцветные листья и лес дышит тлением. Цветет боярышник, на рододендроне кровавыми каплями распускаются цветы.
Мы разбиваем лагерь на поросшей травой отмели у слияния Аруна с рекой Сава Кхола, несущей свои чистые, обильные рыбой воды с востока. Вечерний покой располагает к писательству. Сидя на экспедиционных ящиках, альпинисты, подобно Гаю Юлию Цезарю с его «Записками о Галльской войне», пишут каждый свой дневник: «О трудных переговорах с мятежными туземцами и о взятии в плен Верцингеторикса». Ведь каждый мнит себя стратегом и полагает, что в синем альпинистском рюкзаке несет на спине маршальский жезл и ключ от врат Макалу.
В это время шерпы пьют слишком сладкий чай и едят рис в количествах, превышающих дневную норму. В джунглях вокруг лагеря горят костры, звучит веселый смех носильщиков. В то время, как женщины кормят детей и судачат о своих делах, в которых мы ничего не понимаем, общество чешских и словацких писателей, совершающих паломничество по восточному Непалу, наслаждается отдыхом, как поэты периода Возрождения на Ораве или в Чешском раю.
Аэродром в Тумлингтаре устроен на ровной, как стол, речной террасе, поросшей травой, которую уничтожают не овцы, а потоки дождевой воды, уносящие глинистую почву в реку Заря. Самолету едва хватает места, чтобы приземлиться, взлетает он прямо над пропастью долины. На этот аэродром прибыла осенью 1972 года югославская экспедиция к Макалу, избежав тягот пути, который мы только что завершили, избежав жары, мучений с носильщиками, сэкономив силы и деньги. Однако югославы ничего не узнали о реке Арун. Они не видели над речными волнами вершину Макалу, когда, освещенная восходящим солнцем, она сияет над синим лоном долины.
С офицером связи мы идем к простому низкому зданию. Там никого нет. На аэродроме нет постоянного сторожа. И рации тоже.
Кхандбари — последнее из более или менее крупных поселений (это скорее село или городок) на пути к Макалу. Но и здесь нет ни радиосвязи, ни телефона, ни телеграфа. С миром нас будут связывать только почтовые скороходы. Здесь у пилота, который раз в неделю — в случае летной погоды — прилетает из Катманду, они будут забирать посылку для нас и передавать ему сверток с нашими письмами.
В лагере за Кхандбари, разбитом на вершинах холмов, мы отпускаем носильщиков и нанимаем новых. Если дхаранские носильщики принадлежали в основном к одной этнической группе, то приходящие сейчас в лагерь люди, нанятые Норбу Ламой, представляют очень разнообразную антропологическую мешанину. Среди них стройные люди с индоевропейскими чертами, люди, напоминающие североамериканских индейцев и жителей Полинезии, женщины и девушки с полотен Гогена, рослые тибетцы и еще — загадочная раса хулиганов, наиболее опасная. Их европейские шляпы украшены павлиньими перьями, хотя некоторые носят экспедиционные шапки или шлемы, похожие на те, что носили средневековые оруженосцы; одеты они в английские военные шорты и толстые накидки, на теле у них пестрые нейлоновые майки и жилеты в цветочек. Жуткие стиляги, они умели и сверкать глазами, и петь, и болтать у костра ночи напролет. В конце концов от них не было никакого вреда, они исчезли так же, как и появились, когда в горах стало холодно. Они возникли внезапно, как цирковые клоуны, и ушли неизвестно куда.
Если не обращать внимания на ежедневные трения с носильщиками, если привыкнуть постоянно пересчитывать количество грузов, если перестать удивляться тому, как стремительно уменьшаются предназначенные для похода запасы сахара, а главное, риса, которыми распоряжается повар-шерпа, то один день похож на другой и дорога, хоть и долгая, кажется приятной.
Утром ровно в 6.00 подают чай в спальный мешок, и невротические европейцы (все белые по утрам — невротики) с раздражением вылезают из своих спальников, не здороваясь друг с другом. Один умывается, другой нет, кое-кто чистит зубы, но большинство их не чистит. Постепенно они пробуждают в себе вкус к жизни в восточном Непале при помощи слов, относящихся в основном к области анатомии, лихие выражения носятся над лагерем. Пока долина Аруна прогревается лучами солнца, прорывающимися сквозь тучи, в лагере господствует стихия мужественных слов, описывающих органы выделения, пищеварения и размножения, — специфически мужская терминология, обогащающая академические словари чешского и словацкого языка.
Потом — час пререканий с носильщиками и распределения грузов. На ночь их сложили посреди лагеря, багаж сторожили Норбу Лама и шерпы. Окоченевшие от ночного холода носильщики, как мухи, отогреваются под лучами солнца, караван отправляется в путь.
Жара, усталость. Пот застилает глаза, но по мере того, как из тела выпаривается вода, перестает выделяться и пот. Несколько кислых апельсинов и горьковатых бананов, консервированный паштет и лепешка, поджаренная на раскаленных углях. От одной каменной терраски, где можно отдохнуть в тени деревьев, к следующей; на привале встречается обычно лишь четвертая часть экспедиции. Путь по лоскуткам рисовых и картофельных полей, через речки и свайные деревни. Мы нанимаем носильщиков все более дикого и завшивевшего вида, с волосами растрепанными или заплетенными в косы, среди них встречаются странные антропологические мутации, которые зоолог, научный сотрудник Чехословацкой академии наук, кандидат естественных наук Милан Даниэл классифицирует как новый вид «Жено-мужчина удивительный» (Даниэл, Брем). Мы так и не смогли определить, были это мужчины или женщины. У него (у нее) — короткие сильные ноги, длинные сильные руки, могучий квадратный торс и огромная кубообразная голова, все покрыто слоем жира, особенно в области груди и ягодиц. Хорошо выполнял(а) свою работу и исчезал (а) в месте обитания его (ее) племени.
Уже в два часа дня привал, мы пьем чай, который разносят Мингма и Дава. Уже поставлены палатки и горит костер. Уже смеркается, кончается день.
Пока вечера теплые, носильщики у костров до полуночи поют песни, а после полуночи стонут от холода, кашляют и хрипят до самого рассвета.
Но вот над рекой разгорается утренняя заря и начинается новый день — мы уже сбились со счета который.
Не важно, по какому календарю праздновали шерпы пасху: по своему шерпскому (Новый год начинается в марте, сейчас идет 947 год) или по непальскому (Новый год — в апреле, сейчас 2029 год), по тибетскому или христианскому (1973 год), по обычаям ортодоксального северного буддизма или южного, склонного к пролетаризации.
Лагерь наш был разбит у деревни Бункин, после нее мы уже не увидим оседлых поселений, дальше начинаются джунгли и высокогорные районы. Мы поставили палатки на зеленой траве. Ясный вечер. От горного потока Касува Кхола тянет сыроватым холодком. Кажется, что с рисового поля вот-вот вылетит жаворонок и устремится в синеву неба, раскинувшегося над лесистыми холмами.
Цветут прелестные абрикосовые деревца, колосится ячмень, на вершинах Гималаев лежит снег. Эта пасха не была бы пасхой у подножия Гималаев, если бы прелый запах листвы на дорожке не напоминал об осени, если бы на полях не выкапывали мелкую, как горох, картошку, если бы дети не жгли картофельную ботву в то время, как плуг переворачивает пласты глинистой почвы для первого посева риса. Потому что здесь все перепутано; хотя время едино, только у нас оно разделено на четыре сезона. Только у нас каждое время года до сих пор обладает своим ароматом.
Серые обезьяны с черными мордами-лицами из семейства лангуров прыгают с ветки на ветку, шелестит листва, незнакомые плоды падают на землю и, расколовшись, издают терпкий запах. Пальмы ярко зеленеют, хотя нижние листья опадают. Весна и осень слиты воедино, зима равна лету, которое принесет с собой теплый дождь, а в горах — снег.
Мы с зоологом Миланом Даниэлом сидим на гладкой гнейсовой скале над дикой горной рекой и, наблюдая за обезьянами, решаем вопрос, могут ли в наши дни из человекообразных обезьян — пусть на протяжении очень долгого времени — возникнуть люди. Наконец мы соглашаемся на том, что теперь, скорее всего, происходит обратный процесс.
В лагере тарахтит движок, рядом со светящейся электрической лампочкой над нейлоновой крышей кухни подвешено приготовленное для жарки сало. Едко пахнет луком, который режет Дава, и чесноком, который чистит Мингма.
Здесь нас покидает вторая партия носильщиков, нанятых у Кхандбари. Мы расстаемся с пестрой антропологической выставкой. С этого дня распри с носильщиками становятся втрое тяжелее, потому что обратно в долину уходит триста носильщиков, а для последнего этапа пути к Макалу Норбу Лама в родной деревне Седоу и ее окрестностях находит всего сотню человек. Правда, все они рослые, опытные (сопровождали французские и японскую экспедиции) и выносливые, в совершенстве знают тропу через высокие седловины и перевалы в Барунскую долину. Антропологически они опять представляют единую группу. Их связывает и классовое единство, лишь немногого им не хватает для создания профсоюзной организации. В ближайшие дни они доставят нам горькие минуты.
Зеленые всходы ячменя и более темные ростки проса шевелит теплый ветерок, позади бункинских хижин цветут сады. Дома в Бункине стоят на сваях и обломках шифера, что предохраняет их от грызунов.
Пасха. Около куста боярышника блеет ягненок.
Непальское мачете «кукри» по форме похоже на саблю, с той разницей, что заточена не внешняя кривая лезвия, а внутренняя. На конце лезвие расширяется. Гуркхи, натренированные в специальных частях для боев в джунглях, пользуются этим оружием. Скрещенные кукри являются их знаком.
Вокруг рогов барана затягивается веревка. Мингма тянет за нее, а Дава держит животное за задние ноги. Шея вытягивается так, что рога не мешают удару. Кукри мелькает в воздухе, как молния. Зрители слышат только тихий звук столкновения лезвия с хрупкими шейными позвонками. Десятая доля секунды — и голова отделена от туловища. Из артерий брызнули две струи крови, под которые проворно подставляется кружка, купленная в свое время в пражском универмаге «Белый лебедь».
Происходящее напоминает гравюру, изображающую знаменитую казнь на Староместской площади. Эта картина расстроила бы англичанок, борющихся за равноправие собак и кошек.
Однако шерпы смеются. Ведь одним движением серпа во время жатвы уничтожаются сотни жизней, если не тысячи.
Бросать жребий, кому достанется шкура, нет надобности, потому что шерсть выщипывают, как перья, кожу опаляют над костром — и вот уже выпотрошенная туша висит рядом с салом, электрической лампочкой и бараньими ногами, по которым можно изучать тонкие переплетения мышечных волокон.
Недолгая пасха заканчивается: животы набиты мясом, вареным картофелем, рисом, без которого невозможно обойтись, и супом из двух куриц и одного петуха.
Вчерашний путь от реки Арун до «лобного места» отличался крутыми подъемами и спусками, какие невозможно найти в других горных системах. Так что зубы заслуженно жуют жесткое мясо. Шерпы смеются. Смеются и сахибы, потому что животы снова наполнены. Палач из Бункина вытирает кукри. В награду он получает кровь и потроха. Из крови, цзампы и пряностей он сделает особый фарш и наполнит им бараньи кишки.
Похоже, что пасха забыта (ведь и крашеных яиц не было) и торжество превращается в праздник по случаю забоя скота. К сожалению, гималайские кровяные колбасы острее бритвы, а еще острее шерпские, которые приготовил Анг Ками со своим коллективом.
Несколько дней назад нам представилась возможность увидеть Макалу во всей красе, рассмотреть ее очертания, детали гребней, стен и юго-западного ребра. Мы стояли на самом высоком месте горного хребта над Кхандбари. Тропа покинула реку Арун, чтобы вновь приблизиться к Заре в каньоне, через который перекинут мост, сплетенный из лиан, древесных воздушных корней и побегов бамбука.
На гребне в виде алтаря или гробницы сложены камни с вытесанными на них молитвами. Буквы и изображения задумчивого Будды покрыты лишайником, святилище выглядит заброшенным. Народ восточного Непала мало заботится о религии. Все же шерпы вывешивают зеленые с желтым и красным флажки, специально купленные в Катманду. Анг Темба, заглядывая в замусоленную тетрадь, читает молитву. Остальные отвечают словами из буддийских псалмов, как процессия, восходящая на святую гору. Потом северо-восточный ветер, дующий через перевал Попти Ла, который расположен восточнее Макалу, уносит брошенную горсть риса. Шерпы, стоя лицом к Гималаям, зажигают пахучие высушенные травы.
Мы идем по тропе, похожей на парковую дорожку. Она тянется вдоль гор, северный склон которых покрыт джунглями. Вокруг нас чаша гигантских папоротников. Мы пьем воду из чистых родничков (джунгли сохраняют влагу) под лишайниковыми завесами, полными клубней орхидей. Мы шагаем по выжженному южному склону. Потом тропа снова перебирается на тенистую и прохладную северную сторону горы. Девушки с раскосыми глазами срывают красные цветы рододендронов и украшают ими иссиня-черные волосы, они смеются, демонстрируя безупречные зубы, незнакомые с пастой и щеткой.
Смеется весь караван, шагающий через джунгли. На обратном пути мы назвали лес пиявковым, потому что тысячи маленьких пиявок висели с нижней стороны листьев, влажных от муссонных дождей. Пиявки присасываются к теплой коже носильщика, шерпы или альпиниста. Путники задевают за листья, но сейчас пиявки спят, и только наросты клубней орхидей среди гирлянд лишайников напоминают об опасностях, таящихся в джунглях.
Мы вновь спускаемся к реке Заря, и Макалу скрывается за высокими белыми гребнями, которые нам предстоит преодолеть в ближайшие дни. Отдыхаем под сенью старых деревьев, потягивая арак — продукт перегонки мутного чанга; процесс производства чанга мы наблюдали и поэтому не можем пить его. Просо или рис заквашивают в деревянных сосудах, потом туда добавляют воду, давят и отцеживают. Получается сероватая мутная жидкость, по вкусу похожая на перебродившую грязь. Это гималайское пиво. Правда, Анг Пхурба — один из почтовых скороходов, носящих в рюкзаке портфель с документами экспедиции, — пьет чанг с удовольствием и без опасений, да еще закусывает подаренной мною макрелью в собственном соку, чавкая как поросенок.
Макалу скрыли зеленые склоны долины. «Индейцы» шагают без устали, подгоняя двух коз и козла, купленных на заработанные деньги.
На далеких склонах за Аруном леса кажутся рыжими от огня, поднимающегося к области вечных снегов. Дым окутывает вершины гор, огонь оставляет полосы сожженного леса, которые должны стать пастбищами, а может быть, даже пашнями. Это непонятная земледельческая операция, потому что муссонные дожди смоют почву с пожарища, обнажив камень, как белый шрам на боку горы.
Носильщики усаживаются один за другим и под бесконечную болтовню вылавливают друг у друга из кос и из-за ушей незваных паразитов. У шерп есть транзистор и всю дорогу звучат шлягеры, которые постоянно передает непальское радио из Катманду.
По мере того как тропа спускается вниз к Аруну, снижается и уровень сахара в крови путников. День клонится к вечеру, усталость и раздражение нарастают, пока вечером в лагере набитые животы не восстановят взаимопонимание и веселье, взрывающиеся над палатками фейерверком мужественности. Челюсти и органы пищеварения работают на полную мощность. Все поглаживают животы, наполненные рисом и консервами производства мясной промышленности в Праге.
Есть что-то чрезвычайно смелое в анатомии человека, когда он с такой страстью предается постижению анатомии свиньи домашней.
Шумит река Арун.
Мутные зеленые воды, волна за волной, катятся под весьма ненадежным мостом. Он висит на канатах, сплетенных из лиан, представляя собой удивительную, шаткую мостовую конструкцию, держащуюся над речными порогами с божьей помощью. По нему уже идут носильщики и альпинисты.
Немного выше по течению по распоряжению его величества короля непальского Бирендры строится новый мост. Два бетонных пилона уже поставлены, над диким потоком натянуты стальные канаты. Когда мост будет достроен, на пути к Макалу одним приключением станет меньше.
А пока лиановый мост — это самый напряженный участок пути. Напряжение вызывается постоянным ожиданием того, что мост обрушится, а люди и грузы утонут в водах Аруна. Шерпы прикрепляют флажки с молитвами к прогнившим балкам конструкции, на которой держится мост. Еще до темноты часть грузов переправлена на другой берег. Шерпы укладываются рядом с экспедиционными ящиками на обоих берегах реки, шум которой покрывает все, как одеяло, сотканное из жесткой шерсти яка.
Несмотря на жесткость, шерсть яков — бальзам для усталых ног, она утихомиривает бурный ток крови в висках.
Почти все нейлоновые веревки, которыми альпинисты укрепили шаткую конструкцию моста, за ночь исчезли. Когда сирдару кажется, что мост может оборваться под тяжестью носильщиков — сейчас их на мосту четырнадцать человек, — он вывешивает все новые и новые флажки и наконец посылает на другой берег шнур с лентами. Его прикрепляют к стволу небольшого ясеня, почти догола обрубленного мачете.
Теперь мост застрахован почти на сто процентов. Триста носилыциков и триста экспедиционных ящиков, и все шерпы, и все альпинисты преодолевают его почти без ущерба, за исключением части металлических конструкций большой палатки, которые упали со спины носильщика и безвозвратно исчезли в волнах. Мост скрипит под тяжестью грузов, матерей и младенцев, «индейцев», которые несут на спинах коз и козла, мост качается над волнами. Если не смотреть вниз, что вызывает головокружение по двум причинам: из-за раскачивания моста и из-за волн, — и размышлять о высшей мудрости, которая распоряжается всем, то вы, осторожно ступая по веткам деревьев и круглым стеблям бамбука, свободно уложенным в переплетениях лиан, попадете на другой берег.
Дикостью дышат долина Аруна и касающиеся неба склоны над ней. Джунгли простираются от белых речных валунов до макушек зеленых гор, над ними высятся вершины, покрытые снегом, а еще выше темные скалы, за которыми виднеется Макалу. Внизу растут пальмовые рощи, где верещат обезьяны, потом ясеневые джунгли сменяются выжженными склонами, пахнущими полынью.
Караван карабкается по отвесной тропе вверх. Трудно сказать, сколько раз мы еще будем спускаться и подниматься. Далеко внизу на дне зеленого каньона остался лиановый мост.
Его крепления расшатаны. Позже почтовые скороходы, принеся из Тумлингтара в базовый лагерь первые письма, рассказывали, что вскоре после переправы чехословацкой экспедиции мост оборвался.
Наверное, вывесили мало флажков.
Смешливому непальскому народу не присуще злорадство. Однако непальцы больше всего смеются именно тогда, когда с кем-нибудь произойдет неприятность. Например, когда у носильщика на середине моста упадет шляпа и волны унесут ее без возврата к далекой Индии. Или когда носильщик поскользнется на мокрой глинистой тропе и шлепнется на «пятую точку». Да к тому же если экспедиционный ящик стукнет его по голове. Наши почтальоны до глубокой ночи рассказывали у костра о том, как оборвался мост, и смеху не было конца.
Я уверен, что, когда мост оборвался и оба конца относило к берегам, люди, переносившие груз, которого они лишились, смеялись, держась за лиановые канаты, так, что чудом не утонули.
Ночь на поляне над Бункином благоухает отнюдь не орхидеями, хотя бы потому, что эти цветы не издают запаха. Ночь пахнет людьми, кострами и весенними влажными джунглями. Это наш последний ночлег на сухой земле. В дальнейшем мы будем устраивать лагерь на снегу, на льду, на сухом промерзшем камне и на мокрой земле, с которой только что сошел снег.
Поляна спускается к потоку, откуда мы пьем чистейптую ключевую воду. Цветут лесная земляника и пурпурные первоцветы, зеленые, коричневые и оранжевые орхидеи паразитируют на гниющих пнях, которые, обрастая мхом и лишайниками, превращаются в страшилища самых пугающих очертаний. Корявые ветви и клочья лишайников выглядят на фоне освещенного луной неба как нелепый орнамент, забрызганный тушью. Висячие корни торчат неподвижно, как остановившиеся узловатые маятники, обросшие гроздьями орхидей. Голоса ночи. Радио Катманду и чисто мужские шутки сахибов, смех носильщиков и женщин, треск огня. Отдаленный шум реки. От корней поднимаются пряный аромат тления и кружащиеся светлячки. В густой непальской чаще царит тишина, потому что ее обитатели избегают человека. Длиннокосые мужчины из Бункина и Седоа сидят вокруг костров с шерстяными накидками на плечах. В бликах пламени женщины кажутся прекрасными и вызывающими. Они носят тяжелые серебряные браслеты, в уши вдеты большие круги серег, на шее — бусы из тибетской бирюзы. Босые плоские ноги с растопыренными пальцами не зябнут. Одежда их пахнет овцами, прогорклым жиром и тяжелыми, черными, ни разу в жизни не мытыми волосами.
Туру Ла и Кеке Ла — это не имена непальских красавиц, а названия горных перевалов. Мы не знаем, что они означают. Вместе эти перевалы образуют проход в Барунскую долину, который называется Барун Ла или Шиптон Ла — перевал Шиптона.
Европейцы впервые перешли через него с севера, когда в 1952 году Э. Шиптон и его спутники исследовали Барунскую долину, куда они проникли с запада через Намче-Базар и долину Хунгу. Таким образом путешественники проложили дорогу последующим экспедициям, которые добирались до Макалу вдоль реки Арун с юга Непала.
Весной 1954 года к подножию Макалу прибыли участники экспедиции Новозеландского клуба альпинистов под руководством Эдмунда Хиллари. Калифорнийская гималайская экспедиция под руководством физиолога Уильяма Сири также устроила базовый лагерь в Барунской долине. Немногочисленная новозеландская экспедиция покорила многие вершины и чуть было не нашла дорогу к вершине Макалу. Американцы сделали попытку достигнуть вершины по южному гребню, но из-за серьезных технических трудностей и наступления периода муссонных дождей им пришлось отказаться от восхождения.
В том же году после летних муссонных ливней в долину у подножия Макалу прибыла французская исследовательская экспедиция под руководством Жана Франко. Экспедиция совершила восхождение на Макалу II (7640 метров) и на Чомолонзо, которая поднимается на высоту 7790 метров уже на территории Тибета. С этих вершин альпинисты нашли наиболее простой путь к вершине Макалу: через перевал Макалу Ла (7400 метров), потом по северным склонам с тибетской стороны прямо на восточный гребень и оттуда на вершину. Весной следующего года другая французская экспедиция, во главе которой снова стоял Жан Франко, прибыла в Барунскую долину, и Макалу перестала быть девственным восьмитысячником. На вершину при самых благоприятных условиях, в каких когда-либо проходили экспедиции в Гималаях, ступило девять членов экспедиции. Это выдающееся достижение в гималайском альпинизме.
В последующие пятнадцать лет непальские власти не давали разрешений на восхождения.
Только весной 1970 года путь к горе вновь оказался свободным. Организуется многочисленная японская экспедиция под руководством Йогеи Итоги и Макото Хара, в составе которой были даже две альпинистки: Наоко Накасеро и Йоко Ашиия. С большими трудностями экспедиция достигла вершины по юго-восточному гребню, который пытались покорить американцы.
В следующем году к Макалу опять прибыла французская экспедиция во главе с Робером Параго и взошла на вершину по почти отвесному западному ребру. Это прекрасный острый гребень с безмерно тяжелыми участками восхождения по льду и скалам. Осенью 1972 года югославская экспедиция, руководимая Алешем Кунавером, предприняла попытку покорить южную стену Макалу. Маршрут восхождения по отвесной стене предполагал на подступах к вершине идти по западному, «французскому», ребру, но внезапный приход зимних муссонов, холод, метели и массы свежевыпавшего снега прервали восхождение югославов почти у самой вершины.
И вот в 1973 году перед вратами, ведущими к Макалу, стоит чехословацкая альпинистская экспедиция. Ею руководит Иван Галфи, обладающий опытом экспедиций в Гиндукуше и на Нанга Парбат.
Конечно, жители Седоа и Бункина, пастухи и их стада коз, овец и яков с незапамятных времен знают дорогу в Барунскую долину. В долину, которая на юго-востоке, где Барун Кхола впадает в Арун, становится глубокой и почти непроходимой, с юга ведет самая короткая дорога. Но альпинисту, который приехал за тысячи километров из Европы и прошел пешком двести километров вдоль реки Арун, Барунский перевал представляется таинственными вратами в неизведанное.
Если читателя утомляет долгое описание мелочей и тягот пути, он может пропустить страницу или отложить книгу. Мы не могли сделать ни того, ни другого. Мы должны были идти дальше.
18 марта, пятнадцатый день пути из Дхаран-Базара. После ночи в джунглях мы шагаем по лесу, лишенному листьев. Он похож на рисунок карандашом. Мы шагаем прямо по цветам орхидей, как девочки, участвующие в празднике тела господня, правда слегка одичавшие от усталости и близости гор. Носильщики гонят овец и ягнят для жертвоприношения, которое состоится, когда мы доберемся до Барунской долины. Несмотря на спускающийся с гор холод, носильщики полунагие и босые, потому что они члены аскетической и дикой секты тяжелого труда, кашля и вздохов; символ самоотречения их секты — перекинутый через лоб ремешок экспедиционного груза. Они идут вверх, к перевалам, над которыми стоят черные тучи, к перевалам, за которыми скрыта долина обетованная, не имеющая для них никакого значения. Потому что их призвание — дорога, а не цель ее.
Караван покидает заросли волчьей ягоды. Аромат кустов дурманит, и голова кружится от воспоминаний о весеннем лесе где-нибудь у Карлова Тына, там волчья ягода издает благоухание, столь отличное от запаха воскресного шоссе.
Мы шагаем через заросли рододендронов, настолько густые, что холодное оружие в руках мужчин неустанно ударяется о твердое дерево, которое не выделяет смолу. Ярко-алые цветы рододендронов, как будто бросающих вызов, который остается неуслышанным, режут глаз, как пятна крови из разодранных ступней носильщиков на белом снегу.
Только смех и веселые разговоры слышатся над цепочкой носильщиков. Под босыми ногами подтаивает фирн. Не плач, а веселые песни вылетают из груди, сдавленной тридцатикилограммовым грузом. Печаль появляется в глазах, когда бушует снежная буря, когда посиневшие ноги стерты до крови. Мужчины и женщины с безнадежной покорностью стоят, не в силах даже дрожать от холода и сырости. И когда женщин тошнит от высоты и усталости, раскосые глаза их приобретают извиняющееся выражение.
Под свист метели мы разбиваем лагерь на высоте 3600 метров. Здесь мы проведем три ночи, здесь мы расстанемся с носильщиками, заново упакуем и распределим багаж, здесь снова начнутся раздраженные дискуссии с шерпами, которые, впрочем, закончатся катанием на лыжах.
21 марта 1973 года, в первый весенний день, мы преодолеваем Барунский перевал.
Стоя на первом взлете гребня, острого, как гребень Рогачских гор, мы смотрим на Макалу, все такую же далекую. Горизонт на севере заслоняют серые тучи страны, где до сих пор царит зима.
Мы успокоились, определившись в мешанине времен года. Погода напоминает чешский январь и февраль. Мы радуемся, ожидая весну, не зная, что через несколько дней весна кончится и мы снова очутимся среди трескучей зимы.
На покрытом снегом альпийском лугу устроен перевалочный пункт. Около сотни носильщиков за три дня доставили сода все экспедиционные грузы, сложив их под нейлоновым полотнищем. И вот уже цепочка носильщиков вьется вверх по крутому склону к седловине Туру Ла на высоте 4200 метров. Свет солнца прорывается сквозь тучи и робко освещает замерзшую поверхность большого озера. Носильщик за носильщиком — длинная змея каравана ползет дальше к перевалу Кеке Ла, расположенному ниже, на высоте 4140 метров.
Угрюмой и заснеженной открывается пред нами долина обетованная, глубоко врезавшаяся в черные скалы Больших Гималаев.
Снежная крупа сыплется из низких туч, дует ледяной ветер. Почтовый скороход Анг Пхурба останавливается около маленькой каменной пирамиды. Не найдя флажка или ленты, которые, развеваясь на северном ветру, возносили бы за нас молитву, он использует запасной шнурок от альпинистских ботинок. Красный шнурок, серый камень и белый снег складываются в трехцветный символ веры, надежды и радости.
Анг Пхурба произносит слова молитвы, сморкается известным способом без помощи носового платка, и мы спускаемся по каменистым склонам все ниже и ниже, на тысячу метров вниз, в рощи рододендронов, наполовину засыпанных снегом.
Мы перешли заветную черту, жившую в наших мечтах месяцы и годы. Наконец сон стал явью. Мечта материализуется в виде снежной пороши и промерзших камней, в виде промоченных кроссовок носильщиков и их босых ног, к которым прилипает заледеневший снег. Мечта приобретает сумрачную определенность января после мешанины из всех времен года. Реальность негостеприимна.
Все время падает снег, спуск бесконечен, мы тонем в снегу. Иван скатывается с седла на металлических лыжах и исчезает в хвойном лесу.
В этот вечер шерпы разбивают лагерь в Момбуке — романтическом уголке на северном склоне горного массива, через который мы только что перевалили. Алюминиевыми лопатками расчищаем место для палаток на крутом склоне. Прежде чем раскатать пол палатки, стелем под него хвойные ветки. Место кажется неприветливым из-за пронизывающего холода, усталости и едкого дыма кухонного очага, снег подтаивает, солнце скрыто тучами, из них сыплется ледяная крупа. Не будь солнце скрыто тучами, его все равно загораживали бы высокие стены гор. Тем не менее зеленые плауны и лишайники пропитаны влагой, и робкие первоцветы предсказывают, что наступит время, которое мы привыкли называть весной. Правда, здесь все относительно. Через сколько времен года мы уже прошли после того, как на аэродроме в Праге сняли зимние пальто! Истекла уже четвертая или пятая часть времени экспедиции, а мы все еще в пути к далекой цели, холодной, покрытой льдом.
Благоухает хвоя, пахнет свежестью снег. В палатке, с потолка которой капает конденсированная влага дыхания, холодно. Весь лагерь кашляет, когда утром на противоположной стороне долины восходит солнце, а над черно-зелеными макушками елей сияют белые пики Гималаев.
Ели в долине Баруна относятся к виду Abies spectabilis. Это самые красивые из хвойных, какие я видел в своей жизни. Горизонтальные ветви этих удивительно стройных деревьев опушены темно-зелеными благоухающими иголками. Нижние ветви искривлены, с них свисают бороды лишайников. Серебристая кора, вся в трещинах, кажется красновато-коричневой. Зелень елей будет сопровождать нас несколько дней до верхней границы леса, своим запахом вызывая тоску по северным лесам. Маленькие деревца, которыми густо заросли полянки, могут стать чудесными новогодними елочками. Люди из Седоа будут рубить с них ветки для костра и шалашей, и от стройных деревьев останутся голые стволы с хохолком зелени на макушке, похожие на доисторические хвощи.
Подобно семи вратам Фив долина Барун Кхола имеет семь ликов. Через семь краев несет дикие воды горная стремительная река Барун. «Кхола» — по-непальски «горная река», «коси» — «река». У реки Барун Кхола нет истока. Выпадающий снег, спрессовываясь под тяжестью собственного веса, формирует обширные фирновые плато и мульды на рубеже Тибета и Непала; образовавшийся лед стекает вниз по долине, повинуясь тем же физическим законам, что и вода. Он ломается на порогах ледопадов, падает со скал и откосов, на неровном дне он «бурлит», как река. Лед нагревается, тает и исчезает под мореной, которую сам на себе принес. Теперь это уже не лед, а вода и — по ущелью течет река Барун Кхола.
При впадении Барун Кхолы в Арун ее русло превращается в глубокий каньон, заросший лиственным лесом. Каньон становится все глубже.
Выше, над перевалом Барун Ла, начинается густой ельник, который наши специалисты по природоведению важно называют «зоной влажного хвойного леса с рододендронами».
Далее простирается область рододендронов и можжевельника, верб и пастбищ, сменяющаяся ледниковыми ущельями, напоминающими Кавказ.
Еще выше и севернее находится бесконечная область арктической пустыни, сухой и негостеприимной, высокие плоские седловины открывают ее для постоянного леденящего северного ветра с Тибета. Это край скудной растительности и древних морен, каменистая и песчаная пустыня и обширные осыпи. Шестой лик долины у подножия Макалу.
И наконец — необозримые фирновые плато, поднимающиеся к висячим ледникам Макалу, Барунцзе и многочисленных безымянных пиков с порядковыми номерами вместо названий.
Момбук — неприятное место для лагеря, холодное, затененное со всех сторон высокой стеною гор и густого елового леса, сквозь который с трудом продирается солнечный свет к обледеневшим крышам палаток. Подлесок елового бора состоит из рододендронов, их листва почернела от ночного мороза, но набухшие почки готовы в скором времени расцвести.
В то утро 22 марта мы в ожидании чая, который разносили Мингма и Дава, нежились в спальных мешках. Ровно в 6.53 по непальскому времени мы ощутили нечто вроде весьма приятного массажа мышц спины, проводимого опытной медсестрой. Как будто слабый электрический ток пробежал вдоль позвоночника.
Земля под нашими телами всхлипнула, стены палатки дрогнули. У нас было такое ощущение, будто по земле прошла волна и погладила нас, может быть чуть грубовато, по спине, от лопаток к пояснице.
Гималаи — это молодые горы.
Гималаи еще движутся и иногда встряхиваются, будто стремясь очнуться от охватывающей их нирваны.
Иногда Гималаи капризничают, как маленький ребенок, который не хочет спать и все же потихоньку засыпает.
А взрослые люди называют это землетрясением.
Преодолев Барунский перевал, мы сразу очутились в другом мире. Позади остались солнечные дни осени и бабьето лета, рождавшие в нас расслабляющее чувство ностальгии. С идиллическими мучениями покончено. С каждым днем мы все ближе к горе, которая на языке шерпов и тибетцев называется Макалу. Непальцы называют ее Кхумбакарна — «Спящий великан».
Ледяное дыхание гиганта чувствуется во всей долине.
Оглянувшись с перевала Туру Ла назад, на юг, мы увидели в тумане, поднимающемся из долины Аруна, весь наш путь от далеких индийских низменностей до Больших Гималаев. Местные жители называют их Махалангур Гимал — «Высокие горы, где живет снежный человек». Мы дошли до заколдованного края к северу от перевала Барун. Склоны голубые от снега, а противоположные южные склоны — темно-зеленые от покрывающего их дикого, молчаливого леса. Долину, по форме напоминающую острую латинскую V, наполняет шум сине-зеленых вод реки Барун, которая размывает дно до черного с серыми полосами основания. Речные откосы складываются из недавних отложений, находящихся в беспрестанном движении, постоянно падают валуны, сползают глина, грязь, щебень и песок.
Идет четвертый день, как мы остановились на высокой речной террасе, называющейся Пхематан. Палатки стоят на смерзшемся мху, жестких лишайниках и арктической траве с остатками снега. Горит костер из красных еловых поленьев и твердых веток сухих рододендронов, отличающийся от трещащего костра, сложенного из еловых и сосновых дров в Чехии или в горах Словакии. В огонь подложены стволы берез, и бесшумный костер пышет жаром, как раскаленная буржуйка. Мы празднуем день рождения, потому что по странному стечению обстоятельств больше половины членов экспедиции родилось в марте и апреле, и у нас всегда есть повод устроить праздник, во время которого рекой течет ром, запечатанный в жестяные банки специально для нашей экспедиции. Ради торжественного случая забит барашек.
Когда убрали складные кресла, на которых сидели у костра альпинисты во время праздничного ужина (колбаса, лук, маринованные огурцы, горчица и окорок) и стихла Барун Кхола, вокруг огня начался танец шерп.
В тесном хороводе, держась за плечи, шерпы притопывают и шаркают ногами, поют суровые песни, заполняя паузу перед припевом странными звуками, которые трудно передать обычными фонетическими значками. Шерпы не могут объяснить нам, что означает таинственный шелест губ: шпш-шпш-пшс-шпш-спш. Впрочем, выяснение содержания шерпского фольклора не имеет значения, альпинисты отвечают им попурри из чешских и словацких народных песен. Пение и ром способствуют тому, что раздоры с шерпами полностью забыты и торжествует чешско-словацко-шерпская дружба.
Во время танцев выясняется, что длинные волосы женщин, сопровождающих шерпов, не являются рассадником насекомых. Хоровод альпинистов, шерпов и их женщин вокруг костра так тесен, что можно ожидать распространения насекомых. Либо насекомые привыкли к жестким черным волосам шерпов и не проявили интереса к более тонким европейским волосам, либо у этих милейших людей они действительно не водились. Несмотря на то, что все участники экспедиции жили в очень тесном соседстве, у альпинистов не было обнаружено ни одного случая заражения насекомыми.
Костер тлеет, но не гаснет, а небо в это время затягивают снежные тучи. Где-то над ними вздымается пик Макалу из камня и льда. Планета вращается, и вершина, как грань алмаза, разрезает Вселенную. Этим величинам абсолютно безразличны песни, танцы, костры и биение сердец.
Хмурый лес Барунской долины. Голые стволы деревьев, изуродованные наростами лишайников, — как темные привидения; остатки снега, коричневая земля — все вокруг синеватое от холода и одиночества, которого не разогнать жару огня. Дым от костров, разведенных носильщиками, поднимается над лесом, как искусственный туман от дымовых шашек на съемках реалистического фильма.
Край, застывший от холода, дикий и замкнутый. Край страха, боящийся самого себя. С севера, с Тибета, дуют ледяные ветры, бешено кружащиеся в долине Баруна, потому что из нее нет выхода.
Время здесь безжалостно к мечтам и надеждам, к эгоизму и мелкому себялюбию, к горсти риса и голодным глазам, к зависти и честолюбию, замаскированному псевдообъективностью экспедиции.
Время одиночества.
В такую минуту вечером в палатке мы с Миланом в первый раз беремся за магнитофон, и к роялю садится Святослав Рихтер. Наполненный неповторимым запахом пражской весны «Рудольфинум» затихает, и первые аккорды концерта Чайковского звучат в весеннем воздухе Баруна. Но ни один кристалл льда не шевельнулся на чудовищной пирамиде Макалу от аккордов Пятой симфонии Бетховена, ни на секунду не стих тибетский ветер, преклонясь перед болью, которая вознесла водопад музыки к порогу равнодушной бесконечности.
На магнитофонных лентах, взятых нами с собой, из так называемой серьезной музыки в море песенок, шлягеров и прочей потребительской музыки были только отрывки из Гершвина, концерт для рояля «Бе-молль» и Пятая симфония Бетховена. Записи были весьма несовершенными, но для нас это не имело значения. К сожалению, произведения прерывались на середине, оставляя в сосредоточенных слушателях ощущение внезапно возникшей пустоты. Но мы радовались, что у нас есть хотя бы эти отрывки.
Среди носильщиков был один, по имени Бахадур, способный противопоставить получение вознаграждения возможности двигаться дальше. Быстроглазый Бахадур умел, убедительно жестикулируя, оказывать почти гипнотическое влияние на своих товарищей, носивших шерстяные шлемы, плотно облегающие голову и шею. В этих головных уборах они напоминали оруженосцев периода формирования городов в Чехии. Бахадур и его «оруженосцы» были наиболее опытными и крепкими носильщиками. От Момбука до Пхематана они несли двойной груз. Но в тот день, когда караван должен был начать подъем к месту следующего лагеря на опушке леса, Бахадур поднял бунт среди своих «оруженосцев» и стал их официальным представителем. Нейтральная сторона в лице остальных носильщиков выжидала, готовая в любую минуту присоединиться к забастовщикам.
Трудно объяснить, почему началась стачка. «Оруженосцы» добивались более высокой платы, но, когда мы пошли навстречу их требованию, они придумали новое. Им не нравились солнцезащитные очки марки «Окула Нирско», которые мы им выдали, когда экспедиция дошла до области вечных снегов. Их не устраивали наши шапки, они хотели другие, требовали шарфы, дополнительной платы на рис и цзампу. Переговоры с ними, происходившие у груды брошенных ими тюков, были бесконечными. Дескать, японская экспедиция снабдила их шапками, а французы дали им шарфы. Казалось, что носильщики устраивают забастовки из спортивного интереса или же потому, что хотят хотя бы день отдохнуть. Если мы не согласимся на их условия, они вернутся обратно через Барунский перевал и экспедиция застрянет в двух днях пути от базового лагеря.
В конце концов носильщики пошли дальше. После первых шагов по тропе вдоль реки Барун они забыли все треволнения от раздраженных переговоров, ход которых был столь же прихотлив, как бег волн Барун Кхолы. Когда на следующий день мы расплачивались с ними, они с непонятной гордостью отвергли повышение платы на две рупии и — вдруг решили вернуться обратно. И ничто не смогло заставить «оруженосцев» изменить такое решение.
Это были удивительные люди, джентльмены в душе. Бедняки с повадками принцев крови, они отличались загадочной эксцентричностью. Учтивость и бескомпромиссность, с которой они вели переговоры с сирдаром и сопровождающим нас офицером (нас они даже не удостаивали взглядом), вызывали у нас злость, зависть и, главное, ощущение собственного бессилия.
Забастовка «оруженосцев» отняла у нас целый, очень ценный день. В тот же день вечером шерпы привели в лагерь отца с сыном. Связав отца веревкой и привязав к бревну, они начали допрашивать его с пристрастием. Несчастный не сопротивлялся и даже не стонал, молча и почти равнодушно принимал побои. Только глаза выражали злость и гордость одновременно. Нам было жаль беднягу, но наши призывы к гуманности вызвали резкий отпор. Этот человек посягнул на банку компота, соблазнившую его нарисованными оранжевыми абрикосами. Банка вывалилась из картонной коробки, которую он нес. Стойкое изделие бумажной фабрики в Брно не выдержало долгого пути, ударов о камни и сырости тающего снега.
Когда закончилась расправа, во время которой пошли в ход веревки, дубинки и тяжелые кулаки, бедняга получил причитающиеся ему деньги и вместе с сыном и несколькими товарищами, отказавшимися идти дальше, отправился обратно через Барунский перевал. Мы потеряли банку абрикосового компота и еще десять носильщиков.
В последние дни уже случались аварии с коробками. Их содержимое — конфеты, карамель, сгущенное молоко и печенье — предполагалось использовать в качестве дополнения к пайкам. Но альпинисты, оказавшиеся в момент «аварии» поблизости, были такими же людьми, как и уволенный носильщик. Единственная разница заключается в том, что пытки — привилегия средневековья, а этот период, как известно, закончился в Европе после открытия Америки.
Экспедиция движется вверх сквозь туман и снег. Рано утром Норбу Лама и шерпы отрывают носильщиков от тлеющих кострищ, выгоняют из шалашей, сложенных из еловых веток. Хмурый мартовский пейзаж. Караван идет мимо еловых лесочков и пастушеских хижин с вылинявшими флажками, на которых написано «Ом мани». Пейзаж вызывает ощущение печали и одиночества. Горы скрыты облаками. Стволы лиственных деревьев у их подножий изломаны лавинами, сошедшими с заоблачных высот. Отвесные каменные стены теряются во мгле и тоскливом безмолвии.
Шерпы тоже охвачены тоской, поэтому они разжигают жертвенные огни и возносят молитвы, осторожно брызгая вокруг кристально чистой водой из родника.
Место на верхней опушке леса, где мы разбиваем лагерь, называется Тадо Са. Под ногами торф, смешанный со снегом, по которому текут многочисленные ручейки. Это место было бы похоже на фьорд со спускающимися к нему водопадами, если бы между черными скалами виднелась темно-синяя гладь моря, а не темный еловый лес. Снег смачивает спутанные морщины скал, талая вода уносит трескающийся лед. Утром небо очищается от туч и осколки льда, падающие со скал, преломляют лучи восходящего солнца, образуя радугу. Усеченные конусы елей, темно-зеленые рододендроны и можжевельник, весенний первоцвет у ручья, синие горечавки и синее небо над белыми альпийскими склонами, закрывающими долину с юга.
У всех альпинистов красное воспаленное горло. Этой болезни подвержены только европейцы. Хрип, кашель, размокший снег и болотистая почва, чавкающая под вибрамами, — вот еще один образ Барунской долины.
29 марта первые носильщики достигают места, где будет устроен базовый лагерь, и группа альпинистов ставит первые палатки у подножия Макалу.
Вечерний костер на опушке леса еще пахнет красновато-коричневыми еловыми поленьями и искривленными ветками можжевельника. Дым пахнет далью, откуда мы пришли, и прощанием с лесом. Горит костер, смягчая мысли, затвердевшие за время пути по каменистым тропам, как кожа на ступнях носильщиков, огонь — вечный свет дружбы — объединяет нас своим теплом и красными угольками, притягивая взгляд, как магический магнит и вечный утешитель.
Пока носильщики и шерпы постепенно переносят грузы в базовый лагерь, мы сидим у костра в Тадо Са.
Мы хорошо знаем, что в базовом лагере костер будет большой редкостью.
Последний переход падает на 1 апреля. Ясное утро. Карликовые кусты можжевельника, растоптанные и поломанные нами, нагреваясь под лучами солнца, издают пряный аромат, который, смешиваясь с запахом талого снега, дурманит голову, как наркотик. Перед нами новый образ Барунской долины, край снежных плато и древних морен исчезнувшего ледника. В полдень мы минуем постройку культового назначения, заброшенную и разваливающуюся каменную пирамиду. Ветер сгибает бамбуковые прутья с побелевшими флажками. Край становится все более пустынным. Нас окружают степь и лед, удивительная смесь арктической природы и пустыни, иссушенной солнцем, ветром и морозом. Благодатные белые горы остаются далеко на юге у порога Барунской долины. Склоны покрыты смерзшейся травой и кустиками вереска. Мы идем вдоль ледниковой реки, размывающей принесенные ею же отложения. Мы шагаем по песку и гальке, согретым солнцем, и они кажутся нам такими же теплыми, как отмели родной реки. Мы идем по берегу мутного потока, а другой берег — это бок ледника. Нас сопровождает постоянный запах симбиоза льда, солнца и камня, им пропитаны едва заметная тропка, шерстяные накидки носильщиков и кожа наших рук.
Где-то далеко за Барунским перевалом осталось прошлое, семья, друзья и далекая родина.
За боковым гребнем долины, становящейся безмерно широкой, уже не стесненной склонами и откосами, превратившейся в свободное пространство между пиками, горами и семитысячниками, наконец открывается Макалу. Прямо перед похудевшими альпинистами, чьи волосы, рубашки и куртки выгорели на солнце, вздымается к невероятной глубине неба южная стена горы, красновато-коричневая в лучах заката.
На ней почти нет снега. Вся стена исполосована черными гнейсовыми прослойками, как тигровая шкура.
Все пять экспедиций, которые с 1955 года решались взойти на Макалу, разбивали базовый лагерь на одном и том же месте — продолговатой площадке на западном склоне долины. Площадка расположена на ступенчатом склоне морены ледника Верхней Барунской долины, отступившего на север под стены Макалу. После ледника осталось дно огромного озера, через которое Барун Кхола прорывает себе новое русло. А чуть выше осталось озеро, в его мутные воды обрушиваются лед и каменные лавины прямо с юго-западных склонов Макалу.
Место, где устраивают базовые лагеря экспедиций на Макалу, отличается тем, что с него почти сходит снег, когда нижние участки долины еще завалены сугробами. В период между зимой и приходом летних муссонных дождей здесь можно поставить палатки сразу на сухой земле или после разгребания небольшого слоя снега. Особенность этого места обусловлена тем, что склон долины обращен на юго-восток, а главное, тем, что в верхней части Барунской долины выпадает намного меньше осадков, чем в ниже расположенных областях Гималаев. Горные хребты, через которые ведет перевал Барун, задерживают и зимой и летом большую часть осадков, поэтому в Верхнем Баруне климат похож на тибетский: сухо, морозно, северный ветер.
А Нижняя Барунская долина, соединяющаяся с Верхним Баруном в нескольких часах пути вниз от базового лагеря, заполнена ледниками с северных склонов Чамланга, пика IV и пика VI, климат ее похож на альпийский или кавказский. В нижней части Барунской долины ледник доходит до альпийских лугов и первых кустов рододендронов, в то время как ледник Верхнего Баруна кончается намного выше, в каменной пустыне под Макалу.
Высота 4900 метров над уровнем моря в гималайских условиях не считается большой. Под всеми восьмитысячниками базовые лагеря устраиваются на высоте 4000 — 5000 метров. И все же площадка под Макалу, где разбит базовый лагерь, кажется наиболее пустынным и негостеприимным местом на свете.
Арктический пейзаж, иссеченный снегом, безотрадные обрывы морен, давно покинутых ледником, камень, серый, равнодушный камень, промерзшие куски гранита и полосатые гнейсы, твердый лед и сухой ледяной воздух. Пики скал и льда, купола гор, изрытые лавинами, висячие ледники, которые падают, разбиваясь в пыль, проникающую в легкие, как маленькие сухие иголочки. Прозрачные ледяные рассветы, а в полдень собираются тучи, порывы тибетского ветра выбивают из них замерзшие крупинки снега, ясные ледяные ночи со множеством звезд. Полярная звезда касается высокого гребня морены. Край, замкнувшийся в себе. Его до сих пор не пробудила весна, укрывшаяся перед Барунским перевалом.
Серым утром мы просыпаемся от сухого кашля и, как ни странно, слышим пение птиц, спускающихся к лагерю. Их нежное чириканье, падающее на дно ущелья, кажется пением самой тишины.
Вороны, кружащиеся над лагерем, как весьма мало желанные гости, слетаются к кухне и роются в отбросах.
Постепенно оттаивающая почва, на которой мы ставили палатки, не вызывала у нас восторга. От нее шел кисловатый тяжелый запах. Когда растаяли последние пятна старого зимнего снега, под ним обнаружились консервные банки, бумажные и полиэтиленовые пакеты, человеческий и животный кал, ржавые шины, обернутые грязными бинтами, использованные шприцы и стеклянные пузырьки от таблеток, тряпки, старые носки, распадавшиеся на куски кеды и истлевшие супинаторы для ботинок.
Образ базового лагеря, который зрел в нас в течение месяца похода и приобрел сказочные формы, был разрушен. У нас было такое же чувство, какое испытывает человек, ищущий уголок нетронутой природы в Повыдржи или на Шумаве и находящий на полянах то, что мы обнаружили у подножия Макалу.
Мы неожиданно осознаем горечь плодов цивилизации, понимаем, что нас ждет холод и недостаток дров, потому что лес и последние склоны, поросшие можжевельником, далеко. День дороги и тридцать килограммов на спине носильщика равняются двенадцати рупиям из экспедиционной кассы.
Непальский и чехословацкий флаги не похожи друг на друга, но у них одинаковые цвета. Красный цвет — радости и жизни, синий — неба и белый цвет — снега и великих гор. Гимны, звучащие над долиной Баруна, относит ветер. Мы прикрепляем флаги к грубо отесанной рябиновой жерди, принесенной из Тадо Са, рядом с выцветшими флажками шерп.
На вершине Макалу снежный стяг и белые разорванные облака вытянуты на восток в сторону Тибета. Ветер западный.
Где ты, страна, где на скалах шумят сосны и молнии сверкают над горными пиками?
Базовый лагерь — это поселение у подножия горы, центр цивилизации со всеми ее достоинствами и недостатками (последних, кажется, больше) среди дикой природы. В базовом лагере ставится большая общая палатка, где можно сидеть у большого стола, играть в шахматы, карты и домино, писать письма и разговаривать до бесконечности, здесь есть мощный радиоприемник, рации для связи с высотными лагерями. В базовом лагере есть движок и лампочки — можно иногда включать электрический свет, есть походная кухня с плиткой и печкой, работающей на бутане, здесь даже есть бар: сбитая из экспедиционных ящиков полочка, на которой можно найти кофе и чай, сахар, пряности, компот, сыр, рыбные консервы и маринованные огурцы. Здесь же размещается склад, до потолка набитый ящиками с продуктами, «зеленная лавочка» с луком, чесноком и картофелем и каменный ледничок среди скал, где висят колбасы и окорока. На складе есть мешок риса и мешки с мукой и цзампой, центнеры консервов и сахара. В базовом лагере также размещается склад оборудования и снаряжения, где можно найти все: от рубашек и нижнего белья до веревок, защитных очков и лыжных палок. В базовом лагере помещаются кухня, палатки шерп и альпинистов, палатка для больных и палатка-лаборатория наших ученых. У общей палатки есть крытая веранда, перед ней установлен штатив со специальным биноклем, нацеленным на ребро Макалу. В командирской палатке помещаются касса, пишущая машинка и магнитофон. Шерпы устраивают в базовом лагере свое святилище: устанавливают шест, обвешанный молитвенными флажками всех цветов, и плоский камень для совершения жертвоприношений.
В базовом лагере есть даже канализация: желобок, ведущий из кухни вниз, где под откосом копится груда отбросов.
Над лагерем высится видимая со всех сторон охристо-черная стена Макалу. До нас доносится несмолкающий вой ветра на юго-восточном, «японском», гребне, на западном, «французском», ребре и на острых выступах юго-западного ребра.
После получасовой ходьбы мы поднимаемся на морену, поросшую оленьим, или исландским, лишайником, померзшими прошлогодними цветами эдельвейсов, и оказываемся напротив южной стены Макалу. Отсюда мы в первый раз увидели Эверест.
Над пустынной Барунской долиной, над широкими тибетскими седловинами возвышаются Лхоцзе (8504 метр) и Лхоцзе Шар (8383 метра). Чуть восточнее вздымается над Южным седлом величественная пирамида. Мы видим типичную слоистость склонов, спускающихся к седлу. Эти склоны нам хорошо знакомы по фотографиям и описаниям в книгах. Мы смотрим на величественную островершинную пирамиду, состоящую из трех гребней: отвесного западного, более пологого северного и южного; мы видим гору гор, вечно прикрытую прозрачной волшебной вуалью, которая на северо-востоке превращается в длинный шлейф облаков. Когда на минуту усиливается ветер, гора открывает свою вершину, такую белую на темно-синем небосводе.
Эверест, Джомолунгма, Сагарматха.
Я спросил сирдара, что означают эти названия. Вот что он ответил:
— Эверест — это был англичанин, но я не знаю точно, кем он был. «Джомолунгма» значит «Великая матерь», настоятельница женского буддистского монастыря. «Сагарматха» значит «Чело» или «Голова моря, океана».
Возможно, знатоки хинди, непальского и тибетского языков не согласятся с этим толкованием. Но у нас не было причин не доверять филологическим познаниям Анг Тембы.
Он и другие шерпы произносили название высочайшей горы мира как Чомолунгма. Так же произносили его своими чешскими и словацкими языками и мы, слушая шерп чешскими и словацкими ушами. Так же мы и писали его, не обращая внимания на официальную терминологию. Ее создатели не имели возможности несколько месяцев жить и разговаривать с людьми, в чьи колыбели сквозь незастекленное окошко шерпской хижины заглядывала Чомолунгма. Очевидно, они пользовались английской транскрипцией, а это уже выжимка из выжимок.
Наши языковеды, наверное, никогда не разговаривали с работниками горной службы в Высоких Татрах. Иначе они не предписывали бы альпинистам, стоявшим на вершине первого восьмитысячника, покоренного спортсменами из Чехословакии, говорить «Нангапарват». Поколения чешских и словацких восходителей рассказывали о вершине Нанга Парбат. А ведь именно альпинисты чаще всех и с наибольшей заинтересованностью произносят названия вершин. Наверное, восходители всегда будут произносить названия гор по-своему, не так, как рекомендуют толстые словари. Например, мы так же, как люди из долины реки Заря, называли одну из великолепных гималайских вершин «Канченченга».
Однако покинем сферу, столь далекую от гор, вздымающихся в поднебесье.
Мы стоим на пустынной морене стареющего Барунского ледника, а под нами лежит долина, усыпанная камнями, которые свалились со стен Макалу. Беспрерывно дует ветер, потому что пологие северные седловины главного хребта Гималаев открывают дорогу воздушным массам, движущимся из сердца Азии.
На северо-западе ущелье замыкают Лхоцзе и Эверест. Мы поворачиваемся, чтобы спуститься в базовый лагерь.
Я помню, что легендарный проводник по Татрам Янко Почувай, водивший туристов на Герлах и Высокую, носил в заплечном мешке кусок сала, завернутый в промасленный платок, хлеб и флягу сливовицы. Съев хлеб и сало, он складывал платок в мешок. На том месте, где Янко ел, не оставалось ни корочки, ни бумажки, не говоря уже о банке из-под сардинок.
Конечно, гималайская экспедиция — это не восхождение на пик в Татрах. Однако, если бы не прогресс двадцатого столетия, мы гнали бы с собой овец и коз, несли мешки муки и цзампы, риса и сушеных фруктов, соли и сахара, у нас не было бы ни одной баночки консервов. Возможно, на месте лагеря экспедиции оставались бы только выделявшиеся квадраты земли, где стояли палатки да каменные стенки.
Но мы дети цивилизации, и заботливая мать дает нам с собой в дорогу все возможное, чтобы мы не тосковали. Кроме того, жители перенаселенных городов, мы привыкли к грязи и беспорядку и чувствовали бы себя неуютно среди камня, снега и синего неба. Поэтому, чуть обжившись, мы открываем консервы, которые мать-цивилизация дала нам с собой. Открываем свинину в собственном соку или абрикосовый компот или же включаем магнитофон, а ведь магнитофонная лента — это не что иное, как консервированная музыка.
Если атмосфера базового лагеря наполнена вонью отбросов, если урчит движок, если играет радио Катманду, магнитофон альпинистов и вдобавок кто-то крутит ручку транзистора, ловя какую-то свою волну, значит, созданы самые совершенные жизненные условия и на краю света. И когда ветер, который всегда с нами, поднимает пыль и бумажки, мы чувствуем себя как дома на негостеприимной почти пятикилометровой высоте третьего полюса Земли.
Несмотря на то, что условия жизни в базовом лагере с гигиенической точки зрения оставляли желать лучшего, несмотря на то, что по желобку из кухни текла грязь, несмотря на то, что все новые банки и мусор всех сортов громоздились в непосредственной близости от лагеря, несмотря на то, что и шерпы и восходители весьма просто относились к естественным человеческим потребностям, в летописи экспедиции не отмечено ни одного неприятного события, которое можно было бы отнести на счет вышеназванных беспорядков. Причина, очевидно, в том, что микробы, населяющие почву, быстро гибнут под воздействием ультрафиолетового излучения, а хлорвиниловая фляга переживет геологические эпохи.
И все же однажды, когда наслоения отбросов под мореной стали приобретать характер геологических отложений, был назначен субботник по благоустройству территории. Мы убрали весь лагерь и его окрестности, невзирая на то, были консервные банки изготовлены в Чехословакии или в Японии, невзирая на то, был ли серебристый пакетик с пестрой картинкой наполнен суповым концентратом в Любляне или в Бышицах. Лагерь был идеально убран, а весь мусор сложен под мореной и обнесен каменной стенкой. Потом всё полили бензином, и бывший лама в Тхаме, шерпа Зеепа, зажег костер, вызывая детскую радость у шерп, которые обогатили свой жизненный опыт таким понятием, как субботник.
Позади кухни повар Анг Ками вскопал землю лопаткой для расчистки снега и при помощи ледоруба взрыхлил грядку для лука и чеснока, заложив таким образом основу самостоятельного производства овощей. Животноводство появилось в базовом лагере позже.
В первой половине апреля нас покинули два шерпа, вспомогательные носильщики Пасанг Норбу и Лхакпа Норбу. Они отказались ходить за дровами, потому что это неподходящая работа для молодых, подающих надежды шерп. Мы выплатили им деньги, снабдили спальными мешками и запасом продуктов на несколько дней. Они ушли, досадуя, что мы их не очень уговаривали остаться. Оба были крепкими парнями, а Пасанг Норбу отличался сообразительностью, следил за своей внешностью и хорошо говорил по-английски. Жаль было расставаться с ними.
Скоро мы поняли, что в деле замешаны шерпы, вернее, шерпани — женщины.
Они присоединились к нам в Дхаран-Базаре, когда экспедиция начинала свой путь к Макалу. Сначала мы думали, что они собираются нести груз, хотя бросалось в глаза, что они одеты иначе, более чистоплотны и рослы. На женщинах были темные шерпские наряды с красно-зелеными фартуками. Эти ангельские создания с черными косами, которыми они привязывали к темени сложенные вчетверо махровые полотенца, чтобы уменьшить давление ноши, как будто с неба свалились. У них была темная кожа, широкие скулы и миндалевидные глаза с третьим веком. На своих сильных ногах, крепких спинах и шеях они могли унести такую же ношу, как носильщики-мужчины, а может быть, еще больше.
Во время похода они держались возле кухни, несли посуду и вещи шерп. Женщины получали плату как носильщики и питались отдельно, хотя все говорило о том, что шерпы улучшали их меню из общих запасов. Когда мы дошли до области снегов, женщины продолжали идти в теннисках, которые постоянно были мокрыми.
Не успели Пасанг и Лхакпа переправиться на другой берег Баруна, как к нам пришел Анг Темба с предложением, чтобы шерпские женщины взяли на себя обязанности ушедших носильщиков.
Раньше нам казалось странным, что женщины не возвращаются в долину вместе с остальными носильщиками, но теперь все стало ясно. Мы не могли не согласиться с предложением сирдара, потому что кто-то должен был ходить за дровами. Таким образом, женщины получили заработок, мы были обеспечены дровами, а шерпы — дамским обществом.
Дамы действительно отличались выносливостью и носили тяжелые вязанки веток и корней из леса, до которого было почти полдня пути. Они безжалостно поджигали можжевеловый подлесок, а когда хвоя сгорала, выкорчевывали дерево из каменистой почвы. Это была очень тяжелая работа, но никому из шерп и в голову не пришло хоть иногда помочь женщинам.
Шерпские женщины обращались с кукри так же ловко, как и с вязальными спицами, носили грузы в лагерь 1 и спали на холоде у костра среди ледяных камней, а иногда вместе с шерпами в палатке.
Позднее мы узнали, что одна из женщин была служанкой, а теперь станет хозяйкой в доме шерпы по имена Карма Тхеле, другая — кузина почтового скорохода Анга Пхурбы, третья — невеста сирдара, а четвертая — платоническая любовь всех шерпов.
На шершавом валуне женщины делают углем пометки, каждая черточка означает один день работы для экспедиции. Они не умеют ни читать, ни писать. Их книга учета навсегда осталась на морене над базовым лагерем.
Сняв со спины ношу, женщины нагревают воду и, добавив в нее жидкость для мытья посуды, моют свои расплетенные волосы, несмотря на холод, поздний час и то, что среди экспедиционного снаряжения нет фена. Жар костра, в котором горят благоухающие смолистые ветки, превращается в высшей мере ароматную сушилку. Вопреки жестокому химическому составу для мытья посуды, который разъедает даже кожу рук, их волосы, волнами спадающие гораздо ниже пояса, блестят в свете вечернего костра.
С течением времени женщины становились все красивее, несмотря на то, что их прежде чистые национальные тибетские платья становились все более потрепанными и грязными, а белые полотенца на головах посерели от грязи. Только волосы сияли, пока на кухне было достаточно жидкости для мытья посуды. Когда она кончилась, без сомнения не без помощи шерпских дам, блеск волос потускнел. А Дава с Мингмой вынуждены были чистить посуду можжевеловой золой.
На обратном пути женщины быстро потеряли все свое очарование. Бедняжкам понадобился весь запас их самоотверженности, чтобы переносить езду в «Татре-148», обладающей весьма жесткими рессорами, в особенности на серпантинах через горный массив Махабхарат; до Катманду они доехали в прежалком состоянии.
И все же да не будут забыты их имена:
Нима Янг Дзи с прекрасными косами и статной фигурой, заслужившая прозвище Верблюд;
Пхурба Янг Дзи, которая по непонятной причине перекрашивала свои черные волосы в рыжий цвет и постоянно смеялась;
Анг Пхурба, самая младшая, единогласно избранная Мисс Макалу 1973;
Тхома Чиринг с лицом, изрытым оспой, самая некрасивая из всех, все время вязала чулки из грубой овечьей шерсти.
В то лето в Доломитах лило как из ведра. Нам не хотелось вылезать из теплого автобуса, но руководитель нашей маленькой экспедиции Владимир Прохазка, по прозвищу Хрущ, был неумолим. Он выгнал нас под ливень в селении Маззин. Через минуту мы промокли до костей, шагая с тяжелыми рюкзаками и тюками, в которых были палатки, веревки, спальные мешки, консервы, плитки, крючья и прочее альпинистское барахло.
По узкому горному шоссе, по белому известняковому щебню струились потоки дождевой воды, и мы были единственными восходителями, поднимавшимися к пикам горной группы Катиначьо. Все остальные с удивлением и усмешкой взирали на нас из автомобилей, преодолевавших крутизну шоссе с урчанием и тарахтеньем, характерным для «фиатов».
Дойдя до леса и найдя место для лагеря, мы поставили палатки на совершенно мокрой траве и развели костер из совершенно мокрых дров. Нам удалось и то и другое, несмотря на то, что все время лило, потому что мы были не только альпинистами, но и охотниками.
Мы не завидовали итальянцам, которые на машинах доехали до самого горного приюта, а на следующее утро — прямо к месту восхождения на стену. Мы не завидовали им и вечером, когда они после восхождения спускались к самым дверцам своих машин, залезали в них и, переодевшись в сухие свитеры пастельных тонов, попивали кофе из термоса и слушали радио.
Мы сматывали мокрые веревки в мокрые рюкзаки, и сами, мокрые как мыши, возвратившись в холодные палатки, забирались во влажные спальные мешки, а итальянские альпинисты, спустившись по серпантинам в Больцано, Тридент, Верону или Милан, проводили вечер в кино или в баре.
Впрочем, для того чтобы найти подобные примеры, необязательно ездить в итальянские Доломиты.
Конечно, читатель понимает, что альпинизм современный отличается от альпинизма того времени, когда впервые были покорены Монблан и Маттерхорн. Восходители ставят перед собой определенные цели и выбирают средства для достижения этих целей. Потому что альпинизм стал игрой.
Это касается и экспедиционного альпинизма. Правда, до сих пор никто не установил правил игры. Поэтому остается открытым вопрос, можем ли мы досадовать на итальянцев, которые, в то время когда проходила чехословацкая экспедиция на Макалу, покорили Эверест с применением самой современной техники, скоростных транспортных средств и с помощью большого числа людей — восходителей и носильщиков.
На юго-западном ребре Макалу мы поднимали вверх палатки, запасы продуктов, кислорода и устраивали лагеря 1, 2, 3, 4 и 5, слушая по вечерам сообщения непальского радио о восхождении итальянцев на Эверест. Мы узнавали о том, что итальянские альпинисты ежедневно получают из Катманду свежие фрукты и овощи, мы знали, что они могут каждый день связаться по радио или по телетайпу через Катманду с Римом, с родиной, с семьей.
Мы испытывали смешанные чувства. Потому что и мы с удовольствием отведали бы свежих бананов и апельсинов, с удовольствием приготовили бы себе салат из помидоров и огурцов. Возможно, мы бы не отказались нарушить неписаные правила экспедиции.
В противоречивости наших чувств таилась условная граница, отделяющая экспедиционный альпинизм от неэкспедиционного. Весьма подвижная граница, потому что и на Петршин можно подняться от здания Центрального комитета Чехословацкого союза физического воспитания, находящегося в Праге на Поржичи, экспедиционным образом, устраивая промежуточные лагеря на Уезде и на Небозизке.
Экспедиция тоже игра, хотя и серьезная. Иногда очень серьезная, но она никогда не должна превращаться в драму.
Конечно, читатель ищет в альпинизме и то и другое. Авторы книг об альпинистах и сценариев фильмов с удовольствием утоляют их жажду. Поэтому мы снова и снова сталкиваемся с вопросами: «Происходили ли с вами романтические, волнующие, опасные и драматические события?» А ведь в экспедиции нет ничего романтического и драматического. К экспедиции нельзя подходить с таких позиций, не следует ждать острых ощущений. Экспедиция должна быть тщательно подготовлена и четко организована, так, чтобы романтике и драме не оставалось места в самой стратегии и тактике восхождения, а также в человеческих взаимоотношениях внутри коллектива экспедиции. И волнений должно быть как можно меньше.
Конечно, каждый — иногда в самом укромном уголке сердца — хранит свое отношение, субъективное, к горе, к восхождению, к экспедиции, к коллективу, к своим товарищам и — к самому себе. Иногда в таком укромном уголке живет честолюбие, чисто субъективное желание, чтобы исполнились чисто субъективные романтические мечты, мелкие субъективные драмы и — жажда славы.
Но все это должно быть отодвинуто в сторону, когда совершается такое большое деяние, как большая экспедиция на высочайшую гору.
Уже много раз многие альпинисты отмечали, что восхождение на высочайшие горы означает, с одной стороны, дрожание от холода, а с другой — мучение от жары, что восхождение в Гималаях состоит из девяти частей страданий и только одной части радости. Что едва ли может существовать золотая середина между двумя этими крайностями. Что восхождение — это усталость, самоотречение, головная боль и плохой сон или бессонница. Что это тяжелый труд. Наконец, что это, собственно, не что иное, как поход, и постоянное вскарабкивание вверх, и спуск, и постоянное чередование спусков и подъемов.
Все это — и в особенности последнее — верно, если говорить об экспедиции. Продукты и снаряжение нужно отнести наверх, потом шерпы и альпинисты возвращаются и, отдохнув, снова поднимаются. Экспедиция медленно, невероятно медленно, шаг за шагом, вздох за вздохом, буквально по метру двигается вверх по отмеченной трассе. Поднимается до лагеря 1, 2, 3... до лагеря Х и У, пока наконец не поднимется выше последнего лагеря — возможно, это и есть вершина.
Это похоже на бег и спортивные игры. Забег, полуфинал, финал. И спринтеры всегда возвращаются на старт, чтобы бежать снова. И наконец один из них станет абсолютным чемпионом. Или не станет им никогда.
В этом заключается субъективная драма, потому что в ходе экспедиции каждый преследует свою цель, каждый хочет подняться как можно выше. Однако кто-то дойдет только до лагеря 1 или до лагеря 3, а кто-то ступит на вершину. А кто-то, вообще никуда не взбираясь, наслаждается тем, что он присутствует при восхождении, что он в горах, что он в Гималаях. Он занимается кухней и рацией, продуктами, почтой и денежными расчетами, выдает сигареты шерпам, заботится обо всем. И в этом его судьба, даже если иногда это судьба кладовщика, лавочника, конторщика.
Экспедиция — сумма или, точнее, произведение всех судеб, маленьких личных драм, но сама экспедиция не должна выливаться в трагедию. Проигрыш в беге на пять километров и проигрыш в горах влекут за собой разные последствия.
Большое значение имеют сложные человеческие взаимоотношения в замкнутом коллективе экспедиции. Они становятся объектом фильмов и романов. Однако сложность человеческих взаимоотношений проявляется одинаково в отрешенности подводной лодки и в отрешенности гор. Главным же героем, который представляет ядро и основу пьесы, очевидно, для подводной лодки становится море, а для альпинистской экспедиции — горы. Только они могут стать источником драмы или трагедии. К сожалению, природе часто приписывают человеческие черты, которые на фоне солнца, ветра и мороза, на фоне камня и бесконечного неба выглядят странной композиционной деталью, как если бы в джунглях Баруна установили стенды с рекламой.
Чехословацкая экспедиция представляла собой организм почти профессиональный, в лучшем смысле слова. Каждый знал, что́ он должен и чего не имеет права делать. В единстве коллектива, состоящего из девятнадцати мужчин различных профессий, образования и возраста, не должно было оставаться места для личных конфликтов, ссор и сплетен или хотя бы для недовольства и плохого настроения. И если что-либо подобное могло или собиралось взойти и разрастись над поверхностью жизни и работы экспедиции, то сразу же подавлялось сознательными усилиями индивидуума и всего коллектива.
Сразу, 2 апреля, экспедиция не остановилась в базовом лагере, а будто по инерции взобралась еще на 1000 метров выше: был разбит лагерь 1 на высоте 5900 метров на могучем скалистом выступе, с двух сторон окруженном ледником, который спускался со стены Макалу. И вот палатки лагеря 1 стоят на каменистом выступе под южной стеной. Огромный козырек из камня и льда нависает над лагерем, напоминая стены в Доломитах. Правда, только формой и общим впечатлением, отличаясь размерами и горными породами, обнаженными на такой высоте. Скала дерзко выставляет напоказ свое величие и красоту.
Стена Макалу сложена из светло-охристого гранита, исполосованного фантастическими кривыми черной породы, преломляющимися под острым углом наподобие молний. В геологический период, близкий к нашей эре, горообразующие силы, стремясь разорвать цепи земного тяготения, взломали твердь Тибета и Индии, взметнулись вверх к бесконечности Вселенной и, не достигнув ее, застыли судорожными кривыми.
Руки уже пахнут горьковатой смесью солнца, льда и камня — квинтэссенцией высот, придающей коже аромат вечной альпинистской ностальгии. Сухой ветер уносит аромат, который выше мелочей жизни, к высям, где обитают звезды.
Лагерь 1 разбит на том же месте, где осенью 1972 года стоял лагерь 1 югославской экспедиции. Однако дальше югославская и чехословацкая дороги разойдутся. В то время как югославы двигались влево через верхний западный ледник (который мы называли югославским) к стене Макалу, мы будем траверсировать вправо восточный, или нижний, ледник (чехословацкий). Перейдя ледник поперек, мы достигаем юго-западного ребра, по которому проходит путь восхождения.
Как часто говорят о величии гор, о величии вершин! Но что это такое? Каково бы ни было величие гор с объективной точки зрения, для альпиниста — это усталость, кашель и желудок, пытающийся выбраться наружу. Сушь и лед, мороз и ветер, ветер, который на таких высотах дует со всех сторон света. Ветер воет на стене Макалу, обдираясь о шероховатости черного камня. Напряжение, ввалившиеся глаза и постоянный стресс — вот физическая и психическая объективность восходителя, единственная человеческая объективность, которая поднимается вверх по стене, как жидкость по капилляру, движимая собственной физической сущностью, подчиняющей себе даже душу.
Из базового лагеря до лагеря 1 ведет дорога через арктическую целину. Из-под ног вздымается пыль. Клочки волосатых растеньиц ждут будущей весны. Снег образует на земле, размокшей от талой воды, маленькие кочки, напоминающие молящихся грешников. Их покаяние незаметно и тщетно перед лицом высот.
Дорога в лагерь 1 ведет по бесконечной осыпи, которая находится в постоянном движении на гладкой поверхности умирающего ледника. Если утром ледниковую реку можно перейти по выступающим камням, то вечером придется идти по пояс в ледяной воде. Вокруг гигантские обломки горной породы, под воздействием мороза и солнечных лучей упавшие со стен Макалу. Дорога ведет по скалам, дочерна обожженным солнцем, по промерзшей трухе лишайников, которая издает горьковатый запах, и снова по камням — охристо-коричневому граниту и белым кристаллам кварца, выросшим в черных зернах гнейса.
Двигаясь вверх и убегая от зелени жизни, человек стремится во Вселенную и при этом все глубже погружается в сущность своей планеты.
Внизу остаются пирамиды Гималаев, чьи грани сверкают в косых лучах солнца. Снег и лед, принявший под воздействием земного тяготения и ветра геометрические формы штор, создает на них миражи, неподвластные нашему воображению. Гималаи могут быть обиталищем богов, вечности, пустоты и — нашей мечты.
Весь путь до лагеря 1 легкопроходим, только под конец он пролегает по крутому сужающемуся кулуару. Над ним пятидесятиметровая плита, пахнущая недавно расколовшимся камнем, будто только вчера на ней работал каменотес, который раскрыл зубилом ее красоту. Черные, белые, серые, рыжие складки и морщины великий геолог и скульптор соединил в удивительные фигуры, напоминающие масляные пятна на воде. Гладкая наклонная плита вверху заканчивается осыпью, на которой поставлены палатки. По этому пути ходили с грузами и альпинисты, и шерпы, и даже женщины, потому что лагерь 1 должен был постоянно и в больших количествах снабжаться продуктами. Женщинам не мешали их длинные, до пят, юбки, и они преодолевали подъем от базового лагеря до лагеря 1 под беспрестанные разговоры. Обутые в теннисные туфли, женщины шагали по крутой плите, держась руками не за скалы, а за перекинутый через лоб ремешок, которым прикреплен тяжелый груз.
Конструкция большой палатки в лагере 1 не выдержала первого сильного порыва ветра. Пришлось укрепить ее веревками, лыжными палками, ледорубами и обнести палатку каменной стенкой. В палатке была прихожая с кухонькой. В нее вмещалось столько альпинистов, сколько было нужно, но пятерым уже спалось плохо, хотя пол выстлали упругими матрасами, а каменную площадку выровняли почти идеально.
В меньшей палатке с полукруглой крышей помещался склад продуктов, веревок и кислорода. В третьей палатке спали шерпы.
Шерпы предпочитали спать вместе, чтобы разговаривать друг с другом и придерживаться собственных гигиенических правил. Правда, в лагерях, расположенных выше, европейские и шерпские представления о гигиене смешивались, потому что чем выше, тем сильнее стирается разница в правилах и обычаях, национальные и расовые различия. Сохраняются только самые простые и самые древние законы, законы сосуществования людей, законы дружбы.
К тому же на всем протяжении экспедиции мы ели из тех же мисок, что и шерпы, теми же ложками и вилками, пили чай из тех же кружек, хотя обычно рекомендуют строго разделить посуду и даже обозначить имена членов экспедиции, чтобы не происходило путаницы и переноса инфекции.
Однако врачи не отметили ни одного случая, который подтверждал бы подозрения о контактном переносе болезни, ни одного случая, причиной которого явилось бы пренебрежение правилами чистоты и гигиены.
Потому что если пути распространения болезней и инфекции часто темны и неизведанны, то многочисленные тропки, по которым ходит здоровье, до сих пор еще темней.
Карел относится к младшему поколению восходителей, о котором альпинист и скульптор Валериан Кароушек, погибший в Перу во время землетрясения, обычно говорил — «поколение, взращенное таблетками».
Проснувшись утром в базовом лагере, Карел высовывает руку из спального мешка и включает магнитофон. Он принадлежит к числу самых болезненных членов экспедиции, объясняя свои насморки, гриппы и внезапные нарушения пищеварения своей молодостью. Но Карел способен удивительно смело и быстро действовать в критические моменты. Когда в волнах под лиановым мостом безвозвратно исчезли металлические трубки от нашей большой палатки общественного назначения, Карел обвязался веревкой и, предоставив шерпским женщинам и девушкам из деревень в бассейне реки Заря возможность любоваться своими почти культуристскими пропорциями, бесполезно нырял в ледяную воду.
В то время когда Карел под звуки биг-бита досматривает какой-нибудь из своих любимых снов (наверное, в нем кроме красавиц, чьи портреты украшают интерьер палатки, присутствуют сложные формулы алкалоидов, потому что Карел учится на медицинском факультете и кладет под голову вместо подушки учебник по фармакологии), между палатками базового лагеря происходит следующий разговор главного врача экспедиции с оператором Петром:
— Как самочувствие, сержант?
— Не вызывает беспокойства, полковник, — отвечает Петр.
Этим коротким диалогом, заимствованным из времен перехода полковника Арнольда и его соратников через реку св. Лаврентия, собеседники воздают должное правилам утреннего этикета. Врач отправляется проверять склад и кухню, а Петр начинает снимать.
Он снимает все и во всех ракурсах. Мост через реку Арун, Макалу, шерпских женщин и альпинистов. Но чаще всего Петр снимает Макалу: из базового лагеря, с боковых морен и с каменистого дна Барунской долины. Петр всегда в хорошем настроении, улыбка не покидает его лицо, хранящее почти детское выражение, несмотря на окладистую бороду. Собственно, он не альпинист. В определенной мере и этот факт может иметь свои объективные преимущества в коллективе высокогорной экспедиции.
В первую неделю апреля экспедиция продолжает по инерции двигаться. Почти ежедневно восходители и шерпы покидают базовый лагерь и отправляются в лагерь 1, достигая его сначала за четыре-пять часов, позднее — всего за два-три часа. Когда лагерь 1 наконец снабжен всем необходимым, альпинисты находят дорогу через ледник на восток, приводящую прямо к юго-западному ребру. Поднявшись на ребро по почти отвесной восьмидесятиметровой стене, покрытой льдом, разбивают лагерь 2 на первой широкой ровной площадке, на макушке огромного ледяного серака. Если лагерь 1 был поставлен на сухом камне, то лагерь 2 — на снегу, а это означает, что в палатках, пол которых, какими бы водоотталкивающими составами он ни был пропитан, пропускает влагу, превращающуюся в лед, будет холодно и зябко.
Лагерь 2 поставлен 6 апреля на высоте около 6200 метров. Он состоит из трех палаток, впоследствии к ним прибавится большая палатка под названием «Липно». Снеговая площадка на ребре дает возможность поставить палатки, которые после лагеря 1 станут еще одной передовой базой.
Подъем по стене, подстрахованный вспомогательными веревками, не был сложен. Но высота уже затрудняет дыхание, и альпинисты возвращаются вниз, в базовый лагерь, возвращаются к кухне, на сухую землю, к накрытому столу в общей палатке, к своему личному багажу.
Он хранится в сделанных в Поважской Быстрице алюминиевых ящиках с красными буквами имени владельца. Крышки ящиков, которые снабжены резиновыми прокладками, защищающими от пыли и влаги, плотно закупоривают несколько кубических дециметров родины. Кажется, что в каждом ящике навсегда заперт и чехословацкий воздух, сохранившийся в складках наглаженных рубашек, свитеров и чистых носков. Любимая книга «Потерянный горизонт» Джеймса Хилтона и карты, записная книжка и почтовая бумага, копирка и еще какие-то ненужные мелочи составляют наше маленькое личное хозяйство. У каждого по два ящика, так что альпинисты, сидя на одном, роются в другом ящике, перекладывая шарф и старательно сложенные полотенца, зубную щетку и пасту, рулончики с пленками. Некоторым из нас хватает двух положенных ящиков, а у иного пожитки не помещаются и в три ящика, и он, как кукушка, прячет свои вещи в общий багаж.
В ящиках — родина, единственная и далекая, вернувшись с ребра, к ней стремится каждый. В сохранности этого кусочка родины хотел быть уверен каждый. Поэтому альпинисты во время похода нетерпеливо высматривали «своего» носильщика, чтобы убедиться, что его ящик не потерялся. Неизвестно, что́ в этот момент имело большее значение для владельца ящика: хранившиеся в нем вещи или иллюзия родины.
Владельцев личных ящиков можно разделить на две группы: на ветеранов и новичков. Первая группа — это ветераны экспедиций в Гиндукуш и на Нанга Парбат, а вторая — те, кто в первый раз в таких высоких горах. Собственно, не совсем впервые. Ведь за год до экспедиции на Макалу они знакомились с высотой на Памире, участвуя в международной экспедиции на пик Коммунизма (7495 метров), которую организовали советские альпинисты. И хотя Макалу на километр выше и на несколько недель пути дальше, все ведут себя в Гималаях так, будто они в Татрах, Альпах или на Кавказе.
Ветеранов отличают спокойствие, терпеливость и трудолюбие, они предпочитают не жаловаться вслух, не дают себе поблажек, склонны ко всему относиться с легкой иронией. И новички обладают характерными особенностями. Примечательно — и удивительно, — что все без исключения новички истребляют большое количество продуктов и всегда готовы дать хороший совет, как сделать то или другое: «Выгони носильщика из кухни!»; «Скажи Ангу Ками, чтобы он делал тонкие блинчики, а не толщиной в палец». (Ведь такие, если они намазаны повидлом, нельзя свернуть в вызывающие ностальгию трубочки, какие делала дома мама.); «Скажи шерпам, чтобы они не клали столько сахара в чай!»
Советы и пожелания, которые иногда действовали на нервы руководителю базового лагеря, вынужденного в первую очередь заботиться о продуктах, передавал по рации и ветеран, второй оператор Филип:
— Возьми бумагу и карандаш и пиши: «Нужно доставить молоко, чай, сахар и рис. Здесь не хватает таких необходимых продуктов, как консервы и компоты. Нужно, нужно...»
Филип, казалось, в течение всей экспедиции существовал в двух мирах. Во-первых, в лагере 3, где провел несколько недель, будучи душой этого важного форпоста на ребре. Как увидит читатель, этот форпост был самым негостеприимным из всех пяти высотных лагерей, но он служил маяком и гаванью одновременно. Лагерь 3 был поставлен точно в середине маршрута восхождения, и Филип запечатлевал на пленке альпинистов, которые поднимались к нему снизу из лагеря 2 или продолжали путь по ребру вверх. Он снимал в любую погоду: когда светило солнце и когда шел снег, когда вокруг царило синее затишье и когда бушевала метель, когда у него замерзала камера и рвалась пленка. Усталым путникам Филип готовил чай и ужин, он подавал завтрак тем, кто отправлялся вверх к лагерю 4. Старательно обслуживал рацию, всегда точно соблюдая установленный час связи, до последнего шнурка для ботинок учитывал запасы продуктов, снаряжения и оборудования лагеря 3.
Вторым миром Филипа были его личные ящики. Очевидно, он протащил в базовый лагерь больше ящиков со своими пожитками, чем было положено на человека. Когда во время похода носильщики снимали их со спин, Филип усаживался возле ящиков, перекладывая старательно уложенные носовые платки и белоснежные майки. Открыв ящики операторов, Филип до последнего винтика разбирал свою камеру, а потом собирал, вычищая мягкой кисточкой и оленьей замшей объектив. В его ящиках имелся личный запас лекарств; пренебрегая официальной врачебной помощью, он лечился сам и бескорыстно делился своими терапевтическими познаниями с каждым, кто обращался к нему за советом.
Филип сидит в прихожей палатки у открытого личного ящика совсем не так, как Йожо. Йожо — ветеран почти всех экспедиций, которые с 1965 года организовали чехословацкие альпинисты. Два раза он был в Гиндукуше, в 1971 году поднимался на Нанга Парбат. Йожо сидит перед своим ящиком на корточках, как носильщик у костра.
Его подготовка к экспедиции привела к результатам, которые вызывают восхищение. Как и носильщики, Йожо ходит по снегу босиком. И не только во время похода к базовому лагерю, но и в Братиславе и ее окрестностях, когда он в виде тренировки пробегает сотни километров.
Йожо не очень заботится о содержимом своего ящика. Просто он, сидя на корточках, смотрит на него и — молчит.
Ветеран из ветеранов — Иван. Снисходительный к слабостям ближних, великодушный оптимист, закаленный человек, который каждый вечер залезает в спальный мешок в легкой фланелевой рубашке и в одних трусах, очень умеренный в еде, вопреки, казалось бы, непреодолимому волнению перед отъездом, удивляющий на протяжении всей экспедиции пониманием и знанием всего — людей и вещей. Страстный стрелок и охотник, Иван всегда готов забыть ссоры, разногласия и споры.
Иван — руководитель экспедиции. Своим личным ящикам он уделяет мало внимания, отдавая свое время кассе экспедиции. Сам выплачивает деньги носильщикам, проявляя удивительную бережливость по отношению к каждой измятой и грязной рупии, которую он выдает. Столь же достоин удивления и восхищения ближайший помощник Ивана по вопросам носильщиков, багажа и транспорта.
Его зовут Милослав, мы называем его по-словацки Мило. Его «Книга носильщиков» — толстая тетрадь в твердом переплете — является не только одним из основных документов экспедиции, но и монографией о непальских именах и фамилиях. Тетрадь содержит сотни имен мужчин и женщин, носильщиков, номера порученных каждому носильщику тюков, сведения о выплате денег за каждый день и о распределении сигарет. Когда во время похода к Макалу все уже спали в своих палатках, эти двое еще сидели на экспедиционных ящиках и расплачивались с носильщиками. До полуночи тарахтел движок, и Мило с Иваном при свете электрической лампочки пересчитывали ящики и мешки и сверяли их номера с теми, что были повешены на шею каждому носильщику и записаны в толстой книге. Все должно было сходиться, и все сходилось. Иначе экспедиция не находилась бы сегодня у подножия Макалу.
Экспедиция могла бы не оказаться у Макалу вследствие еще многих причин. Например, если бы Гонза не довел «Татру-148» из Копршивнице через Прагу до самой верхней оконечности Дхаран-Базара, где кончалось шоссе и начиналась тропа носильщиков. Если бы Милан не доехал на «Авии-30» до перевалочного пункта у подножия горного хребта Сивалик, где мы подготавливали караван. Когда пустые грузовики наконец поставили между последними домиками и строениями Дхарана и поручили их заботам наших любезных индийских друзей, оба шофера превратились в рядовых альпинистов. Безмерно трудолюбивые, они всегда оказывались там, где нужно было поправить замок ящика, горелку плитки или же сделать какую-нибудь из тысячи мелочей, необходимых в лагере. Гонза прошел по трассе базовый лагерь — высотные лагеря больше, чем все остальные, продолжал ходить еще и еще: его включили во вспомогательную группу, которая страховала штурмовую группу. Милан всегда был там, где шла тяжелая работа: на льду, на скале или на складе в базовом лагере. До тех пор пока Милан серьезно не заболел, он все время стоял во главе группы, которая первой двигалась по ребру, навешивая вспомогательные веревки на маршруте восхождения.
Мишо и Иван (второй в составе нашей экспедиции) были первыми представителями Чехословакии, стоявшими на вершине восьмитысячника. Собственно, они — первые альпинисты из социалистической страны, взошедшие на такую гору. Это произошло 11 июля 1971 года на вершине Нанга Парбат.
Если Мишо пренебрегает воспоминаниями, которыми пропитан каждый предмет в личном ящике, то, без сомнений, это только поза. В действительности Мишо среди альпинистов обладает самым чувствительным сердцем и самыми самоотверженными руками. Он готов поделиться последним печеньем и кусочком сахара, а вот аккуратно сложенные носовые платки и рубашки в личном ящике не слишком занимают Мишо.
Иван — партнер Мишо — целеустремленный человек с систематическим складом ума, обладает безмерной физической силой и фигурой десятиборца. Альпинистские штаны, безукоризненно облегающие его ноги, сшиты в лучшем братиславском салоне. Если он работает, то это настоящая работа; если он отдыхает, то это отдых в полную силу. У него есть свой опыт и своя тактика, которые заключаются в принципе, что спать надо как можно ниже над уровнем моря и отдыхать нужно возвращаться в базовый лагерь.
В личном ящике Ивана спрятаны рубашки в самую невероятную клеточку.
Большинство альпинистов не заботятся о моде. В ним относится и Лео, причесывающий светлые волосы «под пажа». Лео — необычный парень. Он очень мало говорит и может целые недели скрывать от врача, что у него болит один из верхних коренных зубов. Трудно сказать, почему он поступает таким образом, во всяком случае не потому, что боится зубоврачебных клещей. Иногда Лео молчит целыми днями, спит, отдыхает или читает, чтобы наконец неожиданно удивить всех цитатой из классической литературы. Молча берется за неприятную, но общественно необходимую работу, как, например, инвентаризация и уборка на складе продуктов и снаряжения или раздача грузов для дневного перехода.
Зденек тоже принадлежит к младшему поколению альпинистов. Это прямая противоположность Лео, по крайней мере в отношении красноречия. И не удивительно, ведь Зденек — дитя города на Влтаве. В его личном ящике хранится наимоднейший галстук. Он готов сделать все, что потребуется. С соответствующим словесным сопровождением.
Восходители отправляются наверх, а их личные ящики остаются в прихожих палаток или снаружи, где на них светит солнце и падает снег.
Постепенно, по мере того как течет вода в реке Барун Кхола и ящики обдувает тибетский ветер, из них исчезает чехословацкий воздух и выдыхается запах родины.
Ровно через неделю после того, как был разбит лагерь 2, альпинисты достигают места, где лед на ребре внезапно кончается, снег и лед, примерзший к гранитным плитам, становится все тоньше и тоньше, превращаясь в ледяную корку, которая трескается под зубьями кошек, крошится и падает, обнажая сухой холодный камень. Место, где можно поставить три палатки лагеря 3, наименее приспособлено для устройства лагеря на всем маршруте восхождения. Отвесный склон, смерзшийся снег и лед, выступ над пропастью, выдвинутый в пространство, как нос корабля, вздымающийся над волнами. До самого входа первой палатки навешена веревка, и тяжелое лазание заканчивается у первого колышка палатки. Над первой палаткой помещаются еще две. Для всех палаток понадобилось вырубить во льду по возможности горизонтальные площадки и натянуть от палатки к палатке страховочные веревки. Снег, падающий со склонов и скал ребра, без устали засыпает это печальное место. Ветер, дующий с северо-запада и с востока, наверное, никогда не утихнет.
Несмотря на это, третий высотный лагерь необходимо было поставить именно там, где он стоял. Расстояния между отдельными лагерями составляли приблизительно день пути, хотя позднее некоторые из альпинистов всего за один день преодолевали расстояние между тремя лагерями. Разница между лагерями по высоте равнялась 400 — 500 метров, а обработка рельефа и поиски удобного места для того, чтобы поставить палатку на ребре, которое становилось все круче пропорционально высоте, скорее удлиняли расстояние. Однако между лагерем 2 и участком, где предполагалось разбить лагерь 4, не удалось найти более подходящего рельефа, чем конец острия ледового гребня, который мы называли «Нож».
Он начинался над снежным полем лагеря 2, откуда нужно было подниматься по совершенно отвесной стене вправо к востоку, преодолевая трещины во льду. Путь прокладывался при помощи ледовых крючьев и крепко привязанных нейлоновых веревок. Тем не менее искусственное лазание по ледовым стенам на высоте более 6000 метров изнуряет восходителей и предъявляет чрезвычайные требования к их физическим, психическим и техническим возможностям. Представьте себе крутой твердый ледовый навес, от которого отражаются косые лучи солнца, встающего над юго-восточным, — «японским», ребром Макалу. По мере того как солнце двигается по своему дневному пути, его лучи перестают скользить по поверхности склона, впиваясь в него почти вертикально, и, отражаясь под тем же углом, попадают в глаза. Вы поднимаетесь на кошках, прикрепленных к высокогорным ботинкам, втыкая передние зубья в почти отвесный склон, и видите под ногами дно Барунской долины, покрытое остатками ледника, замерзшим озером и ужасно пустынными каменистыми моренами. Смерзшийся снег и лед, все время отламываясь, звенит и с металлическим звяканьем падает в глубину. В горизонтальной плоскости перед собой вы можете видеть только сверкающий лед, который под воздействием ветра и солнца приобрел формы, напоминающие песчаник, забитый или ввернутый крюк, в ушко которого вдет дюралевый карабин, а через него протянута синяя веревка. Прочная веревка, за которую вы держитесь рукой в рукавице или же при помощи специального подвижного дюралевого зажима — «жумара» — взбегает вверх, от крюка к крюку, от ступеньки, выбитой во льду, к следующей, шаг за шагом над долиной. В поле зрения — белоснежная пила, ее зубъя — пики Гималаев. Пила разрезает темную синь неба и облака, с юга переползающие через перевалы, сгущающиеся в тучи и тьму, в которой свистит ветер.
Только от вас зависит, сможете ли вы понять слова Жана Франко о восхождении на Макалу, сказавшего, что в этих высотах слово «красота» теряет свой смысл.
А над линией горизонта — хотя человеку кажется, что наверху не может быть ничего, кроме вершины, — чудовищная, фантастическая масса горы, и вы понимаете, что, достигнув высоты 6700 метров, находитесь всего лишь у ее подножия.
Маршрут восхождения покидает «Нож» и идет вправо по желобу, левую стену которого составляет сам «Нож», а правую — скалы. По желобу, где каменная основа ребра встречается с ледником, карабкается человеческая протоплазма и взбирается все выше и выше вопреки своей физической сущности. Равнодушные к ледовому склону и скале, люди поднимаются, не чувствуя боли в ногах и руках и стука сердца где-то в мозгу, не обращая внимания на сухое учащенное дыхание, от которого трескаются губы. Люди поднимаются вверх, видя перед собой только лед, зеленый и синий, сверкающий и матовый, когда солнце закрыто тучами, видя только нейлоновую веревку и руку, которая держится за нее, как за единственную опору в жизни, как за единственную жизненную истину. Слышится грубая шутка. Редкая улыбка появляется в глазах, прикрытых темными очками, так что ей не удается вырваться изнутри человека, чтобы раствориться в солнце и ветре. Об отваге едва ли можно говорить, потому что если красота никогда не теряет смысла, то слово «отвага» здесь определенно перестает иметь всякое значение. Только постоянное движение жизни по трещинам горной породы и льду вверх, в направлении, обратном действию земного притяжения, как попытка доказать, что физические законы не распространяются на человека.
Вот кончается безопасный желоб, и нужно снова траверсировать крутое острие «Ножа». К этому моменту веревки достигают хрупкого симбиоза льда и скалы, лед кончается, и первовосходители, поднявшись по гладкому скальному выступу, навешивают лесенки, сделанные из нейлонового шнура и дюралевых трубочек-ступенек. Вот уже виден лагерь 3.
Лагерь 3 весь во власти ветра, под его порывами полотнища палаток издают звук резко хлопающих флагов. Ветер дует или с запада, набирая силу возле южной стены Макалу, или с востока через японское седло. Лагерь 3 постоянно засыпают обломки льда, которые ветер срывает со скал ребра, а когда идет снег, лагерь заваливают снежные лавины.
Сколько раз приходилось переставлять и зашивать палатки, сколько раз их засыпало снегом так, что не оставалось хотя бы пары кубических дециметров воздуха для дыхания! Сколько ночей альпинисты провели в этом лагере без сна, сбрасывая снег и откапывая палатки, чтобы сохранить снаряжение, веревки и продукты! А сколько ночей, когда не падал снег, они просидели в палатках, которые рвала на части буря, поддерживая опоры и стараясь привести свои мысли в состояние бездумности!
Но лагерь 3 сохранился. Если кто-нибудь пойдет на Макалу чехословацкой дорогой, лагерь 3, наверное, останется ключевым местом в системе высотных лагерей, без которого нельзя обойтись, несмотря на его негостеприимность, суровость, ненадежность и бесконечное одиночество.
8 апреля — удивительный день, напоенный почти весенней влагой. Тучи раскидывают тонкие сети от пика VI на юг до Макалу. Над вершиной образуется туча, похожая на рыбу. Серая, сверху темная, как спина рождественского карпа, снизу светлая, как рыбье брюшко. Эта туча известна в Альпах как Fishwolke, «рыбъя туча», что послужило основой для тирольской поговорки: «Рыбья туча — вдали, значит, дождя жди».
Но в Барунской долине дождя нет. Здесь все еще зима, и кажется, весенняя влага застывает от тибетского мороза.
Во второй половине дня начинает идти снег. К вечеру слой его милосердно прикрыл груды отбросов под мореной, палатки, склад и кухню, из трубы которой лениво поднимается дым, не расплываясь в тяжелом воздухе. Пахнет рождеством. С наветренной стороны палаток постепенно образуются сугробы.
Снег идет в лагере 1, на километр выше, снег идет в лагере 3, альпинисты по рации жалуются на тяжелую работу во льду, потому что ступеньки занесло, веревки замерзли, «жумары» не держат, скользят по обледеневшим веревкам. Воздух тяжелый и плотный от снега. Флажки на мачте над большой палаткой трепещут в направлении к югу, потому что ветер дует с севера вниз, превращая в массы снега влагу, поднимающуюся от низменностей и предгорий Гималаев. Незаметно и неслышно день переходит в вечер, в кухне горит веселый огонек, в палатках альпинистов тихо и холодно, и только в большой общей палатке, плоская крыша которой прогибается под тяжестью снега, сидят при свечах игроки в карты.
Тихий отчетливый шорох снега не прекращается, и время от времени приходится стряхивать снег, чтобы не прорвалась крыша.
Гонза, Ян, Чеслав и Людо сидят вокруг складного стола.
Пламя свечи колеблется, карты шлепают по столу из пластика. Карточная игра, называющаяся «тарок», чрезвычайно сложна. Рисунки на картах удивительно старомодны, — без сомнения, они родились в семнадцатом веке. Легко представить себе вместо альпинистов мушкетеров, осаждающих крепость Ларошель. Сидя на барабанах и бочонках с порохом, они играют в карты, вид которых не изменился и в двадцатом столетии.
Четверо игроков так заняты картами, что не обращают внимания на снег и бурю, которая бушует под Макалу, удивительно соединяя грохот лавин и раскаты грома высоко над тучами, сыплющими мелкий снег. Чеслав — специалист по слабым токам, он заботится обо всей электротехнике, которой снабжена экспедиция: рации и магнитофон, радиоприемник и батареи кинооператоров. В эту минуту он так же занят движением картонных прямоугольников, как и Людо, тихий трудолюбивый парень, на чьем попечении находятся механическая и слесарная мастерские экспедиции: пилы и топоры, сверла, шурупы, гайки и гвозди, молотки, стамески и отвертки. Сейчас Людо сосредоточенно уставился, будто во время сеанса спиритизма, на столик, который шатается не от загадочного воздействия загробного мира, а от ударов карт и больших капель талой воды, пропитывающей плоскую крышу.
Ян — математик и физик. Он с одинаковой страстью отдается работе и игре в «тарок». Будучи горячим поклонником карт, он берет их с собой и в высотные лагеря. Во время подготовки экспедиции он с утра до поздней ночи сидел на складе, укладывая всевозможные продукты в коробки и ящики так, чтобы каждая упаковка весила тридцать килограммов. Ян не знает ни минуты покоя ни на пути к горе, ни здесь, в базовом лагере, ни на ребре Макалу. Он или работает — очень точно, целеустремленно и надежно, — или учится. Наверно, Ян никогда не отдыхает. Он учит английский, читает иностранную литературу со словарем, изучает специальные журналы. Ян — самый страстный игрок, потому что в конце концов математическая теория игр является основой карточной игры и — экспедиции на высочайшие горы.
Картежники не замечают, что снег перестал и ветер утих, прекратив хлопать полотнищем палатки. Разрывается пелена туч, ночь через просветы между тучами проваливается в глубину Вселенной, звезды дрожат от холода. Белая призма Макалу освещена узким серпом молодого месяца, юго-восточный гребень вытянут на восток, как посиневший флаг. Между тем горизонт на юге за пиком VI сверкает от молний последних весенних гроз, бушующих над долиной реки Арун. Начинается игра теней, отбрасываемых рваными тучами, и холодного света звезд. А игра в карты, шлепающие по складному столику при свете свечей, переставшем дрожать, продолжается, и шелест флажков на мачте нельзя отличить от шороха карт. Теория карточной игры постепенно поднимается к вершинам гор, невзирая на законы Вселенной, движущие планетой и мечтами людей.
10 апреля Иван, Гонза, Йожо и Лео, Мишо и Карел возвращаются с ребра, а Милан, Людо, Филип, Мило и Ян вместе с шерпами отправляются наверх. Работа на ребре должна продолжаться, веревки нужно навешивать все выше и выше, наперекор снегу и ураганному ветру нужно продолжать игру, правила которой мы приняли.
12 апреля Людо, Милан и Мишо остановились всего в двадцати метрах ниже будущего лагеря 3. Им пришлось возвратиться обратно по острию «Ножа», потому что у них кончились веревки. Одному из шерп от усталости и высоты становится нехорошо. Он получает корамин-аденозин из походной аптечки альпинистов, возвращается в лагерь 1 и отправляется вниз.
13 апреля наша троица наконец взбирается на конец «Ножа» и ставит палатку третьего высотного лагеря. Позже здесь появятся еще две палатки.
Я сижу в кухне у огня вместе с Ангом Ками, и мы варим суп, полный кислых и щелочных соединений, суп, полный калия, кальция, магния, натрия, хлора и фосфора, потому что альпинисты возвращаются с ввалившимися глазами. Если ущипнуть их кожу, она не растягивается, оставаясь стоять сухой складкой. Суп, приготовленный из консервированных артишоков и спаржи, заправленный луком и поджаренной мукой, сдобренный солью, пряностями и каплей разбавленного уксуса, превращенный в нежную густую массу добавлением жирного сухого молока, отвечает высшим физиологическим требованиям.
Благоухают можжевеловые поленья, снаружи еще — или снова — падает снег. Альпинисты в пуховых куртках проходят перед входом в кухню, стены которой сложены из плоских обломков гранита, держащихся вместе только благодаря шершавости камня. Альпинисты проходят перед входом, как тени, освещенные светом из кухни, которая наполнена теплом и дымом, щиплющим глаза, и запахом супа, поднимающимся вместе с синим можжевеловым дымом к небу и возвращающимся обратно на землю на тихих хлопьях снега.
У огня тепло, вкусно пахнет, и мы с шерпой сидим у костра, помешивая кипящий суп.
Возможно, утром весенний снег растает под лучами солнца, и птички, прилетающие из долины Баруна, расчирикаются на коротенькой промерзшей траве.
Но никто не обратит на них внимания.
Базовый лагерь — приют покоя и отдыха, убежище для усталых мышц и сердца, здесь можно насладиться чаем из полных дымящихся кружек. Здесь царство тишины, наполненной шорохом ветра, здесь царство света, заставляющего приглаживать волосы, которых давно не касалась расческа.
Но мы дети своего времени, которые не понимают друг друга. Мы больше всего боимся тишины. Наверное, потому, что в окружающей нас тишине мы почувствовали бы себя покинутыми, одинокими. Быть наедине с самим собой — наверное, этого мы боимся больше всего. Очевидно, потому, что нам нечего сказать самим себе.
Поэтому без устали вопят два транзистора шерп, радио альпинистов, включен магнитофон, и когда вдобавок проверяют коротковолновые рации, базовый лагерь напоминает народное гулянье в день св. Матвея или Парк культуры и отдыха, в котором отдых доведен до абсурда.
В то время, как облака спускаются на бахромчатые гребни гор, Гана Хегерова заполняет разреженный гималайский воздух как обязательное дополнение к завтраку, обеду и ужину. А вместе с ней звучат законсервированные золотые голоса «Золотых соловьев», подслащенные и приправленные музыкальной аппаратурой; выпущенные из заточения в магнитофонной ленте, они порхают среди палаток, и наконец эти посланцы цивилизации, привлеченные оранжевым светом, исчезают в просторах Барунской долины.
Птичка зарянка в это время собирает невидимые крошки в мусоре базового лагеря, не размоченном талой водой. Серо-оранжевая птичка, косясь на человека, думает, наверное: зачем он пришел сюда из своего далека?
Большая оранжевая, палатка, собственно, не оранжевая, поскольку материал, из которого она сделана, первоначально был сочного красного цвета, но со временем выцвел, и внутри палатки царит оранжевый полумрак. И когда небо покрыто тучами, когда идет снег и туман клубится между палатками, в большой оранжевой палатке все равно светит солнце.
Несколько раз мы выскакивали из этого обманчивого солнечного полусвета, чтобы увидеть, что в действительности погода плохая, поэтому у нас невеселое настроение. И все же оранжевый свет внутри палатки возвращает нам оптимизм, приятные мечты и воспоминания, столь далекие от владеющей сейчас нами пустыни у подножия Макалу.
Движение экспедиции замедлилось. Сила инерции, поднявшая передовые отряды экспедиции через лагерь 1 и 2 до высоты 6700 метров, постепенно перестала действовать.
Что было причиной этого: переменчивая погода, становившаяся все хуже, или неотвратимые высотные физиологические изменения, происходившие в тканях и клетках каждого из нас? Так или иначе, после того как был разбит лагерь 3 (6700 метров), прошло целых семнадцать дней, прежде чем на высоте 7300 метров были поставлены две маленькие палатки лагеря 4.
За это время не произошло ничего достойного внимания. Часть экспедиции работала на ребре: переносили палатки, продукты и спальные мешки, кислород, веревки и крючья. Часть экспедиции отдыхала в базовом лагере, в большой оранжевой палатке. Здесь писали письма и дневники, здесь читали письма и в определенное время слушали радио Праги, тщетно ожидая услышать сообщение о нашей экспедиции. А вдруг послышатся голоса родных и близких, вдруг прозвучит сообщение о рождении ребенка? Приходили и уходили почтовые скороходы, ученые продолжали работать в соответствии со своим планом, шерпы продолжали играть в кости, а альпинисты — в карты.
Наверху целую неделю шел снег; в одно прекрасное утро мы увидели, что вся южная стена Макалу сделана словно из сахарной пудры, а чехословацкое ребро выглядит как монолит, вытесанный из белоснежного мрамора. Снег ложился на плоскую крышу оранжевой палатки, и альпинистам не хотелось покидать тепло маленькой кухоньки, где горела бутановая плитка. Мы ели свежеиспеченный белый хлеб и пирог, готовили пудинг, начальник склада то и дело выдавал две-три банки рома для чая.
Это помогает адаптироваться к высоте, и врачи экспедиции не противились подобному допингу. Существует большая разница между усилиями спортсмена, продолжающимися секунды или часы, и напряжением, продолжающимся месяцы.
В экспедиции было два врача. Младший — хирург, старший — терапевт. Но в случае болезней или ранений они могли заменить один другого, а при необходимости — вместе провести операцию. Кроме того, на попечении старшего врача был склад продуктов, вдобавок он составлял меню и докучал альпинистам, а еще больше шерпам своими гигиеническими указаниями, которые всем без исключения казались чрезмерными. Младший должен был выполнять свой врачебные обязанности в высотных лагерях. Действительно, он бо́льшую часть времени проводил в лагерях 2 и 3, оказывая первую медицинскую помощь тем, кто заболел на ребре.
Сначала больных было мало, но потом стали появляться отклонения в организме, связанные с высотой. К середине апреля мы уже четвертый месяц находились на высоте около 4000 метров и должны были вполне приспособиться к ней. Но базовый лагерь располагался на высоте почти 5000 метров, а промежуточные разбивались на высоте двух-трех километров над ним. Таким образом, процесс акклиматизации растягивался, и у большинства альпинистов наблюдались какие-нибудь нарушения. В большей степени — у более чувствительных и у новичков, в меньшей степени — у тех, кто обладал врожденной сопротивляемостью или же бывал на таких высотах несколько раз. Однако все скрывали от товарищей — и от врачей — свои недомогания и только позже вынуждены были признаваться, что у них болит голова и затруднено дыхание, жаловались на удушье, бессонницу, отсутствие аппетита и нерегулярное дыхание ночью.
Возвращаясь из высотных лагерей, альпинисты сидели в оранжевой палатке, упиваясь ее обманчивым светом, как наркотиком. Когда альпинисты собирались к трапезе и Дава с Мингмой подавали кофе или чай, этот свет, казалось, переносил в прошлое, как будто недостаток кислорода в сочетании с оранжевым самообманом заставлял забыть настоящее и оживлял воспоминания.
Разговоры велись о пережитом, о том, что ничем не напоминает конкретные будни экспедиции. Вспоминали все, что было — дома, в горах, на работе, но главное, в горах. В Татрах, в Альпах и на Кавказе, в Андах, в Гиндукуше и на Памире. И на Нанга Парбате. Погружались в воспоминания о службе в армии от Шумавы до Кошиц, в рассказы о прошлых богатырских достижениях в области секса и о героических поступках, вызванных этилалкоголем.
Как будто каждый хотел забыть, зачем он здесь, почему он должен здесь находиться. Как будто каждый хотел забыть, что экспедиция — это обязанность и работа, выматывающая и обессиливающая, жажда вершины, которой нужно коснуться. Что экспедиция — это опасное занятие и каждодневные будни ее не отличаются изысканностью. Сознательно или в глубинах подсознания ожидаемая слава или хотя бы приятное ощущение удовлетворения и самоутверждения так далеки и зыбки, что кажутся нереальными.
Однако бывали минуты, когда в оранжевой палатке велись страстные и долгие дискуссии на тему тактики быстрого восхождения. План должен быть разработан так, чтобы с максимальным количеством кислорода осуществить быстрый штурм вершины. В глубине души такой план мотивируется одним желанием. Хотя мы здесь, у подножия Макалу, хотя уже одно то, что мы здесь, в высочайших горах мира, превращает в явь мечту всей жизни каждого из нас, все мы в глубине души рвемся домой, в сердце каждого — родина, которая находится не здесь, в долине Баруна, а где-то далеко-далеко, откуда мы пришли. Поэтому нужно быстро совершить восхождение, а потом скорей, скорей вниз, к зеленым деревьям и траве, вниз и домой.
В глубине души каждый ждал, когда отомкнутся врата барунской темницы, ледяной и мрачной, которая даже в ясные гималайские дни, когда ослепительная белизна снега контрастирует с синевой неба, дышит безнадежностью и безысходностью.
Добровольные арестанты, сидя в палатке, играют в карты и ведут бесконечные разговоры, как заключенные, у которых отняли возможность выйти на свободу.
Макалу — очень высокая гора, путь по чехословацкому ребру очень сложен, а погода переменчивая и очень плохая.
Тупик, в который в эти дни зашла экспедиция, обусловлен особенностями физиологии человека. Поэтому состояние вялости будет преодолено и подъем по ребру продолжится.
Однако прошли холодные сухие дни марта и начала апреля. Стену и ребро Макалу, в сухой зимний период почти лишенные снега, то и дело окутывает свежий снег, который быстро стряхивается сильным ветром. Снега становится все больше, ветер не успевает сдувать его, сухой воздух высот не может лишить его влаги.
Перемены, предвещающие приход весны в Барунскую долину у подножия Макалу, проявляются в основном ночью. В эти апрельские дни мы переживаем самые плохие ночи с того времени, как поднялись на большую высоту над уровнем моря.
Прекрасные моменты, когда, проваливаясь в сладкую темноту, ты еще слышишь голос товарища, желающего тебе спокойной ночи, сменяются теперь тяжелым сном без сновидений. Человек вдруг просыпается и, пораженный, замечает, что дышит удивительно неравномерно. Минуту он не дышит совсем, потом начинает дышать глубоко, глубокие жадные вдохи слабеют, слабеют, пока не прекращаются совсем. И все повторяется снова. Врачи называют такой тип дыхательных движений дыханием Чейн — Стокса, по имени ученых, которые его исследовали и описали. Дыхание Чейн — Стокса — важный симптом некоторых болезней сердца и почек — всегда служит признаком надвигающегося кризиса. Но здесь, на больших высотах, это физиологическое проявление, хотя оно и доставляет много неприятностей, становится источником депрессии и чувства страха. Сон человека, дышащего подобным образом, нарушается так же, как и у спящего рядом с ним товарища, который внезапно просыпается от неритмичности дыхания соседа. Каждый начинает щупать пульс. Удивительно, но пульс нормальный. Случалось, что в палатках высотных лагерей альпинисты при этом ощущали такой недостаток воздуха и страх удушья, что готовы были разорвать спальный мешок и палатку, чтобы быстро вылезти наружу.
По мере акклиматизации нарушения дыхания прекращались. В случаях дыхания Чейн — Стокса хорошо помогало следующее лечение:
1) сидя, сосредоточиться на ритмичности дыхания приблизительно 16 — 18 раз в минуту;
2) проглотить четверть таблетки корамин-аденозина, швейцарского препарата, который хорошо зарекомендовал себя во всех крупных гималайских экспедициях;
3) запить лекарство чаем из термоса, который обязательно брать с собой в палатку или еще лучше в спальный мешок (закрыв надежной пробкой);
4) потом снова лечь, сунув под язык мятный леденец. Он оказывает как ностальгическое, так и наркотическое действие.
И когда утром вы проснетесь, ощущая тошноту, вы должны заставить себя встать и усилием воли превозмочь все, что в вас есть отрицательного. Потом позавтракать наперекор сопротивляющемуся желудку, который отвергает горячие моравские колбаски с горчицей и подсохший белый хлеб. Но кофе и крепкий чай действуют очень хорошо, так же, как в случае непреодолимой слабости — полтаблетки чехословацкого эфедрина и пилюлька белласпона. Скоро вам становится совсем хорошо, и вы принимаетесь за работу. Поглядев на высотомер, вы обнаруживаете, что он показывает высоту лагеря над уровнем моря метров на сто больше, чем раньше. Сознание, что падение давления предвещает не смерть, а изменение погоды, окончательно успокаивает вас — значит, вам не грозит смерть от ночного кошмара.
Постепенно альпинисты акклиматизируются, привыкают к более низкому давлению воздуха и содержанию кислорода, привыкают к холоду, к грязи и собирающимся ниже лагеря грудам мусора, которым брезгуют даже черные вороны. Люди привыкают к отбросам рядом с палатками промежуточных лагерей и к тому, что свежий снег вскоре оказывается окропленным жидкими продуктами выделения человеческого организма.
Люди привыкают к самим себе.
Психологическая акклиматизация и особенно акклиматизация в коллективе еще сложнее, чем индивидуальная. Кроме простого соединения водорода, кислорода и углекислоты, вызывающего у большинства людей веселость мыслей и добродушное настроение, трудно найти препарат, который мог бы серьезно повлиять на коллективную адаптацию и, главное, ускорить ее.
Потому что происходят в большинстве случаев мелкие конфликты из-за ничтожных причин. Например, один залезает в палатку в грязных ботинках, другой приходит к обеду не причесавшись и чавкает как поросенок. Причиной раздоров могут быть разногласия по поводу того, как держать вилку, критика качества предложенных блюд и спор о том, как складывать спальный мешок.
Существует два способа складывания спального мешка. Первый заключается в том, что спальный мешок складывается по продольной оси, а потом аккуратно скатывается в трубочку, которая засовывается в специальный мешок. Противники этого метода утверждают, что при нем пух и ткань перегибаются всегда в одном и том же месте, в результате чего мешок быстро изнашивается.
Их способ (второй) очень прост и пригоден как в тесноте палатки, так и на биваке. Спальный мешок сминается и запихивается — начиная с того конца, который предназначен для ног, — в специальный мешок или же прямо в рюкзак. Способ очень быстрый, и мешок складывается и протирается каждый раз в другом месте. Приверженцы первого способа, правда, говорят, что таким образом складывают спальные мешки лентяи и непорядочные люди.
Вот вам рассуждение о складывании спальных мешков. Споры по этому поводу кажутся никчемными и не имеющими значения, но даже способ складывания спальных мешков может объединять или же разделять людей. Пока они не станут проявлять терпимость друг к другу и складывать мешок каждый по-своему.
Коллектив нашей экспедиции включал в себя человеческие и альпинистские индивидуальности, каждая из которых не всегда действовала в полном согласии с генеральной линией экспедиции. Но равнодействующей поступков каждого всегда была Макалу, и все сознательно и дисциплинированно подчинялись этой цели.
Джеймс Рамсей Уллман в своей книге «Американцы на Эвересте» об американской экспедиции 1963 года, во главе которой стоял Норман Диренфурт, пишет:
«Ни один альпинист, достойный этого имени, не хочет покорять гору в толпе. Его идеал — группа товарищей, ничем не напоминающая толпу, связанная общими интересами, возможностями и жаждой приключений, которые принадлежат только им. По большей части восхождения так и происходят, и так они должны проводиться».
К сожалению, судьба следующей экспедиции, которой руководил также Норман Диренфурт, на южную стену Эвереста (1971) противоречила этим словам, звучащим как категорический императив альпинизма.
Любая экспедиция всегда складывается из самых разных людей с различными характерами, некоторые из них — товарищи и друзья, а некоторые — нет. Они просто члены экспедиции. Но не исключено, что они станут товарищами и друзьями. Или, как показывает история экспедиций на высочайшие горы в отдаленных уголках нашей планеты, никогда не станут друзьями. Потому что дружба — это предмет более высокого порядка, чем самые высокие горы.
Конечно, звание члена экспедиции налагает определенные обязательства. Возможно, бо́льшие, чем идея товарищества, которая в горах так же, как в обычной жизни, остается только идеей.
Мы часто размышляли обо всем этом у подножия Макалу.
Восходители, врачи, ученые, кинооператоры, как и шерпы, относились к экспедиции и к ее цели вполне реалистически. И хотя этого никто не говорил, из их поведения и отношения друг к другу вытекало самое лучшее правило коллективного сосуществования в любое время в любом месте земли: «Людей нужно воспринимать такими, какие они есть».
Один из прославленных исследователей физиологии высот доказал, что каждый шаг на высоте более 8000 метров над уровнем моря сам по себе является максимальной нагрузкой, требующей приложения всех сил. Это научное доказательство потребовало большого количества экспериментов в лабораториях, в особых камерах, в которых пытаются в определенной степени воссоздать бескислородную атмосферу очень высоких гор; проводились наблюдения над альпинистами, добровольно участвовавшими в экспериментах в Гималаях.
Но субъективные доказательства максимального приложения сил при минимуме движений могут привести и те, кто работал, спал, готовил еду, ставил палатки, вбивал крючья и лез по скалам и по льду на высоте около 6500— 7000 метров.
С первых шагов чехословацких альпинистов по высочайшим горам врачи и физиологи стремились внести свой скромный вклад в объективное познание влияния высокогорья на организм человека и в исследование законов приспособления человеческого организма к условиям высокогорья, или, сокращенно, законов акклиматизации. Эти работы проводились обычно с полной отдачей и энтузиазмом, который не знал преград. Врачи несли в рюкзаке через заснеженные, татранские перевалы микроскопы и растворы, необходимые для анализа крови; чтобы они не замерзли, их грели теплом собственного тела. Врачи надоедали альпинистам, вернувшимся в лагерь, измерениями кровяного давления и заставляли проходить тесты на физическую выносливость, когда ни у кого не было другого желания, кроме как напиться шиповникового отвара, поесть и залезть в спальный мешок. Или же заставляли альпинистов всю ночь собирать мочу в бутылку из пластмассы, а потом проводили сложные анализы этого невинного выделения. Врачи исследовали поведение сердца, легких и мозга восходителей в вакуумных камерах, откуда постепенно откачивали воздух, пока там не оставалось столько кислорода, сколько на вершине Эвереста. При этом испытуемые должны были проделывать работу: они поднимались и спускались равномерными мелкими шагами — до тех пор, пока их движения не становились некоординированными или мышцы не начинало сводить судорогой. В это время сложная аппаратура регистрировала деятельность мозга и сердца и целый отряд врачей, техников и лаборанток наблюдал на экранах телевизоров и на бумажных лентах приборов-самописцев за происходящим.
Имело ли все это значение? Являются ли подобные эксперименты научным вкладом в копилку человеческого познания? Помогают ли они при выборе тех, кто должен действовать в реальных условиях высоты, где человек не может жить постоянно? В условиях, исключительных и сложных, которые вряд ли можно имитировать? Может быть, это «самоцельная» игра врачей и исследователей?
В условиях высокогорья в организме человека происходят изменения и процессы, цель которых — приспособить организм к новой среде. Реакции организма, являющиеся отражением этих изменений, у всех людей различны, потому что люди не одинаковы.
Альпинисты по-разному приспосабливаются к высокогорью, хотя у всех одинаково горячее желание взойти на такую высокую гору, как Макалу. Поэтому было бы безответственно упустить возможность убедиться всеми доступными способами и методами хотя бы в тех возможностях акклиматизации и в индивидуальных различиях, которые можно наблюдать в ходе клинического обследования при помощи сложной медицинской техники.
Во время подготовки чехословацкой экспедиции на Макалу проводилось тщательное обследование альпинистов, тесты на физическую выносливость, наконец, в вакуумных камерах изучалась реакция на недостаток кислорода.
Представление, что результаты тестов, проведенных до экспедиции, абсолютно подтвердятся состоянием альпинистов в конкретных условиях высокогорья, было бы необъективным. Но выяснилось, что тренированность, физическая выносливость и способность переносить недостаток кислорода при реальной нагрузке и во время испытаний в лаборатории были одинаковы как в Праге, так и на ребре Макалу. И еще оказалось, что тогда, в середине апреля 1973 года, клинические проявления сигнализировали временное снижение названных выше свойств.
В это время наши ученые Милан Даниэл, кандидат естественных наук, зоолог и паразитолог, и Ян Калвода, кандидат естественных наук, геоморфолог и геолог, работали приблизительно на 1000 метров ниже, в Барунской долине, в Тадо Са. Здесь располагался последний перед базовым лагерь на пути к Макалу. Здесь еловые дебри сменяли склоны, поросшие рододендронами. Выше были альпийские луга, а еще выше — камень и лед. Находясь в базовом лагере, мы знали, что на 1000 метров ниже теплее, а главное, что ели и рододендроны дают неограниченное количество дров для костра.
Все альпинисты, побывавшие в высочайших горах, сходятся в одном: любая экспедиция едва ли может обойтись без настоящего костра. Его не могут заменить ни бутановые плитки, ни печь для хлеба, ни свечка, ни костерок, в котором сжигаются бумага и мусор. Особенно тянулись к живому огню шерпы. Во время похода, придя на место нового лагеря, они в первую очередь разжигали костер. В базовом лагере дров не было, только на морене над лагерем рос карликовый, корявый, прижавшийся к земле горный можжевельник, который вскоре пал под топорами шерпских женщин. Поэтому приходилось в течение почти целого дня спускаться вниз, чтобы нарубить дров в можжевеловом подлеске, а потом тащить их наверх. Плата в 12 рупий за эту тяжелую работу была более чем заслуженной.
Почему даже самые богатые экспедиции вынуждены экономить деньги? По какой причине столько экспедиций обычно попадает в финансовые затруднения? И мы должны были проявлять бережливость, и поэтому в те дни, когда большинство альпинистов и шерп работали на ребре, мы просто не посылали женщин за дровами. И огонь в кухне гас. Печальные и грустные шерпы забирались в свои палатки. Они играли в кости или же спали, предпочитая сон сидению на кухне вокруг мертвого очага.
Внизу в Тадо Са всегда горел огонь. Мирко и Зденек, спускавшиеся туда, чтобы проследить за переноской последних ящиков со снаряжением, возвратившись в базовый лагерь, с восторгом рассказывали о костре и о том, как спится внизу. Какой там глубокий, благодатный сон, не нарушаемый ни аритмичным дыханием, ни головными болями, сон, во время которого можно досыта надышаться воздухом, пронизанным ароматом пробуждающегося леса и звоном освободившихся ото льда ручейков.
Анг Ками по прозвищу Малыш, выделенный в помощь Милану Даниэлу, оказался неоценимым для нашего зоолога. Используя терминологию чехословацких научных работников, можно сказать, что он стал лаборантом или вспомогательной научной единицей. В походе он несколько раз продемонстрировал выдающееся снайперское искусство. Из чехословацкого охотничьего ружья попадал с пятидесяти метров в выбеленный солнцем обломок кости, который я втыкал в ствол дерева. Анг Ками оказался очень терпеливым охотником. Он искусно ставил капканы и проявлял необыкновенные способности в препарировании добычи. В том, что зоологическая коллекция Национального музея в Праге пополнится выдающимися экземплярами гималайской фауны, — его заслуга.
Выяснилось, всему этому он научился у американских ученых, с которыми работал где-то в районе Эвереста; кроме того, оказалось, что Анг Ками — прекрасный повар. Он очень не любил, когда кто-нибудь вмешивался в его ремесло.
Погода прекрасная (часто в такую погоду ничего не хочется делать), видимость великолепная (в подробностях видны лагеря 1 и 2 и альпинисты, поднимающиеся по «Ножу» к лагерю 3). Я сообщаю Ивану, что отправляюсь выспаться на 1000 метров ниже в научный лагерь. Я укладываю в красный нейлоновый рюкзак продукты, потому что даже в условиях гималайской экспедиции не положено ходить в гости с пустыми руками. Меня ждут пять часов пути вниз, когда пальцы ног упираются в жмущие носки ботинок.
В первый раз за все время экспедиции у меня легко на сердце, потому что впереди три дня отдыха. Три свободных дня без хлопот с шерпами и кухней, без забот о продуктах, рациях и восходителях. Первые и последние три дня в Гималаях, когда для меня будут существовать только красота и возвышенные мысли.
Солнце закатывается за пик VI, озаряя пагоду, построенную из обломков гнейса, и выбеленные до костяной белизны тонкие бамбуковые шесты, на которых развеваются выцветшие флажки. Хижины пастухов пусты; далеко еще то время, когда огонь, люди и ягнята вернут им жизнь. Сейчас из жилищ тянет застарелым запахом животных, заледеневший снег, попавший внутрь сквозь проломленную крышу, устилает утоптанный пол и очаг. Косые лучи заходящего солнца падают на крыши, покрытые грубо отесанными еловыми досками. Замшелые красные доски напоминают тень сероватой тучи, которая поднимается со дна ущелья, согретого вечерним солнцем. По мере того как человек спускается все ниже в долину, окутанную сумерками и теплой мглой, сквозь тучу проступает острый серебристый контур восточного гребня пика VI . Преломляющаяся в пересечениях синевы и солнца воображаемая линия, застилаемая мглой, стремится убежать из долины к вершине, к Вселенной и срывается обратно в безнадежном тяготении к Земле.
На берегах потока несмело зеленеет мох, торф вокруг благоухает пряным духом гималайской весны так же, как весенние торфяники на Шумаве. Если лечь на землю, влажную, теплую землю, робко зеленеющую от прикосновения проточной воды, ноющие суставы и позвоночник успокаиваются. Прекращается боль во всем теле от беспокойных ночей и двадцатикилограммового груза. Рюкзак, от которого стонут плечи и суставы, кажется призрачным перед лицом наступающей весны, хотя груз состоит из вполне осязаемого спального мешка, куска сала, мешочков с рисом, сахаром и чаем, свитера и пуховой куртки.
Долина спускается в край зеленеющих полян. Шумит далекий водопад, летящий вниз с черных скал. Сумерки. Белые облака, опустившиеся на вершины гор, становятся синими и быстро тают, предвещая звездную ночь и солнечное утро.
В черных гигантских скалах и рисунках, созданных морщинами гнейса, шерпы видели таинственные символы. Они говорили о тигре, который стережет красавицу, и о ламе, который живет высоко на черной скале в пещере, откуда вытекает белый водопад. Когда к вечеру мы с Миланом смотрели вверх, лучи заходящего за пик VI солнца преломлялись в водяных брызгах над могучим потоком, вырывающимся из пещеры. Дифракция света в каплях воды образовывала полосы спектра, и мы говорили: «Смотри, радуга над Гималаями».
Когда мы попытались взобраться по скале и наклонной террасе к самой пещере, оказалось, что путь нам преграждают густые заросли кустов, чьи шипы и маленькие колючки впивались в наши ладони; поэтому мы не смогли навестить старого ламу, сумевшего пробить скалу и открыть дорогу водопаду и источникам, откуда, озаренные радужным сиянием, будут пить стада.
Вечером того же дня, приближаясь к лагерю Тадо Са, я увидел на опушке елового леса синюю палатку и дым костра, разложенного под нависающей скалой. Лагерь был пуст, вдалеке шумел водопад, вода плескалась об уступы скал, возле лагерной кухни бежал ручей, прячась в кустах рододендронов, на которых начинали распускаться красные цветы. Раздавшийся за скалой выстрел сопровождало многократное эхо. Показался Анг Ками, следом за ним Милан. Если бы мы описывали Робинзона и Пятницу, нам пришлось бы упомянуть дымок, курящийся из ружейного ствола. Но ружье, которое нес Анг Ками, было лишено романтики. В другой руке стрелок держал большого, отливающего металлическим блеском петуха, голова которого была украшена хохолком, как у павлина.
И вот уже горит костер под скалой, кипит вода в чайнике. Мы сидим на поваленных, положенных вокруг огня стволах деревьев, жар костра превращает биение сердца в тихое мурлыканье, от которого увлажняются глаза. Нас окружают безмолвные контуры теней, клубящаяся в вершинах елей тьма и запах земли, леса и дыма, поднимающегося к звездам.
Это вечер покоя, кислорода и жарких чар огня. Где вы, баллоны с бутаном в оранжевом свете палатки? Да будет покой в сердце, а в легких — воздух, напоенный даже здесь, на высоте почти 4000 метров, влагой, испаряемой торфяниками и звонкими потоками, бегущими по каменистому дну. Пусть ноздри ловят запах дыма, который с незапамятных времен считается святым, потому что, благосклонно встречаемый небесами, он поднимается вверх, прямо к богам гор.
Но в благодать научного лагеря все время врывается мысль о действительности: «Ведь мы сидим здесь не ради романтических минут на лоне прекрасной природы. Ведь гранитная стена Макалу и юго-западное ребро такая же часть природы, как и барунские ели, силуэты которых расплываются в синеве вечера».
Кислород — это наркотик, обеспечивающий забытье и покой легким и мозгу. Горит костер. А мы снова возвращаемся к высотам Верхней Барунской долины и склонам горы, носящей имя Макалу. Горит костер, и птица, напоминающая и павлина и тетерева (по определению Милана, фазан блестящий, величиной с рождественскую индейку), аккуратно обработанная Анг Ками при помощи скальпелей и пинцетов, нашпигованная салом, жарится на вертеле над можжевеловыми, еловыми и рододендроновыми углями. Жарко́е смазывается при этом острой смесью из растительного масла, пряности чили, чеснока, перца и соли. Шкворчит жир, капающий на горячие угли, и мясо птицы, тугое, пропитанное смолистыми эфирными маслами (ведь фазан питался семенами барунских елей), издает аромат, ласкающий ноздри и душу.
Выпотрошенные внутренности берет себе Милан. Кусок от каждого органа он вкладывает в формалин, пахнущий наукой и лабораториями, консервируя таким образом ткани фазана блестящего, чтобы впоследствии изучить возможных паразитов.
Если у вас появились сомнения, о чем, собственно, идет речь, знайте, что речь идет о практической зоологии, жертвой которой пали также похожие на куропаток птицы (фазан кровавый), маховые перья которых ярко-красные, а брюшко желтое. Бедных птиц выстрелом из дробовика умертвил Анг Ками, чтобы сделать пиршество еще роскошнее. Зубы отрывают мясо от костей и жуют ножки и грудные мышцы птиц, вскормленных не комбикормами, а маслянистыми семенами, червями, едва проснувшимися жуками и прошлогодними высохшими плодами.
Пир под скалой у благоухающего костра, излучающего тепло и красноватый свет дружбы, затягивается до глубокой ночи.
Если бросить бумажку или шкурку от колбасы в костер Анга Ками в научном лагере или же в кухонный очаг повара-шерпа Анга Ками в базовом лагере, оба они вытащат мусор из раскаленных углей, потому что бумага чадит, а шкурка плохо пахнет. Шерп не станет разжигать костер при помощи бумаги; на тлеющее кострище с торжественностью жреца он положит зеленую веточку можжевельника, которая вспыхнет, как факел, испуская синий благоуханный дым.
Потому что костер — это символ пищи, радости и дружбы. Не мечта одиночки, а дружба и сотрудничество могут вознести человека к звездам и на вершины гор. К сожалению, мы часто забываем о непреходящих чарах костра, как и о волшебстве дружбы. Мы забываем, что имена тех, кто стоял на вершине, будут забыты. Но имя горы и рода человеческого — никогда.
Эти три дня в середине апреля были — по крайней мере для меня, Милана Даниэла и Анга Ками-Малыша — заполнены костром, дружбой и тишиной, нарушаемой только шумом текущей воды, это были дни солнца и облаков над темной зеленью елей. А ночи были полны звезд и сна.
Утром 15 апреля, когда мы умывались у ручья, снизу прибежали почтовые скороходы Анг Пхурба и Анг Намиал. Путь от базового лагеря до полевого аэродрома в Тумлингтаре и обратно до научного лагеря они проделали всего за одиннадцать дней. Спали около тропы на том месте, где их застигла ночь. От их спин поднимается пар, свитеры пропитаны потом, промокла от пота и задняя сторона тюков, откуда мы вынимаем почту в полотняном мешочке, влажном от пота со стороны, прилегающей к спине. Это первая почта из Европы, из Чехословакии, с родины. Вечером мы приглашаем почтовых скороходов к костру, пьем чай и доедаем жесткое птичье мясо, запивая чехословацким ромом. Анг Пхурба, счастливый, что снова с нами, запевает песню, которую он только что сложил:
Шерпа Зеепа, который, прежде чем стать высотным носильщиком, был ламой в Тхаме, местности Соло Кхумба у подножия Эвереста, наверное, больше всех среди шерп любил огонь и получил звание образцового работника во время барунского субботника. Когда альпинисты спрашивали его, в чем суть буддизма, он отвечал: «Не причинять своим товарищам зла. Наоборот, стремиться приносить им пользу, добро и радость».
Я пытался объяснить бывшему ламе, что слово «социализм» тоже образовано от латинского
Вот история о человеке, который застрелил токующую птицу и умер. Эту историю рассказал нам повар Анг Ками, когда мы во что бы то ни стало хотели поймать хотя бы одну из прекрасных больших птиц, которые в апреле и начале мая каждый день перед рассветом приходили на склон морены под лагерем, взволнованными голосами возвещая, что скоро начнет светать над восточным гребнем долины, отделявшим нас от Тибета.
Один богатый и могущественный индиец вместе со своей женой приехал поохотиться в долину у подножия Эвереста. С ним было много носильщиков, и Анг Ками входил в его свиту. И хотя он знал, что случится какое-нибудь несчастье, но не мог воспрепятствовать тому, что индийцу удалось подстрелить большую красивую птицу, у которой были перья в черно-белых пятнышках, оранжевый клюв и оранжевые ноги.
Со своим приятным мягким английским произношением Анг Ками описывал смерть птицы.
«Птица, пораженная выстрелом богатого индийца, который был большой и толстый, упала на камни и снова и снова лететь, пока не прийти к мой кухне. Прийти, смотреть на меня, а потом — умереть.
Богатый и толстый индиец на другой день заболеть, тяжело дышать, синие губы и хвататься за сердце. На третий день индиец умереть.
Прилететь аэроплан, отвезти индийца и сжечь его в Катманду у реки Багмати и послать в Индию.
Поэтому нельзя убивать птиц, у которых будут яйца и маленькие птицы».
Кто поверит в сказки нашего повара, хотя ему поддакивали Анг Темба и остальные шерпы! Кто поверит в загадочные силы, которые умертвили богатого, упитанного индийца, который, без сомнения, скончался от инфаркта сердца, потому что у него был склероз венечных артерий и его сердце не вынесло разреженного воздуха! Такие случаи история гималайского туризма регистрирует каждый год. Обычно речь идет о богатых туристах с Запада, и никому не приходит в голову искать причину их смерти во встрече с птицами или в других приметах.
Не верьте Ангу Ками, который хотя и активно участвовал во всех шерпских богослужениях во время похода к Макалу и в базовом лагере, соединял в себе почтение к тайнам литургии с проявляющимся временами пренебрежением к непреложности истин.
Анг Ками относился ко всему очень серьезно. Но когда наконец был застрелен не один, а четыре прекрасных экземпляра, он, ни минуты не колеблясь, приготовил их в кастрюле по способу, принятому в стране шерпа.
Первую птицу, которую Милан Даниэл определил как редкий экземпляр большого петуха гималайского, высоко на морене над базовым лагерем застрелил Анг Ками-Малыш, неустанно и терпеливо преследовавший добычу в течение долгих часов. Принеся великолепную птицу в базовый лагерь, он возбудил зависть, в первую очередь у нашего офицера связи Базры Гурунга. Этот двадцатидвухлетний офицер непальской армии, наделенный атлетической фигурой и шоколадной кожей, вел себя отчасти как мальчишка, отчасти как офицер и блестяще говорил по-английски. Он готов был говорить о чем угодно: от квантовой теории до внешней политики Китая или Советского Союза. Его имя наводило страх. Базра Гурунг происходил из могущественного рода непальской верхушки, но при этом показал себя очень образованным джентльменом, заботящимся о своей внешности, и завязал дружеские отношения со всеми членами экспедиции. У него были незаурядные способности к языкам, и он освоил некоторые чешские и словацкие выражения, в основном из области специфически мужской лексики, которым его научили чешские и словацкие соседи по палатке во время похода.
По дороге в Барунскую долину Базра Гурунг по очереди ухаживал за несколькими женщинами из долины реки Арун, потом из Седоа, а в базовом лагере объектом его внимания стала младшая шерпани, которую звали, как и почтового скорохода, Анг Пхурба. Впрочем, они были двоюродные брат и сестра. Анг Пхурба становилась, особенно к концу пребывания в Барунской долине, все красивее и красивее, как и остальные женщины. Благодаря своей молодости она в конце концов завоевала титул «Мисс Макалу».
Наверное, больше, чем прекрасный пол, Базра Гурунг любил оружие. Он мог одним ударом ножа кукри отрубить голову овце или барану, но все же отдавал предпочтение огнестрельному оружию и охоте. В базовом лагере Базра Гурунг ходил с заряженным ружьем и стрелял во все живое, что прилетало сверху или снизу из долины. Галки, вороны и даже мелкие певчие птички падали жертвами его дробовика. Иногда стрельба начиналась прямо среди палаток, пугая врачей, которые тайно повторяли избранные главы из военной хирургии и готовили операционное оборудование, которым снабдила экспедицию медицинская служба Чехословацкой армии. Такие мелочи не трогали Базру Гурунга, не обращавшего внимания на сантименты некоторых европейцев, которым было жаль невинных жертв, особенно многочисленных погибших зарянок.
Когда Анг Ками-Малыш подстрелил свою великолепную добычу, Базру Гурунга охватило желание сравняться с шерпа. Он вставал до рассвета, в буквальном смысле слова до петухов, и, несмотря на утренний мороз, устраивал засаду среди седых валунов. Целые дни ходил по моренам (с них такой прекрасный вид на Макалу и Эверест) и возвращался в лагерь с ввалившимися глазами и — без добычи. Бедняга стал нервным и перестал стрелять птичек-невеличек.
Наконец майским днем, когда ток был в разгаре и птицы, ничего не слыша, предавались танцам и играм любви, ближе к вечеру Базра пришел к палатке зоолога и гордо бросил к его ногам великолепный трофей.
После того как он сравнялся с маленьким шерпой, стрельба перестала занимать Базру Гурунга, и на какое-то время он посвятил себя самой молодой шерпани.
Анг Ками подстрелил еще двух представителей этого вида. По необъяснимому стечению обстоятельств из четырех экземпляров оказалось два петуха и две курицы. Все они были съедены, как и прекрасный фазан, подстреленный возле научного лагеря в Тадо Са. Правда, их мясо было белее и нежнее и не так пахло смолой, потому что в Верхней Барунской долине не растут ни ели, ни высокие кусты можжевельника. Кожа этих птиц с перьями, напоминающими оперение цесарки, была аккуратно сложена в сосуды с раствором формалина, чтобы проделать потом далекий путь в коллекции Национального музея в Праге.
Охота в Верхней Барунской долине не была убийством ради убийства, и малыша Анга Ками, Базру Гурунга или Милана Даниэла ни в коем случае нельзя сравнить с кайзером Вильгельмом и эрцгерцогом Фердинандом д’Эсте, которые охотились в Конопиште, замышляя первую мировую войну. И хотя число наших охотничьих трофеев также было значительным, добыча, за исключением тетеревов и куропаток, служила только делу науки, независимо от того, была она подстрелена или поймана капканом. Капканы и ловушки предназначались для мелких млекопитающих. Милан ставил капканы не только на своих охотничьих тропках в Тадо Са и под моренами Барунской долины, но и в непосредственной близости к базовому лагерю, вокруг кухни и на складе с продуктами. Здесь они служили не только для отлова невинных грызунов, но и как предостережение тем из альпинистов, которые, толкаемые необоримой тягой к гастрономическим наслаждениям, шарили ночью во тьме склада и вместо банки с абрикосовым компотом хватались за капкан, прищемлявший им пальцы.
Внутренности и тушки животных тщательно препарировались и опускались в формалин. Впоследствии кусками печени, селезенки, легких и содержанием желудков займутся в научно-исследовательских институтах ученые и лаборантки, изучающие паразитов и переносчиков заразных болезней. Потому что возникновение эпидемий инфекционных болезней может объясняться распространением возбудителей из отдаленных уголков горных районов. Случайно занесенные в перенаселенные области мира, они могут вызвать катастрофу в популяциях людей и животных.
Так что охота в Барунской долине, не обходившаяся без накала страстей, велась во имя науки и всего человечества.
И когда позже над лагерем 5 произошло то, что произошло, Анг Ками открыто, а сирдар Анг Темба скрыто (как и некоторые из шерпов) видели в этом результат убийства токующих птиц.
И хотя нам не приходило в голову воспринимать события под таким иррациональным углом зрения, мы поддались чарам Гималаев, рассказам шерп и стечению событий и склонялись к тому, чтобы придавать всему какое-то значение. По крайней мере, как отдаленное отражение субъективного участия в происшествии, истинные корни которого трудно обнаружить.
Мы немного завидовали спокойствию шерп, с которым они принимали события такими, какие они есть. Завидовали их профессиональному отношению к экспедиции, к нам, к горам, к вершине, которую мы хотели достичь. С самого начала шерпы, сопровождающие чехословацких сахибов из невероятно далекой Европы (так же, как из Японии или Америки), были наемными работниками и, не таясь, требовали свои деньги и снаряжение, которое они продадут, чтобы получить еще денег. Шерпы не скрывали, что они идут с нами за деньги и ради денег, что они далеки от таких понятий, как дружба.
При этом было не ясно, на что они используют полученные деньги. Может быть, вложат в какое-нибудь дело, в покупку земельного участка в родной деревне, пустят деньги на нужды семьи. Во всяком случае, наверняка они при первой возможности купят арак и чанг и напьются, возможно, купят овцу или яка и, зарезав, наедятся мяса, купят платок жене, а детям ботинки на базаре в Катманду. И конечно, они накупят целые горы риса, пряность чили и мешки цзампы. Вечером у костра они до отказа набьют животы и будут смеяться без конца, и чавкать за едой, и хвататься за полные животы — ведь все это делает жизнь такой приятной...
Часто мы пытались догадаться, о чем в подобных случаях бесконечно болтают шерпы. Они могли бы рассказывать о Южном седле, о Чо-Ойю, о Манаслу, Аннапурне, Дхаулагири, о Макалу. Но оказалось, что о таких вещах шерпы не говорят. Поболтать о скупых сахибах — это еще туда-сюда. О том, что чанг и арак хороши, а чехословацкий полуприготовленный рис лучше, чем купленный в Индии коричневый рис, который скрипит на зубах и пахнет мышами.
Когда Норбу Лама получил от нас (в обмен на старинную латунную статуэтку бога Шивы или богини Кали) новую фланелевую рубашку производства народного предприятия «Шумаван» в Вимперке, он сразу надел ее поверх двух старых, грязных и распадающихся на куски; через минуту он уже забудет о том, что на нем новая рубашка, что он должен радоваться обновке или даже гордиться ею.
Потому что существенно не то, что мы имеем, а то, что мы делаем. Потому что работа и поступки, а не собственность делают жизнь жизнью.
И вот давая нам урок проблематики потребительского общества, Норбу Лама будет сидеть скрестив ноги у костра, будет пить чай и чанг, его новая рубашка в момент станет старой и превратится в удовлетворение простой жизненной потребности, станет несущественна сама по себе.
А мы?
Мы должны взойти на вершину. На безучастную вершину горы, на лишний кусочек или макушку поверхности планеты, на последний кристалл горной породы или льда, чтобы...
Где осталась радость от жизни, радость, вызываемая тем, что существует камень и трава, которую ласкает ветер и дождь, что солнце сверкает на поверхности чистой воды?
Мы думаем, что мы не такие, как все, что у нашего поведения объективные мотивы. А между тем где-то в глубине души скрывается честолюбие. Жалкое честолюбие убогой души, которая попадается на приманку своей исключительности, ловится на удочку позолоты цивилизации, как собака, гоняющаяся за собственным хвостом.
Но в нашу жизнь входит вершина горы. Как радость, как символ работы всего коллектива экспедиции. Как кристалл, родившийся в щелочном растворе страданий, самоотречений, плохого настроения, зависти и дружбы, эгоизма и любви, мелких человеческих прегрешений и неприметной человеческой боли, и — большой человеческой мечты.
Как символ скромности человека, который, покинув вершину, снова станет одним из многих, кого забывают. Потому что экспедиция должна быть делом людей, сплоченных единой волей и единственной целью, делом, которое — хотим мы этого или нет — приправлено дружбой. Без этой пряности оно превратилось бы в отвар тяжелого труда и обязанностей, кислый на вкус, оставляющий горечь в душе и воспоминаниях.
В то время как мы рассуждаем подобным образом, а наш мозг и сердце справляются с законами акклиматизации, для шерп акклиматизации как будто не существует. Они идут с грузом на спине, поднимаются по крутым склонам и моренам ледников, взбираются по отвесным скалам и — поют. Весь день поют и смеются.
А на привале они протянут тебе ладонь с жареной кукурузой или цзампой, которая по вкусу отдаленно напоминает солод. Вечером у костра шерпы набивают рот жестким мясом птиц, которых мы застрелили против их желания, забыв охотничьи законы.
Страстной четверг, который чехи называют Зеленым, выпал на 19 апреля, и нам казалось, что он действительно зеленый. И хотя низенькая травка еще примята и сожжена морозом, кажется, что бледные ростки, пробивающиеся из оттаивающей почвы, освежают воздух, до сих пор хранящий запах снега, своим свежим дыханием. Предвестие весны, которое повторится еще столько раз, прежде чем она придет из долины сюда, к подножию Макалу, наталкивается на сопротивление зимы, делает людей вялыми и способствует нарушению сна. Но днем, когда солнце засияет над пиком VI, вдруг становится жарко в пуховой куртке и ватных высокогорных штанах. В эти минуты человек, чье тело уже долгие недели не испытывало благодатного воздействия теплой ванны, вдруг затоскует по очищению.
Омовение ног старцев в страстной четверг — давняя традиция. Правда, в нашем случае речь идет не о традиции, а о необходимости. Как это ни удивительно, наверное, благодаря чистоте воздуха нижнее белье, воротник рубашки и носки долго оставались чистыми: ведь смог, пыль и производственное загрязнение еще не проникли в Барунскую долину. В сухом воздухе человек почти не потеет, и только частички отслаивающейся кожи обнаруживаются в складках рубашки и шерстяных брюк. Хотя и немытая, кожа остается здоровой. А может быть, она именно потому остается здоровой, что долгое время не сталкивается с моющими средствами, мылом, щелочами и синтетическими кремами, польза которых здесь сомнительна.
Тот день, когда альпинисты разденутся донага на берегах Барун Кхолы и вымоют свои исхудавшие тела в мутной серо-зеленой ледниковой воде (ее температура близка к точке замерзания), еще очень далеко. А пока Дава и Мингма нагревают воду над очагом в кухне и обитателям базового лагеря выделяется по кувшину воды, потому что, хотя воды много, дров не хватает. Помещение склада снаряжения, состоящее из каменных стен, прикрытых светлым голубовато-серым нейлоновым полотнищем, так нагрелось под лучами солнца, что внутри — среди веревок, баллонов с кислородом, ящиков запасных носков, скоб и ледорубов — можно раздеться. А теперь — омовение в пластмассовом ведерке, в которое едва входит одна нога. Необходимо освоить такую систему мытья, чтобы ни один квадратный сантиметр поверхности тела не был забыт, а теплая вода использована до последней капли. Альпинисты справляются с этой задачей; из шерп моются только молодые. Шерпы старшего поколения строго соблюдают ритуал «немытия», на коже их лиц не найдешь изъяна, а черные волосы блестят. Я знаю одного альпиниста, который в палатке, заметенной снегом, сумел помыться (включая бритье) в алюминиевой миске воды, нагретой на примусе, и потом, чтобы ни капли теплой воды не пропало даром, он выстирал в ней чулки из грубой овечьей шерсти.
Когда тело вытерто мохнатым полотенцем, можно совершить обряд одевания в чистое белье. Потому что после долгих недель пути и пребывания в горах надеть белоснежную майку, и трусы, и хлопчатобумажные носки, и фланелевую рубашку, выглаженную когда-то ласковой рукой на далекой родине, — это удовольствие, с которым может сравниться разве что ломоть пахучего хлеба. Хлеба у нас не было. Но личные ящики с чистым бельем — в нашем распоряжении. Потом — шерстяные чулки и свитер, пуховая куртка и шерстяные брюки — классический элемент альпинистского гардероба.
С незапамятных времен солдат в наших широтах одевали в сукно, ставшее своего рода символом. К сожалению, сегодня классические материалы — лен, хлопок, шерсть — вытесняются искусственными. Неясно, где в будущем альпинисты будут доставать списанные армейские суконные брюки, которые для походов в горах годятся больше всего. Теплые, позволяющие телу дышать, прочные, даже мокрые, они греют. Кажется, такие брюки органически приспособлены к снегу, льду и камню. Для того чтобы достать голубовато- серые военные брюки, являющиеся частью обмундирования летчиков (мы перешиваем их в альпинистские брюки), пришлось проделать долгий путь, чуть было не закончившийся неудачей. В конце концов главный штаб Народной милиции предоставил экспедиции желанную одежду, включая синие шерстяные перчатки.
Погода, соблазнившая альпинистов помыться, стоит недолго. Милан Даниэл после ликвидации научной базы пришел вместе со своим ассистентом Малышом Ангом Ками в базовый лагерь и принес веточки вербы с серыми барашками, но у подножия Макалу опять царит январь.
Снег снова шуршит на полотнищах палаток свою однообразную противную песню. Снова мгла и отчужденность заполняют все пространство между палатками, и грусть проникает в сердце. К недовольству погодой, холодом, снегом и мглой добавляется плохая радиосвязь с лагерями 1, 2 и 3. Мы сидим в обманчиво оптимистическом и солнечном оранжевом освещении большой палатки. Шерпы собрались вокруг огня в кухне, они счастливы. Огонь, в который экономно подкладывают корявые стволы горного можжевельника, тихо горит, распространяя красный жар, из кухни доносится смех. Оранжевая палатка дышит холодом, даже лампочки не светят, потому что мы экономим бензин.
Так что наша пасха не отличается особым весельем, и праздничный обед, во время которого по словацкому обычаю подавалась жареная ветчина с острым гарниром, вызвал у некоторых нарушение пищеварения.
Погода, усталость, высота, разлука с родиной и цивилизацией постепенно и закономерно начинают оказывать свое действие. Незаметно, но постоянно и на каждого. Мы живем непосредственно у подножия Макалу всего три недели, но, судя по разговорам в оранжевой палатке, каждый в глубине души думает о дороге домой: Седоа, лиановый мост, Тумлингтар, Дели, Исламабад, Кабул, Тегеран, Стамбул, Братислава.
Это ориентировочные точки, направляющие воспоминания и разговоры, но никто сейчас и не подозревает, что увидит желанную родину только через три долгих месяца. В палатке, где мы спим, зажигаем свечку. Снаружи идет густой снег, а в это время над пиком VI сверкают молнии и гремит гром, в предгорьях Гималаев теплые ливни орошают леса, весенние грозы бродят над долиной Зари. А здесь снег и лед, застывающие от холода батарейки магнитофона превращают музыку Бетховена в четвертьтоновые каденции. Наперекор шумам музыка проникает сквозь замерзшее полотнище палатки, взлетает сквозь снеговые тучи и, прильнув к заметенной снегом белой стене Макалу, устремляется выше вершины горы к редким несмелым звездам.
Середина срока экспедиции. Что принесет нам вторая половина, когда останется позади критический период акклиматизации, плохой погоды и личных взаимоотношений, критический период психологической адаптации?
Некоторые альпинисты поддаются неприязненному отношению до такой степени, что, проснувшись утром, не в состоянии сказать соседям «доброе утро». Будто тот, кто здоровается первым, унижается перед остальными, будто стыдится формального выражения правил человеческого общежития. Возможно, подобные формальности не столь уж необходимы, но именно в условиях негостеприимных и далеких гор, в условиях предельного физического и душевного напряжения простейшие выражения того, что и я и ты здесь не одни, имеют большое значение. Это проявление сознательного отношения к самому себе и самодисциплины, без которой сосуществование в любом коллективе невозможно.
Иван Фиала, записывая на магнитофон свои репортажи для братиславского радио, назвал нашу дорогу по юго-западному ребру Макалу пусковой установкой. Потому что с высотой ребро становится круче, а последние участки его почти отвесные. Но куда направлена пусковая установка? На какую дорогу она выводит? На отметку 8010 метров, макушку южной вершины Макалу, а потом — в пустоту Вселенной? Ведь до самой вершины Макалу еще нужно пройти по гребню. Неважно, ведь «пусковая установка» — название возвышенное и привлекающее внимание.
Мы не должны видеть в альпинистах спортсменов, пик формы которых можно рассчитать, а потом выпустить их на орбиту стадиона или же на газон футбольного поля. Мы привезли вас на старт, результат за вами!
Прежде чем альпинист попадает на стартовую линию своей пусковой установки, он должен приложить много усилий и труда во имя общего дела. Потому что высочайшие горы мира — это не зеленый газон, не спортзал, не легкоатлетическая тартановая дорожка.
Мы с Лео принимаемся за неблагодарную работу. Целый день возимся на складе продуктов, проводя строгую инвентаризацию. В конце концов делаем вывод: при разумном хозяйственном отношении продуктов хватит минимум на сорок, максимум на пятьдесят дней. Мы можем выдержать у подножия Макалу до 10 июня при условии, что на обратном пути будем питаться в основном местными продуктами.
Конечно, 10 июня мы давно уже будем в автомобилях на дорогах Индии, на пути домой. Нет причин бояться голода, нет причин для беспокойства, мы можем целиком посвятить себя выполнению своей задачи. Однако нужно строго распределять продукты, соблюдать определенную величину порций, предназначенных для шерп и для альпинистов, выделить специальные порции для снабжения высотных лагерей. Необходимо пресечь попытки организовать самообслуживание в вопросах питания, потому что не успеешь оглянуться, как оно превратится в анархию. Нужно установить строгий контроль на кухне: один из членов экспедиции должен присматривать за приготовлением пищи и проверять расход продуктов. Дежурства на кухне имеют важное воспитательное значение, потому что если некто (опыт показывает, что каждый) с удовольствием садится за накрытый стол, над которым поднимается аромат вкусной еды, нужно, чтобы он доказал, что сам может оформить стол.
Воскресенье, пасха. Большинство шерп и альпинистов работают на ребре. Отдыхающие в базовом лагере играют в карты в оранжевой палатке, а шерпы играют в кости. С таким азартом, что не замечают ни времени, ни погоды, ни Макалу.
В разрывах между тучами появляется прекрасная Макалу в белой мантии нового снега, белоснежная и сверкающая. Уже формируется снежный флажок на вершине, а над ним — зловещая туча-рыба. Ужасно далеко желанная пора хорошей погоды, когда можно взойти на вершину. Несколько дней (меньше недели) непосредственно перед приходом летних муссонов в Гималаях стоит чудесная погода, как будто горы хотят напоследок насытиться солнцем и синевой неба. Потом на все лето они закутаются в тяжелые муссонные тучи, из которых постоянно сыплется снег. В специальной литературе и в устных рассказах об этом говорится с таким назойливым оптимизмом, что все с радостью верят в закономерный приход великолепной вершинной погоды до летних муссонов.
Но наступит ли такое чудесное время в этом, 1973 году?
А пока властвуют мороз и снег, а на ребре — метель. Сухие зимние дни с жестокими морозами миновали, и весна дает о себе знать все более частыми снегопадами. Высотомер постоянно показывает большую высоту базового лагеря над уровнем моря. С юго-запада через пик VI в Барунскую долину переползают теплые влажные тучи; охлажденные ледяным дыханием тибетских высот, они рассыпаются снегом. К полудню снегопад прекращается, туман, как нежданный гость, поднимается по морене и, молча любопытствуя, усаживается над лагерем.
Из высотных лагерей сообщают, что выпало полметра нового снега. Он занес закрепленные веревки, и надежды на быстрое восхождение, подготовленное до деталей, тают.
И вот 25 апреля вся экспедиция, альпинисты и шерпы, снова в базовом лагере. На несколько часов устанавливается ясная погода, наверное, самая высокая за все время температура соблазняет нас раздеться, но через минуту солнце сменяется снегом и морозом.
В ясные часы видна Макалу — белая четырехгранная пирамида, ледяные стены исчерчены бороздами лавин. На отвесных поверхностях снег не закрепляется и сыплется вниз, но выше, на стене и чехословацком ребре, он упорно держится. Снежный покров будто прибит гвоздями горных вершин, могучая черная башня на юго-восточном японском гребне, которая называется Черный жандарм, выглядит на фоне синего неба как елочная игрушка, обклеенная блестками. Сквозь снег просвечивают только черные породы, на стене Макалу угадываются охристо-коричневый гранит и темные полосы гнейса.
В часы снега и тумана едва можно разглядеть соседнюю палатку. Делать нечего, только есть да лежать в палатке, дремля в тепле спального мешка. Нужно свести духовный и физический метаболизм до минимума, позволяющего сохранить жизнь, предаться воспоминаниям или же впасть в состояние полусна-полубодрствования, когда время останавливается, прекращает свой ход и к худшему и к лучшему, хотя продолжается отсчет секунд, часов, дней.
Ведь должно наконец прийти великолепное время синего неба и свободы. Время пути к вершине.
Невзирая на то, что высотомер продолжает подниматься (если прибор показывает большую высоту, значит, давление падает), 27 апреля Йожо, Лео, Милан и Людо уходят вверх. Они отправляются в лагерь 1, хотя им не хочется покидать кухню, карты, магнитофон и нескончаемые пустые разговоры. На следующий день в лагерь 1 уходят Ян и Мило с тремя шерпами. Еще через день базовый лагерь покидают Иван Фиала, Мишо, Зденек и Чеслав с сирдаром и Ангом Чхумби. Они уходят в дурном расположении духа, потому что овсяная каша, которую Анг Ками приготовил на завтрак, никуда не годилась.
Причина неудачи крылась в двух носильщиках из Седоа, которые вчера принесли из долины чанг и арак. На кухне до глубокой ночи распевали песни, танцевали, шерпская гулянка закончилась ссорой и дракой.
Подробности от нас утаили, но на другой день вид шерп вызывал жалость. Анг Ками не мог выполнять свои обязанности, пришлось удержать с него плату за день, который он проспал. Поваренок Дава исчез из лагеря, и только к вечеру его нашли на берегу Барун Кхолы в состоянии то ли глубокого сна, то ли обморока, вызванного напитком, которому шерпа с большой головой Ванг Чо приписывал чуть ли не три звездочки, называя разящую сивухой жидкость непальским коньяком. Чтобы сирдар Анг Темба быстрее избавился от похмелья, наутро после роковой ночи мы послали его с грузом в лагерь 1, куда он ушел, сопровождаемый озабоченными взглядами Нимы Янг Дзи.
Наперекор все еще не установившейся погоде в последний день апреля уходим наверх и мы: руководитель экепедиции Иван, Карел, Гонза, шерпы Зеепа и Пемба Дордже и я.
Вся экспедиция на ребре.
В базовом лагере остаются второй врач Шимунич, оператор Петр и ученые.
Когда мы поднимаемся по желобу, затем по кулуару, а потом по великолепной скальной плите, снова начинает идти снег. Мокрый снег скрывает рельеф стены. Вечером в лагере 1 зима в разгаре. Из-за того, что с юго-запада на Гималаи накатывается прибой теплых дождевых облаков, здесь падает густой мокрый снег хлопьями.
Ночью снегопад прекращается. Появляются разрывы среди туч. На юге над индийскими низменностями сверкают молнии, будто кто-то сваривает облака по случаю праздника ведьм.
Даже молнии не могли нас заставить долго пробыть вне палатки, любуясь фейерверком над южным горизонтом. Крыши лагеря 1 покрывает примерзающий снег; каменистая осыпь, на которой стоят палатки, заметена сугробами. Большая палатка «Бедуин», сделанная в Ломнице-над-Попелкой, расположена на достаточно ровной поверхности, пол, покрытый молитановыми матрасами и спальными мешками, оказывается мягким ложем. Сегодня ночью нас здесь всего четверо, мы будем спать с неожиданным комфортом. Зажженная свечка в консервной банке создает в помещении уют и вызывает у людей ощущение собственной безопасности. Когда через два дня возвратятся альпинисты из других лагерей, в палатке трудно будет пошевельнуться, ночной отдых станет проблемой.
Сейчас мы удобно устраиваемся в спальных мешках, а Карел готовит еду в прихожей, одновременно она служит кладовкой и хорошо оборудованной кухней. Карел варит бульон, и чай, и еще какое-то с трудом поддающееся определению кашеобразное блюдо, к которому все относятся с подозрением. Содержимое полной миски моментально застывает от холода.
Вечером нашелся повод для радости. Приблизительно на высоте 7300 метров разбит лагерь 4. Йожо, Милан и Людо, отправившись сегодня утром из лагеря 3, быстро прошли уже подготовленный участок над крутыми скалами вправо через острие ребра и двинулись вверх по изрезанным скалам. Вновь достигнув острия ребра, альпинисты очутились на черном скальном выступе. Потом они продолжали путь вверх по камину и по стене и немного вправо, где на высоте 7150 метров кончаются навешенные веревки. Это несколько выше того места, куда две недели назад Иван Фиала, Гонза, Мишо и Чеслав на исходе сил буквально дотащили синюю дорожку нейлоновых веревок, закрепленных крючьями и карабинами. Сюда поднимаются Лео, Йожо и Милан с рюкзаками на спинах и запасом веревок, потом они взбираются еще выше, чтобы найти маленькую свернутую палатку, которую 21 апреля принесли сюда Мило и Милан. По их сведениям, это место на три длины веревки удалено от предполагаемого лагеря 4. Его устроят на вытянутой террасе над красными скалами, которые получат название «Красная башня».
Левая рука ищет, за что бы ухватиться на скале, покрытой снегом, а правая передвигает «жумар», который, когда тормозящий механизм прижат пальцами, скользит по обледеневшей веревке. «Жумары» держат не слишком крепко. Маршрут предварительно обработан и должен быть безопасным. И все же восхождение по почти вертикальному рельефу, покрытому снегом, достаточно сложно.
Когда кончаются веревки, альпинисты ступают на девственную землю: здесь еще не ступала нога человека.
Но нельзя долго отдыхать на едва заметной наклонной площадке, обрывающейся во мглу и снег бездонной серовато-белой пропасти. Остается идти вверх. Все альпинисты в группе, взбирающейся к будущему лагерю 4, обладают великолепной техникой и выносливостью. В их кажущихся хрупкими телах скрываются сила и упорство, которые едва ли можно выразить в цифровых параметрах, отражающих физические данные. Холод, плохо различимый гребень ребра, пропасть под зубьями кошек — это пустяки, на которые никто не обращает внимания, или реальность, которую не стоит замечать. Ощущаешь позвонки шеи, все время откинутой назад, да проклинаешь замерзшие рукавицы или скользящие «жумары».
Издалека гребень над «Ножом» и лагерем 3 выглядит монолитным гранитным ребром, пересеченным двумя косыми полосами снега. Однако вблизи видишь переплетение стенок, трещин, углов, желобов и желобков, гребней и гребешков, башен и башенок, балконов, выдвинутых над глубиной ущелья, и горизонтальных карнизов, соединяющих башни с продолжением вертикальной стены или с крутизной почти лишенного наклона бока горы, отталкивающего своей бесконечностью. Потому что микроинтерьер пересеченного рельефа дает возможность страховки и дарит радость глазу, отдыхающему на причудливых формах скал. Но бок горы, демонстрирующий свою безмерность, подавляет бесконечностью. Потому что взгляд альпиниста не зацепляется за башенку из охристого гранита, а скользит по массам горной породы, исполосованной черными слоями гнейса, напоминающими окаменевшие тени туч.
А еще хуже, когда глаза встречаются только с матовой наклонной снежной поверхностью, исчезающей во мгле пропасти.
Когда альпинисты добрались до вершины гребня цвета темной охры, они очутились в горизонтально расчлененной скалистой местности, сформированной террасами и балконами. Здесь можно было стоять или усесться на снег и дышать. Вдыхать воздух семитысячной высоты, молекулы которого двигаются почти в пустоте, и человек, делая глубокий вдох, как будто глотает ничто.
Альпинисты опять траверсируют влево по более легким участкам пути, а потом лезут к тому месту, где проход преграждает нависающая скальная стена, разделенная посередине черной трещиной и камином.
Позади восходители оставили метры веревок, создавая человеческий путь наверх. Их дело не имеет ничего общего со строительством шоссе, ибо тропа почти нематериальна и настолько воздушна, что идущий вторым, третьим, десятым как будто строит ее вновь. Цепочка крючьев, забитых в щели планеты, почти прямая дорожка веревки, натянутой от крюка к крюку, сумма отрезков, тропа, предоставляющая людям, которые по ней идут и которые по ней пойдут в будущем, столько вариаций в применении технических приемов и такой простор фантазии, что каждый шаг становится первовосхождением. Справедливость этого утверждения нисколько не уменьшает тот факт, что нависающие участки оборудованы висячими лесенками, состоящими из нейлоновых шнуров и дюралевых перекладин. А тот, кто попытался бы преуменьшить трудности пути, разглагольствуя о применении технических средств, пусть сам попробует оторваться от прочности скалы и довериться шаткой лесенке, повисшей над глубиной мироздания.
Это и физиологическое первовосхождение, потому что лазание по тяжелым скальным и ледовым участкам не только проявление самоотверженности, но в первую очередь преодоление законов, установленных наукой для человеческого организма.
Но думают ли об этом четверо обходящих справа трудную стену по немногим более легкому углу, образованному скалой и массивными гранитными блоками, чтобы на снежной площадке в несколько квадратных метров как-нибудь установить маленькую штурмовую палатку лагеря 4?
Они ощущают только усталость, жажду, сухость в горле и желание спать, пить и вдыхать густой, влажный воздух.
Группа, которая справилась с технически самой сложной проблемой на маршруте восхождения по юго-западному ребру Макалу, работала 30 апреля на скалах и льду десять часов. В 18.00 мы услышали из динамика рации усталый голос Йожо. Закрепив палатку лагеря 4 и оставив там кое-что из продуктов и снаряжения, альпинисты вернулись в лагерь 3 по трассе в 600 метров длиной.
В ночь на 1 мая у всех спящих в лагере 1 наблюдалось прерывистое дыхание Чейн — Стокса. Утром все пробуждаются от полусна-полубдения, и, хотя каждый слышал, как неритмично дышали остальные, мы убеждаем себя и друтих, что спали чудесно.
Но все спали плохо, некрепко или вообще не спали, потому что высотомер опять поднялся. То есть давление снова упало, и я знаю о каждом вдохе и выдохе своих соседей, потому что не спал вовсе.
Утром 1 мая внутренняя поверхность палатки покрыта толстым слоем инея, образовавшегося из испарений дыхания четверых. Но Гонза зажигает бутановую плитку, и чашка чая путешествует от одних потрескавшихся губ к другим.
Потом мы включаем рацию и узнаем, что лагерь 3 почти весь засыпан снегом, падающим с ребра и со стены Макалу. Шерпы, чья палатка провалилась от тяжести снега, спускаются в лагерь 2, где царит оптимистическое настроение. Ведь там Зденек, оператор Мило, а с ними Иван Фиала, Чеслав и Мишо. Лагерь 2 стоит на снеговой подушке под началом «Ножа», который разрезает лавины, как киль лодки.
К вечеру в лагерь 1 приходят проложившие дорогу до лагеря 4. Мы слышим специфический звук шагов по гранитной осыпи, приглушенный снегом. Йожо, Лео, Милан и Людо, Теперь нас в палатке восемь человек, об удобстве говорить не приходится, хотя споров из-за места не возникает. Мы готовим, пьем и едим, а шерпы в это время болтают в соседней меньшей по размеру палатке. Снаружи снег, снег, снег.
Во время вечерней связи по коротковолновым рациям обитатели всех лагерей, кроме четвертого, который пока еще пуст, обсуждают показания высотомеров. Базовый лагерь ловит сообщение о погоде из Катманду. Погода плохая, и повторяемый каждый час прогноз не может ее улучшить.
Снег, туман, рассеянный свет солнца, потепление и сырость — таково сообщение из всех лагерей. Когда теплая мгла рассеивается, на бледно-сером небе видны темные полосы. Теплый и влажный воздух с Бенгальского залива гонит тучи с юго-запада к Гималаям.
Вечером Лео, сидя на корточках в передней, потому что для него не нашлось места в палатке, и глядя на серую стену Макалу, с которой, как бахрома, спускаются дороги лавин свежего снега, говорит:
— Такой вид развлечений кажется мне несколько неудачным.
Однако никто его не поддерживает.
Мы снова укрепляем поломавшиеся конструкции синего «Бедуина». Дюралевые конструкции, укрепленные лыжными палками и синими нейлоновыми веревками, создают интерьер, который вопреки высоте и хлипкости палатки дышит домашним уютом. Кто-то лежит в спальном мешке и молчит, кто-то смотрит перед собой в синеву потолка палатки, двое беседуют о чем-то, что они сами через минуту забудут, остальные не прислушиваются к их разговору, кто-то растапливает снег и лед на плитке, не обращая внимания на то, что снег у самого входа в палатку, где наполняли алюминиевую посудину, отмечен следами человеческого естества.
Мокрые куртки, носки и рукавицы свисают с перекладин крыши, высотомер привязан к наклонной подпорке и служит барометром, свечка в консервной банке догорела. К утру носки, рукавицы и куртки не высохнут, а смерзнутся, потому что на них будут конденсироваться испарения дыхания спящих.
Меню ужина весьма разнообразно. Чай, говяжий бульон, кофе с молоком, компот, подогретый на плитке, рыбные консервы в масле, также приведенные синим огоньком из твердого состояния в полужидкое, лосось, рыбные маринованные завитки, по желанию мороженые или разогретые, и замороженные лук и чеснок, состояние которых уже нельзя изменить.
Даже прогулки в окрестностях лагеря 1 не радуют, потому что плита, на которой расположены палатки, покрыта снегом, примерзающим к горной породе, так что нельзя изучить складкообразование Гималаев. Правда, вечером, когда прекратится снегопад, наступит час небесных сварщиков, работающих с порванными тучами. А тучи, согретые фейерверком, волнами накатываются на крепость Гималаев и ребро Макалу.
Угроза муссонов гвоздем засела в мыслях и сердцах альпинистов. Мысль о непрошеном приходе муссонов с далеких влажных оконечностей Индийского океана проникла во все извилины мозга и не желает покидать его. Теплое дыхание, приносящее желанную влагу иссохшей земле и массы снега горам, вызывает головные боли.
В лагере 1 в своей палатке спят шерпы, а альпинисты разговаривают и молчат в синем «Бедуине». В лагере 2 ждет вторая группа альпинистов и шерп. В лагере 3 Мило и Ян поддерживают остовы палаток, чтобы их не смело лавиной. Две палатки завалило вскоре после того, как их покинули шерпы Ванг Чо, Карма Тхеле и Лхакпа.
Снег, снег. Безнадежный снег, снег ожидания.
Голос Милослава Нейманна, звучащий в первомайский вечер на ребре Макалу из динамика рации, так же взволнован, как в те минуты, когда он контролировал выплату денег носильщикам в долине Аруна:
— Лавины продолжают засыпать лагерь 3. Стоит только одна палатка. Две остальные поломаны, полотно разорвано, внутри все завалено снегом.
Оба альпиниста сидят на груде спасенного снаряжения и ждут. Когда наступит ночь, утро, следующий день.
Уступы над лагерем 3, на которых собираются лавины (сам лагерь разбит на площадках, вырубленных во льду на ледовом гребне ребра), невелики в масштабах горы. Десять на десять метров. Но, умноженные на более чем полуметровый слой свежего снега, они составляют пятьдесят кубических метров снежной массы, которая уничтожает палатки, приобретя при скольжении небольшую скорость.
Альпинисты сидят в последней оставшейся палатке, дыша несколькими кубическими дециметрами воздуха, сохранившимися в помещении.
В это время в лагере 1 мы включаем рацию. Слышатся оркестр и взволнованные голоса репортеров с Вацлавской площади и из Братиславы. Там шагают демонстранты, музыка, неповторимая атмосфера первомайской манифестации наполняет темное заиндевевшее помещение синей палатки. Вызывающие ностальгию звуки духового оркестра, такие сентиментальные и радостные, будят тихую снежную ночь на ребре Макалу.
Петр, доктор Шимунич и ученые в базовом лагере сделали такую хорошую запись репортажа с первомайской демонстрации, что ее нельзя было отличить от передачи, которую можно было бы поймать нашим главным радиоприемником в базовом лагере.
И поскольку первомайский репортаж был сдобрен некоторой долей шуток и юмора, он вызывал в высотных лагерях просто трогательное представление о родном доме.
Когда утром мы просыпаемся после ночи, которую в целях оптимального использования пространства провели на манер сардинок в консервной банке, то сквозь синюю ткань палатки, слой инея внутри и свежего снега снаружи видим, что показалось солнце.
Изморозь отваливается кусками и падает на спящих, чтобы разбудить их. Снег на крыше быстро тает, просачивается внутрь, и капли моментально соединяются вместе, скользя вниз. Они сливаются так быстро, как им приказывает закон поверхностного натяжения почти дистиллированной воды. Когда получается большая капля, она держится на потолке ровно столько, сколько отмерил ей вышеупомянутый закон. Потом она падает вниз на спальные мешки, которые намокают так же, как матрасы на полу палатки.
А крыша палатки высыхает на солнце, и сквозь ткань там, где перекрещиваются основа и уток, проникают внутрь искры утреннего солнца, восходящего над «японским» гребнем.
В первые дни мая уже было ясно, что наш план взойти на южную предвершину Макалу, на отметку 8010 метров, к празднику 1 Мая и достигнуть вершины горы к празднику 9 Мая, к сожалению, останется только планом.
Сколько раз мы еще встретим ледяное утро в лоне Барунской долины? Сколько раз утром перед входом в палатку мы увидим стену Макалу и ребро, которое врезается в наш мозг, как нож?
Ослепительный снег, сине-белое утро, утро ожидания, когда над крышами лагеря поднимается дымок из кухни, потому что Дава и Мингма, которые спят на утоптанной земле вокруг очага, встают первыми и, раздув еще тлеющие угольки и положив на них зеленые веточки можжевельника, разжигают костер. Помощники повара готовят чай и ровно в шесть часов разносят его по палаткам, приветствуя сахибов в спальных мешках словами:
— Доброе утро, доброе утро!
Сидя в полурасстегнутых спальных мешках, мы прихлебываем горячий чай, в котором сначала много, а потом по мере убывания запасов, становится все меньше и меньше сахара; мы быстро просыпаемся, возвращаясь к утреннему холоду и действительности, потому что Дава оставляет вход в палатку открытым.
До глубины души проникают синее сияние и синий холод стены, побеленной выпавшим за ночь снегом. Но вертикальные участки стены и ребра свободны от снега и открывают нам геологическое строение горы, как чистую жестокую правду.
Вершина так далеко, и тем не менее экспедиция может закончиться быстро и внезапно.
Мы уже видим бегство из края блаженства, слышим беззаботные голоса тех, кто собирает свои ничтожные пожитки руками, горьковато пахнущими гранитом. Слышим голоса носильщиков. Уже уходят самые нетерпеливые, показывая равнодушной горе спины с рюкзаками.
Объективная реальность остается, а субъективность сна исчезает. Потому что, исполнится желание или нет, бегство в обоих случаях будет закономерным. Ведь все мы слеплены из теста, заквашенного на человеческой слабости. Нет героев даже среди тех, кто стоял на высочайших точках мира.
Какая радость охватывает наше сердце при слове «возвращение»! При словах «трава», «цветок», «луг», благоухающий июньским сеном, при слове «река», плавно текущая меж покорных берегов родины.
Пить молоко и вдыхать бензинные пары, видеть серьги, сделанные девушками из черешен, кружку с пивом держать рукой, кожа которой не выдублена солнцем и пылью гранита Макалу...
Родина. Существует ли она еще? Где-то в дали, наполненной дождями, и весенними грозами, и — счастьем.
Неисповедимы тропки человеческого счастья! Тропки, по которым мы возвращаемся то туда, то сюда, как бегуны, держащие в руках компас, стрелка которого указывает на их колотящееся сердце. Тропки, на которых мы проводим время, отмеренное нам судьбой, следуя законам Вселенной, или материи, или правилам игры, которые мы сами приняли.
А они безжалостны.
3 мая лагерь 4 оборудован так, что можно начать обработку следующего участка трассы восхождения. Иван Фиала, Мишо, Чеслав и Зденек принесли сюда продукты, газовые баллоны, спальные мешки, матрасы, веревки, крючья и карабины.
4 мая Иван Фиала и Зденек навешивают три восьмидесятиметровые веревки над лагерем 4.
5 мая Гонза Червинка и Мишо укрепляют еще три веревки.
Теперь уже 480 метров синих веревок указывают дорогу к вершине. Прямо по острию ребра, имеющего здесь несколько меньший уклон, потом траверс вправо и дальше через нависающие карнизы, на которых лежит примерзший снег.
Альпинисты без устали работают среди камня и льда, касаясь руками в пуховых рукавицах гранита, на котором нет ни малейших признаков жизни. Если на высоте 6000 метров можно найти разновидность лишайника, приросшего к поверхности камня так крепко, что его нельзя оторвать, разве что отколупнуть скальным молотком вместе с куском горной породы, семитысячные высоты — это безжизненная страна, стерильная, оживляемая только человеческой мечтой.
Чередование мороза и метели, когда в промежутках проглядывает солнце, и сне́га, кружащегося во всех уголках, на всех участках юго-западного ребра так закономерно, что не остается ничего иного, как принять неизбежную реальность, сжиться с нею. И хотя такое сосуществование является антисимбиозом человека и стихий, не в нашей власти положить ему конец. Мы можем только защищаться от атак стихии, отыскивая ее слабые места: затишье среди порывов ветра и изредка проглядывающее солнце. А если усталость берет верх над мечтой, которая заставляет человека искать под слоем снега место, где можно ухватиться руками, щель, куда можно забить крюк, то лучше спуститься в лагерь, на два лагеря ниже, где ветер не так сильно рвет полотно палатки, где можно спать, где есть товарищи-альпинисты, где шерпы варят горячий чай.
Карел получает приказ спуститься вниз в лагерь 1, потому что он плохо себя чувствует. Шерпа Зеепа, у которого трудности с техникой лазания по скалам, уходит вместе с ним.
В лагере 2 мы прописываем Людо и Милану пенициллин, а Чеслав тоже спускается в лагерь 1 с начинающейся ангиной. Выбившийся из сил Зденек возвращается из лагеря 4 в лагерь 3. Гонза спускается из лагеря 4 вместе с Мишо, у которого тяжелая ангина. Он едва сипит, слизистая оболочка его горла будто налакирована яркой блестящей краснотой.
В это время в лагере 2 оператор Мило проводит тщательнейшую инвентаризацию запасов и снаряжения, обслуживает рацию и, невзирая на погоду, снимает фильм, ругаясь и кляня все на свете, потому что пленка рвется в застывших кассетах и механизме камеры. Но Мило, обладающий фигурой индийского аскета, проявляет буквально железную волю и способность долго находиться на больших высотах.
А люди, разворачивающие в темном кинозале молочную карамельку, чтобы, заплатив пустяки, увеличить удовольствие, примитивное и совершенно пассивное удовольствие от лицезрения светящегося прямоугольника, на котором что-то происходит только ради них (ведь они заплатили за билеты), как они примут фильм о горах? Ощутят ли зрители, что́ такое ночь без сна, затрудненное дыхание и головные боли, сердце, бьющееся где-то в горле, и такая слабость, что ноги не держат; или же они воспримут фильм как обычное развлечение, в котором преобладает вкус сладкой конфеты, тающей на языке и приятно раздражающей вкусовые рецепторы языка и мягкого неба?
Кажется, подобные рассуждения совершенно не занимают Мило. Он снимает фильм, педантически ведет хозяйство лагеря 2, а позже — лагеря 3, варит чай и суп тем, кто уходит наверх, и тем, кто приходит, чтобы отдохнуть в лагере, переночевать, а утром следующего дня снова лезть вверх. Мило с ледорубом и камерой взбирается по острию «Ножа», поднимаясь выше лагеря 3, и на сложных участках снимает, как альпинисты карабкаются вверх. Закрепив карабин на крюке, он меняет кассету с пленкой и ругается, потому что от холода пленка рвется.
В базовом лагере шерпские женщины зажигают жертвенные костры.
Каждое утро, когда мужчины уходят с грузом продуктов и кислорода в лагерь 1 и выше, на плоском камне над кухней женщины запаливают можжевеловый хворост, чтобы бросить в пламя горсть ароматных смолистых семян и засушенных почек карликовых рододендронов, собранных во время походов за дровами. Они просят хорошей погоды, удачи и благополучного возвращения мужчин, которые уходят. Нима Янг Дзи и Тхома Чиринг поправляют сирдару Ангу Тембе и Карме Тхеле ремешки на лбу и дают им какие-то мелочи на счастье: красную ленточку, и полоску рисовой бумаги с надписью по-тибетски, и кружку чая перед далекой опасной дорогой. И горсть риса, которую Анг Темба, произнося невнятные слова молитвы, бросает в направлении к Макалу.
А синеватый дым, благоухающий смолой и эфирными маслами, поднимается над молитвенными флажками, поднимается над крышами палаток вверх к сияющей синеве, в которой постоянно, упрямо и безучастно вздымается к небу гора.
Утро 5 мая напоминает мартовские рассветы на далекой родине. Оно закутано в необычное покрывало из туч и тумана, сквозь которые в вышине просвечивают солнце и синее небо, утро дышит влагой и теплом, чирикают птицы.
На следующее утро давление то поднимается, то падает, и мы уже перестаем верить в период «вершинной погоды». Но вдруг Макалу показывается нам с необычным «флажком». Знамя из снеговых туч развевается не как обычно, с запада на восток, а, наоборот, с северо-востока на юго-восток. Как будто ледяной и сухой тибетский воздух начал контратаку и острым клином врезался в армию влаги и тепла, которую гонит перед собой с океана муссон.
Наша вера в прекрасную погоду перед приходом муссонов вновь укрепляется. Сирдар, руководитель экспедиции Иван и доктор Шимунич уходят из лагеря. В базовом лагере остаются ученые, оператор Петр, Иван Фиала, который пришел из лагеря 4 отдохнуть, и я.
Однако вскоре оптимистическое знамя над горой исчезает, и над вершиной снова развевается «флажок» в направлении северо-востока.
А восхождение, упорное и трудное, продолжается.
Веревки становятся тяжелыми от налипшего снега, глаза ищут щели в скалах, покрытых льдом. Скальный крюк, удары молотка, щелканье карабина, узел на веревке. Потом отдышаться и вперед. Лесенка. При более легком рельефе — красный флажок, который кажется черным в тумане. Все выше и выше, к тому месту, где будет, где должен быть лагерь 5. На высоте почти 8000 метров, в краю льда, нестихающего ветра, холодных черных скал, наподобие монолитных башен вздымающихся к темно-синему небу. Над ними сияет белый купол южной вершины.
Снег, свежий сыпучий снег в десятый, в сотый раз заваливает лагерь 3; усталый голос Милана и все время взволнованный голос Милослава Нейманна сообщают, что они в десятый раз будут откапывать алюминиевыми лопатами из-под снега палатки и ставить их на другом месте, на которое — по крайней мере сейчас — не обрушится ни одна лавина.
Йожо грустным голосом доводит до нашего сведения, что он окончательно прощается с идеалистическим представлением о погоде:
— Погода такая, какая она есть. Ничего нельзя изменить. Ничего нельзя сделать. Нужно идти вверх.
В первой половине дня в большой оранжевой палатке мы делаем небольшую операцию. Внезапное острое воспаление десен часто случается в условиях высокогорья, и помочь могут только зубоврачебные клещи. Небольшое хирургическое вмешательство в сочетании с антибиотиками оказывает такое воздействие, что там, где в более цивилизованных условиях понадобилось бы несколько дней пребывания на больничном листе, все быстро заживает, и восходитель, шерпа или шерпани могут сразу же подниматься вверх. Когда во время похода мы выдернули Ниме Янг Дзи испорченный коренной зуб из сильно воспаленной челюсти и прописали антибиотики и покой, это не помешало пациентке вскоре вскинуть на спину свой груз и отправиться в путь. В другой раз пациентом оказался геолог Ян. Нужно сказать, что и он — хотя у него было тяжелое гнойное воспаление надкостницы верхней челюсти — не уступил выносливой шерпани. Через два дня он покинул базовый лагерь и заботливых врачей и отправился вместе с оператором Петром, зоологом Миланом и двумя шерпами к верховьям Верхней Барунской долины, расположенным на тысячу метров выше и на десять километров севернее базового лагеря. Там они разбили временный научный лагерь, снимали, фотографировали, собирали образцы горных пород, ловили грызунов и любовались красотами одного из самых глухих уголков нашей планеты.
Я остался в базовом лагере вместе с Иваном Фиалой, сопровождающим нас офицером и несколькими шерпами. Шерпы болтали у костра или играли в кости. Женщины ходили за дровами и переносили грузы в научный лагерь или же вязали шерстяные чулки. Ни их, ни кого-нибудь еще не взволновали известия, сообщенные 6 мая радио из Катманду.
Итальянцы взошли на Эверест и готовят еще одну группу, которая достигнет вершины.
Американцы находятся в непосредственной близости от вершины Дхаулагири.
Японцы взошли на Пумори.
Западногерманская экспедиция приближается к вершине Манаслу.
Японцы достигли вершины Ялунг-Канг в районе Канченджанги.
Можно ли назвать легкий укол в сердце, вызывающий плохое настроение во всех лагерях, завистью? Завидуем ли мы успеху других? Завидуем ли тому, что кто-то уже может собирать вещи и радоваться своему близкому возвращению домой?
Да, но только одну минуту, пока альпинисты не вернутся к простой и конкретной действительности. Они здесь, они касаются гранита Макалу, они спят в палатках четырех промежуточных лагерей, они приближаются к предпоследнему лагерю. Близится финал.
Восхождение продолжается.
Продолжается уборка высотных лагерей, укрепляются и переставляются палатки, разбиваются новые, продолжается жизнь на ребре.
Продолжается непрерывная инвентаризация спальных мешков, матрасов, желтых баллонов с кислородом и синих — с бутаном, емкостей с продуктами. Продолжается поступление снаряжения, кислорода и продуктов наверх. Ящик за ящиком исчезают со склада базового лагеря. Полотняные стены склада, прежде до потолка обложенные ящиками, теперь наполовину голые, и внутрь палатки проникает оранжевый свет.
Продолжается инвентаризация спальных мешков, без которых жизнь в высотных лагерях невозможна. Без ежедневного учета этого жизненно важного снаряжения трудно представить себе движение по ребру.
Продолжается откапывание из-под снега палаток и вытаскивание веревок и карабинов, засыпанных свежевыпавшим снегом.
Игра продолжается.
Ход игры длителен (кому-то он может показаться нудным). Наступает седьмой день месяца мая, который считается у нас месяцем любви и самым прекрасным месяцем в году.
В этот день Милан Кришштак, у которого уже проявляются признаки болезни, вместе с Милославом Нейманном и Яном Коуницким прокладывают путь к месту, находящемуся на сто метров ниже черных скал, под которыми будет разбит лагерь 5.
В этот день Милан Даниэл нашел среди валунов выше базового лагеря первые пурпурные цветки, распустившиеся на голых колючих кустиках рододендронов.
В этот день над базовым лагерем прошумел первый весенний дождь, омочивший низенькую бледно-зеленую травку. На утоптанной сухой земле вокруг кухни и оранжевой палатки остались капельки, облепленные пылью.
В этот день из Седоа пригнали большого барана, который будет пастись здесь до тех пор, пока его не зарежут и баранья нога, приправленная чесноком, не будет послана на ребро Макалу.
Баран, которого привели из Седоа, величиной с теленка, пасется вблизи базового лагеря, пощипывая едва пробившуюся травку. Если, зарывшись в шерсть, пощупать его ноги, становится ясно, что это старик, лишенный способности выполнять зоотехнические обязанности. Мясо у него жесткое, скорее всего, оно сгорит раньше, чем станет мягким, на противне в газовой духовке.
Прежде чем его зарезал сопровождающий нас офицер, носильщики пригнали другого барана, который был моложе, и его мышцы еще не стали твердыми. Они принесли и двух кур, которые кудахчут возле кухни, роются в пыли и мусоре и, заключенные твердой рукой Анг Ками под перевернутую корзину, в углу под крышей кухни, несут маленькие яйца. Сначала одно в день, потом под влиянием куриной адаптации к высоте и холоду — одно в два-три дня.
Хозяйство в базовом лагере успешно развивается. Мы получаем свежую зелень для супа, куры несутся, бараны ждут, когда их голова будет отделена от тела, а мясо и внутренности попадут в руки Анг Ками и его помощников. А у начальника базового лагеря появились новые заботы.
Когда разразилась весенняя гроза, пришедшая из-за перевала Исва Ла, и вечером в считанные минуты покрыла все вокруг толстым слоем снега, мы с Ангом Ками разыскивали наше баранье стадо на моренах и склонах, подражая блеянью овец. Обычно мы находили баранов среди гранитных валунов морены, где они стояли, прижавшись друг к другу, под слоем снега, как тихие округлые камни.
Куры и бараны нуждались в улучшении питания. Им давали цзампу и соль, смешанные с теплой водой и превращенные в кашу. Этот корм, приготовленный в соответствии с принципами животноводства, был непредвиденной статьей расхода наших запасов цзампы, важного, а для шерпы просто необходимого продукта.
В эти майские дни, когда все альпинисты работали в промежуточных лагерях на ребре, мы организовали регулярную трансляцию культурных программ для высотных лагерей. Ровно в 17.00 по местному времени обитатели базового лагеря, отдыхающие или больные, транслировали прямо или с магнитофонной ленты программу, состоящую из песенок, последних известий, новостей и курьезов всякого рода. Передача пользовалась большим успехом, и майскими вечерами просторы Барунской долины у основания южной стены Макалу оглашались голосами, полными оптимизма и юмора, шутками, а иногда и серьезными сообщениями и так называемой серьезной музыкой. В ежедневные последние известия включались наши рапорты об успешном выполнении планов сельскохозяйственного производства. И Йожо, который никогда не терял чувства юмора, требовал, чтобы высотные лагери подробно информировались о выполнении плана по яйценесению. Когда куры неслись, он был доволен, но, когда они день или два бездельничали, Йожо начинал нервничать.
8 мая группа Йожо навесила еще одну веревку на пути к лагерю 5.
Если лагерь 4 находится на высоте 7300 метров и альпинисты от него натянули вверх по ребру восемь синих веревок, то, учитывая приблизительно угол наклона ребра, можно по теореме Пифагора высчитать достигнутую высоту. По этим расчетам последний крюк, к которому прикреплена веревка, должен находиться приблизительно в пятидесяти метрах от подножия черных скал, где будет стоять лагерь 5. В соответствии со всеми подсчетами это должно быть на высоте 7850 метров над уровнем моря, на 160 метров ниже южной вершины Макалу. После устройства лагеря 5 и обеспечения его всем необходимым, в первую очередь топливом и кислородом, восходители поднимутся на южную вершину горы, и штурмовая и страхующая группы будут двигаться в направлении к главной вершине. Они спустятся примерно на сто метров по японскому гребню к седлу (7900 метров), над которым вздымается стена Макалу. На ней приблизительно в ста метрах выше седла будет поставлена единственная палатка штурмового лагеря 6, откуда на следующий день начнется последняя атака вершины.
Таков был план этапа, завершающего все наши усилия. Таков был план финала игры, финала всей экспедиции.
Если по каким-либо причинам первой группе не удастся взойти на вершину, она спустится, а вторая группа, дожидающаяся в лагере 5, вновь попытается покорить гору.
8 мая во время радиосвязи в 13.00 руководитель экспедиции Иван сообщает из лагеря 2, что Милан, возвращающийся из верхних промежуточных лагерей, лежит в палатке с Чеславом — оба больны и вынуждены дышать кислородом.
Тогда мы не знали, что в этот момент события изменили свой ход и приближали нас не к радостному финалу, а к происшествию, которое можно назвать драмой или трагедией. Думаю, из дальнейшего повествования станет ясно, что речь не шла ни о том, ни о другом. Хотя можно предполагать, что все будут искать в цепи событий слабые звенья, тактические и стратегические ошибки.
Ведь осуществлялось восхождение на очень высокую гору по новому, чрезвычайно сложному пути. Речь идет о работе и жизни и, наконец, о спортивном достижении в условиях, которые неальпинисту трудно себе даже представить.
Через час после того, как Иван сообщил в базовый лагерь о болезни двоих восходителей, доктор Шимунич заявил, что у Милана острое правостороннее воспаление легких, а у Чеслава тяжелый бронхит. В лагере 2 Милану сразу же сделали инъекцию строфантина, кофеина и глюкозы, дали ему таблетки тетрациклина, он все время дышит кислородом. Когда Милану стало лучше, оба больных с помощью товарищей, с масками на лице и кислородными баллонами на спине, спустились по крутой стене на ледник и пришли в лагерь 1. Вечером у Милана пульс 120, он вдыхает по два литра кислорода в минуту и чувствует себя хорошо. Чеслав жалуется на боли в груди, у него наблюдается дыхание Чейн — Стокса, и мы опасаемся, как бы не развилось воспаление легких.
Высокогорное воспаление легких с давних пор является серьезной угрозой для жизни альпинистов в Гималаях. Оно развивается в организме, ослабленном высотой и нагрузками, когда отделение мокроты в легких затруднено из-за недостатка жидкости. Жизненно важно быстро спустить больного вниз, обеспечить его кислородом, сделать инъекции, способствующие улучшению кровообращения, и ликвидировать инфекцию современными средствами, антибиотиками и химиотерапией. Профилактика болезни заключается в достаточном и постоянном поступлении жидкости в организм, так же, как и при предупреждении обморожений, в хорошем питании и в соблюдении режима работы и отдыха.
Эта ночь станет последней ночью тишины и одиночества перед целой чередой ночей без сна. Спящий человек должен быть один в тишине, которая ласкает мозг, как самый тонкий бархат, как самая милая ладонь. В последующие ночи и дни идиллия базового лагеря, где пасутся барашки и кудахчут курочки, снеся яичко, будет разрушена. Базовый лагерь превратится в полевой госпиталь.
Пока Иван наверху, на ребре, я один в палатке.
Вечер, тихо-тихо шумит бутановая лампочка. После снегопада наступили тишина и безветрие, укутанная снегом ночь тихо дышит среди звезд. Сегодня радио Катманду сообщило, что вторая группа итальянцев ступила на Эверест. Что чехословацкие каноисты успешно завершили спуск по порогам Дудх Коси, берущей начало на ледниках Эвереста. Все растворяется в тишине. Дети, семья, знакомые, друзья и приятели. Работа. Все где-то далеко, за горизонтом, все в дали, бесконечной тихой дали.
Человек — хочет он этого или нет — иногда должен быть один. Погрузиться в тихое одиночество, чтобы познать его смысл, подобный величию смерти. Величию конца, величию начала.
Человек должен быть благодарен за тишину, которую нарушает только шипение синей бутановой лампочки, благодарен за ночь, в которой звенит тишина и шелестит, до бесконечности шелестит одиночество.
Между тем равнодушная планета продолжает вертеться и вершины Гималаев поскрипывают, цепляясь за крышу мироздания.
Дава, по прозвищу Кичняк (от
Я встал в пять часов утра, чтобы убедиться, что Дава уже ушел. В кухне я нашел только Мингму, второго поваренка, который спросонья раздувал огонь в очаге. Вокруг разлетались мягкие хлопья можжевелового пепла.
Над вершиной Макалу висят «рыбьи тучи», альтиметр показывает высоту 5000 метров над уровнем моря. Это рекорд, зарегистрированный для базового лагеря, потому что прибор показывает положение на сто метров выше, чем отметка на карте. Это нас не удивляет — ведь о понижении давления свидетельствовало теплое влажное утро. Мы уже знаем, что к полудню небо затянется тучами, несколькими слоями туч, из верхних пойдет снег, а у нас, наверное, дождь. До вечера Макалу не будет видно, только в сумерках тучи рассеются, на бледном небе появятся звезды и вершина горы, как неугасающая надежда.
Около десяти часов утра мы с Людо и Зденеком переходим через ледниковую реку и взбираемся на поляну под стеной, где начинается взлет, ведущий к лагерю 1. Почти в это же время к нам спускаются больные.
Когда Милан снимает кислородную маску, мы видим, что у него синие губы, и кончик носа, и мочки ушей. Пульс едва прощупывается, но в глазах — слабая улыбка. Я выполнил свою работу и должен сойти вниз. И уже больше не вернусь. Это в порядке вещей, ведь один должен спуститься, а другой идти вперед и вверх.
Больной отдыхает на мерзлом мху и сухой траве, в которой прячутся свежие обломки черных скал, похожие на метеориты; он опирается о камень в том положении, которое мы рекомендуем тем, чье сердце может отказать. Мы перетягиваем ему руку резиновым жгутом, кровь, взятая из вены, густая и почти черная, стоит в жидкости шприца, как неподвижное облачко дыма. .
После укола Милан встает, натягивает маску (вентиль установлен на четыре литра в минуту) и идет дальше.
В то время как базовый лагерь превращается в госпиталь (он останется им до тех пор, пока не будет сложена последняя палатка), наверху альпинисты сидят в палатках, подвергающихся нападению метели и холода. Сидят, несмотря на то, что здесь, у подножия горы, тепло, несмотря на то, что над ребром светит солнце и сияет синее небо. Заставить себя покинуть какое-никакое тепло спального мешка и вылезти из палатки в метель — подвиг, требующий концентрации всех душевных и физических сил.
10 мая ясно и холодно. Трудно угадать, сколько градусов мороза. Через Макалу летит вихрь, он рвет палатку и придает горным хребтам очертания в соответствии со своей психопатической аэродинамикой. На ребре спокойно. Альпинисты проводят день и ночь в палатках, варят чай, суп и лежат в спальных мешках, почти не защищающих от холода.
Иван Фиала и Мишо Оролин обладают твердостью, которая с трудом поддается определению. Это смесь целеустремленности и тепла упорного и чувствительного сердца. Иван и Мишо вместе были на вершине Нанга Парбат и на северных стенах Высоких Татр зимой. Они дополняют друг друга силой мускулов, опытом, сердечностью и волей. Они способны заставить себя встать до рассвета и выйти навстречу холоду и на секунду утихшему ветру. Еще нет шести часов утра, когда они покидают лагерь 4, заставив двух шерп взять груз, необходимый для лагеря 5, и двигаются по трассе, проложенной их предшественниками. По крутому скалистому гребню, преодолевая карнизы, воздушными траверсами по стене, потом по камину обратно на острие ребра, которое становится более тупым, потому что уже видны черные башни. Здесь кончаются веревки, и Мишо с Иваном забивают новые крючья, закрепляют веревку на склоне, заканчивающемся башенкой. От нее вправо ведет снежный гребень к скальным стенам, над которыми возвышается самая восточная из башен, сложенных из черного гнейса. У ее подножия в выемке на крутом ледовом склоне они складывают доставленный груз, ставят палатку и возвращаются обратно. Одиннадцатый день мая месяца.
Из базового лагеря в бинокль можно увидеть блеск солнца, отраженного алюминиевой лопаткой, при помощи которой альпинисты разравнивают место для лагеря 5. Морзянка отблесков серебристого металла сигнализирует из царства черных башен, куда ведет сине-белая нить жизни, что есть надежда. Белые и синие нейлоновые веревки выражают стремление вырваться из лап притяжения земли — высоко, выше горных вершин, во Вселенную или внутрь самого себя, в недра своего сознания, которое поддерживается таким маленьким количеством молекул кислорода. Горячее желание прервало летаргию, парализующую альпинистов, растопило лед, холод, физиологический предел, препятствующий движению вверх.
Морзянка надежды мигает из фантастической страны охристых стен и плит, пересеченных черными полосами гнейса. Точки и тире столь же редки, как молекулы воздуха, которые, кажется, боятся друг друга. В одиночестве высоты мелькают отблески алюминиевой лопатки сквозь покрывало туч, их гонит с запада вихрь, мешая тучи с мелким снегом. Желтая штормовка и красная пуховая куртка светятся на фоне серых, черных и белых тонов безжалостного края, которым заканчивается ребро. Совсем близко белый купол предвершины, окутанный тучами, рвущимися на безразмерные полосы. Этот купол завершает путь по чехословацкому ребру. Восхождение заканчивается на вершине, будь то Монблан, Эльбрус, Тирич-Мир или Нанга Парбат.
Карел, провожавший Милана до базового лагеря, чтобы и самому немного отдохнуть, снова уходит наверх, а с ним четыре шерпы: бывший лама Зеепа, который немного болен, но идет; Анг Намиал, лучший из шери, на высоте почти восемь тысяч метров перед закатом солнца он сидел у входа с сигаретой в зубах, чтобы не отравлять воздух сахибам внутри палатки, и молча наблюдал, как солнце заходит за Эверест; Ванг Чо, который, как всегда, улыбается; Карма Тхеле, оценивающий на вес красный станковый рюкзак, в нем кислород, лекарства, вареная картошка и свежий чеснок с зеленью, компот, сахар, чай и шоколад, и мясные консервы, и лепешки, поджаренные Ангом Ками над очагом в кухне.
Дава бежит на склад попросить горсть риса и подает ее уходящим. А они выбирают с ладони отдельные зерна и бросают их на ветер, который усиливается.
Когда Карел и шерпы ушли, на базовый лагерь налетела снежная буря, меньше чем за час выпало четверть метра осадков. Прекратились сигналы серебристой морзянки из лагеря 5. Оставшиеся обитатели базового лагеря встали на борьбу с массами снега. Остроумная конструкция оранжевой палатки рухнула. Металлические стойки в местах соединения друг с другом ломаются под тяжестью снега, крыша прогибается и лопается по швам. На складе мы с Ангом Ками воздвигаем опору из ящиков, потому что продукты должны быть защищены от снега и воды.
Через лагерь 1 пронесся буран; маленький шерпа Ванг Чо дрожал от лихорадки в спальном мешке, а Зеепа, Анг Намиал и Карма Тхеле молились в палатке, называющейся «Бедуин».
Ванг Чо получил аспирин и полтаблетки корамин-аденозина, выпил горячего чая и вскоре снова почувствовал себя хорошо. В лагере 2 и в лагере 3 вечером, к нашему удивлению, нет метели, зато из лагеря 4 сообщают, что сирдар Анг Темба и шерпы Чхумби и Пемба Дордже, сложив грузы на полпути от лагеря 4 к лагерю 5, возвращаются, потому что им грозит обморожение ног.
Когда-то я, не раздумывая, согласился с предложением Ивана взять на себя обязанности начальника базового лагеря. Теперь-то я знаю, что это значит.
Это значит замещать руководителя экспедиции, когда он вместе со вторым врачом поднимается в лагерь 3, чтобы быть поближе к штурмовой группе — ведь игра идет к концу.
Это значит вести строгий учет продуктов, снаряжения и кислорода. Присматривать за кухней, лечить больных и выполнять обязанности медицинской сестры, обслуживать рацию, выплачивать деньги за принесенные продукты, цзампу, лук, соль, за овец. Работать в «табачном ларьке» и выдавать сигареты шерпам и сопровождающему нас офицеру, следить за экспедиционной кассой. Быть диетической сестрой, которая приносит больным вареные яйца, рисовый пудинг и картофельный суп, сваренный почти по-чешски.
Быть начальником базового лагеря — значит присматривать за порядком и чистотой, быть толмачом для сопровождающего офицера, для носильщиков, руководить госпиталем и быть режиссером культурных программ для высотных лагерей, торговаться с носильщиками и сирдаром о цене овец, картофеля и кур.
Это значит быть одновременно зоотехником и председателем сельхозкооператива, потому что теперь мы владеем стадом из двух баранов и двумя курами, одну из которых мы вскоре съедим (куриный бульон получат больные), а вторая будет нести по одному яйцу со все увеличивающимися интервалами в три, четыре, пять дней.
Последний научный лагерь наши исследователи вместе с кинооператором Петром разбили в верхней оконечности Барунской долины, на том месте, где стоял лагерь 1 обеих французских экспедиций на Макалу. И экспедиция Франко в 1955 году и экспедиция Параго в 1971 году устроили лагерь 1 на высоте 5300 метров в арктической пустыне Верхнего Баруна на единственно подходящем месте, где можно было поставить палатки и брать воду из мутного мелкого озерца. В 1955 году французская экспедиция продолжила путь по леднику Чаго и, сделав крюк к перевалу Макалу Ла, с северной, тибетской, стороны взошла на девственную вершину, а в 1971 году французские альпинисты избрали один из самых трудных подходов к вершине, отправившись из лагеря 1 прямо на восток и поднявшись по западному ребру горы.
В сравнении с чехословацким юго-западным ребром, которое ведет на южную вершину Макалу (8010 метров), западное, французское, ребро нацелено почти прямо на вершину и на высоте приблизительно 8300 метров соединяется с юго-восточным, японским, гребнем, по которому на завершающем этапе должна подниматься и чехословацкая экспедиция.
Архитектоника сложенного из гранита французского ребра, напоминающая строение пиков, гребней и вершин Монблана, огромна и при этом возвышенно легка. Ребро начинается над двумя фирновыми куполами, которые французы называли Близнецами. Выше них только камень, острая охристо-желтая грань, становящаяся с увеличением высоты все круче и острее.
Анг Темба, участвовавший во французской экспедиции в качестве высотного носильщика, с уважением к искусству французских альпинистов рассказывал, что восхождение было очень сложным и опасным. Глядя на нижнюю оконечность ребра, образующую букву Х, мы с трудом верили, что сам Анг Темба с грузом поднялся до того места, где был французский лагерь 5.
В нашей экспедиции Анг Темба, как человек, наделенный организационными способностями, по рекомендации руководителя французской экспедиции Робера Параго стал сирдаром. Нужно сказать, что его организационные способности мы использовали недостаточно. Позднее, опять же по нашей вине, он начал несколько злоупотреблять дружеским отношением к нему и к остальным шерпам. Во время экспедиции он к тому же проявил себя как потребитель (правда, умеренный) алкоголя, за что мы не держали на него зла, поскольку он оставался надежным и ответственным сирдаром, у которого ни во время похода к Макалу, ни на обратном пути, когда экспедиция разделилась на две группы, не пропало ни одного места багажа. Несмотря на муссонные ливни, он довел последнюю группу носильщиков до нашей «Татры», дожидавшейся в Дхаран-Базаре, и с грузом приехал в Катманду. Во время переправы через разлившиеся реки в Терайской низменности Анг Темба чудом не утонул, когда по грудь в воде искал брод для нашего грузовика.
Сначала сирдар оставался в базовом лагере и, казалось, не проявлял честолюбивого желания добраться до промежуточных лагерей. Однако в один прекрасный день он сам пришел к нам с предложением носить наверх ящики и тюки весом в восемнадцать-двадцать килограммов, и мы пошли ему навстречу. Анг Темба продемонстрировал хорошую технику и выносливость, но, очевидно, переоценил свою способность переносить высоту без предварительной акклиматизации и вскоре серьезно заболел, а перед этим еще повредил себе ногу. Тем не менее он поднялся почти до лагеря 5.
Наши ученые разбили лагерь у подножия французского ребра, не удивляясь свалке, которая только количественно отличалась от той, что мы нашли, придя в базовый лагерь. Пустые банки, полиэтиленовые и бумажные пакеты, остатки снаряжения — все это, наверное, обязательный элемент микроинтерьера лагерей в самых далеких уголках земли.
Путь от научного лагеря до базового составляет почти двенадцать километров по каменистой ледяной пустыне. Нужно идти по кромке Верхнего Барунского ледника, по его находящимся в постоянном движении моренам высотой до ста метров. Дорога идет через край обломков, осыпей, совсем свежих трещин, через печальный край, пахнущий гранитной пылью и осколками камня, когда валун выламывается из недавних моренных отложений и, упав, разбивается на дне долины.
Над гребнями морен сияет бессчетное количество шести- и семитысячников; задерживают взгляд пирамиды и конусы с невероятно смелыми формами граней, склонов, карнизов и ледовых стен, от которых отражается ослепительное солнце.
Погода Верхнего Баруна в это время года более благоприятная и ясная, чем в базовом лагере, где уже чувствуется скорый приход муссонов. Благодаря тому что долину связывают с Тибетом плоские седловины, Верхний Барун открыт воздействию фронта высокого тибетского давления, и погода здесь устойчивая.
Большинство вершин в верхней оконечности Баруна было покорено экспедициями под руководством сэра Эдмунда Хиллари в 1952 и 1954 годах. Во время первого измерения Гималаев в прошлом столетии некоторые пики получили только номера: пик IV, пик III, пик VI. Позднее некоторым горам дали тибетско-непальские названия. Так, одну из самых красивых вершин назвали Барунцзе (7220 метров), что означает «Барунский пик»; слово «цзе» переводится с тибетского как «пик» или «вершина». Остальные горы на всем протяжении с запада на восток не только жемчужины ослепительной красоты, даже их названия заставляют разыграться фантазию восходителей: Чо Полу (6734 метра), Петхангцзе (6710 метров), Чаго (6860 метров), Макалу II, или Кангчунгцзе (7640 метров).
А на северо-западе за Чо Полу и другими безымянными вершинами почти рядом стоят три восьмитысячника: Лхоцзе (по-тибетски «Южный пик»), Лхоцзе-Шар, Эверест — Джомолунгма — Сагарматха.
На расстоянии всего в двадцать воздушных, вернее — субстратосферных, километров расположено, вместе с Макалу, четыре восьмитысячника.
Что может больше взволновать сердце альпиниста, чем возможность собственными глазами увидеть этот край и эти горы, выходящие за рамки понятия «гора»?!
Разве может человек, оказавшийся во власти гор, увидеть нечто более величественное, чем эта прекраснейшая в мире пустыня, которая, кажется, перестает быть землей и становится Вселенной?
И все же — непонятная человеческая слабость или сила, непонятная человеческая ностальгия, которой подвержены даже альпинисты: в эту минуту ты вспоминаешь скалы родины, горьковатый запах песчаника и сосновой смолы. Вспоминаешь татранский и рогачский гранит, потому что гранит, из которого сделан бордюр пражских улиц, не отличаотся от гранита Макалу.
Когда-то я подарил на память одному известному чешскому геологу кусок гранита с высот восточного Гиндукуша. Геолог, подержав в руках прекрасный камень, на изломе которого была хорошо видна структура кремня, полевого шпата и слюды, сказал: «Ради такого камня, приятель, не стоило забираться так далеко, в самое сердце Азии».
Я не мог с ним согласиться. Через два года я принес геологу зеленоватый булыжник диабаза с пика Ленина, с Памира. Это был чудесно окрашенный камень, я нашел его на боковой морене ледника Ленина. Но геолог упрямо твердил: «Такой кусок диабаза ты с таким же успехом мог найти в Мотольской долине».
Больше я ему ничего не приносил.
Я понимаю, что все это составные части планеты Земля и что такие же элементы люди нашли на Луне, и весьма правдоподобно, что найдут что-нибудь подобное и во Вселенной. Потому что материя, энергия, излучение и люди везде одинаковы. И все мы вполне заменимые частички Вселенной.
И все же камни не одинаковы, и уж точно диабаз из Мотольской долины не такой, как на пике Ленина, а гранит из каменоломен в среднем течении Влтавы другой, чем с Макалу. И хотя все это одна Вселенная и все мы — один бесконечный мир, каждый кусок камня, который мы находим, освящен взглядом наших глаз и прикосновением наших рук. Поэтому существуют разные камни и разные горы. Там, где в горах есть жизнь: деревья, трава, птицы и насекомые или хотя бы лишайник на камнях, — человек не чувствует себя таким одиноким. Там природа не так абстрактна и равнодушна. Абсолютно безразлична природа, наверное, в космосе и межгалактическом пространстве, где существуют только разреженная материя и радиация, космические лучи и фотоны.
Альпы очень цивилизованны; огни домов, реклам и уличных фонарей Шамони, Царматта и Гриндельвальда ночью видны альпинистам, устроившим бивак на самых сложных альпийских стенах.
Кавказ, наверное, самые красивые горы мира. Они сохраняют очарование романтики, будто под деревьями у их подножия все еще сидит Лермонтов. Но Кавказ наделен и равнодушием Вселенной. Кавказ соединяет в себе лед и цветы.
Гиндукуш прогрет солнцем, дик, благороден и жесток.
Памир — это сухая ледяная степь, вознесенная высоко, бесконечный простор зеленых пастбищ, монументальных гор и льда, льда, льда...
А Гималаи? Собственно, это некрасивые горы. Но они прекраснее всех в мире. Гималаи — самые равнодушные горы. Их безразличие граничит с холодом Вселенной. Поэтому, наверное, Гималаи все время влекут к себе человека. Это постоянный вызов.
Наш геолог и геоморфолог Ян Калвода, несомненно, знает, что гранитные обломки, которые он собирает в Барунской долине, не такие, как гранит далекой родины. С того места, где на границе Индийской низменности и Непала сливаются в могучий поток реки Сун Коси и Арун, до лагеря 3 на ребре Макалу Ян не покладая рук собирает образцы горных пород. Тяжелые куски гранита, и гравий, и песок речных отложений он укладывает в полиэтиленовые мешочки. Его ящики, полные камней, доставляют нам все больше забот. Сколько носильщиков понадобится для того, чтобы перенести более трехсот килограммов камней вниз, в Дхаран, где их можно будет погрузить на машины?
Но геолог Ян не разделяет нашей тревоги. Он помешан на профиле Гималаев, который хочет прощупать от Индо-Гангской равнины до места, расположенного как можно выше. На ребре Макалу Ян поднялся до лагеря 3. Из окрестностей лагеря 5 образцы пород, аккуратно уложенные в полиэтиленовые мешочки и снабженные тщательным описанием места находки, ему приносил Людо. Геолог был счастлив, но по злополучному стечению обстоятельств на обратном пути один из ящиков с драгоценными образцами гранитов и гнейсов Макалу упал при переходе через лиановый мост во вздувшиеся воды Зари. Ян оценивал свой груз в десятки тысяч крон. Но попробуйте объяснить чиновнику страхового общества, что камни могут быть необыкновенными!
Ян и его товарищ Милан мечтали устроить рабочий лагерь в верховьях Баруна. Он отправился туда вместе с Миланом, оператором Петром и двумя шерпами вскоре после того, как ему выдернули один из верхних коренных зубов и вылечили тяжелое гнойное воспаление надкостницы верхней челюсти.
До полного изнеможения Ян бродил по моренам, гребням и ледникам, изучая характер и строение горных пород. В его описаниях наши романтические представления о геологии, которые в охристой южной стене Макалу, исполосованной черными прослойками гнейса, видят шкуру тигра (в этом мы похожи на шерп, которые в морщинах скал в Тадо Са находили тигра, девушку и коня), теряют всякое очарование. Потому что «было доказано, что центральный горный массив является самым молодым образованием нашей планеты, а следовательно, может дать огромное количество информации о развитии мобильной части земной коры, до сих пор подверженной моделирующим деструктивным процессам».
А чехословацкое ребро, юго-западное ребро Макалу, новый путь к вершине, охристый гранит и черный гнейс, из которого состоят черные башни над лагерем 5, Ян характеризует таким образом: «Ребро юго-западной стены Макалу пересекает контактную зону между гнейсами типа Барун и гранитами типа Макалу; область питания главного ледника на высоте свыше 6000 метров является тектонически дифференцированным сложным каром с остаточными элементами прегляциальной поверхности».
Ясно, что своим подчеркнуто лишенным романтики подходом геолог Ян действовал на нервы руководству экспедиции, которое со страхом наблюдало за все увеличивающимся складом камней перед палаткой Яна. Способный атлет, закончивший факультет физического воспитания и спорта, и отличный альпинист, не лишенный определенной доли спортивного азарта, Ян настолько подавил в себе эти качества, что у него сохранилось только научное честолюбие. Поэтому с необыкновенным злорадством его называли Баррандом долины Аруна, писателем, составляющим геологический путеводитель по реке Заря, доктором Фаустом, нашедшим в геологии ядро экспедиции, владельцем Гималайских каменоломен и, наконец, строителем большой дачи, фундамент которой и камин будут сложены из гранита, привезенного из Барунской долины.
Ян великодушно не замечал подобных комплиментов. Молча бродил он по долине с компасом, геологическим молотком, картой и записной книжкой, собирал и классифицировал образцы, а в плохую погоду лежал в палатке и спал.
В Гималаях Ян уже второй раз. Впервые он был у подножия Эвереста в 1971 году и провел несколько дней в базовом лагере международной альпинистской экспедиции, во главе которой стояли Норман Диренфурт и полковник Джеймс Робертс. Потом в сопровождении одного шерпы он прошел через восточно-непальские Гималаи и мог дать нашей экспедиции ценные сведения о горах и людях, о природе и топографии. Ян говорил, что та часть Гималаев, где мы находимся, называется
Кульминацией научной работы у подножия Макалу стала упомянутая экспедиция в верховья Баруна, где Петр сделал великолепные кадры этого далекого, расположенного на такой большой высоте уголка земли. Там же Милан поймал в капкан
В то время когда маленькая научная группа работала в Верхнем Баруне, вдыхая разреженный воздух этого волшебного места, экспедиция близилась к финалу, и я никак не мог покинуть базовый лагерь: у меня были больные. Руководитель экспедиции Иван и второй врач поднялись высоко на ребро, необходимо было поддерживать радиосвязь и организовать доставку продуктов, снаряжения и кислорода.
Я немного завидовал приключениям наших ученых. В особенности когда они взошли на чепуховую вершину, обозначенную на карте как отметка 6140 метров, откуда, однако, открывается уникальный вид на самые высокие горы мира, от Эвереста до Макалу, от юга, где долиной Баруна подбирается к святыне влажное море муссонных туч, до севера, где плоские заснеженные перевалы постепенно переходят в Тибет, над которым всегда светит ясное солнце.
Я завидовал нашим ученым, потому что на этой незначительной вершине они видели маленькую пирамиду — каменную бабу, сложенную из светлого гранита Макалу. Ее поставил здесь двадцать лет назад Эдмунд Хиллари.
Тогда он написал:
«Могучие Гималаи оказывают на людей, влюбленных в торы, сильнейшее действие, природу которого трудно объяснить. Это не просто волнение, которое испытываешь, когда взбираешься к вершине величественного пика, не возбуждение при исследовании и нанесении на карту долин и ледников, которых еще никогда не видели люди, не просто удовольствие путешествовать по девственному краю.
Это нечто большее. Это чары стародавних легенд, в которых Гималаи предстают обиталищем богов, а Эверест — богиней Матерью Земли.
А возможно, это просто стремление души вырваться из плена враждебной противоречивой цивилизации и найти мир и покой в разреженном ледяном воздухе, где человеку трудно выжить. Не важно, что́ нас влечет в Гималаи, но большинство тех, кто побывал здесь, мечтает вернуться.
И я не исключение».
Время, проведенное в Гималаях, надолго отмечает души людей своей печатью. Пребывание в Гималаях сопровождается обратимыми изменениями в организме. Первые же исследования врачей и физиологов показали, что в крови человека увеличивается количество гемоглобина и красных кровяных телец. Высотная гипоксия (недостаток кислорода) вызывает нарушения в организме человека в целом. Изменения в сердце и психике сохраняются еще в течение долгого времени. Электроэнцефалограф и электрокардиограф даже через несколько недель и месяцев после возвращения регистрируют изменения в мозгу и в сердце. Сердце увеличивается, особенно правый желудочек, и только через некоторое время приобретает нормальные размеры. Но в том сердце, которое с незапамятных времен называют человеческой душой, происходят изменения необратимые, подтверждающие слова Эдмунда Хиллари.
Почти через год после возвращения с Гималаев Ян добавил к коллекции камней, привезенной из Барунской долины, еще один камень. Камешек. Небольшой катышек, покинувший мочевой пузырь геолога в одной пражской клинике при обстоятельствах не слишком приятных.
Можно предположить, что его возникновению способствовали дни и часы жажды в сухом воздухе высокогорья и потери жидкости, которые не возмещались достаточным количеством питья. Таким образом, Ян смог обогатить свою коллекцию потому, что не слушался советов врачей.
В каждой экспедиции должен быть человек, который взойдет на вершину, и тот, кто будет стоять у ее подножия, и тот, кто останется у кучи пустых консервных банок и будет раздавать больным тетрациклин и обеспечивать их кислородом. Кто-то будет вести учетные книги, стеречь кассу, покупать у местных жителей картофель, рис и договариваться с шерпами о доставке продуктов в промежуточные лагери. Кто-то познает Гималаи не с заоблачных высот снежных гребней, а на помойке базового лагеря среди кисловатого запаха людей.
Экспедиции нужен и такой человек, который, встав в пять утра, обходит больных, каждому ставит градусник и дает необходимые таблетки; человек, который контролирует давление в кислородных баллонах и приносит со склада новые; человек, который после завтрака и переговоров по рации с промежуточными лагерями навьючивает на шерп продукты и посылает их наверх. Человек, который вскарабкается по морене к ледничку и, вынув оттуда окорок, охотничью колбасу и овечий сыр, смоет с них плесень и повесит на палке над очагом в кухне, чтобы, подкоптившись, они стали вкуснее. Потом можно умыться в мутной реке Барун и начать прием в оранжевой палатке. Инъекции кальция, строфантина и глюкозы, прослушивание сердца и легких, измерение кровяного давления, а потом стерилизация шприцев и игл, чтобы все было в состоянии полной готовности.
Гонза Червинка жалуется на колющие боли в груди, и обнаруживается, что у него трещина ребра. Нужно обезболить пораненное место, чтобы Гонза, отдохнув, снова мог идти наверх.
Больные постепенно будут выздоравливать и вновь уходить на ребро Макалу, а их места в палатках базового лагеря будут занимать новые пациенты. Мишо, который сегодня едва говорит из-за тяжелой ангины и бронхита, выздоравливает настолько, что отправляется наверх, чтобы над лагерем 3 снова слечь с воспалением аппендикса. Мишо спускается вниз и после того, как минует период острого воспаления, опять поднимается на ребро, потому что иначе нельзя. Руководитель экспедиции Иван с симптомами начинающегося заболевания вынужден покинуть свою ставку в лагере 3 и спуститься в базовый лагерь. Однажды вниз сошел сирдар Анг Темба с пораненной ногой, а вскоре он начал кашлять кровью. Полевой госпиталь в базовом лагере работает круглосуточно. Другой возможности нет.
Только к вечеру выдаются минуты тишины и покоя, когда косые лучи солнца золотят землю, высвечивая каждую деталь юго-западного ребра. На алеющем снегу юго-восточного купола выделяются черные башни, под самой восточной видна красная палатка лагеря 5. Трепещущий на западном ветру узенький флажок, розовея в лучах заходящего за Эверест солнца, приветствует майский вечер.
Легко понять, почему в культурных программах для высотных лагерей часто звучала по просьбам слушателей так называемая серьезная музыка. Ее аккорды звучат, как поток бесконечно дорогих мыслей, и альпинисты на ребре прислушиваются к ее голосу. Они даже хотели, чтобы мы передавали не отрывки, а все сочинение целиком, не зная, что У нас нет полной записи.
«Флажок» на вершине Макалу — не майское знамя, а хвост кометы, состоящий из кристалликов льда и развевающийся, как несбыточная мечта, в направлении, противоположном заходящему солнцу.
Несмотря на безжалостный бег дней, время экспедиции еще не перевалило за середину. Мы все еще идем вперед и вверх. С трудностями и препятствиями, возникающими на ребре горы, в атмосфере и в нас самих.
Глубокую долину Зари уже омочил теплый муссонный ливень. Об этом рассказывают носильщики, которые принесли цзампу, и почтовые скороходы, вернувшиеся из Тумлингтара. Девять дней из десяти они бежали под дождем по размокшим глинистым тропам. В атмосфере ощущается какая-то тяжесть, и причиной затрудненного дыхания у некоторых членов экспедиции становится не начальная стадия акклиматизации, как два месяца назад, а именно эта тяжесть, порождающая подавленное настроение и одышку, когда мы взбираемся на склон над лагерем. Иные из нас не могут спать и выбегают по ночам из палаток, состояние больных ухудшилось. Муссон, влажный теплый муссон и связанные с ним изменения атмосферного давления и влажности проникают в Барунскую долину. Правда, пришла почта, и все взволнованны. Когда вскрываешь конверт, окаймленный бело-сине-красной полосой, сердце начинает биться сильнее, дыхание учащается, а руки, держащие тонкую бумагу, чуть ли не трясутся.
Смена погоды вызывает перемены в нас самих. 15 мая стрелка высотомера опустилась, предсказывая чудесный ясный день, когда холодный ветерок заигрывает с флажками над оранжевой палаткой, а Макалу кажется такой близкой, и над ней необыкновенно синее небо. Наступила наконец долгожданная «вершинная погода»? Пойдет наконец на последний штурм вершины авангард экспедиции?
В полдень мы сидим на складных стульях перед оранжевой палаткой, как на террасе отеля в горах. Некоторым больным впервые разрешено на час покинуть спальный мешок, и сейчас мы все греемся на солнце. Некоторые из нас — исхудавшие, заросшие и бледные, несмотря на то, что вернулись с такой высоты. Выздоравливающий похудевший Милан в пуховой куртке, молчаливый Людо, бородатый Чеслав, у которого снова появилось желание погрузиться в тайны конструкции магнитофона и соединять батареи таким образом, чтобы они использовались как можно более эффективно. Здесь же Иван Фиала. Мишо уже может говорить, Гонза дремлет на солнышке и временами смотрит на ребро в бинокль. Он сообщает, что из лагеря 2 вверх по «Ножу» отправились оператор Филип, шерпы, Мило и Карел.
Ровно в 12.00 мы включаем рацию и слышим голос руководителя экспедиции. Штурмовая группа покидает лагерь 2 и уходит наверх: Йожо, Ян и Лео.
Все желают удачи штурмовой группе. Все кричат «ура» и говорят «ни пуха ни пера».
Связь прекращается. Вокруг вдруг такая тишина, что мы ставим на магнитофон нашу единственную кассету с музыкой Петра Ильича Чайковского. Несмотря на недостатки записи, концерт для рояля звучит в пронизанном солнцем воздухе Барунской долины, как в концертном зале с самой лучшей акустикой. Мы закрываем глаза и молчим.
В этот момент я вспомнил слова Густы Влка, которые он произнес в Праге перед отъездом экспедиции: «Если вы не влезете на вершину, это может быть драмой. Главное, чтобы не было трагедии».
И слова Мирека Главачека, который, прощаясь на аэродроме, сказал: «Ребята, даже если вы не подниметесь на вершину, вы сделаете большое дело».
Но эти мысли моментально растворились в ясном горном воздухе, как звуки рояля, которые, прозвучав, не возвращаются.
На следующий день в отличной форме отправились наверх члены второй штурмовой группы: Иван Фиала, Мишо, Гонза и Людо. Они в хорошем настроении; прощаясь, улыбаются. С ними уходят шерпы: Чхумби, Пемба Дордже, Лхакпа и Дава, по прозвищу Ушастая Торпеда. Все бодры и вновь полны сил.
Восхождение продолжается. Хотя в высотных лагерях по утрам снова и снова приходится преодолевать бунт вегетативной нервной системы, тошноту, головную боль, холод и ветер. Ветер и метель.
Подъем человеческой протоплазмы по острию гранитного ребра пятой по высоте горы мира ускоряется. Муссон достиг долины Зари, и влажный воздух поднимается вверх по ущелью, а в нас растет напряжение. Утром чувствуется весенний запах далекой родины, а Макалу, из камня и льда, бесстрастно ждет.
Днем душно, мгла поднимается от седла Исва Ла, где Верхняя Барунская долина соединяется с Нижней. Туман пахнет дождем, а иногда кажется, что чувствуешь запах почти как у пруда. Потом снова идет снег, но он тает. Это неполноценный снег, не что иное, как дождь, попавший в ледяной воздух нашей долины и превратившийся в лед и хлопья. Это не сухой снег высокогорья, который приносил с собой северный ветер.
Каждый час мы включаем рацию, каждый час все получают информацию обо всех. Короткие волны радиосвязи полны надежд.
Вторая группа уже в лагере 2. Восходители полны оптимизма, хотя они обнаружили, что шерпы перепутали ящики с продуктами и вместо бараньей печени, свежих лепешек и только что поджаренной картошки принесли наверх обыкновенные консервы.
Тем временем одна битва за Макалу завершается. Битва между высоким давлением сухого и холодного воздуха с бесконечных просторов Тибета и армией туч, образовавшихся над Бенгальским заливом. Фронт высокого давления отходит назад и занимает оборонные позиции в Тибете севернее долины Брахмапутры. Влажный воздух океана распространится над Гималаями, и, когда снова покажется Эверест и Макалу, небо над ними не будет таким высоким, как 15 мая.
В последующие дни, когда продолжается подъем штурмовой и страхующей групп и движение второй штурмовой труппы, мы просыпаемся в палатках, засыпанных снегом. Идет тихий густой снег, на рассвете слышен гул лавин и гром; трудно различить эти звуки, наполняющие окутанную тучами долину. Правда, оператор Мило, стерегущий лагерь 3, сообщает, что он вылезает из палатки в одном легком свитере, что на ребре начинаются перемены, свидетельствующие о приходе долгожданной благоприятной погоды. Такой погоды, при которой экспедиция Жана Франко впервые взошла на Макалу.
Я не решаюсь развеивать эту иллюзию и не предлагаю Мило посмотреть на юг, откуда одна гроза за другой атакуют Гималаи. Я знаю, что Мило сидит перед своей палаткой в легком свитере и не может видеть, что́ происходит под слоем туч. И мы с трудом ориентируемся в том, что происходит, потому что ухо не отличает грохот бури от гула лавин, сходящих с пика VI.
Сегодня 17 мая. Радио Катманду предсказывает хорошую погоду и сообщает, что американцы взошли на Дхаулагири.
Утро. Начинают щебетать птицы, как это бывает в крконошских предгорьях, когда барашки на вербах намокают под дождем. Как на Скалаке или на Сухих скалах, когда песчаник набухает от тумана и весеннего дождя. Со стороны кухни доносится хрипловатый смех самой красивой из шерпских женщин, Анг Пхурбы, за которой гонится Ушастая Торпеда, ничего не зная о европейских пасхальных обычаях.
В этот момент самая некрасивая из шерпани Тхома Чиринг выходит из палатки, которую она занимает вместе со своим временным мужем шерпой Кармой Тхеле. На лохматые черные волосы ведьмы она натянула, как диадему жрицы, высокую шерстяную шапку. С торжественностью весталки она набирает на алюминиевую лопатку для снега тлеющие угольки из кухонного очага. Без сомнения, Тхома Чиринг — колдунья, потому что она, не обжигаясь, берет угольки голыми руками. Женщина обходит палатки, а шерпы и шерпани, находящиеся сейчас в лагере, бросают в импровизированное кадило прошлогодние листья рододендронов и едва набухшие почки.
Базра Гурунг, только что позавтракавший обжаренными сосисками и чаем с лепешками, приготовленными на растительном масле, подходит к биноклю и доказывает, что помимо сугубо мужских анатомических выражений освоил и другие слова из чешского и словацкого языков.
— Три палатки лагер пят! — радостно кричит он, и все мы бросаемся к биноклю. Действительно, на склоне самой восточной из черных башен хорошо видны три палатки, как миниатюрные красно-оранжевые блочные домики. Их цвет контрастирует с серым и белым цветом скал и снега, и можно различить, что стены палаток колышутся на ветру.
Тот факт, что удалось закончить лагерь 5 — ключевое место последней атаки вершины, — наполняет всех радостью. Но попытка связаться по рации с лагерем под черными скалами не удается.
Только на следующее утро — ровно в девять часов тридцать минут 18 мая — нам удается поймать позывные последнего промежуточного лагеря. Мы слышим натуралистическую музыку, исполняемую на острие ребра и на стенках палаток ветром, летящим со скоростью ста километров в час. Быстрые колебания полотнищ напоминают одному перестук колес поезда, бегущего вдоль родной реки, другому — шум фабрики, в которой и ночью светятся большие окна. Гудит ребро и вся южная стена Макалу, под ударами вихря гудит вся гора, как плотина на реке, вздувшейся от половодья.
Штурмовая группа достигла лагеря 5; вчера они не вышли на связь из-за неполадок в рации. Все чувствуют себя хорошо вопреки тому, что палатка на высоте 7850 метров над уровнем моря дает такое же ощущение уверенности и безопасности, как укрытие страуса.
Палатка поставлена на ледяной площадке, вырубленной на крутом склоне и расчищенной ледорубом. От пола тянет холодом, легкие матрасы из пенопласта, обтянутые тонким нейлоном, рано или поздно отсыреют, а потом замерзнут. Спальные мешки нельзя ни проветрить, ни вывернуть наизнанку, чтобы просушить на солнце. От мешков, влажных и замасленных защитными кремами для лица, идет кисловатый запах. Об эстетике заботиться не приходится, и беспорядок, царящий в спальне, которая одновременно служит кухней и кладовкой, функционален, и никто не мечтает о ночном столике и вазочке с цветами. Кто-нибудь откроет консервную банку, но не доест ее содержимое, в уголке у входа синяя газовая плитка, на полу рассыпан чай и несколько запачкавшихся кусочков сахара, валяется миска с недоеденным супом, превратившимся в желеобразную массу и лед. А снаружи ветер, завывая, рвет ткань палатки. Кто-то убеждает себя, что гул ветра напоминает шум плотины, и никто не признается, что он ужасно действует на нервы.
Обитатели лагеря лежат в спальных мешках, одетые в пуховые костюмы, в шапках и рукавицах, согревая под коленями высокогорные ботинки, задубевшие от холода. Черная кожа ботинок стала теперь голубоватой, а местами даже белой и потеряла свою эластичность. Веревки, крючья, карабины и молотки — под головой, вдоль стены — желтые цилиндры с двумястами сорока атмосферами кислорода, темно-зеленые резиновые маски и редукторы со стрелочкой, двигающейся к нулю по мере убывания кислорода. Циферблат редуктора показывает не время, а количество кислорода, поступающего в легкие. Однако на высоте 8000 метров время и кислород — это одно и то же. Потому что время равно количеству кислорода и наоборот.
Одна из двух палаток лагеря 4 в этот же день была разорвана ветром на полосы, сквозь которые просвечивают металлические конструкции, Карел и Мишо спали в оставшейся палатке.
Мишо, Иван Фиала и шерпы Пемба Дордже и Чхумби дошли до лагеря 3, где их радушно встретил несокрушимый и педантичный хозяин этого форпоста оператор Филип, непонятным образом переносящий недостаток кислорода и высоту.
Руководитель экспедиции Иван почувствовал себя плохо и вместе с доктором Шимуничем и Зденеком спустился в лагерь 2, откуда он будет руководить штурмом вершины.
Ночью, когда отяжелевшие от снега тучи тянутся через долину к Макалу, закрывая луну, ночью, когда все новые слои снега ложатся на оранжевую палатку и склад, мы подготавливаем и упаковываем продукты для доставки наверх. При свете бутановой лампочки мы с оператором Петром и поваром Ангом Ками до глубокой ночи работаем на складе; его крыша прогибается под тяжестью снега. Одновременно — в который раз! — проводим инвентаризацию припасов и обнаруживаем, что в последние дни чрезмерно уменьшились запасы сахара и сухого молока.
Нельзя точно передать чувства, с которыми мы около полудня приняли двух пастухов, принесших в черных грязных посудинах кислое молоко. Пастухи были одеты в серо-черные полосатые накидки, какие жители Седоа ткут из шерсти овец и яков.
Простокваша оказалась райским нектаром, он доставил слизистой оболочке наших пищеварительных органов наивысшее удовольствие. Хотя простокваша была приготовлена с соблюдением таких гигиенических принципов, что главный гигиенист Чехословакии слег бы с инфарктом, на нас это никоим образом не сказалось. Скорее наоборот, если и были какие-нибудь неприятности с пищеварением — от консервированной пищи, высоты, чрезмерных нагрузок и усталости, — они быстро исчезали после того, как съешь густой, белой, как сметана, жидкости с чуть терпким кисловатым вкусом, в которой стояла ложка и попадались комочки масла и длинные черные волосы яка.
Удовольствие, с каким мы ели простоквашу, заслонило мысль о том, что весна уже пришла в Барунскую долину и стада приблизились к нам на расстояние одного дня пути от базового лагеря.
Исва Ла — перевал между пиком VI и восточным гребнем Чамланга — создан природой в виде правильной полуокружности, раскрывающей свои объятия небу. Усыпанное снегом, это место призывает встать на лыжи. Каждый день, когда мы с Иваном выходили утром из палатки и гадали, какая будет погода, мы обещали друг другу, что в один прекрасный день возьмем лыжи и пойдем покататься на Исва Ла.
Во второй половине мая Исва Ла оказался ахиллесовой пятой верхнебарунской погоды. Всегда, когда погода портилась, когда начиналась оттепель и шел мокрый снег, первые тучи приходили с юго-запада через Исва Ла. Тучи соскальзывали на дно Барунской долины, дожидаясь подкрепления, а потом сомкнутыми рядами двигались вверх к базовому лагерю и еще выше.
О приходе серовато-белых туч с Исва Ла сигнализировали падение атмосферного давления, плохой сон, а иногда и затрудненное дыхание по ночам.
Во время радиосвязи утром 19 мая промежуточные лагеря потребовали доставки новых продуктов. Нам это показалось удивительным — ведь за последние дни мы послали наверх более двухсот килограммов консервов, компотов, сахара, чая и кофе и еще «вершинной пищи»: изюма, орехов, конфет, меда, шоколада и галет. Правда, чем выше находятся люди и чем дольше они там, тем больше им нужно еды. Поэтому помощник повара Мингма Цзеринг и почтовый скороход Анг Пхурба взваливают на спину еще две коробки с продуктами и отправляются в лагерь 1.
Математика потребления пищи очень проста, но мне все же кажется, что наверху, на ребре, едят чересчур много и, главное, вопреки всем исследованиям физиологов, которые пришли к заключению, что потребность в калориях обратно пропорциональна высоте над уровнем моря. То есть она тем меньше, чем выше человек поднимается. Наверное, у чехов и словаков другой обмен веществ, чем у французов, англичан и японцев.
19 мая в 17.00 расстановка сил перед штурмом вершины была следующей.
В лагере 1 находятся шерпы Анг Ками-Малыш и Лхакпа.
В лагере 2 — руководитель экспедиции Иван, доктор Шимунич, Мило, Зденек и Мишо. У Мишо снова дает себя знать аппендикс, и мы с доктором Шимуничем договариваемся о том, чтобы отозвать его в базовый лагерь. Здесь же Карел, все время хворающий и усталый.
В лагере 3 — оператор Филип и с ним Людо, Чеслав и Гонза.
В лагере 4 — Иван Фиала с шерпами Пембой Дордже и Ангом Чхумби.
В лагере 5 — штурмовая группа: Йожо, Лео и Ян.
На следующий день позиции в Барунской долине на некоторое время занимает тибетское высокое давление и снег на Исва Ла сверкает на солнце, но из базового лагеря видно, как внизу за перевалом вздымается серовато-белый прибой туч.
Внизу погода прекрасная, но Йожо и его товарищи в лагере 5 выжидают. Потому что погода на высоте 8000 метров не такая, как в базовом лагере. Это мы уже знали по опыту. Погода на ребре разделялась на тысячеметровые слои. В базовом лагере бесновалась буря, из низких туч сыпался снег, гремел гром. На тысячу метров выше, в лагере 1, дул порывистый ветер, в лагерях 2 и 3 царила тихая солнечная погода, а в тех, что расположены еще выше, снова завоевывали власть холод и ледяной ветер.
Между тем остальные выходят на ребро и двигаются вверх. В лагерь 5 приходит Иван Фиала с двумя шерпами, а вечером — Гонза, который в одиночку, с грузом продуктов преодолел расстояние от лагеря 3 до лагеря 5 и перепад высот в 1450 метров всего за один день. В лагерь 4 отправились Чеслав и Людо. Лучшие мужи экспедиции готовы начать штурм, за ними — вторая группа, в базовом лагере расположен тыл.
К вечеру из лагеря 2 возвращается в базовый лагерь Иван, усталый и озабоченный, а вместе с ним Мило и шерпы. И еще Мишо с болью в правой подвздошной области. Он едва говорит, и вид у него очень печальный. Мы вместе осматриваем Мишо, устраиваем консилиум из двух человек.
Создается впечатление, что призрак операции по поводу аппендицита бродит по Барунской долине еще со времен первой французской экспедиции. Тогда навес, который нам сейчас служит кухней, был превращен в операционный зал, где французский врач Андре Лапра успешно осуществил хирургическое вмешательство. Мишо впервые почувствовал признаки воспаления аппендикса при переходе через Барунский перевал. И сейчас мы опасаемся, как бы нам не пришлось распаковывать походное хирургическое снаряжение именно сегодня. Пока мы рекомендуем покой, диету и антибиотики.
Между тем штурмовая группа уже четвертую ночь и пятый день заперта морозом и бураном в палатках на высоте 7850 метров. Им приходится экономить кислород, который понадобится во время последней атаки вершины.
За эти месяцы мы совершенно перестали различать дни недели. Полностью утрачена разница между понедельником и субботой, между рабочим и выходным днем, столь существенная в цивилизованном мире. Один день похож на другой, разделение труда и отдыха диктуется не обычаем, принятым еще с ветхозаветных времен, а стратегией восхождения. И погодой.
По европейскому календарю 24 мая — понедельник. В штурмовой группе замена. Место Леопольда Паленичека занимает Иван Фиала, потому что у Лео начали ныть обмороженные пальцы на ногах. Сначала боль, потом потеря чувствительности. Сухость, холод, обезвоживание организма, накапливающаяся усталость и постоянный ветер оказывают безжалостное воздействие на живые ткани человеческого тела. Начиная с кожи и кончая мозгом.
Лео переходит в группу страховки, которая будет сопровождать штурмовую группу с запасами кислорода и продуктов, с палаткой до места, намеченного для лагеря 6. Он будет разбит приблизительно в ста метрах над седлом, отделяющим южную вершину от главной вершины Макалу.
Мишо, который не может лежать спокойно в палатке, как ему было предписано, приходит к нашей палатке около десяти часов утра. В бинокль он видел всех семерых восходителей на снежном гребешке метрах в ста над лагерем 5.
Хотя экспедиция вступает в свою заключительную стадию, хотя в эту минуту альпинисты поднимаются к восьмитысячной границе в направлении юго-восточной вершины горы, во всех промежуточных и базовом лагерях царит покой. Все сосредоточенны, и, может быть, сердца бьются сильнее. Но все движутся дальше и выше, как тучки, пробивающиеся из предгорий Гималаев к перевалу Исва Ла и готовящиеся соскользнуть в Барунскую долину.
В эту минуту восходители штурмовой группы вместе со страхующими их альпинистами и шерпами обходят снизу восточную черную башню и по крутому снежному склону, спрессованному метелями до твердости льда, поднимаются вверх. Два дня назад Иван Фиала и Лео навесили на последнем участке искусственного лазания синие веревки. Крючья забиты в трещины светло-охристого гранита, позванивают дюралевые карабины, к ним обычным узлом привязана нейлоновая веревка. На такой высоте преобладают синие, серебристые и серые тона. Альпинисты поднимаются по веревкам, и вот они уже выше черных башен.
По гребешку они приближаются к скальному барьеру и к левой стороне снегового кулуара.
Черные полосы гнейса создают на светлом граните гигантский рисунок. Древние окаменевшие силы, когда-то сформировавшие из пластичных горных пород конкретную модель гор, заколдованы и превращены в фантастические рисунки на бесчувственной материи, которой касаются только холод и безразличный свет Вселенной.
Иван Фиала и Йожо поднимаются по дну снегового кулуара и, очутившись за скальным барьером, ищут глазами подходящие участки, где можно спуститься к седлу. Наконец круча ребра склоняется перед альпинистами, и гора стелется к их ногам, открывая путь к белому куполу южной вершины.
Следом поднимаются Ян, Лео и Гонза. Двое последних страхуют веревками шерп с тяжелым грузом.
На снеговом гребешке, заходящем за грань стены с рисунками, кончается веревка. Она закреплена на крюке, который вбит в крайнюю скалу. Альпинисты поднимаются без страховки, потому что трудные участки позади. Без страховки они поднялись по всему ребру от лагеря 1 до лагеря 5, потому что знали дорогу на память. Только группы, которые искали дорогу и навешивали веревки, работали со страховкой и в связке.
На такой высоте небо темно-синее, а земля внизу светится, будто смотришь на нее в иллюминатор космического корабля. Планета окружена голубоватым сиянием, но космос вокруг нее черен, потому что невидимый свет звезд, солнц и туманностей не находит ничего, что можно было бы озарить своим прикосновением. Ни молекулы пара, ни пылинки, которая бы засветилась, как в комнате под косыми лучами солнца.
Кислород, убегающий из неплотно прилегающего редуктора кислородного аппарата, расплывается белым облачком, как будто в последние минуты перед стартом космический корабль запасается кислородом для далекого пути к звездам.
Для далекого, далекого пути...
Редуктор кислородного аппарата Яна Коуницкого прилегал неплотно, как и редукторы в других аппаратах. Даже в самой совершенной технике, когда она оказывается один на один с природой, открываются слабые места.
На остром снеговом гребешке, подойдя вплотную к черно-серой скале, Ян останавливается. Воткнув ледоруб, он собирается подтянуть вентиль, привинченный в верхней части желтого кислородного баллона, находящегося в красном станковом рюкзаке на спине альпиниста. Наверное, Ян хочет снять маску, которая ему мешает.
В этот миг он теряет равновесие, зубья кошек выламывают из смерзшегося снега бесформенный кусок, и Ян падает. Редуктор баллона ударяется о гранит и, сорвавшись, вылетает из баллона под напором ста двадцати атмосфер.
Падение — это, собственно, скольжение по снегу, ускоряющееся по формуле, которую учат в школе на уроках физики. А Ян Коуницкий так любил математику... И ледоруб, при помощи которого можно было бы противостоять безжалостному закону земного тяготения, остался наверху.
Белый склон пересекают гранитные сбросы — прекрасный серовато-охристо-коричневый гранит Макалу с черными полосками гнейса...
В базовом лагере — полдень.
До сих пор я слышу голос Йожо по рации: «Ян упал на крутом склоне — приблизительно восемьдесят метров — кровотечение из носа — сломаны ребра — не может двигаться — уже пришел в сознание — рваная рана на затылке от сорвавшегося редуктора».
Лео первым глиссирует к Яну, его тело застряло в расселине скал, которыми заканчивается твердый, гладкий снежный склон. Под ними пропасть не меньше трех километров. Под ними почти отвесная южная стена Макалу. К сожалению, под ними не пустота, а грозный твердый лед, жестче камня, и — грозное земное притяжение.
Альпинисты вбивают крючья и закрепляют на скале груз, предназначавшийся для лагеря 6. Семь полных кислородных баллонов, палатка, продукты, бутановая плита.
Безжизненное тело Яна товарищи спустили, донесли, дотащили обратно в лагерь 5, уложили в палатке.
Ему оказана помощь, которую можно оказать в этих условиях: горячий чай и еще чай, уколы, уменьшающие боль, и таблетки, улучшающие кровообращение. И кислород, все время кислород.
Через час Яна вывели из состояния шока, и Йожо Псотка передает по рации его дыхание. Мы насчитываем 54 — 60 дыхательных движений в минуту, пульс не прощупывается, однако Ян в сознании, мы разговариваем с ним, он знает, что́ с ним случилось, он спокоен и верит, что нам удастся снести его вниз.
Терции и сексты — это аккорды, которые чаще всего используются в простейших инструментовках песенок, маршей, полек и вальсов. Они создают иногда гармонию радости, иногда — печали. Но по-разному звучат эти аккорды в сочинениях композитора Франтишка Кмоха, исполненных духовым оркестром, и в старых военных маршах, которые пленительно соединяли сентиментальность с жесткостью, чтобы солдатам легче умиралось.
И совсем иначе звучат сексты и терции в музыке Бетховена.
Магнитофонная лента с фрагментом Пятой симфонии Бетховена входила в фонотеку серьезной музыки, взятой экспедицией с собой. Мы слушали ее редко, стараясь сохранить для самых прекрасных минут.
21 мая 1973 года в 17.20 Йожо из лагеря 5 попросил, чтобы мы передавали Бетховена...
Все семь дней, которые мы прожили с момента, когда по рации узнали о падении Яна, и до момента, когда констатировали его смерть, эти семь трудных дней всегда будут вставать в нашем сознании как постоянно возвращающийся вопрос: все ли мы сделали для его спасения? Или же мы сделали все только для того, чтобы очистить свою совесть?
Так же быстро, как и после несчастья, случившегося с чехословацкой альпинистской экспедицией в Перу, после экспедиции на Макалу появились люди с предложениями написать сценарий к фильму, быстро сделать репортаж о трагическом финале экспедиции. Друзья еще верили, что землетрясение пощадило Вилду Хекела, и Милоша Матраса, и Ришу Кароушка, и других отличных ребят, но уже писались некрологи, потому что свежая смерть, как и свежая кровь, дразнит и волнует больше, чем отдалившаяся смерть, чем кровь, превратившаяся в рыжие пятна из-за окисления гемоглобина.
Как грифы, жаждущие смерти и крови, слетаются дельцы к башням молчания и, когда не находят того, что ищут, — потому что мертвые всегда так бесконечно бедны, — ищут в трагедии психологические узлы, которых не существует. Поскольку актуальность смерти заключается в контрасте с жизнью, напоминание об этом доставляет многим почти извращенное удовольствие.
Потому что речь идет о смерти, которая напоминает бои гладиаторов в цирке. О близкой смерти стараются узнать с усиленным интересом. В конце концов, речь идет о простейшей и жестокой биологии. Вот я живой, а ты — умираешь.
Не существует несчастных случаев и ЕСЛИ БЫ. Существует только факт как следствие причин и результатов. Потому что и случай и вероятность количественно выражаются математическими понятиями и числами, являющимися результатом факторов и констант поступков. Наших поступков, наших ошибок, наших просчетов и наших снов.
Пусть будет найдена путеводная нить, которая вела Яна Коуницкого от первого прикосновения к скале из базальта или полевого шпата в Чехии к тому шагу, когда зубья его кошек не вцепились достаточно крепко в фирн юго-западного ребра Макалу и, когда Ян потерял равновесие, выломили кусок снега, который частично остался на кошках, а бо́льшая его часть соскользнула по склону и, перелетев через скалы, тихо и без возврата канула в пропасть у южной стены Макалу.
Шерпы Карма Тхеле, Ванг Чо, Анг Лхакпа и Анг Ками-Малыш ровно в 14.00 покидают базовый лагерь. Они еще не отдохнули, потому что только возвратились из лагеря 4 и лагеря 3. Когда я прихожу в кухню, к огню и сообщаю им, что случилось и что нужно немедленно послать наверх продукты, бутан и кислород, шерпы говорят только: «О’кей, сэр».
Они уходят, смеясь и махая руками, как всегда. Пройдя по морене на дно долины, они исчезают между упавшими валунами за поворотом тропы, ведущей на север в лагерь 1.
Небо затягивают тучи, тихо переползающие через седловину Исва Ла. Мы и не замечаем, как они уже закрыли весь горизонт. С неба падает мокрый снег, мгла окутала Барунскую долину. Макалу не видно.
С этой минуты мы включаем рацию на постоянный прием. Чтобы обеспечить рацию источником тока, мы берем у операторов большие тяжелые батареи и подключаем к ним контакты принимающего устройства.
В наши дни столько людей страдает от бессонницы. Обычно я советую им не пользоваться снотворным, а искать в своем образе жизни что-то мешающее им спать. Часто это недостаток естественной физической усталости, недостаток движения на свежем воздухе. Я советую пациентам вместо таблетки седуксена или димедрола пробежаться по лесу, сыграть в волейбол или футбол либо пройтись по ночному городу или парку и бродить хоть до утра. Если они сделают так несколько раз, то наверняка в один прекрасный вечер крепко уснут.
Например, я никогда не употребляю снотворное. В нашей аптечке были сотни, а может быть, даже тысячи таблеток. Но в эти дни у подножия Макалу я не только не мог, но я не имел права заснуть. Микрофон рации мы повесили на гвоздик на деревянном ящике, в котором были принесены в базовый лагерь продукты. Теперь он служил нам ночным столиком. На нем стояла синяя бутановая лампочка, лежали книга, блокнот и копирка и еще какие-то мелочи.
Микрофон находился возле моего правого уха, и его постоянный шум напоминал отдаленный рокот моря.
Анг Ками, по прозвищу Малыш, очень искусно, со знанием дела препарировал пойманных зоологом животных. В тот день, когда восхождение остановилось, его старательность и нескрываемое желание показать, что он может справиться с техникой, прибывшей из дальних краев, привела всех альпинистов в бешенство, хотя казалось, все их силы были исчерпаны несчастьем, высотной гипоксией и усталостью. Усердный Анг Ками так же, как когда-то большеголовый шерпа Ванг Чо, закончив радиосвязь в лагере 1 (где в это время не было никого из альпинистов), по ошибке поставил переключатель на «прием», и нескончаемый писк сделал невозможными разговоры между лагерями. Уже говорилось, что наши рации, сделанные в Пардубице, обладали небольшим конструктивным недостатком: они издавали сигнал, а сами молчали. Так что Анг Вами спокойно поднимался со своими товарищами к лагерю 2, а руководитель экспедиции в базовом лагере сходил с ума. Зато шерпы наслаждались писком и забавлялись до тех пор, пока не дошли до лагеря 2 и Иван сразу же погнал Анга Ками обратно в лагерь 1, чтобы он прекратил это безобразие.
Чем ближе подходил конец мая, тем влажнее и теплее становилось по утрам, и дни были совсем не такие, как два месяца назад, когда мы пришли к подножию Макалу. Арктика отступала наверх, скрываясь на севере. Подрастающую траву вокруг базового лагеря щипали бараны. Трава не подмерзает, когда ее вдруг засыпает снег; он сходит под лучами полуденного солнца, и баран продолжает пастись в ожидании своей участи.
К сожалению, приход весны в Барунскую долину не радует нас, потому что наше время истекает и тепло, взбирающееся вверх по долине к подножию ребра Макалу, — это предатель, действующий в тылу экспедиции, которая все еще борется.
22 мая Людо достигает лагеря 5. Его товарищ по связке Чеслав останавливается на половине пути от лагеря 4 к лагерю 5. Он кашляет кровью, у него вновь обострился бронхит. Чеслав с трудом один возвращается в лагерь 4.
Лео в лагере 5 вдруг теряет зрение, каждое движение глаза и века вызывает у него ужасную боль. Снежная слепота — враг всех альпинистов, которые по какой-либо причине не защищают глаза темными очками, — лишает Лео возможности двигаться самостоятельно. Острое воспаление поверхностных слоев роговой оболочки порождает режущую боль и светобоязнь. Помочь могут только покой и темнота, повязка на глазах, обезболивающие капли и, главное, гидрокортизон — капли и мазь, — который вводят в конъюнктивальный мешочек.
Лео потерял большие темные горнолыжные очки, когда спускался к раненому Яну, и, к несчастью, у него не оказалось запасных.
Гонза ведет Лео вниз, по дороге подбирает Чеслава и с двумя больными спускается в лагерь 3.
Шерпы, входившие в группу страховки, — Пемба Дордже и Анг Чхумби — покинули лагерь 5 сразу же после того, как в палатку под черными скалами доставили тяжелораненого Яна. Шерпы потрясены и полны ужаса: гора показала свое злобное лицо. Никто уже не взойдет на ее вершину.
До того момента, когда в лагере осталась только тройка — Людо, Иван Фиала и Йожо, — альпинисты попробовали спустить раненого вниз. После обезболивающего укола, когда мы определили, что пульс 92, а количество дыхательных движений упало до 30, после того, как мы поговорили с Яном по рации, раненого одевают и выносят из палатки.
Слово «выносят» не следует понимать буквально. На такой высоте, да еще в ограниченном пространстве палатки, едва ли можно кого-нибудь нести.
Яна привязывают веревкой и поддерживают, чтобы он не упал перед входом в палатку. Под его ногами, обутыми в альпинистские ботинки (на вид такие героические, а на деле — до смешного громоздкие), расстилается снежное поле и скалы, крутизна ребра теряется в тучах. Два альпиниста страхуют спускающихся. Остальные медленно, шаг за шагом ведут Яна вниз. Пытаются вести.
Ян пробует сделать шаг по снегу.
Падает, его подхватывают, он снова падает, оседает, как бесформенный неподвижный тюк, на снег и теряет сознание.
Иван Фиала обладает фигурой десятиборца, необычайной силой и выносливостью. Он взваливает неподвижное тело Яна на широкую спину и, страхуемый остальными, спускается по снеговому гребню. Но человек без сознания — вдвое тяжелее. Потому что жизнь делает материю легче, а душа заставляет тело парить, как гелий или водород поднимают в небо воздушный шар.
Но жизнь в теле Яна угасает, и душа не способна вознести тело.
Иван опускается с грузом на снег, встает, падает вместе с Яном, тело которого привязано к спине Ивана, встает, спускается вниз.
Что такое пятнадцатиметровый перепад высот в масштабах почти трехкилометровой высоты юго-западного ребра пятой по высоте горы мира? Ничто. И все-таки пятнадцать метров, на которые спасателям удалось снести вниз раненого, отняли у каждого из них полдня жизни.
И еще полдня понадобилось, чтобы принести Яна обратно в палатку под восточной черной башней, когда альпинисты поняли, что спуститься с грузом по крутым гребням, карнизам, лесенкам и траверсам выше их сил.
Вечером Ян снова лежит в палатке, откуда его вынесли утром. Раненого уложили в спальный мешок и напоили чаем, о котором нельзя сказать, что он горячий, но, по крайней мере, он жидкий. Альпинисты по очереди сидят с раненым.
Они придерживают на его лице маску кислородного аппарата, приподнимают его голову, дают ему пить, беседуют с Яном о его любимой математике и заботятся о соблюдении необходимых гигиенических правил. А в это время метель усиливается и старается разорвать палатку. Один из альпинистов дежурит возле больного. Другие лежат в спальных мешках во второй палатке, стараясь отдохнуть, что весьма проблематично на такой высоте. Они должны отдохнуть и сменить бодрствующего товарища. Чтобы поддерживать жизнь раненого.
Ян жив, все говорит о том, что его ранение само по себе не смертельно. Опасность для жизни определяется местом, и временем, и тем, что силы остальных убывают день ото дня, час от часу.
В это время в базовом лагере разрабатывается план действий и спасения Яна. Шерпы и относительно выздоровевшие больные вместе с врачом двинутся наверх. Они понесут кислород, лекарства, продукты, веревки, много веревок, крючьев и карабинов. Шаг за шагом они будут спускать раненого. Между промежуточными лагерями будут поставлены палатки. Таким образом Яна доставят в лагерь 2 или еще ниже. Это первое место, пригодное для посадки вертолета при условии, что он сможет подняться на шестикилометровую высоту и взлететь в разреженном воздухе. После совещания с сопровождающим нас офицером мы послали почтового скорохода на ближайшую станцию радиосвязи — в почтовое отделение Джаинпур, чтобы попросить выслать вертолет из Катманду. Джаинпур расположен в горах на полпути между Кхандбари и Дхаран-Базаром — это ближайшее место, откуда можно связаться по радио с Катманду. Ни в Кхандбари, ни в Тумблингтаре на полевом аэродроме нет рации.
Путь, на который в марте экспедиции понадобилось три недели, Анг Пхурба пробежал за четыре с половиной дня.
Первыми наверх уходили я, Мишо и шерпы: Зеепа, бывший монах из Тхамы под Эверестом, и Анг Намиал, единственный среди наших шерп обладатель гордого знака «Гималайский тигр». Действительно, он лучший из них, тихий, выносливый, не ропщущий и не предъявляющий особых требований, поддерживающий славу шерпов, участвовавших в первых гималайских восхождениях. Мы добираемся до лагеря 1, а на следующий день из базового лагеря выйдет второй врач и большая группа восходителей, которые сегодня еще должны отдохнуть.
Большая группа! Да, по количеству, но хватит ли ее сил, чтобы осуществить задуманное?
Мы выходим в десять утра. Когда мы отдыхаем на поляне под черной стеной, где начинается собственно подъем к лагерю 1 и где мы недавно делали стимулирующий укол Милану, когда он спускался вниз с воспалением легких, начинается снегопад. Идти трудно, а по крутому склону — еще труднее, а подниматься по почти отвесному гребню к скальному взлету еще тяжелее. По крайней мере, мне. Когда мы отдыхаем, спрятавшись среди валунов, я ощущаю свои набухшие легкие, из которых сердце не в силах выкачать кровь. Меня душит кашель, непривычный, до сих пор еще не испытанный кашель. Воздух отдает сырым снегом и горьковатым запахом гранита. Мишо предлагает мне вернуться.
Мы двигаемся дальше. Снегопад закрывает все вокруг: ребро, Гималаи, ледники, дали и пропасти. Снег тает на желтых куртках, на черных и коричневых осыпях, выше снег лежит как траур, цвет которого в Азии не черный, а белый.
Там, где под стеной начинается траверс влево к кулуару, ведущему к гранитной плите с рисунками под лагерем 1, я уселся, оперевшись о скалу. Пока Анг Намиал сосредоточенно курил сигарету, я считал пульс. Хотя я не курю, должен признать, что в эту минуту почувствовал что-то приятное в запахе табачного дыма. Подхваченный ветром, он щекотал ноздри и растворялся среди кружащихся хлопьев снега.
— Зеепа, — спросил я бывшего ламу, сидящего на корточках. — Что говорит Будда о смерти?
Я полулежал-полусидел на горизонтальной каменной терраске, которая могла быть идеальным местом для бивака с видом на пик VI, пик IV, на Барунцзе. и Эверест. Я задал этот вопрос Зеепе, бывшему ламе в монастыре у подножия Эвереста, потому что мне было плохо.
Шерпа усмехнулся, показав крупные здоровые зубы, выделявшиеся на коричневой коже, которая стала еще темнее от горного воздуха и надвигавшихся сумерек. Помедлив, он сказал:
— Все-таки жить лучше, сэр. Но когда приходит смерть, не нужно очень печалиться. Потому что смерть и рождение составляют одну бесконечную жизнь. И мы горюем об умершем только из-за самих себя, а не из-за того, кому уже все равно.
Анг Намиал потушил сигарету способом, которому научился у европейцев. Так же гасил сигареты Ладислав Водганел, по прозвищу Фифан, когда мы с ним взбирались на песчаниковую башню Подмокельская. Он тушил сигарету о скалу, и окурок оставался в углублении, выщербленном к камне солнцем и морозом. Фифан был отличным альпинистом и человеком. Взбираться вместе с ним на скалу — одно удовольствие. Он лез вверх так осторожно и уверенно, что, подстраховывая товарища, еще успевал курить сигарету и что-нибудь рассказывать. Идущему вместе с ним менее умелому альпинисту восхождение казалось простым и прекрасным. И даже табачный дым он воспринимал с некоторым удовольствием, хотя совершенно не выносил прокуренного воздуха на бесконечных собраниях.
— Иди вниз, ты себя плохо чувствуешь, — сказал Мишо своим хриплым голосом.
И я послушался.
Когда мы с Зеепой снова отдыхали под первым взлетом, нас догнали оба шерпы страхующей группы: Чхумби и Пемба Дордже. Мишо с Ангом Намиалом дошли до лагеря 1 и сообщили по рации, что мы возвращаемся.
На боковой морене Барунского ледника мы встречаем поднимающихся вверх Мило и Карела, которым я рекомендовал, чтобы они еще один день отдохнули в базовом лагере. За ними геолог Ян несет горячий чай. Навстречу нам идут оператор Петр и зоолог Милан, доктор Шимунич. Ушастая Торпеда и другие шерпы несут груз в лагерь 1.
Ночь на 23 мая была для всех обитателей базового и промежуточных лагерей на чехословацком ребре очень тяжелой. В командирской палатке, которую все называли «Градчаны», потому что она была поставлена на возвышении, где вначале не так чувствовался неприятный запах оттаивающей земли и отбросов, жили двое: Иван и я. В головах у нас стоял деревянный ящик от продуктов, служивший полочкой и ночным столиком, вдоль стен располагалась экспедиционная касса, а на ней были разложены фотоаппараты, магнитофон, батареи, рация, пуховые домашние туфли.
В эту ночь в лагере 5 у Яна два раза были приступы удушья. Он срывал с себя пуховую куртку и разорвал молнию спального мешка. Мы прописываем необходимые лекарства, и состояние больного улучшается. Людо чувствует себя в лагере 5 очень плохо, обостряется бронхит. Йожо и Иван Фиала выдержат там день, два, в лучшем случае три...
В лагере 5 подходят к концу запасы кислорода, сахара, чая, бутана.
Около часа ночи Иван просыпается от колющей боли в левой половине грудной клетки. При выстукивании выше диафрагмы под лопаткой я определяю укорочение звука, а при прослушивании отмечаю специфический шум трения, как будто два куска задубевшей кожи задевают один о другой или же мнут листы бумаги. Звук похож на скрип шагов по снегу в сильный мороз.
Резкая боль при каждом вдохе и выдохе не дает Ивану спать. Его трясет лихорадка.
Утром специфический шум трения несколько слабеет, непрослушивающаяся зона расширяется вверх. Легко распознать особенности дыхания, характерные для воспаления легких.
Мы провожаем Ивана в палатку, и выздоравливающий после пневмонии Милан ухаживает за своим товарищем с трогательным усердием. В базовом лагере уже не хватает редукторов, и Милан сооружает простейшее приспособление, с помощью которого Иван может дышать кислородом.
Болезнь, серьезная, тяжелая болезнь, настигает человека в тот момент, когда он нужен остальным, когда он должен помогать своим товарищам. Иван упал духом, и нам его страшно жаль.
В то время когда я обследую Ивана, из лагеря 5 сообщают, что Ян задыхается. Он бредит; в моче, отходящей почти самопроизвольно, появляется примесь крови. Приходя в сознание, раненый произносит математические уравнения, которые никому не понятны. Которые никто не решит.
В лагере 5 подходят к концу скудные запасы продуктов, сахара и чая, горит последний бутановый баллончик. Из последнего желтого баллона почти беззвучно улетучивается газ без цвета, без вкуса, без запаха. Кислород. Им дышит только раненый. Йожо седьмой день на высоте почти восемь тысяч метров.
— Мы выдержим еще два-три дня, но потом вы должны сменить нас. Обязательно!
— Сменим, Йожо. Ведь альпинисты поднимаются вверх с баллонами кислорода и бутана.
В этот момент я казался самому себе главной сестрой больницы, где занемогли все медсестры, но она должна во что бы то ни стало обеспечить уход за больными. Хотя бы минимальный. В палатке, которую на субстратосферной высоте сметает вихрь, в палатке, в которой влага дыхания конденсируется на стенах и потолке и покрывает их инеем, в палатке, в которой моча и влага, проникающая через покрытие пола, замерзают и матрасы и спальные мешки превращаются в одно целое, должен сохраняться порядок и должна оказываться медицинская помощь.
Гонза, Чеслав и Людо, пораженный снежной слепотой, спускаются в лагерь 2, а в это время снизу поднимается очень усталая двойка Карел и Мило. Вместе с ними Мишо, который говорит по рации своим хриплым голосом, полным надежды:
— Но ведь нужно, ведь нужно подняться наверх, выше черных скал, выше лагеря 5, где лежат баллоны с кислородом, и принести их вниз. Я в отличной форме, я иду вверх, мне удастся сделать это, я иду вверх.
Мы знали, что ему не удастся сделать это.
Мы знали, что Мишо, проведя ночь в палатке, которую ураганный ветер рвет на части, слушая учащенное дыхание Яна и его слова, становящиеся невнятными, ухаживая за раненым, не выдержит.
Мы думали об этом и еще о жене Мишо, перенесшей тяжелую операцию, и о его двух маленьких детях. И все-таки:
— Ты должен идти, Мишо. Иди осторожно. Будь осторожен.
Когда я слушал голос Мишо, мне казалось, я вижу его улыбающиеся глаза, ясные и синие, похожие на глаза Лионеля Террая, одного из лучших французских альпинистов, участника первого восхождения на Аннапурну и Макалу.
Движение жизни на чехословацком ребре Макалу не прекращается. Спасательная группа двигается вверх, Анг Пхурба бежит днем и ночью, тяжелобольной Иван лежит в палатке базового лагеря, за ним ухаживает Милан, в лагере 4 поправляется Лео, в лагере 3 оператор Филип и Зденек ждут, когда к ним поднимется Мишо. Шерпы Карма Тхеле и Ванг Чо (который даже на самых трудных участках карабкался со станковым рюкзаком на спине, закрепленным вдобавок ремнем на лбу) выходят из лагеря 3 в лагерь 4 с грузом лекарств и продуктов, в лагере 5 возле раненого дежурят Йожо и Иван Фиала, потому что больной и измотанный Людо спускается вниз.
Шерпани Нима Янг Дзи, по прозвищу Верблюд, приходит ко мне и просит, чтобы я навестил сирдара в его палатке.
Измученный Анг Темба лежит на постели в идеально убранной палатке, возле его головы на ящике, оставшемся после югославской экспедиции, лежит веточка рододендрона с бледно-желтыми цветами, принесенная Нимой Янг Дзи. Недавно мы узнали от Базры Гурунга, что она стала женой сирдара. Нам неизвестно, как проходил бракоразводный процесс и каким образом Анг Темба расстался с женой и детьми в Намче-Базаре. Во всяком случае, Нима трогательно заботится об изможденном, кашляющем кровью сирдаре, он обеспечен очень заботливой сиделкой.
На ребре Макалу между лагерями 4 и 5 сирдару на грудь упал камень, а чуть ниже, перескакивая через трещину, он поскользнулся и подвернул ногу. Учитывая еще возможность открытого туберкулезного процесса (эта болезнь становится все более распространенной среди шерп), мы поставили диагноз: инфаркт легкого — и рекомендовали соответствующее лечение.
И вот в базовый лагерь приходит предельно усталый Чеслав. И он наверху начал кашлять кровью и жалуется на боль в груди. Ему нужен кислород; кислород получают Иван и сирдар. Ловкие руки Милана и Чеслава соорудили специальное приспособление, чтобы из одного баллона одновременно получали кислород двое больных.
В этот день утром Ян хочет поговорить со мной. Он перестает чувствовать ноги.
— Я выдержу — обязательно выдержу — сегодня еще нет — но завтра — завтра я попытаюсь спуститься вниз — сам — с помощью ребят.
Через несколько часов Иван Фиала сообщает:
— Яну стало лучше. Но у нас горит последний баллончик с бутаном. Ян вдыхает последний кислород. Мы пьем только леденцы, распущенные в теплой воде. Если завтра кто-нибудь придет и принесет кислород и бутан, мы попробуем нести Яна вниз.
24 мая Иван Фиала вынужден спуститься вниз. Он совершенно без сил и жалуется на боли в пояснице.
Утром того же дня я разговариваю с Яном, его ноги неподвижны.
— Почему у меня так болит спина?
— Это ничего, Ян, нужно потерпеть, это все от лежания. Мишо и Зденек несут кислород и продукты, они вот-вот будут у тебя. И Анг Пхурба, наш быстрый почтальон, бежит с телеграммой, чтобы из Катманду прилетел вертолет и перенес тебя вниз. Держись!
— Я держусь, да, я выдержу, выдержу...
Голос теряется в шуме эфира.
На следующий день Мишо и Зденек выходят из лагеря 3. В который уже раз они проходят трассу восхождения по синим веревкам, отмечающим путь! Наверное, сейчас об этом не думает ни один из них. Шаг за шагом они идут как автоматы, передвигая вверх по нейлоновой тропке «жумары». Может быть, изредка они обмениваются грубоватой шуткой, и где-то в глубине их глаз прячется легкая усмешка. Они идут, лезут, карабкаются вверх, к лагерю 4, к лагерю 5.
Во второй половине дня я снова говорю с раненым. У него ровное дыхание, пульс 92 удара в минуту, он спит, пьет. Но когда Ян пытается сесть в спальном мешке, он начинает задыхаться.
Вечером в шесть часов Мишо приходит в лагерь 5. Один. Зденек плохо себя чувствует и остается на ночь в лагере 4. На спине Мишо принес долгожданный кислород, необходимые продукты и несколько баллончиков с бутаном.
Ночь Мишо и Йожо проводят чередуясь у постели раненого.
На следующий день рано утром Йожо, силы которого на исходе, покидает лагерь 5. Он провел на высоте почти 8000 девять дней и восемь ночей. Дольше всех. Без кислорода. Ему нельзя оставаться. Он исполнил свой долг. Он должен идти вниз.
Мишо остается с раненым один, а Зденек, немного отдохнувший в лагере 4, поднимается в лагерь 5.
В эту ночь состояние Яна и ухаживающего за ним Мишо резко ухудшается. Всю ночь и Мишо и Яна беспокоило дыхание Чейн — Стокса.
Одинакова ли причина этого явления у обоих обитателей лагеря 5? Высота? Или же это симптомы нарушающегося кровообращения, дыхания, признак изменений в мозге? До середины дня Ян не издает ни звука. Мишо сипит в микрофон. Он говорит дрожащим голосом, который прерывается из-за возобновившегося воспаления голосовых связок, голос Мишо прерывается от того, что запас душевных сил стремится к нулю, как график безнадежности. Из динамика рации доносится учащенное аритмичное дыхание Мишо, движения его пальцев, лежащих на тумблерах прибора, некоординированные. Связь то и дело прерывается.
— Ян умирает...
Шум... шум... Связь прерывается.
— Мне плохо, мне очень плохо.
Снова шум. Потом тишина.
Тишина.
Потом шум то ли рации, то ли ветра. Пугающий шум неизвестности.
— Ты слышишь нас, Мишо? Немедленно спустись вниз, лучше всего до лагеря 3, наверх идет Зденек. И Лео, и Карел, и шерпы.
Тишина.
Потрескивание звезд, сталкивающихся лучей и мыслей, которые, не находя выхода, впиваются в мозг.
Зденек идет к лагерю 5, чтобы сменить Мишо. Он измотан до предела. Зденек не здоров и не болен, он движется по инерции, то и дело опуская голову на рукавицу, держащуюся за крюк с карабином, чтобы можно было минутку передохнуть. На высоте около 7600 метров Зденек слышит голос Мишо. В этот момент он едва двигается, им овладела ужасная вялость, когда рука с трудом удерживает механизм «жумара», когда в глазах темнеет и невозможно сосчитать пульс.
Где та граница, через которую нельзя перешагнуть? В формулах и параметрах, выведенных физиологами и врачами для деятельности сердца и легких? В мозгу, бледном от недостатка кислорода? В резервах метаболизма, которым биохимики придают такое больное значение? В волевых качествах человека и спортсмена, выработанных в нем воспитанием и тренировками? В статистической значимости поступков, которую мы можем определять?
Где предел, когда человек, почти бредящий от высоты и усталости, слышит в шуме ветра голос товарища?
Где предел?
Где граница, чтобы через нее можно было перешагнуть? Где граница, чтобы иметь право судить?
На высоте 7600 метров на юго-западном ребре Макалу Зденек останавливается, опираясь о лед и камень.
Пуховую куртку и брюки он сворачивает в узелок и привязывает к скальному крюку, чтобы у тех, кто пойдет наверх, было больше теплой одежды. Потом медленно, очень медленно спускается вниз.
В это время Лео и Карел входят в лагерь 3, а за ними шерпы.
В это время из лагеря 5 начинает спускаться Мишо.
Ян остался один.
Человек, хочет он этого или нет, иногда должен быть один. Чтобы познать величие одиночества, подобное величию смерти. Как начало и как конец.
Главное, чтобы человек не замкнулся в своем одиночестве, не видел в нем возможность убежать от действительности, главное, чтобы он не замкнулся в одиночестве ненависти.
Пусть человек не будет одинок в свой последний час.
Потому что дружба и сознание того, что товарищество существует, — самые прекрасные и высокие человеческие ценности. Дружба превыше самых огромных гор. Выше, чем Эверест, Лхоцзе, Чогори, выше, чем Макалу. Дружба превыше Вселенной, о бесконечности которой ведутся ученые споры. Неважно, конечна или бесконечна Вселенная, дружба выше таких пустяков, потому что это так просто — быть другом. Ян еще не один.
По стечению обстоятельств почтовый скороход Анг Намиал унес последнюю почту за несколько часов до того, как мы узнали, что с Яном случилось несчастье. Мы послали с Ангом Намиалом распоряжение для Норбу Ламы в Седоа, чтобы носильщики собрались 29 мая. Мы думали тогда, что в этот день участь вершины будет решена. То была последняя возможность покорить гору, потому что приход муссона неотвратим. Когда мы отправили почтового скорохода, чья быстрота вызывала у нас сомнения, потому что жена и дети Анга Намиала жили в Седоа, мы еще не знали, что игра окончится на день раньше.
Лео, у которого прошла снежная слепота после того, как он несколько дней лежал в палатке с воспаленными глазами, возвратился на ребро. Карел плохо себя чувствовал, но все же отправился вместе с Лео.
27 мая Зденеку в лагере 2 становится лучше, шерпы и оператор Мило готовятся идти наверх. В лагерь 4 приходят Лео и Карел. В базовый лагерь спускается Мишо.
Потрясенный, он рассказывает о Яне, чье сознание вчера вечером помутилось, а глаза уже смотрели в иной мир. Понял ли он слова Мишо о том, что скоро к нему придут Зденек и шерпы, что скоро прилетит вертолет из Катманду? Манометр последнего кислородного баллона, который Мишо принес наверх, показывал сто атмосфер. Нетрудно подсчитать, на сколько часов хватит кислорода.
Рассказав все, Мишо ушел в свою палатку.
До этой минуты Йожо молчал. Вдруг он заговорил своим суровым голосом, в его речи звук «р» раскатывается почти по-французски. Йожо говорил о том, как они, строя лагерь 5 вырубали в снегу и фирне место для палатки под черной башней, в которой теперь лежит Ян; Йожо говорил о том что Ян сам себе выкопал могилу. Эта палатка расположена выше других, прямо под скалой, вторая палатка стоит чуть ниже, а третью сложили и отнесли в лагерь 6.
Могила.
Откуда вдруг возникло это слово, которое, казалось, нельзя было произносить вслух? Это слово было табу.
«Зеепа, ты говоришь, что смерть — это такая же часть жизни, как и рождение! Возвращайся в монастырь! Ведь нас интересует именно жизнь. Возвращайся к своим ламам и святым текстам, которые вкладывают в молитвенные мельнички, и они постоянно взывают к вечной мудрости».
«Дорогой Базра Гурунг! Твое имя напоминает о благородной пантере из «Книги джунглей». Мы знаем: ты в совершенстве постиг искусство боя мужчины с мужчиной при помощи кукри. Правда, в лагере 1, куда ты поднялся вместе с Иваном, тебе стало нехорошо, и ты быстро спустился в базовый лагерь. Твое пожелание штурмовой группе, которое мы передавали 17 мая в программе для высотных лагерей, звучало так возвышенно:
— Каждый хотел бы ступить на вершину Макалу. Но достигнуть ее сможет только мужественный и благородный человек. Я желаю вам успеха. Не забывайте: мужественные люди не сдаются.
Мужественные люди не достигнут вершины, наверное, именно потому, что они еще и благородны. А отважный умирает».
«Недаром ты предостерегал нас, повар Анг Ками, когда были убиты токующие птицы, чье жесткое ароматное мясо ты, не колеблясь, приготовил по способу, принятому в стране шерп. А потом ты жевал его вместе со всеми, болтая у костра».
Вдруг мы осознали, что уже никто из нас не поднимется на вершину.
Что мы не покорим Макалу.
Шум рации напоминает шум моря.
Слух так напряжен, что в каждом треске, доносившемся из эфира, из Вселенной или из атмосферы земли, где сталкиваются электромагнитные волны, в каждом колебании мембраны нам чудится голос Яна. Ведь в лагере 5 рация лежит возле его правой руки.
Но мы слышим только тишину, бесконечную тишину.
И шелест звезд.
И далекое потрескивание Вселенной.
Пустынные и негостеприимные окрестности базового лагеря в эти дни украсились пурпурными и белыми цветами крохотных рододендроновых кустиков. Их запах напоминал аромат гиацинтов, которые мы выращивали в давние школьные годы из луковиц на окне. Шум Барун Кхолы, переполненной талой водой, становится все глубже и мощнее. Ночью и в предутренней мгле река грохочет. Светает. Гул реки рассеивает ночную мглу. Выйдя из палатки, я вижу, как внизу на другой стороне долины, на морене, появляются какие-то фигуры и сбегают к реке.
Носильщики! Приходят первые носильщики, и экспедиция заканчивается.
Но увеличивающаяся толпа двигается иначе, чем если бы она состояла из одних только людей. До меня доносится блеяние овец и ягнят, отара спускается к реке, за ней другая, все новые и новые животные бегут по склону морены к скалам.
Стада и весна приходят в Барунскую долину.
А с ними носильщики, несколько человек, опередивших основную группу. И вот они уже рассаживаются вокруг кухни, потому что здесь костер и можно получить немного еды из скудных запасов экспедиции.
В это утро казнен второй баран, его мясо запекается в печи, обогревающей оранжевую палатку. Розданы банки с пивом, которое, когда его откроешь, дает такую обильную пену, что драгоценной жидкости почти не остается.
У нас было ровно столько банок с пивом, сколько членов экспедиции.
Одна банка остается неоткрытой.
В то время как приходят все новые группы носильщиков, альпинисты и шерпы поднимаются вверх, к лагерю 5,
28 мая ровно в полдень Лео выходит на связь из лагеря под черными скалами.
Ян лежит в спальном мешке в палатке, разорванной ветром, его зрачки, затуманенные смертью, устремлены в бесконечность.
На плоскую крышу оранжевой палатки ложится снег, ткань не выдерживает его тяжести, и вода течет на столы и кладовку. Все молча смотрят, как в миски с рисом и бараниной, в кофе и чай капает талая вода, и никто не выходит, чтобы стряхнуть тяжелый снег. Палатка трещит, ее остроумная конструкция, несколько раз рушившаяся и вновь поправляемая, разваливается.
Умершего похоронили на месте палатки в лагере 5 под самой восточной из черных башен, на могилу навалили гранитные обломки Макалу и пустые кислородные баллоны.
Оранжевую палатку разберут последней. Поддерживавшие ее металлические трубки будут использованы трояким способом.
Из части трубок Людо, Милан и Чеслав сделают крест и поставят его на гранитной пирамиде над лагерем. Они укрепят здесь чехословацкий флажок и скальным молотком высекут на камне имя Яна.
Из другой части трубок и ткани палатки будут сооружены носилки, на которых четыре носильщика понесут вниз по Барунской долине больного Ивана.
Остаток растащат носильщики и пастухи. Вероятно, такая же судьба ожидает и трубки, из которых сделан крест.
А что станет с красно-сине-белым флажком? Девушки из Седоа разорвут его на веселые ленточки и вплетут их в черные волосы.
Когда впоследствии (прошло уже много времени) мы сидели у микрофона пражского радио и рассказывали об экспедиции Макалу, в студии почти непрерывно звонил телефон. Самым частым вопросом слушателей был:
— Сколько стоит подобная экспедиция?
Тогда у нас не было всех данных и счетов, и мы отвечали:
— Много денег, которые еще нужно подсчитать.
Экспедиция требует массу организационных усилий, которые растают, как дым, много чисто спортивных усилий, которые, может быть, сделают сердца и мышцы альпинистов сильнее.
Экспедиция требует много тяжелого труда. который забудется, и много страданий, которые не будут восприниматься как мучения.
Экспедиция — это много работы, которая доставляла радость, тонны продуктов, которые съели, и тонны альпинистского снаряжения, которые остались на горе, уничтоженные ветром и лавинами, и за которые, возможно, заплатит страховое общество.
Экспедиция — это много разочарований, которые порождают новые мечты.
Мы забыли тогда сказать, что иногда экспедиция стоит жизни. А эту потерю никто не может возместить.
В тот вечер 29 мая быстро стемнело, было холодно. Мы ждали на морене прямо напротив ребра Макалу, на которое ложились темно-синие тучи. Глубоко внизу шумела Барун Кхола, переполнявшаяся к вечеру мутной талой водой. На другом берегу появились Мило, Зденек, Лео и Карел. И две шерпани, несшие последние вещи из лагеря 1. Не найдя места, где реку можно перейти по камням, альпинисты бросили нам веревку, чтобы мы привязали ее к большому валуну и таким образом обезопасили переход через бешеный поток. Медленно переходя реку, шерпани Пхурба Янг Дзи и Анг Пхурба, которую избрали «Мисс Макалу 1973», намочили свои длинные черные юбки, а альпинисты — свои голубовато-серые суконные брюки. Вода доходила им до колен, до пояса, а местами до груди.
Худые как палки, с ввалившимися глазами, они невероятно медленно поднимались по речному откосу, по осыпи, грязному льду и песку морены. Перевалив через гребень морены, они спустились вниз к базовому лагерю.
А я сидел на макушке осыпающейся морены. Сгустились синие сумерки, и темнота уже поглотила розовые и фиолетовые краски зари на вершине Лхоцзе и Эвереста. Обе горы стали темно-синими, закутались в темные синие тучи. Остался только оранжевый флажок на вершине Эвереста, еще освещенный заходящим солнцем. Но Макалу не было видно, ее вершина, возможно подсвеченная бледнеющим закатом и появляющимися звездами, терялась в ледяной мгле, заполнившей просторы Барунской долины.
В базовом лагере пылали костры носильщиков, в них горели остатки бумажной упаковки с экспедиционных ящиков, дерево, принесенное из долины, и сухой прошлогодний помет. Выздоравливающий Анг Темба, напившись чанга, излагал свои мудрые мысли, сидя со скрещенными ногами, как Будда. Шерпы поддакивали, болтали и пили арак, отдающий сивухой. Девушки смеялись. В оранжевую палатку набилось много народу. Наш последний ужин проходил в скромном подсобном помещении кухни. В ней было очень тепло, потому что на полную мощность горела открытая настежь газовая печка.
В этот последний вечер не нужно было экономить топливо.
Великий лама из Седоа пришел со всей своей семьей. Несмотря на то что он был уже стар, у него были густые волнистые черные волосы, заплетенные в косы, на его голове красовалась европейская шляпа, а на теле — чехословацкая фланелевая рубашка. Женщины, обвешанные золотыми и серебряными семейными драгоценностями, разостлали для него в оранжевой палатке на кухне шерстяные покрывала. Выспавшись, он, пока караван еще не отправился в путь, вместе с Зеепой, сирдаром и Ангом Ками, который в одном лице представлял и повара и причетника, отслужил панихиду. Служба состояла из монотонного бормотания и хождения вокруг валуна. Перед камнем Анг Ками положил изюм, немного кофе и риса, два-три кусочка сахара и — не знаю почему — пакетик тмина. Наверное, тот просто попался под руку, когда он шарил в ящике с продуктами, уже упакованными для похода.
Шерпы разожгли костерок, бросили в него пахучие листья рододендрона и, бормоча вместе с Великим ламой, ходили вокруг камня, но никто не обращал на них внимания.
Базра Гурунг всецело занялся прекрасными носильщицами, которых было так много. Мило Нейманн снова сидел за столом со своей учетной книгой, ругаясь с носильщиками. Гонза Червинка помогал ему в особо изысканных выражениях и не лез за словом в карман. Шерпы и альпинисты собирали личные вещи и палатки. Носильщики выжидали, рассчитывая выбрать более легкий и меньший по размеру тюк, более удобный для носки; они кричали и переругивались почти с удовольствием; женщины, с которыми заигрывал Базра, весело смеялись. Альпинисты нервничали из-за того, что все время оставались лишние тюки, отчего момент окончательного расставания с базовым лагерем отдалялся. Носильщиков не хватало, потому что в деревнях в долине Зари наступало время сева. Норбу Лама был сыном Великого ламы, поэтому он сохранял спокойствие и достоинство, стараясь внести организованность в царившую сумятицу и соорудить при этом носилки для больного Ивана.
«Бара сахиб», что значит «большой господин», или руководитель экспедиции, не проявлял большого желания отдаться во власть четырех носильщиков и неудобной конструкций носилок. Последние представляли две длинные металлические трубки от оранжевой палатки, к ним привязывали больного на полотняной ткани.
Уже через несколько часов четыре человека, которым было поручено нести носилки, выбились из сил. Гораздо больше их устроил такой вариант: Ивана посадили в одну из корзин спиной вперед, и носильщики несли его по очереди. Такой способ причинял неудобства и больному и носильщикам, зато давал возможность быстрее двигаться вперед. Рядом с больным все время шел маленький босой мальчик, он нес рюкзак с кислородным аппаратом, чтобы больной иногда мог подышать кислородом. Этот маленький носильщик твердил, что его зовут Тенцинг Шерпа.
По мере того как мы спускались вниз по долине Баруна, нам навстречу по зеленой траве среди цветущих рододендронов поднималась весна. Воздух в волшебной долине был напоен чуть горьковатым ароматом. Теплый дождь, во время которого светило солнце, приветствовал караван, растянувшийся на несколько километров. Блеяли овцы, мычали маленькие низкорослые коровы, черные лохматые яки издавали особые, гортанные звуки. Белоснежные вершины Гималаев сияли в таком ясно-синем небе, что сердце замирало. И ели, мы снова увидели барунские ели, издающие смолистый аромат! Из лопнувших почек на кончиках ветвей появилась молодая светло-зеленая хвоя. Если пожевать ее, на языке остается кисловато-терпкий вкус. Стада овец, коров и яков, козленок, только что покинувший лоно матери среди цветов рододендрона. Страна весны и жизни, страна цветов и терпкого запаха хвои, можжевельника и торфа на зеленых берегах ручьев. Белоснежное густое кислое молоко и синий дым костра, в котором пылают красноватые еловые дрова.
Вот она, барунская весна, полная новорожденных детенышей и бурных вод. Дикая, прекрасная, горькая весна.
Трудно было узнать Тадо Са, где два месяца назад мы разбивали лагерь. Вокруг зеленая трава, которую щиплют животные, и цветы всех оттенков от красного и фиолетового до оранжевого и желтого. Курчавые ветви елей кажутся мягкими от бледной зелени новой хвои.
На расстоянии дня пути перед нами движется авангард каравана, но часть грузов до сих пор остается на месте базового лагеря. С этой минуты путь экспедиции разделяется на массу тропок и дорог. После многих трудностей и приключений, через много дней все члены экспедиции снова увидятся на шоссе у города Уезд-над-Лесами, а еще через день экспедицию почти по-семейному примут в Праге.
Ночью в последний день мая мы лежим в палатках, поставленных на мягкой траве. Кто-то из альпинистов сорвал большой темно-фиолетовый цветок мака и, обнаружив, что ядовито-желтые тычинки не пахнут, бросил его у костра. Воздух пропитан дымом и запахом травы, сыростью и кислородом, но тем не менее по ночам Иван дышит кислородом из баллона, сделанного во Франции; он вдыхает кислород из далекой Европы, где его умеют изготавливать абсолютно чистым, забывая о запахе цветов.
Пройдя сквозь еловую чащу, где коричневый цвет стволов соединялся с зеленью ветвей, мы перешли по шаткому мосту из бревен и прутьев через Барун Кхолу и углубились в лес, где под высокими деревьями цвела кислица. Дорожка вывела нас на широкую поляну, там стояла пастушеская хижина. Она была полна дыма и голых детей, которые делили свое ложе у костра с новорожденными телятами; вокруг бегали черные полуголые пастухи и сливали молоко в деревянные сосуды.
В этом благословенном месте на зеленой траве паслись яки и козы, белые овцы и пятнистые коровы и еще гибриды всех этих животных. По лужайке бежал светлый ручеек и водопадом бросался в бурную реку, гул ее разносился по всей долине, окруженной высокими белыми горами, и смешивался с блеянием ягнят и мычанием коров. Телята сосали молоко, на вершины гор опускались белые облака. Наши усталые ноги остановились на берегу потока; мы, рассевшись на камнях, пили молоко и наблюдали, как доят яков.
Пастух сует руку почти до локтя в пасть яка, чтобы смочить кожу ячьей слюной. Потом, грубо отогнав маленького яка от вымени матери, теплой и влажной от ячьей слюны рукой дергает за соски. Самка думает, что ее сосет теленок, потому что рука пастуха теплая и влажная, как мордочка и язык детеныша, и в подставленную посудину брызжет густое желтоватое молоко.
Я договорился с пастухами, чтобы они продали нам новую корзину, в которой можно нести больного, потому что старая почти развалилась и пребывание на спине носильщика стало для Ивана пыткой. Мы поладили на семи рупиях. Я считал, что это дорого, но все же заплатил, хотя оказалосъ, что корзина нам уже не нужна.
«Вертолет, вертолет!» — кричали шерпы, махая руками и подпрыгивая. Из хижины выбегали голые дети. Самка яка и дояр прервали свою деятельность. Пастух сидел с открытым ртом, потому что нечто серебристое и сверхъестественное с необычным урчанием плыло над долиной.
Мы вытаскивали из тюков оранжевые матрасы, торопливо срывали с себя желтые куртки, крича и махая руками, мы складывали на зеленой траве красно-желтый крест из матрасов и курток, отмечая место для посадки.
Вертолет исчез за еловым лесом и взмыл над крутыми стенами долины вверх по направлению к Макалу.
Что он там искал? Что он там нашел?
Не прошло и двадцати или пятнадцати минут, и над кронами деревьев снова заурчал мотор. Пилот возвратился, увидев, что базовый лагерь покинут. Путь, который мы прошли за два дня, вертолет преодолел за несколько минут.
Пренебрегая нашим аэродромом, с точностью чемпиона мира по прыжкам с парашютом пилот сажает вертолет на маленьком выступе между ручейком и бурными водами Баруна. Из аппарата, мотор которого продолжает работать, выходит наш почтовый скороход Анг Пхурба, приветственно поднимая руки; с другой стороны спускается английский пилот. На нем тщательно отглаженные темные териленовые брюки и белоснежная рубашка с буквами
Помощь пришла. Поздно. Напрасно.
Встреча двадцатого века с десятым продолжается несколько минут. Десятому столетию принадлежат запах помета и испуганное блеяние ягнят, а двадцатому — бензиновые пары и грохот мотора.
Встреча коротка, потому что эти века так далеки друг от друга, что между ними не может быть взаимопонимания.
Отдается несколько распоряжений, определяются задачи, разделяются деньги, и вот ящик с растаявшими финансами экспедиции и два синих рюкзака засунуты в багажное отделение вертолета, как в багажник такси. Потом мы с больным садимся в кабину. Вертолет круто взмывает вверх, и мы видим под собой русло Барун Кхолы, белую ленту пены в темной зелени лесов. Последние взмахи рук, и пастухи снова возвращаются к своим якам, и молоко снова струится в черные сосуды, выдолбленные из целого куска дерева.
Перелетев через восточный гребень долины, поросший лесом, мы делаем большую дугу над сетью каньонов и садимся на рисовом поле у деревни Хатиа. Зденек Виднер в белой тропической рубашке стоит среди толпы полуголых лохматых мужчин, женщин и детей. Лопасти винта продолжают быстро вертеться, пилот наливает бензин из белых пластмассовых канистр, которые он оставил здесь, чтобы облегчить вертолет.
Держащего в руках трезубец Шивы святого человека с дикими глазами, волосы и борода которого никогда не знали ножниц, повалили на землю, чтобы лопасти не задели его, и мы улетаем на запад.
Когда Зденек в своей конторе в Катманду вел переговоры по коротковолновой рации с центрами, занимающимися землемерными работами в Непале, и начинал их словами
Зденек работает в Геодезическом институте в Праге, в Непал он приехал в качестве эксперта
Когда в Катманду стало известно, что нашу экспедицию постигло несчастье и мы просим вертолет, Зденек взял карту и, посоветовавшись с признанным знатоком Гималаев полковником Джеймсом Робертсом, принялся уговаривать пилота, чтобы тот немедленно летел к Макалу.
Пилот отказывался, потому что погода не благоприятствовала полету на небольшой высоте над гималайскими реками и перелету через горные хребты. Он даже не знал, где может располагаться базовый лагерь экспедиции.
Но Зденек не отходил от телефона, держа постоянную связь с аэродромом. Он забронировал место в больнице, обеспечил возможность немедленной операции. В первый же день, когда утром показалось солнце — это произошло 31 мая — и метеорологическая станция на аэродроме предсказала хорошую погоду, вертолет вылетел из Катманду на восток. В Джанипуре он подобрал ожидающего там Анга Пхурбу, а в Хатии, которая находится недалеко от перевала Попти Ла, ведущего в Тибет, оставил Зденека и канистры с бензином. А пилот и Анг Пхурба, который показывал дорогу, полетели к Макалу.
Напрасно. Поздно.
Но все равно вертолет не смог бы взлететь выше 6000 метров, да и оборудован он был как грузовое такси. Условия для спасения раненых в сложной обстановке Гималаев еще очень сильно отличаются от Альп. В кабине пилота — скорее по инструкции, чем по необходимости — висел миниатюрный кислородный аппарат, казавшийся нам игрушкой — такой он был маленький, в углу кабины висела теплая куртка, а маленькая аптечка, очевидно, не соответствовала даже правилам дорожного движения, принятым в Чехословакии.
Урчит мотор, и вертолет едва не задевает кроны деревьев, перелетая через горные хребты. Кабина наполнена запахом лосьона после бритья и еще запахом яков, который въелся в нашу одежду и волосы. Мы летим над долиной Зари, над Седоа, над Бункином. Справа мы видим пик VI, и Чамланг, и тучи, тучи, за которыми скрывается Макалу.
Перед нами как на ладони Эверест над глубоким каньоном реки Дудх Коси, Южное седло и Лхоцзе в ином ракурсе, чем мы видели их с морен над базовым лагерем.
Мы пролетаем одну долину за другой, один горный хребет за другим, приближаемся к кронам деревьев и вновь взмываем над долиной, погружающейся в зеленую тень. Мы перелетаем реки, текущие с севера на юг.
Под нами проносятся зеленеющие рисовые поля, под нами асфальт шоссе бежит на север к границам Тибета и на юг в Лаос. И вот мы видим под собой темную зелень широкой долины Катманду, Боднатх и белую ступу — храм с всевидящими глазами Будды. Вертолет касается бетонной площадки аэродрома.
Катманду, горячий и зеленый Катманду.
31 мая, 10.45.
Мисс Элизабет Хаули из агентства «Рейтер» одета в ярко-красное платье. Эта американка, которая живет в Катманду, связывает с миром и родиной, наверное, все альпинистские экспедиции. Она помогает в получении и отправке почты. Мисс Хаули — сотрудница Эдмунда Хиллари, она собирает средства для строительства школ и медицинских учреждений в краю Соло Кхумбу. Никто из шерп не знает эту женщину, но именно благодаря ей и Хиллари у подножия Эвереста уже есть больница и дети шерпы могут ходить в школу.
И наша экспедиция пользовалась услугами этой деятельной, невероятно усердной и точной женщины. И вот она приветствует нас на аэродроме и высказывает слова сочувствия по поводу несчастья, постигшего экспедицию.
А потом дотошные и назойливые репортеры, больница, рентген, шоколадные медсестры с раскосыми глазами в белых халатах, скроенных наподобие индийского сари и подпоясанных красным, синим или зеленым пояском — в зависимости от выполняемой функции и стажа работы.
Закончилась фантастическая битва. Обычно модное слово «фантастический» звучит преувеличенно. Но в Гималаях оно уместно. Действительность здесь так тесно переплетается с фантазией, что человеку трудно отличить сон и явь. Сон оказывается явью, а реальность превосходит самую смелую фантазию.
Битва, фантастическая битва завершается. Истекло время страданий и лишений, приключений, снов, дружбы. Всего час полета от долины Барун Кхолы, всего час полета из каменистой пустыни, из еловых лесов — и все заканчивается.
Благодаря Зденеку Виднеру в начале экспедиции и сейчас после возвращения мы могли жить в отеле швейцарской организации по техническому развитию Непала. В этом здании древняя непальская культура с удивительным вкусом соединяется с почти пуританскими принципами швейцарского гостеприимства. Отель расположен в квартале Эканта Куна в южном предместье Катманду, называющемся Патан. В старом доме есть атриум, где в саду днем и ночью журчит фонтан. Цветы украшают каждый уголок. Зелень газонов тщательно ухожена. В просто обставленные комнаты с открытой галереи ведут двери, занавешенные вьющимися растениями; утром спящих будят голоса желтоклювых индийских скворцов, начинающих распевать с первыми лучами солнца. Вечером в камине в большом зале пылает огонь, его мерцающий свет озаряет драконов на тибетских коврах и наделяет волшебной силой бронзовые статуэтки из буддийских храмов. Звон серебряного колокольчика оповещает о том, что чай подан. А с террасы во время захода солнца или же после дождя, когда очищается горизонт на севере, за зелеными предгорьями открываются Гималаи.
Виден восьмитысячник Шиша Пангма, находящийся на тибетской территории, Гауризанкар, горный массив Ганеш Гимал, видны бесконечные цепи белых гор.
После долгих дней и ночей без сна я засыпаю на простом ложе, пахнущем старым деревом из тропических лесов. Вокруг меня сразу воцаряется тишина.
Умолкли гул Баруна и мычание стад, песни носильщиков, звуки их ссор и нервозные голоса альпинистов.
Затих мотор вертолета, стихли ночные вздохи Ивана, когда он не мог дышать от боли. Все это теперь так далеко.
Стихло потрескивание рации, включенной на прием.
Стихло. Но я все еще слышу его. И жду.
Не прозвучат ли позывные лагеря 5?
Но утром меня будит щебет черных индийских скворцов, у которых скоро выведутся птенцы.
«Бара сахиб» лежит в тишине больничной палаты и глядит в открытое окно на далекие холмы, поросшие редким лесом, на ярко-зеленые рисовые поля, залитые водой.
А экспедиция двигается дальше. Караван, разделенный днем пути на две группы, преодолевает Барунский перевал и, сопровождаемый муссонными ливнями, спускается к деревням Бункин и Седоа. Носильцики разбегаются, найти новых страшно трудно. Пока Норбу Лама и его помощники уговаривают местных жителей тащить экспедиционные грузы, в лагере разворачивается любопытный натуральный обмен. Майки, махровые полотенца, кальсоны меняют на деревянные маски демонов, долбленая посудина для чанга идет за старые трусы. Пропитанная по́том рубашка переходит с исхудалого тела альпиниста на плечи местного жителя в обмен на бронзовую статуэтку богини Кали или огромный ритуальный барабан. Конечно, барабан из деревни Бункин в пражской квартире выглядит курьезно, но человек никогда не знает, что и когда может ему понадобиться.
Отступление от Макалу замедляется, потому что крестьяне трудятся на маленьких, расположенных на террасах полях, сажая в теплый ил бледно-зеленые ростки риса. Никого не интересует судьба людей, спускающихся с гор, и то, что экспедиционные грузы мокнут под дождем, безразлично обитателям долины Зари.
Выйдя из больницы, Иван поселяется вместе со мной под гостеприимным кровом швейцарцев.
Мы ощущаем непреодолимую усталость, а нам нужно еще так много сделать. Нужно, наняв самолет, лететь в Тумлингтар, чтобы переправить экспедицию в Биратнагар, погрузить ее там на машины, вернуться вместе с шерпами в Катманду, расплатиться с ними, послать по телетайпу сообщения в Прагу и Дели, а главное, испросить финансовую помощь, потому что экспедиция столкнулась с непредвиденными расходами. Нужно организовать транспорт, получить визы и таможенные разрешения, переправить все и всех домой.
Переброска экспедиции из Тумлингтара была назначена на 7 июня. Дождливым утром мы вылетаем с аэродрома в Катманду, пилот берет курс на восток. Перелетев через предгорья Гималаев, машина снижается к месту слияния реки Зари и реки Сун Коси, и мы видим под собой широкую гладь воды, принесенной муссоном. Пилот долго кружит над разлившимися реками, а потом берет курс на север, потому что тучи рассеялись и самолет может на небольшой высоте лететь на север, чтобы приземлиться на размокшем летном поле в Тумлингтаре. К сожалению, в палатках возле белой постройки на аэродроме собралась только часть экспедиции. Другая часть еще шагает по мокрым тропинкам, вечером забирается в мокрые палатки и мокрыми же их собирает по утрам. Альпинисты отрывают от кожи на шее, запястьях и щиколотках раздувшихся пиявок. Тысячи зеленых и черных пиявок, едва различимых в листве, проснулись в джунглях, разбуженные теплым дождем. Привлеченные запахом человеческой кожи, они падают на людей, в поисках крови забираются в мокрые палатки, где спят альпинисты.
Нам не остается ничего другого, как, погрузив часть снаряжения, лететь в Биратнагар и возвращаться еще много раз, потому что отставшие носильщики, шерпы и альпинисты постепенно добираются до аэродрома. Согнувшись под тяжестью груза, они спешат на звук самолета, кружащего над долиной.
И все-таки, когда наступил жаркий и влажный вечер, еще не вся экспедиция собралась на биратнагарском аэродроме. Небольшая часть шагает дальше под руководством сирдара Анга Тембы, машины дожидаются отставших шерпов и остатков снаряжения в Дхаран-Базаре.
Когда основная часть снаряжения погружена на «Татру», тяжелый грузовик с трудом перебирается через разлившиеся реки, направляясь в Катманду. «Авия», дождавшись отставших, отправляется по новому шоссе, ведущему через южный Непал, на запад. Через одни реки перекинуты мосты, через другие нужно переправляться вброд. «Авия» застревает посреди разлившейся реки. Когда Иван в Катманду узнает о вызывающей тревогу судьбе нашей машины, он обращается за помощью в советское посольство, потому что южную трассу шоссе сооружают инженеры и строители из Советского Союза. Сразу же была выслана машина технической помощи, но к этому моменту «Авию» уже вытащил из реки мощный непальский автобус. И вот уже наш грузовик отправляется обратно в Биратнагар, а затем к индийской границе и в Индию.
В тот вечер в Биратнагаре мы в последний раз видели Макалу.
Когда к вечеру прекратился ливень и моментально высох горячий бетон аэродрома, на севере над предгорьями Сивалика открылся необыкновенный вид на Гималаи, озаренные опаловым светом заката.
На востоке — Канченджанга, на севере, над теплыми тучами долины Зари, над духотой низменности, — Макалу, величественная и одинокая гора. На расстоянии в триста километров мы различаем детали западного, французского, ребра, юго-восточного, японского, знакомые очертания чехословацкого.
Горы стоят, жизнь идет дальше.
Смеются женщины и прекрасные непальские девушки с раскосыми глазами, мужчины шлепают босыми ногами по тропе, скользкой от муссонного ливня. Пиявки присасываются к коже их бедер и икр, впиваются в мягкую, нежную кожу под коленями, а они, распевая, несут свой груз дальше.
Жизнь продолжается.
А в городах Европы, Японии и Америки, в перенаселенных неспокойных городах, в задыхающихся городах Запада люди готовят новые экспедиции на высочайшие горы мира, выбирая все более сложные и трудные пути к вершине, все более опасные маршруты.
Вечером шерпы смеются, сидя у костра, пьют соленый чай с молоком яков, болтают с носильщиками бог знает о чем, смех не смолкает до глубокой ночи. Счастливый, беззаботный смех.
Вот и заканчивается история одной из экспедиций в Гималаи. Макалу высится на отведенном ей природой месте, величественная в своем безразличии ко всему, что ниже ее. Флажок на ее вершине развевается по направлению к востоку. Арун, река утренней зари, река, называющаяся Заря, несет свои воды, вздувшиеся от муссонных ливней, река, берущая свое начало в источниках Тибета, шумит в ущелье, прорезающем Гималаи между Макалу и Канченджангой, и исчезает в горячих испарениях юга, чтобы слиться с другими реками и закончить свой путь в водах святого Ганга. А потом раствориться в водах океана.
Но вода из океана испаряется, и муссон несет ее к Гималаям. Река по имени Заря возвращается к своим истокам, как будто она ищет самое себя, как будто она ищет смысл своей бурной жизни.
Ничто не имеет конца.
Мы тщетно дожидаемся ответа на наши запросы, посланные телетайпом в Прагу и Дели. Когда выясняется, что линия Катманду — Дели повреждена, Зденек предоставляет нам возможность воспользоваться телетайпом ООН, и наши сообщения летят кружным путем через Гонконг, космические спутники и Бомбей. Тем не менее когда мы ежедневно приходим в непальский банк, то обнаруживаем, что деньги, так необходимые нам для того, чтобы расплатиться с шерпами и возместить непредвиденные расходы, до сих пор не получены.
В тот же день мы приходим к решению, что мне следует полететь в Дели, чтобы ускорить пересылку денег. Шерпы приходят к нам каждый день, и Ивану, еще слабому после болезни, снятся кошмарные сны, в которых шерпы натачивают кривые непальские мачете.
Летное поле затоплено теплым ливнем, и «Боинг-707» стоит у самого здания аэропорта.
Тихая, приглушенная, бесконечно нежная мелодия звучит из скрытых динамиков, и две самые красивые в мире стюардессы, одетые в голубые блузки и темно-синие тибетские наряды, воздев сложенные руки, приветствуют пассажиров.
«Намастэ» — благословен будь, путник, откуда бы ты ни пришел, благословен будь, куда бы ты ни направлялся, да сопутствует тебе удача на всех твоих тропах.
Благоухают цветы, салон самолета освещен приглушенным светом, а снаружи темно от бесконечного ливня, падающего на бетон взлетной полосы.
Воздушный корабль, полный цветов и музыки, взлетает, набирает высоту и берет курс на индийскую равнину.
Воздушный корабль направляется на запад, и две самые красивые в мире смуглокожие стюардессы разносят ароматный чай в чашечках из белого фарфора. Стюардессы профессионально улыбаются, как все стюардессы в мире, черные волосы одной из них заплетены в косу, а у другой — современная короткая стрижка, но тибетские национальные наряды напоминают одежду монахинь. Их миндалевидные глаза не нуждаются в косметических ухищрениях для придания им модной формы, а перед нежной голубизной их век все достижения фирмы «Диор» покажутся чепухой.
Две самые красивые стюардессы мира разносят чай, пахнущий розами.
Воздушный корабль плывет между землей и Вселенной, шум моторов почти не слышен, потому что самолет опережает звук. А мы убегаем от собственной мечты, оставляя за спиной Гималаи, Макалу, юго-западное ребро, лагерь 5, оставляя за спиной часть самих себя.
Самолет погружается в горячее марево над индийской равниной, пронизанное черной пылью. И вот к нам приближается выжженная земля северной Индии.
Утром мы с Яном Калводой, управляющим Чехословацкого торгового банка и отцом нашего геолога, делаем все необходимое для того, чтобы индийские рупии в тот же день были переведены Ивану в Катманду. Ян и его супруга предоставили в распоряжение чехословацкой экспедиции свою виллу, где нас ждал сон в прохладных комнатах, освежающий душ и утоление жажды. У альпинистов никогда нет лишних денег, и они всегда с благодарностью встречают любое гостеприимство, не говоря уже о таком чудесном приеме, который выпал на нашу долю в феврале, когда экспедиция прибыла в Дели, и который нас ждет теперь после возвращения. Альпинисты рады бесконечной череде бутылок с охлажденной содовой, бананам и арбузам, помидорам, творениям повара-индийца, подающего нам чешские блюда. Мы рады такому само собой разумеющемуся гостеприимству, за которое не ждут благодарности.
Наконец первый дождь проливается на район Дели, где живет Ян Калвода с супругой. После горячих песчаных и пыльных бурь благодатный муссон приходит в Дели. В этот день вечером мы вылетаем в Бомбей. А оттуда в Прагу.
Ветер гонит с побережья армии туч, белое пенистое кружево прибоя отделяет море от суши в темноте внезапно наступившей тропической ночи. Внизу знакомый порт, на рейде видны огни стоящих на якоре судов. Под нами город с его кипучей жизнью. По улицам несутся мутные коричневатые потоки, вода, принесенная июньским муссоном, достигает людям до колен, колеса автомобилей погружаются в нее целиком. Бурные потоки выгоняют бедняков из подвалов. Горячий ветер прилепляет рубашку к телу и пропитывает волосы запахом моря.
Самолет снижается, касаясь верхушек пальм, согнутых порывами муссона.
А Макалу где-то далеко.
Стократ повтори это имя, и ты поймешь, что это сон, несбывшийся сон, который для всех, кто стремился достигнуть вершины по новому пути, станет непритупляющейся болью.
Но жизнь продолжается. В порту, в городе, на аэродроме, где люди дожидаются своих самолетов, о направлении которых сообщает хриплый репродуктор, как будто выкликает названия станций на вокзале: Токио, Манила, Бангкок, Лондон, Прага.
Жизнь продолжается, и все-таки в нас что-то кончается.
Аэродром в Рузыне свеж, как июньское утро; сидящие в автобусе люди держат в руках букеты полевых маков и веточки цветущей липы, запах которой — запах родины — наполняет автобус и смешивается с бензиновыми парами.
Тем временем грузовики с альпинистами, взгляды которых устремлены на запад, едут днем и ночью. Урчат моторы, пахнет бензином, мужчины возвращаются домой.
Катманду, Покхара, границы Индии, Дели, границы Пакистана, Исламабад, границы Афганистана, границы Ирана, Анкара и Стамбул, границы Болгарии, Югославии, Венгрии, границы родины.
Поломка коробки передач в Катманду, авария, случившаяся с «Авией» в Индии, раненые и искореженный автомобиль, поломка коробки передач в Тегеране.
Границы, границы...
И на каждой границе что-то начинается и что-то кончается, а горы возвышаются на прежнем месте, и облачный флажок над Макалу развевается в направлении на восток.
16 июня 1973 года, ясный летний день. Чудесный день после ночной грозы, которая очистила воздух над Прагой, и город кажется маленьким, за группами белых панельных зданий видна зеленая равнина с темными полосами лесов и синими горами вдали, хотя это всего-навсего округлые холмы и конусы Средне-Чешского горного массива.
Мы ждем «Татру» на шоссе. Мы — это альпинисты, ученые, кинематографисты, жены и дети. Дождавшись «Татры», отправляемся в Прагу. На окраине города сворачиваем и спускаемся к Влтаве, на мосту Мишо говорит:
— Смотри-ка, у вас в Праге такая же пристань, как у нас в Братиславе, на Дунае.
Ясный летний вечер, какие не часто бывают в пражской котловине; мы едем дальше, через весь город, на склад в Страгове.
Когда мы проезжаем пивную «У казармы», Гонза замечает:
— А не выпить ли нам пива?
И мы делаем остановку. Пивная заполнена рослыми, крупными людьми, так непохожими на стройных гималайских носильщиков.
Мы едим сардельки с луком и пахучим темным хлебом. Официантка, фигура которой отличается разительным сходством с формами богини Юноны, отмечает количество выпитого нами пива на подставках под кружки, вытаскивая чернильный карандаш из-за уха, прячущегося под взбитыми крашеными волосами.
Мы сидим вместе с Гонзой, Лео, Мишо, Чеславом, Людо и Карелом, Зденеком, Иваном и Йожо, вдыхая аромат хлеба и наслаждаясь сардельками с луком и уксусом. Мы сидим вместе с операторами Филипом и Петром, зоологом Миланом и геологом Яном и пьем смиховское десятиградусное пиво, перекидываясь замечаниями о том, что хлеб чудесно пахнет, что сардельки отличные, что горьковатое пиво услаждает наши глотки и скользит по пищеводу. Что-то кончается и начинается новое. Ведь мы сидим в пражской пивной, куда ходят пенсионеры и рабочие, студенты из общежитий на Страгове и солдаты из погоржелецких казарм.
С нами сидят жены и дети альпинистов. Малыши, глядя на то, с каким аппетитом едят исхудавшие, заросшие, покрытые дорожной пылью мужчины, без уговоров уплетают гуляш и слушают разговоры взрослых.
Мы сидим в пивной и говорим о том, что будем делать завтра, послезавтра, на следующей неделе. О том, что как-нибудь соберемся у Гонзы на даче, навестим Ивана и его Горную службу, приедем к Лео.
Мы говорим о том, что на эту горку, раз уж ребро обработано, нужно подняться, что восхождение нужно довести до конца.
Наша «Татра», наш верный грузовик, постаревший, покрытый пылью 23000 километров дороги, тихо стоит у входа в пивную, потому что машина, наверное, устала еще больше, чем мы.
И вот мы расплачиваемся с официанткой в белом фартучке, отдавая так мало за полученное нами удовольствие, и выходим на воздух, пахнущий бензином и свежескошенной травой в парках. Девушки ходят по вечерней Праге в летних платьях.
И никто уже не говорит о том, что мы — прямо с Гималаев.
Во всех книгах об экспедициях на высочайшие горы мира в конце помещается более или менее обширная часть, которую называют по-разному: «Технические подробности», «Дополнение», «Приложение» или «Основные сведения об экспедиции». Обычно эта часть содержит подробный дневник экспедиции, длинные списки снаряжения и продуктов, раздел, посвященный кислородным аппаратам и радиосвязи, рассказ об организации медицинской помощи в горах, список медикаментов и врачебных инструментов, раздел о проблемах гигиены, популярные научные сведения о физиологии пребывания на больших высотах, о социологии и психологии взаимоотношений внутри коллектива экспедиции, сведения по географии, геологии, истории, а также разделы по этнографии, кино- и фотосъемке в условиях высокогорья. И, наконец, очень подробный и очень точный список всех учреждений и предприятий, оказавших экспедиции финансовую и материальную помощь.
Заинтересованные лица не найдут в рассказе о чехословацкой экспедиции на Макалу в 1973 году сведений об этих важных предметах. Читатель видел, что наше повествование не касалось их, почему мы и дополняем его послесловием, которое, однако, не будет очень длинным.
Если же кто-нибудь вознамерится организовать серьезную экспедицию в Гималаи, Гиндукуш или Каракорум, пусть не сетует, что не нашел в нашей книге необходимых сведений. Пусть он обратится в Праге к Владимиру Шедивому, в Братиславе — к Тибору Шурке, в Либерце — к Владимиру Прохазке, в Высоких Татрах — к Ивану Галфи. После беседы с упомянутыми лицами (которые охотно поделятся собственным опытом и укажут, к какой — чешской, словацкой, английской, американской, русской, польской, французской, итальянской, немецкой и японской — специальной литературе обратиться, дадут бесконечные списки экспедиционного снаряжения, расскажут о бюджете, организации транспорта и всех прочих серьезных проблемах и неприметных мелочах, из которых складывается экспедиция) читатель поймет, что организовать большую экспедицию на высокую гору совсем не просто. Ни в Америке, ни в Англии, ни во Франции, ни в Чехословакии. Потому что до сих пор актуальны слова Джеймса Рамсея Уллмана, что изыскать в Соединенных Штатах средства для экспедиции на Эверест лишь ненамного легче, чем найти деньги для постройки памятника Карлу Марксу на газоне перед Белым домом.
Так что читатель, у которого появилось намерение организовать экспедицию, должен запастись толстым блокнотом, большой конторской папкой и огромным терпением и упорством. Ему следует также начать готовиться к экспедиции заблаговременно, потому что очень скоро он поймет, что придется иметь дело с равнодушием не только природы и гор.
И хотя, наверное, уже все сказано и все события, о которых повествуется, давным-давно позади, хотелось бы все же привести некоторые краткие сведения. Самые важные: о людях и самом восхождении.
В первую очередь, к книге прилагается описание восхождения по юго-западному ребру Макалу, составленное Леопольдом Паленичеком. Читатель сразу же увидит, что описание Лео принципиально отличается от рассказа автора книги. Читатель поймет, что Лео и автор рассматривали восхождение под разными углами зрения. Кроме того, он познакомится с новыми техническими терминами, которые не входят в классическую терминологию альпинизма. Читатель увидит, что содержание и смысл экспедиционного альпинизма в последнее время коренным образом меняются, что экспедиционный альпинизм превращается в очень серьезный вид спорта с жесткими спортивными правилами.
Лео пишет о чехословацком восхождении буквально следующее:
«Из БЛ по морене до языка Верхнего Барунского ледника, по нему до крутых склонов скал. Обходим их слева и по 3 склону поднимаемся до стены башни 5860 метров. Здесь вправо по каменистому кулуару до впадинки между башней и широким гребнем. Вправо по плите и осыпи до макушки самой высокой точки хребта (5900 метров), разделяющего Верхний и Нижний (югославский и чехословацкий) ледники южной стены Макалу. Здесь Л1, приблизительно 5900 метров.
По осыпи и плитам спускаемся на нижний ледник. Поднимаемся по нему сначала вверх, потом в его плоской средней части траверсируем вправо до боковых ледовых склонов собственно ЮЗ ребра. Преодолеваем их в самом низком месте (лед, 45—55°, две веревки). Поднимаемся выше по ледовому гребню и через ледовый взлет (35°, одна веревка) на макушку гигантского серака, на котором Л2 (приблизительно 6200 метров).
По короткому снежному склону вверх к подножию ледовой стены, по ней вверх (40°, одна веревка) и дальше по скалам вправо от ледового острия ребра (категория II — III, три веревки). Слева — ледовый «Нож», начинающийся взлетом, по нему (35°, четыре-пять веревок) на скальный островок. Дальше — вверх по льду и по «миксу» вправо (лед, 40°, II — III, две веревки) к скальному уступу. Вверх на него (IV, веревочная лесенка) и по ледовому взлету (45°, одна веревка) на левый край крутого снежного поля. На площадках, высеченных во льду, — ЛЗ (6700 метров).
Горизонтальный траверс вправо (одна веревка), вверх по правому склону ребра и наконец по стене на выступающую «Черную башню» вблизи острия ребра (местами IV, одна лесенка, пять веревок). По короткому камину и стене на острие ребра и через два взлета на снежную «Шапку», по ней до «Пещерки» (III — IV, две лесенки, две веревки). Над нами «Красная башня». По ее правому склону, по уступам и смешанному кулуару на седловинку за башней (IV, две веревки), где Л4 (7300 метров).
По снежному и скалистому рельефу вокруг двух башенок, через два скальных взлета — к началу девяностометрового «Снежного поля» (III — IV, две лесенки, две веревки). По нему вверх, потом влево и по камину (IV, лесенка) на «микс», ведущий к снежной «Котловинке» (II — III, три веревки). По камину влево и по выступу под карнизом, потом вправо вверх над «Котловинкой» (IV, две веревки). По «миксу» и камину Коуницкого (IV) на большое снежное поле (одна веревка). По левому краю вверх и по скальному взлету к подножию выступающих «Черных башен» (II, три веревки). Здесь Л5.
Восточную башню над Л5 обходим справа (а лучше слева). Вверх ко второй башне и влево по желобу на снежную площадку (II — III, одна веревка). Вверх по ней на снеговой гребешок, по нему к светлым скалам основной стены. Они справа налево пересечены снежным кулуаром, ведущим на «микс» и гребень под Ю предвершиной (8010 метров)».
Из описания, наверное, ясно, что в альпинистском сленге БЛ — это базовый лагерь, 3 — западный, Л — лагерь, ЮЗ — юго-западный, «микс» — рельеф смешанного характера — лед-скалы, ЮВ — юго-восточный.
И наконец мы приведем список людей, попытавшихся достигнуть вершины Макалу по новому пути, и тех, кто им в этом помогал. Рядом с именами членов экспедиции указывается их возраст, в то время, когда они участвовали в экспедиции, и место рождения.
У каждой экспедиции бывает организационный комитет, который занимается всесторонней подготовкой экспедиции. Во главе оргкомитета нашей экспедиции стоял Тибор Шурка, председатель Чехословацкого союза альпинистов, а его почетным председателем был доктор юридических наук Франтишек Кроутил, секретарь Чехословацкого олимпийского комитета.
В экспедиции участвовали:
Иван Галфи, «бара сахиб», руководитель экспедиции 40 Долни Смоковец
Яромир Вольф, доктор медицинских наук, врач и заместитель руководителя экспедиции 54 Прага
Милан Шимунич, доктор медицинских наук, врач 33 Братислава
Альпинисты:
Зденек Брабец 27 Прага
Ян Червинка 43 Врхлаби
Иван Фиала, инженер 32 Братислава
Ян Коуницкий, кандидат естественных наук 34 Брно
Милан Кришшак 29 Попрад
Милослав Нейманн, инженер 31 Кежмарок
Михал Оролин 30 Славков
Леопольд Паленичек, инженер 32 Старый Смоковец
Карел Прохазка 22 Прага
Йозеф Псотка, инженер 39 Братислава
Чеслав Войцик 33 Мистек
Людовит Загоранский 34 Острава
Ученые и кинематографисты:
Милан Даниэл, кандидат естественных наук, зоолог и паразитолог 42 Прага
Ян Калвода, кандидат естественных наук, геолог и геоморфолог 30 Прага
Милослав Филип, оператор 41 Братислава
Петр Сиротек, оператор 28 Прага
Офицер связи его величества непальского короля Базра Гурунг, поручик 22 Катманду
Шерпы:
Анг Темба, сирдар 37 Намче-Базар
Анг Намиал 39 Тхаме
Анг Чхумби 27 Кхумджунг
Анг Ками-Малыш 27 Кхумджунг
Анг Лхакпа 37 Намче-Базар
Карма Тхеле 31 Намче-Базар
Пемба Дордже 23 Намче-Базар
Ванг Чо 27 Можо
Зеепа 37 Тхаме
Персонал кухни:
Анг Ками, повар 25 Намче-Базар
Дава Рита, Ушастая Торпеда, поваренок 25 Катманду
Мингма Цзеринг, поваренок 24 Тхаме
Почтовые скороходы: Анг Пхурба 25 Роллваллинг
Анг Намиал 25 Тхаме
Вспомогательные носильщики:
Лхакпа Норбу 27 Лукла
Пасанг Норбу 27 Намче-Базар
Эти двое покинули экспедицию вскоре после того, как мы достигли базового лагеря: их не устраивало, что им придется ходить за дровами.
Люди, нанимавшие носильщиков и присматривавшие за ними:
Норбу Лама 30 Седоа
Дордже Лама 24 Седоа
Дава Палден 36 Седоа
Последнего мы уволили после того, как узнали, что во время французской экспедиции на Пумори его поймали на воровстве. Им занялся полицейский чиновник из Седоа.
С четырьмя шерпскими женщинами читатель уже познакомился, поэтому остается лишь назвать тех, без кого до сих пор не обошлась ни одна экспедиция в Гималаи. Это носильщики, мужчины и женщины, их дети, младенцы, их овцы и козы, их куры и собаки. Большинство носильщиков было из Дхаран-Базара, Кхандбари, Седоа и многих деревень и деревенек в бассейне реки Арун и пограничной области с Тибетом.
Их список включал бы более семисот имен.
Правда, он все равно не был бы точен, потому что случалось, что носильщик узнавал свое имя у товарища. Как не важно, во что одет человек, так же не имеет значения, как его зовут. Важно, что он делает, приносит ли добро себе и другим. О людях судят по их поступкам.
Так пусть же читатель оценит то, что совершила чехословацкая экспедиция на Макалу.
Когда идти вброд по ледяной воде Баруна стало невмоготу, мы вышли на каменистый берег, раскаленный сиянием пятитысячной высоты. Сидим на камнях, то и дело опуская ноги в воды реки, берущей начало в ледниках на границе с Тибетом, и эти грозные громады гор, с их утесами и льдами, с лавинами, устремляющимися вниз, эти земные недра, вырвавшиеся вверх к солнцу, в космос, в бесконечность, — все это вырастает перед нами прямо из весенней реки, и звон ее вод, трепетный, как крылья бабочек, стоит над непрерывно меняющейся речной гладью и над древними выветрившимися отложениями долины.
Над снежными пиками Гималаев закипали ослепительно белые облака, а глубокая синева неба на этих высотах вызывала чувство радости, печали и ностальгии. Воды Барун Кхолы, мерцая зеленовато-серыми тенями и неясной, смазанной игрой света, давали отдых глазам и душе. Ибо и глаза и душа все еще были сожжены солнцем высот, зноем льда, однообразием снежной белизны и горечью усталости. В тот день вместе с муссоном пришла весна, было тепло, и мы голышом искупались в бегучих барунских водах, потом согрели ноги на белом берегу; надели альпинистские штаны и изодранные выгоревшие рубахи на тела, истощенные недостатком уже не только жиров, но и белков, на исхудавшие тела, кожа которых сморщилась да такой и оставалась, потому что ткани были почти обезвожены.
Настала пора уходить из Барунской долины. На крутых склонах Макалу покинуты, свернуты промежуточные лагеря, и альпинисты добрались до базового лагеря хоть и целыми, но изрядно обмороженными, больными и усталыми. Усталыми до полного безразличия ко всему. Усталость эта перебарывала все: грусть, радость и страстное желание скорее вниз, домой.
Итак, мы натянули одежду на наши аскетические тела, мокрые от сине-зеленой слюдяной воды ледниковой реки, и, обессилев от купания в ледяной воде и солнечного тепла, потащились берегом, занесенным песком и камнями, к базовому лагерю.
Бабочки в эту пору уже залетали сюда.
24 мая 1976 года в 16.30 по местному времени чехословацкая альпинистская экспедиция «Гималаи-76» достигла вершины Макалу. На вершину взошли Милан Кришшак, Карел Шуберт и один член испанско-каталонской экспедиции, поднимавшейся по юго-восточному гребню. На этот раз чехословацкая экспедиция довершила восхождение по юго-западному ребру, прерванное в 1973 году из-за трагического случая с Яном Коуницким.
Головной отряд выехал из Чехословакии 20 января 1976 года на двух грузовиках «Татра-148», а большинство альпинистов вылетели в середине февраля в Непал через Индию. На следующий день после отъезда из Праги один из грузовиков потерпел аварию. В Братиславе его отремонтировали в рекордно короткое время, и машины продолжили свой путь на восток. 2 марта в полночь первая «Татра» добралась до Катманду, тогда как вторая направилась в восточный Непал, на аэродром в Биратнагар. 5 марта начались переброски по воздуху в Тумлингтар, и уже на другой день наша группа разбила лагерь за городом Кхандбари. 20 марта мы достигли базового лагеря. Он был поставлен на том же месте, что и в 1973 году, — на высоте 4850 метров над уровнем моря. 22 марта был поставлен лагерь 1 (5850 метров), 27 марта — лагерь 2 (6200 метров), 2 апреля — лагерь 3 (6700 метров), 19 апреля — лагерь 4 (7300 метров), 26 апреля — лагерь 5 (7830 метров). А 4 мая альшинисты Сильвио Талло и Владимир Петрик достигли южной вершины Макалу (8010 метров). В последующие дни на южную вершину поднялись четырнадцать членов экспедиции — десять чехословаков и четыре шерпы. 12 мая на юго-восточном гребне Макалу был поставлен лагерь 6 на высоте 8000 метров, а 23 мая он был перенесен на седловину под гребнем вершины (около 7900 метров). Подход к ней и особенно строительство высокогорных лагерей и прокладка маршрута восхождения производились в крайне неблагоприятных атмосферных условиях. Нас сопровождали суровые морозы, ураганы, метели, болезни и обморожения.
Одновременно с нашей в Барунской долине работала испанская экспедиция, которой также было дано разрешение на восхождение.
Поскольку объективные условия возвращения чехословацкой экспедиции были тяжелыми, да и восходители после восхождения обычно бывают чрезвычайно изнурены, мы договорились с испанцами, что наш штурмовой отряд будет спускаться более легким, коротким и безопасным путем вдоль юго-восточного гребня, на котором работала испанская группа. Взамен член испанской экспедиции, назначенный для штурма, использует установленный нами лагерь 6 и примет участие в последнем штурме совместно с чехословацкими восходителями.
Штурмовой отряд — три чехословака и один испанец — начал последний этап восхождения из лагеря 6 в 5.00 24 мая. Вершинную стену Макалу высотой почти в пятьсот метров преодолели с первой попытки справа от гребня; обеспечили путь в двести восемьдесят метров страховочными веревками. На высоте почти 8300 метров, там, где юго-восточный гребень сходится с западным, «французским», достигли места их соединения. Место это, длиной около сорока метров, — технически самый трудный участок, и альпинисты использовали страховочные веревки, оставленные здесь японской (1970 год), французской (1971 год) и югославской (1975) экспедициями. Затем последовал самый легкий, но довольно длинный участок снежного купола, которым оканчивается вершина Макалу. Восходители поднялись на нее в следующем порядке: Милан Кришшак, испанец Хорди Кампруби и Карел Шуберт; последний отстал и достиг вершины лишь в 16.50. Еще один член чехословацкого штурмового отряда, Михал Оролин, возвратился из-за недомогания, не дойдя до вершины около ста метров. Все альпинисты во время восхождения пользовались кислородными баллонами.
Вскоре после 17.00 местного времени начали спуск в такой очередности: Кришшак, Кампруби, Шуберт. При спуске пришлось увеличить дистанцию между восходителями. Карел Шуберт задержался на упомянутом технически труднопроходимом месте, не успел прийти в лагерь 6 до сумерек и вынужден был провести ночь на ребре. Остальные спустились в лагерь, где их ожидал Михал Оролин; они кричали, звали Шуберта и ночью и сразу после рассвета, когда с трудом уловили невразумительный ответ Карела. С 9.00 25 мая он перестал откликаться.
Штурмовой отряд уже третью ночь проводил на высоте восьми тысяч и более метров; силы восходителей были истощены, и подниматься снова на 8300 метров на поиски пропавшего они оказались не в состоянии. Поэтому 25 мая в 10.15 руководство экспедиции отозвало штурмовой отряд из лагеря 6. Одновременно по «испанской трассе» вышел спасательный отряд в составе всех способных к восхождению чехословацких альпинистов и врача. 26 мая Леопольд Паленичек поднялся по этому пути до высоты почти 7800 метров, исследовал вершинную стену, но не обнаружил ни Шуберта, ни признаков его пребывания. В тот же день в 11.00 спасательная операция была свернута из-за полного истощения спасателей и ухудшавшегося состояния Оролина, вынужденного оставаться в испанском лагере 5. После спуска в базовый лагерь Михал был доставлен вертолетом в Катманду, а оттуда незамедлительно самолетом в Чехословакию, в специальную больницу.
В обратный путь экспедиция вышла 30 мая. Под муссонными ливнями одолела Барунский перевал, реку Арун и 6 июня пробилась к аэродрому в Тумлингтаре. Оттуда одна группа вылетела прямо в Катманду, а другая отправилась на аэродром в Биратнагар. Полеты были затруднены из-за муссонных дождей. 18 июня отряд пустился в обратную дорогу и 8 июля в 16.30 был встречен на пограничном пункте в Русовцах. Днем позже в 14.00 экспедиция добралась до Староместской площади в Праге.
Экспедицию готовил организационный комитет во главе с заместителем председателя ЦК телевидения ЧССР Рудольфом Душеком.
Членами экспедиции были: Зденек Брабец, Ян Червинка, Франтишек Достал, Иван Фиала, Иван Галфи, Лео Хладек, Милан Кришшак, Милослав Нейманн, Игорь Новак, Владимир Ондруш, Михал Оролин, Леопольд Паленичек, Мирослав Пельц, Владимир Петрик, Йозеф Псотка, Карел Шуберт, Сильвио Талло, Яромир Вольф.
Шерпы, работавшие в базовом лагере, и почтальоны: Кришна Бахадур, Лхакпа Дордже, Лхакпа Гелбу, Анг Гиалтсен, Карма Гиалтсен, Мингма, Цзеринг Намиал, Анг Пхурба, Анг Ринсин, Анг Темба, Дава Цзеринг.
В качестве офицера связи к экспедиции был прикомандирован субинспектор полиции Виджай Радж Бхатта.
К началу восхождения в экспедиции было 300 носильщиков, при возвращении — 75.
Во всех вопросах экспедиции помогал Зденек Виднер из Чешского управления геодезии и картографии в Праге, который уже седьмой год работал в Непале в качестве эксперта Организации Объединенных Наций.
Таковы фактические данные о чехословацкой альпинистской экспедиции «Гималаи-76», составляющие эпизоды, описание которых следует.
Эпизоды эти, в сущности, неинтересны, ибо наша экспедиция во всем сходна с другими пытающимися покорить высочайшие вершины. Трудности с транспортом, с самим восхождением, со строительством базового и промежуточных лагерей, мороз, ураганные ветры, снег, лед, солнечный зной и бесконечная вереница дней в разреженном воздухе высот. Обратный поход под муссонными ливнями, опять сложности с самолетами, полет на вертолете, радиопередачи на коротких волнах и дорога назад через Индию и Пакистан в изнуряющей жаре, дорога домой, ибо всё начинается и все кончается дома, пока существует в жизни какой-то порядок и какой-то смысл. Время между отъездом и возвращением может быть заполнено пустотой, грустью и радостью, полной самоотречения тяжелейшей работой; за это время вы можете испытать и боль, и апатию, и горе, но и нечто такое, что мы называем счастьем. Все это было у нас до и после тех нескольких мгновений, когда на высоте 8475- метров над уровнем моря в усиливающемся западном ветре, дующем с Эвереста, затрепетал флаг ЧССР, прикрепленный к древку, воткнутому в последние фирновые сугробы вершины.
На первый взгляд история этой экспедиции кажется похожей на экспедицию 1973 года. Потому что одни и те же люди решали одни и те же задачи, делали те же ошибки, те же промахи, совершали те же подвиги. И тем не менее не все было одинаковым. Мы стали на три года старше, мы — европейцы, шерпы, носильщики. И Макалу стала на три года старше; правда, для горообразования это время исчезающе малое, и все же что-то изменилось и здесь. Со времен, когда геоморфологические силы сформировали великолепные грани Макалу, она миллионы лет не привлекала к себе внимания людей. И только в 1955 году на ее вершину поднялись первые восходители. С того времени на Макалу предпринимались многочисленные экспедиции. Лишь некоторые из них завершились успешно. Чехословацкая экспедиция 1976 года стала пятой из удачных.
И гора изменилась: ее грани, склоны, хребты — люди оставили здесь свои следы: крючья, веревки, палатки и порванные спальные мешки, жестяные коробки из-под газовых плиток, частицу своей судьбы, осколки счастья — и своих товарищей.
Изменилась и прекрасная страна Непал. В Катманду троллейбусы ходят по асфальтированным улицам, длинноволосые молодые люди щеголяют в широких брюках, на улицах горит неон, запрещен гашиш, поубавилось хиппи, а вот туристов, альпинистов и автомобилей стало заметно больше; движение автомобилей регулируется автоматическими светофорами. И люди стали другими — они прокладывают шоссе и горные тропы, строят мосты и гидроэлектростанции, расширяют сеть авиалиний и радуются росту производства мяса, риса и молока.
Но для тех, кто держит путь в горы, дорога в долину Баруна всегда неизменна. Великолепным и волнующим остается паломничество к самой высокой точке мира, паломничество к бесконечности земли и к высотам, где начинается царство космоса. По крайней мере, так было для нас, прошедших когда-то по долине реки Заря.
Итак, мы возвращаемся к местам, которые остались в безвозвратном прошлом, и к событиям, значившим так много для славы нашего флага, бесконечно много для каждого из нас.
В то время как в прекрасном городе Праге стоит непривычная для этой поры жара, на отрогах Макалу завывает южный ветер и пурга сменяется пургой. В Барунской долине льют беспрерывные ливни, пасутся стада, а Барун Кхола, вздутая муссоном, бурлит на своих порогах, и над ее каньоном поднимается туман из водяных брызг. А мы разматываем историю из волоконцев событий, воспоминаний, печали, тоски по родине и из тончайших паутинок радости, в которой застревают разные мошки и прах будней.
Площадь в Патане напоминает площадь святого Марка в Венеции. Львы на высоких колоннах, храмы, пагоды, дома с великолепными, изящно вырезанными окнами, соборные колокола, которые звенят от порывов ветра, пришедшего с востока от снегов Лангтанга и Гауризанкара. В святая святых храмов сидит золотой Будда с большим алмазом во лбу, разносится благовоние от жертвенных палочек, и дети бегают по священным местам, как по игровой площадке. Туристам с Запада приходится снимать обувь и в нейлоновых носках топать по холодным каменным плитам, загаженным красными плевками бетеля, увядшими лепестками цветов и следами крыс. Звонят колокола, слышны резкие звуки дудок, на носилках несут ламу — он благословляет верующих буддистов, а индуисты в это время продают свои поделки, снижая цену за скверную копию Будды с пятидесяти до пяти рупий.
По улицам шествуют свадьбы, и им все равно, дышат ли они воздухом Гималаев или венецианских лагун; их шествие сопровождает музыка; она похожа на упражнения диксиленда и опусы духового оркестра да еще украшена четвертьтоновыми гаммами Азии.
Тут можно купить самые разные сувениры: от непальских мачете «кукри» до серебряных колокольчиков лам; торговля сотрясает город Патан, а старая деревянная архитектура погибает. Стирается резьба консолей, осыпается краска с барельефов, изображающих эротические сцены, рушится кирпичная кладка, черепицу крыш разъедают время, муссоны и трава, и ничто их не спасет, даже гирлянды разноцветных ламп, зажженных в честь коронации.
За повышенные удои яков! За повышенную выработку кислого молока! Это праздник демократии, и на огромной площади в центре Катманду вершится великое торжество. Аллегорические повозки с Эвереста из ваты с черным яком и диаграммами, показывающими рост производства молока яков, проходят перед королем и правительством. Другие везут графики роста производства электроэнергии в киловатт-часах, за ними шагают ламы с барабанами и дудками, далее ученики иезуитских школ, шествие замыкает королевская конница с алыми султанами, пиками и красно-черными флажками. Праздник на зеленой лужайке напоминает Первое мая у подножия Гималаев, и белые вершины гор молча любуются этим торжеством.
Высокий мужчина в широкополой почти ковбойской, коричневой шляпе, с черной косой, закрученной в пучок, как у древнегреческих богинь, опаленный солнцем тибетских высот, — это Король Мустангов. Поверх современной одежды из отличной английской ткани он обмотан зеленой тогой, на шее у него тяжелая золотая цепь, а из-под тоги и брюк выглядывают ботинки, похожие на утиные носы, — пожалуй, итальянского производства.
Он долго шел пешком, ехал верхом на коне, пока не сел наконец в самолет и не прилетел сюда, в Катманду, чтобы поздравить короля Непала с созидательными успехами страны.
В лавине церемониальных серых и черных пиджаков сановников королевского двора и королевской семьи, в море экзотики одежда Короля Мустангов кажется еще экзотичнее. Потому что он остается королем даже перед королем Непала, и в кармане пиджака великолепного покроя, под тогой, лежит у него кольт марки Смит-Вессон.
И взирают на улицы Катманду белые вершины Гималаев и зеленые холмы предгорий, а сияние ледников освещает столы банков, где туристы и альпинисты меняют чеки, фунты и доллары.
Мы берегли как зеницу ока целый ящик рупий, целый ящик всевозможных банкнот, новых и грязных, склеенных и порванных, отправляющихся в дорогу под Макалу, где они перейдут в руки носильщиков и носильщиц, когда в базовом лагере будет производиться выплата денег.
Цены повышаются, и эротические фигурки из бронзы и латуни стали на 100 процентов дороже. Между индуистскими пагодами и храмами натянуты транспаранты, пропагандирующие непальскую лотерею; репродукторы тоже заманивают прохожих.
И в этот праздник демократии длинная посадочная полоса аэродрома принимает самолеты авиакомпаний многих стран. А с холмов над долиной Катманду и долиной реки Багмати поднимаются то ли испарения, то ли смог — ведь автомобилей стало раз в пять больше и движение на местном аэродроме такое же, как в пражском аэропорту.
Чего только не кроется под понятием «туризм»! И знаменитый маршрут в Прчице, и поездка по путевкам «Чедока» в Югославию, и пребывание богатых американцев в японском отеле у подножия Эвереста, в каждый номер которого подведен кислород. Вы слышите слова гида, который за бакшиш навязчиво показывает вам все подряд, успевай только голову поворачивать да следить за движениями его руки.
Боднатх — древнее место паломничества последователей Будды. Узнав, что Катманду посетил великий лама из Сиккима, нас разобрало любопытство. Мы смешались с толпой шерп, шерпских женщин и детей; знакомый запах нарядов, сотканных из ячьей и овечьей шерсти, запах пастухов, пастушьих шалашей и хижин, запах пота, гор и костров приводил нас в какое-то волнение. Мы затерялись в океане черных голов, заплетенных кос и алых монашеских ряс, в толпе верующих, что переливалась, как черно-синее море. Полицейские в английских безрукавках цвета хаки и красных беретах лишь с помощью бамбуковых палок поддерживают порядок и по одному впускают к великому ламе. Тот кладет руку на головы верующих, черные копны шерпских и тибетских голов; но нам предпочтение, ибо хотя мы и неверующие, а вдруг да станем ими; поэтому нас встречают ласковая улыбка, аромат зажженных жертвенных палочек, звуки труб, раковин и дудок и всепонимающие глаза ламы. Одни монахи в коричнево-алых тогах, с обритыми головами, держат пучки зажженных палочек, источающих тяжелый запах и синие струи дыма, другие извлекают резкие металлические звуки из длинных труб: слышен завораживающий минорный звук раковины, приказывающий склонить голову, которую тронула рука ламы.
Неверующему может показаться, что великий лама ласково одного за другим награждает легкими подзатыльниками, в то время как монах наливает на сложенные для приветствия руки из латунного чеканного кувшинчика ароматную красную жидкость, которой верующие смачивают себе волосы и лоб. Повсюду шум и крики полицейских и лам более низкого ранга, благословленных любезными устроителями торжества, суматоха и смех верующих, гортанные звуки тибетского языка, шерпский говор, тут и там слышен английский или немецкий язык псевдоверующих в джинсах или одеяниях монашек; голландские или немецкие девушки, чьи бледные европейские лица, угреватые от избытка животных белков и жиров, сильнее опалены весенним солнцем долины Катманду, чем взглядом божьим.
Получив подзатыльник, я оглянулся и поймал взгляд ламы, заговорщически подмигивающий Зденеку, идущему вслед за мной, благодарный взгляд, говорящий: «Мы-то ведь знаем все, мистер Виднер, не так ли?»
Киртипур — город на холме, к нему ведет лестница, еще одна лестница, потом крутая каменная тропинка, вымощенная рабами. Ткачихи и женщины, дробящие жареный рис, работают еще тем же методом, что и тысячу лет назад. У дверей храма богини Кали и бога Вишну матери кормят грудью младенцев, заботясь больше о делах земных, чем божьих. Вера приходит в упадок, и вокруг Будды дети со звоном гоняют обручи, шелудивые, облезлые псы валяются у ступеней храма, и вонь всевозможных оттенков поднимается с жертвенных кострищ. С самой высокой точки открывается красивый вид на зеленые поля вдоль берегов Багмати, и на взгорье Сваямбунатх, и на весь широко раскинувшийся город Катманду, кирпичный и черепичный, на белые современные отели, стадионы, магазины, банки и дворцы, выросшие возле храмов, и на новые магистрали, выбегающие из города на восток и на запад. Но пролетарии Киртипура, Бхадгаона и Патана до сих пор не ведают о том, что они нищие.
Изображения Макалу есть на красивых непальских марках, его можно увидеть на бумажных скатерках столов, накрытых по-европейски в зале одноименного отеля; на бутылках непальского пива красуется великолепная наклейка с белыми пиками Гималаев, и туристское агентство предлагает экскурсию в базовый лагерь у подножия Макалу. Предлагает и экскурсию в базовый лагерь под Эверестом, и кажется, альпинистов скоро будут показывать туристам, как диких зверей, ибо проспект гласит буквально:
«Если вам посчастливится и вы выберете подходящее время, то получите возможность разделить в базовом лагере жизнь тех, кто восходит на Эверест...»
Те, кто читал об экспедиции 1973 года, быть может, будет искать в этой книге продолжение. Но это не продолжение и не повторение, ибо ничто и никогда не повторяется, и каждое новое человеческое деяние имеет новые причины и новые следствия. Ведь их творит сама жизнь, и она, великолепная своими бесконечными переменами, готовит предпосылки для других дел, других ситуаций, для неповторимого восприятия мира, природы — равно как и для поступков людей при всей их малости и бесконечном благородстве.
Когда возвратишься из тех краев и проснешься утром, разбуженный шумом пражских автобусов, трамваев и автомобилей вместо перезвона храмовых колокольчиков и пения тибетских монахов, когда вместо запаха шерпского костра проникает в ноздри вонь отработанного бензина, масла и нефти, — ты долго еще не в состоянии будешь осознать, что все, заполнявшее тебя в течение пяти-шести месяцев там, на востоке, ушло безвозвратно. Просыпаешься в пражской квартире и спросонок стараешься вспомнить, в котором из походных лагерей стоит сейчас твоя палатка, какие долины, горные хребты и перевалы придется одолевать сегодня. И потом, уже без особой радости, понимаешь, что преодолевать-то тебе придется вовсе не коварные трещины в ледниках, занесенных снегом, не бесконечные подъемы, не дикое течение Баруна и шаткие мостки через реку Арун, а тысячи мелких препятствий, уготованных каждодневной жизнью в комфорте, пресыщенности и напряженности цивилизации.
Почему люди Запада — безразлично, реальный это географический запад или Запад, к которому относится и такая развитая восточная страна, как Япония, — почему люди из богатых, пресыщенных и противоречивых цивилизаций убегают в «рай» крайней нищеты, нужды и антигигиены? Пожалуй, потому, что здесь еще можно изведать чувство покоя и радости от таких, казалось бы, самых простых вещей, как полная миска риса или красный цветок рододендрона в черных волосах девушек.
А может, эти люди из тех дурачков, что похитрее умников? Которым нет милее звука, чем стук молотка, вбивающего крюк в трещину гранита, и которым нигде не выспаться лучше, чем на камнях морены Барунского ледника, в трясинах пихтового девственного леса или на снегу, утоптанном альпинистскими ботинками? Они, видно, знают какой-то секрет, и хотя их куртки подбиты очищенным на фабриках пухом, кажется, будто пух этот выщипан у диких гусей.
Стало быть, нам ничего не остается, как начать там, где мы закончили.
Итак, уплатив молодой официантке, что ста́тью своей удивительно напоминала античную богиню Юнону, непостижимо низкую цену за все удовольствия, полученные в пивной «У казармы», мы через Страгов поехали на склад и распаковали там все, что осталось от экспедиции на Макалу 1973 года.
Всего этого оказалось очень мало. Палатки заплесневели и еще хранили муссонную влажность; альпинистское снаряжение, веревки и спальные мешки уложены отнюдь не теми способами, которые мы описали в соответствующей главе книги «Река по имени Заря». Рации, несколько поломанных зонтов и побитые личные ящики, где от ревнивых взглядов были спрятаны сокровища Востока и немножко разреженного воздуха Барунской долины. Некоторые ящики, пережившие катастрофу при перелете в Индию, были совсем разбиты, их содержимое проткнуто ледорубами и лыжными палками или защемлено деформированным алюминием так, что невозможно было его вынуть, разве что с помощью долота, лома, молотка и клещей.
Все это, однако, не оказало никакого влияния на течение Влтавы и Вага, а тем более реки Арун, которую мы окрестили «Зарей». Это было поэтическое название, и сегодня нам кажется, что оно не соответствует твердому звуку «Арун», необузданному течению арунских вод — и неумолимой участи реки и человеческих судеб.
— Как интересно, как удивительно, что мы встретились здесь, в Пашупатинатхе, на священных берегах Багмати!
28 февраля. В Катманду и в Пашупатинатх сходятся и съезжаются паломники со всех уголков индийского субконтинента и из всех районов Непала. Согласно древней религии, в ночь на 28 февраля бог Шива взял в жены Парвати, дочь Гималаев. Непальская Великая ночь Шивы — самый священный праздник индуизма. В этот день происходят на редкость бесхитростные обряды, не имеющие ничего общего с отлично отработанной католической литургией. Да и вообще индуизм не имеет ничего общего с совершенной организацией западных религий.
Дамы, на чьих волосах, вымытых европейскими или японскими шампунями, оседает дым гхатов, чьи европейские носы, слишком крупные в сравнении с непальскими, раздражены запахом паленого мяса (эти запахи возбуждают в них снобистское чувство тщеты), подают друг другу ухоженные руки и при встрече произносят вышеприведенную фразу, похожую на некое светское заклинание.
Звон струн, пение флейт, гром барабанов, а язык большого колокола на храме Шивы бьет раз, два раза, удары падают непрерывно, в интервалах, почти регулярных, оживает мертвый металл. Вот доказательство жизнеспособности материи, ибо металл так благороден, что звук его разносится далеко и громко, трепетным звоном проникает в мозг всех паломников.
Колокол — один из самых прекрасных музыкальных инструментов, колокол возвещает жизнь, ее бесконечность и недолговечность, потому он так повелительно и звучит с храма Шивы и потому звучат со всех храмов и пагод колокола и колокольчики и языки их, прикрытые плоским железным листом, дрожат от малейшего дуновения предмуссонного ветерка.
Пора подготовки! В Катманду съезжаются квартирьеры экспедиций со всего света. Приехал полковник Стретер — руководитель британо-непальской экспедиции «Эверест-1976». Председателем организационного комитета этой экспедиции был не кто иной, как легендарный сэр Джон Хант, когда-то рыжеватый, а ныне седовласый, но с неизменным чубом солдат ее величества королевы Елизаветы II. Прибыла японская группа на Лхоцзе под руководством Акиры Миязавы, которая попыталась завершить восхождение по юго-восточной стене этого восьмитысячника, уже несколько лет сопротивляющегося усилиям японских альпинистов. Здесь и итальянская экспедиция на Дхаулагири, и еще одна японская — в западный Непал, и корейская — на Манаслу, и западногерманская — на Аннапурну, и опять японская — на Жанну и наконец испанская группа — на Макалу.
Авангард чехословацкой экспедиции на Макалу — руководитель Иван Галфи и его заместитель д-р Яромир Вольф — прибыл одним из первых. Они помнят успешный поход югославских альпинистов на южную стену Макалу после муссонных дождей в 1975 году, когда югославы под началом Алеша Кунавера прошли по южной стене Макалу и достигли вершины всего за тридцать пять дней после постройки базового лагеря. Быстротой отмечены все действия альпинистов; следовательно, план восхождения юго-западным ребром Макалу предполагает ранний уход в горы, строительство базового лагеря хотя бы к середине марта и покорение вершины в первой половине мая, ибо тогда будет обеспечено быстрое возвращение экспедиции по предгорью Гималаев еще до летних муссонов.
Все началось 11 апреля 1975 года, когда Пражский почтамт вручил телеграмму такого содержания: «Макалу, весна 1976, Чехословакия. План одобрен. Виднер».
Пора утверждения проекта экспедиции, пора подготовки к походу завершилась в конце года; и вот сегодня, в Великую ночь Шивы, наши «Татры» покинули Дели и экспедиция стоит перед вратами Гималаев.
Чрезвычайно редко непальское правительство разрешает восхождение на одну вершину сразу двум экспедициям. Однако в 1976 году оно разрешило дополнительное восхождение на Макалу испанской экспедиции, вернее, каталонским альпинистам из города Манресы, что неподалеку от Барселоны. Нас это удивило. Мы предполагали — по опыту прошлой экспедиции, — что начнутся затруднения с транспортом, шерпами; возможно, будут сложности и в самой Барунской долине, где, правда, достаточно места для строительства базового лагеря, но все же факт одновременного восхождения двух экспедиций на одну и ту же вершину — пускай разными трассами — предъявляет повышенные требования к организации, доставке материалов, медицинскому обеспечению, связи, да и к самим человеческим взаимоотношениям. Потому что альпинизм, в особенности альпинизм экспедиционный, чем дальше, тем все больше становится, как уже говорилось, спортивным состязанием.
Звонит колокол храма в Великую ночь Шивы.
Мы узнаем о препятствиях, связанных с переправкой автомобилей, — они задержались на пакистано-индийской границе в ожидании разрешения на проезд через Индию. Каждая страна имеет неотъемлемое право давать разрешение. И любая страна, и все таможенники мира могут безразлично отнестись к твоей мечте, к желаниям и судьбам людей. Они могут просто не заметить взгляда наших глаз, пытающихся различить за дымкой Индо-Гангской низменности светлый призрак гор. Все вечера мы просиживаем у телефона, преодолевая трудности с разрешением, с телеграммами и телексами, как всегда неработающими.
Не будем утомлять читателя перечислением всех трудностей. Ведь все это лишь малая часть того, что можно считать сутью экспедиции. Попытаемся лучше окунуть его в водоворот событий, начинающихся с одобрения руководства и плана, показать реальные обстоятельства, какими бы они ни были, и закончить свое повествование выполнением задачи и осуществлением мечты.
Вернемся на берега Багмати, Матери рек, чьи воды после сухого зимнего времени низки, но ждут паводка в период муссонных дождей. Дым поднимается от костров, и в прибрежных домах умирающие, одетые в белый наряд, ожидают своего превращения в дым и пепел, который будет сброшен в воды реки. А если вам посчастливится и атомизация вашего тела и души осуществится именно в Великую ночь Шивы, то это будет самая совершенная атомизация; возможно, ваши атомы будут расщеплены на частицы, а те, приведенные в движение дрожью колокола Шивы, достигнут абсолютного перевоплощения в ничто, в конкретное ничто Вселенной.
Среди живых и мертвых ходит с протянутой светлой ладошкой девочка, чей розовый язычок меж ослепительно белых зубов пронзен миниатюрным трезубцем Шивы (трезубец, наверное, из дорогого золота), и святые, глаза которых излучают скорее насмешку, чем религиозное смирение, осыпают себя пеплом. Черные волосы их, серые от пыли и грязи, расчесаны на прямой пробор, окрашенный красной краской. На лбу красная черта раздваивается, образуя знак трезубца. Святые из Европы — бледнокожие волосатые парни с запавшими глазами. Они сидят на ступенях храмов и со странно-радостным блеском в глазах оглядывают толпу, словно говорят: «Поглядите, убогие, как мы презираем вашу сытость, ваши автомобили, самолеты и ракеты, вашу безнадежность». Неподвижно сидят они целый день на солнцепеке, а ночь при нулевой температуре — ведь еще февраль и ночной холод растекается по долине с гималайских ледников. Сидят, демонстрируя свое безразличие, полуголые парни из Америки и Европы, чья белая кожа резко контрастирует с темной их индийских собратьев, смуглая кожа которых, измазанная пеплом, приобретает особый голубовато-трупный оттенок.
Статуи богини Кали и бога Ганеши (похожего на слона) покрыты красной глиной, и верующие, дотрагиваясь до них кончиками пальцев, натирают себе этой алой краской лицо, лоб и пробор. Какой-то человек, исхудавший до невозможности, лежит в пекле полуденного солнца, переплетя конечности так, что это опровергает все законы анатомии и динамики, которые наивно полагают, будто открыли все возможности движения бедренных, плечевых, коленных и голеностопных суставов.
Ноги этого человека сплетены словно в насмешку над западными науками о мускулатуре, позвоночнике и вообще биологических законах человека. Он лежит на земле, в пыли и испражнениях святых коров и собак, среди увядших цветов — ведь уже весна, черешни и груши цветут на пересохшей земле, которая пропитается влагой лишь во время муссонных дождей.
А жаркое пламя костров меж тем растапливает желтоватый жир и обугливает мышечную ткань мертвых, и сторож гхатов сгребает в кучу обгорелые члены, чтобы огонь довершил свою работу. Полуголые женщины — ибо это ночь Шивы — входят в неглубокие воды Багмати, омывают своих детей, стирают одежду, грязную от пыли дальних дорог, полощут рты святой водой и старательно обмывают все отверстия тела, ибо того требует исполнение закона, ради которого они пустились через горы Махабхарат — пешком, в набитых битком автобусах, на велосипедах и самолетах — с Терайской низменности и из далеких индийских городов. Эти люди тихи, а европейцы щелкают фотоаппаратами да обмениваются приветствиями по-английски, по-русски, по-французски, по-немецки, по-словацки и по-чешски, в зависимости от страны, из которой они приехали сюда, в долину Багмати; а барабаны, дудки и струны нарушают их созерцательное восхищение.
Вечером явится король в широкополой ковбойской шляпе, в пуленепробиваемом «Роллс-Ройсе», смочит пальцы правой ноги в водах святой реки, охраняемой гуркхами. Его будут сопровождать высшие сановники и непременно прекрасная улыбающаяся королева со знаком богини Кали на лбу; приветствуя народ, она сложит пальцы, на которых блестят бриллианты. Король постоит у каменных гхатов, где был сожжен его отец и где — если будет на то воля божья — сожгут и его.
День и ночь проходят в счастливом согласии. Страдание и радость, грязь и сверкающая чистота души, страх и волны реки, несущие пепел и головешки, сметенные с гхатов, и величественные кристаллы Гималаев — всё постепенно исчезает в синей дымке вечера. Обезьяны беззастенчиво предаются актам размножения перед взорами всех: короля, альпинистов, дипломатов и мертвых. Кто хочет вывернуть себе конечности, свернись в клубок, а кто хочет поразмышлять, прогуливаясь под деревьями, гуляй и думай; или ешь, развлекайся и слушай музыку, которую до бесконечности воспроизводит современное электронное устройство, несомненно японского производства.
Тихая свадебная ночь спускается над священным током реки, и соединение Шивы с Парвати или Аннапурной, то есть кормилицей, будет забыто, хотя когда-то в эту страшную ночь из туч текла кровь и падали обломки костей, ураган сотрясал горы и осколки звезд сыпались на землю. Вся земля занялась тогда пожаром, и миры погибли в страхе.
Но Шива протанцевал пляску победы добра над злом — ритмом этого танца пробудил землю к новой жизни, к радости и движению. С той поры он принял четверорукий облик и считается королем танца. Огюст Родэн говорил, что четверорукие статуи — самое совершенное скульптурное выражение телесного движения, какое только знал мир. Тем не менее божественная природа Шивы полна противоречий, которые переплетаются и соединяются. Его грозный гнев проходит и сменяется милостью, примирением и прощением. Он несет смерть, но тут же дает и победу над ней, уничтожает жизнь и пробуждает новую, им пронизана вся Вселенная, и гибель ее, и вечное ее обновление. Ведь новое рождается из смерти старого, и колыбель сливается воедино с гробом. Гибель и уничтожение неизбежны для нового созидания, ничего не возникает и ничего не существует без преобразований и разрушений. Поэтому Шива — высший бог, а его символ — животворная сила быка.
А так как его божественная природа противоречива, то он одновременно и аскет, и кающийся, натирающий голое тело пеплом и оборачивающий бедра куском толстой слоновой кожи. На шее он носит змею, а в его волосах сияет полумесяц. Он спускается с гор и дразнит пастушек, а тихими ясными днями, когда Гималаи полны покоя и мира, садится в тени кудрявых предгорий и разговаривает с птицами и ланями, подобно Франциску Ассизскому. Ибо он ласковый друг всех живых созданий.
И потому, если хочешь отдаться судьбе, — отдайся, хочешь веселиться — веселись на берегу реки как тебе угодно: танцуй и бей в бубен, совершай очищение, презрев выдумки западной гигиены.
2 марта после полудня обе наши «Татры» пересекли индийско-непальскую границу в Бирганджи, и их экипажи воспользовались гостеприимством чехословацких работников местного сахарного завода. Перекладывание и перетасовка багажа, неизбежные, наверное, в любой экспедиции, продолжаются и здесь, на солнцепеке, потому что дальнейшие Маршруты «Татр» расходятся на долгое время, надо уменьшить число багажных мест и перераспределить его. Одна «Татра» поедет по серпантинам Махабхарата, до недавнего времени единственной трассы, соединявшей Катманду с миром. Она носит громкое название «королевской дороги», и если вас на вершине не застанет ночь, тучи или дождь, вы сможете за дымкой долины Катманду увидеть или угадать Гималаи во всем их величии и сверхвоздушной белизне, а если вы не чересчур утомлены дикой тряской или не заражены скепсисом, — то и во всей их красоте.
2 марта ровно в 22.30 непальского времени Гонза Червинка поставил «Татру» на стоянку в саду японского отеля (носящего непонятное название
Вторая «Татра», управляемая Миланом Кришшаком, продолжит путь по изнуряюще жаркой Терайской низменности, высушенной ранним мартовским солнцем. Когда эта «Татра» закончит свой рейс у взлетной полосы биратнагарского аэродрома, экспедицию можно считать начавшейся.
Автомобили и альпинисты отдыхают, а самолеты готовятся к транспортировке материалов и людей. Меж тем на аэродроме в Тумлингтаре нас ждут более трехсот носильщиков, и дым от их костров поднимается к синему небу.
Наконец на берега реки Багмати нисходит покой, и полуголые европейские и индийские святые ощущают холод ночи. Закончилась Великая ночь Шивы, и их глаза устремлены не столько в бесконечность, сколько просто в пространство; в долине храмов гаснут костры, за ними погаснут и неоны, и лампочки, гирлянды которых очерчивают контуры пагод.
Их не шевельнет даже ветерок, шумящий в кронах деревьев, даже удары колокола с храма Шивы.
Вечером на аэродроме в Биратнагаре мы ложимся под москитниками возле «Татры»; оранжево-красное солнце словно погружается в жаркие испарения, поднимающиеся от Ганга. На юге горят джунгли или иссохший тростник, и огонь ширится в обе стороны от места загорания. Так и видишь тигра возле антилопы, а черную пантеру рядом с миролюбивыми буйволами — все убегают перед пламенем, все помнят законы «Книги джунглей». Из репродукторов местного радио, из далеких и близких деревень слышатся индийско-непальские ритмы, звуки барабанов; ведь март — месяц свадеб. А пожар вспыхнул не от молнии, а от искры локомотива на вокзале в Джогбани, последней железнодорожной станции на индийской стороне границы. Кусают комары вида «анофелес». Жара. Бродячие псы воют от голода и, приблизившись к «Татре», вылизывают жестянки из-под консервов. Крысы, тихие подружки ночи, пытаются прогрызть мои альпинистские ботинки, но сразу же бросают это занятие: выделанная кожа издает химическую вонь. Всю ночь в деревнях слышны барабаны, и смуглые узкобедрые мужчины обручаются с красивыми индо-монгольскими девушками. Вечером на базаре, по которому с трудом пробивалась наша «Татра», можно было простым глазом видеть демографичесий взрыв, хотя непальские мамаши и не получают пособий за первого, второго и третьего ребенка, как заведено у нас. До чего бы тогда докатилась экономика этой страны, если бы здесь рождались пятисоткроновые маленькие граждане!
Наш сон нарушали завывания лисиц, одичалых псов, а быть может, и шакалов, да такие пронзительные, что по сравнению с ними вопли подвешенного на дыбе показались бы прелестными звуками лютни, сопровождающей знаменитый баритон Вальдемара Матушки.
Ранним утром стартуем в Тумлингтар. Непальцы — летный персонал — отказываются от наших подарков: слово «бакшиш», приводящее в движение все виды экономических и социальных отношений не только на восток от Суэца, тут еще не имеет того значения, который ему придают белые. Несмотря на сложности переброски самолетами, на инструкции о воздушной перевозке баллонов с кислородом и канистр с бензином, 6 марта утром вся экспедиция — груз, шерпы, альпинисты и около трехсот носильщиков — готова и ждет под древовидными фикусами, окаймляющими с восточной стороны речную террасу Аруна, служащую аэродромом в Тумлингтаре.
Хотим мы того или нет, жизнь экспедиции — главная тема. И хотя тут напрашивается иной литературный жанр, чем путевые заметки, ничего не поделаешь: приходится все время возвращаться на тропинку, ведущую от аэродрома вверх мимо рисовых и кукурузных полей, мимо одиноких хижин, под сенью деревьев, при печальном шелесте тростника и бамбука, которые тут заменяют осины.
Главное, дорога все время поднимается вверх, и ты шагаешь по неожиданно знакомой тропинке в сиянии мартовского солнца, и ждут тебя события, хорошо знакомые, но в то же время удивительно новые. Знаешь, что́ ждет тебя за поворотом, на каменном мостике, у родника, из которого женщины берут воду в латунные посудины, отражающие солнечный блеск. Встречаешь старых знакомых из деревень у подножия Гималаев: из Седоа, Нума, Кхандбари и Бодебаса — и видишь, что все они за эти три года, вопреки ожиданию, постарели. Норбу Лама остриг косу — раньше он закручивал ее гордым пучком, а теперь его прямые черные волосы коротко подстрижены «под микадо». Он похудел, и морщин у него прибавилось больше, чем следовало бы за эти три года. Потому что жизнь в Гималаях, в предгорьях высочайших вершин мира, более сурова, чем где бы то ни было, и риса, проса да ячменя не всегда родится столько, чтобы хватило на пропитание.
Когда мы спросили об участи шерп, сопровождавших чехословацкую экспедицию в 1973 году, нам рассказали грустные истории. Анг Ками, прозванный Малышом, погиб, снесенный вихрем во время французской экспедиции на Пумори, о чем нам поведал Анг Темба. Этот человек, которого мы, несмотря на некоторые его недостатки, снова назначили сирдаром экспедиции, казался хилым и истощенным, и, прежде чем мы окончательно включили его в состав экспедиции, он был подвергнут обстоятельному медицинскому осмотру, включая рентгеновское. Нам не верилось, что он абсолютно здоров, но оказалось, что, несмотря на серьезное заболевание, перенесенное в 1973 году, среди шерп он — один из самых надежных. Пемба Дордже — в то время один из лучших наших шерп — весной 1975 года был засыпан лавиной, сползшей с южных склонов Эвереста и приведшей к трагическому исчезновению французской экспедиции. А Карма Тхеле, говорят, сошел с ума: он прыгнул в реку Дудх Коси и утонул. Постарели носильщики с тибетских границ — все они очень худые и очень мирные. Они всем довольны — и платой и весом груза. Глядя на них, кажется, что три года жизни в этих высотах отмечены самоотречением, покорностью судьбе и смирением. Однако все это имеет прозаическую основу, заключающуюся в примитивной личной экономике каждого шерпы, каждого носильщика, любого человека.
Тропинки, ведущие нас по гребням гор на двухтысячной высоте, расширены; теперь это удобные, почти парковые, дороги, и недалеко время, когда они станут проходимыми для вездеходов. Стоит такая пора года, когда непонятно, весна это или осень, тем не менее мы разбиваем лагерь на старом месте, встречаемся со старыми друзьями — деревьями, родниками, видим девушек, продающих возле тропки вареную гималайскую картошечку, пагубный напиток чанг и еще более губительный — ракши или арак. В деревне под названием Нум вид на Гималаи и Барунскую седловину — один из самых красивых. Тут построен «Центр здоровья» — медицинский пункт; работник центра, владеющий в совершенстве английским языком, был еще и учителем и уж наверняка секретарем местной управы. Белые домики деревни под деревьями крыты новой соломой, которая в ожидании дождя золотисто светится.
Новый мост из стальных тросов через реку Арун уже перестал считаться новым. Людям, проходящим по нему, нравится раскачивать упругий трос, поэтому доски из твердого дерева или сваливаются в волны Аруна, или кончают свой век в кострах носильщиков. Но густая трава, короткая и жесткая, и доныне образует ковер на речном откосе, хотя он сужен муссонными ливнями. Там, где в Арун вливается ручей, текущий по каньонам с зеленых склонов гор, образуется сине-зеленая заводь, где можно плавать и пить воду. Защищенная девственным лесом, заводь дает прохладу телу и отдых глазам, долго смотревшим вверх, в синее-синее небо. Щелкают неведомые птицы, а попугаи, перелетая с ветки на ветку, издают пронзительные звуки; над течением реки и синей заводью порхают, радуя глаз удивительными комбинациями красок, черно-лиловые и коричнево-алые бабочки.
После долгого путешествия по гребню гор и спуска с моста хорошо в лучах ласкового солнца искупаться под водопадом, поплавать в голубой воде, — все это так похоже на райские картинки. Роскошнокрылые бабочки носятся в воздухе, не хватает только девушек с распущенными волосами, похожих на русалок с картин Гогена.
Чехословацкие фабрики снабдили экспедицию самой современной косметикой, маслами, помадой, синтетическими моющими средствами и еще многими и многими изделиями. Девушка, по-непальски «кети», получившая в знак благодарности флакончик шампуня с соответствующими инструкциями, стояла посреди сверкающей реки и мыла свои иссиня-черные волосы от налета трудов и дороги, и вода, до сих пор чистая, мутнела от пены и серо-коричневой грязи. Разумеется, впечатление «райской жизни» не могли испортить ни химия, ни грязь, ни даже внезапный шквал, который исхлестал лагерь дикими потоками дождя, а Барунский перевал — снежной пургой. Град стучал по крышам палаток, носильщиков он загнал под ветви пальм, ясеней и под оранжевые цветы деревьев, название которых нам неизвестно. Удивительно, сколько людей может укрыться под веерами листьев, похожих на крылья бабочек! Но стоит темной туче исчезнуть, под лучами солнца снова оживают джунгли и пахнут тем особенным горьким запахом, каким пахнет невышелушенный и неочищенный вареный рис. Слышатся сентиментальные звуки губной гармошки — непонятно, откуда тут взялся этот матросский музыкальный инструмент. Босые ноги носильщиков, уставшие за целый день перехода, топают по горячей от костра земле. После целого дня тяжелой работы — переноски тридцатикилограммового груза — никто не мешает людям отдаться веселью и обильному поеданию риса, побегов растений, похожих на щавель, да еще тому удовольствию, которое доставляет дым от дешевых табачных изделий чехословацкой промышленности.
Итак, счастье наполняет долину реки столь же густо, сколь густ дым, поднимающийся прямо к звездам, к узкой полоске неба над северным склоном девственного леса и гор. Один или два случая дизентерии за одну ночь излечивает чехословацкий препарат «эндиарон», и уже на следующий день больные поднимаются с грузом по извилистой тропинке к очередному лагерю. На худенькую грудь детей вешают, словно на багаж, номерок; они улыбаются во сне, прижавшись к животам матерей, братьев или сестер; утром мать понесет груз, а старший из детей — младшего братишку или сестренку в корзинке, как щенка или птенчика в гнезде. На привале мать покормит обоих, и пойдут они дальше — мать, ребенок да младенец, что сладко спит, не ведая о героизме экспедиции, покоряющей высочайшую вершину, и уж тем более о героизме матери. Ведь ее подвиг не считается героизмом... Но если бы сумма всех подвигов звучала тихой, нежной мелодией горечи и самоотречения, — все же она, несомненно, заглушила бы шум реки и вознеслась бы к солнцу, и оно засияло бы еще ярче, изумляясь мужеству людей.
За поселком Гедангана, над могилами с мумиями, плещутся белые траурные флажки, полынь пахнет горечью; уже полдень, караван неутомимо то поднимается, то спускается и следующим вечером разбивает лагерь на террасах рисовых полей над рекой, носящей название Касува Вхола, что значит «Черепашья река». За гнейсовыми плитами течет прозрачный ручей, по холодной воде которого мы почти все время идем вброд, давая облегчение натруженным ногам; под листьями папоротника и пальм обезьяны криками и ужимками навязывают нам свою дружбу, но мы отказываемся от нее, отказываемся даже «завязать разговор» с ними, ибо при виде лиц и телодвижений наших прародителей мы уже не чувствуем себя царями природы. Вспугнутые попугаи перелетают сине-зелеными облачками над этой идиллией, и тень от их стай проносится по гладкой поверхности скал, холодный порыв ветра с севера приносит запах снега, который падает на Барунском перевале. Осталось всего три дня пути до того места, где будет построен лагерь.
Мы спешим скорее перенести весь груз; мы счастливы, что снова оказались здесь, но в глазах наших все еще стоят картины зеленых хлебов, реют молитвенные флаги и плывут облака. Быстро переносим поклажу через Барунскую седловину, ибо ночь провожает нас знамением кометы. Она горит над восточным горизонтом, словно вонзаясь в предгорье Гималаев, а хвост ее устремляется вверх, в черное небо, словно отраженный силой восходящего солнца. Любой астроном скажет вам, что это небесное явление имеет свое название — «WEST-1975», и незачем придавать ему какой бы то ни было смысл, и уж тем более не следует предполагать какое-то его влияние на судьбы людей. Нас комета не испугала, но она была такой мощной и в поздние ночные часы излучала такое сияние, превращая ночь в светлый день, что мы готовы были поверить в ее колдовскую притягательность.
Однажды мы протягивали над крышами палаток длинную дипольную антенну рации, направленную на запад, где за гребнями гор лежал Катманду; и тут мы обнаружили, что нам не хватает кабеля, соединяющего стабилизатор и трансформатор напряжения с собственно прибором. Это был двенадцатиконтактный кабель, и нам не оставалось ничего другого, кроме того, чтобы Михал и Йожо изготовили недостающий кусок. Надо было контакт за контактом обработать так, чтобы тот соответствовал определенному гнезду и определенной функции. Работали с изоляционной лентой и припоем, и работа эта требовала особой ловкости и терпеливости; но во время похода надо справляться со всем — с рацией так же, как и с назойливым светом небесных тел.
Кроме британо-непальской экспедиции на Эверест только нам было разрешено иметь свою рацию, соединяющую экспедицию с Катманду и со всем миром. Разрешение мы получили благодаря Зденеку Виднеру, вернее, его удивительной терпеливости, потому что надо было получать один документ за другим: от министерства телекоммуникации, полиции, министерства внутренних дел, министерства иностранных дел и тому подобных учреждений и институций. Все переговоры были, правда, очень краткими, подающими надежду и гарантирующими успех, но... как правило, ничего не решающими и откладывающими решение «на завтра». Завтра да завтра — это стало заклинанием тех переговоров. Дело в том, что здесь учреждения работают с десяти до пяти, а с двенадцати до двух у них ленч. Что же можно сделать в оставшееся время? Но в последний день перед отъездом из Катманду наш офицер связи, субинспектор полиции мистер Виджай Радж Бхатта, принес окончательное разрешение, динамо-машину, рацию, антенну и все прочее, и мы отправились в трудный, сложный путь сначала автомобилем, потом самолетом и наконец с помощью носильщиков в неприветливые края базового лагеря. Рация держалась мужественно в течение всего времени нашего пребывания в суровых условиях подножия Макалу и пришла в негодность только во время муссонных ливней на обратном пути, когда в нее проникла вода и от короткого замыкания сгорела одна из радиоламп.
Лагерь в Пхематане встретил нас бесснежной травой, сухим мохом, подмерзшим лишайником да ветром, рвущим низкие тучи о кроны барунских елей и вершины гор. Но каждый был рад, что спит в палатке, поставленной не на влажном снегу Барунского перевала, а на сухой террасе реки, под плеск воды которой так сладко спится. За эти дни караван преодолел несколько климатических зон: тропики, январскую пургу в Барун Ла, наконец Пхематан, где никогда не бывает снега. А в Тадо Са лагерь будет завален почти рождественским снегопадом; дальше, в Верхней Барунской долине, правит невообразимый холод, а ветер и мороз такие лютые, что не позволяют влажному воздуху, если он только доберется с юга, укутать базовый лагерь снегом.
Наверное, у каждого была своя субъективная причина радоваться, потому что мы проделали путь, в сравнении с которым военные учения в осеннюю распутицу или в январский мороз можно считать пионерской военно-спортивной игрой. Палатки, вымокшие от влажного снега, промерзают насквозь, пока доберешься до следующего лагеря, ветер хрустит льдом, а солнце не показывается вовсе. На месте следующего лагеря (восходители достигнут его с признаками лихорадки, бронхита, воспаления горла и насморка) массы снега скрывают окутанный туманом невидимый край; здесь трудно развести костер. И блестящая стеклянная ночь, когда горные пики отражают свет прибывающей луны, не согревает людей, укрывшихся в палатках.
Босоногие носильщики и носильщицы безропотно несут багаж через седловину Барун Ла. Они стоически переносят свою долю, переходя из одного времени года в другое, не ропщут, по вечерам зарывают ноги в горячий пепел, руками едят рис и пьют из разнообразных консервных банок чай, приготовленный из каких-то смерзшихся растений, собранных возле лагеря, чай, у которого терпкий, вяжущий вкус и темно-коричневый цвет.
Мелькают кукри, рубятся навесы, а топоры, привезенные из Европы, тупятся от такой работы. Эти топоры, закупленные в хозяйственных магазинах, не могут сопротивляться твердости барунских рододендронов, корням елей.
Хотя это далеко не курортное водолечение, все же омовение в водах Барун Кхолы имеет свою прелесть, особенно если вы не мылись уже почти две недели. Река тут такая же дикая, как и на всем своем бурливом пути от Барунского ледника до устья реки Арун. Сейчас, в конце сухого зимнего сезона, когда вода стоит низко, то тут, то там образуются песчаные излучины, нагромождения раздробленных гнейсов, нанесенных бревен и мельчайшего песка, напоминающего цемент. Когда-то восходители нашли здесь бледно-красные крупинки минералов, названные рубинами, и лихорадка обуяла людей. Ситечко для чая, дуршлаг для лапши — все используется для промывки песка. Даже простые сковородки, напоминающие тазики золотоискателей, используются для отстоя крутящегося песка и поиска драгоценных камней. Были то настоящие рубины или нет, точно сказать нельзя, но в пасмурном свете неба они сверкали своим матовым розово-красным цветом, пробуждая искорки надежд на открытие залежей драгоценных камней.
Кристаллические зерна в обломках гнейсов Макалу были не единственными, разжигавшими исследовательскую и коллекционерскую страсть альпинистов. Жуки, мотыльки и бабочки были профессионально пойманы энтомологическим сачком, рукоятка которого снабжена острием и может служить на заснеженных склонах Барун Ла универсальным ледорубом. Семена елей, сибирских кедров и рододендронов мы вложили в пузырьки от витаминов, а клубни орхидей — в мешочки; потом, далеко на Западе, эти коллекции будут напоминать нам об экзотике Гималаев. Конечно, семена эти не взойдут, а клубни в герметических упаковках сгниют, но поиск и надежда всегда имеют бо́льшую ценность, чем сама находка.
Находятся и такие горе-ученые, которые фотографируют отпечаток босых ног носильщиков на мокром снегу рядом с ледорубом для сравнения величины, в надежде, что кто-то поверит, будто это след йети.
Другие, пренебрегая естествознанием, но не забывая важности закаливания, бегают босыми по снегу, подражая носильщикам, для которых не нашлось теннисных туфель.
Если бы городской житель, сетующий, что температура центрального отопления не поднимается выше предписанного, вдруг оказался в ледниковых просторах Барунской долины и ему пришлось бы идти босым или в промокших кедах с грузом тридцать килограммов через перевалы и каньоны реки, интересно, что тогда сказал бы он? Альпинистов мучает насморк, из палаток слышится чихание, по утрам кашель, и все же, несмотря на это, находятся такие, что вечером забираются в спальные мешки только в майках и трусах. Поролоновые матрасы становятся влажными, на крыши палаток падает крупчатый снег, издающий хрустящий шорох, и в то время, как альпинисты лежат в спальных мешках, носильщики, съежившись под покрывалами из толстой шерсти, сидят или лежат вокруг костра, разведенного в один миг огнивом и трутом. Но если бы они свои голые ноги завернули в синтетику, которой в избытке была снабжена экспедиция, они, вероятно, серьезно заболели бы. Ибо в какое сравнение может идти двойная штормовка и теплая одежда из искусственных тканей, подбитых молитаном или силоновой ватой, с одеялами, воняющими ячьим жиром и горьким человеческим потом? Синтетика, хотя ее время только начинается, предвещает гибель человечества, и если оно не возвратится ко льну и конопле (которые производят кислород), к коже и шерсти (дающим побочные продукты — молоко и мясо), человечество погибнет от аллергии, от космического холода, от собственного метаболизма и, наконец, от метаболизма производства, вроде слишком сильно размноженных бактерий, которые в чашке Петри исчерпали питательное вещество агар-агар.
Особенно выносливыми были носильщики из племени «индейцев», как мы их когда-то назвали. Эта группа состояла из пяти мужчин с завшивевшими косами и одной женщины. Они жили высоко в горах недалеко от границы Тибета, который они когда-то покинули вместе с далай-ламой. Это были самые крепкие носильщики: они несли двойной груз и расстояние между двумя лагерями туда и обратно за очередным багажом проходили легко и даже за неполный день. Сейчас они сидят у своего странного костра, сложенного из параллельных бревен; босые ноги погружают в еще горячий пепел и поедают горы цзампы с солью и горячей водой и еще большие горы грязного коричневого риса, содержащего мякину и песок и, вероятно, несметное количество витаминов «В». Они дадут вам горсть печеной кукурузы. Эти почти каменные початки они дробят великолепными зубами, в то время как вы — чтобы они не обиделись — жуете грязные и потрескавшиеся зерна со страхом за свои зубы, пломбы и мосты.
Но если, не дай бог, когда-нибудь эти удивительные люди, жители деревень Хатиа, Адун и Седоа, наденут альпинистское обмундирование и поймут, что восхождение ни с чем не сравнимое удовольствие, куда тогда денутся белые мужчины со своим снаряжением из нейлона, дюраля, с очками и вставными челюстями, со своим кислородом и консервами?
Но пока статные юноши из Седоа и «индейцы» только посмеиваются над этим хобби европейцев, японцев и американцев. Их интересуют только рупии да брошенные им время от времени лохмотья свитеров или штормовок или кусок нейлонового каната, потому что это лучше всего подходит для того, чтобы привязывать овец, черных коров, буйволов или яков.
Ну для чего, спрашивается, им лезть на Макалу! Успех или неудача экспедиции оставляет их равнодушными, и они чангом и молоком приветствуют восходителей, покоривших вершину, точно так же, как если бы те достигли всего лишь высоты первого лагеря.
Несмотря на все трудности и превратности похода, на неблагоприятный климат, все же наступает время хорошего настроения, ибо шерпы Анг Пхурба и Анг Ринсин сложили костер, правда без ладу без складу, но с таким архитектурным пониманием дела, что он горел всю ночь, как американская печь. Люди стали веселиться, танцевать под транзисторы, откуда звучала непальская музыка.
Горит огонь, волшебный огонь, очарования которого не знает современный город. Там его волшебная сила закована в теплоцентралях и распределена потребителям в соответствии с известными правилами о производстве и расходовании и в соответствии с законами термодинамики. И люди вечером собираются не у костра, а возле телевизоров, смотрят на холодный свет экрана, думают о чем-то своем или спят, пока их озаряют лучи, столь же равнодушные, как и рентгеновские. Где сознание общности, порожденное заревом огня, который пылает, жжет и угасает лишь с первыми мгновениями бледного рассвета? Утром Карма с Ангом вновь раздувают костер из сероватого пепла и разносят в промерзшие палатки горячий чай.
В лагере, названном Пхематан, в 1973 году дело дошло до большой забастовки носильщиков. Тогда восхождение было вообще связано с большими волнениями, каждый день возникали все новые и новые трудности и передвижение каравана затягивалось до бесконечности.
Тихое продвижение экспедиции без трудностей, несмотря на спокойную погоду и хорошее настроение, царящее у костров носильщиков, имеет свои экономические причины.
26 января 1976 года министерство иностранных дел правительства его величества издало «Альпинистские правила 1976», действие которых моментально вступило в силу. Это произошло тогда, когда автомобили чехословацкой экспедиции были уже далеко от Праги по дороге в Непал и когда экспедиция и вообще все было уже подготовлено. В инструкции — 36 параграфов, много подпараграфов, образцов сообщений и формуляров. Она содержит разъяснение таких, например, понятий, как экспедиция, альпинисты, базовый лагерь и много других интересных вещей; в ней изложены правила подачи и утверждения заявок на экспедиции, приведены таблицы пошлин за восхождение, которые классифицированы в зависимости от высоты; записаны обязанности офицера связи, сирдара, носильщиков, списки обмундирования и снаряжения, которыми экспедиция должна обеспечить носильщиков; перечислены правила, как соблюдать чистоту и поддерживать нормальные условия жизни во время похода, в базовом и промежуточных лагерях, и наставления, как уберечь природу, лес, куда девать отбросы, как убирать лагеря; этими правилами запрещается порубка деревьев и кустарников, охота на зверей; в обязанность руководства экспедиции вменяется еженедельно извещать, сообщать, информировать и так далее и так далее...
По прибытии в Катманду при первом же посещении министерства иностранных дел нам вручили эти правила. Больше всего нас интересовали оплата носильщиков и размеры их обязательного страхования.
Ясно как божий день, что новые правила многое перечеркивали в нашем бюджете: нам пришлось не только снова ограничить количество носильщиков, но тем самым уменьшить и груз. Потому что стало необходимым экономить на оплате рабочих и высокой страховке. Пришлось пересматривать график маршрута и всего восхождения, потому что надо было торопиться. Ибо чем дольше экспедиция в походе, тем больше она съест, тем больше надо платить шерпам и офицеру связи, тем больше потребуется носильщиков, а следовательно, и денег.
С другой стороны, это обстоятельство внесло спокойствие в ряды носильщиков и организаторов забастовок, выбив у них почву из-под ног, ибо ставки стали твердыми и высокими.
Сейчас электронным калькулятором оснащена любая экспедиция. Тогда у нас их не было, и Иван, чудо-счетовод, днями просиживал в базовом лагере и до глубокой ночи — в Катманду у экспедиционной кассы, подсчитывая чеки и рупии, доллары и снова замурзанные непальские одно-, пяти- и десятирупиевые бумажки, которыми был набит алюминиевый сейф. Они издавали особый запах бумажных денег и наполняли им весь наш маленький номер в гостинице и всю промерзшую палатку в базовом лагере. Общий для всех денег мира, этот запах давал ощущение конкретной реальности экспедиции, так же как отдаленный горький запах гранитных скал.
И пишущая машинка, так же как калькулятор, есть в основном оборудовании современной экспедиции. У нас это был ветеран четырех экспедиций, капризный герой, который писал как ему вздумается, было ли это в духоте тумлингтарского аэродрома или в холоде палатки в базовом лагере. Некоторые клавиши упорно сопротивлялись ударам замерзших пальцев, когда мы сидели в спальных мешках и писали, писали, писали. Сводки, донесения, письма, требования и опять сводки о промежуточных лагерях, о метеорологических условиях и о том, происходят ли стычки между шерпами и альпинистами: все от первого пункта до двадцать восьмого, и все согласно инструкциям и формулярам, которые предписывают новые правила. Обилие бумаги, конвертов и копирки тоже есть в оборудовании экспедиции, ибо ненаписанного не существует, и сегодня Рене Декарт произнес бы не свое известное «
Однако это относится не только к людям, находящимся на склонах Гималаев, но повсюду, во всей нашей солнечной системе. Позже, когда восходители достигли вершины Макалу, мы отправили по радио соответствующему учреждению сообщение, формулировка которого отвечала не всем подробностям новых правил. В результате его не приняли к сведению, и оно не было опубликовано. И если бы мы не исправили сообщение и не передали бы его снова по всем правилам, то считалось бы, что Макалу так и не была покорена чехословацкими альпинистами.
Драгоценные камни, которые мы намывали в Рубиновой бухте, не смогли покрыть дефицита экспедиции, возникшего в результате издания новых правил. Даже большие экземпляры гранатов, найденных в глине и в траве тумлингтарското аэродрома, когда мы ждали самолета на обратном пути, не смогли существенно увеличить кассу экспедиции. Нам не оставалось ничего другого, как просить помощи у Праги да в Катманду продать свои изодранные высокогорные штормовки и грязные, засаленные спальные мешки, чтобы этим покрыть издержки за самолет, вертолет да заплатить шерпам.
В тот день, когда мы с Игорем оставили лагерь Тадо Са, покрытый сугробами свежевыпавшего снега (это было 22 марта), базовый лагерь стоял уже два дня, а альпинисты работали на маршруте к ребру. Мы (оба после болезни) устали от бесконечного подъема, и когда наконец достигли места соединения Верхней и Нижней Барунских долин, все вокруг уже освободилось от снега; дул ледяной северный ветер, смешанный с мелкими крупинками льда, холодная туча ползла над долиной, склонами, над грязной поверхностью ледника и, закрученная вихрем, возвращалась назад, на север, к высотам главного хребта Гималаев.
Чем выше мы оказывались, тем меньше снега покрывало речные наносы, каменные осыпи, замерзшую траву и тропинку стад, время которых наступит еще не скоро. Когда в полдень мы включили рацию, нам отозвался уже лагерь 1, где Иван Фиала, Йожо и двадцать три носильщика укладывали экспедиционные ящики с продуктами, палатки, крючья, карабины, газовые плитки, высокогорные спальные мешки и бесконечное количество страховочных веревок, нарезанных с катушек на куски по сорок и восемьдесят метров.
А базовый лагерь между тем, несмотря на мороз и ветры, несмотря на массы равнодушной горной породы, носящей имя Макалу, живет жизнью почти лихорадочной. Тучи рвутся и летят низко над долиной, полотнища палаток плещутся на ветру, и слабый, почти сиреневый, свет закатного солнца дрожит на льдах южной стены и юго-западного ребра Макалу. Кому-то краски кажутся розовыми и черными, и первые звезды северного неба отражают эти краски, придавая им совершенно иные оттенки. Спутник летит над восточным горизонтом, а на юго-западе, высоко над седловиной Исва Ла, встает Юпитер; вскоре он исчезнет за черным гребнем пика IV. Эти явления будут сопровождать нас по ночам, пока снег не сделает осязаемой разреженную атмосферу беспредельного простора Барунской долины, так что не будет видно ничего, кроме палаток, фигур в пуховых одеждах и утомляющей белизны снега.
В первые дни базовый лагерь был одной большой свалкой, убирать которую не имело смысла. Палатки поставлены точно на те же места, что и три года назад, на те же места поставлены и склад и кухня, где горит огонь под котелком с рисом и под чайником, наполненным барунской водой. Шумит динамо-машина, в большой синей палатке столовой светят лампы, кто-то тщетно ловит пражскую волну, играет магнитофон, кинооператоры заряжают батареи, а на алюминиевом флагштоке развеваются два выцветших на солнце флажка, они реяли тут и три года назад.
24 марта в лагере 1 было уложено уже полторы тонны материалов и продуктов, были установлены палатки. Мы решили заложить первый лагерь на пятьдесят метров ниже, чем в 1973 году. Тогда его построили на образованном осыпью более высоком холме из двух отрогов у подножия Южной стены. Вид из лагеря на стену, на западное, «французское», ребро, на юго-западное, «чехословацкое», и на пики Гималаев был неповторим.
К сожалению, ветер, злой спутник всех восходителей, задувал с такой силой, что удовольствие от окружающей картины было омрачено. Несколько раз он срывал тогда палатки и делал жизнь, даже в низкорасположенном месте, малоприятной. Поэтому теперь мы и ставили лагерь 1 в расщелине между скалами, надеясь на спокойные ночи, бесперебойную работу плиток и постепенное установление выдвинутой вперед базы. Такой базой он должен был стать на конечном этапе восхождения, подобно тому, как это произошло в югославской экспедиции осенью 1975 года.
Мы заложили лагерь 1 на площадках, подготовленных югославскими восходителями, немного подправив их до горизонтального положения без ватерпаса, и на них поставили палатки. Казалось, они стоят на берегу окаменевших волн реки, которая течет пластами гнейсов Макалу, черно-серыми полосами, расположенными перпендикулярно к поверхности земли.
Но лагерь, даже поставленный здесь, не стал пристанищем покоя. Во время шквалов палатки разрушало и сносило вниз, нам приходилось снова их зашивать, клеить, ремонтировать, да и поднимать новые из базового лагеря. В конце концов дорога в лагерь 1 стала казаться такой короткой, что все предпочитали спускаться за чем-либо вниз до самого базового лагеря, чем чинить на месте. Таким образом, идея выдвинутой вперед базы продержалась недолго, и наше подражание югославской экспедиции не оправдало себя. Дело в том, что та экспедиция работала в осеннее послемуссонное время, когда погода почти всегда спокойная и напоминает наше бабье лето. Однако то время очень короткое, и сменяется оно стремительным наступлением зимы, когда снег закрывает дорогу не только к вершинам, но и назад через Барунский перевал.
Югославская экспедиция закончила осенью 1975 года восхождение по южной стене, начатое в 1972 году. Суть тактики этой экспедиции заключалась, как и во всех современных экспедициях, стремящихся решить большую гималайскую проблему, в совершенной, продуманной организации доставки материалов и в максимальном стремлении исключить «мертвое время», когда экспедиция не в состоянии работать на горе и все находятся в базовом лагере. Ибо время в гималайском альпинизме — фактор существеннейший, и разумным его использованием можно избежать отрицательного влияния погоды, усталости, изнурения. Это обязывает иметь достаточно альпинистов и выносливых шерп, из которых необходимо создать несколько рабочих групп. Когда одна из них отдыхает, другие работают на строительство лагерей, обеспечивают дорогу и поднимаются вверх. Потом происходит смена: те, кто работал, спускаются вниз и отдыхают, а отдохнувшие работают. Таким образом обеспечивается бесперебойная работа на горе, — разумеется, коли погода не достигнет той степени невыносимости, когда пребывание на высоте становится совсем уже невозможным.
Осеннее время создает значительно лучшие условия для непрерывного хода работ, чем предмуссонный период. Любой план восхождения — транспортировка материалов, строительство промежуточных лагерей и непосредственное восхождение на вершину — должен учитывать существование двух видов времени: альпинистского, то есть рабочего, когда экспедиция поднимается проложенной трассой, и общего, когда участники восхождения не только подниматотся, но и отдыхают, болеют, лечатся или ждут улучшения погоды. Весь опыт современных экспедиций убедительно доказывает, что любые логические планы восхождения, выработанные заранее, остаются в конце концов лишь теоретической моделью и что для их осуществления запланированное время необходимо увеличить вдвое. Это относится и к обоим видам времени, а стало быть, можно предположить, что все планы бесспорно рухнут и что их надо будет изо дня в день и из часа в час менять и принципиально перерабатывать, поскольку в экспедиции человеческий фактор — самый главный и альпинистами нельзя маневрировать, как пешками в шахматной игре.
Югославская экспедиция «Южная стена Макалу» в 1975 году начала свой маршрут из Дхаран-Базара 17 августа, Несмотря на то что восходители прошли всю долгую дорогу не использовав авиатранспорта до Тумлингтара, уже 6 сентября они поставили базовый лагерь в Барунской долине. На следующий же день был заложен лагерь 1 и оборудован как передовая, хорошо снабженная база. После обеспечения всей трассы и постройки остальных четырех промежуточных лагерей на южной стороне два альпиниста экспедиции 6 октября впервые покорили вершину. В прекрасное солнечное время Стане Белак и Манфред Мариан достигли вершины соответственно в 16.00 и в 16.40 непальского времени. Все восхождение из последнего лагеря (на высоте 8050 метров) второй альпинист проделал без кислородного аппарата, который перестал работать на холоде. В десять часов вечера восходители уже были в пятом лагере.
Югославы этим успехом не удовольствовались. 8 октября отправилась следующая группа из четырех человек из лагеря 5 на штурм вершины, но лишь двое достигли ее. Во время третьей попытки один альпинист был ранен в голову падающим камнем, потерял сознание и остался висеть на страховочной веревке. С большим трудом спустился он в базовый лагерь, а его товарищи по группе Котник и Грошель покорили Макалу 10 октября. Погода испортилась, и на вершине они оказались, когда начался сильный ледяной ветер и снегопад.
Днем позже, 11 октября, была подготовлена последняя атака вершины, поддержанная специальной группой шерп, которая пообещала за отдельную плату поднести в лагерь 5 необходимый запас кислорода. К сожалению, шерпы обманули, и ценный груз так и не попал в последний югославский лагерь. Поэтому следующие два горовосходителя поднимались без кислорода. Янез Довжан достиг вершины и без всяких осложнений возвратился в лагерь 5, но Зоран Бешлин остановился всего в десяти метрах от нее в полном изнеможении, а во время спуска отстал и до наступления ночи так и не вернулся в лагерь. Он провел ночь на временном биваке на гребне и только на следующий день добрался до пятого лагеря с тяжелыми обморожениями ног.
Завершение восхождения по южной стене Макалу было большим успехом югославской экспедиции, насчитывавшей двадцать одного члена, включая руководителя, врача и кинооператора. Пятерых из них можно считать ветеранами, потому что они уже участвовали в экспедии на Макалу в 1972 году. Стало быть, активных работников-альпинистов в этой экспедиции было больше, чем в чехословацкой в 1976 году (восемнадцать, в том числе руководитель, два врача, два кинооператора и помощник кинооператоров), — восемнадцать против двенадцати. Следовательно, мы могли сформировать только три рабочие группы по четыре человека в каждой, которые тем не менее могли очень быстро взаимозаменяться, если альпинисты заболевали, замерзали и не были способны подниматься.
У югославской экспедиции было десять высокогорных носильщиков, у чехословацкой — только шесть. Однако «чехословацкие» шерпы по сравнению с «югославскими» держали себя превосходно, работали наравне с восходителями и сверх всякого ожидания — без дополнительных вознаграждений — выполнили все, что было на них возложено. Руководство югославской экспедиции замучилось со своими шерпами: те часто болели, не справлялись с техническими проблемами стены, и дело дошло до того, что сирдара пришлось в конце концов отослать назад в Катманду.
Таково вкратце предпоследнее действие драмы, носящей вечное название «Макалу». Последний акт сыграет чехословацкая экспедиция, а следующие действия уже готовятся, хотя и кажется, что, за исключением западной стены, не осталось больше белых альпинистских пятен на этой горе, к которой можно подойти с непальской стороны.
Что же произошло на Макалу после чехословацкой экспедиции 1973 года? На этот самый недоступный из всех восьмитысячников мира (он защищен Малыми Гималаями, Барунской седловиной и глубокими каньонами реки) той же осенью пыталась подняться интернациональная экспедиция во главе с Фрицем Штаммбергером по пути первовосходителей — французов, ведомых Жаном Франко (1955 год). На высоте 6600 метров одна из групп была засыпана лавиной, и альпинисты отступили.
Весной 1974 года в Барунской долине расположился лагерь австрийской экспедиции под руководством Вольфганга Наирзе из Инсбрука. Альпинистский костяк составляли восемь наиболее сильных горовосходителей, среди которых был и известный Рейнхольд Месснер. Уже 22 марта они установили базовый лагерь. Эту экспедицию можно назвать сравнительно легкой: у нее было всего четыре тонны багажа. Но, идя по следам югославов и используя их промежуточные лагеря, австрийская группа на южной стене Макалу успеха не имела. Погода была отвратительная. Пережидая ненастье, восходители съели все продуктовые припасы. Наконец всё новые массы снега и метель высосали последние силы и волю альпинистов. Экспедиция покинула Барунскую долину, достигнув лишь высоты 7500 метров.
В сентябре того же года через Барунский перевал перешла совсем легкая экспедиция, организованная американцами, но имеющая очень пестрый национальный состав. Хватит ли полутора тонн снаряжения, обмундирования, продуктов и всего трех шерп на шесть альпинистов из Соединенных Штатов, Англии, Австрии, Аргентины и Югославии для восхождения по южной стене? Руководил экспедицией все тот же Штаммбергер. Именно он вместе с югославом Малежичем достигли по южной стене высоты 7800 метров — и возвратились.
Весной 1975 года у подножия Макалу, на ее склонах и ребрах царил покой, пастухи со своими стадами переходили через Барунскую седловину, как только сходил снег, и поднимались вверх равниной через Момбук, Пхематан, Янгле, Нэ, Тадо Са и Шерсон до базового лагеря. А он, покинутый, подверженный действию солнечных лучей, снега и муссонных дождей, уже не способен был к самовозрождению.
Стоит ли удивляться тому количеству отбросов и той грязи на месте лагерной стоянки, уборка которой становится абсурдной? Ветер поднимает пыль и песок, покрывая слоем крыши палаток. Потом их засыпает снег, начинающий падать около полудня с точностью почти астрономической и перестающий с наступлением сумерек, а то и вовсе не кончающийся. Сумерки здесь спускаются быстро и внезапно, ибо мы находимся в широтах, близких к экватору. Над Барун-рекой в тумане и между разорванными тучами проглядывают звезды и осколки спутников — вся эта космическая свалка, которая, кружась пока что безнадежно вокруг Земли, ждет, что однажды сгорит, постепенно затянутая в плотные слои атмосферы.
Суровыми были эти дни, полные холода и ветра, и ночи, сопровождаемые кашлем, насморком, болями в спине, но тем не менее исполненные решимостью преодолеть все и идти наверх, чтобы на маршруте не возникало «мертвого времени».
Макалу с ее ребром — всего лишь сухая горная порода. И стена, по которой шли югославы, тоже почти абсолютно сухая, вымерзшая до последнего комка снега. На острие сине-зеленого льда и белого фирна можно разглядеть в бинокль цепочки следов, красные палатки лагерей. Чехословацкое ребро еще больше подвержено иссушающему и вымерзающему влиянию ветров, оно, пожалуй, всего лишь камень, составленный из охристых гранитов с черными прожилками гнейсов.
Те из горовосходителей, что не отдыхают в палатках и не лечат свои недуги, работают на маршруте. В первую очередь это ветераны первой экспедиции на Макалу, и их стойкость достойна удивления. Словно бы они острее, чем новички, понимают ответственность и необходимость быть именно тут, преодолевать разлады, плохое настроение, болезни в суставах и мышцах, кашель и идти наверх, все выше и выше.
Уже в эти последние холодные мартовские утра слетаются вниз птицы, и взволнованное токование горных петухов будит альпинистов. Но на этот раз не раздастся выстрел из ружья, птицы могут спокойно отдаваться своим любовным играм в холоде рассвета. Все это происходит над седловиной, на востоке, где к серому небу взмывает ледовый купол вершины.
27 марта был поставлен лагерь 2, а в последний день марта после полудня Мишо и Карел достигли того пространства, на котором был когда-то лагерь 3. Там кончается ледовый «Нож», а фирн и лед настолько измельчены, что из-под них выступают камни, великолепные по своей минеральной структуре. Слово «пространство» лучше подходит для обозначения воздушного, ветреного и глубинного размера лагеря 3, чем слово «место», потому что места, даже для установки маленькой армейской палатки, здесь не было. А эстетика горной породы тут — понятие бессмысленное.
Итак, новые правила, которые издало непальское правительство, устанавливали более приемлемые (по крайней мере для нашей экспедиции, ибо в других группах, например в испанской, были серьезные трудности с носильщиками, но главное, с шерпами) взаимоотношения между шерпами и альпинистами, которых по непонятной причине называют на жаргоне гималайского альпинизма, а также и официально по-английски «
Неизвестно, какие выражения преобладали в словаре шерпы, но, безусловно, это были понятия и выражения, связанные с областью мелкой личной экономики: сколько рупий они получат, два мешка им дадут или только один. Научные же проблемы анатомии органов пищеварения или размножения их, вероятно, интересовали постольку-поскольку.
Лхакпа Гелбу, по его словам тридцати восьми лет, родом из Намче-Базара, принимал участие в четырнадцати больших экспедициях. Он мог бы рассказать — и рассказывал нам, но очень скупо — об Аннапурне, Манаслу, Дхаулагири и в первую очередь о Макалу, куда в 1970 году он поднялся с японцами до лагеря 5, об Эвересте, на котором он побывал дважды, с итальянцами и японцами, и оба раза поднимался до последнего лагеря на высоте 8400 м. Это был самый лучший из наших шерп. Кроме того, он великолепно подстригал их фасоном «космонавт». У него были собственные парикмахерские принадлежности, но расческу все-таки лучше было приносить свою. Борьба с всевозможными невинными паразитами была бы в условиях экспедиции не только тщетной, но наверняка и неприятной.
Лхакпа Дордже из Зорака, двадцати семи лет, был немного плейбой, но тем не менее парень славный, способный на большее, чем просто на рассуждения о поведении носильщиц. Что он два раза побывал в экспедициях на Эверест, мы узнали не от него, а от его товарищей. Он также мог бы поделиться опытом японской лыжной экспедиции на Эверест и рассказать об экспедиции королевских воздушных сил Великобритании на ту же гору.
Цзеринг Намиал из Намче-Базара, тридцати одного года, собирался поступить в монастырь. То и дело было слышно, как он бормочет ламаистские молитвы. Он очень кичился темно-синим свитером с красно-желто-красной полосой, который достался ему от испанской экспедиции на Эверест, когда он поднялся тоже на высоту 8400 метров. Впервые увидев его цыплячью грудь и жердеобразные конечности, мы не поверили, что он был на Эвересте, но вскоре на ребре Макалу он доказал нам, что это была правда.
Дава Цзеринг родом из Киарока, двадцати восьми лет. Это был маленький и довольно крепкий шерпа, уверявший нас, что поднимался с итальянцами на Аннапурну, с югославами — на Кангбачен до лагеря 5, с японцами — до шестого лагеря на Жанну и снова с югославами в 1972 году на южную стену Макалу, где доходил до лагеря 4. Он был достаточно работоспособен, но не достиг той степени готовности к сотрудничеству, как Лхакпа Гелбу. Тот был вообще выдающимся человеком и вместе с пятым из наших высотных носильщиков, сирдаром Ангом Тембой (Намче-Базар, лет сорока), образовал лучшую шерпскую двойку.
Анг Темба был с нашей экспедицией в 1973 году, и трудно сказать, что способствовало столь неожиданному изменению его к лучшему. Чанг и прежде всего превосходные непальские очищенные спирты, содержащие больше алкоголя, чем арак и ракши, он пил в довольно больших количествах. Но авторитет у носильщиков сохранял даже тогда, когда у него подламывались ноги, а язык заплетался. Большим его преимуществом было знание английского языка. Он мог говорить по-английски о чем угодно, включая проблемы загробной жизни, что он и делал, как только уровень алкоголя в его вполне акклиматизированной крови достигал точки, необходимой для набожных медитаций. Когда мы опять увиделись с ним в Катманду и спросили, возьмет ли он к подножию Макалу свою жену Ниму Янг Дзи, он произнес свое «ни в коем случае» категорическим тоном. Очевидно, три года жизни с этой женщиной, которой мы дали прозвище Верблюд, научили его ценить исключительно мужское общество.
Последним из высотных носильщиков был наш бывший почтарь Анг Пхурба из Роллваллинга, двадцати восьми лет, Экспедиция в 1976 году была первой, в которой он работал высотным носильщиком. Он был женат, но это не мешало ему проявлять слишком большой интерес к противоположному полу, хотя и противоречило его обязанностям в экспедиции. Но в общем он работал хорошо, исключая ту историю, когда ему поручили унести из промежуточных лагерей вниз пустые кислородные баллоны. Он их просто бросил, за что получил нагоняй и ходил очень грустный. Но когда мы опять двинулись в путь, к нему вернулось хорошее настроение.
Шерпы были довольны всем: платой, экипировкой, которую мы им дали, даже старыми ледорубами и пуховыми куртками, из которых лез пух. Они не роптали, не предъявляли никаких требований и по мере того, как экспедиция продвигалась вперед, прибавляли в весе благодаря смешанной чешско-словацко-шерпской кухне, соблюдению режима, хорошему обхождению и добрым отношениям между «членами» и «шерпами».
Высотных носильщиков было шесть человек, остальные шерпы работали на кухне, почтальонами и доставщиками дров, но все работали хорошо. Бесспорно, было это благодаря максимальному их использованию, потому что на них, как и на «членов», распространялся график рациональной работы и отдыха.
Дни и ночи перехода из марта в апрель были самыми ужасными. Альпинисты, вылезающие ночью из палаток для удовлетворения физиологии почек (которая на этих высотах имеет свои закономерности), видели перед собой мрачные тучи, нависшие над Барунской долиной. Коварное низкое атмосферное давление сжимает грудную клетку, пугает сердце, бьющееся со страхом, и насыщает мозг столь малым количеством кислорода, что его едва хватает для сохранения сознания. И надо всем этим светят звезды, а над юго-восточным гребнем Макалу вырисовывается созвездие Дракона. Только в палатках и спальных мешках, которые задубели от паров собственного дыхания, мы находили утешение, чувство безопасности и поверхностные сны.
И снова утро, очистительное утро с солнцем, появляющимся над восточной стороной долины, арктическое утро с флагом на вершине и с надеждой на то, что можно несколько часов провести не в спальных мешках, хоть температура и не поднимается выше минус 7 градусов по Цельсию.
В такие минуты кажется, будто в долине у подножия Макалу нет ничего нового, будто изнурительная работа и борьба с самим собой всего лишь старые знакомые, которые ждали нас здесь три года, укрывшись каменными осыпями и замерев на время от холода. В их приветствиях новичкам не слышно торжественности, не говоря уже о радости. Лишь искренность абсолютна. Вид этих «друзей» вызывает у вновь пришедших упадок духа, кашель, смешанный с кровью, лихорадку, повышение температуры. Нет ничего общего с золотой, рубиновой или с рабочей лихорадкой. Наоборот, тут — апатия, закономерное явление первой фазы акклиматизации, которая снимается после первого же приема пищи. Позже происходит обратное: по мере того как в крови поднимается уровень сахара, растет и волна геройских рассказов, и это естественно — что́ нового можно открыть в психологии человека, попавшего к подножию Макалу?
Когда наконец в начале апреля, накануне солнцеворота, немного потеплело, шерпы вылезают из палаток и, сидя на скрещенных ногах на прошлогодней замерзшей траве, играют в карты. Только Цзеринг Намиал, приняв совершенную позу Будды, сидит в палатке темно-синего цвета и распевает псалмы северного буддизма.
Этот шерпа, несмотря на довольно глубокие знания учения Гаутама Сиддхарта, другими словами — Будды, все-таки не заслужил высокой чести называться Благородным. Такой чести был удостоен двадцатилетний Карма Гиалтсен из шерпской деревни Солу Патале. Он помогал на кухне. В начале экспедиции это был болезненный и робкий юноша, но благодаря питанию и созерцательному образу жизни он растолстел, возмужал и стал почти круглым. На него с завистью взирали «члены», ибо они худели, все больше и больше слабели и были недовольны едой, в которой — хотели мы или нет — преобладал рис, находившийся у нас в изобилии.
Карма Гиалтсен был старателен, понятлив и хорошо работал на кухне под руководством Мингмы (тридцати пяти лет), очень интеллигентного, чистоплотного и сверх ожидания абсолютно честного повара из Намче-Базара. Этот человек с европейским воспитанием, пользовавшийся европейскими способами гигиены и отлично знавший английский язык, удивительно быстро освоил приготовление кнедликов, свинины, капусты и вареников с абрикосами. На кухне он управлял ласковой, но твердой рукой обоими помощниками, а позже носильщиками, приносившими в мае в лагерь молоко, картофель и арак. Вторым помощником на кухне был Анг Гиалтсен, двадцатичетырехлетний двоюродный — а может, и родной — брат Малого Будды. Родом из Пхурте в шерпской области, он был славным и сильным парнем, внешне напоминавшим бычка; из него, несомненно, мог получиться крепкий шерпа и высотный носильщик. Подняться с грузом в первый лагерь, помочь принести дрова или сопроводить нашего почтальона Анга Ринсина (из деревни Бенкар, тридцати лет) в Тумлингтар было для него почти развлечением. Ребята вставали первыми, раздували огонь и разносили в точно установленное время утренний чай. Они никогда не мылись и не переодевались, хотя с точки зрения гигиены были абсолютно безупречны, несмотря на то, что не представили справку с подписью и печатью соответствующего санитарного врача. Оба за время экспедиции обросли жирком и телесной массой.
Ни одна кухня не смогла бы работать без доставки топлива. И хотя вокруг базового лагеря целые заросли низких снежных рододендронов, этого топлива надолго не хватает. Оно служило лишь тогда, когда наваливало столько снега, что Кришна Бахадур (лама из Таманга) не мог выйти за дровами, или когда по каким-либо иным причинам запасы дров в базовом лагере были исчерпаны. А это происходило из-за того, что юноши, работавшие на кухне, все время топили и все-таки не успевали приготавливать кастрюли с кипятком, чтобы восходители могли обмыть замерзшие ноги, интимные места исхудавших тел и почистить зубы после возвращения с ребра. Поэтому Кришна почти ежедневно отправлялся глубоко в долину, туда, где она круто спускается к Тадо Са. Там он рубил своим кукри кусты можжевельника и, связав их альпинистской веревкой, приносил в базовый лагерь. Эту тяжелую работу Кришна выполнял с величайшим терпением, без единого признака усталости, совершенно безропотно. Он, как дополнительно нанятый носильщик для работы вблизи лагеря, не имел права — какое имели шерпы — на обмундирование и снаряжение, а потому ходил в стареньких промоченных вибрамах. Мы дали ему новые, но те были так велики, что он в носки ботинок набивал сухую траву, что, впрочем, не столь уж и неприятно: ведь так делают шерпы и жители Тибета, когда надевают сшитые вручную шерпские ботинки, ибо сухая гималайская трава — изолирующий материал, намного совершеннее, чем искусственный нейлоновый мех или даже шкура ягненка, вывернутая шерстью внутрь.
Уже 4 апреля Лео Паленичек и Милослав Нейманн устроились на ночлег в лагере 3 в палатке, которую поставили на площадке, вырубленной во льду.
Юпитер восходит над гребнем пика IV, а рядом с ним нарождающаяся луна. Заведен мотор динамо-машины, и общая синяя палатка, пол которой усеян отбросами со всего мира, в том числе и свежими чехословацкими, а стены испачканы кровавыми пятнами сока черной смородины (банки с ней взорвались из-за низкого атмосферного давления), засветилась окнами в морозную ночь, как кафе на главном проспекте. Вот тут мы и увидели внизу лагеря две фигуры, которые быстро, почти бегом, приближались по осыпи и снегу в звездном сумраке ночи.
Носильщики почты Анг Ринсин и Анг Гиалтсен прошли за восемь дней расстояние: базовый лагерь — Тумлингтар — базовый лагерь, то есть путь (принимая во внимание коэффициент на горную местность), равный приблизительно тремстам пятидесяти километрам. Значит, ежедневно они проходили по сорок-пятьдесят километров, преодолев при этом три седловины и глубокую долину реки Арун, так что можно считать, что они поднимались и опускались как бы на высоту 9000 метров. Сначала они шли в мороз и снежные метели высокогорья, потом в лучах жаркого тропического солнца, чтобы прибыть на тумлингтарский аэродром точно во время, согласованное по радио с Катманду, и получить от пилота Твин Оттеру, который не стал даже выключать двигатели самолета, полотняный мешочек с надписью «Чехословацкой экспедиции на Макалу», а ему передать другой.
Этот мешок был полон писем и приветов домой, тогда как почтовые мешки, полученные из дома, становились все тоньше и тоньше по мере продвижения экспедиции. Вероятно, так происходит потому, что люди больше любят получать письма, чем писать, и потому, что дома время бежит очень быстро и на писанину его уже не остается. А здесь, у подножия Макалу, если только вы не поднимаетесь в промежуточные лагеря, время словно топчется на месте в растерянности из-за того, что его так много. Свободное время рождает мысли, а те так и просятся в слова и строчки, и пишут их альпинисты окоченевшей рукой шариковой ручкой, на которую, чтобы она не замерзала, надо дышать.
Мы полагаем, что, если послать на олимпийские игры Анга Ринсина в качестве марафонца, он, безусловно, установил бы выдающийся результат. Ведь здесь он бегает в разбитых вибрамах, кожа которых добела выщелочена снегом Барунского перевала, с рюкзаком на плечах, в котором и спальный мешок, и мешочек с рисом, и кое-какая утварь, а за ремни рюкзака засунут еще и зонтик.
Конечно, теперь уже из Анга Ринсина никогда не получится марафонец. Он не молод, а марафон нынче бегут несравненно быстрее, а главное, без всяких нагрузок. Анг Ринсин остался одним из последних пеших посыльных в горы, и он наверняка не знает слов полковника Редьярда Киплинга:
Когда бы Анг Ринсин ни возвращался из Тумлингтара — а с приходом весны и сходом снегов в Барунских седловинах он сокращал время пробега, устанавливая все новые и новые рекорды на этой всемирной трассе, — глаза у него становились запавшими, а худое лицо, словно только кожей и обтянутое, загоревшим до темно-красной смуглоты. К светящимся окнам общей палатки он приходил в сапогах, ужо покрытых инеем, ибо путь его лежал через несколько климатических поясов (а в последнем из них был мороз), приходил радостный, потому что нес за спиной почту из далекой незнакомой страны. Он не знал, что приносит не только радость от писем, которые пришли, но и грусть от непришедших писем. Не знал он и того, что невольно нарушает установленный распорядок походной жизни, ибо и радость, и печаль, и тревоги настигают нас повсюду, в любое время и в любом месте на земле.
И все-таки мне кажется, что когда-нибудь из этих молодцов получатся олимпийские чемпионы. Но, как сегодня они не ведают о своей бедности, так совершенно ничего не знают они и о призрачной мирской славе.
Давно известно, что если вы идете той же дорогой во второй или в четвертый раз, расстояние вам кажется короче, потому что вы знаете, что́ вас ждет, и вас не тормозит страх, неизбежно предшествующий всему, что не изведано. Впрочем, это наблюдение не совсем абсолютно: для стайеров пять или десять километров по дорожке стадиона всегда пять или десять километров. Но здесь, в приволье гор, долинах, на перевалах и гребнях зеленых предгорий, среди лачуг, крыши которых покрыты рисовой или кукурузной соломой или остроконечными пальмовыми листьями, участки пути, как бы ни были они отмерены одинаковыми расстояниями между лагерями, во второй раз кажутся короче, и кажется, ты проходишь их быстрее.
В еще большей степени это относится к путешествиям в горах. На юго-западном ребре Макалу — это ребро с южной стороны больше, чем с юго-западной, — мы оставили в 1973 году сотни, тысячи метров страховочной веревки, палатки, спальные мешки и баллоны с кислородом, а маршрут знаем почти досконально. Каждый крюк в скале и во льду, каждую зацепку страховочной веревки, каждый уступ, высеченный в горной породе или в твердом фирне, каждую подвесную лестницу на тропинке, провешенной синими канатами. Восходители знали, что путь между лагерями 3 и 4 самый тяжелый и длинный, знали о переправах над пропастью и о местах, где можно передохнуть. Свободно опустить руку, уставшую от постоянного напряжения во время движения по веревке, когда она удерживала вес тела и груза и боролась с высотой, хотя геофизика и утверждает, что земное притяжение чем дальше от центра Земли, тем меньше. Альпинисты знали, что в лагере 4 они смогут вы спаться с бо́льшим комфортом, чем в лагере 3. Знали и то, что ветер, нестерпимый в третьем лагере, прекратится, как только повернут к востоку направо, чтобы можно было по ложбинкам, переправам и гребням подняться в лагерь 4. В 1976 году мы привезли с собой километры страховочных веревок, на этот раз белого цвета. Большие бобины веревок, доставленные прямо с завода, были разрезаны на сорока- и восьмидесятиметровые куски и смотаны наподобие «куколки», то есть способом, каким сматывал веревку идеал альпинистов тридцатых годов Луи Тренкер. Уложив в короба, их переправили в лагеря 1, 2 и выше. Пока дорогу указывала старая синяя веревка, но во многих местах она вышла из строя: частью глубоко врезалась в зеленый лед, частью порвалась об уступы скал, частью ее перерубили падающие обломки гнейсов. Крючья — железные, титановые и дюралевые — мы испытывали ударами молотка. Звук их отдавался в горной породе. Если звук был дребезжащим или глубоким, значит, крюк закреплен плохо. Если же слышался высокий короткий звук, стало быть, крюк сидит крепко и звучит как камертон. Тогда нужно было защелкнуть карабин с веревкой или петлей и протянуть через крюк белую веревку. Таким образом мы провешивали веревками тропу.
В ледяной стене старая веревка образовала что-то вроде веретенообразной полости. Получилось это потому, что ветер крутил, натягивал ее, как учитель физкультуры крутит прыгалки, через которые перескакивают ученики. Все это указывало на знакомый путь по ребру; новая белая веревка была укреплена рядом с синей, и получилась сине-белая тропа — тропа уверенности и надежности.
Она начиналась над лагерем 1 на длинной наклонной плите, по которой можно было подробно изучать складкооб разование Гималаев. Здесь висела первая перильная веревка, облегчающая шерпам и восходителям подъем по гладкой скале. С ее вершины, где три года назад стоял лагерь 1, нужно было спуститься моренной осыпью и по плитам на ледник, перейти через него вдоль трещин, а по ним до восточного его берега.
По мере продвижения экспедиции происходили изменения и с ледником и с трещинами, через которые поначалу можно было перешагнуть, а позже приходилось перескакивать, и чем дальше, тем все большее расстояние.
Другой берег — боковая восьмидесятиметровая ледовая стена юго-западного ребра — и есть настоящий старт восхождения. У подножия стены воткнуты ледорубы и кошки, здесь альпинисты экипируются для работы на льду, и здесь начинается бесконечная сине-белая тропа. Она прерывается только перед входом в палатки, чтобы сразу же за ними начаться снова и тянуться вверх до самой южной вершины Макалу и еще выше.
Любая гора, любой подъем имеет свои как сильные, так и скрытые слабые стороны, которые необходимо раскрыть, Гималайские же вершины, поскольку они так высоки и удалены, сильных сторон имеют больше, чем слабых.
Самый яростный защитник Гималаев — их высота. Она несговорчива, и ее ни в коем случае не скинешь со счетов полностью. Этот факт безразличен к любым усилиям людей. Он выражен простыми цифрами. Если во время отдыха у Адриатического моря вы вдыхаете насыщенный влагой воздух под давлением 760 миллиметров ртутного столба, а в базовом лагере у подножия Макалу — под давлением вполовину меньшим, то на вершине — всего лишь третью часть. И поскольку содержание кислорода в воздухе является постоянным до высоты двадцати километров и равно 20 процентам, можно легко высчитать, что в 100 литрах воздуха возле упомянутого моря приблизительно 20 литров кислорода, в базовом лагере под Макалу только 10 литров, а на вершинном гребне — меньше 6 литров.
Другой защитник горы — холод. Через каждые сто пятьдесят метров подъема температура падает на один градус по Цельсию. Таким образом, если в Праге температура плюс 15°, то в базовом лагере (путем простого вычисления) она соответствует идеальной температуре минус 17°, а на вершине Макалу — минус 41,5°. Но это не совсем так. Температура воздуха зависит еще от других факторов: географического положения, воздушных потоков и солнечного сияния. Но приведенные цифры по крайней мере дают понять, каким влияниям подвержена жизнь человека на таких высотах, от чего зависит деятельность его органов, мозга, сердца, его способности к мысли и воле.
И наконец ветер. Коварнейший страж горы и самый беспощадный враг человека. Он — брат высот, и в Гималаях он дома, как никто иной. Он — жестокое дитя сухих ледовых тибетских высот, тепла и влажности, которую приносит близость океана. Он — ледовая засуха, от которой трескаются губы, подушечки пальцев и сохнет во рту и горле. Он — всепроникающая влажность, приносящая ежедневно массы снега на базовый лагерь и всю гору. Он — яростный и удручающий враг, действующий на нервы своим бесконечным глухим шумом, не похожим ни на голос реки, ни на шум плотины, ни на грохот поезда.
Вот каковы три суровых приятеля Макалу, и если они сговорятся между собой и подружатся, вы ни за что на свете не подниметесь на вершину. Но если вы дождетесь, когда в союзе этих трех «дружков» появится брешь и начнутся сбои в их совместной работе, может так случиться, что однажды мороз будет без ветра, а потому недостаток кислорода будет переноситься лучше, и вот тогда-то, быть может, вы и покорите вершину. Поэтому вы неустанно должны следить за поведением горы и прислушиваться к любому шуму ветра точно так же, как вы слушаете сообщения метеорологических станций. И продолжать в то же время работать над собой, над своим снаряжением, над своей акклиматизацией.
И когда вам станет все равно — воет ли ветер или это шум Барун-реки, получите вы письмо или нет, идет ли снег, светит ли солнце, зачирикала ли горная овсянка, — это будет означать, что вы акклиматизировались. И тогда вы забудете, что где-то вдали у вас есть дом, жена, дети, друзья-приятели. Тогда вам будет безразлично, что в почте, которую Анг Ринсин принес из Тумлингтара, есть письмо, сообщающее о неприятностях, случившихся на вашей работе. Итак, как только вам все это станет совершенно безразличным, вы вдруг поймете, что существуете теперь лишь вы и эта страшная своей безучастностью масса горной породы, льда, скал и снега. И звезды, и ветер.
Это бегство от реальности, которую вы оставили, покинули на родине, дома, на работе, в семье? Ни в коем случае. Это необходимая адаптация в новых реалиях, которые вы добровольно избрали как свою временную участь. А если вы потянете за собой все, что оставили вдали, как ранец, и если застряло в вас, как острые лапы якоря, нечто называемое тоской и вы не освободитесь от земного притяжения, то жизнь горы никогда не станет вашей жизнью. И на тропинке, ведущей не к вершине, а назад, вниз, вас ждут за первым же поворотом долины, за каждым еловым стволом барунского девственного леса сестрички-укоризны и брат огорчение, которые никогда уже вас не отпустят.
Пожалуй, вы назовете это эгоцентризмом, эгоизмом и другими словами, обозначающими внутреннюю асоциальность такого состояния. Но это не так. Ведь и на олимпиаде спортсмен должен сосредоточиться на своем упражнении и не думать ни о чем, кроме отражения удара, кроме победы или дистанции, которую преодолевает собственное тело, диск или копье. Разница состоит только в том, что на соревнованиях исполнение длится секунду, минуту, может быть, дни, а в Гималаях — месяцы и годы.
Итак, будем снисходительны к этим монахам уединения, трудностей, изнурительной работы и самоотречения. Ибо сущность деятельности — одинакова, и только внешняя среда различает их, а время продолжает соревнование между ними. А человеческий удел что на олимпийском стадионе, что в Гималаях — одинаков. Удивительно простой и бесконечно возвышенный одновременно. Он — как стебелек, как листочек травы, заботливо выращенный на поле стадиона, или как крохотный кусочек гранита на дне Барунской долины, на который никто не обращает внимания. Как любая частичка планеты, любой осколочек жизни, который мы с такой настойчивостью славим выше бесстрастности мира.
Вы помните самое ветреное место на чехословацком ребре — лагерь 3. Это даже не место, а скорее крутой ледовый склон, наклонные плиты красно-коричневых скал, промерзший фирн, обдуваемый ветром, который собирается тут со всех сторон света и то летит вниз, к земле, то взвивается вверх, к южной вершине Макалу. Здесь заканчивается подъем по снежному «Ножу», как мы назвали острый гребень, идущий от второго лагеря; и тут же вздыбливается на 1300 метров скала, компактная, твердая, плитообразная, изборожденная желобами и ребрами, кончающаяся разве что в глуби Вселенной.
Третий лагерь заложили 2 апреля, и в одиннадцать часов мы сообщили в Катманду об этом событии, возбудившем в нас радостную надежду на скорое восхождение. В четыре часа дня альпинисты Йожо, Иван Фиала и Сильвио с тремя шерпами спустились в лагерь 2. В третьем лагере груз уже был сложен и во льду прорублены площадки для палаток, однако поставить их было невозможно из-за сильного ветра, мороза и нашей усталости. За два дня группа Милана Кришшака с шерпами Ангом Тембой, Ангом Пхурбой и Давой Цзерингом сумели поставить здесь всего две палатки.
Палатки были почти непригодны для жилья. Хотя им и не угрожало быть засыпанными снегом — они были поставлены в стороне от основных трасс лавин, — все же плеск палаточного полотна и его непрерывные удары по головам и телам обитателей не прекращались, и отдыха, а тем более сна не было, разве что какие-то видения, вызванные пентобарбиталом или ноксироном.
С самого начала подъема мы не сомневались, что в лагере 3 придется выкапывать пещеры, ибо только в них можно было найти убежище от ветра, нескончаемого гула шквалов и обвалов лавин. К сожалению, слой фирна и льда, тесно прилегающих к скале, был очень тонок. Вот почему до середины апреля в третьем лагере палатки стояли порванные ветром, разрушенные, хотя их все время восстанавливали. Во второй половине дня 15 апреля Йожо, Иван Фиала, Владо и Сильвио выкопали ледорубами и алюминиевыми лопатками пещеры вплотную к скальной стене. В них была прихожая, по одну сторону — кухня, а по другую — спальни. Пещера постепенно расширялась, хотя слой снега, образующий потолок, был настолько тонок, что внушал опасение. Но это пристанище дало нам тишину, тепло, и неважно, что с потолка, когда что-нибудь варилось, капали пресные капли талого снега. Шерпы, однако, никогда не спали в пещере. Они боялись, что будут засыпаны рухнувшим потолком, и предпочитали спать в палатке, поставленной на площадке, которую они выкопали в отвесном фирне.
До тех же пор, пока не было построено безопасное укрытие в лагере 3, его палатки, впрочем как и палатки второго, первого и даже базового лагерей, несколько раз разрушались, рвались, чинились и снова ставились. Так было в первой половине апреля, когда барунская весна проявляется особенно сурово и беспощадно. Альпинисты в это время уже работали выше лагеря 3, и белой веревкой была обеспечена дорога до Серой или Черной башни. Это выступ темных гнейсов Макалу на семитысячной высоте, и до лагеря 4 оставалось провесить веревкой только снежный гребень да еще сто метров пути.
Наверху, на ребре, за палатками второго лагеря присматривают альпинисты и шерпы, а в лагере 1 наш руководитель Иван проклинает беспорядок, требуя от просвещенного общества, именуемого «экспедиция», стать на путь истинный. Ибо никто не желает мыть посуду, считая это напрасной тратой времени. Между тем больные становятся все разговорчивее, и количество геройских рассказов увеличивается по мере их выздоровления. А это означает, что пора им отправляться в ледовые пустыни второго и третьего лагерей, где можно спокойно поразмышлять в тишине и бесконечности мира. Палатки «Липно», подходящие, как явствует из их названия, для туристского лагеря на берегах этого южно-чешского озера, парусят на западном ветру, дующем с Эвереста, брезент порется по швам, связки лопаются. Их лохмотья уносят в базовый лагерь, и больные на время становятся швеями, исправляющими изделия «Технольна», которые не выдержали испытания перед лицом Макалу, Эвереста и обиталища богов. Берега Адриатики, Ширавы и озера Липно никак не сравнишь с Эверестом, и только упрямое решение вознести эти палатки с Ломнице-над-Попелкою на шеститысячную высоту достойно восхищения и заставляет склониться перед ним.
После ужина, пока в большой столовой палатке завязывается почти ритуальная дискуссия на тему: кто с кем, где и при каких обстоятельствах, — Мингма печет лепешки. Беседа с этим интеллигентным шерпой, который прошел с альпинистскими группами весь Непал, побывал в Индии и время от времени посещает Тибет, не лишена интереса, хотя тематика далека от секса.
Мингма утверждал, что убийство гималайского петуха в период токования (три года назад мы застрелили нескольких) приносит несчастье. И это подтвердилось — Анг Ками, лучший стрелок, погиб на Пумори, да и вся история той экспедиции хорошо известна. Дело в том, что бог (Мингма не смог уточнить, который именно) жалует этих птиц больше других. Тот же самый бог не любит, когда мясо жарят на вертеле прямо на костре, ибо этот запах неприятен для его носа. А мы и в этом вопросе поступили тогда бестактно, изжарив пойманного фазана на костре в лагере Тадо Са. Зато аромат, источаемый рододендронами и розанами, когда их тугие, смерзшиеся листочки подбрасывают по утрам в тлеющие уголья, бог очень любит. Синий дым благоухает, и бог безмерно счастлив. Поэтому Анг Гиалтсен и Кришна Бахадур вместе с вязанками дров приносят пучки священных веточек, и каждое утро их запах поднимается над красной крышей кухни.
Бог принимает эту жертву, однако погода, видимо, не входит в его компетенцию.
Атмосферное давление, которое за несколько часов проделывает невероятные скачки, подобно сумасшедшему, увешанному бубенчиками, предопределяет то, что происходит и внутри и вне нас; проявления этих состояний соразмерны терпению, воле, тренировке и в первую очередь надстройке, которую мы называем самообладанием каждого из нас. Это понятие чуждо горе, льду, физическим явлениям юго-западного ребра, а также целым горстям витаминов, пилюлек и таблеток, которые альпинисты принимают из рук доктора как святыню. Мера наивысшего напряжения сил — не математическая мера. И даже расчеты слоев испарений, которые где-то гораздо выше вершины Макалу образуют тройную ткань перистых облаков, туч и «барашков», не помогут постичь природу ветров, несущихся с Эвереста и Лхоцзе, задувающих в параболу южной стены, набирая скорость точно по касательной, по которой чехословацкое ребро поднимается на высоту 8010 метров, ныне называемую Южная Макалу.
«Барашки» на гималайском небосклоне очень далеки от пасхальных барашков, и можно только представить себе, что творят эти ветры с палатками и их содержимым — с людьми. Что же можно извлечь из сообщения, посланного нами в Прагу через Катманду и через Чехословацкое телеграфное агентство в Индии? Электромагнитным волнам ураган почти не мешает, и люди в Чехословакии просто не представляют себе, что значит жить в центре действия этих сил и удерживать промежуточные лагеря в достойном состоянии. В лагере 1 уничтожены буквально все палатки, а так называемые «Липно» разорваны на значительно большее количество обрывков, чем завеса храма. В лагере 2 палатка той же фирмы сорвана с пола, вросшего в лед, и со сверхзвукорой скоростью унесена через Японский перевал в Тибет. В лагере 3 палатки, закрепленные ледорубами и крючьями, развеваются как флаги, а почти все, что было внутри, пропало. Продукты, плитки, спальные мешки, надувные матрасы и веревки.
И в это-то время Йожо, Иван Фиала, Владо и Сильвио отправились на гудящее ребро, к покинутому из-за урагана лагерю 3, судьба которого под вопросом. И они выполняют там важнейшую задачу, выкапывая пещерное укрытие.
Ночью повалит снег, затем проснется солнце, временами посылая в просветы туч такие порывы горячего воздуха, что от рассеянного света ослабеют альпинисты, а тяжесть атмосферного давления, тяжесть туч и гула задавят радость — если только она будет, — и тогда придется мужественными словами помочь людям стать еще сильнее.
Гималайская пасха улетает на крыльях ураганов, и вскоре лагерь 3 станет обитаем. Палатки починят, поставят новые, и жизнь экспедиции пойдет дальше, можно будет сказать — по инерции.
Но ураганы возвратились и не прекращались. Проклятые ветры так и хотят заставить экспедицию пережить «мертвое время».
Однажды ураган, всю ночь бушевавший над Барунской долиной, сорвал антенну рации, приподнял большую общую палатку и вымел все ее содержимое, которое в мгновение ока втянулось в смерч пыли, песка и отбросов. Ураган вздувал крышу кухни и склада, срывал их с каменных оснований, сносил палатки «Липно», ломал их хрупкие алюминиевые каркасы. Большие полотнища крыш хлопали на ветру, и альпинисты весом своих тел стремились уравновесить порывы ветра, совсем как яхтсмены, уравновешивающие яхту, парус которой накренился, образовав критический угол.
Ребята возвращались из промежуточных лагерей с обмороженными пальцами ног. Однажды Милан Кришшак сообщил из третьего лагеря, что падает снег. Когда к вечеру тучи рассеялись, мы впервые увидели гору, целиком покрытую снегом. Зима, гималайская зима кончается, и на смену ей приходит короткая предмуссонная весна. От слабого отсвета снега сверху кажется, будто морены Барунской долины коричневые и фиолетовые; позже эти краски часто будут покрывать лицо долины, переливаясь неопределенными оттенками.
Когда к ночи ветер утихает, над Японским перевалом горит Северная корона. Полярная звезда почти касается французского ребра, а обе Медведицы (Большая — больше) кувыркаются вокруг этих постоянных и надежных звезд. Большая Медведица раскалывается о твердыню Макалу, а планета Юпитер прячется потихоньку за черный гребень пика IV, и спутники его заметны почти невооруженным глазом. Так же как и ласковый свет Венеры — Вечерней или Утренней звезды, которая кажется послушнее всех законам Кеплера. Эти явления предвещают спокойное утро, хотя глаза его все еще засыпаны взвихренным песком.
Утром, едва отзвучала последняя любовная песнь птиц, повар Мингма, присматривавший за своими помощниками, подбросил несколько веточек снежных рододендронов в раскаленные угли. И как только аромат синего дыма поднялся в отверстие в потолке (оставляя немного запаха и дегтярной черноты на сырах и свинине, подвешенных к жерди) к холодному утреннему небу, Мингма раскрыл замусоленный требник или молитвенник в черном деревянном переплете, написанный по-тибетски, и вознес монотонным голосом молитву с просьбой доброго огня и доброго дня. Желто-оранжевые веточки воспламенились, наполняя все вокруг благоуханием, а Мингма повернул рукоятку японского транзистора, убеждаясь, что непальское радио начинает работать ровно в 6.00. Потом он поймал голос далай-ламы, который почти непрерывно в магнитофонной записи передает какая-то станция в глуши Индии, предоставив возглашать прочие молитвы, просьбы и взывания слаботочной технике. После этого повар нарезал хлеб, еще из пражских пекарен, поджарил его на сковороде вместе с кусочками сыра, чеснока, перца и соли, и получились отличные сырные тосты.
Когда мы с Иваном, Ангом Пхурбой и несколькими носильщиками и носильщицами преодолевали занесенный последним снегом перевал Туру Ла — последние ворота к Барунской долине, за которыми оставался только нескончаемый спуск к Барун-реке, — мы миновали пирамиду из плоских гнейсовых и сланцевых камней. Но Анг Пхурба не затянул свое магическое «ом мани падме хум» — он просто нажал кнопку приемника, прикрепленного ремешком к плечу, и в шорох наших шагов по глубокому снегу, в ветер, в туман, в снежные тучи и в шум необъятного барунского хвойного леса вплелся все тот же голос далай-ламы, законсервированный и несколько искаженный техникой.
Счастливый Анг Пхурба улыбался, Иван все проклинал, а я пребывал в грусти.
Фиолетовую долину, по которой бежит Барун Кхола, по степенно отпускает власть зимы. Излучины реки, по утрам покрытые ледяной коркой, в полуденные часы оттаивают, предвосхищая священнодействие весны. Когда сходит лед, можно совершать омовения, позволив ногам войти в мутную воду. В такие почти священные минуты происходили и другие процессы, ибо жизнь, вечным символом которой служит весна, наполняется теплом и влагой от южного ветра, прилетевшего из девственного леса Барунской долины.
Голоса птиц, которых до сих пор никто здесь не видел и не слышал, этим утром становятся предвестниками каких-то событий. Возможно, птицы были занесены в ледовые просторы базового лагеря ночным ураганом; голоса их, тревожные, отчаянные и даже что-то предрекающие, касаются нашего слуха, и нам очень хочется уловить в этих голосах надежду на весну и благополучное возвращение.
Итак, в те минуты, когда солнце миновало зенит, Мишо и Милан остановились на вершине скалы и альтиметр показал высоту более 7300 метров, то есть — в зоне смерти, если верить книгам, научным наблюдениям и утверждениям физиологов. Они стали на том месте, где будет лагерь 4, и занялись строительством жилищ, укрытий и очередного выдвинутого вперед поста экспедиции. Два дня назад шерпы, Милослав Нейманн и Лео Паленичек принесли сюда продукты, две палатки и спальные мешки с надписью «лагерь 4». К своей радости, мы нашли тут оставленные в 1973 году две старые палатки, которые еще можно было использовать, три спальных мешка, лопату для снега и желтый баллон с кислородом.
В то же время Зденек Брабец, Игорь Новак и Мирек Пельц поднимались с грузом по «Ножу» в лагерь 3, а Карел Шуберт стоял под скалой на снежном гребне, на котором расположен лагерь 4, может быть только осматриваясь, а может быть и фотографируя.
И в те же минуты Дава Цзеринг и Анг Пхурба, раздетые до пояса, сидят перед своими палатками в базовом лагере, выворачивая наизнанку теплое нижнее белье и старательно осматривая швы и каждую складку на предмет обнаружения великолепных экземпляров «вшей платяных». Мингма готовит обед, а Иван побрился и, пренебрегая традициями пасхального понедельника, совершил омовение, но не в реке, как то предписывают религиозные обычаи, а в ведре горячей воды на материальном складе. После этого он извлек из соответствующего ящика на продовольственном складе сухой пудинг и принялся за изготовление этого замечательного блюда.
Лео делает ванночку для отмороженного большого пальца, альпинисты поднимаются в первый, третий и четвертый лагеря. А пасха близится к концу.
Анг Ринсин, бывший почтальон ее величества королевы Виктории, императрицы Индии, принес приятные известия с родины, и среди них одно, которое напомнило нам С. К. Нейманна, «Песни древнего Китая», Богуслава Мартину — в общем нечто с трудом поддающееся определению, но что мы называем
Эти стихи — один из немногих приветов нам — были присланы из Гавличкова Брода. В такое время река с прекраснейшим названием Сазава шумит порогами меж гранитных берегов Высочины, и ивы цветут в ее излучинах у поселка с красивым названием Смрчна (букв. «Еловая». —
Если вам в таком настроении взбредет в голову поразмышлять, отчего красивые названия чешских и моравских рек преимущественно женского рода и имеют удивительные окончания
Лагерь 4 поставлен почти через месяц после прихода альпинистов в базовый лагерь. Месяц длилось строительство четырех промежуточных лагерей, ремонт и провешивание сине-белой тропы до высоты 7300 метров. Стена и ребро уже не голая скала, не сухой лед; свежевыпавший снег затрудняет восхождение по «Ножу», усложняет подъем по ребру и к лагерю 5, где Милан Кришшак, Михал Оролин и Карел Шуберт укрепляют уже пятую веревку. Плохое самочувствие, дурное настроение и зубная боль постигли новичков Игоря и Мирека в лагере 3; они возвратились в базовый, а их сменили Иван Фиала, Владо, Лео, Гонза Червинка и шерпы.
На ребре Макалу не бывает «мертвого сезона». И никогда не бывало, хотя за него говорили жестокость местного климата, миллионные армии вирусов и стрептококков, воспаления надкостниц и весь комплекс высотных недомоганий. И в день, который стал предвестником весны, повалил снег, в мгновение ока покрывший базовый лагерь и все вокруг десятисантиметровым слоем. И под громовые раскаты первой весенней грозы, пришедшей в Барунскую долину с юга через перевал Исва Ла, остается только лежать в палатке, стряхивая снег с палаточного брезента, — и ждать.
В эти дни необходимо было заново определить нормы питания, провести инвентаризацию на складе и с шариковой ручкой в руке подсчитывать и подсчитывать консервы, мешки муки, коробки сахара, пачки чая и кофе, мешки чечевицы и риса, компоты, мясо, сало, лук и масло, чеснок, шпиг, венгерскую колбасу и сыры, сухое и сгущенное молоко, сушеные абрикосы и сливы, мешки кнедликов фабричного производства, блинчиков, супов, коробки конфет, шоколада, пряностей, консервные банки ветчины, яичного порошка, квашеной капусты и свеклы, паст и паштетов и еще много, много других нужных вещей, таких, как хлеб, манка, коричневатый гималайский рис и пахнущая солодом цзампа.
У меня, как у заведующего продуктовым складом, работа была самая неблагодарная: постоянно быть в курсе наличия припасов и заботиться о том, чтобы все были сыты и наверху, в промежуточных лагерях, и внизу, в базовом. Если альпинисты, вернувшиеся с маршрута, имели право на реалиментацию, регидратацию, ревитаминизацию и реминерализацию, то нечего удивляться, что любой из них был в состоянии за один присест умять половину палки салями, целую банку сардин да еще компот с гренками, обильно запив все чаем с молоком или, скорее, со сливками. Ничто так не возбуждает аппетит, как отдых и ничегонеделание, и заведующий продуктовым складом обязан следить, чтобы на полке в общей палатке всегда стояли требуемые продукты.
И все-таки было нужно считаться с тем фактом, становившимся чем дальше, тем все более неумолимым, что время нашего пребывания на Макалу не сократится (как бы нам того ни хотелось), а скорее наоборот, окажется бо́льшим, чем мы предполагали. Однако некоторые из нас оставались упрямыми оптимистами и не понимали, зачем рассчитывать продукты до конца мая. Это они считали чуть ли не кощунством — ведь экспедиция должна достичь вершины к 10 мая, если не раньше! В конце мая мы будем уже в Катманду, ускользнув от пиявок, муссонных дождей и всяких недоразумений с носильщиками и авиакомпаниями. Если девиз: «Когда есть, надо есть, а на нет и суда нет» — считается даже ниже девиза насекомых (ибо такое организованное насекомое, как пчела или оса, умеет рационально распоряжаться запасами пищи), то следование ему портило настроение, причем причиной этого было вовсе не понижение уровня глицеридов в крови, а ощущение, что тебя ущемили в право наесться до отвала. Вероятно, опасаясь этого, одни прятали у себя в рюкзаке две личные банки малинового компота, чтобы украдкой насладиться им, другие держали в своих ящичках мешочки с картошкой, купленной по дороге у красивых продавщиц из Седоа, чтобы приготовить собственную жареную картошку, у третьих припасены бутылка коньяка, банка сухого молока да пакетик сушеных абрикосов, у четвертых — пачка чая, который они заваривают английским способом, ибо шерпский чай, приготовленный на костре в можжевеловом дыму, пахнет не далями, а дегтем и чадом, что даже близко не напоминает благородный аромат этого аристократического напитка.
Я участвовал в четырех или пяти высокогорных экспедициях в Азии, причем продукты нам были в подавляющем большинстве дарованы многими предприятиями нашей пищевой, консервной, мясо-молочной и сахарной промышленностей. Большинство изделий отменного качества и вкуса было в достаточном количестве, но порой приходилось грызть сухари — твердые, словно вырезанные из дерева; мясные консервы, содержимое которых оставляло на языке и мягком нёбе металлический привкус; или солдатские пайки, готовые к списанию. Редко кто жаловался — может быть, потому, что старое уже поколение альпинистов, с самого начала систематически готовясь к будущим суровым условиям похода, считало естественным во время коллективного перехода по главному гребню Высоких Татр не останавливаться на Попрадском озере на кружку пива, когда группа — у каждого по сорок килограммов на спине — в жарких лучах мартовского солнца проходила мимо гостеприимного заведения. И все шлепали по талому снегу на замерзшем озере, высунув язык на плечо, даже не оглядываясь на залитые солнцем террасы, где отдыхающие отхлебывали лимонад, чай с ромом и прославленное попрадское десятиградусное пиво. Ибо таков был устав «ордена». Нынче традиции «ордена» изменились. Изобилие, даже излишек, продуктов и материальных средств считается естественным, как воздух и вода, хотя после знойного дня приятнее, конечно, провести регидратацию в грубоскальском трактире «У петухов», где подают отличное «Малорогозецкое». И самодисциплина, граничившая прежде с беспощадностью к самому себе и с твердостью по отношению к другим, не столь сурова. Граница положительного влияния спорта в его высшей форме расплывается, и выступают законы, почти жестокие физически, применяемые во время самых ответственных состязаний — безразлично, в спортивных ли играх, в легкой ли атлетике — королеве спорта или в альпинизме.
Поэтому следующее поколение альпинистов
Ибо все меняется, и то время, когда в Скалаки или в Пржигразы поднималось на «высокие до неба» песчаниковые скалы всего лишь несколько скалолазов из Турнова, Праги и Градца Кралове, ушло безвозвратно. На отрогах скал шумят леса и взлетают галки, почти не пугаясь криков восходителей.
Холод опять сковал голоса певчих птичек; двухсотлетние вороны (которые в эти теплые дни уже отважились на любовные игры) опять стоят неподвижно на краю морены, сплошь покрытой снегом, а гималайский петух отпел утреннюю песню. Над лагерем снова тишина, а вокруг белая зима, снег и мертвый покой.
Джон Хант когда-то сказал: «Высокогорные экспедиции необходимо готовить чрезвычайно старательно, продуманно, все надо обдумать до мельчайших подробностей, ибо рассчитывать следует на то, что условия будут значительно хуже, чем мы предполагаем. И всегда остается много простора для приключений».
Не оставляем ли мы порой для себя этого простора больше, чем требуется? Ведь для приключения совсем не обязателен большой простор — достаточно щели, крошечного отверстия для вентиляции в палатке. В палатку врывается снег, ветер и мороз, а эти «друзья» в суперполярных условиях и на субстратосферной высоте абсолютно нежелательны.
Если вы летите в Болгарию к морю, в Москву или просто в Братиславу, вы оказываетесь на высоте 6000 — 7000 — 9000 метров раньше, чем стюардесса выключит надпись, которая на всех языках приказывает: «Пристегнуть ремни, не курить!» Вы можете любоваться миром, благодаря компрессорам самолета и кабине высокого давления, с той же высоты, с какой открывается вид на тот же мир с ребра Макалу, причем за малую долю того времени, которое нужно альпинистам, чтобы добраться до этой высоты. Какой невообразимый парадокс!
Ибо лежать на семи- или восьмитысячной высоте в палатке, крышу которой завалили груды снега (в тех редких случаях, когда палаточное полотно не изодрано ураганом), в палатке, пол и матрасы которой отсырели и замерзли, переходя в течение астрономического дня из золя в гель, поскольку температура то понижается, то повышается, — лежать так может показаться почти отчаянным делом. И современная техника, представленная здесь коротковолновой рацией, батарейки которой слабеют от мороза, и газовой плиткой, становится химерой второй половины двадцатого столетия. Чтобы растопить пригоршню промерзшего снега или голубого льда, надо держать алюминиевую чашку над пылающей горелкой, а под нею зажечь еще одну, чтобы газ, прогревшись до нужного давления, поднялся, смешался с разреженным воздухом, окислился и сгорел. А нижнюю горелку еще необходимо согревать сомнительным теплом ладоней... Для всей операции требуется не одна пара рук, и результатом ее, при благоприятных обстоятельствах, может быть чашка чуть теплого чая, бульона или супа. Все это и есть бесконечный круговорот жизни: тепло тела переходит в тепло чая или пищи, а те, в свою очередь, передают его замерзшему телу.
22 апреля в лагере 4 Владо Петрику стало совсем худо. Над этим лагерем провешено уже триста двадцать метров веревки и обеспечена тропа к лагерю 5. Перильными веревками провешена уже «труба Коуницкого» — последний технически трудный участок под пятым лагерем, и все это укрепляет нашу надежду на скорое окончание экспедиции.
В тот день — уже в который раз — мы с Мингмой проводим инвентаризацию на продуктовом складе. Мы уже касались вечной проблемы питания при высокогорных восхождениях, и не стоит развивать эту тему во всех подробностях. К сожалению, человек, как, впрочем, любой живой организм, начиная с одноклеточных (вирусы и бактерии имеютдругую систему усвоения пищи, чем высшие млекопитающие), в ходе своего развития создал стереотипы приема пищи и, кроме того, некоторые надстроечные формы их потребления (сервировка, цветы на столе, приятная слуху музыка Моцарта или духового ансамбля «Мораванка»). Таким образом, следует различать примитивный метаболизм (клетка), корм (домашний скот, свиньи) и питание (человек). Восходители же практически различия между этими формами не делали. И когда мы с Мингмой, изгвазданные и запыленные от возни и манипуляций с коробками, мешками и ящиками, закончили инвентаризацию, то установили и доложили руководителю и коллективу, что запасов для «корма» у нас хватит на четыре-пять недель, но «питания» — только на две-три. Итак, пищи хватит нам приблизительно до конца мая, тогда как кулинарными деликатесами мы можем побаловать себя лишь до начала мая. Впрочем, к тому времени вершина будет наша и экспедиция без помех сможет насладиться картошкой, бараньим гуляшем и кислым молоком в деревнях у подножия Гималаев.
Впрочем, рассуждения о рациональном питании во время восхождения на высочайшие вершины мира, о высокогорном рационе, о белках, витаминах и минеральных веществах все равно не будут научными. Ведь всякая теория — сор. В конце концов, мы ели то, что нам давали. Как все экспедиции всех стран, ибо все они более или менее живут за счет благотворительности.
Директор пражских боен принял нас гостеприимно, секретарь принесла блюдо прославленных на весь мир пражских копченостей, смиховское пиво (бойни находятся на левом берегу Влтавы, то есть в районе смиховского пивоваренного завода «Старопрамен») и превосходный пражский хлеб. В изобилии поедая упомянутую пищу, обильно запивая ее названной жидкостью, мы беседовали о традициях мясницкого цеха, о Яне Люксембургском, которому пражские мясники помогли овладеть столицей Чешского королевства, перерубив цепи подъемного моста, так что его невозможно было поднять, после чего и до наших дней на цеховом гербе изображен чешский лев, держащий мясницкий топор. Пасмурное утро, особенно пасмурное на голешовицком берегу Влтавы, текло медленно, как и мать чешских рек, однако не без приятности.
А нынче — пасмурное барунское утро у подножия Макалу, и мы с Мингмой подсчитываем последние экземпляры пражских колбас, доставая их из ледника между камнями осыпи, чтобы посильнее закоптить над шерпским костром. Не думая о том, сколько содержится белков, жиров и витаминов в упомянутых изделиях, восходители, пришедшие почти что с высоты пятого лагеря, поедают их, не интересуясь ни теоретическими выкладками, ни историей мясницкого цеха. Шерпы, между тем, лакомятся шкуркой от словацкого сала, держа ее над огнем до тех пор, пока она не начинает пахнуть подгоревшим жиром и горелой роговиной, и знать не знают, что́ такое склероз сосудов, желудочные заболевания, рак и сердечная недостаточность — жупелы цивилизованного человечества.
Мы с Мингмой обнаружили во время инвентаризации чрезмерные запасы сахара, муки грубого и тонкого помола, риса, полуфабрикатов, кнедликов, блинчиков и оладий.
Желая обеспечить альпинистов на более длительное время «питанием», а не просто «кормом», мы подумывали о том, чтобы произвести обмен излишками наших продуктов с испанским лагерем. Мы могли предложить им свежий и сушеный лук, сухое молоко и яичный порошок в обмен на некоторые деликатесы, среди которых больше всего нас интересовали рыбные консервы. В испанском лагере нас с нашим офицером связи приняли приветливо, даже по-дружески, угостили орешками, рыбой и красным вином, которое льют из бурдюка прямо в горло. К сожалению, обмен продуктами так и не состоялся.
Возвращаясь к Барун Кхола (базовый лагерь испанцев был на другом берегу реки), мы миновали палатки с двойными стенками и открытыми входами, где при свете газовых печек грелись каталонцы, пренебрегая солнечным светом и теплом. Чехословацкая альпинистская школа в высшей степени спартанская. Мы уже давали понять, что Барунская долина не Лугачовице и что палатки «Липно», как о том говорит название, являются палатками классического типа А, в которых проводят отпуска чешские семьи, уничтожая консервы и прибавляя в весе на берегах южночешского озера, Адриатики или Черного моря, но никак не на шеститысячной высоте.
Высокогорные воспаления легких и стрептококковые ангины мы лечили — то успешно, а то и без особого эффекта — инъекциями кальция, «Пульмохином», таблетками, каплями и ингаляциями, добрым словом, чаем и ромом местных деревень и еще целым рядом химиотерапевтических средств и антибиотиков. А может быть, и впрямь достаточно было бы двойных стенок палаток — стенок, сохранявших тепло и влажность, без которых внутри палатки так неуютно...
За продвижением испанской экспедиции мы ревностно следили с самого начала. В январе 1976 года мы ответили в Барселону, что не возражаем — а как же иначе? — против того, чтобы каталонцы предприняли восхождение на Макалу одновременно с нами (если на то будет разрешение непальского правительства). Но мы предупредили о возможных трудностях в организации караванов и транспортировки в базовые лагеря в одно время из одного и того же места. Однако нас заверили, что испанцы выступят из Дхаран-Базара только 12 апреля. Срок слишком поздний, и мы, стараясь играть честно, сообщили об этом в Испанию — ведь в таком случае на непосредственное восхождение каталонским альпинистам оставался бы один месяц. К нашему удивлению, испанские восходители прибыли в Непал в одно время с нами, оправдываясь тем, что в результате опечатки нам сообщили дату 12 апреля вместо 12 марта. Мы не испытали особой радости от столь странной замены месяцев, но все-таки мы намного обгоняли испанцев. Наши автомобили, несмотря на трудности пути и козни таможенников на многих границах, уже приближались к непальской территории. У нас уже были набраны шерпы, на руках — почти все разрешения, и ждали мы только — когда один из наших автомобилей доберется до биратнагарского аэродрома, где уже заказаны самолеты до Тумлингтара. Там уже собрались в нетерпеливом ожидании триста носильщиков. И еще у нас было то преимущество, что это второе наше восхождение на Макалу, преимущество непосредственного опыта.
Быстрыми переходами — несмотря на крайне неблагоприятную погоду — мы добрались к подножию Макалу и заложили базовый, а также первый, второй и третий лагеря. Вечером 4 апреля Анг Ринсин впервые принес нам почту и одновременно с ней весть, что испанская группа всего в одном дне пути от нашего базового лагеря. Это известие нас поразило, ибо за все долгое время перехода, и даже уже в базовом лагере, мы и понятия не имели, где находится испанская экспедиция и как она продвигается. И вот ее костры, поддерживаемые можжевельником из зарослей, найденных нами, горят у самых ворот Макалу.
Хотя мы и знали, что испанцы получили разрешение на восхождение по единственной технически доступной для них дороге — по юго-восточному гребню, тот факт, что обе группы стремятся к одной цели, несколько беспокоил нас, хотели мы того или нет. Мы вдруг стали соперниками, подмечающими ошибки в стратегии и тактике противника, хотя мы, как более опытные, помогали каталонцам и давали им полезные советы.
Но возникла проблема с устройством испанского базового лагеря. Придя первыми под Макалу, мы, естественно, выбрали старое место, пусть и засоренное предыдущими экспедициями. Вероятно, можно было бы на том же месте или где-то поблизости поставить еще не один лагерь. К такому решению склонялось большинство наших альпинистов, но в конце концов мы с нашим офицером связи порекомендовали испанцам место на другом, левом, северо-восточном берегу Барун-реки, правда, к сожалению, укрытое от первых утренних лучей солнца. Зато это был чистый уголок, не замусоренный другими лагерями, близко от воды и с видом на Макалу, в солнечные дни напоенный ароматом карликовых рододендронов, покрывавших склоны морен.
Итак, 5 апреля днем первые испанские дозоры достигли нашего лагеря, и мы услышали звучный каталонский говор там, где до сих пор раздавался лишь певучий словацкий да твердый чешский. С неохотой согласились каталонцы с тем, чтобы их лагерь расположился на противоположном берегу реки, в километре от нашего, над которым плещется чехословацкий флаг. Вскоре, однако, и они подняли на пригорке над своей стоянкой красно-желтый полосатый каталонский флаг, и состязание — или игру — можно было начинать.
Но прежде, как водится, обе группы обменялись вымпелами и значками. И устроили друг другу прием в своих палатках-столовых. Мы предложили им наши фирменные блюда, а они в ответ потчевали нас маслинами, улитками и креветками, этими дарами Пиренейского полуострова, обильно запиваемыми красным вином. Прием происходил в испанской палатке, отапливаемой газовыми рефлекторами. А когда мы после банкета спускались ночью вниз к нашему лагерю, в долине звенела песня:
В состязании, полуфиналом которого будет, несомненно, покорение южной вершины Макалу (ведь высота 8010 метров и наша первая цель, потому что ею кончается чехословацкое ребро, и одновременно это — самая высокая точка юго-восточного, «японского», гребня, по которому будут восходить каталонцы), у нас было солидное превосходство. К тому времени мы находились уже выше третьего лагеря, а испанцы только закладывали базовый. С высоты трех наших лагерей мы как на ладони видели хаотические наледи и трещины ледопада, по которому испанская группа пойдет к Японскому перевалу. Мы видели, что легче всего им достичь перевала, а стало быть, и юго-восточного гребня, если подниматься сначала под самым чехословацким ребром, потому что здесь поверхность ледника компактнее и более полого идет к перевалу. В 1970 году японцы поднимались справа, то есть по противоположной стороне, и тяжелая работа в ледопаде беспредельно затруднила и в конце концов затянула все их восхождение.
Испанцы, следуя нашим советам и собственным наблюдениям, очень быстро поставили первый, второй и третий лагеря, потому что поднимались по леднику, что называется, пешком. 16 апреля они были уже на Японском перевале (около 6500 метров) и почти догнали наш передовой отряд.
В эти дни испанцы привели в наш лагерь одного из своих носильщиков. Во время перехода из Момбука в Пхематан, где на тропинку, идущую по узкой долине реки Барун, могут обрушиться камни, которые под лучами теплого солнца высвобождаются из речных отложений (русло прорезало их вплоть до твердых подпочвенных гнейсов), этот носильщик был тяжело ранен. В полдень, когда солнце нагревает свежеобнаженные склоны отложений, песчаный и глинистый «цемент» тает, освобождая каменные глыбы, и мы, проходя по этим местам, всегда очень спешили. Анг Ринсин, наш почтовый скороход, тоже боялся камнепада и всегда уходил из базового лагеря спозаранку, чтобы прийти в Пхематан до того, как солнце поднимется в зенит.
Испанский носильщик был плох. Камень или обломок скалы придавил его к осыпи, и, когда мы сняли с него временные повязки и шины, главный врач экспедиции доктор Леош Хладек констатировал, что левая плечевая кость раздроблена и сломана ключица. Возле костра, в тепле шерпской кухни, после обследования все кости были зафиксированы в нужном положении и пациент отпущен под домашнее наблюдение в испанский лагерь. Здесь он пробыл до тех пор, пока его не отправили вертолетом в родную деревню.
У испанской экспедиции не было врача, и мы, естественно, как в этом случае, так и в других, бескорыстно предлагали помощь и профилактический уход. Испанский врач прилетит позже вертолетом из Катманду, но в негостеприимной Барунской долине выдержит всего несколько дней. Вертолетом же его отправят обратно в Катманду: не акклиматизировавшись за время постепенного подъема, он не перенесет высоту базового лагеря.
В большинстве случаев во врачебной помощи нуждались обмороженные испанцы. Те, кто мог ходить, являлись в нашу «амбулаторию», других мы посещали сами.
Несмотря на подобного рода услуги и вежливое сотрудничество, в экономической сфере мы так и не достигли взаимовыгодных обменов. Чаще каталонцев выручали мы, в том числе и деньгами, когда они обращались к нам с просьбами. Мы великодушно подарили им кое-что из своих излишков, отказавшись от оплаты. Они же отдавали нам повидло и компоты — их экспедиция была слишком «сладкой». По тем же причинам, что и у нашей группы, у испанцев образовались излишки подаренных сластей, и сотни консервных банок испанского переслащенного повидла даже в конце экспедиции не привлекали к себе никакого интереса.
По-прежнему было трудно. Больные лечились и доходили до такого состояния, которое нельзя было назвать ни полным выздоровлением, ни болезнью, а чем-то средним, но все же ближе к болезни. Время от времени заседала медицинская комиссия, их признавали годными к восхождению, и они шли. Без особой радости, иной раз с грубой шуткой, порой откладывая выход с часу на час, поскольку до первого лагеря они добирались уже всего за три часа и часто за один день могли подняться и выше, даже до второго лагеря. И возвращались выполнив задачу — или по каким-то причинам не выполнив ее. Их дело было поднять наверх и укрепить белые веревки, пока не поврежденные солнцем и осколками скал, еще немного выше, повесить их рядом с синими веревками, чтобы обе эти сине-белые параллельные полосы указывали тропу в красных и черных скалах чехословацкого ребра. Два-три удара молотком, чтобы проверить прочность крючьев, и опять выше, дальше.
И в базовом лагере всех давила эта рабочая психология — и психоз восхождения, да еще угнетала грязь в лагере и этот воздушный образ Макалу — голые, белые горы, самые высокие в мире, из охристых и черных пород, из сине-зеленого льда и белого снега.
С пика IV ежедневно сходит лавина, воздушная волна от нее встряхивает палатки, и на базовый лагерь обрушивается град ледяных осколков.
Панорама свалки ничуть не уменьшает ощущения некоторой безопасности, несравнимой с безопасностью четвертого, третьего, второго и даже первого лагерей. Все возвращаются на эту почти пятитысячную высоту и предаются еде, разговорам и наркомании шума, производимого магнитофонными записями.
Когда в долину пришла испанская экспедиция, мы стремились не перемешивать обе группы, что, несмотря на все наши усилия, сделать не удалось. Было устроено совместное торжество, материально подкрепленное полной арака старой канистрой, которую притащил Норбу Лама. Факт этот, равно как и появление носильщиков испанской экспедиции, грозил напрочь парализовать трудовую мораль шерп. Мы не смогли помешать ни этому, ни ночи, которая затем прошумела, проссорилась и прохохотала. Утром, возмущенные и невыспавшиеся, мы сразу послали Лхакпу Гелбу и другого носильщика с грузом наверх. Шерпы, хотя они и прокутили всю ночь и выпили неслыханное количество алкоголя, безропотно двинулись в путь с тяжелым грузом, дыша перегаром в морозном воздухе солнечного утра.
Но Анг Темба отсыпался; по мере того как мозг сирдара очищался от одурманивающего воздействия арака и более чистых спиртов, наступала минута, когда язык Шекспира не представлял для него никакой трудности. В таком химизированном состоянии он отважился на образование прошедшего времени и изобрел многочисленные неправильные глаголы, излагая свои познания о перевоплощении. Вот его теория, не имеющая, конечно, ничего общего с восхождением на Макалу. Но да будет она записана, ибо излагал ее отнюдь не ламаистский теолог, а славный сирдар нашей экспедиции.
По этой теории выходит, что безразлично, как умирать; важно, что станется с мертвым телом. Тут преимущества имеют души умерших в горах — во время
Самый лучший способ перевоплощения, хотя и недешевый (дрова стоят дорого), — быть сожженным. Превращаешься в дым и пепел. Дым вдыхают живые люди, животные, а особенно маленькие зверьки и бабочки. Бабочкам, вдыхающим смрад горелых человеческих белков и жиров, Анг Темба придавал особое значение. С тем, чтобы продемонстрировать перевоплощение даже в такое нежное существо и преобразование отнюдь не благовонного дыма (я вспомнил Великую ночь Шивы в Пашупатинатхе) в краски крыльев бабочек — самые великолепные краски на свете. Так что тут мы имеем дело с явлением сверх ожидания эстетическим, приятным, в сравнении с которым погребальные обряды католической церкви или производственный процесс пражского крематория — вещи варварские, достойные упадочнического барокко, средневековья и потребительского общества Запада.
Менее эстетичный, но более дешевый способ — погребение в воде. Анг Темба, подражая великому ламе из Боднатха, сидел в позе Будды, округлив губы наподобие рыбьего рта, и курил чехословацкие сигареты, не снимая при этом защитных очков с шапки, хотя на дворе шел снег, по кухне распространялся можжевеловый дым и в очаге шипел жир, капающий с кусков сала, овечьих сыров и колбас, подвешенных к потолочной балке. Он повествовал о том, как рыбы поедают труп, и тот медленно перевоплощается в сине-зеленых усачей и крапчатых форелей. Таков обычай рыб в Дудх Коси, в других шерпских реках и в диких потоках под Эверестом, если только там есть рыбы. Младший из шерп Анг Пхурба слушал, серьезно кивая головой, благородные формы которой доставили бы радость любому антропологу. Он только дополнил рассказ мелким техническим комментарием: к трупу надо привязать камни потяжелее, чтобы он не всплыл.
Между тем густой снег сыпал на все лагеря на ребре, из раций слышались не слишком бодрые голоса, рис в коричневой шелухе прекрасно взбухал в алюминиевых котелках, издавая свой особый горьковатый запах, а Мингма готовил очень острые приправы. Он растирал зубчики чеснока камнями, обломками гранита, добавлял растительное масло, соль, сухие растолченные стручки перца, чтобы все это, перемешанное с крошками слюды, полевого шпата и кремня, превратилось в приправу, достойную стола восточных владык.
Норбу Лама, который никогда не бывал пьяным, хотя не колеблясь приносил из родного Седоа в базовый лагерь любое количество алкоголя, пока молчал, ибо не понимал оксфордский английский язык сирдара. Но с помощью Анга Тембы в качестве переводчика нам удалось обогатить наши познания в области топонимики Барунской долины и окружающих гор. Если Анг Темба не слишком выдумывал, то жители деревень под Барунским седлом именуют Макалу
Чолумбу, что значит «Великий Бог», пик VI — Не Поу — «Жилище Бога», а пик IV — Чамалангмо — «Верховная Богиня». Последнее название напоминает Чомолунгму — Эверест и говорит о том, что люди, живущие в горах, не затрудняют себя постройкой храмов. Они помещают своих богов в храмы, созданные самой природой, и приносят жертвы домашним божкам, скупо делясь с ними зернами риса, каплями масла, да окуривают их благовонным дымом смолистых листьев рододендронов. Так что богов своих они держат на расстоянии, на вершинах гор, а сами заботятся о просе, ячмене и рисе, об упитанности свиней и прочего скота, о кислом молоке и чанге.
Неожиданно для нас лагерь 4 завалило снегом. Тогда 23 апреля Йожо Псотка и Милослав Нейманн, идущие впереди, переставили двойную палатку на место, где стояли палатки в 1973 году. Вечером пошел мокрый снег, скорее дождь из низких туч, а за пиком VI сверкнули молнии. Может, на погоду, а скорее всего, на непогоду, ибо из третьего и четвертого лагерей видно уже белоснежное море облаков над предгорьями Гималаев, а с Индо-Гангской низменности и от Бенгальского залива волна за волной поднимается океанский воздух, и область высокого давления на Тибете готова переместиться. В один прекрасный день она окончательно отойдет за тибетские перевалы и за главный гималайский хребет, и на долгие месяцы Барунская долина вместе с горой по имени Чолумбу окажется во власти муссона. В такую пору в палатках базового лагеря можно сидеть по вечерам в одних свитерах и при свете длинных, тонких свечек, которые Анг Ринсин принес из Кхандбари, читать или писать домой. В лагере 4 той ночью выпало снегу на четверть метра, переставленные палатки все равно были засыпаны, и жизнь проходила так же, как в тот вечер, когда фейерверк за перевалом Исва Ла начался в момент захода Юпитера за пик IV. За тучами, закрывшими Барун Ла и долину реки по имени Заря, сверкает за молнией молния, а мы вспоминаем, что такой фейерверк три года назад начался только в первые майские дни. Муссон стучится в ворота Высоких Гималаев, и тибетская область высокого давления, наша суровая приятельница, отражает его назойливость.
В тот же почти весенний день Норбу Лама, как было условлено, принес пятьдесят килограммов картофеля и пригнал двух коз. Немного испуганные, стояли они, привязанные возле кухни, и альпинисты, которые оставались в лагере, разглядывали красивых, с нежной шерсткой невинных животных. Умиление их поднялось к самому сердцу, и ребята предложили взять козочек в тамбур палатки, чтобы они не замерзли в морозную снежную ночь. Однако Норбу Лама не был склонен баловать животных, предназначенных на убой или на производство молока; он поместил эти трогательные существа на складе материалов; альпинистам не оставалось ничего другого, как торчать у входа склада, откуда выглядывали рогатые головы.
Стемнело, и Макалу, озаренная молниями, сама фосфоресцировала. Спутники пролетели рядом с Большой Медведицей, высекли искры из вершины горы, а когда горизонт осветился разрядом молний, показалось, что их свет отражается от звезд и озаряет ребро и стену Макалу поляризованными лучами.
Но это только снег; он, окончательно прикрыв наготу гор, поглотил блеск молний вопреки всем законам оптики и осветил сетчатку глаз невольных участников этих практических занятий по физике лишь несколькими последними частицами-фотонами.
В лагере 4 мелькнул электрический свет. И еще раз — видно, кто-то перешел, вернее, переполз из палатки в палатку. Йожо, Мило и шерпы, возвратившись с высоты двадцати трех метров ниже прежнего лагеря 5 — стало быть, с высоты около 7830 метров, — залезли в спальные мешки. На этой высоте под лагерем 5 они выкопали площадку для палатки, вплотную к полосе черных скал, выше которых были уже только фирновый склон, гребень да две старые знакомые башни. Под черной, восточной, в 1973 году стояли палатки пятого лагеря. На площадке они уложили два кислородных баллона, свернутую палатку и очередные мотки белых веревок. Достроить лагерь предстоит Михалу Оролину, Милану Кришшаку и Карлу Шуберту, которые проводят эту бледную ночь в пещере лагеря 3.
Когда вышла из печати «Заря» — как альпинисты называли книгу о первой чехословацкой экспедиции на Макалу, — они говорили, что книга чересчур олитературена и опоэтизирована, мало в ней найдешь страшной, изнурительной работы восходителей во льдах и скалах Макалу. Я отвечал, что никто не запрещает им самим написать об этом книгу. Но я, знавший Макалу главным образом по грязи и свалке базового лагеря и по нескольким подъемам на высоту, едва превышающую 6000 метров, могу написать только то, что чувствую сам, и, естественно, не могу писать того, что чувствуют и переживают другие. И все-таки мое положение лучше, чем Джеймса Рамсея Уллманна, который написал прекрасную, ныне уже одну из классических книг об альпинизме «Американцы на Эвересте», сидя с тромбофлебитом возле рации в отеле Катманду. И я не могу присваивать себе исключительного права считать все, связанное с Макалу и с экспедицией, все, что я вижу и о чем пишу, объективной картиной тех огромных усилий, которых стоили первая и вторая экспедиции на самую высокую в чехословацком альпинизме вершину. И когда я каждый вечер укладываюсь спать, мозг мой впадает в то блаженное физиологическое состояние, название которому «сон», по-гречески
Ибо подняться на вершину Макалу, кажется, почти нам не под силу. Но что, в сущности, важно в жизни? Всегда надо ставить себе цели выше, чем те, с которыми можно справиться, — таков закон адаптации и роста, и человек все больше и больше становится человеком.
За свою жизнь я прочитал множество книг об альпинизме. Луи Тренкер, Фриц Каспарек, Пауль Бауэр, Ханс Пфанн, Юлиус Куги, Джон Хант, Гастон Ребюффа, Крис Боннингтон. Старейшие из этих имен уже забыты, а такие понятия, как единоборство с горой, покорение вершины, красота камней и простеньких горных цветочков, ради которых Куги прошел все Альпы, дружба, товарищество, содружество в самой своей человечнейшей сути, получают новое содержание и смысл. И все-таки то, что было настоящим в этих понятиях, переживает время, поколения, вульгаризацию не только альпинистского спорта — стремительное скалолазание, но и рекордные восхождения с употреблением (или злоупотреблением) самой современной техники. Иначе альпинизм — спорт, а может быть, и жизнь — не будет иметь другого смысла, кроме чистого развлечения, острых ощущений и иллюзий самоутверждения да еще чувства славы, о котором до сих пор мало кто знает, до чего оно предательское.
25 апреля — первый высокогорный метеорологический день. День, когда штурмуют непосредственно вершину. Белая гора Макалу кажется ниже и меньше, ибо над ней сияет голубое время.
В 15.00 Михал с Миланом сидят у палатки лагеря 4 на высоте 7300 метров, сидят в, одних рубашках, греются на солнце и любуются величавыми пиками Гималаев.
Вечером 25 апреля в шерпской кухне идет обсуждение на тему: «Кому забить одну из коз Норбу Ламы, предназначенных для еды». Каждый хочет жевать свежее мясо, пусть жесткое, — на высоте пяти тысяч метров трудно приготовлять пищу, как внизу. Все хотят есть, но никто не хочет резать. Дискуссией о том, кому резать козу, руководит, как всегда, сирдар Анг Темба; он подкрепляется спиртом и под влиянием его фармакологического действия вводит в беседу элементы буддистского богословия, собственную житейскую мудрость и свои удивительные опыты по технологии перевоплощения.
Офицер связи экспедиции Виджай Радж Бхатта забил бы козу, но, к сожалению, его жена в Катманду на последнем месяце беременности, а индуистская религия в таких ситуациях этого не позволяет. Из шерп в базовом лагере оставались только помощники по кухне Анг Гиалтсен и Карма Гиалтсен, прозванный Малым Буддой. Учитывая перевоплощение, которого, как мы видели, он достиг благодаря сытному чехословацкому питанию, резать козу он принципиально отказался.
Что же делать? Козы щиплют себе миллиметровые травинки, у всех урчит в животе при мысли о гуляше, о супе из парного мяса и о козьей печенке, поджаренной на сковороде.
Тогда я предлагаю Норбу Ламе отвести коз обратно в Седоа, где их обезглавят, а мясо принести в базовый лагерь.
Анг Темба, неутомимо развивая свои тезисы, не советует ни в коем случае резать животное в лагере, ибо это несомненно принесет несчастье. В доказательство он рассказал, как здесь три года назад Базра Гурунг, офицер связи чехословацкой экспедиции, мастерски казнил двух баранов, и все знают, что потом случилось.
Итак, было решено, что одну из козочек Кришна Бахадур и Анг Гиалтсен отведут в Шерсон, там ее зарежут, а мясо принесут назад в базовый лагеръ, где его и съедят.
В ту ночь, возбужденные столь серьезными событиями, мы почти не могли уснуть, но под утро, узнав, что показания альтиметра значительно поднялись и дыхание по Чейн — Стоксу ни с того ни с сего открылось даже у акклиматизированных восходителей, мы поняли, что мозговое возбуждение имело физические причины.
26 апреля все еще властвует весенняя ослепительная голубизна, хотя тучи уже собираются над долиной со всех сторон. Высотомер продолжает подниматься к пяти тысячам метров, давление воздуха, следовательно, понижается, что подтверждают и сообщения метеорологических станций, повторяющие: «облачно, дождь» — и снова: «облачно, дождь».
Когда я, как и каждое утро, подхожу к кухне, дело уже сделано. Вопреки науке о перевоплощении, загробной жизни, беременности и прочим возможным последствиям.
Покойное животное лежит уже разделанное перед кухней, и Карма, воплощенный Малый Будда, улыбается, потому что именно он в конце концов взял на себя обязанности палача. Анг Темба сортирует потроха, и кажется, все уже облизываются.
В четвертом лагере сегодня встали в четыре и Карел приготовил завтрак. Он любил готовить и на высотах даже семи тысяч с лишним метром, даже уставший, был способен не только столь же обильно поглощать еду, как на высоте базового лагеря, но и работать, варить, готовить для других чай, суп и даже более сложные блюда, например обжаривать ветчину, подогревать голубцы и другие выдающиеся изделия нашей консервной промышленности. И следует еще раз подчеркнуть, что все это он был способен съесть, тогда как остальные в большинстве своем только пили, лежали и поддавались высокогорным недомоганиям, депрессии и преувеличенному чувству геройства. Но Карел и после еды не бездельничал. Он убирал в палатках, сортировал альпинистское снаряжение, распевал старые туристские песни, а на ночь вынимал из своей аптечки снотворное, витамины, пастилки для откашливания или, напротив, от кашля, в зависимости от того, что он считал подходящим, и клал их в рот альпинистам, у которых только рты да обожженные носы торчали из отверстий спальных мешков.
Итак, в пять часов утра Михал, Милан и Карел стояли перед входом в палатку нашего распрекрасного лагеря 4, откуда можно обозреть столь великую часть мира и Вселенной. Стоял мороз, какого обычно не бывает по утрам на этих высотах, ветер был несильный, и альпинисты взваливали на спину синие силоновые короба, которые сами смастерили для переноски кислорода. Вес их был 18 — 20 килограммов: два кислородных баллона, веревки, кое-что из продуктов, спальный мешок и мелочи — два газовых баллончика, плитка, какая-нибудь посудина, аптечка и много другого, нужного и ненужного, причем почему-то ненужного всегда набирается больше, чем необходимого.
Альпинисты надевают резиновые шланги на вывод редукционного клапана. Другой конец шланга ведет к дыхательному клапану маски, а посредине вздувается баллончик, содержащий животворный газ. Перед этим отвинчивается пробка баллона, а на ее место плотно навинчивается редукционный клапан — самая сложная, важная и дорогая деталь всего кислородного аппарата. Как явствует из его названия, он призван снижать давление — с двухсот и выше атмосфер внутри баллона до такого уровня, который обеспечивает приток от одного до пяти литров в минуту, в зависимости от того, на какую отметку шкалы альпинист установит регулятор. Манометр, вмонтированный в редукционный клапан, показывает давление газа в баллоне. Таким образом, во всем аппарате редукционный клапан не только самая сложная, но и самая уязвимая деталь. И мы дышать на него боялись, держали в технической вате в специальных коробках из твердого картона. И все-таки иногда стекло манометра разбивалось, из резьбового соединения выпадала резиновая прокладка и пропадала бесследно, от нервного, чересчур сильного закручивания сбивалась резьба, и клапан становился негодным. Все это может случиться и на семи- и на восьмитысячной высоте, где координация мелких, точных движений нарушена, где пальцы мерзнут даже в рукавицах и где все помыслы устремлены совсем на другое, а не на какую-то вроде бы ничтожную детальку современной техники.
Альпинисты установили клапан для подачи кислорода на два-три литра, надели маски и начали подниматься сине-белой тропкой к лагерю 5.
Поднялись до высоты пятого лагеря — благодаря кислороду всего за три часа, — поставили здесь палатку и пошли дальше, чтобы как можно выше подготовить маршрут восхождения к южной вершине Макалу.
Самым тяжелым на всем ребре и самым долгим был участок между третьим и четвертым лагерями. Возможно, следовало бы четвертый лагерь разбить ниже, чтобы этот чрезвычайно трудный отрезок был покороче. К сожалению, в переплетениях ребер, стен, гребней, башен и траверсов не нашлось другого удобного места. И так приходится восходителям взбираться до лагеря 4, который был, есть и всегда будет поставлен там, где он стоит, пока альпинисты не станут пользоваться дюралевыми конструкциями для создания искусственных площадок — ведь их можно будет укреплять даже на крутизне.
Итак, Милан, Михал и Карел быстро поднялись, и к восьми часам они уже над пятым лагерем. Мы думали, что, пожалуй, нет нужды прибегать к кислороду уже на высоте 7300 метров. Но у нас был излишек его — пятьдесят шесть баллонов, частично новых, наполненных во Франции, а частично уже использованных в 1973 году, наполненных кислородом в Чехословакии. Однако их не удалось зарядить до нужного давления, то есть до 220 атмосфер. Манометр еле-еле дотягивал до 180, а на морозе и того меньше. Но все равно запасы кислорода были достаточны и позволяли иметь большие резервы в базовом лагере для больных; для тех же целей кислород был доставлен во все промежуточные лагеря. Почти половина — двадцать четыре баллона — была предназначена для самых высоких лагерей и для обеспечения восходителей при покорении самой вершины.
На этот раз мы разбили лагерь 5 под черной стеной, или, скорее, под скальным порогом, подъем к которому проходил по последнему из снеговых гребней. Вплотную к скале была поставлена вторая палатка, вход к входу с первой, как это принято в высотных лагерях, чтобы люди были рядом и могли передать из палатки в палатку чашку чая, редукционный клапан или таблетки ноксирона. Пространства для прогулок, хотя бы ограниченного, тут не было, как, впрочем, во всех лагерях начиная с третьего.
Альпинисты обошли черный барьер и справа поднялись на крутой фирн, на котором прежде стоял чехословацкий лагерь 5.
Все покрывает снег, фирн, лед и новая сверкающая на солнце пороша, уплотненная ветром до хрусткого наста, ломающегося под ногами восходителей. Все покрыто этим белым сияющим ничто. Оно постепенно тускнеет, когда на восточном склоне восходящий поток разреженного воздуха приносит с собой тучу испарений и ледяных кристалликов, которая заслоняет солнце. Альпинисты обошли это печальное место с восточной стороны и быстро, если можно говорить о скорости на высоте 7900 метров, направились за гнейсовую грань восточной башни. Милан шел первым, за ним Михал и Карел. Они не оглядывались, не хотели оглядываться. Работали автоматически с веревками, крючьями, ледорубами, карабинами, усмиряя собственное сердце, молча укрепляли страховочные веревки, — и вот они уже за гранью башни.
Михал, не считаясь с сильно бьющимся сердцем, не считаясь со своим положением, которое не переставало быть реальностью, — Михал все-таки оглянулся.
В этом сияющем ничто, постепенно переходившем в тоскливую белизну хмурого неба, из-под этого печального снега торчали желтая верхушка кислородного баллона, несколько камней серо-черного выжженного гнейса и серебряная, безнадежно сломанная жердь палаточной конструкции.
Михал, Милан и Карел обеспечили в этот день маршрут до того самого места, где 21 мая 1973 года штурмовая и поддерживающая команды оставили кислородные баллоны и палатку, предназначенную для шестого лагеря.
Здесь прервалась чехословацкая экспедиция 1973 года.
Над пятым лагерем они укрепили двести восемьдесят метров веревки (больше у них не было). Выше черной башни они шли по пояс в свежевыпавшем снеге. Забив крючья в эти графические черно-охристо-красно-белые скалы, они привязали конец последней веревки и вернулись назад. В пятый, четвертый, третий лагерь, скорее вниз, до второго. Однако Карел остался в четвертом.
Порой бывает так. Человек просто лежит в спальном мешке, устремив взгляд в бесконечность, и толчком к такому состоянию может послужить хотя бы мысль о том, почему столь хитроумная деталь, как редукционный клапан кислородного аппарата, начинает барахлить, проявляя коварство именно здесь, лицом к лицу с горой.
На другой день Карел спустился. По дороге он, верно, мурлыкал себе под нос старые туристские песни, фотографировал, размышлял, присаживался там, где можно присесть, и никуда не спешил. Эта склонность к размышлениям явилась причиной нового прозвища Карела — Пршемысл.
Однако к вечеру в базовом лагере никто не знал, где Пршемысл.
Руководитель экспедиции Иван стал упрекать Михала и Милана, почему они спустились без Карела. Михал ответил, что отказывается ходить с Карелом из-за его поразительной медлительности. А скорость — один из основных элементов успеха экспедиции. Михал отверг упреки Ивана, но это не уменьшило нашего беспокойства, ибо Карел так и не дал о себе знать даже в условленное время по рации. Может быть, он спит в четвертом лагере, а может, в третьем, — во всяком случае, во второй он до сих пор не пришел. Слово «пришел» совсем не объясняет способа передвижения по ребру, хотя три-четыре последних шага от конца страховочной веревки, натянутой на этот раз прямо над крутым фирном, от «Ножа» отвесно вниз ко второму лагерю действительно можно назвать ходьбой. Но об остальном пути от вершины Макалу через юго-восточный гребень, южную вершину, по всему ребру вниз до подножия ледовой стены над Чехословацким ледником никак не назовешь ходьбой, и тут неуместны слова «прийти» или «уйти». По ребру, по его скальным, ледовым и снежным участкам карабкаются единственно с помощью страховочных веревок и веревочных лестниц, причем, по мере того как восходители осваивают каждый захват веревки, каждый участок скалы, они продвигаются все быстрее.
В базовый лагерь вернулось большинство альпинистов. Ферко Достала скрутили почечные колики. У помощника кинооператора Гонзы Червинки изнуряющий кашель, и, когда ночью частота приступов кашля, несмотря на лечение, увеличивается, он получает кислород и кое-как засыпает; позже ему дадут морфий, затем строфантин, потому что в его легких все больше становится влажных хрипов. Все это может закончиться эмфиземой или скоротечным отеком легких, который на этих высотах опаснее, чем печально знаменитое высокогорное воспаление легких, хотя оба состояния имеют одну и ту же причину: сжатие до полной непроходимости тончайших веточек бронхов, повышенное кровяное давление в легочной артерии и проникновение жидкости в альвеолы. Следовательно, интенсивное лечение ассистента кинооператоров было уместно и оказалось успешным, хотя окончательное выздоровление будет длиться долго. Но Гонза еще поднимется с камерой на южную вершину Макалу, будет снимать все восхождение по ребру и в завершающей фазе экспедиции снова пойдет наверх по испанскому маршруту, как самый надежный член обеспечивающей группы, превратившейся позже в спасательную.
Базовый лагерь в последующие два дня становится всеобщим прибежищем. Некоторые начинают страдать от типичного на этих высотах недуга — воспаления прямой кишки, у других появились боли в желудке, а ночью с дальнейшим понижением атмосферного давления многих посещает подружка-бессонница, ибо альтиметр поднимается выше и выше, увеличивается влажность воздуха, сыро, плохо душе, и телу, и мозговым центрам, которые начинают работать некоординированно; альпинистов будят неритмичное дыхание, тяжесть в груди и в горле, ночная гиперфункция почек, хотя к утру почти весеннее небо проясняется. Только за пиком VI в эти предутренние часы встает черно-серая стена, пересеченная горизонталями электрических разрядов, которые ширятся между слоями туч.
27 апреля в семь часов утра Лео Паленичек и Владо Ондруш, первый кинооператор экспедиции, вместе с двумя шерпами радировали нам из лагеря 3. Но и там нет Карела, прозванного Пршемыслом или еще Петром за то, что он похож на святого с башен часов Староместской ратуши.
Стало быть, не вся экспедиция собирается в базовом лагере, хотя здесь подают гуляш из козлятины. При разделке животного выяснилось, что это не козочка, а козел, и нежность альпинистов, побуждавшая их восклицать: «Полюбуйся, какие у этой козочки чудные глаза!» — была неправомерной. Козлом окажется и второе животное, как, впрочем, и все остальные того же семейства, потому что далеко не только по религиозным причинам под Гималаями самок, как правило, не забивают. Ведь они — продолжательницы рода и жизни; и мачете косит лишь баранов, козлов и быков, овцы же, козы и коровы гибнут естественной смертью.
Итак, подается мясо, вареная картошка, а к завтраку — густой суп, в котором плавают жесткие куски мяса, осколки костей и требуха. Набитые желудки поднимают настроение, и магнитофон с утра до вечера включен на всю катушку. Восходители, собравшись в столовой-палатке, сосредоточенно подвергают себя одурманивающему влиянию шума, грохота, звуков, которые в так называемой современной эстрадной музыке столь удачно воспроизводят всхлипы, вопли ужаса, акустические проявления желудочных колик и других вегетативных процессов, типичных для высших млекопитающих, и в первую очередь для
Не заключено ли в этом подспудное сомнение в успехе экспедиции? А тут еще ежедневный максимальный скачок атмосферного давления, вызванный перепадом высот в несколько сот метров...
Повелительный, последовательный и постоянный оптимизм Ивана — не рабочая теория. Это так же очевидно, как колебания атмосферного давления, как геройские речи, как порой удручающая вульгарность «членов», как радость искупаться в серо-зелено-голубых водах Барун-реки, когда, несмотря на все прогнозы и капризы высотомера, над долиной занимается прекрасный теплый день. И в это мгновение сходит огромная, пожалуй, самая большая до сих пор лавина с пика Чамалангмо, и, прежде чем нам удается разыскать меж валунов прибрежных наносов свою одежду (потому что она — под цвет пестрой смеси камней, гравия и песка), нас догоняет воздушная волна и очень плотное облако из осколков льда, секущее кожу наших исхудалых тел.
Даже когда наконец к вечеру из третьего лагеря пришли довольный неутомленный Пршемысл-Карел и Владо, экспедиция собралась в базовом лагере еще не в полном составе. «Мертвого времени» не существует. Зденек Брабец и Игорь Новак опять в первом лагере, а Лео с шерпами — в четвертом. В честь открытия пятого лагеря и почти достигнутой южной вершины был устроен богатый ужин, во время которого Мингма, как метрдотель, следил, чтобы Малый Будда и Анг разносили по столам жареную козлиную печенку, рис, фаршированный перец, и пирожные, и две бутылки белого вина, и крепкий чай в последовательности, которую предписывают традиции, привычки пищеварительного тракта и возможности кухни и склада. Несмотря на все эти наслаждения, тоска разливается по синей палатке. Погода портится с каждым днем, а усталость заменяет болезни.
Пока в базовом лагере жуют козлиное мясо, Лео в палатке лагеря 4 варит скромный ужин, шерпы в другой палатке того же лагеря перемешивают немного цзампы с чаем и поедают свою излюбленную пищу. Снег тихо ложится на скалы, преображая любезные рукам каменные громады в недоступную ледяную массу, которая, кажется, не сойдет ни под солнцем, ни под ветром.
Волны весенних гроз и туч тянутся с равнин Индии, продвигаются на север вдоль рек, громоздясь одна на другую, вползают по склонам Малых Гималаев к пику VI к Чамлангу, окутывают пик IV и душат все — даже костер в базовом лагере; они тянутся еще выше, к горе Макалу.
Если Лео с шерпами выполнит то, что задумал и от чего сейчас зависит надежда на продолжение восхождения к вершине, то есть если он дойдет до лагеря 5, забросит туда продукты и кислород, если поднимется выше того места, куда дошли Михал с Миланом, и обеспечит восхождение на последнем тяжелом скалистом участке дороги в «трубе» под вершинным фирновым склоном, — в этом случае Лео сделает больше, чем должен, и, может быть, откроет дорогу не только к южной вершине, но и на главную вершину Макалу. Но таких замыслов, таких восхождений и даже более важных моментов будет еще много, прежде чем чехословацкая экспедиция водрузит флаг на вершине Макалу.
В половине девятого утра 28 апреля Лео сообщил, что он все еще в четвертом лагере, потому что дорога наверх завалена лавиной и сине-белая тропа осталась глубоко под снегом. Третий лагерь тоже завален лавиной, не повредившей, правда, пещеру, но полностью раздавившей шерпскую палатку. Все же Лео и шерпы двинулись по лавинному пути, поднялись выше четвертого лагеря и к вечеру буквально прорылись через сто пятьдесят метров снега под пятый лагерь. Здесь, в небольшой котловине с наклонным снежным дном, они закончили работу, и, пока Лео, что называется, по инерции добирался до пятого лагеря, шерпы сложили в снег поклажу и поспешили вернуться обратно, чтобы до сумерек достигнуть четвертого лагеря, а до ночи — третьего.
Лео остается один в пятом лагере. Он обнаруживает, что здесь не то что супа, нет даже чая, нашлось всего лишь несколько кусочков сахара. Все, что нужно для жизни на высоте 7820 метров, осталось внизу, но идти туда бессмысленно, ибо усталость и наступление ночи сильнее чувства голода. Поэтому Лео растопил снег и пил талую воду, подсластив ее. Затем с помощью гексобарбитала он приводит себя в состояние, похожее на сон. На этих высотах о таком благословенном состоянии, как сон, едва ли можно говорить. Здесь это скорее полуобморок или беспамятство, вызванное химическими средствами. Пожалуй, лишь Карел Шуберт способен спать, так же как есть и работать, в «зоне смерти», словно это происходит не в Гималаях, а в горных массивах чешской Брды.
Карел Шуберт — открытие экспедиции. На таких высотах он еще не был, хотя и поднимался тяжелейшим маршрутом на американский Йосемит, а за год до Макалу побывал на пике Ленина в Памире. Однако все это не идет ни в какое сравнение ни по техническим, ни по высотным условиям с Гималаями (пик Ленина — 7134 метра). И все-таки Карел переносит высоту, пожалуй, лучше остальных.
Упорно борется с этими условиями другой новичок экспедиции — Мирек Пельц.
Он относится к молодому поколению восходителей. Однако на Макалу его преследуют беда за бедой и бесконечные хворобы. Спазмы желудка, из-за чего доктор Хладек отправил его из третьего лагеря вниз, воспаление десен: у него прорезывался правый зуб мудрости. Вообще-то зубы у него очень хорошие, и он долго сопротивлялся предложению удалить этот зуб. И только когда не помог даже надрез десны, скрывающей зуб мудрости, Мирек однажды солнечным утром уселся на дюралевый ящик с отважным решением — вверить себя врачу.
Быть врачом в Гималаях своего рода приключенческий роман. Если в экспедицию поступает врач, работавший в органах здравоохранения, где он занимался бумажками, рецептами, печатями, подписями, сводками, формулярами и прочими административными делами, где больных и псевдобольных точно распределяют по специалистам, вместо того, чтобы возлагать руки на больные тела и органы, то он получит здесь такое удовлетворение, какого уже не знают врачи, служат ли они в организованном здравоохранении или занимаются частной практикой, когда закон прибыли нередко принуждает их поступаться наукой Эскулапа.
Прежде всего тут вы на всех — один. У вас есть глаза, руки, уши, и почти забытые методы классической медицины, как перкуссия, прослушивание и прощупывание, оживают в вашей памяти. Вам приходится лечить все, что здесь необходимо, и вы должны отлично управляться с инструментами и хирурга и зубного врача...
Итак, Мирек сидел в столовой на алюминиевом ящике, а кинооператор Ферко держал его голову. Сделали обезболивающую инъекцию, и вскоре можно было приступать к удалению восьмого нижнего правого зуба. Этот коренной зуб с одним корнем, сросшимся из четырех, часто портится еще при прорезывании, потому что для него практически нет места, и он вызывает воспаление слизистой. Удалить его можно быстро, наложив особый рычаг, который опирается на соседний коренной зуб.
У нас так все и получилось, и зуб мудрости был высвобожден из лунки, однако извлечь его стоило больших усилий. Зуб торчал в самом углу, образуемом нижней челюстью, и его извлечению мешали сзади кость нижней челюсти, а спереди — седьмой зуб. В конце концов зуб был удален, причем совершенно нетипично, клещами для верхних коренных. К такому приему прибегают даже в лучших клиниках.
Вот вам описание не такого уж исключительного случая в работе врача экспедиции, хотя главным образом ему приходится иметь дело с обморожениями, отеками, ангинами, бронхитами и тому подобным. В экспедиции было два врача, что чрезвычайно удобно. В случае необходимого хирургического вмешательства, например при неотложном удалении воспаленного аппендикса, двум врачам проводить операцию сподручнее, чем одному с добровольными ассистентами, хотя недостатка в таковых среди восходителей не бывает. Кроме того, в сложных случаях врачи могут консультировать друг друга, поспорить между собой или лечить каждый по-своему. Несмотря на механизацию и разделение труда, врачевание по природе своей все еще остается
Выдерживает человеческий организм и неумеренное поглощение лекарств, антибиотиков и различных витаминов, которые мы так щедро раздаем. Часто за завтраком, которому предшествовало поедание изделий фармацевтической промышленности как чехословацкой, так и иностранной, мысль моя обращалась к принципам шерпского питания, и я сопоставлял его с нашими блюдами: жареной печенкой, бульоном из козлиных костей и голов прямо с глазами, мозгами, рогами, языком и кожей.
Безусловно, когда-нибудь те, кто питается цзампой, неочищенным рисом и изредка вареной козлятиной, будут взбираться на вершины очень высоких гор. Что тогда станется с глотателями пилюль и порошков? Мы никогда не видели, чтобы кто-нибудь из наших шерп глотал В-комплекс форте, целаскон, пангамин, липовитан, пиридоксин, эревит и другие снадобья. И все-таки их физическое состояние и душевное спокойствие были по крайней мере такими же, как у «членов», которые допинговали себя к тому же хвастливыми речами и консервированным грохотом, опускаясь до вульгарности, чтобы снова вынырнуть из нее героями несомненно вымышленных приключений.
Поскольку слово «красота» теряет всякий смысл в Гималаях, никто и никогда не говорит здесь об эстетике гор и о красоте природы. А розы? Они могли бы здесь цвести, но кто из восходителей знает об этом? Ведь природу в самом деле красивой не назовешь, она только бесконечно безразлична; красоту ей приписываем мы сами. Понятие «романтика», несомненно, перестанет упоминаться в словаре людей, занимающихся пассивным аудиовизуальным потреблением красоты и приключений, потому что романтика прежде всего активное сопереживание объективностей природы, мира и Вселенной, которые обретают красоту только через это сопереживание.
Что же остается? Тяжелый труд, которого никто не понимает, не постигает его смысла, который столь же безразличен для всех, как гора безразлична к попыткам восходителей. Но, может быть, за тяжелой работой, за всей наготой человеческих взаимоотношений где-то там еще тлеет искорка романтичной красоты, дружбы, мужества и мечтаний, может быть, когда-нибудь из нее еще возгорится пламя?
Когда шерпы съели всю цзампу, закупленную нами в Седоа, мы выдали Мингме пражскую муку грубого помола, которую он прожарил в алюминиевой кастрюле. Мука приобрела коричневый цвет и запах карамели. Жареную муку шерпы смешивали с сахаром, поливали чаем и молоком, и, по их мнению, получался отличный деликатес, хотя с точки зрения рациональности и биологической ценности еда эта вызывала сомнение. Серо-коричневая цзампа содержала больше витаминов, чем пражская мука, но повар Мингма защищал ее:
«Цзампа из Седоа нет хорошая: в ней трава, камни и много другие вещи». Когда я спросил Мингму, что он имеет в виду, говоря о «других вещах», он улыбнулся и стыдливо промолчал. Можно только предположить, какие именно «вещи» попадают в цзампу при технологических процессах, обычных в предгорьях Гималаев, где дробление ячменя происходит в непосредственном соседстве с яками, овцами и коровами. Таким образом, вопрос о биологической ценности гималайской цзампы остается необъяснимым.
Астрономический день увеличивается, кончились суровые ясные утра; время делится на регулярные приемы пищи и сон в промерзших палатках с семи вечера до семи утра следующего дня. Дни увеличиваются, но поскольку мы находимся недалеко от экватора, то рассветать и темнеть будет по-прежнему быстро, а продолжительность дня и ночи так и будет колебаться вокруг двенадцати часов.
Конец апреля, трава вокруг лагеря зеленеет, и восходители, отдыхающие внизу, наслаждаются солнцем, полными тарелками, сырами, с которых капает жир, потому что их коптили над огнем в кухне, хлебом и черными блестящими колбасами, горчицей и свеклой, умеренным повышением атмосферного давления и сном с полным желудком в тепле палатки, и это в то время, когда белоснежные пики сияют в пленительной голубизне и видны мельчайшие детали стен, изрезанных лавинами. Как мало — и как страшно много нужно человеку для чувства (мимолетного, ибо тотчас снова пойдет снег, а холод, мороз вновь проникнет в палатки, сердце, мозг), для чувства блаженства, радости, а возможно, и счастья!
В пять часов вечера включаем передатчик, настраиваясь на условленную волну, но над Катманду вспыхивают молнии, и электрические разряды нарушают прием и передачу и в межзвездных просторах и в том небольшом пространстве, что отделяет Катманду от базового лагеря у подножия Макалу. Зденек Виднер опасается, как бы в антенну не ударила молния, а потому мы прерываем связь и снова выйдем в эфир только после того, как буря над долиной реки Багмати утихнет или уйдет за гребни Махабхарата
Завтра между 16.30 и 17.30 ожидается солнечное затмение. В Непале оно будет восьмидесятипроцентным, а в областях Тибета — стопроцентным. Астрономы из Катманду просят нас извещать о ходе затмения, и мы передаем их просьбу в промежуточные лагеря, чтобы альпинисты отметили время и ход этого явления природы. Однако тучи, ледовая мгла и позднее время (уже начало смеркаться) ничего не изменили на обычном предвечернем небосклоне, когда солнце касается западных пиков Барунцзе, Лхоцзе, Чо Пола и Эвереста, и восходители не могут отметить ничего, кроме подавленности от приближения ночи, леденящего холода и радости укрыться в палатках. Важнее для нас то, что Калькутта обещает через три дня улучшение погоды, ибо метель, усиливающийся ветер и падение атмосферного давления еще не означают первую волну муссонов, а всего лишь перемещение фронта, после которого повысится давление, улучшится работа мозга, дыхания и кровообращения, поднимется настроение у каждого в отдельности и у всего коллектива в целом.
Теплый, по-весеннему влажный вечер, в палатках царит бурный оптимизм, но он подобен грибам или плесени, которым достаточно незначительного отклонения температуры, влажности воздуха, интенсивности солнечного излучения, чтобы перестать буйно развиваться, высохнуть и превратиться в бесформенную массу. Надежда и вера, питаемые оптимизмом метеорологов и калькуттским радио не менее успешно, чем наивность и простота наших мечтаний, предвещают размышления о дальнейших шагах экспедиции, о расписании штурма вершины, которые приводят нас к середине мая. Однако, как известно, Лео не выполнил то, что задумал сделать выше пятого лагеря, так что все сдвигается во времени, да будет воля его. Уже бывало так, что назначались точные сроки, которые тут же оказывались нереальными.
В день солнечного затмения в Непале праздник и люди всех национальностей, рас и вероисповеданий предаются покою и почти абсолютному посту. Но в Барунской долине и на чехословацком ребре Макалу никто не замечает, как угасает солнечный свет и как по земле и в человеческих душах разливаются странные сумерки.
Ранним утром 29 апреля радио Катманду передает музыку Дворжака, а Макалу стоит ясная, белая, сияющая. Мы с Йожо сидим у очага в кухне и сквозь щель между стеной, сложенной из гнейсовых плит, и красным нейлоновым полотнищем, почерневшим от шерпского дыма, смотрим на гору, скалу, лед и снег, на разреженный воздух и мечтаем. Мечтают все, от самых суровых до последних циников. Ибо людям свойственно верить даже перед лицом безразличного мира и равнодушных людей.
В лагере 1 Леош Хладек каплю за каплей вводит в вену Леопольда Паленичека целебный раствор, который разжижает сгустившуюся кровь и понижает действие химикалий, которыми Лео злоупотребил, чтобы провести ночь с отмороженными пальцами на ноге в пятом лагере, имея всего несколько глотков талой снежной подслащенной воды. На его ногу был наложен жгут, и в вену через иглу поступает жидкость с анестезирующим средством и препаратами, расширяющими сосуды. Я предложил удалить посиневший ноготь, ложе которого практически было некрозировано от давления ботинка, мороза и свернувшейся крови. Но Леош провел трепанацию ногтя, и он со временем, как ни странно, зажил, ткань пальца восстановилась, и, когда я дал Леопольду свои большие высокогорные ботинки, он ступал в них, как в лодках, и снова мог лезть наверх.
Обувь на таких высотах не менее важна, чем жидкость и кислород. У нас были самые современные высокогорные ботинки с двойными прокладками из овечьей кожи, ботинки производства французской фирмы «Макалу», которыми пользовалась французская экспедиция в 1971 году при технически сложном восхождении по западному ребру. Однако для чешских и словацких ног они оказались слишком тесными и жесткими. Чехословацкие же ботинки, изготовленные в Попраде, были мягкими, с одной только войлочной стелькой, но они, пожалуй, лучше оправдали себя на морозе в скалах, на льду и на снегу. Во всяком случае, в них были обуты шерпы, и только один из них обморозил ноги, тогда как «члены», оснащенные французскими ботинками, обморозились все.
Итак, в то праздничное утро перед солнечным затмением непальское радио — трудно сказать почему — передавало музыку Антонина Дворжака. Альпинисты и шерпы в это время либо спускаются из промежуточных лагерей либо поднимаются к ним. Работа, движение, жизнь на горе не прекращается, «мертвое время» — фикция, и солнечное затмение вовсе не праздник для экспедиции.
Этим же утром руководитель экспедиции Иван Галфи роздал высокогорные очки тем, кто предположительно составит первую и вторую штурмовые группы. Он вручил им чехословацкий и непальский флаги с пришитыми на них шнурами, чтобы привязывать к ледорубам. Йожо Псотка еще взял эмблему и вымпел «Горной службы», вымпел первого и самого старого словацкого альпинистского клуба, носящего название ИАМЕС — по начальным буквам слов Идеализм, Альпинизм, Мораль, Евгеника и Солидарность. Подобные сцены, пожалуй, происходят во всех экспедициях, не исключая британскую 1953 года, когда Джон Хант вручал Эдмунду Хиллари библию и крест, чтобы оставить их на вершине Эвереста.
Все тем же утром, поглядывая сквозь упомянутую щель на Макалу, мы с Йожо вели такой разговор:
— Эх, было бы у нас побольше шерп!
— Важно не количество их, а то, каковы они. И вообще, нужно, чтобы мы сами справлялись со всем, физически и морально.
— Увы, это прежде всего финансовый вопрос.
— Ничего подобного. У югославов было всего три шерпы, ведь их сирдара по болезни отправили назад в Катманду.
— Но их было двадцать один человек!
— Правильно, у югославов в 1975 году было девятнадцать очень сильных восходителей. Так ведь и нас тоже девятнадцать, если не считать таких непродуктивных членов, как заместитель руководителя, кинооператоры и другие, и прибавить шестерых превосходных шерп. Так что наши силы уравниваются.
Йожо пожал плечами и пошел готовить себе груз.
Поскольку в оснащении экспедиции не было огнестрельного оружия, как в 1973 году, взаимоотношения между барунской фауной и людьми были почти райскими. Большой белесый орел-стервятник, довольно грязный и облезлый, — Мингма утверждал, что он прилетел с севера — стал постоянным обитателем нашей свалки и даже отваживался подбираться к самым палаткам. Мелкие млекопитающие, пищухи, похожие на морских свинок или на кроликов, чуть ли не клянчили у наших палаток кусочки шоколада, а разнообразные певчие птицы с интересом слушали симфонию Моцарта. Вероятно, классическая музыка им очень нравилась, ибо они терпеливо держались возле палаток, прекратив даже клевать остатки прошлогодней травы. А вот музыка, что лилась из магнитофона в общей палатке-столовой, оставляла их равнодушными; они продолжали клевать перед кухней и складом, даже не оглядываясь на того, кто бросал жестянку в мусорную свалку.
Задумывались ли психологи спорта, о чем мечтают участники соревнований перед решающим состязанием или встречей? Или восходители? Они, конечно, мечтают о возвращении.
И пускай кое-кто из «членов» — любители современной музыки, они, безусловно, мечтают о той, которую исполняет ансамбль «Влтаван» в национальных нарядах. Или о контрабасе с двумя скрипками, составляющими фольклорное трио «Терхованка». Ведь оно из Оравы, из родной деревни Юрая Яношика!
Мечтают о девушках, вкладывающих цветы в мужские руки, огрубевшие от гранита и выщелоченные льдом Гималаев. Старушки роняют слезы, а народ ликует, встречая экспедиционные автомобили, покрытые пылью тысяч километров. Представители принимают ледоруб (рукоятка из первоклассного ясеня выбелена снегом до белизны кости) с вымпелами, трепетавшими на вершинах мира. Слышен духовой оркестр, и люди в родных городах ликуют, встречая альпинистов, у которых на глазах стоят слезы.
И хотя — конкретно! — помыслы альпинистов устремлены к дымящимся кастрюлям, мечтают они, несомненно, о звездах! О созвездиях, которые видишь, лежа в кузове «Татры», чей дизель мурлычет в бархатной восточной ночи песню родины.
Но к утру этого дня в конце апреля все созвездия опрокинулись.
Рация фирмы «
Тем не менее сказочное дитя техники (которым мы не переставали восхищаться) имело свои капризы и причуды, и мы тратили немало времени, чтобы найти и устранить их причины, а когда рация выходила из строя, то и отремонтировать ее.
Вероятно, потому, что все устройство было подвержено изменениям температуры и влажности воздуха (хотя на ночь мы ее упаковывали в транспортные мешки), вероятно, потому, как мы позже определили, что все же это был еще подросток, с которым жизнь в непальских горах не нянчилась, — вероятно, поэтому рация иной раз упрямилась, и всякий раз, как мы запускали мотор агрегата и включали главный рубильник, мы напряженно ждали, будет ли наше дитя снисходительным к нам и заговорит ли милостиво.
Канун Первого Мая проходит очень напряженно. Хотя Калькутта и Катманду предсказывали наступление погожих дней и, следовательно, хороших условий для работы на ребре, Зденек Брабец и Игорь Новак, которые должны были провести ночь в лагере 5, до сих пор не отозвались. Мы все время вызывали их через пардубицкую рацию «Тесла», оставляя ее на постоянном приеме, вызывали лагеря 2, З и 4, но все безрезультатно. К тому же во время дневного сеанса связи у нас окончательно вышла из строя подаренная Зденеком Виднером американская рация. В ней что-то затрещало, заискрило, и повалил едкий желто-серый химический дым.
Впрочем, ничто не бывает окончательным. Вечером Михал Оролин и Мирек Пельц разобрали рацию до последнего винтика и обнаружили короткое замыкание, очистили все от пыли, и, когда убедились, что тонкое, как волосок, соединение не испорчено, мы снова включили двухсотдвадцативольтовый источник, и в предмайский вечер рация отозвалась бесконечным количеством станций, музыкой и морзянкой с океанских кораблей.
И в то же мгновение мы заметили на высоте лагеря 4 вспышки электрического фонарика, которые можно было разглядеть в бинокль и даже невооруженным глазом. Когда же нам стало ясно, что интервалы вспышек не обозначают знаков: три точки — три тире — три точки, то есть SOS, то мы сообщили об этом Ивану в лагерь 2, и можно было спокойно ложиться спать. Значит, Зденек с Игорем до лагеря 5 не добрались и вернулись, а в лагере 4 рация работала плохо или не работала вовсе по разным причинам.
С горы, как ни странно, начал сходить снег и задул северо-западный ветер. Все это подтверждает анализ снимков со спутника, который нам передал Зденек из Катманду, и сведения метеорологов из Калькутты. Судя по ним, ненастье не уходит, а скорее наоборот — усиливается, что означает не наступление муссонов, а всего лишь передвижение фронтов. Если теперь погода прояснится, а над южными склонами Гималаев и над Непалом воцарится область высокого давления, то воздух будет двигаться с севера, с тибетских плоскогорий, и наступит время ветров на ребре и на стене Макалу. И трудно сказать, что лучше: область ли высокого давления над Тибетом, впитывающая влажный воздух с юга и приносящая обильный снег, или наоборот.
И все же утверждение, традиционное для гималайской литературы, что хорошая погода предшествует наступлению муссона, — не фикция, не навязчивая идея, которой страдают все организаторы и руководители экспедиций — мол, когда-нибудь в горах установится такая великолепная погода, что этому факту трудно будет поверить. Разумеется, если бы альпинисты не вбивали бы себе в голову такую мысль, они даже и не пытались бы подняться на Макалу. А гора опять гудит, и об ее чехословацкое ребро рвется поток ледяного воздуха, долетевший с Эвереста. Макалу гудит с интервалами, во время которых ветер, поднимающийся с утра, доносит из долины шум Барун-реки, уже полностью освобожденной ото льда. Шум весны и зимы, шум вод, бегущих в долину, и льда, выметающего все уголки под пологом Вселенной.
Первое Мая с поэзией цветов и толпы имеет свое ни с чем не сравнимое очарование на далекой родине, но здесь — это суровый рабочий день. Именно потому, что он — первый день месяца, в котором приходят летние муссоны.
Утром Владо Петрик из лагеря 3 передает, что там сущий ад, сосредоточение всех вихрей, несущихся без всяких правил и законов (какие существуют у морских ветров). Даже в лагере 2 невозможно выйти из палатки, радиопередачи откладывают на долгие часы, потому что там никак не решатся идти наконец наверх. Мы словно слышим те же слова, произнесенные той же интонацией из тех же лагерей три года назад. И это естественно, ибо те же люди в тех же ситуациях совершают одно и то же — одни и те же ошибки или поступки, достойные восхищения.
Иван Фиала первого мая отправился наверх, даже не подняв руки для приветствия, мы знаем, о чем он думает. Он идет не радуясь и не грустя, потому что это — его долг. Вот он продвигается вверх желтым пятном среди черно-серых камней морены, на белесоватой тропинке, вот скрылся из виду... Никто не помахал ему рукой, потому что у каждого своя работа: врач перевязывает обмороженных шерпов, Мишо ищет среди инструментов напильник, чтобы исправить ключ для открывания кислородных баллонов, Карел заботливо упаковывает свой рюкзак, ибо через час или два ему надо будет идти наверх. У каждого своя работа, а гора гудит, гул усиливается, и за ним уже совсем не слышен шум весенних барунских вод. Потому что за порогом космоса, который мы ежедневно перешагиваем, не существует четырех времен года.
У каждого своя работа, и, безусловно, у каждого свои думы. Лхакпа Дордже лежит у входа в палатку, его левая нога в бинтах, сквозь которые просачиваются бледно-красная кровь и мазь. Какая-то пташка клюет зернышки у самой его ноги, и запах лекарств не мешает ей так же, как музыка Моцарта и Петра Ильича Чайковского, которая слышится из нашей палатки...
Эти первомайские минуты, когда самый мужественный из нас со своим желтым рюкзаком безмолвно исчез среди серой и коричневой морены Барунского ледника, в солнце и тумане тропинки, ведущей в первый лагерь, были и останутся самыми грустными минутами экспедиции. Независимо от того, что случится в дальнейшем. Ибо грусть — это отсутствие равнодушия. И когда с вершины не вернется Карел Шуберт, ни у кого уже не останется сил даже грустить.
У каждого — своя работа. Первое мая — рабочий день, гора чернеет по мере того, как ветер сдирает с нее снег, и Макалу — Большой Черный Великан — снова достойна своего имени.
Откладывать радиопередачи и ожидать перемены погоды — тщетные решения. Не изменится она, как ни настраивайся на волны метеорологических станций Непала, Калькутты и Катманду.
В конце концов объективным условиям горы удается задержать ход экспедиции.
Только задержать.
Шум ветра и гул весенних вод, которые будят нас перед рассветом, не отличишь друг от друга. Туман, который в Чехии обычно предшествует погожим дням, покрывает долины, и кажется, будто гул и шум поднимаются из по-весеннему вздутой реки. Шерпы испанского лагеря вчера навалили в реку большие камни — они будут служить переходом через прибывающую молочно-зеленую воду.
Когда туман рассеялся, яркая голубизна залила весь небосклон и вершину горы озарило солнце — и надежда. В шерпской кухне запылал огонь, и я разбудил Гонзу — он хотел сфотографировать токующих птиц. Два носильщика, что вчера принесли зеленые побеги папоротников и бамбуковые сосуды с ракши и араком (в значительной мере разбавленные весенней барунской водой), кипятили воду в кастрюле. Мы сидели на утреннем морозе у костра, смотрели на гору, пили чай с сухим молоком и в которой раз рассуждали о том, имеет ли смысл после стольких восхождений подниматься на высокие горы, самим себе придумывать мучения. Вспоминали друзей-товарищей, поднимавшихся с нами на вершины гор, и сходились на мнении, что Иван допустит самую большую тактическую ошибку, если именно сегодня любой ценой не выгонит альпинистов, забравшихся в палатки промежуточных лагерей, в более высокие лагеря.
Когда Гонза ушел и оставалось еще немного времени до шести утра, когда обычно Анг и Карма разносят горячий чай по спальным мешкам, я растянулся в палатке, наслаждаясь лежачим положением и постепенно согревающимся ледяным воздухом палатки: восточную часть ее озарило солнце, вынырнувшее, как всегда, из-за гор над Тибетским перевалом.
Я наслаждался этими утренними минутами и смотрел на рацию Зденека, которую мы после горького опыта с коротким замыканием перенесли из тамбура в «спальню», чтобы уберечь контакты от влажности, от сублимирующего снега, который всякий раз наметало под полы палатки. Кроме того, я прикрыл ее личными теплыми вещами и пуховой курткой, мы согревали ее чуть ли не собственным теплом, чтобы ничто не препятствовало чуду передачи мыслей на расстоянии.
Пока нам не приходилось пользоваться ее неоценимой помощью в беде. Но будет и это — и рация сохранит нам верность.
Несмотря на всю заботу, какой мы окружили нашу рацию, связь с Катманду оставляла желать лучшего; она то и дело нарушалась, и Миреку приходилось устанавливать антенну в строго определенном положении, иначе волны не проникали в сложные организмы радиоламп и транзисторов. Ради этого мы переставили мебель, кассы, индивидуальные ящики, рюкзаки, кошки и ледорубы, чтобы в тамбуре палатки из пустых ящиков воздвигнуть для рации на солнечной стороне нечто вроде алтаря.
Метеорологические сводки со спутников говорили о перемещении фронта, распространяющегося от Бенгальского залива на северо-восток и захватывающего Читтагаон, Ассам, Бутан и Калькутту, в то время как в восточном Непале как будто ясно и спокойно.
На нашем же ребре ураган беснуется во всей своей необузданной силе.
И несмотря на это, два восходителя поднимаются к лагерю 4, а четыре — из лагеря 2 по «Ножу» в лагерь 3; руководитель экспедиции Иван находится в лагере 1, а Иван Фиала с остальными взбирается по ледовой стене в лагерь 2.
Так пойдет и дальше, и перечисление, из какого лагеря в какой поднимается и опускается кто из альпинистов, было бы слишком длинным и, безусловно, малоинтересным. Так пойдет и дальше, без «мертвого времени», пока все не закончится, по крайней мере на этой горе и в этой экспедиции.
В тот день среди валунов гранита, за которыми спрятана наша «электростанция», впервые в полуденном солнце расцвели маленькие цветочки горечавки, удивительного синего цвета, даже скорее ярко-голубого.
Теперь восходителей возглавили Владо Петрик и Сильвио Талло. Этот альпинист, хотя он впервые на таких высотах, удивительно хорошо все переносит, и его, как и Карела, можно считать человеком, генетически оснащенным физиологическими особенностями, необходимыми для высокогорья.
Опытная пара Йожо Псотка и Милан Кришшак с сирдаром Ангом Тембой и шерпой Ангом Пхурбой находятся в третьем лагере, а во втором — другая сильная группа — Мишо, Иван Фиала, Карел, Лхакпа Гелбу и Дава Цзеринг.
В базовом лагере Гонза и Зденек поглощают тетрациклин, Лео лечит обморожения, Мило Нейманн — сломанные ребра, Лхакпа Дордже — обморожение второй степени левой ноги, а Мирек Пельц — воспаление десны после удаления зуба мудрости.
Хотя многим восходителям это не особенно нравится, альпинистская экспедиция похожа на военную операцию, цель которой — взятие высоты Х. Такими-то и такими-то средствами. Здесь тоже — люди, техника, тактика и стратегия, напряжение физических и моральных сил, первый и второй эшелоны, тыл. По тактико-стратегическому плану созданы плацдарм и аванпост, позиция расширяется, укрепляется, раненые и больные эвакуируются в тыл, согласно медицинским инструкциям о действиях в полевых условиях, чтобы после излечения, реминерализации, регидратации, витаминизирования, реабилитации снова отправиться на передовую или получить задания по разведке путей, связи и боевым действиям. Здесь тоже — службы связи и тыла, основными задачами которых являются питание, обеспечение материалами и техникой, экипировка и снаряжение всех видов. Есть и полевая почта, а изредка и культурные мероприятия.
Все это похоже на армейскую службу, но восходители, вероятно из чувства индивидуализма и своего рода лжеантимилитаризма, не любят такого сравнения.
На самом деле многие экспедиции организовывали и проводили военные, причем небезуспешно, особенно на заре покорения высочайших вершин мира. Достаточно вспомнить полковника сэра Джона Ханта.
Но кое-кто из «членов» говорил: «Ты еще обязательную зарядку введи!»
И жаль, что она не была введена. Футбол и регулярные соревнования на песке, нанесенном Барун-рекой, на высоте почти пять тысяч метров, несомненно, были бы полезны для акклиматизации. Во всяком случае, не меньше, чем поглощение препаратов железа, витаминов и аминокислот. Ведь в советских высокогорных лагерях на Кавказе и Памире футбол и волейбол включены в ежедневную программу тех, кто отдыхает или готовится к восхождению.
Странность, отличающая эту военную операцию, состоит в том, что противник — гора — не сопротивляется. Она равнодушна, абсолютно равнодушна. Видимо все старания людей, копошащихся на ее склонах, все это вбивание крючьев в трещины горной породы и фирн, ввинчивание крючьев в ее льды и загрязнение ее незапятнанного снега всевозможными отбросами для нее меньше, чем комариные укусы для слона.
Ко всему этому высоты 8010 и 8475 безучастны. Безучастны и ее защитники: мороз, разреженный воздух, снег, излучение и особенно ветер, мучитель-ветер, который невероятно жестоко (хотя так же бесстрастно) высасывает соки из всего живого, что карабкается вверх. С высоты спутника Гималаи всего лишь малюсенькие холмики на поверхности планеты. А люди? Меньше атома, меньше электрона..
Группы из второго, третьего и четвертого лагерей двинулись вверх. Наперекор сильному, непрерывному ветру, который, как нам сообщил Сильвио, ослабевает лишь в четвертом лагере. Радио Катманду предсказывает хорошую погоду, наши шерпы ставят мост через Барун Кхолу, вода которой прибывает, а Зденек Брабец принес утром цветы весенней лапчатки (естественно, с приставкой «гималайская»). Козел пасется на клочках травы, а на маленьких рододендронах наливаются почки. Просто удивительно, откуда они в этой пустыне берут влагу. Ведь снег сублимирует и земля остается сухой...
Атмосферное давление на высоте 4650 метров очень высокое, ярко-синий небосвод выметен ветром.
Настроение поднимается, оптимизм снова воцаряется на горе и в высотных лагерях, где Сильвио и Владо готовят чай — вернее, тепловатое пойло — в жестянке из-под пива, потому что палатку опрокинул ураган, все ее содержимое вывалилось в сугроб, и в нем начисто исчез чайник. Ночью шумит река, гора и, кажется, весь мир, весь космос со звездами и Млечным путем.
Утром 4 мая продолжается ползущее движение наверх.
Движется кухня базового лагеря, движется тыл экспедиции и медицинская служба. Кухня переселяется в лагерь 1, ибо пришло наконец время устроить именно здесь передовой базовый лагерь и ставку начальника. А продолжающаяся игра облаков, их ослепительная белизна и еще более ослепительная голубизна неба над склонами гор предвещают хорошую погоду. Беспрерывная борьба облаков и лазури продолжается до темноты; тогда небосвод успокаивается, тяжелеет, чтобы вскоре под действием мороза брызнуть звездами.
Южная вершина Макалу завершает мнимым закруглением остроконечное чехословацкое ребро, которое, без сомнения, протянулось бы по инерции в космос, если бы над ним не возвышался этот белоснежный купол.
Однако купол, венчающий столько вершин мира, здесь на самом деле не был куполом. Это — крутой склон ослепительно белого снега, из которого торчат темно-серые огромные глыбы и скалы.
Когда Сильвио и Владо прошли последний технический участок высоко над обеими черными башнями, нависшими над пятым лагерем, и остановились выше того места, где прервалось продвижение чехословацкой экспедиции 1973 года, им открылся вид на вершинный купол. Надо было подняться еще на двести метров по крутому снежному склону, траверсом по скале, похожей на пирамиду, чтобы в конце концов понять, что желанный купол отнюдь не приятная округлость, а гребень, заостренный к югу и еще более острый — к северу.
Было тринадцать часов тридцать минут 4 мая 1976 года, когда Владо и Сильвио первыми прошли по всему юго-западному ребру Макалу, перестрадали, перемерзли, перетерпели по всей системе промежуточных лагерей и веревок и закончили восхождение на южную вершину горы. Погода благоприятствовала им, и ни у кого из остальных альпинистов, которые за время двух экспедиций подготавливали маршрут, не возникло даже мимолетного завистливого чувства. Ибо неписаные правила игры любого спортивного коллектива таковы, что неважно, кто забил победный гол.
Техническая проблема чехословацкой экспедиции была решена.
Теперь остается полтора километра на высотах 8000 — 7850 —8475 метров над уровнем моря, теперь надо жить и работать на этой высоте, остается поставить шестой лагерь у самого подножия последнего пятисотметрового выступа горы, остается подняться на главную вершину Макалу.
Потому что эта вершина существует.
И пускай сегодня это звучит как выспренняя фраза, но иначе нельзя обосновать последующие действия, кроме как словами, людей, стремившихся покорить высочайшую вершину мира.
Итак, Владо и Сильвио увидели мир с Южной Макалу сквозь кристаллики облаков, которые ветер гнал мимо острия вершины, и раньше, чем солнце, еле-еле проглядывающее сквозь ледяную атмосферу, совсем зашло, они начали спускаться.
Они дошли до четвертого лагеря, где им предстояла трудная ночь, занятая лечением отмороженных пальцев Владо; к тому же в палатке было тесно, так как тут же расположились еще шерпы, Мишо и Йожо.
5 мая Анг Ринсин принес очередную почту из Тумлингтара, установив новый рекорд на трассе базовый лагерь — аэродром в Тумлингтаре — базовый лагерь. Впервые Анг преодолел эту дистанцию за семь дней. Под влиянием писем с сине-бело-красной окантовкой и успеха на южной вершине настроение поднялось, хотя небо над вершинами стало вдруг серым и темным, образ Макалу расплылся, а звезды, включая планету Юпитер, еле-еле светились над Барунской долиной.
Гора молчала.
Неожиданной была тишина, неожиданным — молчание горы. Словно она затаила дыхание, когда люди наконец подобрались к самой ее вершине. Словно поняла, что люди вот-вот коснутся ее святыни, которую она считала неприкосновенной. Гора молчит, быть может, думу думает, а может, ей по-прежнему все безразлично.
В базовом лагере царит деятельность почти лихорадочная. В лагерь 1 переправляются очередные продуктовые ящики, лекарства, повар и его помощник Малый Будда, сюда же стягиваются альпинисты с южной вершины. В лагере 1 шерпы и все остальные готовятся к новому подъему, к атаке на Южную Макалу. И на главную вершину.
В лагерь 1 принесена почта, принесены консервы, газовые баллончики, посуда. Помощник повара Анг Гиалтсен с сигаретой в зубах приветствует приходящих возле палатки, в которой горят три газовые плитки, составленные в виде батареи; пришедшим подают чай, ибо и здесь следует соблюдать привычные обычаи.
В то же время Владо, поддерживаемый Михалом, спускается шаг за шагом из четвертого лагеря в безопасность первого.
Человек становится хмурым и злым, если ему не предлагать пищи через определенные интервалы. Во всех экспедициях, как бы хорошо ни была организована доставка продуктов, порой наступают моменты, когда альпинисты оказываются перед почти пустыми тарелками. Это кажется невероятным — ведь в последние майские дни, когда были ликвидированы все лагеря и позиции на Макалу, вниз было снесено еще достаточное количество консервов, сахара, сыров и других продуктов, прекрасно послуживших во время обратного похода. Тем не менее Иван по рации все время просил отправить в лагеря 1, 2, 3, 4, 5 то одни, то другие продукты, которых там не хватало.
Итак, 6 мая мы пересылаем из базового в первый лагерь одну из последних больших партий продуктов, предназначенных для промежуточных лагерей.
Функция управляющего базовым лагерем — из самых неблагодарных. И хотя кажется, что продуктовый склад уже абсолютно пуст, управляющий обязан во что бы то ни стало удовлетворить требования высот и, раскритикованный и уличенный в скупости, отправить наверх все, что затребовано.
Поэтому в то утро Анг Ринсин и Анг Гиалтсен, взвалив груз на свои шерпские спины, двинулись к лагерю 1, чтобы доставить туда 2 кг риса, 6 банок мясных консервов, 2 кг муки, 5 кг сахара, 250 г чая, 60 пачек сигарет (для шерп), пару высокогорных ботинок, 4 кг пражского хлеба, 2 фляжки алкоголя (водки), 4 банки консервированного супа, батон венгерской колбасы, охотничью колбасу, 2 спальных мешка, 2 банки абрикосового компота, большую пластину шпига, коробку чая в пакетиках, 4 копченых овечьих сыра, 6 коробок плавленого сыра, молитановый матрас, двухкилограммовую консервную банку пражской ветчины и еще по полубатону охотничьей и венгерской колбасы и 8 спишских колбасок.
Это перечисление может считаться ненужным и излишним так же, как и содержание разговоров «членов» в общей палатке. Мы приводим его потому, что хотим подчеркнуть: не сексом единым жив человек.
А и хлебом, салом, колбасой.
Все сосредоточивается в лагере 1, лагерь 5 полностью обеспечен кислородом, базовый лагерь почти безлюден, а начальник экспедиции сейчас занимает командный пункт на пригорке лагеря 1.
Если вы когда-нибудь будете организовывать экспедицию на очень высокие горы, то постарайтесь запомнить некоторые неписаные правила игры:
— не поддавайтесь никогда — по крайней мере, чересчур, — иррациональному оптимизму, ибо он — враг благоразумия и трезвости;
— ходите с карандашом и блокнотом и, прежде чем что-либо решите или сделаете (в базовом или промежуточном лагере), хорошенько это обдумайте; однако, думайте не слишком долго, ибо лишнего времени у вас нет;
— товарищ начальник, не лезь слишком высоко! Если противник обнаружит, что руководящие кадры слишком близко к нему подобрались, он постарается их обезвредить;
— всегда рассчитывайте на плохую погоду, а не на хорошую, как бы вам того ни хотелось; будет ураган, когда вам нужно безветрие, будет метель, когда вам необходим твердый смерзшийся снег, на котором хорошо держатся кошки;
— если же вы задумаете руководить экспедицией на научном уровне, освойте методы системного управления и применяйте его к деятельности альпинистской группы. Вы убедитесь, что экспедицию следует считать совокупностью множественности элементов и связей между этими элементами, определяющими поведение всего коллектива... Вот вроде и все. Остальное вам все равно придется комбинировать, выдумывать, а главное — решать самому;
— во время тактико-стратегической подготовки и при осуществлении отдельных операций почаще вспоминайте слова Джона Ханта о приключениях;
— о радостях, банкетах и счастливом возвращении думайте, когда все будет завершено. Норгей Тенцинг, который вместе с Эдмундом Хиллари первым поднялся на самую высокую гору мира, говаривал, что радоваться всегда успеешь и что самое большое счастье приходит в конце концов само — и позднее;
— старайтесь понять ошибки своих друзей и соратников, но не требуйте, чтобы они понимали ваши ошибки. Если все будут придерживаться этого правила, возможно, и не дойдет до раздоров, которые возникают в любом коллективе людей, замкнутом в экстремальных условиях, а следовательно, и в высокогорных. Если же и вспыхнут раздоры, то они быстро исчезнут;
— будьте максимально снисходительны к ошибкам других, если вы начальник экспедиции, но не ждите, что другие будут снисходительны к ошибкам, которые, бесспорно, допустите вы сами.
В лагере 2 подготовлен передовой отряд: Лео, Мило и Игорь, кое-как вылеченные больные; они будут принесены в «жертву», ибо их задача —
Подробно разработанный проект двух штурмов горы, двух штурмовых групп и двух команд, обеспечивающих и поддерживающих их, начинает реализовываться. Одновременно, как всегда, гора и ее защитники начинают сопротивляться этой реализации. Лео в четвертом лагере не чувствует ног, Игорь — тоже, и в его грубоватом юморе начинают проскальзывать еле уловимые нотки растерянности.
Поскольку план штурма мы разработали под влиянием иррационального оптимизма, в расчете на самые благоприятные условия, а они разом обернулись худшими, приходится импровизировать и придумывать все новые нерационально-оптимистические варианты.
Иначе ничего не получится. Всегда надо быть оптимистом и держать разум в узде не меньше, чем фантазию. Если дать им полную волю, никогда люди не взошли бы на Эверест, не достигли бы глубин океана и не взлетели бы к звездам.
Пятьдесят дней мы уже прокладываем трассу к вершине пятой по высоте горы мира. Пятьдесят дней тяжелейшей работы, и за это время — десятки тысяч метров, которыми восходители поднимались и спускались. Если сложить все эти метры и составить из них общую высоту, — она достала бы орбиты спутника. Десятки километров вверх-вниз, бесконечные часы усталости, ночи, прокашленные в ледяных палатках, потому что внутри спальных мешков можно дышать лишь недолго. Потом неудержимо начинаешь задыхаться от собственного дыхания, внутри мешка убывает кислород и увеличивается количество углекислого газа. Вот и приходится высовывать голову, вдыхать ледяной воздух, и все это повторяется и в пещере лагеря 3, и в палатках лагеря 4, и в лагере 2, где все отсырело до того, что палатки протаивают под собой лед, загрязненный отбросами; влажны спальные мешки, влажны матрасы, и по ночам все это смерзается в камень. Да прибавь к этим сверхнормативным километрам, к этим дням и ночам стертые и отмороженные пальцы ног и после пятидесяти таких дней сиди и жди, жди, потому что откуда-то вернулись снег и ветер, когда ты уже поверил, что настало спокойное предмуссонное время. Ветер вернулся на крылах сырых туманов из долины Тадо Са, принес пряные запахи леса, пастбищ и торфяников, принес благоухание весны и швырнул их в жестокий холод, стоящий в зияющих воротах горы...
Опять все замерло, только палатки плещутся на ветру, только снежная крупа срывается со стен и обрушивается по желобам лавинных путей, только облака вьются над вершиной. На этот раз они приобретают страшный серо-белый цвет и валят с запада на восток, растут и переходят в серо-черные тучи, которые покрывают, распространяясь, весь восточный горизонт.
В эти майские дни Иван Фиала сказал: на вершину поднимутся только те, кто умеет страдать и выносить самые тяжкие муки. Альпинисты нервничают, чертыхаются, ожидая, кто же наконец рассвирепеет да и влезет на эту проклятую гору, наперекор тактике и стратегии, назло погоде и метеорологическим прогнозам, назло вихрю и — самому себе.
8 мая испанцы сообщили нам, что штурм вершины они запланировали на 10 мая. Они решили обойти самое трудное место «японского» гребня, Черный жандарм и весь почти километровый острый гребень, ведущий с южной вершины к седловине. Свой пятый лагерь они поставят на более легком месте — на тибетских склонах южной вершины, откуда хотят достичь седловины, где и поставить, как планируем и мы, лагерь 6. Для этого лагеря у них приготовлена полукруглая палатка специальной конструкции типа «зонтик», похожая на среднеазиатские юрты и полярные палатки, которая лучше сопротивляется напорам сильного ветра.
Мы знали, что почти все испанцы, обмороженные и изнуренные, отдыхают в своем базовом лагере, и не очень-то верили, что они смогут достигнуть вершины к этому сроку, то есть за несколько дней до того, как рассчитывали подняться на вершину мы. Будущее покажет правильность наших рассуждений, и все-таки сообщение испанцев внушило нам некоторую неуверенность, хотя перед финалом такого невольного соревнования мы старались максимально сосредоточиться.
Однако на испанском маршруте ничего не произошло, и их экспедиция еще много дней оставалась в базовом лагере.
Лунная ночь в Гималаях — темно-синяя и белая. Огоньки Вселенной пробиваются в щелки темного небосвода, как сигналы неизвестных миров, неугаданных грез. На отражающих плоскостях кристаллов гор давно угас день, и их сияние, белое, мягкое и все же столь резко контрастирующее с темным небом, ускользает, исчезает в космические глубины, не задерживаемое ничем, разве лишь собственной своей почти нематериальной субстанцией.
Мороз, опять мороз при ясной луне; он проникает сквозь брезент палатки, вонзается в сердца людей, которые не сдаются ни перед земным притяжением, ни перед вселенской тяжестью ночи.
Наутро после этой лунной ночи мы связываемся по радио с аэродромом Катманду — там Зденек уже организует первый вылет вертолета к нам, под Макалу. Передаем, что видимость хорошая, погода благоприятная и все готово к приему вертолета. Место посадки мы обозначили белыми камнями, красный флажок показывает направление ветра. Здесь вся испанская экспедиция, и Владо Петрик вместе с раненым носильщиком испанцев готовы занять места в кабине вертолета, на котором наконец прилетит испанский врач; обратным рейсом мы и отправим Владо, так как обмороженные пальцы на ногах окончательно вывели его из строя.
В 8.20 вертолет появляется над пиком VI; покружив над долиной, он опускается точно в намеченном месте. Мотор не выключается, лопасти крутятся, а из кабины вылезает французский пилот, черноволосый паренек в черных расклешенных брюках, с каким-то пестрым значком на рукаве. Он привез бензин для нашего агрегата, корзину с овощами и фруктами и почту; забрав нашу почтовую сумку, усадив раненых, он снова легко поднимает машину, пролетает низко над мореной, едва не задевая наносов реки Барун, затем взмывает к пику VI и исчезает, словно призрак, за изгибом долины.
Испанский врач бледен как смерть, посиневшими губами он прихлебывает кофе в нашей палатке.
А на ребре по-прежнему идет восхождение. Из лагеря 5 поднимаются Игорь и Милослав, из всех лагерей всё постепенно передвигается вверх, из базового лагеря двое носильщиков несут в лагерь 1 помидоры, зеленый лук, морковь и ароматные непальские апельсины.
Всё движется вверх, послушное законам обычного рабочего дня в Гималаях. Никому нет дела до красоты облаков, что закипают над седловиной Исва Ла, облепляют ледяные стены и уходят в синюю глубину над пиком VI, презирая законы тяготения, послушные лишь динамике бесконечности. Все это невозможно ни сфотографировать — фотография статична, — ни снять на кинопленку, ибо она, несмотря на все свое совершенство — вернее, именно потому, — слишком связана с техникой. А кистью художника? Я не знаю ни одного современного живописца, который сумел бы написать горы и облака. Нередко, стараясь передать все это, художники скатываются чуть ли не до пошлости. Ибо такие облака, их зарождение, формирование и устремленность в космос, их внутреннее кипение, хотя все это и обусловлено законами физики, можно только увидеть, быть может, постигнуть и тотчас забыть.
А Игорь и Мило тем временем неутомимо поднимаются к отметке 8010 метров, вся экспедиция ползет вслед за ними, словно они тащат ее за собой, вся экспедиция карабкается по ребру, мучается, дышит, пробиваясь в разреженной атмосфере все выше, все выше...
Экспедиция, естественно, далека от подобных рассуждений. Восходители разговаривают не так — красивым словам и гладким фразам трудно сойти с их обветренных губ. Их помыслы, их слова лаконичнее и грубее. Об их способности выражать свои мысли уже говорилось ранее. Неоспоримым фактом является одно: альпинисты идут, поднимаются, вколачивают очередные крючья, привязывают очередные веревки, а игра облаков остается вне их внимания.
И все же итог того дня был весьма скромным. Когда Игорь и Мило поставили в лагере 5 вторую палатку, им было приказано спуститься в лагерь 1 — надо было проводить туда Лео Паленичека, изнуренного вконец, обмороженного, впавшего в глубокую депрессию. Ему срочно дали кислород, напоили, поддержали таблетками, и Игорь с Мило постепенно стали спускать его, через каждые полчаса связываясь по радио с лагерями, так что все знали о каждом шаге этой троицы.
Но первая штурмовая группа — Йожо, Сильвио, Анг Темба, Лхакпа Гелбу и Цзеринг Намиал — уже в лагере 5, и лагерь этот снабжен кислородом. И все, что последует дальше, несмотря на порой неожиданные и почти неразрешимые осложнения, поведет к желанной цели экспедиции. Сегодня одиннадцатое мая, а первый штурм вершины назначен на четырнадцатое.
Штурм... Не совсем ясно, почему этот этап любой альпинистской экспедиции называется именно так. Какой же это штурм, когда люди просто идут и идут, поднимаются, лезут, как и все время до этого, и даже еще медленнее, потому что все силы отнимают высота, ветер, холод и само пребывание в мире равнодушных гор. И еще — время, которое здесь кажется бесконечным.
Завтра — день рождения Будды, и по непальскому радио ведется бурная дискуссия: где же два с половиной тысячелетия назад родился Будда — в Непале или на сказочно прекрасном острове Цейлон? По случаю этого праздника мы подарили Малому Будде плитку чехословацкого шоколада, но он предпочел бы пачку сигарет.
В день рождения Будды первая штурмовая группа стояла на южной вершине Макалу, обратив свои взоры на север. Йожо и Сильвио увидели гребень длиной в полтора километра, соединяющий южную вершину Макалу с целью экспедиции — главной вершиной. Этот вилообразный гребень, покрытый снегом и льдом, с крутыми стенами по обе стороны, ведет от южной вершины к седлу под главной. Опасный путь через выступающие скалы и в обход по их снегам, грозящим обвалом, ждет тех, кто выберет этот подход к вершине пятой по высоте горы мира. Да еще с рюкзаком на спине, набитым палаткой, спальным мешком, кислородным прибором и всеми прочими вещами, необходимыми для жизненного минимума на восьмитысячной высоте.
Йожо, Сильвио и шерпы прошли несколько десятков метров к северу, чтобы найти место для лагеря — временного лагеря 6. Но гребень столь узок, а снежные склоны столь круты, что такого места они не нашли. Только под выступом скалы, защищающим от западного ветра, они разгребли снег, выкопав нечто вроде пещеры, где можно было поставить палатку — если под словом «поставить» понимать то, что они прибили брезент крючьями к скале, а ледорубами прикрепили другой конец к снегу и льду. Под таким навесом, продуваемым ветром, можно было кое-как переночевать.
Тем временем шерпы сложили запас кислорода, а с ним и всякое желание двигаться дальше; сбросив весь груз в снег, они отправились в лагерь 5, а затем еще ниже, по снежным гребням и стенам, по веревкам, и остановились только в лагере 4.
Здесь ожидает своей очереди вторая штурмовая группа: Милан Кришшак, Михал Оролин, Карел Шуберт и Анг Пхурба. Михал находится в отличной физической и психической форме, и надежда на успешный штурм вершины подобно электрической искре проскакивает между этим выдающимся альпинистом и не менее выдающимся Йожо Псоткой, который проводит ночь двумя лагерями выше.
День решения близится на драконьих крылах облаков, образуемых испарениями планеты под названием Земля. День с большой буквы; день инвентаризации всех достоинств и недостатков; день подсчета ошибок, разумных действий и невероятной силы воли, а также количества кислородных баллонов и вентилей, спальных мешков и продовольственных рационов, день, когда подводят итоги почти непостижимым взаимоотношениям между людьми, между ними и горой; день учета слабости, силы и инерции.
Утром атмосферное давление повышается и над Японским перевалом встают протуберанцы снега, поднятого ветром, и снова слышится гул. Трудно понять, поднимается этот гул с реки Барун к горе или валится вниз с массива Макалу.
Наконец первая штурмовая группа достигает седла под главной вершиной.
Там восходители оставили кислородные баллоны и вернулись к месту ночевки. В тому времени туда добрались Михал, Милан и Карел с молодым шерпой Ангом Пхурбой, пополнив запасы лагеря 6 кислородом, спальными мешками и спиртовками. На этой высоте остаются Йожо Псотка, Михал Оролин и Сильвио Талло, остальные спускаются в лагеря 2 и 4. А в лагере 5 уже кипятит чай сильная двойка — Иван Фиала с Гонзой Червинкой; на следующий день они поднимутся на южную вершину. Гонза, которому доверили кинокамеру, снимает на пленку все восхождение; он же будет с помощью телеобъектива снимать с южной вершины последний этап.
А далеко внизу в этот майский день, когда порхали почти рождественские хлопья снега, вдруг, подобный колокольчику или колядке, зазвенел детский голосок. Босой мальчуган перешел через реку Барун и поставил на порог кухни деревянную бадейку молока, положил ощипанного петуха и алые цветы рододендрона. Давление повышается, и порывы ветра приносят с реки Заря запахи воды и леса, запахи смолы и влажности, поднимающиеся от извилистых ручьев, чьи воды уже поглотили частицу солнца.
В те дни середины мая мы вдруг осознали, что теперь-то и начинается собственно восхождение на Макалу.
Достигнута южная вершина — сама по себе уже восьмитысячник, завершен подъем по юго-западному ребру, осуществлено первое в истории чехословацкого альпинизма восхождение на гималайскую восьмитысячную вершину. Настает вторая, последняя, фаза экспедиции.
Члены первой штурмовой группы при виде длинного гребня, ведущего к массиву главной вершины, вдруг поняли, что экспедиция стоит перед новой задачей, что перед нами новое восхождение на новую гору, на очень высокую и отдаленную вершину. И что эту экспедицию следует организовать немедля, обеспечить ее всем необходимым в течение неполных двух недель, остающихся до летних муссонов, двух недель, предоставленных нам самой природой, которая допускает постоянное повышение атмосферного давления, хотя и кажется, будто вершина окутана влажным снегом, теплом и ватными облачками, похожими на культуры плесени.
Новая экспедиция началась.
В тот день радио Катманду сообщило, что англо-непальская экспедиция на Эверест поставила лагерь 6 на высоте 8400 метров и послезавтра ожидается покорение самой вершины; что на Жанну поднялись трое из японской экспедиции и что 14 мая в 0.55 начнется неполное затмение луны, которое продлится до 2.11 по непальскому времени.
По каким-то причинам, несомненно объясняемым нервозностью, нам не удалось связаться по радио с штурмовой группой и передать им, что будет лунное затмение. А так как они собирались выйти из лагеря вскоре после полуночи, то им придется передвигаться по тому длинному гребню в неестественном сумрачном освещении, которое даст наполовину закрытая луна. Наступающая ночь станет бесспорно великой ночью: она ведь последует после дня рождения Будды и будет ознаменована затмением. А план Михала был следующим: выйдя с бивака ночью, как можно скорее достичь седла и на рассвете начать подъем на главную вершину. Для осуществления этого плана в лагере 6 имелось всего десять кислородных баллонов — запас более чем скудный, если считать, что каждый из трех восходителей возьмет с собой по два, оставив четыре для возвращения с вершины следующей ночью.
На гребне падает снежок, светит солнце; Макалу, вся словно опутанная плесенью и белой паутиной, являет собой образ, совершенно незнакомый. Близится период муссонов, и Гималаи предоставляют нам последнюю возможность. А может быть, и предпоследнюю.
Михал круто прекратил споры о тактике восхождения и, невзирая на возражения Ивана, решил выходить ночью.
14 мая луна заходила за гребни Гималаев в час, который нам не удалось точно зафиксировать. Но точно в 4.35 тибетский петух заводит свои песни, в ту же минуту начинается рассвет и фирновое острие Макалу озаряется оранжево-розовым лучом солнца. По мере вращения земного шара свет этот, теперь белый, лишь с легким розовым оттенком, спускается по юго-восточному склону, и вот уже засверкала вся белая заснеженная стена вершины — в Гималаи входит день, и темная синева стекает в глубокие недра долин.
В этот утренний час вылез из палатки Малый Будда, раздул огонь в кухонном очаге и бросил в него охапку рододендронов. Поднялся ароматный дым, лизнул висевшие над очагом колбасы из Праги и овечьи сыры из Микулаша — и, покинув чадную кухню, вознесся к небесам.
Сирдар Анг Темба с белой защитной пастой вокруг губ, подняв на шапку светозащитные очки, что делало его похожим на клоуна, тоже вылез из палатки, развязал замызганный красный платок и вынул из него пачку священных текстов, прокопченных и засаленных, пропотевших и порванных; стал выбирать подходящий для утренней молитвы. На этих грязно-желтых листках были грубо отпечатаны красивые и загадочные тибетские письмена, изображения Будды и еще каких-то богов, смахивающие на примитивные рисунки по анатомии, ибо и у богов и у богинь были показаны также внутренности и различные органы с описанием их функций и священной символики. Анг Чотор Шерпа, пришедший из деревни Алун, предвидя скорое возвращение экспедиции и желая обеспечить за собой место носильщика, вынес из кухни немного огня и, поместив его на камне у входа, забормотал молитву, похожий на монаха-францисканца и одновременно на кардинала, так как на голове его красовалась красная шерстяная шапочка, а сам он был одет в темно-красную штормовку.
Анг Темба созерцал обряд из кухни, ему не хотелось покидать теплое местечко у очага: моргая глазами, узкими и по природе и от сонливости, он поглядывал на Макалу, которая то вспыхивала на солнце, то снова окутывалась туманом, как может поглядывать специалист по покорению высоких гор — и вместе смиренный слуга божий.
Было холодно и сыро, как редко бывает в мае в долине Барун-реки. Я забрался в спальный мешок прямо в пуховых башмаках и, потягивая горячий чай с ячьим молоком, листал книгу, лежащую передо мной на «ночной тумбочке» — ящике, посреди свечей, таблеток, спичек, блокнотов и непишущих шариковых ручек; еще на столике валялись пачки рупий, высотомер, батарейка и прочие мелочи. Я читал, раскрыв наугад страницу, много раз перечитанные, подчеркнутые и продуманные строки. Как и все, я мало спал в эту ночь, и у меня смыкались веки. В палатку проникал ароматный дым жертвенных растений, и слова книги врывались в мое сознание чуть ли не с ветхозаветным упорством:
В 8.00 связываемся по рации с Иваном — он в первом лагере, — и оба улавливаем голос Йожо, который вернулся, пройдя лишь половину расстояния между южной вершиной и седлом. Стало быть, к главной вершине идут теперь двое: Михал и Сильвио.
А потом приходит непостижимая весть — непостижимая по крайней мере для нас, ожидающих внизу.
У повара Мингмы и у офицера связи Бхатты, субинспектора непальской полиции, наверное, самые зоркие глаза во всей экспедиции. Ровно без четверти девять они заметили в бинокль две фигуры, спускающиеся с гребня главной вершины к седлу. В бинокль хорошо различимы фигуры — одна в красной, другая в синей штормовках; вот они проходят по крутому снежному склону седла, вот уже быстро поднимаются по гребню к южной вершине, то исчезая за выступами скал, то снова появляясь над обрывами...
Ясный день стоит под Макалу и на самой горе, белые облака плывут в синеве от пика к пику.
Попробуем представить себе ночь на восьмитысячном гребне, по которому в сумрачном свете затемненной луны шли три человека. К чему сведутся наши представления? К образам, лишенным конкретности, к иррациональным рассуждениям, в конце которых можно лишь недоумевающе покачать головой. Да если б сто телекамер снимало восходителей на Макалу, на этом гребне, ведущем к вершине, зрители скорее всего отвернулись бы, переключились на другую программу. Ибо что они увидели бы? Менее, чем первые следы человека в лунной пыли... Ничего интересного, потому что и нет в альпинизме ничего интересного, ничего волнующего, ничего такого, что вовлекло бы зрителя в гущу действий, в вихрь игры. Только — субъективное, неуловимое воспламенение сердца и мозга.
Кто из людей видел зарождение дня на такой высоте, кто был очевидцем угасания лунного света, этого холодного сияния, и заката луны, и появления света на востоке, там, где горную цепь венчает белая масса Канченджанги? Во тьме зарождается фосфоресцирующее сияние, оно сгущается — и вот брызнул фонтан света радужной дугой, и в центре ее торжественно восходит огненно-алое солнце, символ и свет! И с его восходом меняется смысл темноты, и конфигурации гор, и самой земли, снега, атмосферы, смысл и значение мира, и Вселенной, и наших действий, и нашей жизни.
Так что же произошло 14 мая 1976 года на юго-восточном гребне Макалу, ведущем к самому острию главной вершины, до которой, кажется, рукой подать?
Двое идут дальше. Достигли седла, перешли через его снеговое поле, перед ними — острый скальный выступ. Он черный и светло-коричневый, без малейшего признака жизни, ни мха, ни лишайника, разве что какие-нибудь бактерии или вирусы, занесенные ветром, уцепились в трещинах гнейса и, замороженные, высушенные, будут ждать века, а то и тысячелетия, чтобы когда-нибудь их снесло ветром ниже, где они могли бы ожить.
Технические трудности этого скального выступа оттесняют восходителей к восточному склону. У его подножия — белая снеговая площадка, где когда-то стояла палатка лагеря 6 японской экспедиции. По колено, по пояс, затем по грудь в смерзшемся снегу восходители лезут вверх, они уже высоко над седлом, они достигли восьми тысяч метров, и южная вершина уже на одном с ними уровне. В это время один из них поворачивает регулятор кислородного аппарата, и клапан регулятора, видимо ставший хрупким от мороза, ломается. Кислород вытекает из клапана с тихим свистом. Восходители стоят по пояс в снегу на склоне главной вершины.
Перед ними снег и над ними снег, и лед, и скала, и — вершина. Слева, на гранитном японском гребне, веревки японской экспедиции 1970 года, без сомнения, порваны ветром, перерублены обломками льда и камней. Японские крючья и карабины сверкают чистым металлом без ржавчины. Перед альпинистами — 475 метров подъема и вершина, а немного ниже юго-восточный, японский, гребень соединяется с западным, французским; там, на пятидесятиметровой отвесной черной стене, еще, пожалуй, сохранились французские и югославские веревки. А дальше уже будет снеговой гребень без веревок, фирн, лед, снежные заносы на юго-восточной стороне, ибо в этих местах ветер дует преимущественно с северо-запада, с Эвереста, с Тибета, из глубины континента. И самый верхний фирновый кристалл этих заносов и есть вершина Макалу.
Вот что было перед ними.
Какая безысходная красота, существующая здесь без смысла, без назначения! Какая безмерная отвага, устремленная вверх, и — измеримое притяжение земли, означающее возвращение домой, тепло, вдоволь еды и множество бесконечных радостей, таких, как глоток воды, травинка, встреча с детьми, с людьми...
Одиночество, пронзающее до глубины души, одиночество бьется языком безнадежности о стенки стратосферического колокола, о бесконечность космоса.
Одиночество — одна из самых страшных сил. Оно высится перед восходителями, подобно вершине Макалу, подобно стене, скале и льдам. Одиночество всюду вокруг них, во всех Гималаях, во всем мире распростерся этот ужаснейший недруг человека.
Восходители поворачиваются спиной к вершине — и начинают спускаться.
У Цзеринга Намиала была субтильная фигура, руки и ноги как палочки; это внушало нам опасения, что он не унесет двадцатикилограммовый груз по трудным маршрутам горных стен. Он был человек очень интеллигентный, никогда не участвовал в шерпских попойках, в свободное время использовал всякую возможность занять позу, которую Благородный рекомендует для медитаций, и затягивал монотонные ламаистские псалмы, ничуть не смущаясь тем, что рядом с ним шлепают карты, стучат игральные кости, а Анг Темба потягивает арак, вытянув губы трубочкой наподобие рыбьей морды, и развивает свои теории перевоплощений.
Когда Цзеринг Намиал вместе с другими шерпами первой штурмовой группы спустился с ребра на юго-восточном гребне Макалу, он жаловался только на обморожения да на содранные пальцы.
15 мая, вскоре после завтрака в базовом лагере, ко мне явился повар Мингма и голосом, слегка сдавленным беспокойством, попросил меня зайти в палатку Цзеринга. Он лежит без движения, у него отнялись правая рука и правая нога, левый глаз не видит и язык заплетается. Если мы замечали у носильщиков довольно безразличное отношение к судьбе их товарищей, то шерпы друг друга любили, помогали один другому, и с первого взгляда было видно, что относятся они друг к другу куда сердечнее, чем к «членам» экспедиции. Потому как последние, что ни говори, были просто наниматели и платили за услуги.
Все шерпы как один были встревожены состоянием Цзеринга. Особенно Анг Пхурба, деливший с ним палатку; он ухаживал за больным с трогательным усердием.
Я осмотрел больного; нетрудно было констатировать нарушение кровоснабжения левого мозгового полушария, и мы немедленно приступили к лечению. Карел Шуберт, всегда готовый прийти на помощь в любом деле, помогал мне делать инъекции и манипулировать кислородным прибором. В шерпской палатке царил ужасающий беспорядок, пахло немытым человеческим телом, и было темно — палатка была темно-синего цвета.
Пошел сильный снег, в палатке стало еще темнее. Цзеринг Намиал терпеливо сносил внутривенные уколы, дышал кислородом, и через несколько часов состояние его поразительно улучшилось, по крайней мере субъективно.
Снега в те дни выпало почти на полметра, он был сырой, похожий на тот, что бывает в Чехословакии в феврале. Нейлоновая крыша шерпской кухни утратила свои водоотталкивающие свойства, утоптанный пол покрылся слякотью, пространство вокруг очага наполнено паром и дымом, вода кипит, суп из свежего мяса издает запах бараньего жира.
Поднимается пар от лоханок из поливинилхлорида, служащих при необходимости ванночками для ног альпинистов, а козел дрожит и блеет от ужаса, ибо шерпы точат ножи. И вот они уже ошпаривают обезглавленную тушу кипятком, соскабливают шерсть, как соскабливают щетину со свиней, смрад от опаленной шкуры и потрохов наполняет синюю общую палатку, крыша которой прогибается под тяжестью снега. Звучит гортанная шерпская речь, все веселы, как в дни, когда забивают свинью; снег испещрен кровью и клочьями козлиной шерсти, шерпы разделывают тушу, разбирают внутренности — все пойдет в дело.
И вот куски тела животного, еще недавно разгребавшего копытцами снег и щипавшего кустики зеленой травки, быстро исчезают в пищеварительном тракте, проходя процесс перевоплощения...
Меж тем кинооператоры снимают кадры этого хмурого дня. Спускаются последние восходители — Михал с Сильвио, Иван с Гонзой, и кинокамера запечатлевает встречу, слезы, объятия, и подавленность людей, и их судорожное веселье, и Малого Будду, который самолично подносит им горячий чай с ромом.
Пока я вкалывал Цзерингу синтофиллин, строфантин и прочие лекарства, улучшающие кровоснабжение мозга, а Карел придерживал на лице больного маску кислородного аппарата, Анг Темба в промокшей, с раскисшим полом кухне готовил более эффективные целебные средства. Из теста, посоленного и приправленного кореньями, он вылепил фигурки человека, собаки и коровы. Затем он положил в кастрюльку понемногу от всего, что нашлось под рукой: сахару, сыра, лука, чеснока, колбасы, после чего велел Ангу Гиалтсену оторвать по кусочку от каждого из разноцветных молитвенных флажков, которые во множестве развевались над лагерем, ибо каждая экспедиция прибегает к этому средству, обеспечивающему успех; когда все кусочки (давно потерявшие естественные цвета, с выцветшими, неразборчивыми уже священными текстами) были принесены, Анг Темба привязал их к фигуркам из теста и на ночь положил на плоский камень перед кухней — в жертву злому богу, посетившему Барунскую долину.
К утру фигурки размокли от снега, съедобные кусочки расклевали птицы, обрывки флажков унесло бог весть куда. А Цзеринг встал и, опираясь на Карела и Анга Пхурбу, вышел в кухню, и ел, и пил.
Прекрасные дни, установившиеся в последней трети мая над Барунской долиной, подтвердили теорию о том, что лучшая погода приходится здесь перед летними муссонами. На наших глазах быстро отделялись скалы от ледников и морен, меж тем как до этого все сливалось в единую белую поверхность.
Под звуки псалмов, которые доносятся из палатки Цзеринга, в синей столовой-палатке проходит совещание экспедиции.
Дискуссия вертится вокруг оси реализма, порой ныряя в глубокую депрессию и снова круто поднимаясь, то и дело возвращаясь к констатации факта, что, поднявшись по юго-западному ребру, чехословацкая экспедиция уже выполнила свою задачу. Чего же еще? Никому неохота лезть снова в негостеприимные промежуточные лагеря. Не хочется людям снова, в который раз, карабкаться по уступам, расщелинам, где камни, камни и одно отчаяние, где нависает карнизами смерзшийся снег, где на каждом шагу ловушки, где так холодно и тоскливо. Не хочется, в который раз, подтягиваться на сине-белых веревках по трассе, знакомой до омерзения, сносить лишения, до омерзения невыносимые. И если кто воображает, что лезть наверх — радость, оттого что это нужно, так тот страшно ошибается!
Однако искорка честолюбия и какой-то силы, уже угасающая, расплывающаяся в мечтах о доме, в ожидании почты и красно-сине-белом запахе родины, постепенно разгорается в пепле грусти и ностальгии, и вот уже трепещет огонек... Его упорно поддерживают Михал и руководитель экспедиции Иван, и огонек вспыхивает последними язычками надежды.
И мы принялись готовить новую экспедицию. Опять — кислород, последние запасы пищи, опять спальные мешки и веревки, которых требуется по меньшей мере триста метров...
А еще надо подготовить людей. Самое важное, без чего весь материал, вся техника, переправленная наверх, всего лишь мертвый груз. А люди изнурены, обморожены, больны ангиной и бронхитом, кое-кому грозит отек легких — и душевная депрессия. Подсчет людских сил выявляет семь человек, способных на восхождение.
Они и составляют последнюю штурмовую группу и группу обеспечения, остальные, отбросив депрессию и недуги, пойдут следом за ними. Почти тотчас после решения еще раз — последний — штурмовать вершину Макалу, Игорь и шерпа Дава Цзеринг уходят в лагерь 1.
На это решение, пожалуй, вовсе не повлияло сообщение непальского радио о том, что 17 мая на вершину Эвереста поднялись двое из англо-непальской экспедиции, которым пришлось до этого сорок восемь часов выжидать в последнем лагере хоть какое-то улучшение погоды. С обмороженными руками и ногами они встали все-таки на высочайшей вершине мира.
20 мая 1976 года чехословацкая экспедиция — опять в движении по тяжелому снегу. Иожо, Милан, Карел, Мило, Михал, Сильвио и Игорь с шерпами снова обжили брошенные лагеря и снова идут наверх.
В те дни к нам обратился заместитель начальника испанской экспедиции с просьбой собраться, чтобы обсудить дальнейшие действия обеих экспедиций. Мы знали, что каталонцы уже очень больны, почти обессилели, и вряд ли смогут они составить команду для самостоятельного восхождения.
Наша высотная группа, поднимаясь по юго-восточному гребню к седлу, а также Михал и Сильвио, возвращавшиеся после первой попытки штурмовать вершину, заметили на обращенных к Тибету склонах снежные стены, по которым испанцы готовили восхождение. Эта трасса в точности повторяла маршрут японской экспедиции 1970 года. Японцы, поднявшись по гребню до седла и убедившись в необычайной трудности и продолжительности пути по гребню, доставки по нему материалов в лагерь 6, решили обогнуть Черный жандарм — высокий черный утес — и саму южную вершину; так они очутились на более легких склонах над котловиной. Котловину эту на западе замыкал гребень южной вершины, а на северо-востоке — восточный гребень Макалу. Таким образом, японцы завершили подъем по юго-восточному гребню, дошли до седла (7850 метров), где наши восходители нашли остатки их веревок. Но на вершину Макалу японцы поднимались более легким маршрутом; обогнув южную вершину, они поставили лагерь 5 над котловиной, а лагерь 6 — над самым седлом под вершиной. На том самом месте, которое Михал с Сильвио признали единственно подходящим и для нашего шестого лагеря.
По этой трассе теперь и задумали подняться каталонцы, потому что для прямого восхождения по тяжелым скалам Черного жандарма и через южную вершину у них не оставалось ни времени, ни достаточного количества здоровых людей.
Но если бы мы воспользовались более коротким японо-испанским путем для быстрого спуска к Японскому седлу, на ледник и далее к базовому лагерю, это сократило бы для наших альпинистов пребывание на восьмитысячной высоте и сделало бы все предприятие менее опасным. Мы откровенно высказали свое соображение испанцам и предложили воспользоваться нашим лагерем 6, который мы перенесем с гребня под вершинную стену. Нужно, однако, срочно поставить на японо-испанском маршруте пятый лагерь, откуда к седлу поднимутся два человека — член штурмовой группы в сопровождении начальника испанской экспедиции, который понесет запас кислорода. Здесь они встретятся с нашей штурмовой группой, и отсюда обе группы предпримут попытку штурма вершины.
Так все и произошло 24 мая.
Обдумывая последнюю возможность подняться на Макалу до муссонов, последнюю возможность завершить дело, начатое три года назад, стоившее стольких трудов, самоотвержения, усилий и жертв, и даже одной человеческой жизни, мы видели только одно это решение.
Впрочем, можно было — и испанская экспедиция наверняка согласилась бы — объединить все наши усилия и выйти из обоих базовых лагерей по сравнительно легкому и безопасному японскому пути. Но никто из наших альпинистов и думать об этом не хотел — так засела в нас мысль о спортивном успехе, о том, чтобы подниматься только нашим, чехословацким, маршрутом.
И вот потянулись наши восходители по чехословацкому ребру, по тысячекратно пройденной тропе, ночуя в лагерях 1 и 2, в пещере лагеря 3, в палатках лагерей 4 и 5, а испанцы пошли по своему маршруту.
В лагере 3 восходители полусидят в ледовой пещерке, никто уже не помнит, когда ее выкопали. Сидят, молчат, только передают по рации скупые сведения, а мы внизу перепечатываем на старой пишущей машинке, в который раз, сообщение для министерства иностранных дел правительства его величества короля Бирендры, ибо так повелевают инструкции. Лагерь 6 поставлен теми-то и теми-то в тот-то день, на такой-то высоте, погода, температура воздуха и сила ветра такие-то, все альпинисты и шерпы относительно здоровы, никаких недоразумений между «членами» и шерпами, носильщиками и прочим населением у подножия высочайших гор мира не было.
И в тюканье пишущей машинки вплетается глухой стук альпинистского молотка. Позади нашей палатки торчит камень в форме обелиска, на нем натянута антенна рации. Мирек Пельц стоит на сиденье, подвешенном к выступу скалы, и бьет отверстия в граните: здесь будет прикреплена бронзовая доска с именем Яна Коуницкого. Она будет прикреплена на том самом обелиске, перед которым три года назад великий лама из Седоа служил погребальную службу и на котором тогда прикрепили крест из металлических трубок, оставшихся от конструкций общей палатки, да красно-сине-белый флажок — все это уже исчезло бог весть когда и куда.
Однако тактика подъема со всеми его операциями, как-то: перенос кислорода и веревок, размещение команд и так далее, еще раз запутывается. Отдыха это не касается: для отдыха уже не остается места в сложном графике последних дней и часов, в последний из которых на вершине Макалу взвился чехословацкий флаг.
20 мая в лагере 2 лежали в своих спальных мешках Михал, Сильвио, Анг Пхурба и Дава Цзеринг. В ледяной пещере лагеря 3 ждали в полусидячем положении Мило Нейманн, Милан Кришшак и Карел Шуберт; Анг Темба и Лхакпа Гелбу сидели в палатке, отказавшись делить сомнительное в отношении безопасности укрытие во льду.
Когда врачи говорят, что пациент плох, это означает, что жизнь его висит на волоске. И хотя дело у нас обстояло совсем не так, слово это часто появлялось в определении состояния здоровья членов экспедиции. Так вот, в те часы Сильвио и Йожо были плохи. Напрасно старался Михал вырвать товарищей из состояния депрессии и безразличия — они возрастали с каждой минутой, грозя завершиться неудержимым бегством. Милан молчит, а Карел, пожалуй, единственный, у кого мозг функционирует здраво. Скорей бы все кончилось в этих лагерях, скорей бы уйти от горы! Повернуться бы наконец спиной к Макалу и начать долгожданное возвращение! Ибо там, где, заслоненная восточными отрогами в изгибе долины, разом исчезнет из виду вершина, там начинается родной дом...
Но Михал не сдается. Он и Милан — в прекрасной форме. Надо идти наверх. Любой ценой. Надо влезть на верхушку страшной горы, над которой мы бьемся уже несчетные часы, дни, годы.
— Ты жаждешь славы, Михал, и поедаешь чеснок, как завоеватели самых тяжелых стен Гималаев. Как те, которым жажда славы до того бросилась в голову, что они рисковали, не щадя брата...
Карел имел в виду братьев Месснер, Рейнхольда и Гюнтера: последний бесследно исчез после взятия Рупальской стены горы Нанга Парбат в 1970 году. А может быть, он подразумевал восхождение на восьмитысячник Манаслу, когда погиб от истощения напарник Рейнхольда. Или пик Хидден в Каракоруме, где Рейнхольд всего за двое суток осуществил восхождение по юго-западной стене этого пика с ледника Абруццкого. Рейнхольд тоже поедал множество чеснока, считая его источником силы, отваги и вдохновения.
— Что? Это я-то жажду славы? И ты равняешь меня с Месснером? Немедленно спускаемся!
Это был последний всплеск напряжения, пронизанного радиоволнами от базового лагеря до самого высокого, — все аппараты были включены на прием; и это напряжение стало чем-то вроде капкана, из которого не вырвешься.
— Да ты не злись, Михал! Мы ведь пришли-то сюда, чтобы влезть на вершину Макалу, а вовсе не ради ребра как такового. Единственный смысл всего — подниматься. Не сердись. Надо идти. Сегодня поднимемся немножко. выше, а там еще и завтра, и послезавтра... Не сердись, Михал!
Так все было решено.
И хотя в последующие дни с половины пути между третьим и четвертым лагерями вернулся Йожо, изнуренный и павший духом, хотя вернулся и Сильвио, хотя Игорь не дошел по испанской трассе, Михал, Карел и шерпы поднимались от лагеря к лагерю, а страхующая группа — Гонза, Зденек, Лео и тот же Игорь — шла наверх по испанской трассе.
Все идет к концу; Анг Темба и Лхакпа Гелбу, выполнив свою задачу, за один день спустились из лагеря 5. Потом, сидя у огня, Анг Темба снял свои насквозь промоченные альпинистские ботинки, войлочные прокладки, носки из толстой шерсти и, сунув посиневшие ступни в горячую золу, начал разводить свои философские теории.
Цзеринг Намиал уже ходит по лагерю, состояние его улучшается с каждым днем, хотя он и цепляется еще слегка носком правой ноги за неровности почвы — точно по учебнику неврологии.
Всю ночь гудела Барун Кхола, влажный ветер, полоща палаточным брезентом, дул вдоль долины, часто в ночи гремели лавины ледяных осколков, так как теплый воздух разъедал ледники, сползающие с южных склонов горы.
Тучи рвались, проблескивали звезды, и одна из них очутилась точно над вершиной Макалу, похожая на огонек маяка, посылающего на землю бесконечный тонкий голубоватый луч.
А гора снова вспыхивала отражениями молний — грозы ходили над ущельями. Это предвещало хорошую погоду. Гора светилась собственным светом, словно исполинская неоновая реклама, и над восточным горизонтом начало бледнеть небо, более сильный свет зари поглощал зловещий отсвет горы и молний. День вставал над Макалу, предпоследний день.
Но недолго радовались мы прогнозам, принятым по фотоснимкам с метеорологического спутника. Над Макалу все время дует ветер, в базовом лагере идет снег. Вернее, не снег — кристаллы синевы, кристаллы ветра, сияния солнца — в общем, кристаллики пустоты, мгновенно исчезающие на зеленой траве, на пыли, на лагерном мусоре.
Каталонцы поставили пятый лагерь на северном склоне южной вершины. Лишь двое из них, Хорди Кампруби и Хосеп Монфорт, поднимутся выше, на седло под главной вершиной. Хорди — единственный оставшийся в хорошей форме — поднимется на вершину вместе с чехословаками. Хосеп только отнесет кислород и вернется. Милан, Михал и Карел выходят из пятого лагеря ровно в семь утра, в половине десятого они уже на южной вершине, на высоте 8010 метров; без кислорода они проходят по гребню, собирают палатку временного лагеря 6 и с полными рюкзаками — палатка, кислород, спальные мешки — поднимаются тяжелым маршрутом к седлу.
Каталонская группа попала в электромагнитную тень южной вершины, и испанцы перенесли свою рацию к нам, а Йожо так направил их антенну, что она могла ловить сигналы с тибетской стороны горы. В эти часы чехословацкий лагерь похож на координационный центр, руководящий сближением двух космических кораблей. Передачи на чешском, словацком, английском, каталонском и непальском языках связывают базовый лагерь со штурмовой чехословацкой группой, с двумя каталонцами и — через геодезический передатчик Зденека — с Катманду. Одним словом, весь мир тогда мог следить за тем, что происходит на Макалу, но, кажется, бо́льшую часть мира это вовсе не занимало. Так же, как больных и обмороженных шерп, которые в этой нервозной обстановке преспокойно играли в кости.
И вот в 15.00 два словака, чех и каталонец встретились метрах в пятидесяти выше седла и на высоте 7900 метров поставили палатку постоянного шестого лагеря. Впрочем, этот лагерь можно было назвать и седьмым для чехословаков.
Та ночь была ясной, резкие порывы ветра трепали палатку над седлом. Восходители не спали. Ветер завихривался вокруг натянутого полотнища, извлекая из него странные звуки. Это мешало отключиться мозгу, не давало сну захватить все клетки серого вещества. Не спали восходители.
Размышляли ли они о смысле своих действий, о том, что предстоит им завтра, о том, как осуществить завтрашнее?
Изредка тот обронит пару слов, этот что-нибудь съест, заставив себя, подавляя позывы на рвоту, проглотить подкрепляющий экстракт или немного сушеных фруктов, а то и кусочек сала трехлетней давности, вырубленного ледорубом из льда в третьем лагере. После полуночи 24 мая 1976 года Карел, как всегда, занялся кухонными делами. Растопил снег и на синем огоньке спиртовки приготовил самое необходимое: горячую воду, без сомнения грязную, заварив ее чаем, который едва-едва сумел передать кипятку свой аромат, цвет и тонизирующие элементы; и все же такой чай согревает тело и душу и внушает какое-то чувство уверенности. Ибо нередко кухня — даже на восьмитысячной высоте — основа мужества, побед и поражений, подвигов и благородства духа.
Каталонец в ответ предлагает дары своей страны, и чехословаки с удовольствием отведали креветок из синего Средиземного моря, законсервированных в Барселоне.
И в этот день идет снег в базовом лагере, примерзая к палаткам. А влажный воздух течет вверх по долине, разлагая ледяное подножие горы, наполняет палатки, с крыш которых соскальзывают сосульки. И забирается в спальные мешки, увлажняя дыхание спящих, и кашля уже не слышно.
Шерпы жгут благовонные травы и молятся, вслушиваясь в собственное монотонное бормотанье. Так одурманивают они себя, борясь с чувством одиночества, с равнодушной действительностью.
Консервированная музыка, доносящаяся из синей палатки «членов», по-видимому, преследует ту же цель.
Перед самым ужином в тот день, то есть 24 мая, Мингма вышел из кухни — как делают все повара, когда еда готова, а до назначенного часа трапезы остается еще немного времени, — и подошел к подзорной трубе, а так как он обладал самыми зоркими глазами, то и разглядел глубокий след, похожий на борозду, вырытую точно в острие вершинного гребня Макалу.
Было 17.45 по непальскому времени, когда мы увидели, как по этой борозде спускаются с вершины три фигуры.
И вся нервозность разом пропала, убралась куда-то под морену, только испанцы, находящиеся в нашем лагере, вдруг как-то затосковали. Потому что в числе спускающихся мог быть один их товарищ, однако и все трое могли быть чехословаками.
Но через полчаса раздался очень взволнованный голос Михала из лагеря 6. Голос Михала прерывался сиплым дыханием и выдавал почти безумную радость. Самому Михалу пришлось вернуться, не дойдя до цели метров сто. Итак, на вершину Макалу поднялись двое наших и один испанец.
До чего трудно определить счастье как состояние души, разума и тела! Да оно, вероятно, и не существует объективно. Иной раз лишь гораздо позже осознаешь: тогда-то и тогда-то я был по-настоящему счастлив. Но, находясь в самой гуще свершений, обычно и понятия не имеешь о том, что это — счастье.
Радость от покорения вершины — странная смесь почти абсолютного утомления, внезапного отключения рассудка — как бы ни боролись мы против этого — и еще того почти не поддающегося определению чувства, которое мы осознаем и переживаем позднее. Без сомнения, все это относится к любой победе мечты, мужества, разума и самых великолепных возможностей человека. Так бывает и на олимпийских стадионах, и на вершинах гор.
В ту ночь наша коротковолновая пардубицкая рация VXW-020 была включена на постоянный прием.
Рация передавала шумы, треск — быть может, пересекались неведомые волны (ведь их так много бродит в эфире!) или это столкнулись случайно вспышки чьих-то мыслей, чтобы тотчас разойтись, улететь в пустоту Вселенной...
Но ни один из этих импульсов не исходил из лагеря 6 под вершиной Макалу.
Сверкающим безветренным утром мы настроились на волну Катманду и передали сообщение:
«Телекс ЧСТВ Прага 122650.
Чехословацкая экспедиция в Гималаях достигла вершины Макалу 24 мая в 16.30 по непальскому времени».
Было секунда в секунду шесть утра, и из репродуктора еще звучал (как то предписывает конвенция) ответ из Катманду о том, что сообщение принято, когда наша пардубицкая рация передала: Карел до сих пор не вернулся в лагерь 6.
Два этих сообщения переплелись в столь жестоком контрасте, что никогда не изгладятся из памяти тех, кто их слышал. Радость и скорбь — сестры, повсюду сопровождающие человека, — разом придали всему новый смысл.
Все прочее уже разыгрывается на испанской трассе. Гонза с доктором Хладеком поднимаются наверх, в палатках приготовлено все для инъекций, лекарства, чай, укрепляющие средства. Лео несет наверх кислород, идут наверх Милослав Нейманн, и Иван Фиала, и все, кто в силах, и даже те, кто уже без сил.
Только Чиринг Ванг Чо, носильщик из деревни Алун, спускается к Тадо Са, чтобы принести красных цветов для встречи штурмовой группы.
А Карел все не возвращается в шестой лагерь.
26 мая к вечеру в базовом лагере появляется Милан Кришшак; его обнимают, снимают на кинопленку, глубокое волнение охватывает всех, и Мингма подает пришедшим горячий чай.
О цветах все забыли.
Вот что рассказал Милан вечером в тишине синей общей палатки:
«До семи часов мы с Михалом шли без кислорода. Потом надели маски. Я вдыхал по два литра в минуту, Михал — по три. Мы прокладывали тропу. От шестого лагеря чуть вправо и вверх, потом по снегу прямо вверх, метров триста, где кончались веревки. Мы траверсировали к гребню, где соединяется «французское» западное ребро с юго-восточным «японским». Над нами был высокий скальный карниз, мы взобрались на него по старым веревкам — это было трудное место. Там у Михала кончился кислород, его затошнило, и в три часа дня началась рвота. Мы трое — я, Хорди, за нами Карел — пошли дальше. Еще метров полтораста по снегу, потом по скальной плите, покрытой снежной крупкой. Мы с Хорди добрались до вершины примерно в 16.30, минут через двадцать пять пришел Карел. Он отлично прошел самые тяжелые места. С вершины мы видели только гребни и пики, окружающие Макалу, вершину Эвереста, серо-белые тучи да Канченджангу. Потом стали спускаться, я шел впереди. Со скального карниза спустились дюльфером, и здесь расстояние между нами немного увеличилось, я траверсировал к снеговой стене и заново протоптал уже занесенную тропу. Быстрее прошел у меня спуск по веревкам, которые мы натянули утром, их было метров триста. После этого траверсировал к шестому лагерю. Михал уже приготовил чай, а я повалился в палатку и сразу заснул. Хорди пришел часа через два, мы думали, что вот-вот придет и Карел, но настала ночь, и мы поняли, что дело скверно. Мы вышли с Михалом из палатки, стали кричать, но Карел только утром отозвался несколько раз, мы даже разглядели его в полукилометре от нас. Или это нам показалось. В девять утра он замолчал. Из базового лагеря мы получили приказ ждать; кричать, идти наверх мы были не в состоянии, Михалу было очень плохо, и мы едва держались на ногах. В половине десятого мы приняли приказ спускаться, но спуск мы начали только в четверть одиннадцатого. Карела мы больше не видели и не слышали».
А на дворе опять снег, хмурый барунский вечер, снег сменяется теплым дождем, и почти точно день в день, как и три года назад, начинается период муссонов. Когда перестал снег и дождь и наша печаль уже не могла увеличиться больше, птицы, быть может жаворонки, проводили день, угасающий здесь, под тучами, а вершина Макалу озарилась заревом заката, как озарялась вчера, и позавчера, и в каждый из шестидесяти пяти дней, пока экспедиция жила здесь, наступала на вершину, страдала и снова собиралась с силами. И птичьи голоса вселяли надежду, что завтра снова заголубеет небо над пиком VI и вершина Макалу зажжет на востоке новый ясный день.
Ведь каждый человек стремится оставить свою подпись. Следом своей ноги в лунной пыли, надрезом ножа в коре дерева, кончиком пальца на запотевшем стекле окна. Каждому хочется оставить свой след на поверхности планеты, провести борозду плугом, трактором, построить фундамент дома, посадить дерево у родной избы.
Люди из Чехословакии сурово, так сурово расписались в 1976 году на поверхности Земли...
«Чехословацкое» ребро, крючья в его гнейсах, опустевшие и все же живущие лагеря, остатки веревок и путь к вершине — все это навсегда останется следом, который ничто не смоет, даже время. До тех пор, пока горообразующие силы будут милосердны к деяниям людей, к их честолюбию, к их мечтам.
В тот же день, что и три года назад (ибо с незапамятных времен такие события имеют свой неизменный порядок), первое стадо переправилось через реку Барун, величественной поступью прошло по белым пескам и начало пастись на травах морены, обращенной в сторону восходящего солнца.
Быть может, в самом деле существует какая-то регулярность наступления хорошей погоды в горах. День встал ясный и жаркий, лишь во второй половине тучи приносят снег с дождем, но горные вершины и тогда сияют на солнце. Мы перешли вброд ледяные воды Баруна, потом пошлепали босиком по граниту, теплому от утреннего солнца, а бабочки, залетевшие на высоту базового лагеря, садились на пестрые рубашки альпинистов, воображая, что это цветы. Хотя их, несомненно, привлекали не столько выцветшие краски рубашки, сколько горячий запах пота.
Что творится в мозгу человека на высоте 8300 метров, в мозгу, в котором одна за другой угасают клетки, прекращая свою непостижимую деятельность, начавшуюся когда-то с момента рождения человека и даже задолго до него, деятельность, чьи направленность и цель были заданы еще при самом зачатии? Мозговые пути еще функционируют, еще способны посылать импульсы органам, мышцам, но в центре уже царит пустота, за каждую молекулу кислорода борются молекулы элементов, постепенно утрачивающие способность организовывать свои нуклеарные силы сознания, подсознания, а тем более — воли. И неописуемый холод, этот жестокий физический минус, проникает в капилляры сердца, в ткани легких и мозга и неумолимо, по законам физики, разрушает структуры ядер и протоплазм клеток и обращает в лед воду в крови.
И сердце человека — невротическое, психостеническое, честолюбивое, беспокойное и равнодушное, ибо теми же свойствами страдает и сама цивилизация, откуда пришел человек, — сердце гибнет. Удивительный орган высших организмов, созданных природой, издревле вместилище души и самой сущности этого организма, поразительное устройство механики кровообращения, располагающее собственным автоматическим управлением, оно возносит человека в субстратосферные высоты. Челавек же оставляет мусор и продукты своей жизнедеятельности всюду, где только прикоснется к планете, беспощадный к Земле и к самому себе, и по трудно объяснимым причинам стремится все выше и выше, хотя гибнет от гипоксии, от холода и космического излучения —и все же мечтает коснуться звезд и солнца. И так трудно ему понять самого себя...
Когда мы вернулись домой, нас встретили самыми фантастическими домыслами о том, что́ же произошло во время последнего штурма вершины и непосредственно после него. Возникли самые нелепые легенды. До того чудовищные, что трудно их пересказать. Но не будем этому удивляться. Ведь в спорте смерть настигает человека, когда он в расцвете сил.
Сколько человеческих жизней гибнет каждые субботу и воскресенье на дорогах нашей страны, на дорогах всего мира! И здесь погибают люди молодые, здоровые и ни в чем не повинные. И все же общество, хотя оно и делает все возможное для предотвращения несчастных случаев, дает в руки человека чем дальше, тем больше таких средств повышенной опасности, как современный скоростной автомобиль.
Печалились мы, слушая все эти речи, горевали о гибели товарища. И верили — только скорбь оплодотворяла тех, кто говорил или писал слова, полные чуть ли не ненависти. Ведь всякое предприятие такого напряжения, каким было наше, подчиняется совершенно иным физиологическим законам и совершенно иным душевным побуждениям, чем, скажем, игра в футбол или волейбол в профсоюзных домах отдыха или невинные состязания граждан в группах здоровья.
Альпинизм — особый вид спорта. Говорят об альпинистской морали и этике. Альпинисты все-таки чем-то отличаются от прочих спортсменов. Ведь их усилия кажутся бессмысленными. Какой прок от скалолазания и покорения высоких гор? Что составляет цель их трудов — красота, отвага, риск, самоутверждение, исключительность, бегство от действительности? Все эти вопросы будили у обыкновенных людей представление о том, что и мораль альпинистов должна быть исключительной.
Но все это — идеализация. Новый смысл входит в такие понятия, как товарищество в связке, и веревка перестала быть его конкретным символом. Ныне веревка стала всего лишь инструментом или даже грузом, задерживающим подъем, но без нее, однако, невозможно решать проблемы восхождений, объективно опасных. Веревка уже не верный товарищ, а необходимое вспомогательное средство. Она уже не самые прочные узы, она — узы слабеющие и рвущиеся, хотя физически она куда прочнее прежних благодаря синтетическим материалам. Но ее легко рвет человеческое равнодушие — легче, чем вес падающего человеческого тела, и пахнет она уже не потом ладоней, которыми мы за нее держимся, не солнцем, и камнем, и снегом — она пахнет химическим запахом нейлона. И пускай сплетена она из бесконечного волокна, поставляемого современной макромолекулярной химией, — она утрачивает ту прочность, какой отличалась конопляная веревка, сплетенная из растительных волокон, которые разбухают от дождя и легко перетираются об острые камни. Зато та веревка пахла руками альпинистов и, можно сказать, — человеческой дружбой.
Если агрессивность, эта современная черта спорта, к которой мы продуманно подводим игроков спортивных игр и Участников различных состязаний, все возрастает и становится уже неизбежной для того, чтобы достичь вершин в спорте, то почему бы ей, в другой форме, не проникнуть и в сферу, когда-то столь исключительную, — в альпинизм?
Просто агрессивность приобретает тут иное выражение — в скорости, в беспощадности, в жестокости по отношению к окружающему, к себе и к другим. Агрессивность определяет и снаряжение спортсменов. Шлемы, прочные щитки, защитная одежда привычны теперь не только у хоккеистов, горнолыжников и участников соревнований на бурных реках, но и у восходителей на высокие горы, хотя здесь такая одежда играет, по видимости, пассивно-защитную роль. Однако все эти детали снаряжения повышают агрессивность человека по отношению к горе, к опасности, к природе. Силовая игра здесь еще не началась, но намеки на нее уже явственны. Такова огромная итальянская экспедиция на Эверест в 1973 году. И чем дальше, тем больше силовых приемов...
А радость? Нет больше радости от самого восхождения — теперь радуются лишь его результатам, эффектам, которые приносят признание общества, столь мимолетную славу — и материальные выгоды.
Из всех высочайших видов спорта альпинизм — самый высокий, хотя бы потому, что он приводит человека на самые высокие вершины нашей планеты. Каждая экспедиция всегда очень опасная игра. Выше восьми тысяч метров — совершенно иной, абсолютно иной мир. Ибо здесь действуют бесстрастные физические законы, которые через порог космоса постоянно влияют на нашу старую Землю.
В испанском лагере 3 лежит Михал — он из последних, кто еще борется.
Он занят прекрасным делом. Он — механик вертолета, летает над чудесной Словакией, над красивыми просторами Моравии и Чехии. Вот летит он над татранскими пиками, над гребнями и перевалами, спасает тех, кто в опасности. Но саму опасность он не чувствует. Как не осознает, что он и есть тот человек, который не поднялся на вершину, из последних остатков сил спустился из шестого в пятый лагерь, где сразу лег — и Лео прижал к его лицу кислородную маску. И это Михал принимает как нечто само собой разумеющееся.
В испанском лагере 3 Леош с Гонзой ухаживают за его изможденным телом — левая нога у Михала отекает. Капельное вливание разрежает кровь, и на следующий день Михал способен спускаться дальше. Спускается он медленно, очень медленно, левая нога болит и немеет, его поддерживают товарищи, он помогает себе лыжными палками. В базовом лагере его укладывают в палатку, где сложная система прозрачных трубок питает его тело влагой. В центре сплетения этих трубок, игл для внутривенного вливания и стеклянных сосудов с растворами лежит больной, не двигаясь, а нога его отекает и делается фиолетовой почти на глазах.
Лагерь свертывают, готовят тюки — их будет всего несколько десятков, — и то один, то другой, оставив на минутку работу, поднимает взор к Макалу. Не идет ли Карел...
Ходил среди них неторопливо, степенно, фотографировал, готовил пищу для товарищей. Ночами вкладывал таблетки в рот тем, кто кашлял, аккуратно ставил палатки на самых больших высотах, последним выходил из лагеря и последним возвращался. Осмотрительно поднимался и спускался по веревкам на ребре, и на крутом фирне, в снегу — и нередко осмотрительностью своей раздражал товарищей, но за все платил им своей трогательной о них заботой. Да ему и так все прощали, этому старому холостяку. Потому что он всегда был занят делом, убирал столовую, помогал врачам, к каждому походу наверх готовился с такой же тщательностью, как, бывало, к восхождениям в Татрах или на Кавказе — с той лишь разницей, что здесь, на Макалу, он ночью при свече чинил носилки для кислородных баллонов да шил по собственному проекту особые защитные прокладки для высокогорных ботинок.
Последним уходил и последним возвращался. Всегда возвращался, и всегда считали это естественным. Быть может, сидит сейчас где-нибудь в укрытой от ветра выемке серо-черной скалы да мурлычет старую песенку:
Быть может, он действительно пел так.
Но он не вернулся.
Вечером у костра Анг Темба произнес по этому поводу только то, что он часто говаривал:
— Что мы можем сделать? Все мы — одного рода, как деревья, цветы, камни — в них мы все когда-нибудь обратимся.
По крыше кухни барабанит дождь, настоящий теплый дождь, утро сырое, туман быстро рассеивается, и тепло заполняет долину под Макалу, которая сверкает ледяной вершиной в синем небе.
Сверкает над жизнью, над стадами, над оживлением в лагере, над травами и мелькающими бабочками.
Вскоре выяснилось, что состояние Михала не позволяет его снести вниз, а уж тем более чтобы он спускался сам. Поэтому 30 мая, в одной из последних передач в Катманду, мы запросили вертолет. Он прилетел на другой день рано утром — то было, возможно, последнее утро, когда вертолет сумел еще пролететь под самыми тучами вдоль каньона и подняться к базовому лагерю.
Мы с Иваном уходили последними. Спустились в зеленые глубины долины, в глубины тепла, и красок, и аромата цветущих рододендронов — чайно-желтых, белых, багровых и кирпично-красных, розовых и фиолетовых. Шли навстречу нам тучи, поднимаясь из долины, словно из недр земли, а мы шагали в тумане, под гул вздувшейся реки, дышали ее запахом и парами муссонных туч, горьким ароматом мхов и грибов, выросших под кустами крушины... Все это дурманило мозг, иссушенный ледяным бескислородным воздухом высот, а мы не думали ни о чем, только вдыхали наркотик жизни.
В первых поселениях нас ждали девушки, предлагая сосуды с самогоном и гроздья бананов, из домов лам доносился рокот барабана, металлический звон литавр и пронзительный голос раковин. Серебром рассыпались колокольчики, и звездная ночь не возвращала эхо.
Когда мы вошли в деревню Седоа, Анг Темба и Лхакпа Гелбу украсили себя алыми цветами; они все время пили арак и стали похожи на престарелых шутов; за ушами алые чашечки цветов, смуглые лица в морщинах; не в состоянии держаться на ногах, они, конечно, никак не могли обидеть девушек и женщин, подносивших цветы и водку. Тем более ночью, когда хлынул такой ливень, что промочил. все палатки, матрасы и спальные мешки; спастись можно было только сидя под зонтиком посреди палатки.
Девица по имени Ки Па несла корзинку с кухонной утварью — весьма легкий груз, ибо повар Мингма был расположен к ней. Манера держать подаренный зонтик, вращая его, делала ее похожей на плясунью на канате — или на парижанку; ее изящество не ускользнуло от внимания «членов» и кое-кого из носильщиков. Одним казалась очаровательной поступь ее босых ног по мокрым камням, другим нравились ее миндалевидные глаза, ее зубы, черная коса или то, как играют ее мышцы в области бедер, обтянутых черной юбкой. Третьих восхищал ее смех, казавшийся им пением жаворонка.
Одного из шерп Ки Па пленила настолько, что он купил ей билет на самолет до Биратнагара, а один из наших шоферов — конечно, просто из уважения к даме — отвез ее в кузове «Татры» в Катманду, в улочках которого девица и затерялась без следа.
На другой день, спустившись от Седоа на 2000 метров в долину реки Заря, мы переправились через нее. Восходители наши расселись по речным камням и в воде, вздувшейся от таяния снегов, принялись мыть ноги, распухшие от бесконечной ходьбы. Наиболее отважные прыгали с камня на камень в надежде поймать сине-фиолетовых бабочек.
А затем — снова подъем, последний, на полторы тысячи метров вверх сквозь зеленые стены, пышущие жаром, через девственный лес, мимо рисовых полей, затопленных водой, по тропе, не отличимой от русла потока и обозначенной только зарубками на деревьях да лианами, за которые нужно ухватиться руками. Подъем на последний гребень, с которого далеко внизу среди пышной зелени и водяных зеркал рисовых полей мы разглядели тумлингтарский аэродром...
Пылало солнце над зеленой долиной реки Арун, уровень которой в течение дня то поднимался, то снижался на метр: солнце растапливало гималайские льды. Незримые в зелени чащи птицы с самого рассвета заводят свои унылые кантилены, они звенят весь день, однообразием своим сводя с ума. На тумлингтарском аэродроме тянулись сутки за сутками, пока люди и материалы по частям улетали в Катманду или в Биратнагар — если позволяла погода и раскисшие посадочные площадки.
Наконец-то наступил день, когда альпинисты сняли с исхудавших спин свои рюкзаки и надели комбинезоны, чтобы под палящим солнцем привести в порядок карбюратор и коробку скоростей нашей «Татры». После этого нагруженная «Татра» въехала во вздувшиеся воды реки Камала и, загребая передним бампером и всеми колесами песок и щебень, погружалась все глубже и глубже, вода завихривалась вокруг машины, словно на порогах, и вот уже фары ушли под воду, словно хотели осветить дно. Люди в грузовике пялились в темноту, которая стала еще гуще, когда вода покрыла свет фар, мутно проникавший из-под водной глади. Было два часа ночи, когда «Татра» выбралась на противоположный берег. Гонза поставил ее на ручной тормоз, еще и камнями подпер колеса, после чего протянул под днищем шестидесятиметровый стальной трос, и вошел обратно в реку, таща за собой этот трос с крюком. И в темноте, в воде, он нащупал место у испанской экспедиционной машины, застрявшей посреди реки, за которое можно было укрепить крюк. Вернувшись затем на берег к «Татре», Гонза включил скорость, дал газу — «Татра» вся задрожала, глубже зарываясь в песок и щебень. Трос натянулся, вышел из-под воды, с него падали капли... Гонза чутко работал правой ногой, нажимая на педаль акселератора, «Татра» медленно, но упорно всползала на берег, и вот наконец стронулся с места испанский грузовик и, подтягиваемый на тросе, стал пересекать течение. У них вода попала в кабину, мотор заглох, фары погасли, и наша «Татра» вытащила их на берег. Гонза молча убрал трос и крюк на место, двинул всеми рычагами этой великолепной машины и помаленьку двинулся на запад от реки Камала.
Остальные водные преграды будут пройдены без труда, ибо везде через них перекинуты мосты. Через Ганг, Джамуну и Инд, через пустынные реки Афганистана и Ирана, через Босфорский пролив, через Марицу, Саву, Дунай и Мораву, через Свратку, Йиглаву, Трнавку и Желивку, через Бланицу и реку всех рек красавицу Сазаву.
Гималайская река Камала была последним препятствием на пути к далекой родине.
9 июля в два часа пополудни «Татры» чехословацкой экспедиции остановились на Староместской площади Праги, на том же самом месте, с которого они двинулись в путь в январе. Здесь ждали нас жены, дети и небольшая группка старинных друзей гор.
Незнакомая девушка подала две алые гвоздики Милану, который провел одну из «Татр» от Праги до Гималаев и обратно, успев при этом еще подняться на вершину Макалу. Они немножко привяли, эти роскошные цветы, — быть может, потому, что в те дни в Праге стояла непривычная жара.
Графики, иллюстриующие восхождение чехословацкой экспедиции на Макалу с 21 марта по 27 мая 1976 года. Высота лагерей 5 и 6 указана приблизительно — 7850 метров. Графики вычертил Вацлав Морх по записям Милана Кришшака.
1. Движение экспедиции.
А. Кривая высот, которые команда восходителей в составе 12 альпинистов обрабатывала при восхождении.
Б. Кривая ежедневно достигаемых высот при восхождении. На ней указаны два этапа восхождения, за исключением одного периода (15 — 17 мая), когда все альпинисты были собраны в базовом лагере для подготовки последнего штурма. Точками обозначены высоты, достигнутые альпинистами в отдельные дни.
2 и 3. Кривые движения и достигнутых высот каждым членом команды.
Из графиков следует, что на горе «мертвого времени» не было, кроме 15 — 17 мая. Во главе экспедиции постоянно была группа из четырех человек. Промежуточные лагеря постоянно были заняты альпинистами. В первую очередь это относится к заключительному штурму, что хорошо иллюстрирует последний этап на кривой 1.Б. Итак, на маршруте шла постоянная работа. Некоторые кривые на последнем этапе не соответствуют ходу альпинистов в отдельных лагерях, так как они поднимались или возвращались по японо-испанскому маршруту.
Маршрут экспедиции 1973 года до базового лагеря. Треугольником показаны места лагерных стоянок
Маршруты восхождения на Макалу
Профиль маршрута значительно увеличен для большей наглядности разницы высот. По карте трасса определена в 160 километром. На самом деле это расстояние должно быть умножено на коэффициент горной поверхности (1,6) — 256 километровый
Макалу
Старый королевский дворец в Катманду
Храм Пашупатинатх
Ламы в храме Сваямбунатх
Шива, отводящая гром и бурю (храм Пашупатинатх)
Предгорья Гималаев
Мадонна из Седоа
Носильщики с экспедиционным багажом на привале
Экспедиция ступает на первый снег
Носильщицы. Справа Анг Пхурба — «Мисс Макалу 1973»
На пути к Шангли Ла
В непальской деревне
Машины экспедиции в Дхаран-Базаре
Ужин носильщиков
Святой из Гиле
Владелица трактира «У прекрасной тибетянки»
Сквозь заросли рододендронов
Лиановый мост
У быстрины
Лагерь в Момбуке
Караван на перевале Туру Ла
Верховья Барунской долины
Лагерь в Тадо Са — до базового лагеря день пути
Состав экспедиции 1973
Шерпы экспедиции 1973
Альпийским ландшафтом к базовому лагерю
Верхний Барунский ледник
Базовый лагерь 1973 года
Ледовая стена
Ледовая стена под лагерем 2
Лагерь 2
Верхний Барун — вид на юг
Веревки и лесенки между третьем и четвертым лагерем
Траверс по отвесному смешанному рельефу на высоте 7100 метров
На высоте 7750 метров
Михаил Оролин под южной вершиной
Карел Шуберт на отвесном участке между третьим и четвертым лагерем
На этом месте закончилось восхождение 1973 года
Лагерь 4 все время засыпало снегом
Макалу. Восхождение, начатое в 1973 году, закончено в 1976-м
Руководитель экспедиции Иван Галфи и Гонза Червинка в базовом лагере
Чехословацкое ребро и южная вершина Макалу (8010 метров)
Тучи над Чамлангом и пиком IV
Под южной вершиной
На южной вершине Макалу — взгляд на запад
Снимки на вершине — Карел Шуберт, Милан Кришшак и Хорди Кампруби 24 мая 1976 года 16.30—16.55
Говорит Виднер
Алло, алло, говорит глава саламандр