First published by WahlstrÖm&Widstrand, Stockholm, Sweden

Published in the Russian language by arrangement with Bonnier Rights,

Stockholm, Sweden and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

© Maria Adolfsson, 2019

© Н. Федорова, перевод на русский язык, 2021

© ООО “Издательство АСТ”, 2021

Издательство CORPUS ^®

* * *

С легким отвращением она смотрит на мобильник. Отстраняется подальше, словно один его вид уже грозит опасностью. Встает, огибает кухонный стол и с порога заглядывает в гостиную. Потом поворачивает обратно. Снова огибает стол, стараясь не смотреть на телефон, как бы не замечая безмолвного призыва черного дисплея.

На полпути в переднюю замирает, пустым взглядом глядит в окно. Казалось бы, чего проще — оставить все как есть. Послушаться искусительного голоса, нашептывающего, что необходимости нет, что в самом деле не стоит. Что это неправильно. Голоса, который теперь набирает резкости, призывает ее к благоразумию, мол, иначе все пойдет прахом.

Она медлит. Оборачивается, косится на кладовку. Так и тянет просто достать бутылку красного, сесть перед телевизором и постараться забыть всю эту мерзость.

Разумеется, так было бы лучше. Было бы правильно.

И все же она знает, что скоро возьмет мобильник и сделает этот треклятый звонок. И если кто-нибудь о нем узнает, она останется без работы. А может, он обойдется ей и много дороже, если тот, кто ответит, воспользуется возможностью покончить с совсем другой проблемой. С ней.

Да, так неправильно, думает инспектор уголовного розыска Карен Эйкен Хорнби и берется за мобильник.

Совершенно неправильно, но это единственный шанс.

Всего-то несколько градусов ниже нуля, а жгучий воздух режет легкие, и она поневоле останавливается, переводит дух под защитой шарфа. Гертруд Стууб с ужасом осознает, что едва не чертыхнулась, и осеняет себя крестным знамением. Взгляд все более боязливо блуждает меж лесным участком, поднимающимся к гребню горы, и узкой гравийной дорожкой, по которой она идет. Раз-другой она бегло смотрит в другом направлении. В сторону того, о чем даже думать не смеет.

У тебя просто разыгралось воображение, думает она, чувствуя, как спазм в груди отпускает. Вообще-то он не обещал прийти, это ты решила, что он придет. И все же мечешься тут, как полоумная. Она заставляет себя еще немного постоять, подышать сквозь шерстяной шарф, потом спешит дальше по бугристой дорожке, где лужи застыли зеркалами предательского льда.

Слева высится склон с голыми стволами деревьев, за которыми виден голубой силуэт Гетрюггена. Склон крутой, неприступный для человека в ее годах. И в годах Фредрика. Вряд ли он настолько безрассуден, думает она, стараясь отогнать эту мысль. По другую сторону — еще хуже. В считаных метрах справа от дорожки там обрыв.

Нехотя она поворачивает голову. Пока смотришь вдаль, оно выглядит как обычное приветливое озеро, раскинувшееся под первыми утренними лучами бледного декабрьского солнца. Лесное озеро, подернутое тонким льдом. Но если всего на шаг-другой отойти от дорожки, вытянуть шею и глянуть вниз, стены карьера круто и беспощадно обрываются прямиком в черную глубину. Гертруд с дорожки не сходит. Ничто не заставит ее добровольно подойти к краю обрыва.

— Он ведь тут каждый день ходит, — вслух произносит она и пугается собственного слабого голоса и глухой тишины, поглотившей слова. Окликнуть его по имени она не в силах, не хочет услышать, как прозвучит возглас. Если он здесь, она так или иначе его найдет.

Здешние места ему хорошо знакомы, твердит она себе. Он точно знает, куда наступить, как и Сэмми. Оба, наверно, уже дома, он, понятно, сидит в тепле, на кухне, пьет кофе с остатками вчерашних шафранных булочек. Грешно ведь, а он и в ус не дует, не думает ни о царствии небесном, ни о преисподней. С него вполне станется. Нет, пойду обратно, хватит глупостей, думает Гертруд, бросая через плечо взгляд на проделанный путь. Хотя, поневоле признает она, теперь уж без разницы — что возвращаться, что идти дальше вокруг карьера, считай, одинаково далеко.

С тяжелым вздохом она продолжает путь в гору и вновь осеняет себя крестным знамением, проклиная в душе беспечность брата вообще и полное отсутствие благочестия в особенности. Фредрик в церкви нечастый гость, ей ли не знать, однако ж к рождественской утрене ходит всегда. Невесть по какой причине самые отъявленные безбожники, которые бывают в доме Божием разве только на свадьбу да на крестины, именно на Рождество спешат в церковь. Может, он попросту проспал.

Чуть дальше впереди уже видна площадка, где начинается дорога пошире, ведущая вниз, к шоссе. Или кончается. Много лет минуло с тех пор, как там ездили машины, и трещины в асфальте год от года становятся все шире. Ремонтировать эту дорогу нет смысла, ведь пользуются ею только те, что сваливают металлолом да мусор возле разворотной площадки, вместо того чтобы отвезти его вниз, в центр переработки поблизости от Вальбю. Прижимистые, бесчестные людишки, готовые на все, лишь бы сэкономить хоть марку. Но, пожалуй, им и то недостает наглости заявиться сюда в первый день Рождества, думает Гертруд. Кроме Фредрика, всем хватает ума держаться подальше. Нынешнюю молодежь, судя по всему, даже летом не тянет сюда на запретные купанья в опасной для здоровья воде карьера. Инстинктивно Гертруд ощупывает карман пальто — мобильник на месте. Если она упадет да расшибется, никто ее здесь не найдет, особенно в эту пору года.

Хороший будет ему урок, коли он упадет да расшибется, думает она. Не всерьез, просто чтобы он наконец уразумел, что слишком стар и нельзя ему в одиночку шастать в здешнем безлюдье. Рука опять машинально поднимается к груди в знак раскаяния в запретных мыслях, и теперь уже Гертруд зовет:

— Эгей! Фредрик!

Секундой позже она цепенеет.

От жалобного, хнычущего повизгивания ее бросает в холодный пот. И в ту же минуту, при виде чуть дальше впереди черно-белого бордер-колли, приходит осознание. Длинный поводок волочится по земле, меж тем как Сэмми отчаянно мечется по краю обрыва, на секунду-другую ложится, снова вскакивает и продолжает свои безутешные метания, рискуя в любую секунду оступиться. С виду кажется, будто пес хочет спуститься с обрыва, но звук приближающихся шагов заставляет его навострить уши и поднять голову. В следующий миг Сэмми видит Гертруд и с лаем устремляется ей навстречу. Выгнув спину, несчастный пес снует туда-сюда от Гертруд к обрыву, подгоняет ее вперед. Скрепя сердце она идет за ним и громко молится:

— Господи Боже милосердный, не оставь меня.

С дороги, где она стоит, крепко прижав варежку ко рту, брата не видно. На секунду ее захлестывает головокружительно-тщетная надежда — может, там внизу не Фредрик. Может, там всего-навсего старый изжеванный теннисный мяч, игрушка Сэмми, которую пес упрямо таскает с собой. Может, Фредрик ненароком бросил его не в ту сторону, не вверх по склону, как обычно. И когда она с замиранием сердца подходит к обрыву и вытягивает шею, его по-прежнему не видно.

Только когда Гертруд Стууб с последней тщетной мольбой ложится на живот, осторожно подползает к краю и смотрит вниз, последняя надежда тает.

Карен Эйкен Хорнби закрывает за собой дверь, роется в кармане куртки, достает пачку сигарет. Облокотясь на холодные лестничные перила, делает глубокую затяжку и чувствует, как сердцебиение потихоньку унимается. Пустым взглядом смотрит в пространство перед собой.

Кругом уже непроглядная тьма, хотя всего лишь полпятого, но декабрьский воздух непривычно мягок. Свет из кухонного окна озаряет землю подле большой рябины. От дециметрового слоя снега, что укрыл землю на прошлой неделе, остались считаные пятна, да и те быстро тают. То, что успевает подмерзнуть на легком морозце ночью и ранним утром, быстро вновь оттаивает под домотканым одеялом, на которое в последние дни похоже небо. Из дома сквозь закрытое окно доносится звон фарфора, смех и песенка:

Не оборачиваясь, она знает, что семеро в доме поднимают сейчас бокалы до уровня глаз, потом опускают и пьют, все разом. Она ждет, когда бокалы со стуком поставят на стол. Ну вот.

Черт, как же мне выдержать еще два дня, думает она.

Нигде не уединишься, не спрячешься, не побудешь наедине с собой. Большую спальню заняли мама и Харри, двуспальную кровать она уступила им с противоречивыми чувствами. Сама перебралась в соседнюю гостевую комнату и скоро, третью ночь кряду, опять попытается не замечать звуков за стеной.

Несколько недель назад, когда в дункерском пабе “Пещера” они за вином все это планировали, идея казалась хорошей. Сочельник и первый день Рождества дома у Карен в Лангевике, праздник в кругу ближайших друзей. Ведь приедут еще мама и Харри, а чем больше народу, тем веселее. Марике уверяла, что заночует на диване в гостиной и непременно привезет с собой запеченную свинину с хрустящей корочкой и красную капусту. Коре с Эйриком устроятся у Лео в садовом домике и привезут с собой селедку с хреном, слабого посола лососину под соусом и домашнюю горчицу. Мама по телефону обещала сразу по приезде испечь шафранные булочки и ржаной хлеб, а самой Карен, собственно говоря, останется только заготовить побольше можжевелового пива и водки на травах. Два дня с вкусной едой, приятной компанией и долгими прогулками по снегу, ведь он, наверно, все-таки выпадет?

Сейчас она слушает смех в доме. Ну да, все весело и приятно, в точности как планировалось. Как и должно быть. Только вот ей хочется побыть одной. И послушать тишину, хоть недолго.

Осталась всего одна ночь, ты справишься, твердит она себе, снова глубоко затягиваясь сигаретой. Наверно, утром сразу после завтрака Коре, Эйрик и Марике уедут домой. Но мама и Харри, напоминает она себе, останутся еще на одну ночь. Самолет в Испанию только послезавтра. Целых два утра придется делать вид, будто не замечаешь, как Харри любовно похлопывает маму пониже спины, будто, стоит отвернуться, не услышишь звуков украденных поцелуев. Еще полтора суток сдерживать ехидную реплику, которая грозит сорваться с языка всякий раз, как мама называет без малого семидесятишестилетнего Харри Лампарда своим новым “бойфрендом”.

Вдобавок Сигрид.

Почему девчонка не могла остаться дома у отца? Теперь, когда после стольких лет ледяного молчания наконец начала с ним разговаривать. Рождество ведь, черт побери, надо сидеть дома с семьей, раздраженно думает Карен и с такой силой втягивает дым, что сигарета обжигает кончики пальцев.

“Я ненадолго, — весело уверяла Сигрид, когда часа три назад неожиданно появилась на кухне. — Просто решила заглянуть на минутку”.

Да еще и тепло, охватившее Карен, прежде чем она успела его остановить. Нелепая, пугающая радость, которая всегда захлестывает ее при встрече с Сигрид. Все то, чему уже нет места в ее жизни.

“Я ненадолго”. Как Сигрид собиралась проделать два километра до собственного дома на другом конце городка после двух стаканов можжевелового пива и по меньшей мере одной рюмки водки, Карен вникать не намерена. Сегодня она не полицейская. Просто усталая женщина.

Вдобавок треклятое колено. Постоянное болезненное напоминание о том, что случилось и что могло бы случиться. Карен опирается на правую ногу, чувствуя в бедре тянущую боль. Два месяца прошло, а она еще не вполне поправилась. Четыре недели в больнице “Тюстед”, затем реабилитация дома. Три раза в неделю мучительные визиты в Дункер, на лечебную гимнастику. Она выполняла все, что велено, покорно делала упражнения дома, по два раза каждый день. И все равно, черт побери, не может надолго нагружать левую ногу. Как же утомительно скрывать печальную правду от тех, что сидят сейчас на теплой кухне. Изнуряющая маскировка, от которой свербит в горле, неутихающая боль, выбор между еще одной таблеткой анальгетика или рюмкой водки к селедке, судорожная улыбка, нет, мне теперь совсем не больно, просто немного недостает гибкости. Мамины подозрительные взгляды.

До самого праздника Трех Святых Королей[2] она пробудет на бюллетене, всего-навсего еще двенадцать дней, взаперти в четырех стенах и с кучей ненужных мыслей. А сразу после праздников вернется на работу, хоть ползком. От продления бюллетеня, о котором говорил врач, ей, слава богу, удалось отвертеться. По крайней мере, врать я мастерица, думает она.

На секунду-другую шум становится громче, когда дверь отворяют и снова закрывают, притом слишком резко, так что кухонное окно дребезжит. Не оборачиваясь, она знает: это Лео. Краем глаза видит огонек зажигалки, слышит, как он глубоко затягивается, на миг задерживает дым, выдыхает. Он протягивает пачку, и Карен берет сигарету.

— Время идет, — говорит Лео. — Небольшое утешение, но все-таки.

Неужели так заметно? — думает Карен. Я-то воображала, что по моему лицу ничего не прочтешь.

— Ах, как философично, — бормочет она. — Есть еще мудрые советы?

— Алкоголь, понятно, тоже помогает. Время и выпивка. Не это ли, собственно говоря, на Рождество самое главное? — усмехается он.

Перехватив его взгляд, она пытается спрятать улыбку, но отвечает как бы с полным безразличием:

— Да уж, тебе ли не знать. Когда жил под грузовой пристанью, ты находил утешение в алкоголе и неумолимом ходе времени?

— Само собой, не в женщинах и не в песнях.

Оба молча курят. В окно Карен видит, что Эйрик с Марике начали убирать со стола, а Харри немытой кружкой наливает воду в кофеварку. Она вздыхает.

— Хороший мужик, — говорит Лео. — Твой новый отчим.

От дыма першит в горле, и она, закашлявшись, фыркает:

— Отчим? Ну, ты, пожалуй…

— И Элинор счастлива, — продолжает он.

— Спасибо, это я поняла. Стены тонкие.

Лео делает затяжку, молча смотрит в темноту.

— Можешь перебраться ко мне завтра, когда Коре с Эйриком уедут, — говорит он немного погодя.

— К тебе?

— Да, по их словам, диван вполне удобный, если подложить несколько подушек на железяку, которая буравит поясницу. В крайнем случае хватит места и на моей кровати.

Она удивленно косится на Лео: это совсем на него не похоже. И вообще, не похоже на него участвовать в рождественском празднике, выпивать под застольные песни и слушать рассуждения Харри о том, как перестроить чердак или хорошенько утеплить сарай, чтобы стало больше места. Ничуть не догадываясь о растущем недовольстве Карен, Лео и Харри продолжали, наполнив рюмки, строить планы насчет ее дома. С чего ей начинать, во сколько все обойдется, насколько поднимется стоимость дома теперь, когда старые рыбацкие усадьбы в Лангевике растут в цене. Особенно такие, как у Карен, с собственным причалом и лодочным сараем.

Для Харри Лампарда подобные рассуждения, вероятно, вполне естественны: мама говорила, что до выхода на пенсию и переезда на испанское побережье он держал в Бирмингеме успешную строительную фирму. Но чтобы Лео Фриис сидел и с интересом слушал…

Много ли он, черт побери, знает про изоляцию, кровельные материалы и несущие стены? — думает Карен и гасит о перила недокуренную сигарету. Хотя много ли я знаю про Лео Фрииса? — тотчас же думает она. Всего месяц-другой назад он не имел крыши над головой, бродил по Дункеру с магазинной тележкой, собирал пустые бутылки.

— Значит, предлагаешь перебраться к тебе? Насколько мне известно, дом пока что мой.

Лео пожимает плечами, словно бы великодушно соглашается.

— Ну да, я его снимаю. За гроши, конечно, и настоящего контракта у меня нет, — добавляет он. — Но полагаю, ты не хочешь связываться с налоговиками…

Карен набирает в грудь воздуху.

— Не заводись, — быстро говорит он, заметив испуг на ее лице. — Я пошутил, Карен.

Секунду она недоумевает: что он имел в виду — свою кровать или налоговиков?

Он тушит сигарету в терракотовом горшке возле двери.

— Пойдем в дом?

Она нехотя отходит от перил, вздыхает:

— Время и алкоголь.

Спустя двадцать минут посудомоечная машина загружена, кофе разлит по чашкам, шафранные булочки стоят на столе в гостиной. Коре с Эйриком вернулись после краткой вылазки в садовый домик, и Марике, глядя на них, говорит что-то насчет “найти комнату” и подумать о менее удачливых друзьях.

Харри бросает быстрый взгляд в их сторону. В его глазах равно читаются тревога и любопытство.

Марике и та, кажется, в порядке исключения пребывает в лучезарном настроении, датский акцент сегодня едва заметен. Однако Карен прекрасно знает, что достаточно одного неудачного обжига и эта версия ее подруги обернется ужасной гарпией, шипящей на североютландской абракадабре. Сегодня же вечером Марике Эструп сияет, нет в ней ни следа нервозности, которая медленно, но верно завладеет ею по мере приближения нью-йоркского вернисажа. Карен откидывается на спинку кресла. Здесь и сейчас. Время и алкоголь.

Кто-то разыскал бутылку гротовского виски и бутылку рябинового ликера, и все умудрились найти себе местечко — кто на зеленом диване, кто в одном из уютных, просиженных вольтеровских кресел, а кто и на старом сундуке, который она так и не собралась оттащить на чердак. Получив от матери дом, она первым делом решила отправить на чердак это старье. С тех пор минуло девять лет.

Сигрид по-турецки уселась на полу, облокотясь на журнальный столик. Карен смотрит на ее длинные черные волосы — столько раз крашеные-перекрашеные, что уже потеряли блеск, — на тонкие руки сплошь в узорах тату, на кольцо в носу. Оно взблескивает от пламени свечей в латунном канделябре, когда Сигрид энергично кивает в ответ на реплику Коре. Внешне они с Коре вообще удивительно похожи, думает Карен. По крайней мере, что касается цвета волос, татуировок и пирсинга. Отец Сигрид не обрадуется, услышав такое, думает она, с удовольствием потягивая из стакана.

В свою очередь Эйрик — полная противоположность Коре. По случаю праздника он надел розовый пуловер, белую рубашку и строгий галстук в серую полоску. Стрелки на серых брюках острые как ножи. Старый честный Эйрик верен себе, думает она. И в выборе одежды, и в дружбе: если б не он, я бы здесь сегодня не сидела. Горло перехватывает, и она скользит взглядом дальше. С содроганием отмечает, что мама и Харри опять в одинаковых футболках, на сей раз с рождественским принтом, изображающим разукрашенный куст можжевельника. Во всяком случае, вид у них счастливый, думает она.

Волна раздражения отхлынула, сменилась чем-то вроде смиренной нежности. Сейчас, в отзвуках злости и разочарования, в тепле свечей и виски, с ленивым котом на коленях, она не в силах держаться начеку. Не в силах защищаться от всего того, что, как она знает, погубит ее, если она забудет об осторожности.

“Она не твоя дочь, запомни”.

Последние слова Сюзанны Смеед по-прежнему звенят в ушах.

Она молча смотрит на не свою дочь, на девушку, которую взяла под опеку всего несколько месяцев назад. Промокшая и больная, Сигрид сидела на ступеньках дома, доставшегося ей неожиданно и против ее желания. Не имея сил протестовать, она поехала с Карен к ней домой, покорно пила чай с сухарями и принимала парацетамол, пока грипп не отступил.

И каким-то образом по-настоящему она отсюда так и не уехала.

Официально Сигрид, разумеется, живет в доме, что достался ей после матери, но по-прежнему много времени проводит у Карен. Приезжает всегда ненадолго, но остается допоздна, а гостевую комнату занимает по первой же своей просьбе. Как кошка, которую прогоняют, а наутро она опять сидит на крыльце.

Точь-в-точь как ты, думает Карен, поглаживая серого кота по животу, нащупывает колтун, не глядя распутывает его ногтями. Руфус тоже просто пришел и решил остаться. Лео она, правда, пригласила сама на время поездки в отпуск — присматривать за домом и за котом. Но отпуска не вышло. Однако Лео тоже не спешит уходить. Хотя, с другой стороны, выбирать ему особо не приходится.

Как же так получилось? Когда мой дом стал центром помощи бездомным? — думает она, отхлебнув глоток виски.

Сама она звонка не слышит. Марике выходила в туалет и теперь стоит в дверях кухни с мобильником Карен в руке.

— Он был в кармане твоей куртки. Наверно, тебе стоит ответить, — добавляет она, многозначительно глядя на дисплей и передавая телефон Карен.

“Юнас Смеед”, успевает прочитать Карен, прежде чем звонки смолкают. И тяжело вздыхает.

— Только не говори, что это папа, — бросает Сигрид. Карен утвердительно кивает, потом спрашивает:

— Он и тебе тоже звонил?

Сигрид достает из заднего кармана телефон, качает головой.

— Нет, у меня нет пропущенных звонков. Ну что ему теперь-то нужно? — стонет она. — Я же, черт побери, была у него и вчера, и сегодня!

— Может, он просто хочет пожелать счастливого Рождества, — спокойно вставляет Элинор.

— Вдобавок завтра он уезжает в Таиланд, — продолжает Сигрид. — Три недели приставал, уговаривал поехать с ним! Мало ему, что мы вместе отпраздновали сочельник? Я еще должна торчать на каком-то идиотском кокосовом пляже. Ну почему он такой?

Сигрид разводит руками и таращит глаза, подчеркивая, что она в самом деле сделала все, что можно требовать от дочери, желающей восстановить испорченные отношения с отцом.

Прямо одиннадцатилетний ребенок, а не почти девятнадцатилетняя девушка, думает Карен.

Со вздохом она встает, выходит на кухню. Две секунды колебаний — и она нажимает кнопку ответного вызова. Если речь не о дочери, то у шефа отдела уголовного розыска Доггерландской полиции есть лишь один повод позвонить Карен Эйкен Хорнби в первый день Рождества. Причем не для того, чтобы пожелать ей счастливого Рождества.

Нет, придется потерпеть, думает она двумя минутами позже. Юнас Смеед, вероятно, никогда в своей жизни смирения не испытывал. Однако голос на другом конце линии звучит слегка нерешительно и совершенно лишен начальственного тона, к которому она привыкла.

— Привет, Эйкен, спасибо, что перезвонила. Мне вправду жаль беспокоить тебя в первый день Рождества. Успела пропустить рюмочку за праздник?

— Даже две. А ты?

Юнас Смеед будто и не слышит или, может, считает, что вопрос не заслуживает ответа.

— К тому же, как я понимаю, у тебя гостят родители, — продолжает он, и теперь Карен определенно чует в голосе напряжение.

— Ну, вообще-то, — сухо роняет она, — папа давно умер, так что его здесь нет, но мама действительно у меня… со своим другом.

— Вот как. Наверно, у вас пирушка в разгаре…

Карен ждет, что он скажет что-нибудь еще, но начальник, кажется, полагает, что теперь ее черед продолжить беседу.

— Верно, — говорит она. — Но ты ведь звонишь не затем, чтобы проконтролировать, сколько я выпила и каковы мои взаимоотношения с родней, верно?

Юнас Смеед смеется. Потом откашливается и продолжает уже несколько более привычным тоном. Коротко говорит:

— Конечно, нет. У нас убийство. Вдобавок на Ноорё.

— На Ноорё. Наверно, обычное для тех мест убийство по пьяной лавочке? Так им ведь может заняться местная полиция?

— Да нет, вряд ли. Жертва — старый учитель, если я правильно понял, а произошло убийство во время рождественской утрени.

Карен выдвигает кухонный стул, тяжело садится.

— В церкви? Да как же такое могло случиться, черт побери?

— Нет-нет, не на самой службе, но в то же время. Во всяком случае, сегодня рано утром. И потом, тамошний медик что-то там заметил, и это что-то заставило его обратиться к нам. Всех подробностей я пока не знаю.

— А при чем тут я? Ты же знаешь, я пока на больничном.

Она задает этот вопрос, хотя уже догадывается, что́ услышит в ответ. Но хочет немножко его помучить. Награда — тяжелый вздох в трубке.

— Дело в том, что в отделе острая нехватка людей. Одна половина сотрудников слегла с гриппом, а вторая разъехалась на Рождество и Новый год. Сам я завтра улетаю в Таиланд. По крайней мере, планировал улететь, — безнадежно добавляет он.

Карен встает, вглядывается в потемки за кухонным окном. Словно бы слышит шорох ветвей рябины, трущихся о стекло, и думает, что надо непременно обрезать их до ближайшего шторма.

— Значит, ты хочешь, чтобы я возглавила расследование, — говорит она. — Рассчитываешь, что я раньше срока закрою больничный и покончу с праздниками.

Ничто в ее голосе не выдает облегчения, которое начинает распространяться внутри. Пусть Юнас Смеед думает, что она оказывает ему огромную услугу, на будущее пригодится. На секунду мелькает мысль, не слишком ли она затянула с ответом.

— Что ж, я просто подумал, стоит попытаться, — говорит начальник, сдержанно и без тени прежней теплоты. — Но я, конечно, пойму, если ты не…

— Без проблем, — перебивает Карен. — Я согласна.

Несколько секунд на другом конце линии царит глухое молчание.

— Правда? Ты совершенно уверена? Ведь я еще могу отменить поездку и заняться этим сам.

Ясное дело, можешь, но все-таки позвонил мне, хотя как раз меня предпочел бы ни о чем не просить. Н-да, ох и крепко же ты стосковался по коктейлям, раз готов остаться в долгу именно передо мной.

— Езжай в свой Таиланд. Я беру дело. А в отделе правда никого больше нет? Компанию мне никто не составит?

— Из дознавателей никто, но я, конечно, связался с Брудалем и Ларсеном, оба, слава богу, дома, живые-здоровые.

Карен тихонько вздыхает. И судмедэксперт, и начальник НТО наверняка не в восторге, что придется в разгар рождественских праздников тащиться на Ноорё. Особенно Кнут Брудаль, думает она. С ним будет непросто.

— Они выезжают завтра рано утром, — продолжает Смеед. — Поздновато, но сейчас так или иначе уже темно, а место преступления, по моим данным, оградили и выставили охрану. Тело отвезли в Люсвик, в местную амбулаторию, где есть холодильники. Как ни странно.

— Ты так думаешь? Почему? Это необходимо на случай, если паром не ходит, — говорит она. — В принципе их там может отрезать от мира на несколько суток.

— В принципе, да, — соглашается он, — хотя случалось такое очень давно. Кстати, у тебя там, кажется, есть родня? Ты вроде бы говорила.

— Верно, папа был родом с Ноорё, и ребенком я часто гостила там у родни, но давненько там не бывала. Не виделась с ними… словом, очень давно.

— Замечательно, что есть человек, знакомый с тамошними местами, — говорит Юнас Смеед, словно стараясь убедить себя, что вновь принял разумное решение. — Когда сможешь выехать?

— Как Кнут и Сёрен, завтра утром, не раньше. Если ты не пришлешь за мной машину. Я ведь говорила, что выпила пару рюмок.

Значит, не зря ты интересовался, пила ли я рождественский шнапс, думает она. Черт бы тебя побрал, Смеед.

— Нормально, завтра так завтра, — быстро говорит он. — До тех пор пускай местные сами держат позиции. Кстати, тебе надо связаться с Турстейном Бюле, окружным начальником ноорёской полиции. Позвони ему сегодня же, если сможешь. Тебе придется рассчитывать на Бюле и его людей, пока я не пришлю на подмогу кого-нибудь из отдела. Если, конечно, это в самом деле убийство.

— О’кей, есть еще распоряжения?

— Да, хоть я и буду в отъезде, ты непременно должна держать меня в курсе. Мобильник у меня всегда включен, звонить можно в любое время.

— Ладно, больше ничего?

Она слышит, как начальник глубоко вздыхает, потом в трубке секунду-другую царит тишина. В конце концов Карен смягчается:

— Сигрид заехала ненадолго, но уже собирается домой. Передает тебе привет.

Юнас Смеед шумно выдыхает.

— Передай ей тоже привет. И… спасибо, Эйкен, — добавляет он.

— Господи, неужели им больше некого послать? Тебе по их милости и без того вон как досталось! Вдобавок на Рождество!

Элинор Эйкен сидит на кровати, глядя, как дочь перекладывает стопку синих футболок из гардероба в большую сумку на кровати. Карен действует быстро и решительно, длинные темные волосы, собранные в хвост, задевают лицо всякий раз, как она поворачивается то к гардеробу, то к кровати.

— Все болеют или в отъезде — говорит она, запихивая рядом с несессером бюстгальтеры и трусики. — Сейчас доступна одна я.

— Доступна! — с досадой ворчит Элинор. — Ты недоступна, черт, ты же на больничном! Думаешь, я не вижу, что тебе по-прежнему больно?

Не закончив движение, Карен замирает, смотрит на мать. Собирается запротестовать, но та не дает ей рта открыть:

— Нет, милая, старуху-мать так легко не обманешь. Если не побережешься, заработаешь прострел, ты ведь все время опираешься на правую ногу. У меня у самой треснул диск, потому что я постоянно носила тебя маленькую на одном бедре, так что про такие вещи мне кое-что известно.

Карен садится на кровать рядом с матерью.

— Ладно, мне и правда иногда больно, но день ото дня становится лучше. И вы все равно послезавтра уезжаете, так что мы проведем вместе лишь на один день меньше.

Элинор тяжело вздыхает.

— Из-за этого я, конечно, рыдать не стану, но мне не нравится, что тебе больно. К тому же вид у тебя слишком уж довольный, — добавляет она.

Карен поворачивает голову, подняв брови, смотрит на мать:

— Слишком довольный?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я. Тебе невтерпеж поскорее сбежать отсюда. Удрать от всех, кто о тебе беспокоится, и побыть одной, хоть в гостинице.

Карен пожимает плечами.

— Ты же знаешь, какая я есть.

— Не какая ты есть, а какой ты стала, вот что ты имеешь в виду.

— И тебе известно почему, — коротко роняет Карен.

— Да, Карен. Это мне в точности известно. Но тебе пора с этим заканчивать. Ты ведь живешь.

Да, я-то живу, думает Карен. Я-то уцелела.

Она встает, продолжает собирать вещи.

— Если уж тебе надо обязательно ехать в это богом забытое место, постарайся хоть ненадолго заглянуть к Ингеборг и Ларсу, — помолчав, говорит Элинор. — Иначе она никогда тебе не простит. Да и мне тоже.

— С каких это пор тебя волнует, что́ думает тетка Ингеборг? Помнится, ты переехала на другой конец страны, чтобы убраться подальше от папиной ноорёской родни.

— Ты прекрасно знаешь, что…

— …вы переехали в Лангевик, потому что папа унаследовал от своего деда дом и права на ловлю рыбы. Но согласись, для тебя это было облегчение!

Элинор невольно улыбается:

— Да уж, видит бог, хлебнули мы там. Как я только выдержала столько времени… Представь себе, каково это — жить под одной крышей со свекром и свекровью и всего в трехстах метрах от золовки. Куда ни плюнь, всюду Эйкены. Все скопом мелкие прохиндеи, везде словчить норовят, но хоть гори все огнем, застольную молитву непременно читали, а как же, и в церковь ходили, каждое воскресенье. Я бы, наверно, в море утопилась, если б мы не уехали из этого ужасного места.

Карен с улыбкой смотрит на мать. Элинор Эйкен, урожденная Вуд, на три четверти британка и на четверть скандинавка. Когда она, дочь провинциального врача из Равенбю, вышла за Вальтера Эйкена, ей, верно, и в голову не приходило, какие трудности ее ожидают. И все же Карен в детстве никогда не слыхала, чтобы она жаловалась на свое житье-бытье жены лангевикского рыбака. Элинор стоически чистила рыбу и чинила изъеденные солью сети. Ни осенние шторма, ни ледяная зимняя стужа, ни отсутствие улова, ни вечные денежные тревоги не вызывали у нее недовольства. Но первые годы с родней Вальтера в семейном гнезде на Ноорё явно превышали ее выносливость.

— Я обязательно передам тете Ингеборг привет от тебя и скажу, что в Испании ты будешь рада гостям, — говорит Карен с широкой ухмылкой.

— Только попробуй. Когда едешь?

Карен уминает содержимое сумки, раз и другой, потом застегивает молнию.

— Завтра с утра пораньше, еще прежде чем вы проснетесь. А сейчас пойдем к остальным, отпразднуем остаток Рождества.

Через несколько часов, когда Карен, выкурив последнюю сигарету, закрывает входную дверь и бросает взгляд на часы, она понимает, что времени на сон осталось маловато. Мама и Харри поднялись наверх почти час назад, и Карен надеется, что они уже спят. Лео, Эйрик и Коре ушли в садовый домик, и оттуда долетает тихая музыка.

Она снимает куртку, идет к мойке, выпивает стакан воды. Выключая на кухне свет, бросает взгляд в гостиную. С дивана доносится ровное дыхание вперемежку с легкими похрапываниями на два голоса. После некоторых уговоров Сигрид убедила Марике разделить с ней тесное пространство и теперь расплачивается, чувствуя на затылке пару ног с накрашенными ногтями.

Секунду Карен стоит на пороге, потом закрывает дверь. Осторожно, чтобы никого не потревожить, поднимается по скрипучей лестнице.

Карен Эйкен Хорнби быстро глядит на приборную доску и сворачивает на шоссе. Без четверти семь, не больше, выехала она, конечно, на час позже, чем собиралась, но, проспав лишний часок, чувствует себя на удивление отдохнувшей. После целой недели оттепели дороги свободны от снега и льда, а на второй день Рождества, вдобавок в этакую рань, о движении на дорогах даже говорить не приходится. Если в Турсвике повезет с паромом, она, пожалуй, будет в Люсвике на Ноорё еще до обеда.

Она включает радио и тотчас протягивает руку, чтобы переключить канал, потому что из динамиков льется мелодия, предваряющая церковную утреню. Секунду-другую крутит верньер, находит мало-мальски приемлемую музыку, прибавляет громкость и откидывается на спинку сиденья. Барабанит пальцами по рулю в такт вступительному риффу “Start me up” и прибавляет скорость, во весь голос подпевая Мику Джаггеру.

Ее обуревает ощущение свободы. Два месяца вынужденного безделья, безвылазного сидения дома с больным коленом, последствиями переломов ребер и тяжелого сотрясения мозга будили мысли и чувства, которые зачастую нагоняли тоску, а порой и пугали, не давая по ночам уснуть. За считаные месяцы ее устоявшаяся жизнь в корне переменилась. Монотонное существование с долгими рабочими днями, отдельными посещениями местного паба и одинокими вечерами дома сменилось постоянным присутствием других и растущим ощущением нашествия посторонних. Сигрид избегает собственного дома, но не хочет привлекать к этому внимание, а как долго рассчитывает оставаться Лео, они вообще никогда не обсуждали. Сама Карен не спрашивала, опасаясь ответа, каков бы он ни был. Она больше не одинока. И даже не знает, хочется ли ей одиночества.

Который месяц уже дом полнится не только ее звуками. Кто-то звенит на кухне посудой, кто-то наполняет ванну, из садового домика через двор долетает музыка. В соседней комнате кто-то разговаривает. И запахи. Свежий кофе, заваренный не ею, еда, тоже приготовленная не ею, пот, опять же не ее, аромат шампуня от чьих-то свежевымытых, еще не просохших волос. Присутствие других. Мелкие укольчики счастья. И безумный страх, когда она не успевает защититься. Постоянное напоминание, что когда-то она все это имела, а потом потеряла. С какой легкостью можно снова все потерять.

Звонок Юнаса Смееда стал спасительной соломинкой. Измученная бездельем, она радовалась возвращению к работе, будто желанному отпуску. Конкретная задача, нечто такое, с чем она по-прежнему способна справиться. Предстоящее расследование ее пока что не тревожит. Скудной информации о случившемся на Ноорё слишком мало, чтобы строить версии или беспокоиться. Пока что она чувствует лишь пьянящую легкость.

К северу от Дункера шоссе выписывает плавную дугу, и Карен не упускает случая глянуть на огни столицы и порта, пока высокие, похожие на казармы дома Горды и Мурбека не загораживают вид. На миг перед глазами мелькают фотографии нападений, случившихся прошлой осенью. Серия изнасилований садистского характера, одна из жертв умерла в машине скорой помощи по дороге в больницу “Тюстед”. Преступник до сих пор не найден, новых нападений за минувшие два месяца не происходило. Но это, вероятно, лишь вопрос времени. С наступлением весны мерзавец наверняка возьмется за старое, думает она. Таково было общее мнение, которое Юнас Смеед сформулировал следующим образом: “Пока на улице мороз, эти подонки прячут свой аппарат в штанах”.

Сама она в этом расследовании не участвовала. Едва не погибла в погоне за убийцей Сюзанны Смеед.

При воспоминании о тех событиях щемит под ложечкой, она не успевает отогнать мысль, что лишь секунды и миллиметры спасли ее тогда от гибели. Настроение, совсем недавно лучезарное, омрачается еще больше, когда она видит указатель съезда на Глитне. Пожалуй, надо было еще раз позвонить Эйлин. Не останавливаться на единственной попытке, когда в сочельник нарвалась на автоответчик, но сообщения не оставила. Только послала эсэмэску, пожелала “счастливого Рождества” и добавила: “увидимся у Эйрика и Коре на Новый год”. Последние слова — “привет Бу” — перед отправкой сообщения стерла. Не желает она ему счастливого Рождества, не желает вообще ничего хорошего. За глаза достаточно, что придется встретиться с этой скотиной на Новый год, думает она. Сидеть и держать хорошую мину. Украдкой наблюдать за Эйлин, высматривать признаки того, что она с таким упорством отрицает.

“Конечно, он меня не бьет”.

Может, и правда. А может, нет.

Карен бросает взгляд на дорожный указатель, сообщающий, что до паромной пристани в Турсвике еще 190 километров, и заставляет себя вернуться к предстоящим делам. Вчера поздно вечером она связалась по телефону с Турстейном Бюле, начальником ноорёской полиции, и они договорились около девяти утра встретиться в люсвикской амбулатории. Как она и предполагала, держался он слегка выжидательно. Когда центр берет расследование в свои руки, коллеги в провинции обычно реагируют досадой и облегчением. Постановление, что расследование всех тяжких преступлений будет осуществляться под руководством отдела уголовного розыска Доггерландской государственной полиции (ДГП), было принято одиннадцать лет назад. Освещая это нововведение, СМИ, как всегда, стали на сторону “глубинки” и с готовностью печатали мрачные пророчества обиженных провинциальных полицейских. Местная укорененность будет потеряна, раскрываемость упадет. Общественное мнение пришло к выводу, что все это — затея столичных демагогов, которые из Дункера ни ногой и только и думают, как бы урезать бюджет.

На самом деле постановление было обусловлено катастрофически низкой раскрываемостью преступлений, связанных с насилием. Пьяные скандалы, нанесение тяжких телесных повреждений и убийства, совершенные в состоянии алкогольного и наркотического опьянения, конечно, раскрывались в девяти случаях из десяти, и в таких ситуациях местная укорененность действительно имела для работы полиции огромное значение. А вот убийства, сопряженные с розыском преступника, случались так редко, что на местах просто не было компетентных сотрудников, способных грамотно провести расследование. К тому же — и это сыграло решающую роль в принятии спорного постановления — выяснилось, что один из провинциальных полицейских начальников намеренно дал туманные показания касательно сексуального насилия над тремя дошкольниками во Френе, к югу от Равенбю. В итоге было установлено, что преступления совершил его племянник.

Критика в СМИ мало-помалу улеглась, особенно когда статистика показала, что после реорганизации процент раскрываемости с каждым годом возрастал. К сожалению, количество тяжких преступлений за тот же период удвоилось, и не далее как на прошлой неделе “Квелльспостен” напечатала статью о множестве преступников, которые на Доггерландских островах по-прежнему безнаказанно разгуливали на свободе. Привязка к давней басне, что раньше-де Доггерланд служил прибежищем беглым преступникам как с Британских островов, так и из Скандинавии, была совершенно очевидна, а продажа экстренных выпусков, вероятно, еще повысила рождественский настрой хозяев газеты.

Однако противодействие новому порядку существует по сей день, и коллег из столицы, которые приезжают и раздают указания, в провинции встречают отнюдь не с распростертыми объятиями. Карен не обольщалась насчет того, что нынешнее расследование станет исключением. Будь она на службе, выяснила бы все про Турстейна Бюле по внутренней базе данных, чтобы подготовиться как можно лучше. Теперь придется довольствоваться собственными предубежденными суждениями и беглым впечатлением от вчерашнего телефонного разговора: человек старой закалки, судя по выговору, уроженец Ноорё. Держался он безупречно корректно, но голос выдавал, что ситуация для него затруднительная.

Ну и ладно, думала она, лишь бы играл в открытую.

В тот же миг зазвонил телефон. Карен сбросила скорость, не глядя на дисплей, надела наушник. Уверенная, что звонит мама, назвала в микрофон имя. Но в голосе на другом конце линии не было и следа материнской заботы, он даже не стал тратить время на ненужные приветственные фразы.

— Брудаль. Ты далеко?

Карен бросила взгляд на указатель, мимо которого как раз проезжала, и с автоматической покорностью ответила:

— Только что проехала съезд на Ферринг. А что? Только не говори, что вы уже на месте!

Она вдруг пожалела, что не выехала часом раньше.

— Тогда поворачивай. Машина моя не заводится, черт бы ее побрал, надо меня подхватить. Что у тебя там за грохот?

Чертыхнувшись про себя, Карен приглушила радио.

— Так, может, Ларсен? — сказала она. — Он ведь тоже едет сюда.

— Ларсен уже в Турсвике. Знаешь, где я живу?

— Где-то в Лемдале, по-моему.

— Фюрвиксгатан, восемнадцать, прямо на углу Сандевег. Жду на улице.

— Ладно, через четверть часа буду, — стиснув зубы, ответила Карен и опять включила радио на всю катушку.

“You make a grown man cry”, — вопил Джаггер.

Рессоры проседают, машина качается, когда Кнут Брудаль, громко пыхтя, усаживается рядом с Карен на переднее сиденье. Недовольно ворчит, дергает ремень безопасности, и Карен, секунду помедлив, наклоняется и помогает ему отрегулировать длину ремня. Она не помнит, кто последний раз сидел на пассажирском сиденье, но, так или иначе, этот кто-то наверняка был вполовину легче судмедэксперта. В конце концов ей удается защелкнуть ремень на объемистом животе Брудаля.

— Ладно, тогда вперед! — говорит она, слыша в собственном голосе льстивую жизнерадостность.

Кнут Брудаль не отвечает.

Минут двадцать еще Карен продолжает попытки, потом сдается. Обычно ей не составляет труда общаться с Брудалем. За без малого двадцать лет она привыкла к его коротким брюзгливым ответам на вопросы в связи с расследованием убийств, выработала иммунитет к его дурному настроению. В его манере обращаться с людьми как с идиотами нет ничего личного, судмедэксперт говорит таким тоном со всеми, от ассистентов до начальника полиции. Есть только один человек, с которым Кнут Брудаль благоволит кое-что обсуждать, — начальник НТО, Сёрен Ларсен. В общем, у нее проблем с Брудалем обычно не возникает, но несколько часов ехать с ним в машине — совсем другое дело.

После нескольких вводных вопросов о том, что ему известно о предположительном убийстве бывшего учителя, Карен понимает, что Брудаль знает не больше ее и предпочел бы не знать вовсе, ведь тогда — как он с язвительной иронией сообщает ей — мог бы нынче наслаждаться рождественским барашком и вересковой водкой, а не мотаться по глухомани.

— Это не иначе как наказание за то, что умудрился остаться на ногах, не в пример молодым петушкам, которые чуть что — лапки кверху. Буквально каждый твердит, что в этом году его свалил грипп. Чертовски кстати, скажу я тебе.

Карен меняет тему. Ведет разговор все более вымученно, пытаясь заставить хмурого судмедэксперта отвечать не одним только ворчанием. Но ни мягкая не по сезону погода, ни новость о щедром представительском счете министра внутренних дел, ни слух о предстоящей реорганизации полиции у Кнута Брудаля явно интереса не вызывают. А поскольку означенные темы не интересуют и саму Карен Эйкен Хорнби, она умолкает.

Когда же она, глянув на часы, протягивает руку, чтобы включить выпуск последних известий, и намеревается спросить, слышал ли Брудаль предыдущий выпуск и не сообщалось ли чего об убийстве в Скребю, с пассажирского сиденья доносится храп.

Стиснув зубы, она ведет свой “форд” на предельно разрешенной скорости, под аккомпанемент судорожных всхрапываний судмедэксперта, регулярно перемежающихся задержками дыхания, которые заставляют ее беспокойно коситься вбок, до очередного сиплого раската. Кнут Брудаль резко просыпается, только когда машина въезжает на турсвикский паром. К тому времени Карен уже восемнадцать минут ждала погрузки, избегая смотреть на струйку слюны, которая стекла из уголка его рта прямиком на ремень безопасности. Брудаль нечленораздельно ворчит, видимо, от некоторого замешательства после сна и от боли в затекшей шее. Осторожно разминает загривок и зевает.

— Чертовски неудобно сидеть в этой машине.

— Да уж, то-то ты проспал два с лишним часа, — ехидно замечает она. — Впрочем, скоро будем на месте, переправа через пролив занимает всего четверть часа. Пойду пока разомнусь и проветрюсь.

Не дожидаясь ответа, она отстегивает ремень и выходит из машины. Слышит, как Брудаль открывает пассажирскую дверцу, но с благодарностью отмечает, что вылезать он не собирается. Я не смогу по нескольку раз на дню натягивать этот чертов ремень, думает она, захлопывая свою дверцу.

Кроме ее “форда”, на борту лишь еще два транспортных средства — черный “рено” и мотоцикл. Мотоциклист сидит на своем “харлее”, крепко обхватив ладонями руль. Карен узнает логотип на черной кожаной куртке: “ОР”.

Ей известно, комбинация букв расшифровывается нарочито двояко: “Odin Predators” или “One Percenters”[3]. Штаб-квартира у них на западном побережье Ноорё, это ни для кого не секрет. Зато весьма необычно видеть их в одном экземпляре, думает Карен, глядя на длинную седую косицу на спине мотоциклиста.

Возможно, ездил на одиночное задание, нагнал страху на какого-нибудь горемыку, который не мог оказать сопротивления, думает она. А может, просто гостил у матери, праздновал Рождество. Ведь кем бы этот малый себя ни считал — хищным ли зверем, связанным с давней верой в богов-асов, или гордым представителем того процента байкерской культуры, что в ответе за тяжкие преступления, — в любом случае где-то у него есть бедняжка-мамаша. И она рада видеть его за рождественским столом. Может, даже помогла ему заплести косу, думает Карен, вон какая красивая.

Идет на нос, прислоняется к желтому поручню. Впереди громоздятся горные кряжи Ноорё, с каждой минутой все более внушительные, но по левому борту пока открытое море. Бледное декабрьское солнце как раз успело подняться на востоке и, кажется, уже отказалось от борьбы с облачными фронтами, наплывающими с другой стороны. Она сдерживает желание достать из кармана пачку сигарет. Хоть это и незаметно, курить она бросила. В общем и целом. По крайней мере днем. Но, черт побери, как все же приятно подымить, думает она и сует руку в карман.

Резкий гудок клаксона обрывает это движение, она с досадой оборачивается к черному “рено” на спиной. Водитель разводит руками, жестом показывая, что он ни при чем, кивает на ее собственный “форд-рейнджер”. Несколько шагов — и она подле машины.

— Какого черта? Зачем ты сигналишь?

Кнут Брудаль пожимает плечами, кивая на мобильник, лежащий на водительском сиденье.

— Твой телефон пищал. Разве ты как полицейская не должна всегда брать его с собой, а? Вдруг что-нибудь важное…

Эсэмэска от матери.

Можно обойтись без ответа.

С виду все намного меньше, чем помнится Карен. Она, конечно, бывала здесь раз-другой уже взрослой, но в представлении о Люсвике по-прежнему главенствуют воспоминания детства: рыбный порт с моторными лодками, катерами, тральными сетями и коптильнями. Грузовые суда и огромные пылящие горы угля подальше, в контейнерном порту. Сейчас в гавани не коптят ни селедку, ни пикшу, ни угрей, а от угольных куч, которые давным-давно вывезли, осталась лишь черная пыль, окрасившая фасады домов в грязно-серый цвет. Ее словно бы уже не отскоблить.

Она не спеша едет по главной улице, которая змеится через весь вытянутый в длину городок. Приемной окружного врача, некогда располагавшейся в желтом деревянном особняке у зеленного рынка, давно уже не существует, ей на смену пришла амбулатория, размещенная в здании административного центра, в одном из двух современных здешних кварталов. В том же подъезде находятся контора социального ведомства, рыболовный комитет, строительный комитет, а на самом верхнем этаже — областное управление. Прямо напротив — местное полицейское управление. Карен паркует машину возле него и со вздохом поворачивается к Кнуту Брудалю, который нетерпеливо теребит замок ремня безопасности.

Турстейн Бюле в жизни именно таков, как и ожидалось. Не моложе шестидесяти, высокий, обветренный, с жидкими волосами, крепким рукопожатием и льдисто-голубыми глазами, которые, когда он впускает их в приемную амбулатории, несколько растерянно смотрят то на Карен, то на внушительную фигуру Кнута Брудаля. Следом за ним подходит еще один мужчина, чуть полноватый, седеющий, в обычной бежевой спортивной куртке; в руках у него кофейник.

— Добро пожаловать! Свен Андерсе́н, окружной врач, — с улыбкой говорит он, протягивая руку.

Карен представляется и, чуть помедлив, представляет Кнута Брудаля, который не делает поползновений открыть рот.

Они минуют регистратуру, где кто-то постарался создать рождественский настрой, развесив над стойкой можжевеловые гирлянды из гипоаллергенного пластика, входят в маленькую буфетную. На столе, покрытом красной клетчатой клеенкой, стоят четыре кружки и блюдо с печеньем. Стулья скрипят по линолеуму, когда они молча усаживаются.

— Ну-с, как же вы намерены действовать? — спрашивает Турстейн Бюле немного погодя, пододвигая Карен блюдо, она берет одно печенье, хотя вовсе не голодна.

— Кнут, стало быть, проведет вскрытие и установит причину смерти, — говорит она, кивнув на судмедэксперта. — А я возглавлю расследование, коль скоро результат подтвердит его необходимость. Как я понимаю, тело будет доставлено в Равенбю на вскрытие уже завтра?

— Совершенно верно, — кивает Свен Андерсен. — Транспорт отходит отсюда завтра утром, а вскрытие нам назначено на одиннадцать. Я говорю “нам”, поскольку тоже надеюсь участвовать. С вашего разрешения, конечно.

Свен Андерсен наливает всем кофе и поверх очков вопросительно смотрит на Кнута Брудаля, который с некоторым запозданием наконец-то оживляется.

— Ну да, ну да, разумеется, если хотите, — бормочет он, протягивая руку и загребая горсть печенья.

— Мы с вами будем работать в тесном контакте, — говорит Карен, оборачиваясь к Турстейну Бюле. — Подкрепление из центра скоро ждать не приходится, так что я рассчитываю на вашу помощь. Сколько у вас тут людей?

— Здесь, в управлении, нас семеро, вместе со мной. Пятеро мужчин и две женщины. В местных участках — в Скребю и в Гудхейме — тоже по нескольку сотрудников, но на праздники они не работают. Все живут на острове и в принципе доступны, кроме одного, который махнул на Канары. Двое откомандированы на охрану места преступления, или места обнаружения, будем пока говорить так. Там все огорожено, согласно инструкции, — добавляет он. — Во всяком случае, ваш криминалист одобрил, когда я час назад отвез его туда.

— А как насчет жилища Фредрика Стууба?

— Там я тоже поставил охрану. Снаружи, конечно, внутрь мы не заходили.

— Отлично. Что ж, доложите, что вам известно, а Свен потом дополнит.

Турстейн Бюле откашливается и монотонно, напряженным голосом, начинает доклад, словно вызубренный урок:

— Итак, жертва — Фредрик Стууб, вдовец, учитель на пенсии. Гертруд, сестра Фредрика, вчера около девяти часов утра нашла его мертвым в старом затопленном угольном карьере в Карбю. Сам Фредрик Стууб проживал неподалеку, чуть севернее Скребю.

Он с сомнением смотрит на Карен. Та кивает:

— У меня родня здесь, на острове, и я часто бывала тут в детстве, так что географию помню.

В глазах Бюле мелькает легкое удивление.

— Эйкен Хорнби, так вы сказали. Значит, вы в родстве со здешними, ноорёскими Эйкенами?

На сей раз Карен лишь согласно кивает, и Турстейн Бюле продолжает, уже с меньшим напряжением в голосе:

— Стало быть, нашла Фредрика его сестра Гертруд Стууб, она забеспокоилась, потому что никак не могла связаться с братом по телефону. Судя по всему, он против обыкновения не пришел к рождественской утрене, и, как только рассвело, она пошла к нему домой, он живет довольно близко от нее. Ни Стууба, ни его собаки она не застала и встревожилась еще больше: вдруг он упал и покалечился, гуляя с собакой. По-видимому, каждое утро ходил одним и тем же маршрутом вокруг карьера. Так я, по крайней мере, понял из ее рассказа, когда мы приехали на место, но нервы у нее были на пределе, поэтому выяснить подробности оказалось трудновато.

Турстейн Бюле делает паузу, отпивает глоток кофе.

— Так или иначе, Гертруд отправилась на поиски и действительно нашла сперва собаку, а потом и брата. К счастью, она взяла с собой мобильник и немедля подняла тревогу. Дежурный, который принял сообщение, сразу же позвонил мне. Я сам живу в Скребю и уже без двадцати десять первым прибыл на место происшествия. Парни из службы спасения явились следом за мной. А ты, Свен, подъехал вроде около десяти?

— В самом начале одиннадцатого, — уточняет врач, и Бюле продолжает:

— Фредрик Стууб упал с обрыва, тело лежало на выступе карьерной стены, у самой воды. Упади он всего десятью метрами дальше, попал бы в воду и камнем пошел на дно. Ребята из службы спасения спустились туда с носилками и подняли его наверх. В этом они наторели, в горах-то.

Секунду помедлив, Карен обращается к Свену Андерсену:

— Не было никаких сомнений, что он уже мертв? Прежде чем они его подняли, я имею в виду.

— Ни малейших сомнений, — решительно отвечает Андерсен. — У него был разбит череп, и часть мозгового вещества вытекла наружу. Это я мог констатировать прямо на месте. Я приехал, как раз когда его вытащили.

— И как долго он был мертв, по вашей оценке? — спрашивает Карен.

— Я бы сказал часа два. Плюс-минус полчаса. Если бы он лежал в воде, определить время смерти было бы труднее.

— О’кей, — говорит Карен. — Значит, он умер приблизительно между половиной восьмого и половиной девятого. Стало быть, незадолго до того, как Гертруд его нашла.

В комнате тихо, комментировать доклад никто не рвется. Кнут Брудаль берет еще горсть печенья, отправляет в рот сразу две штуки, одну за другой, затем берет слово.

— И что же побудило вас оторвать нас от радостей рождественского стола? — весьма неразборчиво спрашивает он, жуя печенье. — Он ведь мог просто поскользнуться и упасть с обрыва?

— Две вещи, — отвечает Свен Андерсен. — Ты скажешь или я?

— Давай ты, — говорит Турстейн Бюле.

— Когда мы привезли его в амбулаторию, я провел первичный осмотр и сразу заметил ссадины на обеих ладонях. Далее, у него отсутствовал левый ботинок, который, конечно, мог потеряться при падении; ботинки-то не на шнуровке, а такие, с резинкой под язычком. Однако носок тоже съехал, едва держался на своде стопы, и на пятке опять же виднелись заметные ссадины.

За столом царит выжидательная тишина. Все понимают, куда клонит Свен Андерсен.

— Следы волочения есть и на одежде, и на заднике второго ботинка, — продолжает врач. — Скоро сами увидите, но, как мне представляется, волокли его, вероятно, на спине. Обнаружив все это, я прервал осмотр и позвонил Турстейну.

Бюле кивает.

— К тому времени я уже обнес место происшествия лентой и выставил пост. Не потому, что у меня были подозрения, что это не несчастный случай, просто так положено, и надо показывать хороший пример. У нас в участке несколько новичков, и на Рождество, ясное дело, дежурили именно они. Когда через несколько часов позвонил Свен, мы сразу начали искать второй ботинок и немного погодя обнаружили его на камне, неподалеку от того места, куда упал Стууб. Одному из парней удалось выудить его с помощью веревки и куска колючей проволоки от забора на разворотной площадке. Не вполне по инструкции, пожалуй, но я опасался, что, если оставить ботинок там, его сдует в воду. В общем, задник был ободран, как, по словам Свена, и на другом ботинке. Вот тогда я и решил связаться с центром. Правильно ли, нет ли, не знаю, но, во всяком случае, по инструкции.

— Все правильно, — с улыбкой успокаивает Карен.

Видимо, он сообщил в центр уже около двух, думает она. А Смеед позвонил мне лишь несколько часов спустя. Должно быть, я действительно была его последней надеждой, иначе пришлось бы отказаться от Таиланда.

— Значит, с тех пор как Гертруд Стууб нашла брата, прошли уже целые сутки.

И на сей раз никаких комментариев. Слышно только, как жует Брудаль. В итоге он и нарушает молчание, произносит с ехидным смешком:

— Так-так. И сколько же любопытных обитателей Ноорё успело тем временем потоптаться вокруг места вероятного преступления? Сёрен Ларсен не обрадуется…

В голосе Турстейна Бюле не слышно досады, которую выдают напряженные челюсти:

— Нисколько. А вот Гертруд Стууб, конечно, могла уничтожить возможные улики. И, понятно, собака. Есть там и мои следы. Однако сверху тела видно не было, в смысле с того места, откуда он упал. Чтобы глянуть вниз, пришлось отойти в сторону, так что большинство отпечатков наверняка целы. Как раз в том месте ребята из службы спасения поднимали тело. Им тоже пришлось отойти вбок.

— Ладно, на месте все увидим, — говорит Карен.

Но Кнут Брудаль гнет свое:

— Вы гарантируете, что охрана все время была на посту? Что ваши люди не двинули домой к женам и к рождественскому барашку, как только вы отвернулись?

Шея и лицо Турстейна Бюле багровеют от злости; не отрывая взгляда от кофейной чашки, он готов огрызнуться.

Но Карен опережает его.

— Угомонись, Кнут, — резко бросает она и, глядя на Бюле, добавляет: — Это у него юмор такой. То есть полное его отсутствие. Давайте-ка глянем на Фредрика Стууба, а потом поедем на карбюский карьер, ладно?

Фредрик Стууб лежит под тонким пластиковым покрывалом. Тело по-прежнему в одежде, обнажены только лицо, шея, руки и одна ступня. Голова повернута вбок, лицо почти целиком залито кровью. Вероятно, недавняя реплика Брудаля вызывает у Карен ассоциацию с запакованной в пластик бараньей головой вроде тех, что лежат у нее дома в подвальной морозилке. От этого и от температуры в холодильнике амбулатории руки покрываются гусиной кожей. Все это — чистая формальность; судмедэксперт и руководитель расследования обязаны визуально осмотреть тело как можно раньше по наступлении смерти. Отныне прикасаться к телу вправе лишь судмедэксперт. Только после завтрашнего вскрытия в центре судебной медицины в Равенбю Кнут Брудаль проведет полное обследование покойного, опять-таки в присутствии руководителя полицейского расследования. Завтрашний день Карен отнюдь не радует.

Свен Андерсен осторожно снимает пластик и кивает Брудалю: мол, прошу вас.

— Что скажете? — спрашивает он, когда Брудаль, быстро глянув на голову, повернул левую ногу Стууба и осмотрел параллельные царапины, тянущиеся от верхней части пятки к своду стопы.

Брудаль кивком показывает, что Андерсен может накрыть тело, снимает защитные перчатки.

— Не знаю, какие у вас тут прогулочные привычки, но, на мой взгляд, подобные отметины могут означать только одно. Разумеется, до вскрытия и осмотра места происшествия полной уверенности быть не может, но я готов держать пари на пару бокалов пильзенского, что вы правы. Его волокли.

— Иными словами, убийство. — Карен трет ладонью лоб. — Возможно, непредумышленное.

И впервые после звонка Смееда, избавившего ее от необходимости продолжать празднование Рождества, она чувствует знакомую тревогу: как пойдет расследование? Вчера по телефону начальник обещал организовать подкрепление, но пока не слышно, чтобы ему сопутствовала удача.

— Ладно, тогда успеха, Эйкен, — слышит она голос Брудаля, в котором сквозит что-то вроде злорадства. — Тебе явно придется застрять в этой глухомани.

Магистральное шоссе № 12 наискось прорезает Ноорё, от Люсвика через Скребю и дальше на север, до Гудхейма. Слева от дороги высится горная цепь Скальвет, защита от атлантических ветров, по другую сторону, к востоку, ландшафт все больше понижается, но вдали маячит еще один горный хребет. Не такой высокий, как Скальвет, но вполне надежно защищающий поселки, с виду беспорядочно рассыпанные в центральных районах острова.

Кнут Брудаль остался в Люсвике, Карен же сейчас следует за черным “вольво” Турстейна Бюле. Чуть севернее от съезда на Скребю они сворачивают с магистрали на асфальтированную, но давно требующую ремонта дорогу. Стараясь не отставать от Бюле, Карен все-таки успевает прочитать надпись на покосившемся указателе:

Она не впервые видела этот указатель, в детстве много раз проезжала мимо и думала, что в названии чувствуется что-то роковое. Что-то запретное и заманчивое. Слышала, как кузены хвастались, что ходили туда купаться, хоть это и запрещено. И вполне возможно, ребята не врали. Общественная жизнь Финна, Эйнара и Одда сводилась главным образом к тому, что они подбивали самих себя и своих приятелей на поступки один глупее другого. Чем опаснее, тем лучше. С них вполне станется побиться об заклад, кто рискнет прыгнуть в ядовитую ледяную воду карьера. И все долгие летние каникулы они изо всех сил воспитывали ее. Может, их подзадоривало ее изумленное восхищение, а может, за неимением родных сестер они видели в ней этакого забавного домашнего зверька, вот и учили ее метко стрелять из рогатки по ржавым консервным банкам, резать кур, отвлекать торговца табаком в Весле, пока Финн нырял за прилавок и крал сигареты. Учили ее курить, лизать языком коровий сосок и при этом не блевать, а еще стоять на стреме, пока они уводили соседского барана. Учили драться и принимать трепку без нытья. А она любила своих братьев больше жизни.

И возможно, потому, что Финн был на шесть лет старше ее, Эйнар — на четыре, а Одд — на три, или потому, что она родилась на юге, или потому, что была девочкой, или просто потому, что в их бесшабашных мальчишечьих мозгах все же существовал какой-то предел, они никогда не брали ее с собой в Карбю купаться.

Турстейн Бюле сворачивает на разворотную площадку, останавливает машину возле сломанного забора из колючей проволоки и щита с надписью:

Карен паркуется прямо за ним, глядя на горы хлама за искореженным забором. Обломки досок с ржавыми гвоздями, куски гипсолитовых перегородок, размокшие картонные ящики, две старые детские коляски, пустые банки из-под краски, грязные пластиковые бидоны, сломанный велосипед, груда битой черепицы.

— Так здесь наверняка с тех пор, как вывоз мусора сделали платным, — говорит она, открыв дверцу и подойдя к Бюле.

Тот кивает:

— Провинциальные власти каждый год принимают решение о расчистке, но через несколько месяцев все опять выглядит по-старому. Мы иной раз заезжаем сюда, но поймать за руку удалось считаные единицы. Отсюда придется на своих двоих, — добавляет он, кивая на крутую гравийную дорогу за разворотной площадкой. — Можно бы еще немного проехать, но техники осерчают. Дальше там такая чащоба, лучше не соваться.

— Как скажете, — за неимением лучшего говорит Карен.

Сразу за разворотной площадкой дорога на удивление широкая, но идет круто вниз, а асфальт, возле площадки местами просевший, местами растрескавшийся, здесь представляет собой уже разрозненные островки, меж которыми хлюпает мокрый снег. Карен стискивает зубы, каждый второй шаг отдается болью.

— По этой дороге вагонетки с углем из карьера везли на площадку, а там перегружали, — громко поясняет Турстейн, шагая широким шагом. И немного погодя добавляет: — Значит, родня у вас на острове.

Секунду Карен медлит.

— Да, только я уже несколько лет с ними не видалась.

Разумеется, ему прекрасно известно, какая кровь течет в ее жилах. В отличие от самой Карен у Бюле было предостаточно времени заглянуть во внутреннюю базу данных. И он, конечно же, знает, что несколько поколений назад Эйкены были на острове весьма уважаемым семейством. Богобоязненные и работящие, родители ее отца — или по меньшей мере их родители — и в шторм, и в штиль выходили в море, а по воскресеньям, покорно склонив голову, шли в церковь. Свидетельством тому их могилы в Гудхейме, с черными чугунными якорями вместо надгробий. Не самыми большими, правда, не в человеческий рост и не с цепями, как у лоцманов, но все же с якорями, а не с обычными каменными плитами, какими довольствовались в местах последнего упокоения крестьяне и прочий простой народ. Некогда у Эйкенов было такое право. Но теперь уже нет.

— Н-да, Эйкены… — задумчиво роняет Бюле, словно что-то ищет в памяти, и Карен решает выложить карты на стол. Не все, но хотя бы несколько.

— Боюсь, кое-кто из моей родни имел дело с полицией. Я слышала что-то про ночную охоту в Гудхейме пару лет назад, за что один из моих кузенов отсидел несколько месяцев.

С неудовольствием она думает о здоровенных внедорожниках, которые ночами гоняют по пустошам, с мощными прожекторами на крыше, и о хмурых мужиках, палящих по всем четвероногим, что попадают в луч прожектора. Про самогоноварение и уход от налогов она молчит. Бюле и так знает.

Не отвечая, Турстейн Бюле оборачивается. Молча подставляет руку — для опоры, чтобы Карен могла спуститься по голому горному склону. Она благодарно принимает помощь, колено дергает, когда она при поддержке коллеги огибает скальный выступ. А когда отпускает его руку и смотрит вверх, у нее аж дух захватывает.

Значит, вот это и есть Карбю. Когда-то негостеприимное место работы мужчин с сутулыми спинами и натруженными плечами. Теперь — озеро, окруженное сосняком, голыми стволами лиственных деревьев, кустами и гребнем иссиня-серых скал. Волшебно, мрачно и некстати красиво.

— Гетрюгген, — говорит Бюле, проследивший ее взгляд. — На той стороне расположен залив Скребю, но это вы наверняка и без меня знаете. Думаю, ваши люди скоро закончат, — продолжает он, быстро глянув на часы и коротко кивнув на старый карьер.

Красно-белые пластиковые ленты негромко шуршат на ветру. На краю огражденного участка стоят двое, разговаривают. В своих белых защитных комбинезонах они выглядят как астронавты. И хотя оба стоят спиной, Карен видит, что один из них — Сёрен Ларсен, а второй, должно быть, его сотрудник, кажется по фамилии Арвидсен. Ларсен ему по плечо. Когда не надо надевать защитный костюм, Ларсен носит тяжелые берцы на толстой подошве и таким манером добавляет себе парочку сантиметров. Чем толще подошва, тем лучше. Мягкие ботинки, которые ему приходится носить с комбинезонами нового образца, желанных сантиметров не добавляют. Да и прическа не помогает — курчавые светлые волосы, обычно ореолом стоящие вокруг его головы, сейчас придавлены капюшоном.

Двое полицейских ассистентов сидят на пнях за пределами ограждения. Когда они поспешно вскакивают и козыряют, Ларсен оборачивается и замечает Карен.

— Ну что ж, самое время! — с улыбкой восклицает он, приподнявшись на цыпочки.

Карен коротко здоровается с обоими полицейскими, кивает Арвидсену и подходит к оградительной ленте.

— Привет, Сёрен, как дела? Нашли что-нибудь пригодное?

— Увы, не так много, как ты надеешься. Следы волочения, но ни одного отчетливого отпечатка обуви. Вчера утром здесь был легкий морозец, и земля затвердела, а ночью прошел дождь со снегом, так что какие уж тут следы. Возможно, позвони они раньше…

Сёрен Ларсен жестом показывает на Турстейна Бюле, который стоит рядом с полицейскими ассистентами.

— По-моему, они сделали все, что могли, — говорит Карен. — Никто из нас все равно бы не успел вчера приехать сюда раньше сумерек.

— Ну да, конечно. Так или иначе, мы зафиксировали несколько частичных отпечатков на глине возле обрыва, но в основном тут повсюду масса собачьих следов. Бедный пес явно в отчаянии метался туда и обратно. Зафиксировать следы в этой каше и на гравии выше по дороге тоже невозможно.

— А следы шин?

— Здесь их нет. А наверху, на площадке, их сотни. Мы даже начинать не стали.

— Волосы, кожа, ногти? — Карен улыбается, задавая этот вопрос, потому что прекрасно знает, каков будет ответ.

– “Си-Эс-Ай Ноорё”, так, что ли? Забудь. — Сёрен Ларсен делает приглашающий жест. — Прошу, можешь сама поискать в глине волосы. В принципе мы закончили.

— Спасибо, я искать не стану. Но с удовольствием взгляну на место, где лежало тело.

— Be my guest[4]. — Ларсен галантно приподнимает ленту.

Карен идет за ним, осматривает следы волочения и отпечатки, на какие он указывает. Без него она вряд ли бы обратила на них внимание, во всяком случае, не сумела бы истолковать увиденное.

— Вот отсюда он упал, но, чтобы увидеть, где лежало тело, надо отойти на несколько метров в сторону, — говорит Ларсен, показывая рукой.

У Карен кружится голова, когда она, вытянув шею, заглядывает вниз. Боязнь высоты пришла с годами; во всяком случае, она не помнит, чтобы в юности ощущала такое посасывание под ложечкой. Страх потерять контроль и рухнуть вниз. Пятна крови и предположительно мозгового вещества, упомянутые Свеном Андерсеном, по-прежнему тенью темнеют на сером граните.

— Не повезло ему, — слышен за спиной голос Сёрена Ларсена. — Я имею в виду убийцу.

Карен скользит взглядом по стенам карьера. Почти всюду обрыв уходит прямо под воду. Лишь в считаных местах отсюда видны выступы и торчащие камни. В сущности, если столкнуть человека в любом другом месте, он упадет прямиком в ледяную воду. Тонкий слой льда, успевший образоваться за эту мягкую зиму, треснет, и тело уйдет на дно. Всплывет, конечно, через некоторое время, но до тех пор пришлось бы искать его, обшаривая озеро наугад.

— Пожалуй. Фредрику Стуубу тоже не повезло, — сухо роняет она.

Дом Фредрика Стууба напоминает ее собственный. Двухэтажный, из серого известняка, с черной шиферной крышей. Таких домов всюду на Доггерландских островах великое множество. Только фасады здесь потемнее, отмечены следами угольной пыли, которая по сей день тонким слоем покрывает весь остров. Карен еще в детстве замечала, что все здесь было как-то темнее, чем до́ма, что весь Ноорё словно с трудом дышал из-за пыли и сажи да темных теней гор. Тогда это казалось ей ужасно любопытным, даже экзотическим. Но сейчас вызывает тягостное ощущение.

Впрочем, на ощущение легкости остров тоже не скупится, она знает. Высоко в горах и в заливах внизу нет и намека на удушливую изоляцию, а дальше к северу, в районе Гудхейма, вообще такая красота, что дух захватывает. Однако здесь, в центре острова, где сосредоточены угольные разрезы и шахты и не чувствуешь постоянного присутствия моря, на Карен наваливается меланхолия. Чтобы заглушить ее, она с вымученной улыбкой оборачивается к Турстейну Бюле и, выудив из кармана пару пластиковых перчаток, а заодно захлопнув дверцу машины, спрашивает:

— Фредрик давно овдовел, не знаете?

Они решили заранее съездить к дому Фредрика Стууба, осмотреться, но клятвенно обещали Сёрену Ларсену до его приезда “даже мушиные следы не трогать”. Сейчас она кивает двум выставленным для охраны полицейским: дескать, вольно, — и быстро идет к дому.

— Да я особо не вникал, — говорит Бюле, догнав ее, — но вообще-то давно. Жена его померла через год-другой после смерти их дочери, а с тех пор по меньшей мере лет двадцать минуло.

Под ложечкой опять все сжимается.

— Сколько ж ей было? В смысле, дочери, — говорит она самым непринужденным тоном.

— Без малого тридцать, по-моему. Говорят, от желтухи. По молодости лет жила трудно и долго с этой заразой ходила. Ульрика, так ее звали. Ее сын Габриель учился в одном классе с моей младшей дочкой, потому я и знаю.

— Значит, у Фредрика был внук, — говорит Карен. — А кто отец Габриеля?

— Чего не знаю, того не знаю. Во всяком случае, замужем она не была. Но я попробую выяснить, если, конечно, она сама знала, кто его отец.

— Это не к спеху. Подождем результатов вскрытия, тогда и начнем разбираться во всей подноготной.

— Вы что же, думаете, это не убийство?

Карен останавливается, положив ладонь на ручки двери.

— Отчего же, почти всё, без сомнения, указывает на убийство, но полная уверенность будет только после вскрытия.

Она поворачивает ручку, отворяет дверь и переступает порог. В следующую секунду у нее уже нет никаких сомнений.

Спустя полчаса, когда черный фургон с Ларсеном и Арвидсеном заворачивает на подъездную дорожку, Карен и Бюле сидят на ступеньках дома Фредрика Стууба.

— У вас нет ключей, — хихикает Ларсен, вылезая из машины.

Его курчавые светлые волосы снова стоят горой. Не дожидаясь ответа, они с Арвидсеном принимаются выгружать сумки с оборудованием, камерой и новыми защитными костюмами. Карен ждет, когда они подойдут.

— Мы вошли и сразу вышли, — говорит она. — Дальше передней не ходили. Ты сам увидишь.

— Н-да, или он не любил убираться, или ему помогли устроить тарарам, — говорит Ларсен минутой позже, когда, быстро заглянув в дом, как и Карен, увидел выдвинутые ящики и сброшенные с полок книги. Сейчас он стоит на крыльце, щурится на бледное солнце. — Вряд ли это обычный взлом, скорее похоже на обыск. Тогда придется нам тоже поискать. Ты понимаешь, что тебе туда нельзя?

— А как ты думаешь, почему я сразу повернула назад? Не первый день на работе, — бросает Карен. — Много времени вам понадобится, как по-твоему?

— Понятия не имею. Вероятно, весь день. Черт побери, не помешала бы двойная оплата, — ворчит он. — Обычно в таких случаях нужны по крайней мере четыре человека.

— Потолкуй с Вигго Хёугеном, он наверняка раскошелится, — усмехается Карен.

Сёрен Ларсен мрачно косится на нее. Скупость начальника полиции выходит далеко за пределы политических решений. Для Вигго Хёугена ежегодные дебаты по бюджету скорее задача побить собственные рекорды.

— С тем же успехом можно попробовать выжать кровь из камня, — фыркает Ларсен. — Я позвоню, когда мы закончим, но это будет наверняка ближе к вечеру. Можешь пока заняться чем-нибудь другим.

По дороге в Скребю Карен с благодарностью думает, как хорошо, что Бюле предложил сделать перерыв на обед. Уже почти час дня, а у нее с раннего утра маковой росинки во рту не было, кроме черствого пирога дома в Лангевике. Они опять не спеша едут друг за другом, он впереди, она следом. Движение на второй день Рождества по-прежнему весьма скромное, лишь изредка их обгоняют другие машины, и у нее мелькает мысль, что Бюле, наверно, едет осторожнее обычного.

Скребю вырос на берегах Скре-фьорда, длинного залива, образованного сбросовым разломом, который разделил самые восточные горы Ноорё на две части. На севере городка высится Гетрюгген, на юге — Хальфен. И хотя горы словно бы грозно нависают над городком, по сравнению с горной цепью на западном побережье Ноорё они кажутся не более внушительными, чем два холма. Ни та, ни другая из скребюских гор не поднимается над волнами Северного моря выше полукилометра, тогда как Скальвет, самая высокая точка острова, достигает 1200 метров над уровнем моря.

Карен расслабляется, следуя за машиной Бюле, рассматривает окрестности. Рассеянно отмечает, что солнце одержало победу над тучами и весь скудный декабрьский ландшафт окутан золотой дымкой. Мимо тянутся сонные скотные дворы, замерзшие пастбища, поля под паром и автозаправка.

Они сворачивают с магистрали на скребюское шоссе, и усадьбы теперь попадаются все чаще. Жилые дома с маленькими, узкими земельными участками, которые некогда обеспечивали дополнительным пропитанием рыбаков, занимавшихся прибрежным ловом, и тех, кто собственной лодки не имел. Полоски пашни, за которыми в основном ухаживали женщины, пока их мужья трудились в море на чужих посудинах. Этим мужчинам ставили на могилу совсем маленькие якоря.

Мало-помалу шоссе превращается в городскую улицу, окаймленную простенькими таунхаусами двадцатых-тридцатых годов — постройками золотого века горнодобывающей промышленности. Карен бросает быстрый взгляд в боковые улицы, на первый взгляд заброшенные. Наверно, половина домов пустует, думает она и, глядя в эту тишину, чувствует, как печаль сжимает сердце. Что-то тягостное, безнадежное витает над потемневшими от пыли и копоти домами. Ноорё, конечно, всегда был самым малонаселенным из Доггерландских островов, но настолько безлюдным она его не помнит. Даже на второй день Рождества.

Умирающий город. Вот, значит, как он выглядит, думает Карен. В отличие от главного острова Хеймё и от живописного Фриселя, где в последние годы удалось остановить тенденцию к эмиграции и где все больше селятся доггерландцы, возвращающиеся домой из Скандинавии, Великобритании и с континента, развитие на Ноорё шло в противоположном направлении.

Они неторопливо едут по главной улице к гавани. Минуют закрытые магазины, кафе и паб с черными окнами. Минуют пожилую чету, гуляющую под ручку, закрытую аптеку, мужчину, который захлопывает дверцу автомобиля и с газетой под мышкой бодрым шагом направляется в боковой переулок. Наверно, ездил на бензозаправку, там и купил газету. Здесь, похоже, все на замке. Только теперь у нее возникают сомнения, удастся ли им вообще где-нибудь перекусить. До́ма на Хеймё магазины и торговые центры уже много лет открыты по воскресеньям, а теперь даже в Страстную пятницу можно и в паб пойти, и купить лесоматериал с пропиткой под давлением. Здесь же народ на второй день Рождества явно сидит по домам. По причине ли живучего почтения к церкви либо просто из-за ненадежности клиентуры — она не знает, но так или иначе, не видно ни единого открытого заведения, где можно бы пообедать. Понятно, что и в гавани вряд ли будет лучше, улов-то с моря доставят самое раннее послезавтра.

Только когда Турстейн Бюле, мигнув поворотником, сворачивает на улицу, застроенную коттеджами, она догадывается, что он задумал.

Семья Бюле живет в конце улицы, состоящей из домов, нижний этаж которых сложен из гнейса, верхний же представляет собой деревянную надстройку. Изначально черные, смоленые, с годами они подернулись серебристо-серым налетом. Типичные для Ноорё дома́ и краски, и опять Карен чувствует, как ее затягивает вспять во времени.

Сульвейг Бюле встречает их на крыльце. Блондинка с проседью в волосах, в настоящих деревянных башмаках, с красивой улыбкой. Она протягивает руку для пожатия, а другой придерживает на груди накинутую на плечи кофту. Турстейн, наверно, позвонил ей из машины, думает Карен и пожимает протянутую руку со смесью благодарности и желания сбежать. Она бы предпочла посидеть одна в пабе, с тарелкой тушеной баранины и большим стаканом пива. Спокойно просмотреть свои записи или просто полистать газету, оставленную каким-нибудь прежним посетителем. Вместо этого придется теперь задавать учтивые вопросы, заинтересованно слушать, хвалить еду, ее будут уговаривать, а она сперва откажется, но в конце концов капитулирует и съест еще порцию. И не забыть по традиции трижды поблагодарить. Или, еще того хуже, отвечать на вопросы о себе.

Однако выходит все совершенно наоборот.

— Мы с детьми уже поели, так что обедать будете вдвоем, — говорит Сульвейг. — Понятно ведь, вам есть что обсудить. Я накрыла на кухне, ничего особенного, остатки вчерашнего.

Когда Карен усаживается за кухонный стол семейства Бюле, на тарелке у нее куча разносолов — селедка с петрушкой, тушенная в сливках капуста, благоухающая гвоздикой кровяная колбаса, тонкие ломтики бараньего жаркого и рябиновое желе. На то и Рождество, иначе ей бы в голову не пришло смешивать все это в одной тарелке.

Сульвейг Бюле положила на пол у плиты можжевельник, украсила стол зелеными матерчатыми салфетками и зажгла латунный семисвечник, хотя на дворе белый день. От этой заботливости у Карен перехватывает дыхание. Дверь в переднюю открыта, из глубины дома долетает веселая музыка и писклявые, деланные голоса какого-то анимационного телесериала. Звуки на удивление уютные.

— У вас маленькие дети? — спрашивает Карен, пытаясь скрыть удивление. Турстейну наверняка уже за шестьдесят, да и Сульвейг выглядит ненамного моложе.

Бюле, который разливает из кувшина можжевеловый напиток, секунду-другую недоуменно смотрит на нее, потом фыркает от смеха.

— Вы имеете в виду — наши? Боже упаси, она о внуках. Дочка наша работает в интернате для стариков в Люсвике, она и вчера, и сегодня на дежурстве, так что девочки встречали Рождество у нас. Трина прошлой весной выгнала мужа, и давно пора.

В подробности он не вдается, а Карен не расспрашивает.

Некоторое время они молча едят. Остатки, которые Сульвейг описала как “ничего особенного”, явно приготовлены от души, с большой любовью.

— Фантастически вкусно, — немного погодя говорит Карен.

— Да, Сульвейг мастерица.

— Подведем итоги? — предлагает Карен. — Начинайте вы, вас ведь каждый день потчуют этакими вкусностями, а я пока еще пожую.

Турстейн Бюле отпивает глоток можжевелового, откидывается на спинку стула, утирает рот.

— Ну что ж, на теле и на месте обнаружения видны вполне отчетливые следы волочения, так что мы исходим из того, что совершено преступление. И то, что кто-то перевернул вверх дном дом Фредрика, лишь подкрепляет эту версию.

Карен кивает.

— Да, чтобы убедить меня в обратном, понадобятся серьезные доказательства. Тогда возникает вопрос: кому выгодно убийство Фредрика Стууба? Есть версии?

— Только самые очевидные. Думаю, внук, который ему наследует.

— Габриель, так его зовут? А как его фамилия?

— Стууб. Он носит фамилию матери, она замужем не была.

— Да-да, конечно, вы говорили, отец неизвестен?

— Ходят слухи про Аллана Юнсхеда, и это бы, пожалуй, кое-что объяснило.

— Про того самого Аллана Юнсхеда?

Бюле кивает. Так вышло, что Карен никогда не имела отношения к делам, напрямую связанным с байкерской группировкой. Но что Аллан Юнсхед — президент “ОР”, ей, конечно, известно.

— Где именно на острове обретается “ОР”?

— База у них возле Тюрфаллета, ближе к Скальвету, на другой стороне острова. А что? Вы же не собираетесь туда ехать?

Карен пожимает плечами.

— Не сейчас, но Юнсхед сидел по меньшей мере за два убийства, и коль скоро он как-то связан с жертвой, придется с ним потолковать.

— Если не считать факта, что Юнсхед опять за решеткой, уже несколько месяцев, — невозмутимо вставляет Бюле. — Вдобавок он, говорят, серьезно болен, так что наверняка не миновать разборок по поводу того, кто станет президентом после него.

Значит, Юнсхед опять в кутузке, этого Карен не знала.

— А что вы имеете в виду, говоря, что если Габриель сын Юнсхеда, то это бы многое объяснило? Он что, тоже состоит в “ОР”?

— Неофициально. Но они пользуются услугами иных “неорганизованных” граждан, которые каким-то образом с ними повязаны.

Бюле пальцами рисует в воздухе кавычки. Карен подавляет содрогание.

— Это точно известно или просто слухи?

— Увы, последнее…

— Значит, Габриель, возможно, из этих неорганизованных?

— Да, возможно, или этакий hang around[5]. Возле их базы ошивается довольно много молодых парней, норовят подмазаться к главарям. Габриель сейчас судится из-за опеки, потому я и подчеркиваю, что шансы на членство в группировке у него не больно-то велики, по крайней мере пока развод окончательно не оформлен. Но мы с ребятами несколько раз натыкались на него наверху, в “ОР”, так что рыльце у парня явно в пушку.

Карен утирает рот, откидывается на спинку стула, смотрит на коллегу.

— Господи, вы что же, все обо всех знаете тут на острове? Да вам просто цены нет.

Турстейн Бюле пытается скрыть довольную улыбку.

— Я ведь всю жизнь здесь живу, а как полицейский волей-неволей видишь в людях и менее приглядные стороны, вы же сами знаете. Но такие подробности мне известны, собственно, лишь о тех, что живут в окрестностях Скребю. А Габриель в одном классе с нашей Триной учился, я же говорил.

— Где он работает?

— У Гротов, на винокурне. По-моему, за бутилирование отвечает или за что-то в этом роде.

Карен легонько усмехается. Визит на винокурню Гротов, расположенную возле Гудхейма, намного привлекательнее, чем поездка в горы, к мужикам с длинными седыми косицами.

— Н-да, семейство Хусс и впрямь докатилось, — задумчиво роняет Бюле и встает, чтобы налить по чашке кофе. — Старик-то Альбин вряд ли бы обрадовался, если б знал, что его родич будет работать у Гротов.

Карен напрягает память.

— Вы об Альбине Хуссе, угольном бароне?

Бюле кивает, наливает кофе.

— Выходит, Гертруд и Фредрик в родстве со старым Хуссом? — задумчиво говорит Карен. — То есть, возможно, тут замешаны деньги?

Турстейн Бюле с улыбкой качает головой:

— Не так много, как вы думаете. Ведь во времена старика Хусса именно угольные разработки приносили большой доход, но у него не было сына, одни только дочери, которым дело не передашь. Хусс до самой своей смерти правил железной рукой. А в середине семидесятых, когда дело возглавил бедолага Ивар, внук его, годы расцвета уже миновали. Думаю, лет через восемь-десять, не больше, кризис стал фактом, а потом все быстро покатилось под гору. Ведь все было против него — и конъюнктура, и импортные цены, и скудеющие пласты, однако в прекращении добычи винили одного только Ивара Трюсте.

Ивар Трюсте. Карен смутно припоминает это имя, мелькавшее в интервью и статьях середины восьмидесятых. Перед глазами всплывает неясный образ загнанного мужчины с печальными глазами. Но контуры образа расплывчаты, ей самой было тогда лет двадцать, и думала она о совсем другом.

— Больших капиталов там уже нет, — продолжает Бюле. — А вот земли по-прежнему много, правда не на побережье и не плодородной. Кое-что они явно продали под пастбища, только вот здешние цены с хеймёскими не сравнить.

— Когда закрылись последние разработки, не помните?

— Оба разреза действовали еще в начале девяностых, Карбю и тот, что выше, в Ховнесе, а вот последнюю шахту закрыли в восемьдесят девятом, я точно помню. Полгорода без работы осталось, буча поднялась — будь здоров. Сплошные разводы да нищета. Моя сестра и зять тоже пострадали, как и многие другие. Когда шахту закрыли, зять потерял все и запил. А четыре года спустя покончил с собой, в сорок шесть лет.

— Да, помню, рассказывали, что некоторые пытались прорваться домой к владельцу и отдубасить его хорошенько. Стало быть, речь шла об Иваре Трюсте, внуке старика Хусса?

Бюле кивает.

— Да, Ивару нелегко пришлось. Кстати, он до сих пор жив. Если можно назвать это жизнью. Сидит в интернате в Люсвике, с головой у него совсем худо. Альцгеймер, говорят.

Карен отмечает, что за то короткое время, какое они провели вместе, Бюле стал гораздо разговорчивее. Утренняя выходка Брудаля, похоже, забыта, и Карен с благодарностью думает, что осведомленность Бюле насчет обитателей Ноорё будет весьма полезна. Она отгоняет досаду на то, что коллега к месту и не к месту вставляет “ведь” да “вот”. Будто все, что он рассказывает, известно каждому. Наверно, так и есть, каждому, кто здесь живет, думает она.

В голове вдруг мелькает воспоминание, и Карен смеется:

— А он еще цел? “Комплекс”, я имею в виду. Хуссы вроде там жили?

Только когда стала старше, Карен поняла двойной смысл прозвания, каким ошеломленные ноорёсцы наградили дом угольного барона. Сама она в детстве с благоговейным восторгом смотрела на роскошную постройку, больше похожую на замок, чем на частный дом. Вместо обычного известняка, каким довольствовались прочие островитяне, старик Хусс привез с Фриселя желтовато-белый песчаник. Сказочный замок, думала Карен в ту пору, в восхищении прижимаясь носом к автомобильному окошку. Дядя и тетя, проезжая мимо, всякий раз издевательски посмеивались, что она втайне считала совершенно неуместным. И лишь спустя много лет поняла, что, возводя “Комплекс”, Альбин Хусс думал не о роскоши, а в первую очередь об увековечении самого себя.

— Ну как же, стоит, со всеми башенками и зубцами. Только я бы сказал, здорово обветшал. Деньжищ-то на поддержание нужно ох как много.

Понятно, убитый, Фредрик Стууб, был внуком человека, который некогда заправлял половиной Ноорё, но в остальном Карен уже здорово запуталась в родственных связях семейства угледобытчиков, а потому решает сменить тему. Если сложные родственные связи окажутся важны для расследования, она попросит Бюле еще раз все разъяснить. Но пока надо подумать о другом.

— Для начала побеседуем с сестрой Фредрика, — говорит она. — Она далеко от вас живет?

До сестры Фредрика всего-навсего пятнадцать минут езды. Выразив Сульвейг Бюле свое восхищение и искренне ответив “да” на вопрос, не хочет ли она как-нибудь вечерком поужинать у них, Карен садится в машину. Они снова едут друг за другом к магистральному шоссе, сворачивают на север и после виадука над рекой Скрео берут вправо. Когда оба не спеша заезжают на участок Гертруд, Карен отмечает, что за рекой виднеется крыша дома Фредрика. Наверно, тут есть пешеходный мостик, соединяющий участки.

Дом Гертруд Стууб — точно такой же, как у брата, и Бюле поясняет, что раньше оба участка принадлежали одному владельцу.

— По сути, старик Хусс владел всеми землями к северу от Скребю, до самой границы с Гудхеймским округом, — говорит он, пока они идут по гравийной дорожке. — Каждая из дочерей Хусса унаследовала половину. Гертруд и Фредрик со временем получили каждый свою часть от материнской половины, вторая же половина отошла родне со стороны Трюсте. И этот дом, и дом Фредрика, вероятно, были когда-то служебным жильем. Но жили там не работяги, а скорее уж десятники.

Дверь открывает не Гертруд Стууб. Встречает их мужчина лет семидесяти, с большими залысинами в вообще-то густой седой шевелюре. Морщинистое лицо можно бы счесть свидетельством тяжелой рыбацкой жизни, если б не белый воротничок священника, выглядывающий из-под черной рубашки. Карен машинально выпрямляется и называет себя:

— Карен Эйкен Хорнби, отдел уголовного розыска Государственной полиции, буду расследовать смерть Фредрика Стууба. — Она протягивает руку.

— Эрлинг Арве, — отвечает священник, в свою очередь протягивая ухоженную руку.

Рукопожатие крепкое, едва ли не властное. Выпустив руку Карен, он тотчас оборачивается к Бюле:

— Здравствуй, Турстейн. Мы ждали, что ты приедешь.

Он делает шаг в сторону, пропуская их в дом.

— Как она? Вчера-то, когда я видел ее возле карьера, была сильно не в себе, — спрашивает Бюле, когда Эрлинг Арве закрывает за ними дверь.

— Первоначальный шок потихоньку отпускает, но ты же понимаешь, скорбь велика, да и выспаться она толком не смогла.

— Из поликлиники кто-нибудь заезжал? Ей бы не помешало успокоительное.

Арве медленно качает головой.

— Гертруд не хочет вызывать врача, говорит, что ей нужен только я. Она принимает помощь только от Господа. Порой, брат мой, мне кажется, ее вера крепче твоей и моей.

Эрлинг Арве наклоняется к Бюле, когда с легкой улыбкой произносит последние слова. Карен, оказавшись не у дел, негромко кашляет.

— Нам нужно немного побеседовать с Гертруд, — говорит она. — Хоть это и тяжело, но нам очень важно поговорить с ней, пока память еще свежа.

— Как я уже сказал, мы вас ждали. — Арве идет впереди по коридору, где высокое зеркало завешено черным покрывалом. На подзеркальнике — ваза с тремя белыми розами и деревянное распятие. Священник останавливается у одной из дверей и вроде как глубоко вздыхает. Потом легонько стучит по косяку и осторожно нажимает ручку.

Черно-белый бордер-колли, опустив голову, стоит у порога в оборонительной позе.

— Ну-ну, Сэмми, — говорит Арве. — Все спокойно.

Собака пятится назад, отходит и, положив голову на вытянутые передние лапы, устраивается подле седой женщины со стрижкой каре и с заплаканными красными глазами. Гертруд Стууб сидит на краешке мягкого кресла. В одной руке она комкает носовой платок, другая спокойно лежит на раскрытой Библии. Карен подходит к ней, протягивает руку.

— Прежде всего, мне очень жаль, что так случилось, — говорит она, представившись. — Потерять родного человека всегда тяжело, а от всего того, что вам пришлось испытать вчера, еще тяжелее. Вам требуется какая-нибудь помощь?

— Нет, спасибо. — Гертруд похлопывает по Библии. — Утешение и руководство мне дарует Господь. И отец Арве, — добавляет она с блеклой улыбкой, бросив взгляд в сторону священника.

— Да, у нашей Гертруд всегда был прямой контакт с Господом, — говорит Арве. — Боюсь, мой главный вклад — приготовление чая. Хотите чашечку?

Карен соглашается, в основном чтобы ненадолго побыть наедине с Гертруд, и Эрлинг Арве исчезает на кухне. Они с Бюле теснятся на маленьком неудобном диване, и, извинившись за вторжение и объяснив важность подробностей вчерашнего дня, Карен просит Гертруд Стууб рассказать, как все произошло.

— Начните с того, что именно заставило вас встревожиться, — говорит она.

— Утреня, — без колебаний отвечает Гертруд. — Фредрик не ходил в церковь как надо бы, но рождественской утрени никогда не пропускал. К тому же он сказал, что придет.

— Вот как, — выжидающе роняет Карен.

— Да, во всяком случае, я это так восприняла. Ведь напоследок-то сказал: увидимся завтра…

Под конец Гертруд Стууб едва внятно шепчет, во взгляде читается смятение, будто она только сейчас осознает непостижимое: никогда больше ей не поговорить с братом.

— А когда вы последний раз видели Фредрика живым?

Вопрос Карен как бы возвращает Гертруд к реальности.

— В сочельник. Он зашел около часу, и мы, как обычно, вместе пообедали. Ничего особенно, обыкновенный рождественский обед.

— Только вы вдвоем с Фредриком?

— Нет, еще был Габриель с детьми. Без Кати, понятно, ее я почти не видела с тех пор, как… как они разъехались.

Рука Гертруд Стууб совершает крестное знамение, когда ей приходится произнести ненавистное слово.

Карен вспоминает, что́ рассказывал Бюле. Катя — это, стало быть, женщина, с которой Габриель судится из-за опеки над детьми. Пожалуй, надо будет и с ней побеседовать, думает она.

— А больше никого?

— Уильям и Хелена тоже заглянули, конечно, очень милые люди, но на обед не остались. Просто пожелали счастливого Рождества и оставили цветок. Они ждали гостей — сестру Хелены и зятя.

Карен быстро смотрит на Турстейна Бюле. Однако на сей раз он не делает поползновений прийти на помощь.

— Уильям и Хелена — это соседи или родственники?

Гертруд удивленно смотрит на Карен.

— И то и другое, разумеется. Сын Ивара, кузена нашего, и его жена. Но от них досюда далековато, они на машине приезжали. Народ нынче любит удобства.

Карен решает копнуть еще:

— Фредрик не показался вам огорченным?

Гертруд Стууб, похоже, размышляет.

— Не больше обычного. Фредрик вообще был не из весельчаков. Вечно то об одном тревожился, то о другом. Но так уж оно бывает, когда человек не находит утешения в Господе.

В эту минуту возвращается Эрлинг Арве с подносом, на котором дребезжат чайные чашки. Ставит его на стол, садится в кресло подле Гертруд.

— Мы тут о Фредрике говорим. Я сказала, что он постоянно о чем-нибудь тревожился. Правда ведь?

Эрлинг Арве кивает и, наклонясь вперед, начинает расставлять чашки и блюдца.

— Пожалуй, можно и так сказать. Но другие назвали бы его человеком заинтересованным и неравнодушным.

— И к чему же он был неравнодушен? — спрашивает Карен, принимая чашку.

— Во всяком случае, не к церкви. — В голосе Гертруд сквозит неодобрение. — А в остальном его беспокоило все, большое и малое. Окружающая среда, понятно, всякие там выбросы и загрязнения, скудеющие рыбные ресурсы и прочее. Вдобавок случившееся в Гудхейме. Фредрик ужас как возмущался.

— В Гудхейме? — переспрашивает Карен. — А что там случилось?

Гертруд оборонительным жестом вскидывает руку, будто не в силах продолжать, и священник, успокаивая, кладет ладонь ей на плечо. Карен вопросительно смотрит на Бюле, и тот поясняет:

— Мегалиты. Кто-то, видать, развлекался, дырки в камнях буравил. Не иначе, юнцы. И ведь эти вандалы там уже не впервые бесчинствуют. Прошлой весной они целой ватагой пытались своротить одну из глыб, ясное дело спьяну. Спасибо, туристы не дали. Помнится, иной раз кто-то и надписи малевал.

Одно дело — малевать надписи и совсем другое — дырявить древние камни, думает Карен. Без шлямбура не обойдешься.

— Давайте вернемся к сочельнику, — говорит она. — Фредрик долго у вас пробыл?

Гертруд Стууб отвечает не сразу:

— Точно не помню, однако уехали они не позднее трех — половины четвертого. Мы ведь обедали. Габриель спешил вовремя вернуться с детьми домой, так он сказал, но мне ли не знать, выпить ему не терпелось. Здесь-то не разгуляешься. И он вызвался подвезти Фредрика. Должно быть, считал, что негоже деду на старости лет в потемках шастать.

Гертруд захлестывают воспоминания о последней прогулке брата, она всхлипывает и съеживается в кресле. Карен делает паузу, звенит фарфор, все прихлебывают чай.

— Ну как вы? Можете продолжить? — спрашивает она через несколько минут, перехватив взгляд Гертруд.

Та утирает нос, кивает.

— Поговорим о первом дне Рождества. Вы упомянули, что ходили к утрене и забеспокоились, когда Фредрик не появился.

— Все-таки я была не вполне уверена, что он не пришел. Обычно он появляется в последнюю минуту и садится где-нибудь в заднем ряду. Верно?

Она смотрит на Эрлинга Арве, и тот согласно кивает.

— Верно, на рождественской утрене в церкви обычно полно народу, — говорит он, и Карен угадывает в его голосе легкую нотку горечи.

Видно, даже на Ноорё религиозности поубавилось. И все равно паствы у Арве на службах куда больше, чем у священников на Хеймё, думает она и вспоминает слова матери: “Хоть гори все огнем, а застольную молитву они непременно читали и в церковь ходили каждое воскресенье”.

— А после утрени, когда вы поняли, что в церкви его не было, вы, стало быть, решили поискать брата?

— Да, несколько раз пробовала дозвониться ему из дома. Думала поначалу, что он просто проспал. Честно говоря, вообще-то хотела высказать ему все, что думаю по этому поводу. Но после нескольких безответных звонков я встревожилась и решила поехать к нему на велосипеде.

— На велосипеде? — с нескрываемым удивлением переспрашивает Карен.

Это она сейчас убита горем, но вообще-то сил ей, по всему судя, не занимать. Наверно, она и намного моложе, чем кажется.

— А что? Снег стаял, никаких проблем, в других случаях езжу на финских санках. Прямо по мху, считаные минуты — и на месте, только через мост, понятно, пешком.

— Значит, вы ездили к Фредрику домой. Внутрь входили?

— Конечно, — отвечает Гертруд, явно удивляясь этакой непонятливости. — Сперва постучала, потом вошла. У нас здесь такой обычай.

Краем глаза Карен видит, что Бюле наклоняется вперед: не хуже ее понимает, как это важно.

— В доме все выглядело как обычно? — непринужденно спрашивает Карен. — Ничего особенного вы не заметили?

— Нет, а что там могло быть особенного? Не прибрано, всегдашний кавардак, кофейная чашка на столе, масло возле мойки, но ничего особенного. Фредрик, он такой.

— Вы обошли дом, искали его?

— Нет, а зачем? — спрашивает Гертруд. — Я сразу поняла, что он ушел; поводка-то в коридоре не было.

Она переводит взгляд на собаку, сидящую у ее ног, протягивает свободную руку, гладит мягкую шерсть. Другая рука по-прежнему лежит на Библии.

— Да и Сэмми непременно бы выскочил навстречу, будь Фредрик дома, — продолжает Гертруд. — Я сразу поняла, что он вывел собаку на прогулку.

— И тогда встревожились? О чем вы подумали? Что могло случиться?

— Сказать по правде, я не знаю, что заставило меня пойти на поиски. Какое-то ощущение, будто я знала: что-то здесь нечисто.

Гертруд Стууб опускает глаза, будто открытая Библия даст ей ответ. Потом наморщивает лоб, бережно разглаживает ладонью густо исписанные страницы, и Карен угадывает едва заметную улыбку.

— Я только сейчас поняла, — говорит Гертруд с совсем новым выражением на лице. — Конечно, это меня Господь надоумил. Это Он велел мне искать Фредрика.

Горестное выражение разом сменилось чем-то вроде спокойной уверенности. Карен встречается с ней взглядом и заставляет себя улыбнуться в ответ. Она часто, и не без зависти, замечала, что глубокая религиозность может стать человеку утешением в беде. Но замечала и другое: та же религиозная убежденность может внушить человеку и иллюзию собственной правоты. Дать ему повод извлекать личную выгоду под прикрытием набожного фасада. Гертруд Стууб, пожалуй, искренна в своей вере. Тут скорее есть риск, что она впадет в религиозный экстаз, думает Карен, с тревогой глядя на улыбающуюся женщину.

Только вот сохранится ли в глазах Гертруд это блаженное выражение, когда она уразумеет, что едва не столкнулась с убийцей брата.

Поясница болит, когда Карен заворачивает на парковку возле люсвикской паромной пристани. Наверно, парковки есть и поближе к центру, но здесь она уверена, что персонал пароходства, который посменно работает в расположенных рядом офисах, в известном смысле присматривает за машинами.

Она осторожно вылезает из “форда”, достает с заднего сиденья большую сумку, собранную вчера вечером. Затем, упершись обеими руками в дверцу, расправляет спину, чувствует, как стреляет в правое бедро. Часы за рулем в сочетании с неравномерной нагрузкой в то время, что она провела на ногах, дают себя знать. Особенно на скользких горных склонах возле карьера она постоянно чувствовала колено и неловко старалась уменьшить боль. Глянув на часы, Карен направляется к главной улице. Сегодня утром, направляясь с Кнутом Брудалем в амбулаторию, она заметила в одном из угловых домов паб. Тогда он был закрыт, однако есть надежда, что сейчас ее угостят желанной пинтой пива. Или двумя.

Слабый запах чада ударяет в нос, когда она открывает дверь и входит в большое, почти квадратное помещение. Десятка два мужчин сидят у стойки и за столиками, одни особняком, другие группами. Все взгляды устремлены на экран телевизора, висящего на стене. Карен выбирает пустой столик у окна, волоком подтаскивает туда сумку и тоже бросает взгляд на экран. “Манчестер юнайтед” против “Сундерланда”, отмечает она, короче говоря, шансов одержать победу на своем поле весьма мало. Она проходит к стойке, достает из кармана куртки бумажник.

Женщине за стойкой на вид около семидесяти. Этакий гибрид поблекшей красоты секс-бомбы и живого материнского тепла. Платиновые волосы уложены аккуратными локонами, рот тщательно подкрашен, в вырезе джемпера между крепкими грудями висит золотой крестик на тонкой цепочке. Когда Карен подходит, лицо барменши озаряет настолько прелестная улыбка, что ее не портит даже пятнышко вишневой помады на переднем зубе.

— Привет, лапочка, чем могу служить? — спрашивает она, и Карен чувствует, что невольно тоже расплывается в широкой улыбке. Наперекор боли и усталости.

Быстро оглядев череду пивных кранов, она обнаруживает свой любимый сорт:

– “Спитфайр”, будьте добры. — И добавляет: — А еще четвертинку “Грота”.

Просто немножко поразведаю, раз уж собираюсь на винокурню, внушает она себе. Собственно, платить должен бы Смеед.

— Какого вам, дорогая? У нас есть все варианты.

Женщина широким жестом обводит полку за стойкой, где выстроились разные бутылки с хорошо известным логотипом.

— Даже не знаю. — Карен изучает ассортимент. — Ну, пожалуй, “Олд стоун селекшн”.

Определенно надо поразведать, думает она и косится на изображение гудхеймских мегалитов, украшающее этикетку.

— Да вы садитесь, я скоро подойду.

Скованно выпрямив спину, Карен охотно возвращается к своему столику у окна. И когда проходит между мужчинами и телевизором, чуть опускает голову, чтобы не мешать им смотреть.

Садится, обводит взглядом помещение. Типичный доггерландский паб, оборудованный явно по британскому образцу. Только вместо изображений лошадей, охотничьих рогов и собак стены украшены морскими мотивами и инвентарем. К потолку подвешена всенепременная рыбачья лодка, на одной из стен — перекрещенные весла, а над барной стойкой — опять же всенепременные сети со стеклянными поплавками. Точь-в-точь как в лангевикском “Зайце и вороне” или в любом другом из тысяч пабов, которых на Доггерландских островах по-прежнему хватает.

“Лучшее, что британцы принесли в здешние края”, — говаривал ее отец.

В этой оценке он был не одинок. Самые закоснелые из старых чудаков-проскандинавов, негодующие на огромное западное влияние, и те частенько произносят свои иеремиады не где-нибудь, но в местном пабе. Причем иные упорно именуют Доггерланд, как в старину, — Вестмаркланд, а заодно угощаются очередной пинтой эля или порцией виски.

Однако и этой культуре грозит опасность: в Дункере и в Равенбю с пабами все больше конкурируют винные бары и микропивоварни с собственными распивочными, которые возникают в молодежных кварталах как грибы после дождя. Новенькие, без характерного плесневого запаха, что идет от ковролина, за многие годы пропитавшегося пролитым пивом. Тем не менее Карен чувствует себя в таких вот старых пабах куда уютнее. Среди мужиков, которые при твоем появлении и бровью не поведут. Там можно спокойно посидеть одной, и никакие ищущие компании типы к столику не подкатят, не спросят с надеждой: “У вас такой одинокий вид, можно присесть?”

Карен вынимает две записные книжки. Маленькую узкую, помещающуюся в кармане куртки, и большую, в переплете из чертовой кожи, которую носит в сумке. В тот же миг перед ней ставят поднос с пинтой эля, стопочкой светло-желтого виски и мисочкой обжаренных красных водорослей. Карен поднимает глаза.

— Спасибо. Можно задать вам вопрос? В Люсвике сейчас найдется гостиница, или, может, порекомендуете хороший ночлег с завтраком?

— А как же, “Риндлерс” на Лотсгатан. Но если вам просто нужна удобная кровать с чистым бельем, то я сама могу предложить комнату. Три сотни марок включая завтрак. В “Риндлерсе” по меньшей мере втрое дороже.

— Согласна, — говорит Карен. — Возможно, я останусь на несколько дней, если не возражаете. Карен Элисабет Хорнби, — добавляет она, протягивая руку.

— Эллен Йенсен. Нисколько не возражаю. Можно спросить, что вас сюда привело? Я слышу, вы с юга.

— Работа, — коротко отвечает Карен и тотчас добавляет: — Я из полиции, расследую смерть, случившуюся здесь, на острове.

— Фредрик Стууб, ну да, я так и подумала. Слыхала нынче утром. Выходит, это был не несчастный случай?

— Пока рано делать выводы, при подобных обстоятельствах мы всегда проводим расследование, на всякий случай.

— Да, трудно представить себе, чтобы кому-то понадобилось убивать старого чудака.

— Вы его знали?

Эллен Йенсен качает головой:

— Он обычно бывал здесь после работы, вот и все. Много лет приезжал на пароме ровно в половине шестого. Заходил на досуге выпить стаканчик, как и многие другие.

— Насколько я поняла, он был учитель на пенсии. А работал, значит, не в люсвикской школе?

Эллен Йенсен, откинув голову назад, от души смеется:

— Он бы осерчал, услышав такое. Обида ведь, по крови-то он был Хусс, что ни говори. Нет, Фредрик Стууб преподавал в Университете Равенбю. Химию или биологию, что-то в этом роде. Во всяком случае, здешних сопляков чтению не учил. — Она опять смеется и забирает пустой поднос. — Скажите, когда показать вам комнату. Могу включить все в один счет, не возражаете?

— Спасибо, так и сделайте.

Дискуссия со Смеедом подождет.

Примерно час спустя она садится на кровать в своей комнате и отмечает, что, как и обещала Эллен, кровать вроде бы удобная, а комната чистая и аккуратная. Но до ужаса безвкусная. Помимо ковролина с коричневым узором, обоев с медальонами и чайника цвета авокадо, везде и всюду сплошные безделушки. Искусственные цветы, на маленьком письменном столике — несколько фарфоровых собачек, на стене — старинный охотничий рог и картина, в ядовитых красках изображающая солнечный закат, Карен с отвращением невольно отводит взгляд. Над изголовьем кровати — прежде чуть ли не обязательное украшение всех доггерландских заведений: сердце, а по бокам якорь и крест, на сей раз из светло-розового гипса. Вера, надежда и любовь. Но Карен как раз сейчас ничего такого не испытывает. Господи, ну почему я не пошла в “Риндлерс”, думает она.

Она встает, подходит к окну. Уже стемнело, но свет паромного терминала сообщает, что комната все ж таки с видом на море. Она достает мобильник, вызывает номер матери. Элинор отвечает после четвертого сигнала, радостно переводит дух.

Карен не спрашивает, отчего она запыхалась.

Выслушав домашние новости: нет, с голоду никто не умер, доели вчерашние остатки. Да, все разъехались, конечно, кроме Лео и Сигрид. Нет, никаких проблем, Сигрид обещала подбросить их в аэропорт. Что ты сказала, дорогая? Харри передает большой привет. Как там твои дела, надолго задержишься? — Карен заканчивает разговор и намеревается вызвать номер Юнаса Смееда. Сейчас отчитается за день и спросит насчет видов на подкрепление, но тут раздается входящий звонок. Сёрен Ларсен написано на дисплее, и, отвечая, она чувствует укол совести. Половина седьмого, не больше, а она, не сказав Ларсену ни слова, закончила рабочий день.

— Привет, Эйкен, — весело говорит Ларсен. — Ты куда подевалась?

— Я в Люсвике. Только что заселилась в комнату над пабом на Шеппаргатан. — А ты-то где? Только не говори, что по-прежнему в доме Стууба.

— Черта с два. Мы с Кнутом сидим в гостиничном ресторане, только что сделали заказ. А почему ты над пабом? “Риндлерс” — вполне приличная гостиница. У них и баня есть, и джакузи. Мы вообще-то думаем искупаться после ужина.

С тяжелым вздохом Карен проклинает свою судьбу. Понятно, сидеть в джакузи с Патом и Паташоном соблазн невелик, но спине наверняка бы полегчало после получаса в горячей ванне. А вместо этого она сидит в цветастой келье, глядя на мерцающие огни пустой паромной пристани.

— Сняла первую попавшуюся комнату, — глухо отвечает она.

— Так, по крайней мере, приходи сюда, черт возьми, — продолжает Ларсен. — Хоть поешь как следует.

Четверть часа спустя она усаживается за столик, где Ларсен и Брудаль только что получили по дымящейся порции камбалы. Рядом ставят морковь с отварным картофелем и тертым хреном, а также соусник, до краев полный растопленного масла. Ее любимое блюдо. Но тяжесть от обеда Сульвейг Бюле еще не рассосалась, и она решает заказать что-нибудь полегче.

— Мне только бутерброд с креветками, — говорит она официантке.

— А что будете пить?

— Спасибо, выпью бокальчик их вина, — отвечает она, глянув на обернутую салфеткой бутылку в ведерке со льдом.

— В таком разе закажи еще бутылку, — вставляет Кнут Брудаль.

— Полагаю, вы обсудили все это со Смеедом? — Карен жестом обводит тарелки, соусники и ведерко со льдом.

— Нет, это будет приятный сюрприз, — сухо роняет Брудаль. — Рождество ведь как-никак. Мы что, закусить как следует не можем?

Дожидаясь заказа, Карен слушает довольные причмокивания Ларсена и Брудаля и наливает себе вина. Только когда приносят бутерброд — гору свежеочищенных креветок, хлеба под которой вообще не видно, — она понимает, что вообще-то успела проголодаться.

— Ну, так что ты там нашел? — спрашивает она, запивая первый кусочек бутерброда глотком вина.

И запоздало понимает, что пьет превосходное шабли, вероятно, чертовски дорогое. Начальник точно не обрадуется. Ну и ладно, пускай счетом занимается Кнут Брудаль; с ним даже Смеед спорить опасается.

— Что ж, — говорит Ларсен, — вне всякого сомнения, дом Фредрика Стууба кто-то обыскивал, но это ты и без меня знаешь.

— Можешь сказать, что́ там пропало?

— Нет, не могу.

— То есть? Ты ведь должен был сделать тот или иной вывод.

— Ничего там не пропало. Или, может, пропало, но мы не знаем, что именно. Во всяком случае, тот, кто обыскивал дом, не интересовался ни антиквариатом, ни серебром, ни искусством. А этого добра, если хочешь знать, в доме полно. Похоже, хозяин был коллекционер или получил неплохое наследство.

— Мобильник не нашли? По словам сестры, у него был телефон.

— В доме его точно нет. Наверно, Стууб взял его с собой, когда пошел в лес, а когда его столкнули с обрыва, аппарат выпал из кармана. И лежит сейчас на дне карьера. Но распечатку звонков мы все равно получим.

— Я поговорю с дежурным прокурором, чтобы он направил запрос в “АО Тел”, — решает Карен. — Только вот разыскать людей будет непросто.

— Уму непостижимо, как это целый народ одновременно отправился на долгие выходные, — говорит Ларсен.

Брудаль что-то бормочет в знак согласия и тянется за соусником.

Карен со вздохом откладывает нож и вилку.

— Компьютер не нашли? Тогда, наверно, кто-то его умыкнул.

— Не иначе, за компьютером и охотились. Если он у него был, конечно.

— Думаю, наверняка был. Фредрик Стууб преподавал в Университете Равенбю, как я только что узнала.

Кнут Брудаль фыркает:

— Ты переоцениваешь естественников, Эйкен. Я встречал в Равенбю таких, что даже мейл послать не умеют. Не из молодых, понятно, но Стууб уже несколько лет был на пенсии. Человек старой закалки, по словам Свена Андерсена, малость с чудинкой на старости лет. В общем, вполне симпатичный.

— Почем ты знаешь? Неужто и с покойниками теперь разговариваешь? — смеется Сёрен Ларсен.

После секундного замешательства Брудаль отвечает:

— Андерсен рассказал, ясное дело. Я у него несколько часов пробыл. Он далеко не глуп для здешнего уроженца.

Сёрен и Карен переглядываются. Вообще-то не в привычках судмедэксперта положительно отзываться о других. Во всяком случае, о ныне живущих.

— Я всего-навсего имею в виду, — продолжает Брудаль, — что, даже если Стууб преподавал в университете, отнюдь не обязательно, что дома у него был компьютер. Раньше люди не пялились целыми днями на экран и ничего, обходились, все шло как надо.

— Тогда что же искали у него дома, как по-твоему? Ведь ничего вроде не пропало. — Карен отпивает глоток вина.

— Почем я знаю. Выяснять — твое дело.

С усталым вздохом она оборачивается к Ларсену:

— Ты же понимаешь, я не могла не спросить. А что-нибудь еще в доме нашли, о чем ты не упомянул? Отпечатки пальцев, следы, волосы? Что-нибудь?

— Да всего полно. Сколько хочешь, — улыбается он с полным ртом. — Если повезет, то не все они принадлежат Стуубу и его собаке. И при завтрашнем вскрытии, возможно, обнаружатся следы преступника. Ты же будешь присутствовать, полагаю?

Карен кривится:

— Придется, куда я денусь. Стало быть, сейчас ты меня ничем не порадуешь?

Ларсен утирает струйку масла, вытекшую из уголка рта, тянется за бутылкой. Но вдруг замирает, ставит бутылку на стол.

— Технических находок нет, просто ощущение. Не знаю, стоит ли говорить.

— Выкладывай, — просит Карен. — Не томи.

Сёрен Ларсен не спеша наполняет бокалы. Сгорая от нетерпения, Карен наблюдает, как он осторожно сует пустую бутылку в ведерко со льдом.

— У меня возникло ощущение, смутное ощущение, не более, что все это чуть слишком… картинно.

Карен вдумывается в сказанное, слушая, как Брудаль жует. Картинно — не то слово, каким бы она описала хаос, который увидела с порога.

— Искусственно? Ты это имеешь в виду?

Ларсен пожимает плечами:

— Ну, не знаю. Все выдвинуто, перевернуто, перемешано, ты сама видела. Но у меня возникло ощущение, что тот, кто это устроил, на самом деле ничего не искал. А просто пытался создать картину взлома, толком не зная, как он обычно выглядит.

С легким щелчком дверь закрывается. Она не оставляет щелочки, чтобы Миккель, если проснется, видел свет на лестничной площадке. Хотя обещала оставлять эту щелочку всегда. Обман… Она поневоле судорожно вздыхает, закрыв лицо ладонью. Молча стоит, уткнувшись лбом в закрытую дверь. В утренний рисунок Тюры. Младший братишка хныкал от зависти, когда рисунок четырьмя кнопками пришпилили в двери, а потом они вместе устроились на кухне, чтобы Миккель тоже нарисовал картинку, которую пришпилят к двери. Но как только на стол выложили карандаши и бумагу, он потерял всякий интерес и убежал в гостиную смотреть телевизор.

Теперь надо спуститься вниз, думает она, не откладывать неизбежное, ведь будет только хуже. Но так и стоит, уткнувшись лбом в рисунок с розовым домиком, зеленой лужайкой и желтой собакой. Чувствует одну из кнопок и отгоняет мысль о густом месиве черных карандашных штрихов над розовым домиком. Черные тучи вот уж полгода неизменно присутствуют на всех рисунках Тюры.

Она сглатывает комок в горле, старается медленно дышать, меж тем как удушливая судорога отпускает. Привычно гонит прочь безрассудные мысли и голос, нашептывающий, что надо уйти от него, пока не поздно. На сей раз голос упорствует; слова ползут по спине, забираются под кожу, пронизывают все тело. Она не противится, пока звуки из гостиной внизу не заставляют ее вздрогнуть.

Он выключил телевизионный выпуск новостей, включил музыкальный центр. Мягкие вступительные ноты Восьмой симфонии Шуберта долетают с нижнего этажа. Тщательно выбрал, думает она. Скоро музыка поглотит все прочие звуки.

Внутренний голос умолк, сдался, оставил ее в одиночестве. На ближайшие два часа у нее одна простая задача. Не провоцировать, не “пререкаться”. Только терпеть, пока он на сей раз не закончит.

И не дать детям услышать.

Глубоко вздохнув, она подводит итог. Полбутылки вина за ужином и порция виски, когда она пошла укладывать детей. И, вероятно, по меньшей мере еще одна, пока она их укачивала. Тюра капризничала, просила маму остаться, полежать рядом с ней.

Полбутылки вина, две порции виски, может, три. Недостаточно, чтобы он потерял твердость в движениях, чтобы удары стали медлительными и неловкими. Но вполне достаточно, чтобы молчаливая злоба, нараставшая с тех пор, как он пришел домой, потребовала выхода. Безмолвная ненависть, которая накалялась с каждой секундой, едва он ступил на порог. Взгляды, какими он отметил, что дети еще на кухне, ужинают, хотя на часах почти семь, что она купила не то вино, что не убрала с полу в гостиной детские игрушки. Ни слова, только звук — он с такой силой пнул ногой машинку Миккеля, что они услышали, как она треснула от удара об стену. Потом он вернулся на кухню, с улыбкой взъерошил сыну волосы.

“Тебе, дружок, надо напоминать маме, что в доме должен быть порядок, — сказал он. — Она что-то многое забывает”.

На лице сына отразилась растерянная смесь тревоги и облегчения, и она поискала взгляд Тюры, чтобы улыбкой успокоить дочку, но та смотрела в тарелку. Он никогда не поднимал руку на детей, напомнила она себе. Они ни о чем не знают.

Сейчас она, точно мантру, молча твердит себе эту утешительную мысль и начинает тихо спускаться по лестнице.

Дети ни о чем не знают.

Территория Университета Равенбю на западном побережье Хеймё расположена на плоской вершине горы, которая дала имя городу. С горы Равен студенты и преподаватели всех естественно-научных факультетов могут в возвышенной уединенности смотреть на менее одаренных — или, по крайней мере, менее везучих — обитателей Равенбю. С момента открытия одиннадцать лет назад эта территория непрерывно развивалась. Второй университет в Доггерланде создали на основе решения о разделе направлений, и теперь естественно-научные факультеты были сосредоточены во втором по величине городе страны, Равенбю, а гуманитарные остались в старом столичном университете, в Дункере. В Равенбю, помимо учебных и лабораторных корпусов с соответствующей территорией кампуса, находятся также университетская больница и судебно-медицинский центр.

Адрес, отмечает Карен, удивления не вызывает — Анализвег, 2. Она уныло паркуется у входа.

Полчаса спустя, одетая в зеленый защитный комбинезон и белую марлевую шапочку, она рассматривает столы и инструменты из нержавеющей стали под метровой ширины лампами и приказывает себе не поддаваться. Инструкция предусматривает только ее присутствие, деятельного участия от нее не требуется.

Тело Фредрика Стууба лежит на дальнем столе.

Кроме судмедэксперта Кнута Брудаля и начальника НТО Сёрена Ларсена, присутствует также прозектор. Свен Андерсен и она сама находятся здесь просто как наблюдатели, и в отличие от Андерсена Карен решает держаться на почтительном расстоянии от стола.

Первый этап, когда разрезают одежду и складывают ее в пластиковые пакеты для последующей экспертизы, когда берут подногтевые пробы и мазки из полости рта, минует, как обычно, без особо неприятных ощущений. Следующие часы Карен выдерживает, стараясь отключиться от воя пил, кромсающих ребра, грудину и черепные кости, и от чавкающих звуков, с какими извлекают органы и раскладывают их по круглым кюветам. Пытается истолковать разговор у прозекторского стола и то, что Брудаль наговаривает на диктофон. За годы изучения криминологии в Лондоне и десять лет практических расследований она, разумеется, усвоила общепринятые греческие и латинские термины, но никогда бы не рискнула делать какие-либо выводы из собственных трактовок. Кнут Брудаль, как всегда, подведет итог преувеличенно педагогическим манером, чтобы даже рядовой полицейский и тот понял.

Так оно и происходит.

— Ну вот, — говорит он, поручив молодому прозектору “положить потроха на место и зашить тушку”. — Давайте-ка выйдем, чтобы Эйкен малость порозовела!

Они переходят в соседнюю комнату для совещаний, с панорамным видом на залив Равенбю. Кофе никто не хочет, зато графин с водой пущен по кругу, и Карен видит, как Брудаль, за неимением лучшего, сует в рот кусок сахару. Она молча ждет.

— Ну что же, — наконец говорит Брудаль и оборачивается к Карен. — Поговорим на обычном доггерландском, чтобы всем было понятно. Итак, мужика убили. Нужны подробности?

Вместо ответа она вымученно улыбается, думая, что за последние сутки получила слишком большую дозу судмедэксперта. А тот после небольшой драматической паузы продолжает:

— Словом, все указывает на то, что Стуубу нанесли сильный удар в челюсть слева, по моей оценке, скорей всего, просто кулаком. Затем последовал крепкий пинок по голове. Я говорю “пинок”, потому что первый удар свалил Стууба с ног. Согласны?

Свен Андерсен и Сёрен Ларсен кивают. Брудаль шумно сосет размякший сахарок и разгрызает его.

— Затем его тащили волоком, спиной вниз, что подтверждают гематомы под мышками, а также повреждения, о которых мы говорили ранее. Ну, а потом его просто столкнули с обрыва, на что указывают слабые синяки на правом плече и бедре. Когда это произошло, он, скорее всего, был без сознания либо по меньшей мере находился в весьма сумеречном состоянии, но фактически причиной смерти стала черепно-мозговая травма, полученная при падении на каменный выступ. Вы согласны?

— Целиком и полностью, — кивает Сёрен Ларсен. — Предварительный осмотр обуви и одежды подтверждает, что все было именно так. Как мы и предположили еще вчера. То есть ничего нового.

— И ни малейших следов сопротивления, — добавляет Брудаль, — а значит, его явно застали врасплох. Иначе говоря, на разоблачительный эпителий под ногтями можешь не надеяться.

— Ладно, — разочарованно вздыхает Карен. — А что скажешь об общем состоянии его здоровья? Никаких заметных отклонений?

— Ну, печень, пожалуй, не ахти, но для большинства мужчин его возраста в нашей стране это вполне нормально. Ничего из ряда вон выходящего. Никаких инфарктов, сосуды вообще на удивление эластичные. Я отправил несколько проб на анализ; правда, результаты будут небыстро, ведь сейчас чуть не все на больничном. На твоем месте я бы ничего интересного не ждал. Вероятно, он бы мог прожить еще лет пятнадцать-двадцать, если б умерил отношения с бутылкой и если б его не сбросили с обрыва.

— А что у тебя? — обращается Карен к Сёрену Ларсену. — Нашел что-нибудь полезное?

— Под ногтями, как уже сказано, ничего, на одежде несколько пятен и волосков, вероятно в основном его собственных и собачьих. Но опять-таки…

— …потребуется несколько дней. Знаю.

— Возможно, даже больше. Праздники, черт бы их побрал, и у нас в отделе тоже дефицит людей. До Нового года я бы на ответы не рассчитывал.

— Вот черт, а сверхурочно поработать никак нельзя?

— Потолкуй с Вигго Хёугеном. Только я не уверен, что он сочтет нужным раскошелиться по этому случаю. Бо́льшую часть бюджета сверхурочных уже потратили, на мурбекского психа.

Карен вздыхает. Нападения насильника в северном Дункере действительно потребовали больших ресурсов. Увы, безрезультатно. И что в этом деле им больше повезет с уликами, кажется вдруг тщетной надеждой. С проверкой отпечатков пальцев из дома Фредрика Стууба задержки не будет, только и они вряд ли помогут, если отсутствуют в базах данных.

— Ну что ж! — Брудаль хлопает ладонями по столу, словно подчеркивая, что для него совещание закончено. — Справляйся сама, Эйкен. Лично я намерен собрать вещи и отправиться домой. Подвезешь, Сёрен?

Карен обводит взглядом гостиную — и на нее сразу же, как удар дубинкой, обрушивается усталость. Выдвинутые и перевернутые ящики письменного стола, горы книг и газет на полу, перекошенные картины на стенах. Пол завален всем тем, что, наверно, лежало в ящиках: квитанциями, оплаченными счетами, фотографиями. На кухне и в спальне то же самое — все сорвано с места, будто в доме Фредрика Стууба орудовал бульдозер. Сёрен Ларсен, пожалуй, прав, думает она. В этом хаосе сквозит что-то нарочитое, почти театральное.

Криминалисты свою работу закончили, отпечатки пальцев, волосы, следы обуви зафиксированы, как в доме, так и вокруг него. Прежде чем они распрощались после вскрытия, Ларсен вручил ей связку ключей к новому замку и разрешил доступ.

“Мы свое дело сделали, теперь твой черед, вдруг что-нибудь найдешь. Knock yourself out!”[6] — сказал он.

Спасибочки, думает она сейчас, копнув мыском ботинка кучу рекламных листовок. Чтобы собрать и каталогизировать все это барахло, нужны помощники. И без подкрепления из центра, черт побери, никак не обойтись. Турстейн Бюле — человек дружелюбный, готовый помочь, но до невозможности корректный и осторожный. А мне нужен такой, что не боится противоречить и имеет собственное мнение.

Карен знает, что несправедлива. Турстейн Бюле превосходно знает здешние обстоятельства, без него они вообще будут топтаться на месте, кто бы ни приехал из центра, чтобы подключиться к расследованию. Бюле все время старался помочь, мало того, пригласил ее к себе домой. С покаянной улыбкой она оборачивается к коллеге:

— Пожалуй, тянуть не стоит. Приступим?

Бюле кивает, но не двигается с места, нерешительно озираясь по сторонам.

— Для начала быстро все просмотрим, вдруг что найдем, а детальный перечень составим позднее, — продолжает Карен.

— Вообще-то можно заранее предположить, что ничего интересного мы в этом разгроме не найдем, — говорит Бюле. — Ведь как раз интересное наверняка унесли.

— Так-то оно так. Но может обнаружиться что-нибудь, косвенно указывающее на некий любопытный момент в жизни Стууба. У Ларсена возникло ощущение, что все это искусственно. А вы как думаете?

Бюле садится на темно-коричневый диван, нагибается, наугад поднимает с полу кучу бумаг.

— Может быть. Трудно сказать.

Разумеется, думает Карен.

В молчании они начинают поиски неведомо чего. Бумаги, счета, письма. Поднимают их, читают, просматривают, откладывают в сторону.

— А тайник они проверили, как вы думаете? — немного погодя спрашивает Бюле.

Карен поднимает взгляд от кипы счетов, недоуменно глядит на него.

— Тайник?

— Ну да, секретный шкафчик или ящик, что-нибудь в этом роде. В таких старых домах всегда где-нибудь есть тайник, чаще всего на кухне. Или у вас на Хеймё так не принято?

В голове у Карен брезжит смутное детское воспоминание: кузены показали ей кое-что за передней панелью в теткиной кухне. Тайный, запретный клад, который Финн с заговорщицкой серьезностью показывал ей, меж тем как Одд и Эйнар стояли у двери на стреме. Ничего не трогая, Финн позволил ей взглянуть на припрятанные сокровища: коричневый конверт, пачку денег, перехваченную толстой красной резинкой, пару золотых сережек и несколько колец. Карен вся дрожала от напряжения, замирая от восторга, что ее посвятили в тайну, и вместе с тем понимала, что им здорово достанется, если тетя Ингеборг узнает, чем они тут занимались.

Один-единственный раз она видела этот тайник с сокровищами. И ей даже в голову не приходило, что такое же диковинное укрытие могло существовать во многих домах.

— Нет, насколько я знаю, — отвечает она. — Вы имеете в виду, что на Ноорё тайники есть у всех?

Бюле смеется.

— Не у всех, конечно, но обычно есть, пусть даже теперь они особо не используются. Они потеряли смысл, когда полиция и таможенники узнали, где народ их устраивает. Но люди постарше до сих пор от них не отказались, поскольку вору трудно их найти, он ведь спешит поскорей ухватить что-нибудь на продажу.

Как и южанину-криминалисту, думает Карен.

Прошло десять минут — Бюле простучал стены и половицы, прощупал переднюю панель, открыл шкафы, тоже прощупал, сравнил внутренние и внешние размеры, а Карен, сидя на кухонном стуле, завороженно следила за его манипуляциями.

Он оборачивается к ней, вздыхает:

— Увы, я обещал слишком много. Либо тайника нет, либо он чертовски хорошо запрятан.

Впервые Карен слышит от Турстейна Бюле бранное слово и чувствует, как руки бессильно опускаются. Во время встречи со священником, Эрлингом Арве, она поняла, что Бюле не только коллега, у которого ради сотрудничества с местной полицией необходимо поддерживать доброе настроение, но еще и усердный прихожанин. Утомительно постоянно быть приятным, постоянно держать язык на привязи, сдерживаться, когда страсть как охота чертыхнуться. В следующий миг ей уже не до размышлений.

Турстейн Бюле стал на четвереньки перед большим дубовым шкафом с тарелками и стаканами. Он уже один раз обыскал его, но сейчас подсовывает пальцы под широкий цоколь и дергает.

— Бинго!

Весь дециметровый цоколь выдвигается вперед, открывая что-то вроде противня или неглубокого ящика. Карен встает так поспешно, что резкая боль пронзает колено, бежит по бедру к паху. Вместе они заглядывают в тайник Фредрика Стууба.

Несколько секунд слышно только тиканье стенных часов над обеденным столом, потом Карен нарушает молчание:

— Ничего не трогайте. — Она кладет руку на плечо Бюле. — Можете принести из машины пакет для улик? Возьмите большой.

Она достает из кармана пластиковые перчатки и осторожно вынимает из тайника портативный компьютер.

Может, позвонить сперва? — думает она. Сказать, что она на Ноорё, и спросить разрешения заехать. Но решает, что не стоит. Предупредишь — и тетка неизбежно почтет своим долгом устроить пирушку. Наверняка бросится к телефону и обзвонит всю родню Карен: кузенов, их детей, троюродных братьев, а глядишь, еще и их жен и детей. Но не заехать к Ингеборг и Ларсу нельзя, не отвертишься. Ведь они обязательно узнают, что она здесь, на острове, и никогда ей не простят, если она их не навестит.

Впрочем, сказать по правде, после стольких лет ей хочется снова повидать их и усадьбу. Что ни говори, там прошла значительная часть ее детства.

И, вероятно, как раз оттого, что она не бывала здесь много лет, воспоминания законсервированы, словно в банках с формалином. Она может доставать эти банки и смотреть на них. Поворачивать так и этак, и содержимое ничуть не меняется. В памяти все в точности такое, каким было когда-то.

Овцы, обычные серые и ее любимицы, черно-белые, с мягкой курчавой шерстью. Ягнята, которых она помогала кормить из бутылочки; всегда ведь какая-нибудь овца погибала при окоте, всегда кто-нибудь из кузенов находил на выгоне тощего сиротку, едва не околевшего с голоду.

Вечерами дядя Ларс и кузены иной раз, выходя на лов, брали ее с собой. Собственный ее отец, который в отличие от зятя жил тем, что дает море, никогда ее с собой не брал. Но здесь ей разрешалось быть с ними, когда они рыбачили в шхерах возле Гудхейма. Лишь много лет спустя она сообразила, что ловля неводом уже тогда была под запретом.

А Ингеборг, строгая папина сестра, могла испепелить тебя взглядом, если начнешь есть, прежде чем прочтена застольная молитва, или рвешь ягоды прямо с куста. А могла потрепать шершавой рукой по щеке и сказать:

“Как по-твоему, Синичка, не испечь ли нам с тобой вкусный песочный пирог. Сходи принеси из курятника четыре яйца, а я пока достану муку. Возьми четыре маленьких, слышишь?”

Яйца. До сих пор, как вспомнишь, чувствуешь во рту их вкус. Обычные куриные яйца, прямо из гнезда. И утиные, большие, размером с ладошку. Она помогала их собирать, но не помнит, чтобы их когда-нибудь ели, утиные яйца и крупные куриные шли на рынок в Турсвик.

Рынок. Не старый, будничный в Люсвике, а большой. Каждую субботу возле гавани, по другую сторону пролива. Паромом через пролив, ветер в волосах и окрики: не влезай на поручни! Длинные прилавки на козлах, где фермеры и рыбаки раскладывали свой товар и наперебой выкрикивали предложения, от которых невозможно отказаться, заманивали недоверчивых южан и простофиль-туристов, чтоб заставить их раскошелиться. Возгласы и приветствия, всегда на подчеркнуто местном диалекте с острыми, как лезвие ножа, согласными. Почему-то торговля тогда шла лучше, говорил Финн.

В ящиках со льдом — треска, зубатка, сельдь, палтус, пикша, морская щука и линек. Мотки расчесанной и пряденой шерсти, серые, черные и почти совершенно белые. Грубошерстные носки и варежки, дубленые кожи. Бутылки с черносмородинным соком, ящики с ягодами и грибами на продажу: малина, черника, смородина и лисички. Крыжовник и овечьи грибы они ели сами. А вдобавок все то, что никогда не попадало на прилавок, но продавалось из багажников и кузовов: автозапчасти, “антиквариат”, а в самом дальнем углу в белых пластиковых бидонах — “ноорёский сок”, не имевший к смородине ни малейшего отношения.

И запахи. Все ее воспоминания словно пропитаны запахом смолы, дизельного топлива, рыбы, овчины и теплой малины.

Сейчас, когда Карен въезжает в ворота и обводит взглядом двор, у нее такое ощущение, будто она встретила старую подружку детских лет и годы эту подружку в самом деле не пощадили. Возле сарая — ржавый автомобильный остов, а рядом трактор, который, похоже, давным-давно стоит без дела, там же груды досок и железяк. Трава вокруг этого хлама разрослась так буйно, что подойти можно, только если ее скосить. Лишь жилые дома выглядят так же, как в детстве. Двухэтажная гранитная постройка в центре и еще две по бокам, той же высоты и материала. Все под крышей из красной черепицы, а не из традиционного черного шифера.

В детстве ей казалось, что усадьба выглядит шикарно, прямо как помещичья, с флигелями и примечательно красной кровлей, а не скучно черной, как дома. Сейчас, подойдя ближе, она видит, что кое-где черепичин недостает, а иные лежат разбитые возле бочки с водой на углу. И господскую усадьбу ничто не напоминает — ни земляной погреб с его поросшей травой крышей, ни надворные постройки, ни курятник, ни сарай, ни возделанный участок на склоне. И позади всего этого грозно высится Скальвет. Точно неприступная стена, заслоняющая море. Горы никогда ей не нравились, особенно в детстве и особенно в грозу. И сейчас, глядя на них, она осознает, что ей по-прежнему не по себе от их могучей недвижности.

Все-таки зря она сюда поехала.

В ту же секунду дверь распахивается, и прежде чем она успевает дойти до середины двора, навстречу ей с громким лаем мчится большая овчарка. Не раздумывая, Карен садится на корточки.

— Ну что ты, Хейсик, — говорит она и тотчас спохватывается.

Конечно же, это не Хейсик. Ему было бы теперь сорок лет.

Голос от крыльца резко, как удар бича, командует:

— Место!

Большая собака тотчас повинуется, ложится на брюхо, выдвинув голову вперед. Глядит на Карен, тихонько ворчит. Карен медленно встает, с бьющимся сердцем, краем глаза примечая оскаленные верхние зубы и стараясь не встретиться с овчаркой взглядом.

— В чем дело?

Голос на крыльце звучит недоверчиво и недружелюбно. Но безусловно знакомо.

Карен, уже выпрямившись, отводит взгляд от собаки, прищурясь, смотрит на дом. Мужчина, стоящий на пороге, одной рукой сжимает дверную ручку, а другой заслоняет глаза от яркого света лампы над входом. Рядом мелькает в окне еще какая-то фигура, явно с интересом наблюдает за происходящим во дворе.

Карен медлит. Если откликнуться, собака может напасть снова. Тень в окне исчезает. Секундой позже мужчину отталкивают в сторону, и сердитый женский голос восклицает:

— Да отойди ты, Ларс, неужто не видишь, кто это. Ко мне, Якко! Господи, Карен, малышка, неужто и впрямь ты?

Спустя несколько минут Якко скрылся из виду, крепкие руки обняли Карен и провели на кухню.

— Надолго останешься? Могла бы и позвонить, я бы приготовила что-нибудь вкусненькое. Господи боже мой, как же я рада тебя видеть.

Ингеборг крепко держит Карен за обе руки, озабоченно разглядывает. Интересно, что она видит, опасливо думает Карен. Ведь свои суждения Ингеборг высказывает напрямую. Но вместо излияний и расспросов хозяйка быстро командует:

— Ларс, сходи в погреб, достань из морозилки рагу и позвони мальчикам, пусть идут сюда. Карен, снимай куртку, садись в кухне на диван, а я дам тебе попить.

Ларс послушно семенит прочь, а Карен сжимает губы, чтобы не рассмеяться, когда видит свет на лестнице погреба в виде эллипса меж кривых ног дяди, потом тот исчезает, направляясь к морозилке.

Бесполезно, думает она, озираясь в кухне, меж тем как снимает куртку и вручает ее ожидающей тетке. И, к собственному облегчению, наконец замечает то, что высматривала. Не свидетельство, что время в большой кухне остановилось, не сентиментальные воспоминания о выпечке песочного пирога или долгой готовке на старой плите. Она высматривала подтверждение, что сможет уйти отсюда, особенно не засиживаясь. Микроволновку.

Без микроволновки рагу быстро не разморозишь, а Ингеборг ни за что не отпустит племянницу, не накормив ее как следует.

Карен с благодарностью принимает стакан с черносмородинным соком, откидывается на спинку дивана. Вкус первого же глотка возвращает ее в детство. Ингеборг придвигает стул, садится рядом.

— Ну, овечка моя, рассказывай. Как твои дела? Мы ведь не виделись… Боже милостивый, сколько же мы не виделись?

Карен незачем напрягать память. Она точно помнит, когда была здесь последний раз. 16 июня ровно одиннадцать лет назад. В четверг. Рано утром она и Джон с Матисом на заднем сиденье приехали на пароме из Хариджа в Равенбю и решили сперва заглянуть на Ноорё, а уж потом отправиться прямиком к ее матери в Лангевик.

Все вышло спонтанно. Ей очень хотелось, чтобы Матис пережил хоть частицу всего того, что когда-то наполняло ее лето. Хоть один денек. Прошлый раз, когда они приезжали сюда, он был совсем маленький и ничего не запомнил. Теперь ему восемь, и воспоминания сохранятся. Ей хотелось запечатлеть в памяти сына частицу своего детства. Маленький противовес всем летним визитам к родителям Джона в Суррей и поездкам в отпуск в Италию, Испанию и Францию.

Ей хотелось, чтобы Матис потрогал рукой мягкую шкурку ягненка, попробовал яйцо, которое снесено не несколько недель назад. Хотелось снять с мальчика ботинки и носки, чтобы его ноги хоть на один день забыли твердые лондонские улицы и школьные дворы. Хотелось, чтобы Матис и Джон познакомились с ее родней, собственными глазами убедились, что она говорила чистую правду о руках тети Ингеборг, таких шершавых, что они походили на рыбью чешую, и о кривоногом дяде Ларсе, которому нипочем не остановить удирающих поросят. Об Эйнаре, с большущей щелью меж передними зубами, об Одде, у которого такие рыжие волосы, что народ в поселке сомневался не только насчет того, кто его отец, но и насчет того, вправду ли брюнетка Ингеборг может быть его матерью.

И о Финне. Старшем ее кузене, у которого плечи шириной с ворота и такие же пронзительно-голубые глаза, как у нее самой. Еще ей хотелось показать им горы, чтобы они глянули на вершину Скальвета, а потом перевели взгляд на морской залив. Чтобы поняли, почему она порой говорила, что Лондон кажется ей слишком маленьким.

О том лете у нее больше воспоминаний, чем об остальной жизни. Приезд на Ноорё и улыбка Матиса, когда он положил руку на мягкую шкурку ягненка. Она помнит телефонный звонок домой и фырчанье Элинор, когда та сообразила, что они обманули ее на день и сперва заглянули к родне на Ноорё. Помнит ее радость, когда они днем позже, чем рассчитывали, наконец заехали во двор лангевикского дома. Помнит душераздирающий плач Матиса, когда следующим утром за садовым домиком его покусали земляные осы, помнит, как держала его на руках, как Джон звонил в медицинскую консультацию, а Элинор спокойно вышла в сад, нарвала ноготков, достала кусочек сахару и приложила все это к укусам.

Помнит поездку на Крит неделей позже. Матис тогда распробовал оливки и съел их столько, что они с Джоном боялись, как бы чего не вышло. Стрекот цикад за открытой балконной дверью, когда они с Джоном занимались любовью, тихо-тихо, чтобы не разбудить Матиса. Помнит она и пляж, где все они просто обхохотались в тот день, что запечатлен на фото у нее на ночном столике дома в Лангевике.

Каждое мгновение сохранено, выжжено в ее душе. Последние бесценные воспоминания.

Ей не хочется вспоминать осень, болтовню об уроках и телеиграх, снежную жижу первых декабрьских дней. И ссору с Джоном тем утром, когда она злилась, что он с похмелья, поскольку накануне праздновал успешное для “Галлахера, Смита и Хорнби” завершение еще одного сложного делового конфликта. Не хочет вспоминать, как он уверял, что ничего не забыл, что по дороге на работу, как и обещал, непременно отвезет Матиса к зубному, вот только выпьет кофе, а Карен лучше помолчать, пока он хотя бы проснется как следует, и где вообще таблетки от головной боли.

Не хочется вспоминать, как раздраженно сказала, что он не в состоянии отвезти ни сына, ни себя. Не хочется вспоминать, как в сердцах села за руль, полагая, что имеет полное право злиться, так как вынуждена работать шофером у похмельного мужа, вместо того чтобы наслаждаться утренним сном, о котором мечтала уже два месяца. Не хочется вспоминать, как на М-25, в районе Уолтем-Эбби, оставила без внимания, что Джон в попытке примирения положил руку ей на колено. Не хочется вспоминать, как спустя всего лишь три секунды мир перестал существовать.

Шаги дяди Ларса, грузно поднимающегося по подвальной лестнице, возвращают ее к реальности. Карен встречается взглядом с теткой, растерянно, будто совершила дальнее путешествие и вот только что вернулась домой.

— Так ка́к ты? — спрашивает Ингеборг и кладет руку, шершавую, как рыбья чешуя, поверх ее руки.

Они подходят один за другим, а как же иначе. Полчаса спустя на кухне полно народу, все обнимают ее или жмут руку, смотря по тому, встречались они раньше или нет.

Первым является Финн. Он живет здесь, в усадьбе, в одном из флигелей, и как раз вернулся домой из Люсвика, с рождественского праздника у тестя и тещи. Сейчас он подходит к кухонному дивану и раскрывает объятия. Карен встает и исчезает в медвежьих ручищах.

С виду Финн по-прежнему хоть куда, думает она. Стал старше, но все такой же симпатичный, каким она его помнит, хотя черные волосы на висках поседели и он старается втянуть живот, когда кладет руки ей на плечи, отодвигает от себя и медленно качает головой.

— Господи, Синичка. Ты ведь должна быть десятилетней девочкой, а не старой каргой, — смеется он.

— Финн… — укоризненно говорит блондинка, стоящая чуть сбоку от него.

— Это Яннике, моя жена, да вы ведь встречались раньше. А это — Хвостик. Или поскребыш, как мама говорит. Появился, когда мы уже решили, что ничем не рискуем.

Он выставляет вперед недовольного мальчонку лет тринадцати. Карен роется в памяти и со вздохом облегчения вспоминает имя.

— Йеспер, да? А двое старших — Даниель и Андреас, господи, им, наверно, уже тридцать. Они тоже здесь?

— Тридцать один и тридцать три. Нет, все праздники на платформе работают. И Эйнар тоже. Не смог отказать корешам, но чертовски расстроится, когда узнает, что ты приезжала. И без того злился, что пропустит Рождество.

“Платформа”, нефтяная платформа компании “Ноор-Ойл” к северо-западу от Гудхейма. Когда закрыли последний угольный разрез, она стала спасением для семей, которым посчастливилось найти источник дохода в другом энергетическом сырье.

— Сурово, — говорит она.

— Тут у нас выбирать особо не из чего, — говорит Финн. — Платформа, “Гроты” или ходи с протянутой рукой, получай пособие, как другие.

— Спина? Все так же?

— Да, — кивает Финн, — черт бы ее побрал. Ни хрена не могу делать тут в усадьбе, а отец больше не в силах. Сама видишь, как тут всё.

— А Одд, он-то как?

— Спроси у него самого. — Финн кивком показывает на кого-то у нее за спиной.

Она оборачивается и тотчас опять исчезает в объятиях.

— Нет, вы только гляньте, кого к нам занесло! — кричит Одд брату поверх ее головы. — Я было заподозрил, мамаша новый трюк придумала, чтоб заманить нас к себе.

Через несколько долгих секунд он чуть ослабляет хватку, и Карен откидывает голову, чтобы посмотреть на него. Огонь поблек, лишь несколько рыжих прядей пламенеют в поседевших волосах Одда, зачесанных назад над высоким морщинистым лбом.

— Ох, Синичка, как же я рад тебя видеть.

— И я рада, Odd one[7], — говорит она.

Не сводя глаз с Карен, он громко окликает:

— Гуннела, черт побери, подойди поздоровайся!

Жена Одда встает со своего места возле двери, не спеша подходит, протягивает руку:

— Привет, Карен, давненько не видались.

Тусклые платиновые волосы собраны на макушке в высокий пучок, леггинсы с леопардовым узором. Улыбка прохладная, рукопожатие вялое. Карен отмечает, что в весьма глубоком декольте она почему-то сделала татуировки — имена своих детей, внуков и мужа.

— Привет, Гуннела, мы и впрямь давненько не видались.

Обе умолкают, и, чтобы не молчать, Карен вслух прочитывает замысловатые буквы:

– “Одд”, “Тина”, “Кевин”, “Лиам”. Практично, я тоже с трудом запоминаю имена.

Она сразу сожалеет, что пошутила, но Гуннела, похоже, сарказма не заметила.

— Я только что стала бабушкой, так что скоро добавится еще одно имя, — гордо объявляет она. — У Тины родилась дочка. Ясмина, так ее назовут.

А как же иначе, думает Карен и отводит взгляд от ее выреза.

В следующий миг она цепенеет.

И, не сводя глаз со спины Одда, который спешит к холодильнику, мысленно чертыхается. Ясность пришла сразу и радости не доставила: за одиннадцать лет она видит кузена не впервые. Видела его еще вчера утром, на пароме в Турсвике.

С растущим неудовольствием она глядит на длинную, тонкую седую косицу на спине брата.

Когда Карен выезжает на магистраль, на часах двадцать минут десятого вечера. Живот пучит от смородинного сока, кофе, пива и рагу, которое через час действительно оттаяло в микроволновке и было зажарено. Баранья печенка с ячневой крупой, луком и гвоздикой — вкуснотища, конечно, как раньше, однако не случайно это блюдо по традиции запивают доброй порцией спиртного, чтобы помочь пищеварению. Сегодня ей пришлось отказаться от этой помощи, несмотря на уговоры. Ее личный лимит допустимых промилле ниже законодательного. И намного ниже того, какой считает приемлемым ее родня.

“Черт побери, Синичка, забудь, что ты полицейская. Без доброго выпивона всю ночь мучиться будешь. А в аварию ты здесь вряд ли угодишь…”

На выручку пришла Ингеборг:

“Заткни варежку, Одд”.

Он мгновенно замолчал. Карен не уверена, понял ли он, что допустил промашку, или власть Ингеборг в семье до сих пор так велика, что одного ее слова достаточно. В таком случае едва ли для нее будет новостью, что младший сын состоит в криминальной байкерской группировке.

Карен не хочет говорить об этом с самим Оддом. Позднее, вероятно, придется, но не сейчас. Вместо этого спросила у Финна, когда они вышли во двор покурить:

“Одд давно в «ОР»?”

Без тени удивления он ответил:

“С тех пор как они перебрались в Тюрфаллет, по-моему. Ты не знала?”

В его глазах мелькнул огонек недоверия.

“А откуда мне знать? Кой-какие имена мне знакомы, по крайней мере имена главарей, но у них ведь нет сайта со списком всех членов. К тому же я не участвовала в расследовании дел, связанных с «ОР»”, — добавила она.

“Почему ты, собственно, оказалась здесь?”

В голосе Финна сквозили незнакомые нотки. Впервые после приезда она почувствовала, как из тепла пахну́ло холодком.

“Я же сказала. Чтобы расследовать смерть Фредрика Стууба”.

“Всего-то?”

“Да. Если, по-твоему, расследование убийства это всего-то”.

“Ну, тогда не знаю, с какой стати «ОР» убивать старикана Стууба, если тебе так кажется”.

“Я этого вообще не говорила. Просто спросила, давно ли Одд в «ОР»”.

“Раз ты здесь и задаешь вопросы как полицейский, поговори с братом напрямую”.

“Я спросила как кузина”.

“Да нет, Карен. Не как кузина”.

Когда через некоторое время она села в машину, после долгих протестов и обещания вскоре заехать снова, все вышли во двор проводить ее. Финн на прощание поднял одну руку, а другой обнял за плечи Одда.

Будит ее жужжание мобильника. Бросив взгляд на дисплей, она осознает два факта. На часах двадцать две минуты шестого утра, а звонит ее начальник. Секундой позже до нее доходит, что то и другое не случайно. Она прикидывает, отвечать или нет, потом с усилием садится, откашливается и как можно более ясным голосом отвечает:

— Привет, Юнас.

— Спишь?

— Нет, как можно! Ты ведь не стал бы звонить, если бы так думал?

Ирония пропала втуне. Юнас Смеед с явным раздражением втягивает носом воздух.

— Почему ты не позвонила? — коротко бросает он. — Мы же договорились, что ты будешь меня информировать.

Карен трет ладонью глаза, смотрит на поднос на ночном столике. С разочарованным вздохом встает, берет чайник и идет в туалет.

— Вообще-то я собиралась позвонить тебе чуть попозже.

Прижав трубку ухом к плечу, она откручивает кран, ополаскивает лицо, наполняет чайник.

— Ты чем там занимаешься, черт побери? Писаешь?

— Чайник хочу поставить, если не возражаешь. И ты прав, я спала. У тебя там, наверно, давно миновал полдень, но здесь всего лишь раннее утро, начало шестого.

И ты прекрасно это знаешь, думает она.

— Сама виновата. Если б позвонила, как мы…

— Ладно, — перебивает она. — Пока сообщить особо нечего, потому я и хотела подождать до вечера. Но, если хочешь, могу доложить то немногое, что у нас есть.

— Выкладывай.

Она включает чайник, садится на кровать. Потом тянется за записной книжкой на ночном столике.

— Не знаю, многое ли тебе уже известно, поэтому сперва коротко изложу факты. Фредрик Стууб, семьдесят два года. Найден мертвым в старом затопленном угольном карьере Карбю, чуть к северу от Скребю. И на месте обнаружения, и на теле заметны явственные следы, свидетельствующие, что Стууба волокли, а затем столкнули с обрыва. До того он, по словам Брудаля, получил мощный удар в челюсть, просто сокрушительный, после чего его пнули ногой по голове, а потом, стало быть, проволокли метров восемь. Затем его столкнули с обрыва, он раскроил череп о выступ скалы и упал на камни. Именно там его сестра Гертруд Стууб и обнаружила тело.

— Продолжай, — коротко бросает Юнас Смеед.

Вот, значит, как ты намерен действовать, думает она. Еще несколько месяцев назад тон был совсем другой. Насмешливый, вызывающий, но хотя бы неравнодушный. Весьма неравнодушный, особенно после дурацкого вечера, когда они вместе провели ночь в гостинице. Огромная ошибка и по форме, и по содержанию, так она ему и сказала. Но после того как Юнас Смеед, заодно с начальником полиции и прокурором, совершил служебный просчет, который едва не стоил Карен жизни, он показал себя и с другой стороны. Сарказмы и уколы сошли на нет, а когда он навестил ее в больнице, даже забрезжили сожаление и примирительность. И мысли Карен о переводе или вообще об увольнении в конце концов сменились решением по выздоровлении вернуться на службу.

Конечно, во время долгой реабилитации она, не находя ответа, размышляла о том, как они смогут работать сообща после всего случившегося. Много вечеров пыталась представить себе, как Смеед будет ею командовать, ведь, с одной стороны, он с ней переспал, а с другой — он перед нею в долгу. Вдобавок его родная дочь почему-то больше тянется к ней, а не к нему.

Вот и ответ, думает Карен. Ты намерен стоять у меня над душой. Контролировать все мои действия. Демонстрировать свою власть, требуя отчетов на каждом шагу, не дожидаясь, пока я сама решу, есть ли мне что сообщить. Вот твоя маленькая месть. Ладно, будь по-твоему.

Глянув в записи, она продолжает отчет. Причем нарочито официальным тоном:

— И Турстейн Бюле, и служба спасения быстро прибыли на место. Бюле живет в Скребю, и дежурный известил его лично. Медик, Свен Андерсе́н, приехал в самом начале одиннадцатого, и к тому времени Стууб, по его предварительной оценке, был мертв около двух часов плюс-минус полчаса. То есть убийство произошло между…

— Половиной восьмого и половиной девятого, — перебивает Смеед.

Да, ты у нас шустрый, думает Карен и встает налить кипятку в кружку с пакетиком чая. Два запакованных в пластик овсяных печенья лежат на тарелочке, и она осторожно разрывает зубами упаковку.

— Все это я уже знаю, — продолжает Смеед. — Вчера вечером говорил с Ларсеном. В целом у него та же версия, что и у тебя.

Вот негодяй, думает она. Заставляешь меня сидеть тут ни свет ни заря, в полшестого, и повторять факты, которые тебе уже известны. Вслух она говорит:

— Только в целом, шеф?

— Да, он рассказал, что кто-то обыскивал жилище Стууба. Криминалисты вроде бы нашли ноутбук. Но ты, видимо, не считаешь эту маленькую деталь важной…

И без того низкий утренний уровень сахара падает еще ниже. Секунду-другую она прикидывает, сказать ли ему, что компьютер Фредрика Стууба нашел не Сёрен Ларсен, но отбрасывает эту мысль. Незачем доставлять Смееду удовольствие объявить ее протесты мелочными. Да и нашла ноут вообще-то не она.

Как можно бесшумнее она откусывает кусочек печенья.

— Эту информацию ты бы и от меня услышал, если б дал мне договорить, — с вымученным спокойствием отвечает она. — Компьютер отправлен к айтишникам, и я говорила с дежурным прокурором, который запросил распечатку звонков на мобильный Фредрика Стууба. Но, как ты знаешь, в праздники и между ними трудновато разыскать нужных людей. Многие постарались взять отгулы…

На другом конце линии молчание. Один ноль в мою пользу, думает Карен и продолжает:

— Большой вопрос, вправду ли преступник искал компьютер Стууба или что-то другое. Как только найдем ответ или хотя бы появится версия…

— А что удалось выяснить насчет возможного мотива и самого преступника? — перебивает Смеед, будто не слыша, и с досадой добавляет: — Ты еще и ешь?

Карен подавляет горячее желание швырнуть мобильник в стену. Откладывает печенье и решает отплатить той же монетой. Набирает полную грудь воздуху и ровным голосом продолжает:

— Мы с Турстейном Бюле побеседовали с Гертруд Стууб. Разговор состоялся вчера между тринадцатью сорока пятью и четырнадцатью двадцатью пятью. Участвовал также приходский священник Эрлинг Арве.

Она обстоятельно передает содержание разговора, с такой точностью, которая наверняка будет действовать ему на нервы, а затем переходит к отчету об остальных своих действиях:

— Вчера было также произведено вскрытие. Результаты я уже доложила, а полный отчет ты получишь, как обычно, от судмедэксперта Кнута Брудаля. Сегодня у меня совещание с местными коллегами, а затем я и Турстейн Бюле встречаемся с внуком Стууба, Габриелем, фамилия та же. Он — ключевая фигура как наследник покойного, и если даже он не имеет касательства к убийству, мы знаем, что он виделся с дедом в сочельник. В зависимости от результата разговора я намечу план дальнейшего расследования.

Карен делает паузу и тоскливо косится на чашку с чаем, но Юнас Смеед молчит, и тем же официальным тоном она продолжает:

— Далее мы, понятно, ждем отчета от криминалистов, что может затянуться дольше обычного. Сёрен Ларсен намекнул, что результат вряд ли будет раньше Нового года. Но ты, начальник, наверняка слышал это от самого Ларсена.

— Кончай эту чепуху с “начальником”, Эйкен. Полагаю, тебе не мешает, что я хочу быть в курсе дела.

— Конечно, нет. Я буду сообщать все детали расследования в ежедневном отчете. Каждый вечер по мейлу, ровно в восемь. Это все?

Ну да, наконец-то все. Шеф отключает связь.

Какого черта я спала с этим мерзавцем, думает она.

Три недоверчивых лица поворачиваются к ней, когда она откашливается и делает глубокий вдох. Турстейн Бюле сделал все, что мог, представил ее своим подчиненным и подчеркнул необходимость и важность сотрудничества и командной работы.

Самое начало девятого, они собрались в люсвикском полицейском участке на первое совместное совещание. Судя по пустым взглядам, коллеги отнюдь не настроены на “тесное и доверительное сотрудничество”.

— Турстейн в основном сказал все, что сейчас требуется, — говорит Карен. — И я прекрасно понимаю, как иные из вас расценивают тот факт, что расследование ведет центральный уголовный розыск. Но полагаю, все в этой комнате также знают, что при тяжких преступлениях так требует закон.

Карен делает паузу, обводит взглядом собравшихся.

— Вчера в Равенбю произведено вскрытие, и, по заключению судмедэксперта, очень велика вероятность, что мы имеем дело с убийством.

– “Очень велика вероятность”? То есть, несмотря на помощь из столицы, пока что нет уверенности даже в этом?

Реплику бросил с другого конца длинного стола короткостриженый мужчина лет тридцати пяти. Он сидит, откинувшись на спинку стула, скрестив на груди мускулистые руки и вытянув ноги. Кто-то фыркает, но под взглядом Бюле тотчас маскирует смешок кашлем. Карен вздыхает и несколько секунд ищет в памяти нужное имя. Полицейский ассистент Роберт Рёсе, так говорил Бюле.

— Ну, как вам наверняка известно, в реальности редко бывает совсем черно или совсем бело, пусть даже очень хочется, чтобы все шло так же быстро, как по телевизору. Словом, у нас достаточно причин считать смерть Фредрика Стууба убийством и продолжать расследование.

Карен коротко излагает выводы Кнута Брудаля по поводу повреждений на лице жертвы, следов волочения на ступнях и синяков под мышками. Передает сидящим за столом пачку фотографий — снимки, сделанные на месте преступления и на вскрытии.

— Заключение криминалистов опять-таки подкрепляет версию, что Стууба убили, — говорит она. — Лабораторные результаты мы, скорее всего, получим только после Нового года, но криминалисты зафиксировали на месте следы волочения, совпадающие с повреждениями на теле Стууба. Официально это называется подозрением в преступлении, однако едва ли можно сомневаться, что мы имеем дело с убийством, возможно, непреднамеренным.

— А следы обуви или автомобильных покрышек есть?

На сей раз вопрос задает парень, с виду похожий на младшего брата Роберта Рёсе. Такая же короткая стрижка и здоровенные бицепсы. Но в голосе нет и следа дерзкого тона коллеги. Карен опять ищет в памяти имя, которое Бюле назвал при знакомстве. Кажется, Андерссон? Рёсе явная гнида, Андерссон вроде вполне нормальный, а как звали вон ту молчаливую, с хвостом? Элла Сванберг вроде, нет, Сванемарк. Н-да, на вид тоже нормальная, думает Карен, бросая взгляд в густо исписанную записную книжку.

— По словам Ларсена, нам не стоит особенно рассчитывать на технические улики, — говорит она и оборачивается к Андерссону: — Помимо множества отпечатков лап собаки Фредрика Стууба, которая металась возле обрыва, обнаружены отпечатки обуви Гертруд Стууб и еще несколько других, которые также будут изучены. Как только получим данные о размере и типе, начнем искать. Надеюсь, это пойдет быстрее. Что до отпечатков покрышек, то поблизости от разворотной площадки их, увы, очень много, и оставлены они людьми, которые свозят туда мусор, так что заниматься ими бессмысленно. Однако, понятно, там есть и следы обуви и покрышек тех, кто первым прибыл на место, то есть службы спасения и врача…

— …и моей машины, — добавляет Турстейн Бюле. — Я припарковался наверху, возле свалки. Так что некоторые следы наверняка принадлежат мне. Боюсь, я не думал о том, куда ставлю ноги…

Он умолкает, голос звучит растерянно. Скрипят стулья, взгляды устремляются на кофейные чашки и стаканы с водой. Начальник признался в собственных промахах — и все слегка расслабляются.

— Но благодаря четким действиям Турстейна, который быстро поставил ограждение и охрану, в данных обстоятельствах место преступления зафиксировано весьма тщательно, — подчеркивает Карен и отмечает на губах Бюле легкую улыбку. — Кроме того, в ожидании подкрепления и криминалистов на раннем этапе был выставлен пост у жилища Фредрика Стууба. И это особенно важно, так как мы смогли выяснить, что дом обыскивали и, вероятно, сделал это преступник. До убийства или после, пока неизвестно. Что он искал и что пропало, тоже неизвестно. Опять-таки будем ждать результаты технической обработки найденных следов. Зато могу сообщить, что вчера мы с Турстейном побывали в доме Фредрика Стууба и нашли его ноутбук. Сейчас он отправлен в Дункер.

— Выходит, убийца искал явно не его, — говорит Элла Сванемарк. — Но почему криминалисты сразу его не изъяли?

Карен на миг задумывается.

— Он был спрятан в тайнике на кухне. Его обнаружил Турстейн.

Разрозненные смешки в комнате, и Карен слышит, как Рёсе что-то бормочет о “южанах”.

Она смотрит на часы.

— Ну что ж, как вы понимаете, впереди у нас много работы. Вы займетесь в первую очередь опросом соседей и проверкой разных данных, а также возможных алиби. Подробные инструкции получите от Турстейна и докладывать будете ему, как обычно. Ваши знания местности, опыт и контакты имеют в данном расследовании неоценимое значение. Общими усилиями мы во всем разберемся.

Что-то в маленькой комнате изменилось. Рёсе по-прежнему выглядит скорее недоверчивым, нежели заинтересованным, но остальные словно бы на время забыли, что женщина перед ними — южанка, вдобавок присланная из ненавистного центра в Дункере. Но маленькая рабочая победа тотчас же забыта, потому что слово опять берет Рёсе.

— А вы-то сами, — скучливо роняет он, — чем займетесь?

Карен выпрямляется и смотрит ему прямо в глаза. Чуть поворачивает голову, чтобы пронзительно-голубая радужка с желтой каемкой была отчетливо видна на свету. Использует взгляд, который утихомиривал мужчин и посильнее Роберта Рёсе.

— Я решаю, какие меры мы должны принять. Руковожу работой и распределяю задания. Короче, командую. А вы для начала можете называть меня инспектор Эйкен Хорнби. Или просто шеф.

— Собственно, сколько у них земли? — спрашивает Карен, глядя в пассажирское окно.

Они вновь проехали четыре десятка километров на север от Люсвика, через скудный степной ландшафт и мимо замерзших торфяников. Далеко впереди за лесистыми участками виднеется силуэт высоких гор, но вблизи плоскую равнину нарушают лишь узловатый можжевельник да с трудом воздвигнутые каменные стенки. Турстейн Бюле сворачивает с магистрали, на сей раз на запад. Дом Габриеля Стууба расположен в той же части Скребю, что и дом его деда, только на противоположной стороне шоссе.

И едут они не гуськом, а в одной из машин ноорёской полиции. Вопрос Карен чисто риторический, Бюле уже рассказывал, что владения семейства Хусс некогда простирались от Скребю до самой границы с Гудхеймом. И ей известно, что теперь земля разбита на участки и поделена, однако большей частью до сих пор принадлежит потомкам старого угольного барона. Вместо ответа Бюле кивает на дом наискось справа.

— Во всяком случае, вот домишко Габриеля. Вы ведь ожидали другого, а?

Перед ними желтый деревянный особняк, и на вид ему не больше десяти лет. Участок обнесен белым забором, который выглядит несколько излишним, поскольку до ближайшего соседа как минимум несколько сотен метров. Надо сказать, это не единственный деревянный особняк на Ноорё, в сравнительно крупных населенных пунктах вроде Люсвика, Скребю и Гудхеймбю старинные каменные дома стоят вперемешку с современными особняками из дерева и кирпича, но из-за окраинного расположения дом и сад Габриеля Стууба бросаются в глаза.

— Господи, да почему…

— Не спрашивайте меня, — говорит Бюле, вытаскивая ключ из зажигания. — Раньше тут был красивый старинный каменный дом, а они снесли его и построили это безобразие.

Они открывают калитку и по гравийной дорожке идут к дому. На одной половине участка Карен замечает небольшой укрытый бассейн, двух фламинго из розового пластика и качели. Другую половину занимают гараж на две машины и что-то наподобие автомастерской. С виду все аккуратное, ухоженное. И совершенно неуместное. Словно кто-то вырезал кусок застроенного особняками дункерского или равенбюского предместья и наобум зашвырнул его в деревню.

Почти четыре минуты они стоят у двери и жмут на звонок, прежде чем Габриель Стууб открывает дверь, и еще три секунды, прежде чем Карен понимает, что мужчина перед ней не просто только что проснулся, но и пребывает в сильном похмелье. Рыжеватые волосы с одной стороны облепили лицо, а с другой стоят дыбом, опухшие глаза щурятся на свет. Изо рта кисло несет перегаром, когда он неловко пытается подавить зевок. Майки на нем нет, обнаженный торс свидетельствует о многочасовых тренировках. Одной рукой он пытается застегнуть поспешно натянутые джинсы, а в другой крепко сжимает мобильник.

— Доброе утро, — говорит Карен с широкой улыбкой. — Мы из полиции. Разрешите войти?

Ни слова не говоря, Габриель Стууб поворачивается и первым идет в дом. Бюле закрывает входную дверь, и они молча шагают по коридору в гостиную. Внутри все выглядит примерно так, как Карен себе и представляла. Два черных кожаных дивана, стеклянный журнальный столик и кресло-вертушка с подставкой для ног, книжные шкафы, набитые безделушками и моделями автомобилей, лодок и самолетов вкупе со считаными книгами и фотографиями. Карен и Бюле садятся рядом на край дивана.

Габриель собирается сесть в кресло, но, вспомнив о чем-то, быстро выходит в переднюю. Бюле порывается пойти следом, но Карен останавливает его, покачав головой. Если Габриель намерен сбежать, ему так или иначе сперва придется срочно кое-что сделать.

Она достает записную книжку, невинно поднимает глаза на Бюле, смотрит на свои ногти, откусывает заусенец, меж тем как оба терпеливо слушают журчание в туалете. Через несколько минут воду чин чином спускают, шум кранов, дверь отворяется, тяжелые шаги на кухню, шуршит дверца холодильника, щелчок и шипение — вскрывают банку, а через секунду в дверях материализуется Габриель Стууб, с зачесанными назад мокрыми волосами и алюминиевой банкой спортивного напитка в руке.

— Начнем? — с улыбкой говорит Карен.

Габриель медленно усаживается в кресло, кладет ноги на подставку. Откидывается назад, отпивает глоток из банки.

— Поехали, — говорит он. — Чего вам надо?

— Как вы наверняка понимаете, мы здесь в связи со смертью вашего деда. Прежде всего позвольте выразить наши соболезнования.

Габриель молча кивает.

— Для начала нам нужны сведения о вас.

Она быстро задает вступительные вопросы, Габриель отвечает, с безнадежной скукой на лице. Тридцать пять лет, двое детей, Локе и Лава, шести и четырех лет, с женой Катей несколько месяцев назад разошелся. Она уехала к своим родителям, в Турсвик на Хеймё. Нет, она родом не с Ноорё. Почему уехала она, а не он? Потому что все здесь, ясное дело, принадлежит ему. Он унаследовал от матери землю и сам построил дом. Катя ни гроша не внесла. Какие у нее планы, он понятия не имеет, и его это не интересует, пока она не скандалит из-за детей. Каждые вторые выходные ребята у него, не больше и не меньше. Да, о смерти деда он узнал в тот же день и от ноорёской полиции, и от священника. Да, насколько ему известно, он ближайший родственник Фредрика; нет, он не знает, оставил ли Фредрик что-нибудь ценное, они не поддерживали очень уж близких контактов. Почему? Ну, вероятно, Фредрику не нравилось, что внук вовсе не идеал.

— И все же вы встречались накануне убийства? — говорит Карен и, вскинув брови, смотрит ему в глаза.

Габриель медлит, будто вспоминая, потом разводит руками:

— Так ведь был сочельник.

— Стало быть, вы все же худо-бедно поддерживали контакт с Фредриком и его сестрой Гертруд, встречались время от времени?

— Ну, не сказать чтобы регулярно, не каждый день, но, ясное дело, встречались иной раз. Большей частью по праздникам. А что, мы ведь родственники и живем всего в паре километров друг от друга.

— Итак, в сочельник вы поехали к Гертруд. Вы заранее договорились?

— Утром она позвонила, а дети были здесь, ну и… я поехал туда. Думал, им не помешает повидать мою родню, а не только Катину. На следующий день собирался поехать в Турсвик и оставить их у нее.

— И поехали? В смысле, оставили детей у Кати?

Габриель Стууб отпивает большой глоток спортивного напитка, утирает рукой рот.

— Угу.

— В котором часу? Когда вы уехали из дому?

— Да не помню я. Сразу после восьми, пожалуй, в четверть девятого. Во всяком случае, успел на девятичасовой паром, но шуму было много.

— Что вы имеете в виду?

— Катя сердилась. Точнее, ее родители. Я обещал привезти детей самое позднее в девять, а привез на полчаса позже.

— Вы сильно повздорили? Раз они так негодовали, а?

— А что? Это ведь не имеет отношения к делу.

— Где вы работаете?

Тактика срабатывает. На миг Габриель Стууб совершенно теряется, от неожиданной перемены темы. Глаза перебегают с Карен на Бюле и обратно, словно он ищет опору.

— У Гротов, — покорно отвечает он. — Бутилирование и отгрузка.

— Кто ваш непосредственный начальник?

Секунду Габриель размышляет.

— Пожалуй, Йенс. Он вроде как начальник по сбыту или как его там, но в основном мы сами справляемся.

— Фамилия?

— Ясное дело, Грот. Йенс Грот, сын Бьёрна, которому принадлежит вся шарашка.

Карен делает пометку.

— В котором часу вы уехали от деда?

На сей раз перемена темы вызывает чисто физическую реакцию. Скулы Габриеля принимают зеленоватый оттенок, руки крепко стискивают подлокотники кресла, будто ему требуется опора. Секунду Карен опасается, как бы его опять не стошнило. Потом он проводит ладонью по лбу и глазам, медленно встряхивает головой.

— Не пойму я, о чем вы. Про что вы толкуете?

— Про вечер сочельника. Вы ведь подвезли деда домой, насколько я понимаю. Или вы с тех пор побывали там несколько раз?

С определенным облегчением Карен видит, как цвет его лица возвращается в норму. Габриель смотрит ей прямо в глаза.

— Нет, я там больше не был. Высадил его на подъездной дорожке и поехал с детьми прямо домой. Понятия не имею, в котором часу, наверно, около половины четвертого. И с тех пор я его не видел.

— И в доме не были? Может, искали там что-нибудь?

— Искал? Да за каким чертом мне лазить к нему домой?

— Может, за компьютером?

Габриель смеется. Слишком громко, думает Карен.

— Вы уверены, что он у него вообще был? У него был старый тяжеленный телевизор да транзистор.

— Ладно, однако ваш дед преподавал в университете. И занимался научно-исследовательской работой. Вы ведь не станете утверждать, что он работал с бумагой и ручкой?

— Ясное дело, на работе у него был компьютер. Может, и дома держал какое-нибудь старье.

— Как по-вашему, где он может находиться?

— Во всяком случае, я никакого хренова компьютера не крал. Может, старикан прятал его где-нибудь. Честно говоря, после смерти матери он малость повредился умом.

— В чем это выражалось? Деменция вашего деда, я имею в виду.

Габриель бросает на нее раздраженный взгляд, когда понимает деликатное замечание.

— Не знаю. Просто он вроде как зациклился на этом окаянном острове и всяких там исторических глупостях. Болтал про то, как все было раньше и что теперь народ только за деньгами гоняется, а на все остальное ему плевать. Чудил маленько, вот и все.

Скорее уж мыслил вполне здраво, чем чудил, думает Карен.

— Что-нибудь в особенности его возмущало? — спрашивает она.

— Не знаю, я не слушал, когда он заводил свою шарманку. Но, черт побери, дураком он не был, — неожиданно добавляет Габриель. — Старый просто, так и запомните.

Карен слышит тон, видит взгляд, и ее охватывает уныние. Способен ли этот малый, который на бумаге выглядит первым кандидатом в преступники, на самом деле убить родного деда? Н-да, возможно, но тогда он убил человека, которого любил куда больше, чем готов признаться даже самому себе.

Она решает сменить тему.

— Насколько я понимаю, мама у вас умерла рано?

Габриель издает горький смешок.

— Да, рак печени, вызванный гепатитом С. Но среди причин смерти грязные шприцы котируются не больно высоко. Типа, сам виноват.

— Значит, ваша мать была наркоманкой?

Пожатие плеч — подтверждение и создание дистанции.

— Героин, клиника, рецидив и все прочее. Последние годы она наркотики не принимала, но было уже слишком поздно.

Он умолкает, устремив взгляд в одну точку где-то посреди ковра. Карен молча смотрит на него, чувствуя укол сострадания. Под мускулами и наглостью виден сын матери-наркоманки, внук, ставший разочарованием для деда. Может, здесь кроется мотив? Непредумышленное убийство вгорячах, вызванное безразличием деда?

— А ваш отец?..

— При чем тут он?

— Я просто подумала: кто он?

— Наслушались сплетен и думаете, не Аллан ли это Юнсхед.

Карен ждет, краем глаза отмечает, как Бюле неловко ерзает.

— А что, вполне логично, — говорит Габриель с безрадостным смешком. — Жертва, мол, связана с президентом “ОР”. Но тут вам не повезло, сорри.

Значит, нет, думает Карен.

— Кто же он? Ваш отец?

— Ну, мать говорила, это был то ли барабанщик какой-то из Ньюкасла, то ли чувак, с которым она познакомилась на пароме. Я не знаю. Да и какая разница.

Вскинув брови, Карен быстро смотрит на Бюле, подает сигнал: “Если есть вопрос, задавайте!” Тот, как и ожидалось, качает головой, и Карен молча вздыхает. Турстейн Бюле, конечно, человек дружелюбный и любезный, но тут на его поддержку рассчитывать не приходится. Мне необходимо подкрепление из центра, и поскорее, думает она. Карл Бьёркен, Корнелис Лоотс, Астрид Нильсен, да кто угодно, даже чертов Йоханнисен был бы кстати. Хотя нет… Эвальда Йоханнисена все же не надо.

— Ладно, последний вопрос. Как по-вашему, кто-нибудь мог желать зла вашему деду? Кто-нибудь, кому выгодна его смерть?

— Кроме меня? Нет, никто.

Не удивляется, думает Карен. Неужели считает, что это был несчастный случай? И словно прочитав ее мысли, Габриель добавляет:

— А что вы имеете в виду вообще-то? Я думал, старикан оскользнулся.

— Завтра надо будет все-таки съездить на винокурню, — говорит Карен, когда десять минут спустя они вновь сидят в автомобиле.

— Вы думаете про Уильяма Трюсте?

— Они родня, и в сочельник он вместе с Фредриком был у его сестры. Уильям и его жена Хелена, по словам Гертруд, заезжали, привезли в подарок цветок. Кроме того, я хочу потолковать с кем-нибудь из коллег Габриеля на винокурне. Что-то с этим парнем не так.

Паб “Фонарь” накрыт пуховым одеялом межпраздничного настроения. Карен садится за один из свободных столиков у окна и обводит взглядом многолюдный зал, где расположились отдохнуть человек сорок мужчин разного возраста. Какое облегчение — после выполненных рождественских обязанностей наконец-то побыть без жен, детей, внуков, тещ и тестей, а заодно и без родни, которую теперь (слава богу) целый год не увидишь — если, конечно, не случится свадьбы или похорон (боже упаси); они просто негромко беседуют. Ради заслуженного отдыха пришли нынче в “Фонарь” и несколько женщин. Точнее говоря, две, включая саму Карен. Должно быть, одинокая, думает она, глядя на женщину средних лет, которая сидит в углу и читает книгу в компании полубутылки красного вина. Для детей Рождество — радость, для женщин — труд, а вот страх перед праздником и потребность в передышке — определенно для мужчин.

В памяти всплывает непрошеное воспоминание о Рождестве в грандиозной суррейской вилле семейства Хорнби. Чопорном, традиционном, тягостном. Так непохожем на ее собственные детские Рождества дома, в Лангевике. Так непохожем на то, как она, Джон и Матис сами праздновали уже в сочельник, по скандинавской традиции. Всегда приглашали маму Карен, а та всегда с благодарностью отказывалась:

“Не поеду я в Англию праздновать Рождество, раз имею возможность наконец-то посидеть сложа руки. Но весной приеду с удовольствием”.

Карен изо всех сил старалась не обижаться, что все традиции, какие она сама теперь старалась соблюдать, с маминой стороны явно были данью необходимости и теперь она с радостью их избегала. Ностальгией Элинор Эйкен никогда не страдала, да и религиозностью никогда не отличалась.

Так что сочельник в Лондоне они всегда отмечали втроем — Карен, Джон и Матис. И с годами у них сложились собственные традиции — долгий поздний завтрак, вечерняя прогулка, сетования Карен на отсутствие снега, сетования Джона на отсутствие солнца и сетования Матиса на то, что вообще надо прогуливаться. На обед — селедка во всех вариантах, на ужин — копченые бараньи ребрышки с красной капустой. Никакого хеймёского — тут Джон был непреклонен, — и Карен втайне была рада запить баранину хорошим красным вином. Вечер с раздачей подарков, а потом большой пазл на кухонном столе (пока Матис украдкой играл под столом в Game Boy), большие кру́жки горячего шоколада, с изрядной порцией рома для нее и Джона, а для Матиса — с зефиром. Первый и второй день Рождества принадлежали семейству Хорнби, но сочельник — только им одним.

Родители Джона были всегда приветливы. И все же оно всегда присутствовало — ощущение, что она здесь не на месте, сознание, что она не та невестка, какой они себе желали. Снисходительные улыбки по поводу ее заметного акцента, который становился тем заметнее, чем больше она нервничала. Вежливые расспросы о доггерландских рождественских традициях, кивки и реплики вроде “удивительно естественно” и “чудесная простота”, когда она рассказывала. Деликатные переглядывания, говорившие, что вообще-то они имели в виду “примитивно” и “по-крестьянски”.

“Это все твои фантазии”, — говорил Джон, и она не возражала, пусть думает, что он прав. Не по доброте душевной, просто знала, что ничего другого он сказать не мог.

Тяжелее всего ей пришлось в первые годы, но со временем любовь свекра и свекрови к Матису сгладила самые острые углы. Отец Джона был не лишен суховатого юмора, который Карен научилась ценить, и как отставной прокурор выказывал искренний интерес к ее учебе на криминолога. В противоположность матери Джона он поддержал ее решение возобновить учебу, когда Матис подрос для детского сада, и Карен подозревала, что он замолвил за нее словечко, когда она подала на грант исследовательский проект, касающийся возможных различий в судебных решениях по изнасилованиям, связанных с экономическим развитием. Они редко соглашались друг с другом, но фактически вели очень интересные споры.

Однако позднее ни слова. Даже на похоронах наследственная учтивость не смогла заставить Ричарда и Терезу Хорнби посмотреть в глаза женщине, которая, по их мнению, отняла у них сына и внука.

С благодарностью, но и с досадой Карен отвлекается от размышлений, потому что звонит мобильник. Взгляд на часы: десять минут восьмого. Она обещала Смееду присылать ежедневные отчеты самое позднее в восемь. Или в семь? Если звонит он и сейчас начнет выяснять, я не сумею быть вежливой, успевает она подумать, доставая телефон из кармана куртки, висящей на спинке стула. С облегчением констатирует, что на дисплее вовсе не имя Юнаса Смееда.

— Привет, Эйлин! — Она усаживается поудобнее. — Ты даже не представляешь себе, как я рада, что звонок от тебя.

На другом конце линии смешок. Короткий. Неуверенный.

— Вообще-то я сама толком не знаю, зачем звоню. Просто выдалась свободная минутка, вот и подумала…

Быстрая дрожь тревоги. Словно что-то, что Карен хочется ухватить, тает и исчезает из виду. Неужели дошло до того, что позвонить друг дружке просто так, без повода, уже никак невозможно? После десяти лет дружбы. Познакомились они примерно в ту пору, когда она, убитая горем, вернулась в Доггерланд. Эйлин как раз тогда развелась с братом Эйрика. После четырех лет бесплодных попыток забеременеть узнала, что муж влюбился в норвежскую стюардессу и та забеременела с первой же попытки. А Эйрик воевал на три фронта, он твердо решил вернуть Карен к жизни, утешить бывшую невестку и вдобавок боролся с отвращением родителей к тому, что они именовали его “выбором образа жизни”. Измученные и обессиленные, они трое были друг другу опорой, словно неустойчивая трехногая скамейка.

Спустя год-другой к друзьям примкнула Марике, а потом Коре перевернул Эйрикову жизнь. Такой же переворот совершил и Бу Рамнес. Но круг друзей от этого не расширился, напротив, с его появлением Эйлин от них отдалилась. Бу Рамнес не выказал интереса к общению ни с парой геев, ни с датчанкой-скульпторшей, ни с полицейской. И отсутствие интереса было взаимным.

Наверно, мне надо было приложить больше усилий, думает Карен сейчас, крепко прижимая мобильник к уху, чтобы перекрыть гул голосов и телевизор.

— Ты правильно подумала, — говорит она, — мы так давно не разговаривали. Виделись, по-моему, последний раз осенью, на моем дне рождения?

— Да, верно. Правда, я навещала тебя в больнице, но ты тогда была еще не в себе.

— Конечно. Теперь я вспоминаю, что ты приходила. Кстати, книга оказалась хорошая.

— Знаю, надо было позвонить, и не раз, но все было так…

Эйлин опять не договаривает фразу.

— Спокойно, я понимаю, у тебя забот выше крыши. Вообще-то тебе не мешало бы опять выйти на работу, ведь малыши теперь в детском саду?

— Я и хотела, но потом мы решили, что я еще побуду дома. По крайней мере все лето.

“Мы”, думает Карен, вспоминая, с какой радостью Эйлин рассказывала, что может наконец вернуться к работе. Это Бу хочет приковать ее к плите, пока сам карабкается из правоведения в политику. Как новоиспеченный кандидат от консервативной Партии прогресса он, вероятно, сможет набрать больше голосов, если будет хвастаться женой, которая целиком посвящает себя мужу и детям.

Карен не удивило ни что Бу Рамнес решил уйти в политику, ни его выбор партии. Зато неожиданно возрос риск, что за короткое время он продвинется дальше, чем она предполагала. После двух мандатных сроков в условиях порой напряженной коалиции между социал-демократами и либералами и после медийного скандала, в котором были замешаны и министр юстиции, и руководители рыболовного ведомства, Партия прогресса чует новые возможности.

И многие доггерландцы, мрачно думает Карен, наверняка закроют глаза на то, как именно партия трактует “здравые оценки и закон и порядок”.

— Я хотела спросить, — говорит Эйлин, — будешь ли ты дома завтра утром. Может, я загляну на минутку?

Вопрос до того неожиданный, что на секунду-другую Карен немеет. Сколько лет Эйлин не предлагала вместе позавтракать. А уж с тех пор, как они встречались, чтобы просто поболтать, вообще целая вечность минула. Нам что же, больше нечего сказать друг другу? — мелькает в голове. Потом ее захлестывает радость. Эйлин сама позвонила и хочет встретиться, так что, ясное дело, поговорить есть о чем.

— Было бы замечательно, — искренне говорит она, — только я вообще-то на Ноорё. Здесь надо расследовать смерть, так что пришлось ехать.

— Ты на работе? А я думала, ты еще на больничном.

— Да, но, сказать по правде, я была рада возможности смыться с праздников. Хотя, пожалуй, начинаю жалеть, тут не очень-то весело.

— Могу себе представить.

Секунду обе молчат.

— Ты хотела что-то обсудить? — спрашивает Карен. — Ты теперь редко когда забегаешь повидаться, — добавляет она и тотчас жалеет о своих словах.

Ей совсем не хочется обижать Эйлин укорами, раз та в кои-то веки может сбежать от мужа и встретиться. И в следующую секунду слышит объяснение:

— Знаю, но Бу уехал на несколько дней, вот я и подумала… Просто хотела выпить чашечку кофе и узнать, как твои дела.

— Со мной все в порядке, если не считать, что колено до сих пор временами побаливает и что мой начальник вздумал требовать ежедневных отчетов. А с тобой-то как? Голос у тебя не очень веселый.

Эйлин смеется:

— Просто устала. Дети грипповали, и меня донимают головная боль и озноб, не иначе как теперь мой черед.

— О-о, меня Бог миловал…

— Послушай, — перебивает Эйлин, — я вижу, Бу пытается дозвониться до меня, так что давай заканчивать. Мы ведь увидимся у Коре и Эйрика на Новый год.

Карен не успевает сказать, что увидятся они теперь, скорее всего, уже в новом году, Эйлин отключается.

Встреча Нового года. Первый большой праздник, который Эйрик и Коре устраивают в недавно купленном огромном доме в Тингвалле. Праздник, которого она так ждала долгие недели убийственно скучной реабилитации. А теперь ей грозит встреча Нового года в одиночестве гостиничного номера на Ноорё. И Бу, разумеется, не мог не перебить разговор, когда Эйлин в кои-то веки позвонила.

С тяжелым вздохом Карен кладет мобильник на стол, открывает ноутбук. Все равно сейчас не до болтовни с Эйлин, успеть бы вовремя, до восьми, отправить этот окаянный рапорт.

— Если у вас есть время, могу все вам показать, когда мы закончим с вопросами. К сожалению, в межпраздничные дни и не в сезон у нас в работе затишье, но я охотно устрою для вас экскурсию.

Человек, стоящий перед ними, протягивает руку и смотрит на них с ожидающей улыбкой. Долговязый, слегка нескладный, одет неофициально, в джинсы и голубой пуловер в точности под цвет глаз. Короткую стрижку можно бы счесть признаком начинающегося выпадения волос, однако темный волосяной коврик покрывает каждый сантиметр головы Уильяма Трюсте. Выглядит он излишне хорошо, отмечает Карен.

Винокурня Гротов находится в Гудхеймском районе, на востоке, на длинном мысу, который тянется в море прямо на север. Ребенком Карен много раз здесь проезжала. Каждое лето по дороге на большое кладбище возле гудхеймской церкви семья Эйкен непременно заворачивала к мегалитам, расположенным на самом конце мыса. Ребенком она всегда думала, что эти два события неразрывно связаны. Сейчас, с опозданием на сорок лет, она понимает, что древние дольмены родители посещали ради нее. Это место привлекает, пожалуй, молодежные шайки, поклонников “Нью эйдж”[8] да отдельных туристов, но не обычных обитателей Ноорё. Опустив стекла, чувствуя на лице соленый ветер, Карен в детстве восхищалась большими краснокирпичными зданиями, когда они проезжали мимо гротовской винокурни, но о посещении ее речь никогда не заходила. Во всяком случае, при ней.

— Звучит заманчиво, но, увы, сегодня у нас нет времени. Может быть, в другой раз, — с улыбкой добавляет она.

Через широкую двустворчатую дверь они входят в большой холл со стойкой администратора, выставочными витринами и стендом с брошюрами, минуют узкий коридор с закрытыми дверьми по обеим сторонам, идут дальше, в сердце винокурни с огромными грушевидными медными котлами, а немного погодя попадают в помещение, похожее на конференц-зал и одновременно на кабинет. Справа стоит длинный стол с двенадцатью стульями, две стены от пола до потолка сплошь закрыты книжными стеллажами, а прямо между двух высоких окон — письменный стол со столешницей из зеленой кожи.

Как только можно сидеть спиной к такой панораме, думает Карен, глядя на необозримый горизонт. Вероятно, чтобы вообще заниматься делом, понимает она секундой позже.

После приглашающего жеста хозяина Карен и Турстейн Бюле садятся на длинный кожаный диван. Уильям Трюсте учтиво ждет, пока они сядут, потом подтягивает штанины и садится напротив, в одно из больших честерфилдовских кресел. Толстое стекло, уложенное на два старых лежачих дубовых бочонка, образует журнальный столик, на котором стоит поднос с тремя чашками, чайником и блюдом песочного печенья.

— Может быть, вы раньше здесь бывали? — спрашивает Трюсте.

— Я нет, — отвечает Карен, озираясь по сторонам. — Но ваша продукция мне знакома, — добавляет она с легкой усмешкой. — А вы здесь бывали? — Она оборачивается к Турстейну Бюле, тот кивает:

— Да, лет десять назад или пятнадцать.

— С тех пор многое изменилось. — Уильям Трюсте наливает чай. — И многое еще изменится. Молока?

Карен опять смотрит в окна. Никакие шторы не заслоняют вид, море так близко, что кажется, будто сидишь на носу огромного корабля. Выходит, рабочее место может быть и таким, с завистью думает она, вспоминая свое собственное в Дункерском полицейском управлении. Тамошнее здание, архитектурный урод семидесятых годов, снаружи выглядит устрашающе, а внутри наводит скуку, в народе его удачно окрестили Бункером. Кабинет Уильяма Трюсте на винокурне — полная противоположность конторскому ландшафту на третьем этаже Бункера, где располагается отдел уголовного розыска Доггерландской государственной полиции.

— Дальше к северу в этой стране не попасть, — говорит Трюсте, перехватив взгляд Карен. — В смысле, если не считать мыса с мегалитами. Но это — самая северная постройка на острове. Вообще самая северная на Доггерландских островах, — добавляет он с нескрываемой гордостью.

Карен отрывает взгляд от окна, сосредоточивает внимание на хозяине.

— Вы давно здесь работаете?

Уильям Трюсте качает головой:

— Примерно год. Я много лет работал на разных винокурнях в Шотландии и даже в Японии, но, как только представилась возможность поработать здесь, сразу же согласился.

Япония, думает Карен, но не успевает выразить свое удивление, потому что слово берет Турстейн Бюле:

— Насколько я понимаю, скорее уж семейству Грот представилась фантастическая возможность залучить вас на работу. — Он улыбается. — У вас в отрасли превосходная репутация, вас считают одним из лучших специалистов.

Уильям Трюсте разводит руками и тоже улыбается:

— Скажем так: мы одинаково довольны. Для меня это был шанс вернуться домой и одновременно участвовать в интересном развитии. Винокурня Гротов очень маленькая по сравнению с большинством конкурентов, но всегда была синонимом качества. И, как я уже сказал, у нас большие планы на будущее.

— Вот как? — Бюле наклоняется вперед.

Карен удивленно смотрит на него. До сих пор она не видела его столь заинтересованным. Никогда бы не подумала, что виски вызовет у него такую реакцию.

— Ну да. Мы теперь всерьез намерены посоперничать с шотландцами и японцами.

— Говорят, они правду выпускают хорошее виски, — кивает Бюле. — Но мне лично претит покупать японское виски. Или тайваньское. Как бы хороши они ни были.

— Вы не одиноки. Многие любители виски — люди консервативные, — улыбается Трюсте. — Многие никогда не купят односолодовое виски, если оно не шотландское. Но для довольно многих главное — качество, и здесь, у Гротов, это как раз и есть наша маленькая ниша.

Ишь ты, будто пресс-релиз зачитывает, думает Карен и откидывается на спинку дивана, ожидая, когда Бюле и Трюсте закончат свою беседу. Перебивать она не хочет, раз уж коллега в кои-то веки разговорился.

— Я слыхал, вы думаете расширяться, — говорит Бюле. — Удвоите производство или еще сверх того? Говорят, появится много новых рабочих мест.

— Не только. Вообще-то о планах должен бы рассказывать Бьёрн Грот, но, увы, сегодня его здесь нет. Если вам интересно, могу показать эскизы и чертежи…

Карен решает положить конец рассуждениям о гордости острова и перейти непосредственно к делу.

— К сожалению, на это у нас нет времени, — перебивает она. — Сегодня, как вы знаете, мы приехали к вам с другой целью.

— Да, конечно. — Увлеченная улыбка на лице Уильяма Трюсте мгновенно гаснет. — Ужасное происшествие. Мне рассказал Эрлинг Арве, в тот же день. Священник, — добавляет он, как бы поясняя для Карен.

— Мы с ним встречались, — говорит она. — Дома у Гертруд Стууб. Фактически это одна из двух причин нашего визита. По словам Гертруд, вы заезжали в сочельник и встречались с ней и Фредриком. Верно?

— Да, совершенно верно. Мы с женой и наш крайне строптивый сын. Но пробыли мы недолго, максимум полчаса. К нам должна была приехать сестра Хелены с семьей, отпраздновать сочельник, так что надо было поскорее вернуться. Но именно я настоял все-таки заехать и поздравить. Вы же понимаете — Рождество есть Рождество, а родня как-никак родня.

Карен бросает взгляд в записную книжку с именами и стрелками.

— Ваша бабушка по отцу была сестрой матери Фредрика и Гертруд, если я правильно поняла. Вы дружили с Фредриком?

Уильям качает головой.

— Не особенно. После развода родителей сестра и я вместе с матерью уехали в Англию. Мама родом оттуда, так что это было вполне естественно. Но родня с папиной стороны глубоко укоренена тут, на острове. Отец второй моей бабушки владел угольными разработками, и моему отцу выпала неблагодарная задача держать за все ответ. Он остался здесь, чтобы спасти то, что осталось от угледобычи, когда дела покатились под гору, только это было как бы искусственное дыхание, да вы наверняка знаете. Мы с сестрой приезжали сюда на каникулах, навещали его, и позже я бывал здесь во время отпуска, но только теперь вернулся окончательно. И отвечая на ваш вопрос, скажу: нет, я знал Фредрика не очень хорошо.

— Ладно. Однако вернемся к сочельнику. Вы ничего необычного во Фредрике не заметили? Может, он выглядел озабоченным или встревоженным?

Взгляд Уильяма Трюсте устремляется за окно, будто он роется в памяти.

— Нет, — медленно произносит он. — Пожалуй, нет. Или… хотя нет, это так, пустяки.

— Позвольте нам решать. О чем вы подумали?

— Мне показалось, что прямо перед нашим появлением Фредрик и Габриель ссорились. Не то чтобы я что-то слышал, но, когда мы пришли, настрой был слегка подавленный. Мы с Хеленой говорили об этом в машине, по дороге домой.

— Стало быть, вы не имеете представления, из-за чего возникла ссора?

— Ни малейшего. Просто мне так показалось.

Карен вздыхает. Придется еще раз поговорить с Гертруд и с Габриелем.

— Габриель работает здесь, на винокурне, так?

— Совершенно верно. Бутилирование и отгрузка. Но если хотите узнать подробнее, как он справляется, вам надо спросить у Йенса Грота. С тех пор как я отошел от производства, это его епархия. Думаю, он и сегодня здесь, наверно, сидит на складе. У него там контора.

— А какова же ваша роль здесь?

— Я отвечаю за качество, скажем так.

Уильям Трюсте откидывается на спинку кресла и подробно, с увлечением рассказывает: он решает, как хранить те или иные бочки, следит за годами закладки, определяет, что предстоит купажировать, а что нет, и, наконец, решает, пора ли разливать виски по бутылкам и когда именно.

— Кроме того, я занимаюсь маркетингом продукции Гротов на отраслевом уровне. Маркетингом на клиентском уровне и чистой продажей занимаются Бьёрн и Йенс. Бьёрн Грот, — уточняет Трюсте. — Все принадлежит ему и его детям, Йенсу и Мадлен. Это семейная фирма.

— Хорошо, — устало говорит Карен, когда Уильям Трюсте наконец умолкает. — Тогда последний вопрос. Можете рассказать, где вы находились утром в первый день Рождества с половины восьмого до половины девятого?

Проходит несколько секунд, прежде чем до Уильяма Трюсте доходит смысл вопроса.

— Где я находился? Вы серьезно?

— Боюсь, что да. Впрочем, этот вопрос мы будем задавать всем, с кем беседуем. Хотя бы затем, чтобы исключить их из числа подозреваемых. Если все-таки окажется, что смерть Фредрика — результат преступления.

Уильям Трюсте по-прежнему сомневается.

— Что ж, пожалуй, мне повезло. Обычно я бы спал, но как раз тем утром был в Люсвике.

Карен поднимает брови, как бы подавая Трюсте сигнал продолжать.

— Раньше я был не вполне искренен. Одна из причин, побудивших нас с Хеленой вернуться на Ноорё, заключалась в том, что у нашего сына Альвина возникли проблемы с наркотиками. Последние годы в Шотландии мы жили в Глазго, а там этого добра море разливанное. Очень уж далеко дело не зашло, но мы понимали, что необходимо принять экстренные меры. И когда открылась вакансия у Гротов, мы решились.

— Каким же образом это связано с первым днем Рождества?

— Дело в том, что мы обещали Альвину оплатить права и автомобиль, при условии, что он пойдет работать и будет управляться сам. Заставить его учиться оказалось невозможно, по крайней мере сейчас. Он работает в Люсвике, в интернате для стариков. Просто помощником, помогает убирать и проветривать помещения, а если надо, дежурит. В общем, в семь утра в первый день Рождества он должен был явиться на работу, а поскольку автобусы по праздникам не ходят, я обещал подвезти его. Вернее, дать ему под моим присмотром потренироваться в вождении. Спросите у него самого.

— Он должен был приехать к семи, говорите? А чем вы занимались, когда отвезли его?

— Навестил отца. У него альцгеймер, и живет он в интернате, так что я решил заодно проведать его, хотя он даже толком не понимает, какой день на дворе. И если вы не скажете персоналу, могу сообщить, что угостил его глоточком.

Несколько секунд Карен размышляет о печальной судьбе Ивара Трюсте. Внук старого угольного барона, но определенно без его власти и влияния. Островитяне и СМИ резко критиковали его за то, что он не сумел уберечь разработки, кормившие местное население, от неизбежной гибели. Жена бросила его, увезла детей с собой за границу; когда же сын вернулся, Ивар был уже в глубоком маразме и не мог этого осознать.

— Мы, конечно, пытались временами брать отца домой, — продолжает Уильям Трюсте, — но с ним теперь так худо, что от перемены обстановки ему больше вреда, чем пользы. Однако ж он мой отец, вот я и подумал, что на Рождество ему не помешают хвостик селедки и рюмочка спиртного.

— Селедка и водка в семь утра?

Карен тотчас жалеет об этом замечании. В какой мере селедка и рюмочка к завтраку тут по-прежнему в порядке вещей, сказать трудно, но у старших поколений был такой обычай, вспоминает она и прямо воочию видит бутылку водки, стоящую рядом с молочником на столе с завтраком в кухне у тетки.

“Только для взрослых мужчин”, — сказала Ингеборг, хлопнув кузена Финна по радостно протянутой руке.

— Да, старинные традиции насчет завтрака понять трудновато, — улыбается Уильям Трюсте, — но что было, то было, и мне казалось, папе никак не повредит воспоминание о прошлом. Вдобавок к моему приходу он уже несколько часов был на ногах. И когда я ушел, тоже не спал, если хотите знать. Правда, спросить у него, ясное дело, не спросишь, он и меня большей частью уже не узнает.

— Кто-нибудь из персонала вас видел? — вставляет Турстейн Бюле.

— Вряд ли. Я, конечно, вошел вместе с Альвином, но потом мы расстались. Он работает наверху, в отделении, где больные, но в том же подъезде. Может, кто меня и видел, но я особо на глаза не лез. Персонал вряд ли бы одобрил спиртное, пусть даже маленькую рюмочку.

— И долго вы там пробыли? — спрашивает Карен и помечает, что у Уильяма Трюсте, похоже, нет мотива желать смерти дальнему родственнику, однако и алиби у него тоже нет.

— Около часу, наверно. Во всяком случае, когда я садился в машину, было уже восемь. Я точно помню, потому что обещал позвонить домой Хелене, разбудить ее.

Настроение у Карен падает.

— Вы звонили домой из Люсвика? С мобильного?

Уильям Трюсте искренне удивлен.

— Да-а… — тянет он, потом до него наконец доходит. — Ну разумеется, вы можете проверить.

Эйлин Рамнес отвинчивает крышку круглой коробочки маскирующей крем-пудры разных оттенков. В ячейке с бледно-зеленой уже просвечивает донышко, а натуральный цвет вообще почти кончился. Наверно, надо было купить отдельные упаковки всех оттенков, но очень уж удобно, когда они под одной крышкой. Особенно когда синяки на разных этапах. Не забыть бы купить новую коробку, пока эта совсем не кончилась, думает она, наклоняясь к зеркалу.

Следы пальцев на шее уже почти не видны, а вот синяк на щеке упорно не проходит. Вроде как даже сдвинулся и создает впечатление, будто правая скула выше левой. Она смотрит на цветовую палитру в коробке, обдумывает, какой выбрать оттенок, одновременно пытаясь игнорировать стук пульса в ушах. Пожалуй, поверх синяка подойдет светло-розовый, а чтобы скрыть красную трещину на губе — немножко зеленого. Или наоборот?

Сосредоточься. Ты же знаешь.

От внезапной усталости руки тяжелеют, становятся неподъемными. На секунду мелькает мысль: раз уж встреча с Карен не состоится, послать все к чертовой матери, оставить как есть. Она ставит круглую коробку на край раковины и пустым взглядом глядит в увеличительное зеркало. Рассеянно смотрит на нечеткий калейдоскоп разных оттенков бежевого, голубого и желтого.

Неужели я правда вчера разговаривала с Карен? — думает она. Сейчас это кажется совершенно нереальным. Или, по крайней мере, происходившим несколько недель назад. Помню, как она обрадовалась, услышав, что это я. Сперва удивилась, а потом… да, обрадовалась.

Горло перехватывает, она сглатывает комок, и что-то внутри ее вяло размышляет, не собирается ли она заплакать или все дело в пальцах Бу, которые она до сих пор чувствует на своей шее.

Господи, ну зачем она позвонила? Так нелепо. Так опасно. Ведь еще когда искала Карен в записной книжке мобильника, понимала: если я это сделаю, возврата не будет.

Она не помнит, о чем они говорили. Помнит только, как ощутила разочарование пополам с облегчением, когда Карен сказала, что она на Ноорё и встретиться не сможет. Нет, вообще-то облегчение было куда больше, незачем себя обманывать. Карен продолжала говорить, и она сама, наверно, тоже что-то говорила. Пока ждала окончания разговора, рот, скорей всего, действовал на автопилоте и, вероятно, рассуждал беззаботным тоном, она ведь изрядно в этом наторела. И все время сжимала в кулаке большой палец, чтобы не забыть: надо удалить номер Карен из списка звонков до того, как Бу учинит очередную проверку. На это у нее еще хватает ума.

О чем я думала?

На сей раз, если бы они действительно встретились, Карен бы заставила ее все рассказать. И она, разумеется, это понимала, когда звонила, но, тем не менее, оставила предостерегающий сигнал без внимания. Почти час сидела с мобильником в руке, сомневалась, раздумывала и в конце концов уступила желанию, которое оказалось слишком сильным. Желанию услышать голос из давнего времени, из времени до. Желанию выплеснуть наружу всю мерзкую правду о поражении и поруганном достоинстве. Желанию, чтобы гнев Карен вырвался на свободу, захватил и ее, раз уж она сама больше не в силах вскормить в себе злость. Пусть бы Карен плакала ее слезами.

А дальше?.. Ничего. Ни мыслей, ни плана, ни стратегии. Ни сил. Теперь уже нет.

У Карен все это есть, думает она. Во всяком случае, когда речь идет не о ней самой, а о других. С собственными проблемами она справлялась куда хуже. Эта мысль на секунду дарит облегчение: она не единственная, у кого есть проблемы, их у каждого предостаточно. Реальность опять тут как тут. Нет, так нельзя.

У нормальных людей так не бывает.

Нормальные люди не попадают в такие обстоятельства. Карен не виновата в том, что случилось десять с лишним лет назад, но мне, кроме себя, винить некого. Карен не поймет. Будет твердить, что есть выход, решение, спасение.

Будто кто-то вообще способен одержать верх над Бу Рамнесом.

Эта мысль возвращает Эйлин к реальности. Она быстро смотрит на часы. Через полчаса надо браться за обед. Она наклоняется ближе к зеркалу, наметанным взглядом изучает, какие оттенки и уровни маскировки потребуются сегодня. Может, все прошло бы быстрее, не используй я столько кремов, мелькает в голове. Но тотчас же понимает, что так нельзя, дети непременно начнут задавать вопросы, по крайней мере Тюра. Или хуже того, будут смотреть на нее безмолвными, перепуганными глазами. Нет, ради них она вынуждена выкручиваться изо всех сил. Кроме того, Бу рассвирепеет, если она заставит его смотреть, как она выглядит на самом деле, без косметики. Особенно теперь, когда у него такой трудный период, сплошной стресс на работе, а вдобавок куча требований со стороны партии.

Ей вовсе не хочется его провоцировать.

— Что ж, во всяком случае, все это легко проверить через телефонную компанию, — тихо говорит Карен Турстейну Бюле, когда десять минут спустя они, приотстав шагов на пять, следом за Уильямом Трюсте идут по двору. — Очень уж он говорлив, вам не кажется? Прямо как не в меру ретивый торговец на рынке.

Турстейн Бюле улыбается:

— Верно. Но и я бы на его месте вел себя так же. Думаю, все-таки веселее сидеть день-деньской да прихлебывать односолодовое, чем штрафовать народ за самогоноварение и превышение скорости. Вдобавок в здешнем окружении. — Он кивает на окрестности.

Пока они шагают за Уильямом Трюсте через двор, тот взахлеб продолжает свои воодушевленные рассуждения, регулярно громко восклицает через плечо, стараясь перекричать ветер и шум моря:

— Мы здесь, у Гротов, осуществляем полный цикл, от начала и до конца. Точнее, от зерна до бутылки. Многие винокурни теперь закупают готовый солод, есть даже такие, что называют себя производителями виски, а сами даже сусла собственного не производят. Но здесь, на Ноорё, есть все необходимое, ячмень, вода, торф… Кстати, вы знаете, что мы до сих пор применяем старинные бродильные чаны? Насколько я знаю, мы единственные.

Турстейн Бюле немедля задает несколько вопросов об эффекте брожения, и Карен пропускает все это мимо ушей. Энтузиазм Трюсте весьма симпатичен, однако и утомителен.

Из главного здания Уильям Трюсте быстрым размашистым шагом ведет их к складскому помещению, где, по всей вероятности, находится сейчас Йенс Грот. Проходя мимо длинного двухэтажного строения, он останавливается, оборачивается к ним:

— Это солодовня. Вот в такой же я в молодости начинал свою карьеру, только в Шотландии, конечно. Проверял температуру, перелопачивал сырой ячмень, открывал и закрывал окна, чтобы поддерживать нужную температуру. Надо было прорастить зерно, но в определенный момент прервать процесс, чтобы затем высушить его и окурить дымом. Вы уверены, что у вас нет времени на настоящую экскурсию?

— К сожалению, — поспешно говорит Карен. — По крайней мере сегодня, но в другой раз с удовольствием, — добавляет она.

Уильям Трюсте бодро шагает дальше, останавливается перед большим зданием из красного кирпича. Немалые участки фасада покрыты той же черной сажей от угольных карьеров, которая словно пленкой затягивает на острове все дома и дорожные указатели. И здесь все попытки убрать эту грязь, кажется, давным-давно оставлены. Когда они входят внутрь, у Карен поневоле дух захватывает. Длинный коридор, по сторонам от пола до потолка сплошь полки с дубовыми бочками — головокружительное впечатление. На миг ее охватывает тревога, что все это может рухнуть и похоронить их под тоннами пахнущего виски дуба, но она не успевает дорисовать жуткую картину. Трюсте как будто наконец отказался от мысли изображать чичероне, спешит дальше. Воздух влажный и колючий, они минуют один поперечный проход за другим, всюду те же полки с рядами больших бочек. В конце концов Уильям Трюсте останавливается перед дверью, и Карен удивляется, что они до сих пор не столкнулись ни с одним сотрудником.

— Большинство взяли выходной на межпраздничные дни, — говорит Трюсте, как бы в ответ на ее безмолвный вопрос. — Но Йенс должен быть на месте. — Он быстро барабанит по косяку и, не дожидаясь ответа, распахивает дверь.

— Привет, Йенс. Тут полиция, хотят задать несколько вопросов. Не возражаете, если я вас оставлю? — добавляет он, обращаясь к Карен. — Жена будет рада, если я в кои-то веки приду домой вовремя…

— Разумеется. Мы дадим знать, если возникнут новые вопросы.

За большим письменным столом в углу сидит молодой блондин в очках, сдвинутых на лоб. Густые волосы стоят дыбом, будто он в расстройстве взъерошил их руками. Он встает и с любезной, слегка вопросительной улыбкой протягивает руку. Хотя в комнате прохладно, под мышками серой футболки виднеются темные пятна. Квадратное телосложение свидетельствует, что покуда крепкий молодой мужчина скоро превратится в толстяка.

— Йенс Грот, — представляется он. — Добро пожаловать, хотя я не очень понимаю, чем могу вам помочь.

Хотя Йенс Грот — один из совладельцев, кабинет у него куда менее внушительный, чем у Уильяма Трюсте, отмечает Карен, пока они с Бюле усаживаются напротив письменного стола, заваленного кипами бумаг. Йенс Грот осторожно сдвигает две из них, чтобы создать коридор для общения с посетителями.

— В нашей отрасли хватает бюрократизма, — говорит он с усталой улыбкой. — Так чем я могу вам помочь?

— Габриель Стууб, — отвечает Карен, доставая записную книжку. — Он ведь здесь работает, верно?

— Да, верно. А-а, ну да, я слыхал про его деда. Вы здесь поэтому? Но ведь, как я понял, речь идет о трагическом несчастном случае.

Карен не отвечает на его невысказанный вопрос.

— Можете рассказать нам немножко о Габриеле? — говорит она и отмечает, что взгляд Йенса Грота устремляется на Бюле, словно в поисках объяснения.

— О Габриеле? Его в чем-то подозревают?

— Мы беседуем со всеми, кто так или иначе связан с родней Фредрика Стууба, — уклончиво отвечает Бюле.

Йенса Грота нескладная формулировка как будто бы особо не удивляет.

— Вот как. Так что же вы хотите знать?

— Давно ли Габриель здесь работает? — Карен нажимает на кнопку шариковой ручки и проводит ладонью по сгибу записной книжки. Наверно, записывать много не придется, как обычно, но опыт подсказывает, что один только вид записной книжки зачастую освежает память собеседника.

Грот пожимает плечами.

— Всю свою жизнь, по-моему. В смысле, взрослую жизнь, — с улыбкой уточняет он. — Детский труд мы не практикуем.

Карен улыбается в ответ, не комментируя.

— Пожалуй, — продолжает Йенс Грот, — он начал тут лет в семнадцать-восемнадцать. Сам я тогда учился в университете, так что не вполне уверен, но, если это важно, могу, конечно, уточнить.

Они примерно ровесники, думает Карен. Один продолжил учебу, другой угодил прямиком на склад. Значит, Габриель полжизни проработал на одном месте и будет работать дальше, если не уедет с острова. Раньше работу давал угольный разрез, теперь остаются только Гроты да нефтяные платформы, и что-то подсказывает ей, что “Ноор-Ойл” с его суровыми требованиями к безопасности не возьмет Габриеля Стууба на работу.

— Такая точность нам не требуется. Но раз он работает здесь столько лет, стало быть, вы им довольны?

— Н-да… Квалифицированной его работу не назовешь, но Габриель, понятно, знает, что делает. Он и еще один парень отвечают за бутилирование и отгрузку, только вот сегодня оба выходные.

В голосе Йенса Грота сквозит легкая уклончивость. Будто конкретно жаловаться ему не на что, но вместе с тем что-то мешает подтвердить дельность Габриеля Стууба.

— Что вам известно о его частной жизни?

Йенс Грот опять пожимает могучими плечами:

— Боюсь, мало что. Знаю только, что он разводится. Двое детей, по-моему. Живет где-то в западной части Скребю.

— Да ладно, вы наверняка знаете больше. Все ж таки много лет вместе проработали.

— Что я могу сказать? Вне работы мы почти не общаемся.

Карен чувствует нарастающее раздражение. Йенс Грот, судя по всему, решил держать язык за зубами. Что ж, тогда перейдем прямо к делу.

— Габриель каким-то образом связан с “ОР”?

Никаких перемен в выражении лица, никаких вспышек во взгляде, Йенс Грот даже не вздрогнул. Он словно оцепенел, будто его окатили ведром жидкого азота. На мгновение Карен охватывает мрачное ощущение, что человек перед ней может от малейшего дуновения рассыпаться в прах.

— Хорошо. Буду считать, что это “да”.

Ответа по-прежнему нет. Лишь кончики пальцев на одной руке чуть шевельнулись. Оцепенение, похоже, медленно отпускает, Йенс Грот легонько поворачивает голову. А в следующую секунду резко втягивает воздух.

— Нет!

Они молча глядят на него. Ждут, и в конце концов он продолжает, чуть оттаявшим, но монотонным голосом:

— Я не знаю, имеет Габриель к ним отношение или не имеет, во всяком случае, у нас с ними никаких проблем нет. Безусловно. И если это всё, я вас провожу…

Йенс Грот решительно упирается обеими руками в стол и встает. Карен отмечает, что темные пятна под мышками увеличились вдвое.

— Что вы об этом думаете? — спрашивает Бюле пять минут спустя, не спеша вытягивая ремень безопасности.

Они вернулись к машине, и Карен, не задумываясь и не спрашивая коллегу, заняла водительское место. По дороге сюда машину вел Бюле, но сейчас он без протестов садится на пассажирское место и пристегивает ремень безопасности.

— Думаю, нам надо еще разок потолковать с молодым господином Стуубом, — отвечает она, глядя куда-то вдаль сквозь грязное лобовое стекло.

— Н-да, пожалуй, он все-таки самый вероятный преступник. Какой-то мотив у него как у наследника деда наверняка найдется, хотя Фредрик и не оставил больших капиталов.

— Вы что-нибудь выяснили поточнее насчет этого?

— Пока нет. Адвокат в отъезде, но ответил по мейлу и обещал выяснить через своего помощника. Вопрос скорее в том, была ли у Габриеля возможность совершить убийство. По данным конторы порта, утром первого дня Рождества он действительно, как и говорил, следовал девятичасовым паромом из Люсвика в Турсвик.

Поскольку регистрационные номера всех машин теперь фиксируются в списках пароходной компании, хотя бы эту информацию им прислали очень быстро. Вероятно, Бюле, благодаря своим связям, незамедлительно получил ответ обратной почтой.

— Его машина, во всяком случае, находилась на борту, — говорит Карен. — Надо запросить пленки и глянуть, вправду ли за рулем был он. Впрочем, он мог убить деда и все же успеть в Люсвик. По крайней мере, чисто теоретически.

— Оставил детей дома, поехал к деду, убил его, забрал детей и двинул на паром, так, что ли? Или он поехал к свалке, спустился к карьеру и прикончил деда, а дети ждали на заднем сиденье?

Турстейн Бюле настроен не менее скептически, чем она сама, и Карен смотрит вперед, не отвечая. Несколько секунд она размышляет, но решает помолчать о только что увиденном. Бюле явно ничего не заметил, когда Йенс Грот провожал их к выходу.

Она и сама ничего не заметила, когда они входили в здание склада. Но с тех пор солнце успело изменить угол освещения и высветило слабый след на стене возле двери. Черную краску спрея, которую кто-то старался смыть. Она заметила ее, когда обернулась, чтобы на прощание пожать руку Йенсу Гроту. И он, перехватив ее взгляд, сделал неловкую попытку стать так, чтобы заслонить след. Но она успела разглядеть.

Единица и знак процента.

“Odin Predators”. Или “One Percenters”.

Молча чертыхнувшись, Карен поворачивает ключ зажигания.

— А я-то как раз думала, когда ты снова появишься. Небось его ищешь?

В одной руке Ингеборг Эйкен держит клетчатый шарф, а другой сжимает ручку двери.

— Ой, как здорово. Наверно, я в тот раз его забыла. Где ты его нашла?

— Думаю, там, куда ты его засунула. Аккуратно запрятанным за сапогами в передней.

Карен молча забирает шарф. Спорить с теткой бессмысленно. Особенно когда та права.

— Кофеем угостишь? — спрашивает она.

Четверть часа спустя на столе стоят кофейник, две чашки и низенькая берестяная корзиночка с остатками рождественского печенья: квадратики с брусникой, мелкая россыпь с шафраном и две круглые слойки.

— Надеюсь, я не помешала, свалилась-то как снег на голову, — говорит Карен. — Может, у тебя нет времени.

— Ну что глупости говорить.

— Они с яблоками? — Карен с вожделением смотрит на слойки. — Не ела таких с…

Она умолкает на полуслове, молча смотрит на тетку, которая откинулась на спинку стула, положив руки на синий хлопчатобумажный фартук, и даже не делает поползновений налить кофе.

— Ну, Карен. Выкладывай, зачем ты, собственно, приехала? И не говори мне про забытый шарф или про яблочные слойки, которых давно не пробовала.

Карен повторяет теткино движение, со вздохом откидывается на спинку стула.

— Ладно. Мне нужна твоя помощь.

Эти слова заставляют Ингеборг вновь подняться. Она молча берет с буфета сахарницу, потом открывает верхний шкафчик, достает бутылку без этикетки. А рюмки не достает, отмечает Карен и отрицательно мотает головой, когда тетка вопросительно приподнимает сахарницу и бутылку.

— Я за рулем, — говорит она. — И при исполнении.

— Пожалуй, это еще никому не мешало, — произносит Ингеборг Эйкен и кладет в свою чашку два куска сахару. Свинчивает крышку с бутылки, наливает поверх сахара изрядную порцию, а потом кофе. Размешивает ложкой, наклоняется, нюхает.

— Точно не будешь? Ну ясно, кофей с водкой у вас на материке нынче не пьют. Вам, надо думать, подавай экспрессу да капучину и всякое такое.

Карен улыбается, но не поправляет теткин выговор и не указывает, что Хеймё едва ли можно назвать материком. Она знает, что Ингеборг знает. Просто тут так заведено.

— Стало быть, помощь моя требуется, говоришь. А в чем эта помощь должна состоять, позволь спросить?

— Расскажи все, что знаешь. Что говорят здесь, в усадьбе, и вообще в округе.

— Сплетни хочешь услышать? Н-да, я так и подумала. Однако мальчики тут совершенно ни при чем. Это я тебе сразу скажу.

Ингеборг сверкает глазами, когда Карен отвечает:

— Если мне понадобится что-нибудь выяснить о собственной родне, я как-нибудь сама справлюсь. Я говорю о семействах Стууб, Трюсте, Хусс и Грот и как их там кличут. Я все имена не упомню и кто с кем в родстве тоже.

Она не станет говорить, что кое-что уже узнала от Турстейна Бюле. Да в общем-то вспоминает его рассказы с трудом.

— Ну, во-первых, можешь ограничиться двумя фамилиями. Хусс из того же рода, что Трюсте и Стуубы. У старика Хусса сыновей не было, только дочери. Одна вышла за скандинава норвежского происхождения, по фамилии Трюсте. Вторая — за Стууба. Он, кажись, был родом с Фриселя. Видать, местным барышням Хусс был не пара. Чудно́, право слово.

— Да, я видела, “Комплекс” по-прежнему стоит, — говорит Карен и дует на кофе.

Ингеборг издает неопределенный звук — не то посмеивается, не то презрительно фыркает.

— Это чудище, должно, переживет гудхеймские камни, если никто его не взорвет. Но в детстве оно, помнится, тебе нравилось. Вот вышла бы за Уильяма — и жила бы там нынче.

От удивления Карен открывает рот, а Ингеборг довольно смеется и берет свою чашку.

— Ты имеешь в виду Уильяма Трюсте?

— А кого же еще? Он ведь теперь домой вернулся. Ты его не помнишь? Шастал тут с мальчиками, устраивал шалости, пока мать ему не запретила. Эйкены для него “неподходящая компания”, ясное дело.

Карен роется в памяти. В восторженном человеке, с которым она встречалась на винокурне, не было ничего знакомого. Да и у него, похоже, память не сработала, иначе бы он держался еще любезнее, думает она.

— Ты, пожалуй, была слишком мала, чтобы запомнить всех мальчишек, которые шастали тут по округе. Вдобавок ты смотрела только на Финна, только на него. Господи, как ты на него смотрела, а что — красавец! Высокий, плечистый, аккурат как мой отец.

При мысли о сыне в улыбке Ингеборг сквозит смесь ностальгии и гордости. Карен деликатно откашливается.

— Уильям, стало быть, обычно играл с мальчиками, да? Какой он был?

— Как все мальчишки в том возрасте. Помнится, большой говорун и очень вежливый. Ручаюсь, застольную молитву он дома не выучил, однако ж за еду непременно благодарил. Вполне мог бы тоже стать достойным человеком, если бы мамаша не увезла их с сестрой в Англию. Недавно я видела его в Люсвике, бледный, худой. Сущий скелет, на вид точь-в-точь англичанин.

— А как вышло, что его мамаша уехала? — спрашивает Карен и как наяву видит перед собой Уильяма Трюсте.

Скелетом она бы этого высокого голубоглазого мужчину не назвала. Утомительно говорлив, однако во внешности никаких изъянов не найдешь.

— Ну, видать, невелик почет оставаться в семействе Хусс, когда все под гору покатилось, — говорит Ингеборг Эйкен и умолкает, отхлебывая глоточек кофе с водкой. Потом продолжает: — Дайана бросила своего бедолагу-мужа со всей кучей проблем и уехала к своим родителям в Эссекс. Оно конечно, урожденная англичанка, как она не упускала случая подчеркнуть. По-моему, средний уровень умственных способностей в обеих странах значительно возрос, когда она вернулась домой.

Она удовлетворенно смеется над собственной остротой, и Карен послушно улыбается.

— Насколько мне известно, он еще жив. В смысле, отец Уильяма, — говорит она.

— Ивар-то? Да. Если можно назвать это жизнью; бедняга уже много лет сидит в люсвикском интернате. Ему было чуть за шестьдесят, когда он зачудил.

— Альцгеймер у него вроде бы.

— Да, теперь всему дают диковинные названия. В мое время говорили: отложение солей в сосудах. Правда, раньше люди лишь на старости лет такое зарабатывали. А нынче только и слышишь, причем и у молодых, чуть за пятьдесят.

Ингеборг пододвигает берестяную корзинку.

— Угощайся, Синичка. Хотя бы по штучке каждого отведай.

Карен откусывает кусочек шафранного печенья и языком слизывает крошки в углу рта. Она бы предпочла сразу взяться за яблочную слойку, но не хотела слушать протесты. Надо попробовать все, что подано на стол. И неправильные вопросы задавать нельзя. Правда, невзгоды семейства Трюсте, похоже, территория не заминированная.

— А в чем заключались проблемы? Ну, с которыми мать Уильяма оставила мужа?

— Кризис с добычей угля, понятное дело. Ведь бедняга Ивар — внук старика Хусса и, когда старик помрет, должен был продолжить его дело. Но с открытием нефтяных месторождений поддержка угольных разработок полностью прекратилась, а потом начались забастовки. Буквально за считаные годы они потеряли все. Теперь только и осталось что земля. Хотя ее, похоже, достаточно, чтоб задирать хвост.

Карен думает о своих встречах с Уильямом Трюсте и Гертруд Стууб. Восторженный знаток виски и глубоко религиозная женщина, скорбящая по брату. А еще Габриель Стууб, похмельный байкер, работающий на складе. Она как-то не заметила, чтобы кто-нибудь из потомков старика Хусса, которых встречала она сама, особо задирал хвост. Теткина неприязнь, очевидно, основана на событиях далекого прошлого и связана с давними поколениями, думает она. И будто прочитав ее мысли, Ингеборг продолжает:

— Нет, овечка моя, семейство это, если копнуть поглубже, вовсе не такое благородное. У них тоже рыльце в пушку, как говорится. И если б захотела, я могла бы много чего рассказать, что с них живо спесь-то собьет…

— Так расскажи, — быстро говорит Карен и получает в ответ острый взгляд. — Я просто пытаюсь составить себе представление об этих людях и их прошлом, так что любые сведения могут пригодиться. Вот и подумала, что лучше всего расспросить тебя, — добавляет она.

Новый взгляд говорит ей, что тетка насквозь видит лесть. Затем Ингеборг Эйкен набирает в грудь воздуху, с шумом выпускает его и продолжает:

— Собственно, нельзя сказать, что я действительно что-то знаю, а отец не хотел рассказывать, что́ он видел. Во всяком случае, прилюдно, но я не раз слыхала, как он говорил об этом с мамой.

— О чем? Ну, давай. Я же здесь, чтобы выслушать все, что тебе известно.

Ингеборг как будто бы колеблется. Потом во взгляде вспыхивает огонек.

— Отец подозревал, что во время войны старый Хусс сотрудничал с немцами. Кое-что видел, когда ходил в море, так он говорил. Но молчал об этом, до самой смерти.

Карен скептически смотрит на тетку.

— Почему? Дед ведь ненавидел нацистов.

— Наверно, потому, что, если б Хуссовы делишки выплыли наружу, весь остров бы пострадал. Мы ведь в ту пору целиком и полностью зависели от угольных разработок, и его крах подкосил бы нас всех. Он владел половиной острова, а вдобавок заседал и в провинциальном управлении, и в рыболовном ведомстве.

— И дед, стало быть, молчал, — недоверчиво роняет Карен. — Господи, но это же…

— Ну-ну, будь добра, сбавь тон, — резко бросает Ингеборг. — Времена были другие, и если ты думаешь, что сейчас здесь не бог весть как богато, то посмотрела бы, как жили тогда. К тому же все это происходило в конце войны и уже не имело значения.

Карен молчит.

— Только, по-моему, его это мучило до самой смерти, — добавляет тетка и берется за чашку. — И по правде сказать, у меня много раз язык чесался.

Карен решает сменить тему:

— Ты и Фредрик Стууб, должно быть, ровесники. Ты хорошо его знала?

Ингеборг Эйкен замирает, не донеся чашку до рта. Потом отпивает глоток, медленно ставит чашку на стол. Блюдечко звякает.

— Слишком много болтают. Что ты слыхала? — резко спрашивает она.

— Да вообще ничего. Во всяком случае, о тебе и Фредрике Стуубе. Выходит, ты его знала?

— Конечно, в молодости. Остров-то невелик. Признаться, у нас даже был небольшой роман, задолго до его женитьбы. Да и задолго до моей, ясное дело.

— А позднее вы общались?

— Нет, конечно. Говорю же, по натуре он был настоящий Хусс.

— У меня не возникло впечатления, что Фредрик был большим снобом, — рискует возразить Карен. — Да и сестра его тоже, она только очень религиозна.

Ингеборг фыркает:

— Гертруд воображает, будто она к Господу ближе всех остальных. Этак все благородные рассуждают. Мол, богатство досталось им оттого, что они избраны Господом. Поверь, Синичка, бабы в этой семейке всегда непомерно задирали нос. Мужики, те получше, Ивар всегда был очень милый, а Фредрик… он…

Она умолкает. Карен ждет.

— Фредрик был хороший мужик, — коротко бросает Ингеборг. — Не пойму я, кому вдруг понадобилось убивать его.

Ингеборг Эйкен поспешно отворачивается. Встает, отходит к мойке.

— Все, нет у меня больше времени на разговоры.

Десять минут спустя Карен бросает взгляд на пакет из фольги, который положила на пассажирское сиденье. Больше никакой информацией ее тетка делиться не пожелала. На вопросы о Габриеле Стуубе и о семействе Грот времени не нашлось. Не спрашивая, Ингеборг Эйкен убрала со стола, достала из ящика под мойкой рулон фольги, завернула нетронутые яблочные слойки и сунула сверток племяннице.

— Копаться в прошлом нет смысла, — сказала она.

Вероятно, нет смысла размышлять и о том, что́ говорила ее мать, как сейчас вспоминается Карен.

“Бог весть, откуда у малыша Одда рыжие волосы. Уж точно не от Ларса”.

Органист уже извлек из инструмента первые трубные ноты. Карен усаживается в самом заднем ряду, быстро смотрит на доску впереди, возле хоров, открывает 302-й псалом. “Восславим Его”.

Она чин чином поет вместе со всеми. Неуверенная в мелодии, следует за остальными, удивляясь, что тональность почему-то всегда не годится для ее голоса. И для большинства других тоже, думает она и кривится, когда паства силится одолеть самые высокие ноты.

Когда все стихи псалма с трудом пропеты и слово берет священник, Карен скользит взглядом по рядам затылков. Скребюская церковь сегодня полнехонька. По обычаю явилась вся паства — и те, кто знал покойного, и те, кто не знал. Никто не должен уйти к Создателю без должного прощания: пустые скамьи на похоронах считаются святотатством. Этот обычай долго и неукоснительно соблюдали в Доггерланде повсюду, однако Карен сомневается, чтобы иные церкви на Хеймё и на Фриселе следовали ему и теперь. Тем более утром в среду.

Утро среды оказалось единственной возможностью похоронить Фредрика Стууба в надлежащий срок. Завтра Новый год, а ждать до после праздников — перспектива вовсе не радостная. Положено приспосабливаться к покойнику, а не наоборот. К счастью, ни Кнут Брудаль, ни Сёрен Ларсен не нашли возражений против такого решения.

“Коль скоро это не отравление, меня не волнует, что происходит с мертвецами после того, как я их зашил”, — так почтительно выразился Брудаль.

Среди официальных церквей на Ноорё скребюская церковь — вторая по величине после люсвикской. Внушительная и богато орнаментированная, во всяком случае по сравнению с простой морской церковью в Гудхейме и многими часовнями свободной церкви, которых на острове хоть отбавляй. Карен тянет шею, пытаясь углядеть знакомых. Ее собственная родня принадлежит к гудхеймскому приходу и бдительно соблюдает церковную принадлежность, но семьи Бюле и Трюсте живут в Скребю.

И в самом деле, секундой позже она замечает на несколько рядов впереди Турстейна и Сульвейг Бюле. А когда наклоняется чуть вбок, видит профиль Габриеля рядом со стальными сединами Гертруд, в первом ряду справа. Прямо за ними, если она не ошибается, короткостриженый затылок Уильяма Трюсте, сидящего рядом с темноволосой женщиной. Между ними — тонкошеий парень, которому родители как раз что-то выговаривают. Должно быть, велят выключить мобильник, думает Карен, глядя, как парень досадливым жестом сует что-то в нагрудный карман. Альвин, кажется, так Трюсте называл сына?

Эрлинг Арве занял место на кафедре, и Карен отмечает, что деликатный воротничок, который был на нем у Гертруд, теперь сменился традиционным “мельничным жерновом”.

Она пришла сюда ради встречи со священником. В коротком телефонном разговоре сегодня утром Арве обещал принять Карен сразу после похорон, а приходский дом находится рядом.

“Проще всего, пожалуй, встретиться после похорон во дворе у церкви и вместе пройти туда, — сказал он, — так я услышу, как прихожане оценили мою проповедь”.

И у Карен, которая вообще-то планировала наблюдать за прибывающими на похороны с почтительного расстояния, язык не повернулся сказать, что она не собиралась присутствовать на самих похоронах. Вот и сидит теперь тут и слушает слова о понимании и прощении.

Паства склоняет головы в первой молитве.

Через час десять минут, выслушав душеспасительную проповедь о вечности, покаянии и надежде наперекор тяжким временам, а также несколько коротких фраз о глубокой укорененности Фредрика на Ноорё и его заботе о родном городке плюс слабые попытки пропеть выбранные на этот день псалмы и, наконец, став свидетелем поклонов и книксенов ближайшей родни подле гроба, Карен выходит из церкви.

Солнечно, воздух дышит холодом. По дороге сюда термометр на панели инструментов показывал минус четыре, а согласно утреннему выпуску новостей в ближайшие дни похолодает еще на несколько градусов.

“Белого Рождества в этом году не вышло, но, кажется, на Новый год погода будет холодная и ясная”, — утешил утром метеоролог и, сверкнув свежеотбеленными зубами, покинул телеэкран.

Карен наблюдает, как народ, исполнив свой долг, выходит из церкви и спешит на парковку. Поминального собрания не будет. Молодое поколение явно подпало под влияние зарубежных традиций, и поминки теперь все чаще устраивают дома. Те же, кому до́роги давние доггерландские обычаи, бдят возле усопшего сутки до похорон, а сами похороны ставят в прощании точку. Гертруд Стууб, как и ожидалось, блюдет традиции.

Карен застегивает куртку и как раз надевает шарф, когда видит Турстейна и Сульвейг Бюле, они выходят из церкви в компании высокой женщины лет тридцати пяти и двух маленьких девочек. Дети знакомы Карен по визиту домой к Бюле. Тогда они с перемазанными шоколадом мордашками сидели, как приклеенные, перед телевизором. Сейчас обе, в аккуратных пальтишках из голубой шерсти, послушно надевают шапки, протянутые матерью. В тот же миг Турстейн Бюле замечает Карен и направляется к ней, семейство идет следом. Карен благодарит Сульвейг за прошлый раз и здоровается с дочерью Бюле, Триной, почти такой же высокой, как отец, и удивительно на него похожей. Они обмениваются несколькими фразами о холодах, которых теперь, похоже, не миновать, и о том, что Карен непременно должна прийти в ближайшее время к ним на ужин.

— Вы тоже были в церкви или пришли пошпионить за участниками похорон? — спрашивает Бюле с улыбкой, в которой сквозит толика неодобрения.

Карен здесь чужая и чужой останется.

— Фактически то и другое, — отвечает она. — У меня назначена встреча с Эрлингом Арве, немного погодя. Хочу послушать, что он расскажет о семействе Стууб.

Секунду Бюле как бы сомневается. Бросает быстрый взгляд на жену, дочь и внучек, они стоят чуть поодаль, сражаясь с шарфами и варежками.

— Если хотите, я, конечно, могу…

— В этом нет нужды, — перебивает она, успокаивая. — Я вполне справлюсь, поговорю со священником в одиночку. Но было бы неплохо повидаться завтра в участке, до моего отъезда, — добавляет она.

— Безусловно. Стало быть, на Новый год домой едете? Н-да, делать тут особо нечего, во всяком случае, пока не пришел ответ от криминалистов. Кстати, вы что-нибудь слышали?

— Нет, вчера я говорила с Сёреном Ларсеном, результаты мы наверняка получим только после праздников, так что Новый год я встречу дома.

Они договариваются встретиться завтра, в восемь утра, и семейство Бюле в полном составе шагает к машине, меж тем как Карен, дрожа от холода, ждет во дворе. Она снова бросает взгляд на церковный притвор, откуда выходят последние участники похорон и осторожно, привычно опасаясь скользких предательских мест, спускаются по ступенькам. Одни задерживаются во дворе, другие быстрым шагом идут к парковке. С улыбкой она наблюдает, как пожилые мужчины, проходя мимо большого можжевельника, привычно приподнимают кепки, после чего сворачивают на гравийную дорожку. Выражают почтение и благодарность целительной силе и магическим свойствам узловатого куста, воспитание велит им блюсти отмирающий обычай. Может статься, случайно вспомнили о нем в серьезный час похорон. Наверно, знать не зная о тщетных попытках церкви искоренить все дохристианские обычаи, связанные с терновым кустом.

Пр ноорёскому обычаю, ближайшие родственники покидают церковь последними, и теперь Карен видит Уильяма Трюсте с семьей, а вслед за ними Габриеля Стууба, бледного, щурящегося на солнце, — они выходят из открытых дубовых дверей под звуки мрачной органной музыки. Габриель окидывает взглядом задержавшихся во дворе и замирает, увидев Карен. Потом в три шага сбегает с лестницы и быстро, не оглядываясь, направляется к парковке.

Самой последней выходит Гертруд Стууб, которую поддерживает под локоть Эрлинг Арве. Они стоят у притвора, Арве озирается по сторонам. Потом кивком здоровается с Карен, слегка пожимает локоть Гертруд, и они расстаются. Карен смотрит, как одинокая женщина в черном шерстяном пальто и берете медленно уходит прочь, и чувствует укол совести. Вероятно, ее желание поговорить с Арве лишило Гертруд необходимого общества. Она спрашивает об этом, едва поздоровавшись со священником.

— Нет-нет, не беспокойтесь, — говорит он с успокоительной улыбкой. — Гертруд хотела побыть одна.

— Вы уверены? В противном случае мы можем поговорить и завтра.

— Совершенно уверен. Я зайду к Гертруд сегодня вечером. А после нашего с вами разговора съезжу на ярмарку под Турсвиком и куплю шуруповерт. У них там скидки.

Он весело смотрит на удивленное лицо Карен.

— Ну, сперва, конечно, переоденусь, — улыбается он. — Вообще-то он изрядно мешает, когда заправляешь машину, — добавляет он, жестом показывая на белый “мельничный жернов”. — Пойдемте ко мне, там и поговорим, согласны?

После того как Арве перекинулся несколькими фразами с кантором и церковным старостой, они с Карен короткой дорогой направляются к дому священника.

Дом у скребюского священника меньше, чем она ожидала. Двухэтажное здание из известняка, на первый взгляд мало чем отличающееся от прочей городской застройки. Только одно выдает, что здесь живет приходский священник, — десятинный ларь. Как и в других усадьбах священников, он высокий, узкий, с тяжелым резным засовом, массивным замком и чугунным крестом. Секунду Карен размышляет, пустует ли ларь или Арве нашел ему какое-то практическое применение. Вряд ли в нем хранятся десятины, с трудом собранные паствой на пропитание священнику, думает она, меж тем как Арве поднимается по ступенькам.

Вопреки ожиданиям, внутри особой величавости тоже не заметно. Помимо портретной галереи предшественников, которую Арве оставил на одной стене гостиной, нет никаких признаков священнической возвышенности. Он усаживает Карен в удобное кресло, обитое ярко-красной тканью, и выходит, заверив, что сейчас же вернется.

Ни распятий на стенах, вообще никаких религиозных примет, кроме Библии на журнальном столике. Обычная современная гостиная с уголком мягкой мебели, телевизором и музыкальным центром. Карен косится на собрание старых виниловых пластинок и компакт-дисков в шкафу, но названий прочесть не может, да и не настолько любопытна, чтобы встать и ознакомиться с музыкальными вкусами Эрлинга Арве. Сидит, закрыв глаза, и чувствует, как боль в колене после небольшой прогулки от церкви медленно утихает.

Через пять минут Арве возвращается. В светло-серых вельветовых брюках и того же цвета кофте. “Мельничный жернов” снова сменился скромным белым воротничком на черной рубашке.

— Простите, вы не возражаете, если я разогрею обед, пока мы говорим? У меня маковой росинки во рту не было после завтрака, — говорит он, кивая на кухню. — Может, и вы проголодались?

— Нет, спасибо, я поздно завтракала, — автоматически лжет Карен.

По пятам за ним она проходит в просторную сельскую кухню, обставленную старинной мебелью, непрактичной, но красивой, выдвигает стул, садится за большой дубовый стол. Молча смотрит, как священник достает из холодильника эмалированную кастрюльку и стеклянную банку с консервами.

— Может, все-таки составите мне компанию? Остатки вчерашнего, но вкусно, — говорит он. — Тушеная оленина — зверя я подстрелил сам — и лисички, тоже собранные мной.

— Спасибо, вы ешьте, а заодно и поговорим.

— Вы совершенно уверены? А еще домашнее рябиновое варенье, — говорит он, оборачивается с банкой в руке, вопросительно смотрит на нее.

Карен улыбается. Толика настороженности, какую она испытывала при встрече с этим священнослужителем, ушла, когда он снял “мельничный жернов” и черный сюртук. Вдобавок уже почти час дня, и она вправду проголодалась.

— Ладно, тут я не могу отказаться. Обожаю рябину.

Эрлинг Арве ставит кастрюльку на плиту и открывает один из шкафчиков над мойкой.

— О чем, собственно, вы хотели поговорить? — спрашивает он, доставая две тарелки.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что знаете, — спокойно отвечает она. — О Фредрике, а прежде всего о том, что, по вашему мнению, могло бы объяснить, почему его убили. И все, что вам известно о его внуке.

Арве ставит на стол тарелки и стаканы. Медленно, словно желая выиграть время, достает приборы и бумажные салфетки.

— Вы знаете, что я не вправе разглашать тайну?

— Я прошу рассказать только ваши личные впечатления. А вовсе не секреты, которые вы узнали на исповеди. Хотя охотно послушала бы и их, — с улыбкой добавляет она.

Эрлинг Арве снова отходит к плите. Спиной к ней помешивает в кастрюльке, и ее опять охватывает ощущение, что он пытается выиграть время.

— Начните с Фредрика, — говорит она. — И коль скоро он делал вам какие-то доверительные признания, теперь вы уже не обязаны хранить молчание.

— Да нет, дело не в том. В этом смысле смерть ничего не меняет. Впрочем, — он оборачивается к ней лицом, — Фредрик не из тех, кто мне доверялся. В отличие от своей сестры он был в церкви нечастым гостем. Я даже не уверен, что он вообще веровал в Бога. Но полагаю, это связано с его профессиональной ролью.

— Вы имеете в виду, как преподавателя? Но ведь очень многие преподаватели весьма религиозны. По крайней мере, так мне запомнилось со школьных времен.

К сожалению, думает она и как наяву видит своего гимназического классного руководителя.

Арве смеется.

— Однако ж Фредрик Стууб не какой-то там учитель младших классов. Он преподавал биологию в Равенбюском университете, а сей предмет не очень-то согласуется с рассказом о Творении.

Карен не отвечает, только улыбается.

Эрлинг Арве кладет на стол подставку, ставит на нее кастрюльку, от которой веет приятным ароматом.

— Пожалуйста, угощайтесь, — говорит он.

Некоторое время они молча жуют, и Карен дивится множеству нецерковных умений священника. Охотится на оленей, собирает грибы, да еще и варенье варит, думает она.

— Хотя что до Фредрика, — продолжает Арве немного погодя, утирая рот, — мне кажется, в последние годы его занимала не биология. Он очень интересовался историей Ноорё.

Карен внимательно смотрит на него, продолжая жевать.

— К сожалению, наши пути и в этом плане не пересекались. Фредрика интересовало не экуменическое наследие, а скорее памятники языческого прошлого. По словам Гертруд, он живо интересовался древними руническими камнями и много времени проводил наверху, возле гудхеймских мегалитов. Чрезвычайно безбожное дело, как считает Гертруд.

Карен вспоминает кое-что из сказанного Бюле.

— Да, я слышала, там орудовали вандалы, — говорит она. — Кто-то сверлил дыры в древних камнях.

Арве кивает.

— Понятно, Фредрик был не просто возмущен. Вообще-то у нас всегда хватало проблем с молодежными шайками, которые собираются на Гудхейме и камни, случалось, марали краской или пытались своротить, но это куда серьезнее.

— Давно это произошло?

— Собственно, дыры обнаружил сам Фредрик, накануне сочельника, но давно ли они проделаны, понятно, никто не знает. По-моему, максимум на несколько дней раньше.

— Почему вы так думаете?

— Конечно, поклонников “Нью эйдж” тут полно в первую очередь летом, но кое-кто из них приезжает сюда и на зимнее солнцестояние, так что они бы нашли дыры, если бы те уже были.

— Ведомству по культурному наследию сообщили?

— Думаю, да, но полной уверенности у меня, понятно, нет. Фредрик заявил в полицию, а что было потом, вам известно лучше, чем мне.

Да ничего не было, мрачно думает Карен, вспоминая небрежное замечание Бюле насчет мальчишечьих проказ и вандализма. Очевидно, местная полиция особо не старалась разобраться в этой истории. Ладно, лучше сменить тему.

— А что вы можете сказать о Габриеле? Я знаю, что он работает у Гротов, что он наследник Фредрика и живет в современном особняке посреди ячменного поля. И что он разводится, — добавляет она.

— Как священник я у Габриеля доверия не удостоился, но в городе говорят, история весьма неприглядная. По словам соседей, сплошные ссоры да скандалы, в конце концов жена его забрала детей и уехала к родителям в Турсвик, и Габриель остался в доме один. Видимо, кто-то из них должен выкупить свою долю, а вдобавок они судятся из-за детей.

— А что еще вы можете рассказать о Габриеле? Есть у него… какие-нибудь другие интересы? — спрашивает Карен, подчищая тарелку. — Господи, сущее объедение!

— Непременно передам, — улыбается Арве. — Интересы? Полагаю, вы имеете в виду байкерскую шайку?

— Я ничего не имею в виду, только слушаю. Что вам известно?

— Да ничего, в общем-то, во всяком случае, в полицейском смысле. Никаких доказательств у меня нет, но, по слухам, у Габриеля весьма близкие контакты с этими парнями. Он довольно много времени проводит у них на Тюрфаллете… А вот к этому вам потребуется немножко соли… — Эрлинг Арве секунду мнется, утирает рот салфеткой. — Говорят, он снабжает “ОР” со склада Гротов. — Священник смотрит Карен прямо в глаза. — Но это только слухи.

Карен знает, что ответа не получит, но все же спрашивает:

— А от кого вы слышали эти слухи?

Как и ожидалось, в ответ Арве только улыбается.

— Ладно, — говорит она. — Вы имеете представление о том, насколько сами Гроты в курсе предполагаемых краж? Может быть, им угрожали?

— Не могу сказать, но на вашем месте я бы у них спросил, — говорит Арве и встает. — Простите, если у вас нет больше вопросов, то мне пора. Я могу вас подвезти?

— Нет-нет, у меня машина на парковке возле церкви. Большое спасибо за обед и за все, что вы рассказали. Полагаю, этот разговор останется между нами?

— Разумеется. А я надеюсь, вы отнесетесь к городским сплетням с осторожностью.

Направляясь к парковке, Карен достает мобильник, набирает номер, внесенный в записную книжку всего несколько дней назад. Секунду медлит. Может, лучше подождать и сперва глянуть на ту самую дверь. Нет, решает она, лучше сразу.

С тяжелым вздохом она нажимает на вызов.

Нейтральная территория, думает Карен, оглядывая паб. За барной стойкой виднеются платиновые локоны Эллен Йенсен, а за столиками возле телевизора — те же лица, что и вчера. Правда, сегодня всеобщее внимание направлено на соревнования “Формулы-1”, и вой двигателей смешивается с давними звуками “АББЫ” из динамиков. Риск, что кто-нибудь заинтересуется ею или ее собеседником, как будто бы минимален, с облегчением думает она.

Он уже на месте. Когда Карен наконец замечает кузена, она издали машет рукой, проходит к стойке, делает заказ и только потом садится напротив него.

— Спасибо, что пришел, — говорит она, разматывая шарф.

Одд Эйкен отпивает глоток пива, откидывается на спинку стула и молча смотрит на нее. Всю теплоту и радость, какие она испытывала при прошлой встрече, теперь как ветром сдуло. Неловкость бьет мощным ударом; разговор будет трудный, как она и предполагала. Так что лучше не церемониться, сразу к делу.

— Ты понимаешь, почему я хочу поговорить с тобой?

— Ну, вряд ли чтобы оживить давние воспоминания. Они для тебя теперь, видать, мало что значат. Как и кровные узы, если я правильно понял.

— Если бы они ничего не значили, мы бы сидели в полицейском участке, а не в пабе.

— Ерунда, — резко бросает он. — Думаешь выудить у меня информацию потому только, что мы родственники, но на это не рассчитывай.

Подходит Эллен Йенсен с заказом Карен. Ставит перед ней пинту “Спитфайра” и мисочку с арахисом и без единого слова уходит. Карен отпивает два больших глотка.

— Ты прав, Одд. По крайней мере отчасти. Как тебе известно, я расследую убийство Фредрика Стууба, и на связь с “ОР” ничто прямо не указывает. Во всяком случае, в данный момент. Однако, судя по всему, есть связь между вами и Габриелем Стуубом.

— Да неужели?

— Ты можешь это подтвердить?

— С какой стати?

— Габриель не член “ОР”? Ты это хочешь сказать?

— Никогда не слыхал про этого парня.

Карен вздыхает, отпивает еще изрядный глоток. Потом откидывается назад, смотрит кузену прямо в глаза.

— Ладно, Одд, тогда давай поступим так. Я расскажу, что я думаю, а ты скажешь, на правильном я пути или нет. И ты скажешь, поскольку не хочешь, чтобы я поставила на ноги весь аппарат. Одно мое слово — и остров заполонят коллеги, которые интересуются вашей деятельностью. Они призовут на помощь ревизоров и людей из отдела экономических преступлений, и те прошерстят все бумаги и у тебя дома, и у других парней. Обычно у них нет возможности проверить вас на вшивость, но в связи с расследованием убийства…

…никакой масштабной операции, скорей всего, не получится, думает она в глубине души. Однако по лицу Одда пробегает тень беспокойства, которую он едва успевает замаскировать беззаботной улыбкой.

— И полагаю, популярности в клубе у тебя не прибавится, если твои дружки узнают, что все это затеяла твоя кузина, — быстро добавляет она.

— Продолжай, — коротко роняет он.

— Нам известно, что Габриель запускает руку в гротовские склады.

— Да ну? Я бы тоже так поступал, если б там работал, но, как я уже сказал, я этого парня не знаю.

— Как я понимаю, главный источник доходов “ОР” отнюдь не алкоголь. В первую очередь вы обеспечиваете бедным рестораторам так называемую крышу. Избиения, вымогательство, отмывание денег на собачьих бегах и прочее по мелочи. Но не думаю, что у вас есть организация по сбыту солодового виски. Я права?

— Насчет последнего, пожалуй, соглашусь. — Одд отпивает глоток пива. Тыльной стороной руки смахивает пену с усов, берет пригоршню арахиса. Запрокидывает голову, забрасывает орешки в рот и вытирает о штаны руку в крупицах соли.

— Значит, Габриель ворует с гротовского склада по собственной инициативе. Немножко для домашнего употребления, а немножко на продажу с приличной наценкой, полагаю. Может, даже кой-какие продажи в дункерские и равенбюские кабаки. Способ подзаработать, просто-напросто.

Одд весело смотрит на нее, жует орешки, а Карен продолжает:

— Однако на складском здании у Грота есть метка, указывающая, что “ОР” замешана и что у вас были причины информировать Грота, что огрызаться ему не стоит.

На миг Одд Эйкен перестает жевать, смотрит на Карен с недоверчивым удивлением:

— Какая еще метка?

— А как ты думаешь? Единица и знак процента. Даже я знаю, что вы ставите такие метки на своей территории. Сама раза два видела возле пивных в Дункере.

Одд откидывается назад, вздыхает и говорит таким голосом, будто обращается к ребенку:

— Ладно, Карен, допустим, такой знак существует, хоть я этого и не подтверждаю. Тогда это и вправду метка нашей территории, как ты и говоришь. Чтобы русские и балты держались подальше. Сколько таких меток ты видела на Ноорё?

— Ладно, допустим, так оно и есть, — говорит Карен, в упор глядя на кузена. — Но вряд ли это помешает кому-нибудь из ваших использовать метку, чтобы добиться уважения. Скажем, предостеречь кого-то, кто его выследил или упирается. Кого-то, кто грозит обратиться в полицию. Ну, то есть чисто гипотетически.

Одд Эйкен вскидывает брови и опускает уголки губ, показывая, что все возможно. Карен отпивает большой глоток пива.

— Продолжим наши рассуждения? — спрашивает она.

— Охотно. Только не забывай, мы говорим чисто гипотетически. “ОР” криминальной деятельностью не занимается, нас интересуют только мотоциклы, и все.

Карен фыркает.

— Конечно-конечно, — с улыбкой говорит она. — Однако давай представим себе, что некто из вашей ангельской компании байкеров вздумал нарушить закон и подворовывать у своего работодателя. Допустим, он работает в интернате или в библиотеке. Хотя нет, лучше на складе виски! Просто для примера.

Одд подавляет зевок.

— Долго еще? Чертовски охота покурить.

— Мне тоже. Я коротко.

— Поздновато спохватилась, а? Ты же понимаешь, я сижу здесь только по одной причине. — Он смотрит ей прямо в глаза.

Она, не мигая, встречает его взгляд.

— Я тоже, Одд.

Оба в упор глядят друг на друга, несколько секунд оба молчат. Потом Карен глубоко вздыхает и продолжает:

— Я точно не знаю, какое у тебя положение в клубе, но думаю, после стольких лет тебе есть что сказать. И вот что я предлагаю.

Никакой реакции. Карен продолжает:

— Я не стану вызывать сюда кучу полицейских, не стану устраивать домашние обыски, не заявлюсь в ваш маленький клуб. Но при одном условии.

По-прежнему никакой реакции.

— Ты расскажешь мне все, что знаешь о Габриеле Стуубе.

— Забудь. Я братков не сдаю.

— Конечно. Как удачно, ведь ты только что заявил, что Габриель Стууб в клубе не состоит, а стало быть, не “браток”. Вдобавок ты знать его не знаешь, так что полагаю, ничто не мешает тебе рассказать все, что ты слыхал.

Одд не отвечает.

— А мне-то как хорошо! Не надо переворачивать вверх дном ваш клуб да, пожалуй, и все частные дома законопослушных парней. Не надо привлекать членов семей, расспрашивать, что они знают о деятельности “ОР”. И как хорошо для тебя, если никто не узнает, что полицейская, которая все это устроила, твоя родная кузина. Мы обойдемся без всего этого, если ты разузнаешь о возможных связях молодого Стууба с убийством его деда и расскажешь мне.

Она делает паузу.

— Договорились?

— Ну ты и стерва, Карен.

— Считаю это согласием.

Бросив взгляд в зеркало заднего вида, Карен сворачивает на съезд к магистральному шоссе. Встраивается в правый ряд, увеличивает громкость радио и с ощущением легкости прислоняется к спинке кресла. Контуры ноорёских гор в зеркале отступают все дальше и дальше. На часах всего двадцать минут двенадцатого. Почти двое суток отдыха от закопченных домов и расследования, которое топчется на месте.

Отчет, отправленный Юнасу Смееду вчера вечером, был упражнением в трезвом деловом обобщении и завершался выводами: в ожидании результатов от криминалистов и айтишников она сама сейчас ничего больше предпринять не может и потому на Новый год уедет домой, а послезавтра вернется на Ноорё. В конце она приписала, что сотрудничеством с Бюле вполне довольна, но, чтобы ускорить расследование, ей необходимо подкрепление из отдела.

К ее удивлению, уже через несколько минут звякнул сигнал входящей почты.

Утреннее совещание в полицейском участке по большому счету было повторением предыдущего, и она почти пожалела, что попросила их собраться здесь в день новогоднего праздника. Рёсе, надо сказать, поутих, хотя и поднятию настроя не способствовал. Как, впрочем, и она сама. Короткое подведение итогов: надо дождаться результатов от криминалистов, распечатки исходящих звонков Фредрика Стууба и анализа содержимого его компьютера.

Расследование продвинулось лишь на один шаг. Но, к сожалению, вел он скорее назад. Всего за полчаса до совещания она, к своему удивлению, получила ответ от сетевого провайдера. Да, мобильник Уильяма Трюсте утром в сочельник был действительно соединен с вышкой в Люсвике с 8.01 до 8.03. Кроме того, один из работников интерната подтвердил, что видел, как Уильям Трюсте сразу после семи утром в сочельник заходил к отцу, Ивару Трюсте. А позднее, к досаде заведующего отделением, персонал обнаружил в мусорном ведре у Ивара Трюсте остатки селедки, пустую пивную бутылку и маленькую бутылочку, явственно пахнущую вересковой водкой.

— Словом, показания Уильяма Трюсте, судя по всему, правдивы, — подытожила Карен, не сумев полностью скрыть разочарование.

В глубине души она не ждала, чтобы подтвердилось алиби и они лишились одного из подозреваемых, ей хотелось чего-то другого. Она закончила совещание, еще раз подчеркнув, что, вне всякого сомнения, они сообща раскроют это дело, а затем пожелала всем счастливого Нового года. О своей встрече с Оддом Эйкеном она не сказала ни слова.

Сейчас, по дороге домой в Лангевик, она испытывает такое же облегчение, как и ровно пять суток назад, когда ехала в противоположном направлении. Настроение еще немножко улучшается при мысли, что можно отдохнуть от ночевок в цветастой комнате и встретить Новый год у Эйрика и Коре.

Без ответа от криминалистов в расследовании все равно не продвинуться, думает она, заглушая укол нечистой совести. Я ведь скоро вернусь, уже примерно через — она смотрит на часы и подсчитывает в уме — сорок часов. И между прочим, я до сих пор на больничном, добавляет она к своей безмолвной защите. Смеед должен сказать большое спасибо, что я вообще согласилась, а он может сидеть себе на пляже, потягивая коктейли.

В голове слышится возмущенный голос Сигрид: “Я еще должна торчать на каком-то идиотском кокосовом пляже?” — и Карен пронизывает сочувствие к начальнику. Но лишь на мгновение.

Она приглушает радио, тянется за мобильником, сует в ухо наушник. Лео Фриис отвечает после восьми сигналов.

— Я принимал душ, — говорит он. — И, кажется, извел весь шампунь.

— Я еду домой. Взяла отгул на пару дней.

— Черт, когда будешь здесь?

Ты как раз успеешь прибраться, думает она.

— Через час-другой. Я на магистральном шоссе. Дома все в порядке? Как Руфусово ухо?

— Лучше. Мы сделали все, как ты сказала, но его чертовски трудно удержать. Не нравится ему эта мазь.

“Мы”, думает она. Значит, Сигрид все еще там.

— Купить что-нибудь по дороге?

— Нынче утром мы ездили в магазин, так что не беспокойся. Думали, вдруг ты все-таки приедешь домой. Только вот молоко забыли.

Она слышит, как Лео с кем-то разговаривает. Потом снова обращается к ней:

— Сигрид говорит, средство для мытья посуды тоже на исходе.

Закончив разговор, Карен опять прибавляет громкость радио. Последние звуки чего-то, что она не узнает, — и знакомое вступление к старому хиту группы “Fugees”. Она беззастенчиво подпевает:

— Ready or not, here I come, you can’t hide…

Осторожно она увеличивает скорость.

— Тебе нужна скрытка, — говорит Марике, натягивая колготки. — Черт, совсем малы стали.

Они сидят в комнате перед мастерской. Карен зябко вздрагивает и смотрит в окно на тихий снегопад. На улице еще больше похолодало, а обжиговые печи уже несколько дней не работают. Или, может, ей холодно из-за короткого платья без рукавов, которое она надела в честь Нового года. Как завороженная, она наблюдает за тщетными попытками Марике как следует натянуть колготки, рост-то у нее как-никак метр восемьдесят три.

Она умеет слушать, думает Карен. Сорок пять минут Марике слушала ее сетования на Лео и Сигрид, ведь эти двое попросту сели ей на шею. И ей то хочется, чтобы они были рядом, то она мечтает остаться одна. И как радовалась всего несколько часов назад, когда переступила порог дома и ее встретили голоса и аромат еды на плите.

“Добро пожаловать домой”, — сказал Лео, протягивая бутылку пива.

Она потупила глаза, чтобы скрыть смесь паники и радости, охватившей ее, когда она взяла у него бутылку. Да, без них все было бы куда проще. Куда тише. “Добро пожаловать домой”… Эти слова — как удар хоккейной шайбой под ложечку.

А после еды Сигрид задала вопрос. Можно ей переехать сюда, снять гостевую комнату? Она собирается продолжить учебу, и если продаст полученный по наследству дом, то не понадобится брать ссуду на учебу.

“У меня есть деньги, чтобы платить за комнату, и я буду все вечера зубрить. Ты вообще не заметишь, что я здесь”.

Ответить она не смогла. И видела, как в глазах Сигрид возникает разочарование, пока она ждет от Карен слов, каких та произнести не может: “Конечно, можешь пожить здесь”.

— Что такое “скрытка”? — спрашивает она. — Можешь ведь говорить по-нашему, чтоб было понятно, ты же умеешь.

Марике со вздохом одергивает платье и оборачивается. Потом с преувеличенно четкой артикуляцией произносит:

— Тайное место, если угодно. Где ты сможешь уединиться, когда дома невмоготу. Квартира для ночлега. Здесь, в Дункере. Comprende?[9]

Карен в ответ только фыркает.

— Тогда и со мной будешь видеться чаще, а не уезжать после первой же рюмки, — продолжает Марике.

— И как, по-твоему, это устроить? — уныло спрашивает Карен. — Чуть не каждый дом в городе — кооператив. У меня нет денег, чтобы купить здесь квартиру. Или ты думала, что я буду ютиться в съемной однушке где-нибудь в Горде или Мурбеке и наслаждаться одиночеством?

— Да уж, могу себе представить, — смеется Марике. — То ли дело здесь, в гавани.

Мастерская Марике Эструп расположена в нижнем этаже старого каменного дома, где в былые годы поочередно помещались кузница, мастерская жестянщика и магазин лодочных моторов и запчастей. Дом находится на западном конце приморского бульвара. Раньше совершенно захолустный и обшарпанный портовый квартал, а теперь привлекательное место с потрясающим видом на гавань. Карен много раз брала ключи от мастерской, если не успевала или не хотела ехать домой в Лангевик. Диван-кровать тут вполне удобный, а холод всегда можно компенсировать джином, вермутом и оливками. Зимой тепло от обжиговых печей служит тем более приятным дополнением. Летом приходится спать, оставив все окна нараспашку, иначе нестерпимо жарко.

Сама Марике живет на участке в пятнадцати километрах к северу от Дункера. Она купила его, поскольку к нему примыкает месторождение глины, той мягкой зеленоватой глины, которая и заставила ее переехать в Доггерланд. И познакомились они с Карен в связи с покупкой земли восемь лет назад. Марике сказала, что купит участок за любую цену. Турбьёрн, один из двоюродных братьев Карен с материнской стороны, владелец этого ничего не стоящего участка, решил обвести странную датчанку вокруг пальца. И отнюдь не обрадовался, когда Карен, случайная свидетельница их переговоров, вмешалась и сказала, что глинистый участок вовсе не стоит фантастических сумм, какие заломил Турбьёрн. Карен настояла на своем и проследила, чтобы в сделку включили и прилегающий участок, пригодный для строительства.

Конечно, она больше года налаживала отношения с кузеном, которые здорово остыли, но, с другой стороны, нашла в Марике новую подругу. Вот там-то, в глубине острова, среди лиственных деревьев и с глиняной ямой по соседству, Марике и живет до сих пор. Копает глину, промывает ее и перевозит в мастерскую в Дункер, где превращает в скульптуры, которые сделали ее среди керамистов мировой знаменитостью.

Она хорошая подруга, думает Карен, только представления не имеет, каково жить на оклад полицейского. И решает сменить тему:

— Ты скоро? Можно вызвать такси? Эйрик разозлится, если мы опоздаем.

Она сама слышит, что говорит раздраженно. Все эти разговоры о квартире для ночлега, о месте, где она сможет уединиться, превратили праздничное настроение в полную безнадежность. Но одновременно подсказали, что́ именно ей нужно, хотя достичь этого, скорее всего, невозможно. “Скрытка”.

— Да-да, вызывай, — спокойно откликается Марике, натягивая колготки.

Полчаса спустя они звонят в дверь одного из самых больших особняков в Тингвалле. Построенный состоятельным судовладельцем в середине 20-х годов, этот дом, судя по его размерам, был рассчитан на большую семью и прислугу. Через шесть десятков лет, пережив два банкротства, он начал ветшать и долго оставался позорным пятном среди в целом фешенебельного окружения. Год за годом появлялись покупатели и снова исчезали, увидев, сколько потребуется трудов. Поэтому Коре и Эйрик прямо-таки настораживающе легко выиграли сделку и, вложив почти вдвое большую сумму, поменяли как электропроводку, так и водопроводную и канализационную систему.

Облезлый фасад, к разочарованию соседей, до весны отремонтировать не удастся. Зато внутри все преобразилось. Благодаря сносу стен на верхнем этаже шесть спален обычного размера превратились в три, зато стали вдвое просторнее и обзавелись роскошными ванными. Внизу снос стен создал анфиладу огромных открытых пространств, настолько огромных, отмечает Карен, что черный рояль в углу кажется совсем маленьким.

И точно так же, как двое хозяев кажутся пришельцами из разных вселенных, интерьер верхнего и нижнего этажа настолько различен, что трудно поверить, как эти люди могут ужиться в одном доме. Спальни наверху выдержаны в консервативном вкусе Эйрика, тогда как внизу в полной мере развернулся Коре со своей склонностью к индустриальному дизайну. Вместо штукатурки и обоев — голый красный кирпич перегородок, а стальные балки, установленные для поддержки дома, когда Коре настоял на сносе одной из несущих стен, стали органичной частью интерьера, стальной разделочный стол со скотобойни служит кухонным островом, обеденный стол площадью девять квадратных метров сделан из дубовых досок, двенадцать стульев выкованы из чугуна, однако на редкость удобны благодаря большим белым и серым овечьим шкурам.

— Первая часть вечера моя, — сказал Эйрик, едва они вошли. — Потом за дело возьмется Коре, и за все остальное я уже не в ответе.

Вот как у них организовано, думает Карен, усаживаясь на одну из овечьих шкур и разглядывая стол. Они не стремятся к компромиссу, а дают друг другу возможность действовать по-своему. Эйрик устраивает традиционный новогодний ужин, с красиво свернутыми салфетками и полученной по наследству дамастовой скатертью, которая скрывает грубые доски столешницы. Через весь стол тянется искусный декор из белых лилий и роз, на который даже у такого квалифицированного флориста, как он, наверняка ушло много часов труда.

Вместе с Карен в этот вечер вокруг стола, с вожделением на лице и в неудобной одежде, сидели сплошь знакомые люди: Мария, Харальд, Стелла, Дункан, Эйлин, Бу, Гордон и Брюнн. По просьбе Эйрика форма одежды — темный костюм, но Карен подозревает, что сразу после ужина некоторые мужчины снимут галстуки.

Вид у него усталый, думает Карен, глядя на раскрасневшегося Эйрика, когда закуска подана и он поднимает бокал за встречу.

— Это первый из многих праздников, которые мы будем устраивать в этом доме, и для начала нам хотелось пригласить самых близких друзей, — говорит он.

— Но все они, к сожалению, прийти не смогли, и потому мы позвали вас, — вставляет Коре.

Бросив на него слегка досадливый взгляд, Эйрик нехотя присоединяется к общему смеху, и ужин начинается.

Как и ожидалось, угощение традиционное и изысканно вкусное. Сырное суфле — легкое, словно летнее облако, запеченный омар — гармония сливок, эстрагона и коньяка, панна-котта[10] — приятно трепетная и от шафрана желтая, как солнышко. Непременное шампанское, сухое, холодное, вправду течет рекой, и настроение поднимается, как ртуть в термометре, с каждой новой откупоренной бутылкой. Эйлин и та, видимо, наслаждается вечером, хотя улыбка гаснет, когда ее муж Бу наклоняется и что-то шепчет ей на ухо.

Карен думает о том, что́ несколько месяцев назад сказала Марике.

“По-моему, он ее бьет. Она сидит дома в изоляции. Когда последний раз была с нами, пила вино?”

Карен тогда запротестовала. Дети у Эйлин и Бу еще маленькие, и, понятно, она не могла, как раньше, встречаться с подругами. И все же напрямую спросила Эйлин. Как-то заехала к ней, зная, что Бу точно нет дома, спросила и в ответ услышала смех. Безусловно, характер у Бу вспыльчивый, сказала Эйлин, и порой он весьма несносен, но руку на нее он не поднимает.

Конечно же, нет.

Но в этот праздничный вечер Эйлин единственная из женщин одета в закрытое до горла платье с длинным рукавом. Карен переводит взгляд с подруги на ее мужа. Бу, заметив ее задумчивое лицо, приподнимает бокал.

— Господи, Карен, — говорит он, глядя ей в глаза. — Ты что же, в такой вечер думаешь о грустном? Вот уж глупо.

— Катись к черту, — беззвучно произносит она с улыбкой и приподнимает бокал, но не пьет.

Остаток вечера принадлежит Коре.

Едва они успевают допить кофе, как дом наполняется множеством людей. Бьет десять, и фортепианные сонаты, которые за ужином были фоновой музыкой, тотчас умолкают. В следующий миг из динамиков гремит оглушительный рок, и в гостиной начинаются танцы. Карен видит, как Эйлин, смеясь, пытается отказать какому-то кавалеру, настойчиво приглашающему ее потанцевать. В конце концов она сдается и выходит с ним на танцпол, бессильно махнув рукой в сторону Бу. Тот отнюдь не рад.

Явно будет и живая музыка, думает Карен, глядя на маленькие подмостки в торцевой части огромного помещения. Там стоят ударная установка с усилителями, контрабас и две стойки с полуакустическими гитарами.

Теперь электричество в доме погашено, даже на кухне и в ванных. Лишь несколько десятков больших канделябров заливают пространство огромной виллы мерцающим светом, от которого кирпичные стены словно горят огнем. Карен подозревает, что обычное освещение, вероятно, еще и обнаружило бы то, чего ей видеть не следует. Мужчина, стоявший перед нею в очереди в туалет, выйдя оттуда, быстро провел пальцем под носом. А она в свой черед подавила желание провести пальцами по опущенному сиденью. Ей незачем знать.

Снаружи, в саду, за освещенной барной стойкой двое молодых парней в старых овчинных шубах и варежках с обрезанным верхом, смешивают коктейли, меж тем как дыхание дымными облачками вырывается у них изо рта. Большие тепловые пушки, видимо, создают снаружи вполне сносный микроклимат, поскольку кое-кто из гостей задерживается у бара, а не спешит вернуться в дом.

Карен знакома со многими из собравшихся. С иными сталкивалась у Коре в его музыкальной компании, “КГБ-Продакшнз”, которой он владеет сообща со шведско-доггерландскими братьями Энглунд, Гордоном и Брюнном. Других она шапочно знает по развлекательным и культурным разделам журналов и по ТВ. В основном музыканты, но есть и чета актеров, причем жена недавно получила роль в голливудском фильме, а муж уже несколько лет сидит вообще без ролей. Восходящая звезда стоит в центре группы почитателей и, запрокинув голову, громко смеется. Если верить бульварным газетам, брак трещит по швам, и, судя по взгляду, каким ее окидывает муж, сплетни не лгут.

Карен подходит к бармену в овчинной шубе, заказывает джин с тоником и, пока ждет, поворачивается в другую сторону. Эйлин и Бу направляются в дальний конец большого сада. Он крепко держит ее за плечо, но отпускает, заметив, что Карен наблюдает за ними. Они останавливаются и словно бы что-то обсуждают. Бу смотрит то на стойку бара, то на Эйлин, которая слушает его, склонив голову. Карен отворачивается, но краем глаза наблюдает за ними. Через несколько минут они возвращаются к дому. Бу обнимает жену за плечи и улыбается, проходя мимо Карен. Эйлин глядит в другую сторону.

Чуть дальше у длинной стойки стоят Гордон, Брюнн и Коре в компании новоприбывшего гостя. Карен замирает, увидев, кто это. Значит, в домыслах СМИ насчет того, что лос-анджелесская группа, два года назад возглавлявшая топ-листы, решила записать новый альбом у “КГБ-Продакшнз”, было больше правды, чем утверждал Коре. Карен давно не следила за новостями музыкальной отрасли, но Джейсона Лавара все же узнаёт. Татуировки, покрывающие бритую голову певца, глазницы и половину щек, не спутаешь ни с чем. Собственно говоря, она не удивлена; последние три-четыре года зарубежные артисты все чаще и чаще обращались в периферийное агентство, которое выпускало все больше хитовых записей. Эти успехи и позволили Коре и Эйрику купить самый большой дом в Тингвалле и обустроить его по своему вкусу.

Украдкой поглядывая на Джейсона Лавара, она отмечает, что вообще-то он куда ниже ростом, чем она думала, но весьма харизматичен.

— Star struck?[11]

Она вздрагивает от звуков низкого голоса и от теплого дыхания на шее, поспешно оборачивается. Лео Фриис приподнимает бутылку пива “ИПА” и, многозначительно улыбаясь, чокается с ее бокалом.

— Тобой? Да ведь с тех пор, как ты был знаменитостью, минула уйма времени, — говорит она с деланным удивлением.

И тотчас жалеет о своих словах. Тот факт, что Лео Фриис был лидером группы “The Clamp”, они всегда обходят молчанием. Она, конечно, знала о мировом успехе доггерландской группы, хотя жила тогда в Лондоне и думала совсем о другом. Но “The Clamp” она при всем желании не могла не заметить.

А вот внезапный конец, весть о распаде группы и газетные заметки о внезапном исчезновении Лео Фрииса со сцены прошли мимо нее. Все, что случалось в окружающем мире, проходило мимо нее — после той страшной минуты декабрьского дня, когда ее жизнь разлетелась на куски. А когда она вернулась в мир, домыслы по поводу случившегося с Лео Фриисом давным-давно перестали вызывать интерес у СМИ. И минуло много времени, пока она сообразила, что грязный бомж, с которым она столкнулась в связи с расследованием преступления, тот самый Лео Фриис.

Что, собственно, произошло после его исчезновения с эстрады и до возвращения в Доггерланд, она никогда не пыталась разузнать. Сейчас у него есть крыша над головой в ее садовом домике, и, по его словам — и по ее мнению тоже, — он уже не пьет так много и отказался от наркотиков. А благодаря поддержке Коре нередко подрабатывает как студийный музыкант и теперь платит за жилье и еду. Чисто временное решение стало, как и многое в ее жизни, чем-то совсем другим, не тем, на что она рассчитывала.

— Туше́, — говорит Лео, улыбаясь уголком рта. — Чего ты желаешь себе в Новом году? Помимо того, чтобы я съехал, а?

Он достает пачку сигарет, она берет одну.

— Разве я об этом говорила?

— Ну, не словами, пожалуй, но загнанную женщину я распознаю с первого взгляда. Она похожа на зайца, который бежит, не в силах вырваться из луча фар, и одновременно на шимпанзе за решеткой. Так и ты.

— Лестная характеристика.

— Проблема в том, — продолжает Лео, — что буквально каждые два дня ты выглядишь как довольный поросенок. Если б не это, я бы давно съехал.

Карен фыркает.

— Куда? Назад под грузовую пристань в Новой гавани?

Лео пожимает плечами.

— Всегда что-нибудь да найдется. Но серьезно, Карен, если ты правда хочешь, чтобы я…

Он разводит руками и умолкает. Она открывает рот, но не говорит ни слова. Оба молчат, переминаются от холода с ноги на ногу, докуривая сигареты.

Ну и пусть уезжает, думает Карен. Пусть исчезнет из моей жизни, так же быстро, как появился.

— Идем в дом? — Лео затаптывает сигарету в снегу.

Не сказано ничего, и все же она знает. Если я сейчас ничего не скажу, в следующий раз, когда приеду домой, его не будет, думает она. Все станет, как обычно. Весь дом опять будет в моем распоряжении. Спокойный и уютный. И безмолвный.

Решения нет, но она слышит собственный голос:

— Оставайся, ладно?

Но Лео уже отвернулся и шагнул к двери, он ее не слышит.

Первое, что она чувствует, — запах ковра. Пресный, пыльный запах шерсти, проникающий в рот и в нос. Знакомый запах печали и тишины, нереальное спокойствие после шторма. И осознание, что никакого после нет. Нет времени перевести дух, нет спокойного залива или гавани, чтобы там укрыться, нет времени собрать силы и починить разбитое. Нет никакого после, есть только до. Одно лишь обманчивое затишье, что царит перед тем, как церковные колокола начнут предупреждать о следующем шторме. Может быть, до следующего пройдут дни, а то и недели.

А может быть, всего-навсего часы.

Не открывая глаз, она прислушивается. Задерживает дыхание и молит: только бы не услышать, что кто-то из детей открывает свою дверь. Но единственный звук, доносящийся с верхнего этажа, как раз тот, от которого сердце успокаивается. Бу Рамнес не закрыл дверь спальни, и громкий храп свидетельствует, что спать он будет еще долго.

Пушистый ворс ковра щекочет щеку, и она открывает один глаз. Зимний мрак за окнами ни о чем не говорит — может, сейчас полночь, а может, полвосьмого утра. Дети в любую минуту могут сбежать по лестнице и потребовать завтрака. Потом взгляд останавливается на светящихся цифрах на плеере: 4.43, и лишь теперь она осознает, что слишком надолго задержала дыхание и что взгляд затуманился. Она осторожно выпускает воздух, делает новый вдох. И теперь приходит боль.

Привычно она пробует основные движения, осторожно садится, сжимает и разжимает руки, сгибает запястья, потом локти, поднимает плечи. Резкая боль в левой лопатке и обычная тупая боль в глубине грудной клетки, но на сей раз, кажется, ничего не сломано. Только ощущение, что она нещадно избита и все тело болит. Словно побывала в бетономешалке.

Шатаясь, она встает, хватается за подлокотник дивана. Подушки валяются на полу, одна мягкая спинка опрокинута. Вернув ее на место, она обнаруживает свои трусики. Идет на кухню, швыряет их в пакет под мойкой, потом, спохватившись, заталкивает поглубже в мусор, прикрывает кофейной гущей из фильтра, чтобы было незаметно. Знает, что он рассвирепеет, если увидит, что она их выбросила, но знает и что никогда больше не сможет их надеть. Он прав, думает она, все дело в том, что я поступаю не так, как он велит.

Какой-то звук с верхнего этажа — она цепенеет. Только не дети, только не сейчас, господи, мне нужно время. Инстинктивно она опять задерживает дыхание, все чувства напряжены до предела. Звуки следуют один за другим. Тяжелые шаги по деревянному полу наверху, это не Тюра и не Миккель. Он. Слышно, как открывается дверь ванной, как он поднимает крышку унитаза. Она закрывает глаза и снова молит: Господи, не дай ему спуститься вниз, у меня нет больше сил. Только не сейчас. Лишь пять минут спустя, когда снова доносится храп, Эйлин разжимает руку, вцепившуюся в мойку. Громкий похмельный храп.

Пять дней. На сей раз всего пять. Когда-то давно между вспышками проходили недели, поначалу даже месяцы. У нее было время зализать раны, было время все скрыть. Отдохнуть и придумать объяснения синякам и сломанным ребрам. Нет, она не налетала на дверь и не поскальзывалась на лестнице. Подобные объяснения лишь вызывают подозрения. Другое дело — лед, на льду можно поскользнуться. На гладком полу в ванной тоже. Но только один раз. И она наловчилась запоминать, что кому говорила. Наловчилась придумывать причины и никогда не повторяться. Наловчилась скрывать. Покупала маскирующую крем-пудру разных оттенков, научилась превращать разбитую губу в лихорадку, усвоила, какой цвет камуфлирует синий и зеленый, а какой лучше всего скрывает остаточную желтизну. Думала, что и одеваться научилась. Вот дура.

Марике догадалась. Прошлой весной обронила что-то насчет длинных рукавов и застежки до горла в майскую жару. А Карен через несколько недель спросила напрямик. После она подумала, что напрасно рассмеялась в ответ с такой убедительной беззаботностью. Почувствовала, что этот смех унес брошенный спасательный круг далеко-далеко, не достанешь. Или это ее самое унесло прочь? Нет, теперь она другая. Она сделала выбор, идти на попятную поздно.

И ведь он прав. Не во всем, но в том, что имеет хоть какое-то значение. Он дал ей все, чего она желала, чего без него у нее бы не было никогда. Тюру и Миккеля. Так орал, что она испугалась, как бы они не проснулись среди ночи. Едва нянька уехала, все и началось.

“Без меня ты ничего бы не имела. Вообще была бы ничем. Слышишь? Ничем. И так ты меня благодаришь? Ведешь себя как уличная девка?”

Она попыталась оправдаться, хотя давно уже так не делает. Глупо, конечно, но ведь она тоже была не вполне трезва. Наверно, в этом все дело. Вот и сказала, что праздник, что просто пошла танцевать, безуспешно пробовала отказаться, однако не хотела поднимать шум и портить настроение. Тем более дома у Коре и Эйрика. На Новый год все так веселились, все танцевали. Вот так она сказала.

Глупо с ее стороны.

Он не сумел держать себя под контролем, сорвался, прежде чем они очутились в спальне. И на сей раз никакой маскировочной музыки. Тревога, что дети проснутся, отгоняла боль, пока она напрягала слух: как там, на втором этаже? Ударов она почти не чувствовала, только устало отметила, как он вошел в нее, и испытала облегчение, когда все закончилось.

Дети ничего не знают, думает она, наливая в стакан воды. Медленно пьет, смывает судорожный ком в горле. Они пока слишком маленькие, чтобы понять происходящее. Потом в голове мелькает, что надо вымыться, тихонько, чтобы не разбудить его. И лечь рядом с ним в спальне, быть на месте, когда он проснется. Утешить его, когда придет раскаяние, показать, что нет у нее никаких дурацких мыслей.

Эйлин Рамнес осторожно ставит стакан в раковину, выходит в холл. И едва поставив ногу на нижнюю ступеньку, осознает, что все теперь изменилось.

Белый овчинный медвежонок в красных тапочках и голубых штанишках на помочах сидит возле лестничных перил. Словно сам пришел и уселся там. Медвежонок Тюры, которого она никогда бы добровольно из рук не выпустила. Только если увидела что-то настолько страшное, что забыла про него. Эйлин понимает это еще прежде, чем обнаруживает на верхней ступеньке лужицу мочи.

— Вот черт, — говорит Марике и утыкается лбом в столешницу.

Карен наливает две чашки кофе, щелкает выключателем кофеварки, ставит кофейник на место.

— Выпей вот это. — Она бросает в стакан с водой шипучую таблетку. — Бутерброд и чашка кофе — сразу полегчает.

— Больше ни капли алкоголя, — глухо роняет Марике и в четыре глотка осушает стакан.

— Само собой. — Карен бросает в стакан еще одну шипучую таблетку. На сей раз она опустошает стакан сама, гримасничает от горького вкуса и утирает рукой рот.

— Который час?

— Полдесятого.

Марике со стоном тянется за молоком.

Они молча едят. Жуют, нарочито чавкая, в безмолвном согласии, что разговаривать пока что излишне. Тем временем каждая прокручивает в памяти события вчерашнего вечера. Карен вспоминает все в обратном порядке. В четверть четвертого они на такси приехали домой. Пока она расплачивалась с шофером, Марике, которая успела скинуть туфли на высоких каблуках, прошла в одних колготках прямо по десятисантиметровому слою снега на тротуаре. В последнюю минуту Карен умудрилась задержать машину и выудила с полу новенькие лубутеновские лодочки, прежде чем таксист рванул с места.

Тоже нетвердо — но все-таки потверже, чем Марике, — держась на ногах, она сумела завести подругу в мастерскую. Сейчас она чувствует, что колено болит и что вдобавок она явно натерла водяные мозоли. Танцевала, что ли? Да нет, думает она, я не танцую, уже десять с лишним лет не танцевала. Потом вспоминает. А ведь верно, танцевала. С Брюнном, с Эйриком. С печальным актером, чья жена намылилась в Голливуд. А потом с Лео.

Он играл, вспоминается ей. Не хотел, но его уговорил Джейсон Лавар, который сразу после полуночи выдал пару песен, а потом сообщил, что здесь присутствует его кумир Лео Фриис. И спросил со сцены, не окажет ли Лео ему честь, исполнив песню-другую. Коре, который не ожидал такого поворота, устало попробовал разрулить ситуацию, разрываясь между желанием не портить настроение Джейсону Лавару и вместе с тем защитить Лео, который зарекся когда-нибудь снова выступать перед публикой. Не на стадионе перед тридцатью тысячами зрителей. И не перед ста пятьюдесятью гостями на вилле в Тингвалле. Но Джейсон Лавар ничего и слышать не хотел.

В конце концов Лео нехотя поднялся на подмостки. Предпочел сдаться, вероятно, понимая, что если откажется, то привлечет еще больше внимания. Карен видела, как дрожали его руки, когда он надел на шею ремень гитары, видела, как его взгляд метался по залу, словно в последнюю секунду искал, куда бы сбежать. Заяц в лучах фар, подумала она. Точь-в-точь как он описывал ее.

Но она заметила, как к середине первой песни страх поутих. Как дрогнул уголок рта в начале второй. Видела облегчение, когда все закончилось, когда он спустился с подмостков. Но и кое-что еще. И это тоже Лео, думает она.

Позднее она пригласила его танцевать.

“Музыканты не танцуют”, — сказал он.

“Я тоже. Кстати, можешь по-прежнему жить у меня”, — сказала она.

“Тогда ладно”.

Марике тянется за кофейником и обнаруживает, что он пуст. С трудом встает со стула, с вопросительным видом поднимает кофейник и получает в ответ безмолвный кивок. Говорить ни та, ни другая не в силах. А еще через десять минут, разливая по чашкам свежий кофе, Марике перехватывает рассеянный взгляд Карен и нарушает молчание:

— Да переспи ты с ним в конце-то концов!

Чашка стукается о зубы Карен.

— Или так и будешь трахаться с мужиками, которые тебе не нравятся?

В ту же секунду раздается хорошо знакомый сигнал. Как хорошо, что не придется отвечать подруге! Карен поспешно встает, находит сумочку на рабочем столе, достает мобильник. Бросает взгляд на дисплей — и мгновенно настораживается, сна ни в одном глазу.

— Привет, Турстейн, — говорит она, уже ничуть не сомневаясь, что этот разговор не сулит ничего доброго.

Голос Бюле напряжен, ноорёский выговор режет уши.

— Привет Карен, извините, что беспокою. Но боюсь, вам придется вернуться раньше, чем вы рассчитывали. Габриель Стууб мертв. Убит.

На сей раз Карен Эйкен Хорнби садится в машину без ощущения свободы. Вообще-то ей бы не следовало управлять машиной еще несколько часов, поэтому она крепко сжимает руль и то и дело поглядывает на спидометр. Хорошо хоть, в первый день нового года автомобилей на дорогах мало, а к тому же не особенно скользко, несмотря на обильный снегопад последних суток.

Она поднимает руку, нюхает под мышкой. Не было времени заехать домой в Лангевик и собрать вещи. Единственный шанс засветло добраться до Гудхейма — немедля сесть в машину, запаркованную на улице перед мастерской. Едва закончив разговор с Турстейном Бюле, она надела те же шмотки, в каких вчера приехала из Лангевика. Слава богу, новогодний наряд привезла в сумке и переоделась у Марике. Джинсы, старая футболка с портретами группы “Рамонес” и слишком тонкая замшевая куртка, конечно, не идеальная одежда для следователя, думает она с тяжелым вздохом. Под глазами наверняка видны остатки вчерашней косметики, а в худшем случае в волосах еще сидят золотые конфетти, рассыпанные с двенадцатым ударом часов.

Марике, несмотря на свое скверное состояние, сразу все поняла, без лишних вопросов достала пару перемазанных глиной резиновых сапог и старую шерстяную кофту и запихнула все это в сумку вместе с банкой колы и надкушенным бутербродом в пластиковом пакете. Никакой другой одежды и еды в мастерской не нашлось, да у Карен и не было времени ждать. Нечистая совесть опять напоминает о себе. Какого черта она решила отдохнуть? Разумеется, надо было остаться на праздники на Ноорё. Потом другой голос, слышать который сейчас куда приятнее: твое присутствие там ничего бы не изменило, ты же не телохранитель.

Последнюю фразу, к ее удивлению, почти слово в слово повторяет и ее начальник, когда через двадцать минут она звонит ему. Сейчас там, где он находится, поздний вечер, в трубке слышны смех, разговоры и громкая музыка. И голос Юнаса Смееда, когда он отвечает, звучит более-менее трезво, но начальник тотчас берет себя в руки и слушает, не перебивая.

— Ладно, — говорит он. — В таком случае мы знаем, чего ожидать. Ты известила Брудаля и Ларсена?

— Только что, они тоже выехали. Злющие, понятно, особенно Сёрен Ларсен.

— Наверняка с похмелья, — сухо роняет Смеед.

— Скорее он унылый и усталый. Новый год начался для него хуже некуда. На этот раз нам действительно необходимо техническое подкрепление, пусть даже за счет сверхурочных.

— Я позвоню напрямую Вигго Хёугену, прямо сейчас, и доложу обо всем, — говорит Смеед. — А ты? Тоже унылая и усталая или только с похмелья? — добавляет он.

Карен вздыхает. Она привыкла к резким броскам начальника от доверительности к деспотизму, смотря как ему заблагорассудится. И обе эти стороны она видела слишком близко. На сей раз Юнас Смеед вроде как интересуется ее самочувствием. Наверно, напитки с зонтиком временно смыли высокомерие, думает она.

— Боюсь, все сразу. Зря я поехала домой на Новый год, лучше бы осталась там.

— Кончай, — резко роняет Смеед. — Твоя задача — расследовать преступления, а не предотвращать их. Ты полицейская, а не телохранитель.

Только не говори этого Вигго Хёугену, думает она. Начальник полиции никогда не упускает случая подчеркнуть, что важнейшая задача полиции как раз предотвращать преступления.

С паромом ей повезло. Он отчалил уже через две минуты после того, как она заехала на борт. Небо сплошь серое, ровный снегопад смазывает контуры Скальвета. И автомобилей на борту сейчас гораздо больше. Кроме своего “форда”, она насчитывает еще четырнадцать, но никто из водителей явно не желает покидать теплый салон, чтобы подышать воздухом или выкурить сигаретку. Зато Карен отмечает, что некоторые предпочитают вздремнуть, сидят с закрытыми глазами, тогда как остальные заняты мобильными телефонами. Единственный звук — пыхтение паромных машин да редкие, полные ожидания крики чаек. Все вокруг как бы лишилось и красок, и движения. Небо серое, море серое, и живого вокруг — лишь несколько чаек, опустившихся на поручни.

Карен включает радио и нетерпеливо барабанит пальцами по рулю, а паром тем временем натужно ползет по ледяной шуге. Она бросает взгляд на часы, потом на мобильник. В ту же секунду из радиоприемника слышится:

— Точное время — тринадцать часов, передаем последние известия. Сегодня утром возле гудхеймской винокурни на Ноорё найден мертвым тридцатипятилетний мужчина. Начальник Ноорёского полицейского округа Турстейн Бюле подтвердил, что полиция начала предварительное расследование. Однако ни имени жертвы, ни причин смерти он не сообщил.

Диктор делает паузу, потом продолжает:

— В остальном вчерашнее празднование Нового года прошло по всей стране сравнительно спокойно, за исключением нескольких скандалов и драк. Из Мурбека, что в северной части Дункера, сообщают о поножовщине, в которой участвовали пятеро юнцов лет двадцати. Двое доставлены в больницу, однако их жизни ничто не угрожает.

Дальше Карен слушает вполуха, а диктор продолжает рассказывать об аварии на выезде из Равенбю и об обрушившихся от ветра строительных лесах возле многоквартирного дома в Лемдале, но и в этих происшествиях никто серьезно не пострадал. Похоже, единственный, о ком забыл ангел-хранитель, это Габриель Стууб, думает она.

— Теперь о погоде. С запада подходит обширный циклон, который, как ожидается, ночью накроет запад страны и Ноорё. Метеослужба предупреждает население о сильном снегопаде и шторме. В течение завтрашнего дня непогода, вероятно, усилится, а затем уйдет…

— Штормовое предупреждение. Только этого и не хватало, — вслух ворчит Карен.

Ничего другого в эту пору года в Доггерланде ждать не приходится, и обычно она была к этому вполне готова. Выключив радио, Карен думает о том, что ей предстоит. Мокрые туфли или резиновые сапоги Марике, которые велики ей минимум на два размера. Выбирать больше не из чего. Мало того, необходимо в вытертых джинсах и шерстяной кофте до колен внушить уважение коллегам и допрашиваемым. Вдобавок после вчерашних дурацких танцев дергает колено, и голова раскалывается. Она определенно не готова ни к погоде, ни к расследованию убийства.

Бюле явно подавлен, и понятно почему. Смерть Фредрика Стууба не вызвала в СМИ большого шума. Заспанный репортер местной газеты, правда, заходил вечером второго дня Рождества, но купился на намеки, что речь идет о трагическом несчастном случае, что пожилой мужчина упал и разбился. Карен не лгала, но подчеркнула солидный возраст Стууба и что гулял он в опасном месте, и дело кончилось короткой заметкой в сетевом издании газеты. Но фактически СМИ в тот раз особо не шевелились, поскольку не было свидетелей, которые звонили в газеты и будоражили журналистов.

На сей раз так легко не отделаешься.

По словам Бюле, когда Габриеля Стууба нашли с перерезанным горлом, на винокурне было больше двадцати человек.

Легкая встряска — паром причаливает, и автомобили один за другим начинают выруливать на берег. Секунду помедлив на круговой развязке, где магистральное шоссе берет курс на север, Карен сворачивает направо и тормозит возле паба. Останавливаться в Люсвике там же, что и недавно, всего в шестидесяти километрах от места последнего происшествия, конечно, далеко не идеально, но лучше не рисковать. Времени на поиски ночлега в Гудхейме определенно не будет.

Десять минут спустя Эллен Йенсен подтвердила, что если Карен хочет снова остановиться здесь, то комната свободна. Когда она опять садится в машину, стресс молотом стучит в ушах, и она бросает взгляд на часы. Если поднажать, уже через час она будет на месте, а еще через час наступит непроглядная темень. Протянув руку, она не глядя копается в сумке. Кола с шипением вырывается из банки, коричневый ручеек пены стекает между Томми и Джоуи Рамоне. Она отпивает глоток тепловатой сладкой жидкости, заставляет себя глубоко дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох — понятно, что времени нет, шестьдесят минут до Гудхейма, только если снег стаял.

Она достает бутерброд, который Марике сунула в сумку, откусывает и снова врубает движок. Методично жует, круто сворачивая с главной улицы, возвращается на круговую развязку. Снегопад усилился, снежинки белым покровом ложатся на лобовое стекло, дворники их сметают. Со вздохом она смотрит на указатель и выезжает на магистральное шоссе:

Карен держит максимально допустимую для себя скорость. Ветер пока не слишком сильный, а снег хоть и покрывает дорогу, но в сугробы еще не собрался. Южнее съезда на Скребю у кого-то заглох мотор, приходится сбросить скорость, пока затор не рассосался. На оставшемся участке она встречает в общей сложности не больше десятка автомобилей, едущих на юг, и обгоняет примерно столько же двигающихся в другую сторону. Должно быть, похмелье и снег вынуждают людей сидеть дома, думает она и в тот же миг резко тормозит — две косули неожиданно выбегают из кювета и мчатся через дорогу. Сердце отчаянно стучит, когда она, уже на небольшой скорости, едет дальше. Не хватало только доставать из багажника топор и приканчивать пострадавшее животное.

Уже четверть четвертого, когда она добирается до разворотной площадки и указателя, который сообщает, что здесь магистральное шоссе заканчивается. Указатель состоит из трех частей и предлагает три варианта:

Внизу кто-то черной краской приписал: Бог слышит молитвы.

Карен сворачивает направо, на асфальтированную дорогу. Винокурня возникает перед глазами уже через несколько сотен метров, стоит на фоне неба и моря. За территорией, у низкой каменной ограды, припаркованы две легковушки и фургон. На максимальной возможной скорости Карен проезжает по узкой дороге мимо них, к воротам, опускает стекло и предъявляет удостоверение полицейскому в форме. Козырнув, тот пропускает ее на территорию. В зеркало заднего вида ей видно, как журналисты выходят из своих машин и пытаются уговорить беднягу-полицейского пропустить и их. Или хотя бы позвать кого-нибудь, чтобы поговорил с ними. Карен успела прочитать на белом фургоне логотип Доггерландского телевидения и логотип “Квелльспостен” на зеленом “саабе”. Третий автомобиль, скорей всего, принадлежит весьма раздосадованному редактору местной газеты.

Маленькая парковка заполнена до отказа, и десяток машин стоит там, где в течение полугода наверняка зеленеет пышный газон. Сейчас это замерзшая глина, укрытая десятисантиметровым слоем снега. Карен наклоняется вперед, смотрит в лобовое стекло. Приходится напрячься, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Снег, конечно, как бы освещает землю, но небо серое, и уже сумеречно, хотя окончательно стемнеет только через час. Три желто-черных полицейских автомобиля, чуть подальше — “вольво” Бюле, но ни Кнута Брудаля, ни Сёрена Ларсена, ни белых фургонов криминалистов пока что нет и в помине. Она паркуется рядом с одной из полицейских машин, берет сумку с пассажирского сиденья, надевает грязные резиновые сапоги. Кофта подождет, думает она, застегивая молнию зеленой замшевой куртки.

Боль стреляет от колена в бедро, когда она осторожно ковыляет по снегу к главному зданию. Из высоких окон льется свет, а чуть поодаль она видит нескольких мужчин в оранжевых жилетах, от холода они притопывают ногами. Турстейн Бюле замечает ее, как только она выходит на свет, и спешит ей навстречу.

— Наконец-то, — говорит он. — Я понимаю, вы приехали так быстро, как могли. Поесть-то успели?

Карен пожимает протянутую руку и качает головой:

— Полбутерброда.

— У них там полно еды осталось от вчерашнего праздника. Может, сперва перекусите, а я тем временем расскажу, что нам известно.

— Где тело?

— Примерно в пятистах метрах отсюда, но там ограждение и дежурят двое полицейских. Нам все равно нечего там делать, пока не приедут судмедэксперт и криминалисты.

Карен кивает. Бюле прав, и ей вовсе не хочется еще больше сердить Сёрена Ларсена и лезть за ограждение ради того, чтобы удовлетворить свое любопытство.

— Ну что ж, хорошо. Свен Андерсе́н был здесь?

— На сей раз нет. Практически нет сомнений, что́ именно здесь произошло, поэтому я сразу позвонил вам. К тому же Андерсен захворал, и я решил, что лучше дождаться судмедэксперта. Как я говорил, парню перерезали горло, это даже я могу сказать вполне определенно.

— Здесь можно где-нибудь поговорить без помех?

— Да, Гроты очень любезны. В нашем распоряжении тот кабинет, где мы прошлый раз встречались с Уильямом Трюсте.

— А где все?

— Бьёрн Грот с женой живут в одном флигеле, а сын Йенс — в другом. Они оба дома. Дочь, Мадлен, с мужем — у себя дома, в Гудхеймбю.

— А остальные гости? Вы сказали, тут был большой праздник.

— Точнее, корпоратив. Они все в гостинице возле поля для гольфа, в полукилометре отсюда. Если можно назвать это гостиницей, так, заброшенный старый пансионат. Но я и там оставил людей, чтоб никто не смылся.

— Сколько всего наших?

— У меня здесь всего семеро. В том числе две женщины.

— Как вы умудрились собрать столько людей?

— Позвонил в турсвикский участок, и они прислали троих на подмогу. Больше ничего сделать не удалось; грипп и тут свирепствует вовсю.

— Ладно. Вы молодец, Турстейн, как и прошлый раз. Пойдемте в дом?

Не разыскивая хозяев, они проходят через вестибюль, через винокурню, мимо больших медных чанов, в огромный кабинет Уильяма Трюсте. Двое полицейских ассистентов, сидящих за столом для совещаний, при виде их вскакивают, утирают рты и отдают честь, украдкой дожевывая и пытаясь сглотнуть.

— Продолжайте, — быстро говорит Карен и видит, что один из них, усаживаясь, косится на ее резиновые сапоги и рваные джинсы.

Бюле не преувеличил, отмечает она. Если это всего лишь остатки праздника для сотрудников, то Гроты не поскупились. Стол уставлен большущими блюдами с колбасой, сырами, паштетами и всевозможными моллюсками. В одном конце корзинки с разными сортами хлеба, бутылки с минеральной водой и легким пивом и два огромных термоса.

Карен накладывает себе полную тарелку деликатесов и берет две бутылки минеральной воды, а Турстейн Бюле садится на кожаный диван в другом конце помещения. Когда она присоединяется к нему, он кивает на ассистентов, которые по-прежнему молча жуют с отсутствующим видом.

— Как считаете, попросить их уйти?

— Вряд ли они бы услышали наш разговор, даже если бы не спали, — говорит Карен, намазывая маслом кусок черного хлеба.

Отправляет в рот немного бараньего паштета, наливает стакан минералки. Потом достает записную книжку и кладет рядом с тарелкой на стеклянный журнальный столик.

— Рассказывайте, — говорит она.

И Бюле рассказывает.

Винокурня Грота устроила новогодний корпоратив для всех своих сотрудников и их жен. Этакий kick off[12] грядущего в новом году масштабного расширения. Помимо Бьёрна и Лауры Грот, их двух детей — Йенса и Мадлен — с супругами и Уильяма Трюсте с женой, присутствовали одиннадцать сотрудников и шесть их спутниц. То бишь в общей сложности двадцать пять человек, из которых в полночь на месте находился двадцать один. Две пары уехали раньше. Насколько удалось выяснить, одна уехала после разговора с няней, которая встревожилась, не грипп ли у ребенка, вторая же потому, что жена одного из работников солодовни сразу хватила лишнего и мужу пришлось ее увезти. Жена Уильяма Трюсте Хелена не пила вообще и отвезла мужа домой около часу ночи. Но в машине с ними была еще и секретарша, Эва Фрамнес. Супруги Трюсте довезли Эву Фрамнес до ее дома в Скребю. Дочь хозяев, Мадлен, и ее муж Элиас покинули праздник около половины второго, остальные члены семьи провели ночь у себя дома, на территории винокурни. Прочие гости ночевали в “гостинице” возле поля для гольфа. На сей раз Бюле пальцами изобразил кавычки, чтобы подчеркнуть низкопробность пристанища.

— Кроме мастера Бергвалля, речь идет о молодых парнях, работающих на производстве, и о нескольких приглашенных подружках.

Судя по всему, праздник явно удался, настроение было превосходное. Гроты не пожадничали ни с едой, ни с напитками, ни с фейерверком. Потому-то, наверно, никто и не обратил внимания, что одного из гостей недостает.

Только за завтраком кто-то обронил, что Габриеля Стууба не видно, и поначалу все решили, что он не иначе как отсыпается с похмелья. Только когда около половины десятого наемные уборщики принялись собирать возле горного плато сгоревшие петарды, пустые бутылки из-под шампанского и стаканы, оказалось, что Габриель Стууб вовсе не спит у себя в комнате. Молодая уборщица, которая с черным мусорным мешком в руках собирала пустую стеклотару, сперва подумала, что человек под узловатой карликовой сосной устроился там спать, и встревожилась, уж не замерз ли он. Но, подойдя ближе, увидела, что снег под ним красный, а на шее зияет рана, как у тех оленей, которых ее отец подвешивал в дровяном сарае после осенней охоты.

— О’кей, — говорит Карен, дослушав Бюле до конца, — стало быть, кое-кто из приглашенных по-прежнему в гостинице. Но мы никак не можем держать их здесь еще одну ночь.

— Верно, я как раз только что говорил с Рёсе. Он и Сванемарк находятся там, и среди гостей явно растет раздражение.

— Вы не начали опрос свидетелей?

Бюле смущенно мнется.

— Нет, только записали контактные данные. Я хотел дождаться вас, чтобы не вышло каких накладок. Думал, наша первоочередная задача — охрана.

Карен вздыхает про себя. Вот оборотная сторона того, что расследованием всех тяжких преступлений должен заниматься центр; отбери у людей ответственность и полномочия — и результатом будут робеющие сотрудники, которые боятся хотя бы шаг сделать на свой страх и риск.

— С этим вы прекрасно справились. Только вот еще что, Турстейн. — Карен делает паузу, подыскивая нужные слова. Не будь таким чертовски пассивным, думает она, а вслух говорит: — Я не стану возмущаться, если вы проявите инициативу в соответствии со здравым смыслом и нормальной полицейской работой. Вы — опытный полицейский, и мне нужна ваша помощь. О’кей?

— О’кей.

— Тогда пусть ваши люди снимут основные свидетельские показания, и мы отпустим гостей по домам. Я хочу знать, когда каждый из них в последний раз видел Габриеля Стууба и не было ли вчера вечером каких-нибудь конфликтов. Кроме того, я хочу, чтобы мы задавали прямые вопросы насчет Габриеля и дали всем возможность поделиться любыми наблюдениями, сделанными в ходе праздника. Вообще опросить надо всех.

— Само собой. Скажу, чтобы приступили немедля. Но мне нужны люди для охраны места обнаружения и въезда на территорию. Семерых надолго не хватит.

Карен кивает.

— Да, тут быстро не получится. Я сама начну с семейства Грот, но мне понадобятся по меньшей мере двое…

В этот миг от двери доносится знакомый голос.

— Вот ты где, Эйкен, — говорит Карл Бьёркен. — Пируешь. Я-то думал, мы убийство расследуем.

С огромным облегчением Карен смотрит на высокого брюнета, который словно заполняет весь дверной проем, она едва сдерживается, чтобы не заключить его в объятия.

Начальник Ноорёского полицейского округа Турстейн Бюле и инспектор уголовного розыска Карл Бьёркен из Главного управления доггерландской полиции представляются друг другу, после чего договариваются, что Бюле присоединится к коллегам в “гостинице”, а Карен и Бьёркен проведут первичные допросы свидетелей из семейства Грот.

— Но прежде я хочу увидеть Стууба. Черт побери, когда же наконец явятся Сёрен и Кнут! — сердито бросает Карен.

— Спокойно, Эйкен. — Карл Бьёркен забирает с ее тарелки кусок испанской ветчины. — Они ехали на том же пароме, что и я. Наверно, отправились прямиком к месту обнаружения.

По дороге туда, где нашли тело Габриеля Стууба, Карен излагает факты, которые сама только что узнала от Бюле, а затем коротко подытоживает обстоятельства смерти Фредрика Стууба.

— Я уже в курсе, — говорит Карл. — Смеед переслал по мейлу твои отчеты, и на пароме я их просмотрел. Невеселое чтение, надо сказать…

Карен удивленно смотрит на него:

— Не знала, что ты такой чувствительный.

— Я имел в виду манеру изложения. Обычно у тебя не такой деревянный язык, я чуть не уснул.

— Смеед получает то, что заслужил, — коротко отвечает она. — Кстати, как ты умудрился так быстро приехать? Я думала, ты выходной, сидишь с детьми. Вдобавок слыхала, что у тебя грипп.

— Со вчерашнего утра температуры нет. Смеед позвонил сразу после разговора с тобой и спросил, не могу ли я отодвинуть отцовский отпуск на несколько недель, и уговорить меня выбраться из дома не составило труда.

— Долгие праздники с родней?

— С родителями Ингрид и с моими. А вдобавок трезвый Новый год. Не то что у тебя, как я погляжу…

Карл Бьёркен бросает многозначительный взгляд на ее экипировку.

— Ты знаешь, что у тебя в волосах полно блесток конфетти? К тому же ты хромаешь, — отмечает он, в очередной раз взглянув на нее. — Очень больно?

— Иногда вообще не больно. А сейчас очень. Вчера я совершенно напрасно вздумала потанцевать, а оттого, что сейчас приходится ковылять в этих сапогах, ничуть не легче.

Они останавливаются перед красно-белой пластиковой лентой, вьющейся на ветру. Два прожектора уже установлены, еще два ждут своей очереди по оставшимся углам огороженной площадки. На сей раз Ларсен тоже привез подкрепление, отмечает Карен, глядя на пятерых мужчин в защитных белых комбинезонах, которые тащат тяжелые сумки с оборудованием. Сам Ларсен с сердитым и сосредоточенным видом приказывает одному из полицейских ассистентов получше направить свет.

За пределами ограждения стоит еще одна знакомая фигура, тоже с сердитым выражением лица. Судмедэксперт отчаянно старается застегнуть молнию на внушительном брюшке и, когда Карен здоровается, лишь невразумительно ворчит.

— Мы не будем вам мешать, — говорит она. — Я просто хотела посмотреть, как выглядит место происшествия.

Не отвечая, Кнут Брудаль с трудом наклоняется за большой черной сумкой, поднимает ленту ограждения и идет прочь.

— Наш милый солнечный лучик, — фыркает Бьёркен. — Думаю, вон оттуда видно лучше.

Он кивает на пригорок по другую сторону ограждения, и, обойдя участок, они приходят к выводу, что он прав. Отсюда им отчетливо видно тело Стууба. Он лежит на боку, подтянув колени, руки по швам.

— Вероятно, сидел, прислонясь к стволу, когда ему перерезали горло. А потом упал на бок, — говорит Карен, заслоняясь рукой от света прожекторов.

— Или рухнул, когда его зарезали. Нет, вообще-то, скорей всего, ты права. Он умер мгновенно, иначе руки не были бы в таком положении. Орудие убийства не нашли, да?

Карен медленно качает головой, не сводя глаз с убитого. Наблюдает, как мрачный Кнут Брудаль с трудом опускается на корточки и начинает первичный осмотр тела. Если считать, что он негодовал, когда ему пришлось ехать сюда в связи с убийством Фредрика Стууба, то по сравнению с нынешним его настроем это сущие пустяки.

— Нет, не нашли, — отвечает она, — Турстейн Бюле сказал, что возле убитого не обнаружено никакого оружия, и я полагаю, мы тоже ничего там не найдем. — Она кивает на уступ пригорка, добавляет: — Вскрытие, должно быть, состоится уже завтра, — и, подняв брови, с невинной, как она надеется, улыбкой вопросительно смотрит на него.

— И ты, ясное дело, хочешь, чтобы на нем присутствовал я, а ты бы избежала этого зрелища? Хочешь, чтобы я любезничал с Брудалем под аккомпанемент хирургической пилы.

— Спасибо, очень рада, раз ты так великодушно предлагаешь, — быстро говорит она. — Я достаточно насмотрелась на днях. Пошли? Если я начну с Бьёрна Грота и его жены, ты можешь заняться их дочерью Мадлен и ее мужем. Они живут в Гудхеймбю, так что ты будешь там через пять минут. Я постараюсь опросить и Йенса Грота.

— А Уильям Трюсте и его жена?

— Подождут до завтра. С ним быстро не поговоришь. Он обожает рассуждать о солоде и сусле. К тому же на момент убийства Фредрика Стууба у него алиби.

— А мы уверены, что убийства взаимосвязаны?

— В данный момент я предпочитаю думать именно так.

Карен стискивает зубы от боли, когда в слишком больших сапогах неловко спускается с пригорка. Оказавшись внизу, она тотчас сует закоченевшие руки в карманы куртки и зябко поднимает плечи. Вот сейчас она бы не возражала против стаканчика виски. Односолодового, хранящегося в бочонках из-под хереса, или американского бурбона, все равно. Сойдет любое согревающее и болеутоляющее пойло.

Когда Карен стучит во входную дверь восточного флигеля, где проживают супруги, открывает ей сам Бьёрн Грот с большой матерчатой салфеткой в руке. Как и его сын, это крепкий мужчина, но не толстяк, хотя и на грани. Впрочем, в нем нет и следа коренастой полноты Йенса; каждый лишний килограмм высокой широкоплечей фигуры Грота-старшего вполне под стать его имени[13]. Впечатление усиливает орехово-коричневая грива волос, в которой, хотя Бьёрну наверняка изрядно за шестьдесят, почти не заметно седины. Контраст с морщинистым лицом настолько велик, что Карен на мгновение спрашивает себя, а натуральный ли у него цвет волос.

— Нам до сих пор никак не удавалось поесть, — объясняет он. — Не возражаете, если мы закончим завтрак, пока разговариваем? Или, может быть, составите нам компанию?

Отклонив это предложение, она идет за ним через холл. Несмотря на высокий рост, в движениях Бьёрна Грота сквозит что-то грациозное, чуть ли не кокетливое. Ноги словно едва касаются пола, и Карен подавляет смешок, превращает его в покашливание, представив себе танцующего медведя. Они проходят в комнату, где под огромной хрустальной люстрой стоит массивный обеденный стол красного дерева с восемью такими же стульями. С длинной стороны стола сидит женщина лет шестидесяти. Когда Бьёрн и Карен появляются на пороге, она немедля отставляет бокал с красным вином, встает и идет навстречу.

— Лаура Грот, — с улыбкой говорит она, протягивая узкую руку. — Добро пожаловать, комиссар Эйкен, если не ошибаюсь?

— Инспектор уголовного розыска, если точно, — в свою очередь улыбается Карен. — Может быть, мне подождать где-нибудь, пока вы спокойно дозавтракаете?

— Мы уже закончили, — говорит Лаура Грот, и Карен замечает, как Бьёрн бросает тоскливый взгляд на недоеденную тарелку.

С удивительной ловкостью хрупкая Лаура Грот в твидовой юбке и вязаной двойке выпроваживает их из столовой, причем без малейшей досады.

— Давайте пройдем в салон, — говорит она, — там куда удобнее. Муж спрашивал, можно ли чем-нибудь вас угостить? Кофе или чашкой чая? Что-нибудь покрепче, вероятно, предлагать не стоит?

— Увы.

— Ну что ж, тогда в другой раз.

“Салон” на поверку оказывается гостиной со светло-зелеными диванами и внушительной коллекцией современного искусства на стенах, прочая обстановка, видимо, относится к концу XIX века. Кое-что супруги Грот здесь поменяли, думает Карен, осматриваясь по сторонам, но бо́льшая часть явно сохранилась со времен постройки дома. Интерьер дышит духом рубежа веков, как и кабинет Уильяма Трюсте в винокурне.

Они садятся. Супруги Грот на один из диванов, Карен — на другой.

— В этом флигеле живете только вы двое? — спрашивает она.

— Да, и, собственно говоря, он стал слишком велик, с тех пор как дети вылетели из гнезда, — отвечает Бьёрн Грот. — Зато просторно, да и владельцы винокурни по традиции всегда живут здесь.

— Фактически мы — третье поколение, — вставляет его жена. — В свое время дело начал дед Бьёрна.

— Как я поняла, ваша дочь живет в Гудхеймсбю?

— Да, но Мадлен всего лишь пассивная совладелица. Она и ее муж Элиас держат в Равенбю маклерскую фирму, так что им нет нужды жить здесь, в усадьбе. Современный особняк вообще-то и для нас был бы куда удобнее, чем этот старый дом с его сквозняками. Но традиция есть традиция, этим все сказано.

Лаура Грот говорит отчетливо, но слегка напряженно.

— А ваш сын, Йенс? Он шеф по продажам, так?

Бьёрн Грот кивает:

— Верно. Он и его жена живут здесь же, в другом крыле. Сандра еще спит, но Йенс, наверно, в конторе.

— Сандра лежит в постели, с температурой и жуткой головной болью, — огорченно сообщает Лаура Грот. — Боюсь, она подхватила грипп, и, по правде говоря, не знаю, в состоянии ли она говорить…

Она умолкает.

— Посмотрим, — уклончиво отвечает Карен. — Скорее всего, нам придется не один раз побеседовать с некоторыми из вас. Сейчас я хочу задать лишь несколько базовых вопросов вам и вашему мужу.

Оба серьезно кивают, и она продолжает:

— Давайте начнем с того, по какому поводу вы вообще устроили такой грандиозный праздник.

Бьёрн Грот откашливается, проводит ладонью по ореховой гриве.

— Н-да, учитывая все, что случилось, звучит прямо-таки странно, но мы просто-напросто хотели отпраздновать. В новом году грядут большие перемены во всей нашей деятельности, и нам важно, чтобы сотрудники чувствовали свою причастность к этим переменам.

— Мы, конечно, предприятие семейное, но у нас есть преданные сотрудники, — вставляет Лаура Грот. — Многие проработали здесь больше двадцати лет.

— Сколько у вас сотрудников?

— Производство виски во многом работа сезонная, по крайней мере, если делать его традиционным способом, как мы. У нас заняты максимум четырнадцать человек, помимо семьи.

— И, как я понимаю, вчера некоторые были здесь с супругами.

— Да, с женами или подругами. Все наши сотрудники — мужчины, — уточняет Бьёрн Грот. — Мы не то чтобы против женщин, однако…

Его перебивает смех жены.

— Мой муж, как всегда, забывает, что один из наших важнейших сотрудников, Эва Фрамнес, вообще-то женщина. Она выполняет обязанности секретаря, а также занимается счетами и выплатой заработной платы.

На секунду Бьёрн Грот кажется слегка смущенным, и Карен оборачивается к нему:

— Вы говорили о переменах в бизнесе. Можете рассказать, каковы ваши планы?

Услышав вопрос, он как будто бы опять расслабляется.

— Мы просто нанесем Ноорё на карту. — Он откидывается на спинку дивана и с некоторым усилием кладет ногу на ногу, теперь уже с довольной улыбкой.

— Вот как, — говорит Карен, — а мне помнится, он был на карте еще в моем школьном атласе.

Иронии Бьёрн Грот не понимает.

— Да, но чем мы известны? Кроме виски, я имею в виду. Что привлекает сюда людей?

Карен принужденно улыбается, но не отвечает. Не терпит игр в риторические вопросы.

— Вот именно, — победоносно произносит Бьёрн Грот. — Ничего! Туристы сюда вообще не ездят. Хотя у нас самое живописное поле для гольфа во всей Северной Европе и тысячелетние древние мегалиты. Люди должны сюда валом валить! Проблема в том, что мы не используем то, что имеем. Не рекламируем на рынке.

Нет, думает Карен, этого вы и правда не делаете. Про старое поле для гольфа она, конечно, знает, хотя никогда там не бывала. И что оно красиво расположено, на мысу, обрамленное с трех сторон морем, доходит до нее только сейчас. Однако она в жизни не слыхала, чтобы его называли достопримечательностью, которую стоит увидеть. А если бы и догадывалась, то все равно нельзя не учитывать, что оно уже много лет заброшено.

— А как мы привлечем возможных посетителей, если одновременно не предоставим им жилье? — продолжает Бьёрн Грот свои риторические вопросы.

Карен чувствует, как нарастает нетерпение, и искоса бросает взгляд на часы. Лаура Грот сразу замечает сигнал.

— Мой муж хочет сказать, что мы планируем построить конференц-центр с полем для гольфа и винокурней в качестве главных приманок.

— Конференц-центр? И в самом деле есть достаточно оснований строить его именно здесь?

Карен даже не пытается скрыть недоверие в голосе.

— Пока нет, — говорит Бьёрн Грот. — Хотя фактически мы уже принимали первых зарубежных гостей. Причем отнюдь не гольфистов.

Он делает театральную паузу.

— Я пока не могу разглашать детали, это — дело маркетологов, но скажу, что двое из них принадлежат к числу ведущих мировых бизнесменов, а еще несколько близко связаны с британским королевским домом.

Карен думает о кавычках, в какие Турстейн Бюле заключил старую “гостиницу” возле поля для гольфа. Простенькое помещение, где сейчас, вероятно, сидят раздраженные и похмельные люди, ожидая, когда полиция выслушает их и они смогут уехать домой. Секунду она размышляет, трезв ли Бьёрн Грот. Совершенно немыслимо, чтобы ведущие бизнесмены и люди со связями в британском королевском доме согласились провести там хотя бы пять минут.

Как бы в ответ на ее вопрос, с дивана напротив доносится довольный смешок.

— Вижу, вы мне не верите, — говорит Бьёрн Грот, — но некоторое время назад они действительно были здесь и играли в гольф. Прилетели на вертолете и оставались на удивление долго. Поле не только красивое, но и чрезвычайно сложное. Но вы правы, ночевать они здесь, конечно, не ночевали.

— Я не знала, что поле для гольфа тоже ваше.

— А как же, его построил мой покойный отец, он обожал гольф и когда-то имел масштабные планы. Только, к сожалению, ему недоставало деловой хватки, чтобы их успешно осуществить.

— Значит, там по-прежнему можно играть?

— Безусловно. Некоторые люди — правда, их немного — приезжают каждый год, но без доходов от винокурни нам бы вряд ли хватило средств содержать поле. С другой стороны, клубной деятельности мы не ведем, а поскольку не предлагаем жилья, особых расходов не несем, помимо ухода за самим полем, а этим занимается кое-кто из персонала солодовни, в качестве подработки.

— А гостиница?

Бьёрн Грот смеется.

— Громкое слово для старой развалюхи. За все годы мы получали от нее какой-никакой доход, только когда сдавали как простенькое жилье для школьников и групп пенсионеров, которые приезжали на экскурсии в Гудхейм, посмотреть на мегалиты. Еще мы разрешаем парням с винокурни ночевать там, если они работают допоздна.

— Все доходы поступали от винокурни. Поле для гольфа мы сохраняли большей частью по ностальгическим причинам, — добавляет Лаура Грот. — Откровенно говоря, раз-другой подумывали забросить его совсем.

— Но потом, стало быть, пришел запрос, не примем ли мы восемь человек, которым нужно поле на весь день, и найдется ли поблизости площадка для посадки вертолета, — говорит Бьёрн Грот.

— Вам не объяснили, почему они хотели приехать именно сюда?

— Как я понял, слух об особенном местоположении поля каким-то образом дошел до одного из бизнесменов. Ведь оно действительно расположено на редкость живописно, и играть на нем очень нелегко, особенно при сильном ветре, а ветер задувает здесь весьма часто, как вы знаете.

Карен кивает. Гольфистов мне никогда не понять, думает она.

— К тому же наше односолодовое начинает привлекать все большее внимание, и мы могли угостить их из нескольких эксклюзивных бочонков, — продолжает Бьёрн Грот. — Так или иначе, они остались очень довольны, а мы призадумались, не стоит ли заняться этим всерьез и на широкую ногу. На благо всему Ноорё.

Карен вымученно улыбается. Безудержная гордость Уильяма Трюсте винокурней, понятно, действовала на нервы, но все же чувствовалось, что идет она от искренней заинтересованности в самом производстве виски. Шумное хвастовство Бьёрна Грота куда практичнее. Пожалуй, он с тем же успехом мог построить парк развлечений, думает она.

Словом, пора перевести разговор в необходимое русло. Что касается планов расширения, можно подробнее ознакомиться с ними, если вдруг окажется, что они представляют интерес.

— Ладно, — говорит она. — Обо всем об этом я охотно послушаю в другой раз, а сейчас давайте вернемся к вчерашнему дню.

— Да, конечно. Что вы хотите знать?

Все больше падая духом, она записывает показания супругов Грот о событиях новогоднего вечера. Да, ужин прошел в очень приятной атмосфере, если не считать инцидента с одной из гостий, которая быстро перебрала, и мужу пришлось уже в половине девятого везти ее домой. Да, конечно, кое-кто был изрядно навеселе, в том числе и Габриель Стууб, который здорово захмелел и нетвердо стоял на ногах. Прямо перед полуночью чуть не разразился скандал, когда Габриелю приспичило запускать фейерверк, однако Йенс Грот и мастер из солодовни, Ингемар Бергвалль, общими усилиями сумели его приструнить. Габриель спьяну разошелся, орал, выкрикивал проклятия по адресу своего работодателя, но в конце концов убрался с банкой пива в руках. Куда он отправился, ни Бьёрн, ни Лаура Грот понятия не имели. Ведь все внимание было сосредоточено на фейерверке.

Потрясающее зрелище — ракеты взлетали с площадки возле обрыва и, взорвавшись над морем, отражались в воде. Все угощались шампанским, пили за светлое будущее. Потом Лаура почувствовала усталость и ушла спать, а остальные вернулись в дом, где продолжили праздник. Когда Бьёрн немного погодя сообразил, что Габриеля вроде бы не видно, он встревожился: вдруг остались незапущенные петарды. Однако Ингемар Бергвалль заверил, что петард больше нет, а Габриель, наверно, уковылял в гостиницу и лег спать. И позднее его действительно никто не видел.

— Если начистоту, то я порадовался, что вечером он больше не попался мне на глаза. Ведь не первый раз напился на корпоративе.

— Вы имеете в виду, у него были проблемы с алкоголем?

— Об этом я судить не берусь, настолько хорошо я его не знал. Как я понимаю, у него были проблемы в семье, так что, возможно, перебрал он вчера именно поэтому, — говорит Бьёрн, пытаясь смягчить свои слова.

— К тому же недавно он потерял деда, — добавляет Лаура. — Ужасный несчастный случай, в самом деле. — И будто ее вдруг поразила некая мысль, Лаура пристально смотрит на Карен. — Или… это ведь был несчастный случай?

Секунду Карен прикидывает, как бы уклониться от прямого ответа, но решает не темнить. Правда, так или иначе, вот-вот выйдет наружу.

— Боюсь, что нет, — говорит она. — Все указывает на то, что Фредрика Стууба убили.

В гостиной Гротов воцаряется немая тишина. Лаура по-прежнему смотрит на Карен, а Бьёрн устремил взгляд в высокое окно, будто вдруг что-то там приметил, и Карен поспешно оборачивается. Но видит лишь отражение комнаты в черных оконных стеклах.

— У кого-нибудь из вас есть соображения по поводу мотива убийства Фредрика и Габриеля? — спрашивает она.

От этих слов оцепенение словно бы отпускает Бьёрна Грота.

— У нас? — возмущенно переспрашивает он. — Откуда нам знать об этакой мерзости?

— Ну, вы ведь знали Габриеля много лет. Может, и деда его тоже знали?

— Нет, — решительно произносит Лаура. — Мы с ним не общались. Знали, конечно, кто такой Фредрик Стууб, но и только.

— Совершенно верно, — поддакивает ее муж, не столь ровным голосом. — Мы не имеем к этому ни малейшего отношения.

Вновь она застает Йенса Грота за заваленным бумагами столом в его конторе, в глубине складского здания винокурни. Его жена Сандра, как и говорила Лаура Грот, лежит с высокой температурой. Вызванный на дом заместитель окружного врача, конечно, не мог запретить Карен разговаривать с нею, но очень не советовал. Не столько ради самой Сандры, сколько оттого, что можно заразиться.

“Вероятно, не один из гостей в ближайшие сутки захворает. Держитесь на расстоянии и мойте руки”, — с этими словами он захлопнул черный докторский саквояж и ушел.

Сейчас Карен смотрит на стакан с не вызывающим сомнений содержимым (он стоит на столе Йенса Грота) и раздумывает, входит ли снятие пробы продукции в служебные обязанности или это знак потребности в успокоительном. И секунду она спрашивает себя, от чего глаза у Йенса слегка блестят в свете настольной лампы — от горячительного или от начинающегося гриппа.

Во всяком случае, он достаточно трезв, чтобы давать показания, отмечает она десять минут спустя. В целом Йенс Грот лишь подтверждает все то, что Карен уже слышала от его родителей: предприятию предстоит интереснейшее развитие, и семья решила пригласить сотрудников с женами или подругами на большой праздник. Нет, причины не вполне бескорыстные; нагрузка на большинство сотрудников возрастет, поэтому решили, что важно “сделать их участниками” и “немножко подмазать — больше вкуса, меньше расходов”, как выразился Йенс Грот.

— Сотрудники — наш главный ресурс, — добавляет он, и Карен едва подавляет желание закатить глаза.

Терпеливо выслушав от собеседника эти и прочие прописные истины, она переводит разговор на тот “ресурс”, который теперь утрачен.

— Насколько я поняла, между вами и Габриелем Стуубом на празднике возникла ссора. Так?

— Да, он же напился вдрызг, чуть весь праздник не испортил. Нам с Бергваллем пришлось вмешаться физически, чтобы не подпустить его к фейерверку.

— В каком смысле физически? — спрашивает Карен.

Йенс Грот с досадой смотрит на нее.

— Взяли его под руки и оттащили подальше. Сперва пытались образумить словами, но куда там. Он совсем рассвирепел, разорался, наболтал массу глупостей. В конце концов Бергвалль не выдержал. Отволок Габриеля подальше, встряхнул хорошенько и велел убираться к чертовой матери, пока не протрезвеет.

— А вы остались?

— Я бы тоже с удовольствием навесил ему, но как совладелец не могу позволить себе роскошь посылать людей к чертовой матери. Даже когда это оправдано.

— В котором часу это произошло?

— Без четверти или без двадцати двенадцать. Мы с Бергваллем пошли готовить фейерверк, а следом приперся Габриель и затеял свару.

— А позднее вы его видели?

— Нет, больше не видел. Ну, только наутро, когда за нами с криком прибежала уборщица. Мы как раз сели завтракать и сперва даже толком не поняли, что́ она кричит, но потом я сообразил, что случилось что-то серьезное.

— И вы пошли туда, где лежал Габриель. Кто был с вами?

Йенс Грот напрягает память.

— Помнится, Бергвалль и Элиас. Муж сестры, — уточняет он. — Может, там был и еще кто-то, но я точно не скажу. Такая суматоха поднялась, когда мы увидели, что он лежит там весь в крови. И эта жуткая рана поперек горла… кошмар.

Йенс Грот берется за стакан с виски, но, взглянув на Карен, тотчас его отставляет. Она успевает отметить, что рука у него дрожит.

— Я хочу, чтобы вы честно ответили мне на один вопрос, — говорит она. — Габриель крал со склада?

Тишина.

— Я видела метки на стене прошлый раз, когда мы были здесь, — продолжает она, помолчав. — Единица и знак процента, и мне известно, что́ они означают. К тому же мы знаем, что у Габриеля были близкие контакты с “ОР”.

Ответа по-прежнему нет. Некоторое время Карен молча наблюдает за Йенсом, потом переводит взгляд на записную книжку. Делает вид, будто ищет что-то, листает, ждет. Тишина продолжается восемь долгих секунд.

— Да, знал, но я его не убивал!

Голос срывается, а когда рука на сей раз хватает стакан, он заканчивает движение и залпом выпивает виски.

Он боится, думает Карен. Вопрос в том, боится ли он сам попасть под подозрение или его пугает, как “ОР” отреагирует на смерть Габриеля.

— Правда? Ведь вам было выгодно убрать его, верно?

Почему-то этот вопрос словно бы сразу успокаивает Йенса Грота. Или, может, виски помогло?

— Сами подумайте, — говорит он. — Каким дураком надо быть, чтобы убивать парня из “ОР”? Если б мне хватило смелости, я бы, черт побери, давным-давно положил конец его гешефтам. Этот мерзавец месяцами крал виски на многие тысячи, а я не мог его остановить. Он грозил, что, если я распущу язык, парни явятся сюда и сожгут весь склад.

Карен молча наблюдает, как Йенс, не выдержав, дрожащей рукой тянется за бутылкой, которая стоит между стационарным телефоном и стопкой бумаг. В голове шевелится неясное воспоминание о словах кузена. Нет, не о словах, думает она, а о том, как Одд реагировал. Как выглядел, когда она упомянула метки.

— Сколько человек здесь знают, что Габриель вас шантажировал? — немного погодя спрашивает она. — Ваши родители, сестра?

— Официально никто. Кое-кто из мужиков на складе наверняка догадывается. Я постарался поскорее отмыть эти чертовы метки, но кто-то наверняка успел их увидеть. Правда, здешний народ себе на уме, прикидывается, будто знать ничего не знает. Особенно насчет “ОР”.

— А ваши родители?

— Они редко бывают на складе и, по-моему, вряд ли бы поняли, что означает эта мазня, даже если б и видели. Вдобавок они-то не замечают, что тут и там пропадает литр-другой.

— Литр-другой, — удивленно повторяет Карен. — А не больше?

Если бы за кражами стояла “ОР”, ущерб был бы куда больше нескольких тысяч марок в месяц. Габриель, должно быть, воровал по собственной инициативе и клал выручку себе в карман, как она и подозревала. Использовал знак “ОР” для гарантии, что Йенс не рискнет обратиться в полицию. Он явно был на побегушках у “ОР”, думает она, но дело тут вряд ли в краже виски.

Йенс Грот, похоже, таких выводов не сделал.

— За год набегает порядочная сумма, — говорит он. — Но хуже всего были угрозы. Габриель очень ясно дал понять, что будет, если я не смолчу. И что, по-вашему, будет теперь? Полиция небось, как всегда, ничего сделать не может?

— Думаю, вам незачем тревожиться по поводу “ОР”, — успокаивает Карен. — Габриель, скорее всего, действовал по собственной инициативе.

И ты, вероятно, все время это понимал, думает она, глядя на мужчину по ту сторону письменного стола. Вероятно, именно поэтому тебе хватило духу перерезать ему горло.

— По-вашему, у кого-нибудь был мотив желать смерти Габриелю? Или его деду, — добавляет она, всматриваясь в лицо Йенса Грота.

И отмечает, что он ничуть не удивлен, когда слышит от нее, что, как установила полиция, смерть Фредрика Грота не была несчастным случаем. Он лишь пожимает плечами — вот и вся реакция.

— Почем я знаю? Спросите у жены Габриеля, — равнодушно бросает он. — Не случайно же она от него ушла. А кто хотел убить старикана, я тем более понятия не имею.

— Такое впечатление, будто вы уже знали, что Фредрика Стууба убили?

Со вздохом Йенс Грот наклоняется вперед, кладет обе руки на монитор компьютера и поворачивает его, чтобы ей было видно.

— Люди говорят. Да и читать я умею, — говорит он, меж тем как она неотрывно смотрит на экран:

Несколько минут спустя, направляясь в главное здание, Карен молча чертыхается. Не по поводу заголовков “Квелльспостен”; их появления она ожидала, с той самой минуты, когда позвонил Бюле и сообщил, что произошло еще одно убийство. Встреча с Оддом — вот что нейдет из головы. Воспоминания о том, что́ она прочла в лице кузена. Через секунду после удивления. Недоверие, а затем проблеск чего-то иного. Странно чуждого, чего она никогда раньше в глазах кузена не видела. Беспощадно жесткого. Именно тогда Одд понял, что Габриель использовал “ОР” ради собственной выгоды. А спустя несколько дней Габриеля нашли с перерезанным горлом.

И эту информацию Одду дала я, думает Карен.

— Ну, кто начнет, ты или я?

Они сидят в “форде-рейнджере” Карен, возвращаются в Люсвик. Чтобы сэкономить время и обменяться впечатлениями, они попросили одного из полицейских ассистентов перегнать туда машину Карла. Снегопад временно перестал, а пока они были на винокурне, магистральное шоссе расчистили и посыпали солью, но на боковых дорогах, как они заметили по пути, по-прежнему везде сугробы.

— Начни ты, — говорит Карл. — С кем ты говорила сначала?

— С Бьёрном и Лаурой Грот.

Она коротко подытоживает их показания о том, что они делали вечером, затем переходит к рассказу о планах строительства конференц-центра. А когда упоминает о важных гостях, что прилетали на вертолете, Карл Бьёркен фыркает.

— Господи, как же типично, — говорит он.

— Что типично? Мне лично это кажется совершенно неправдоподобным и вполне может быть выдумкой.

— Отнюдь! Скорее это яркий пример отчаянных попыток буржуазии побороть скуку, я так думаю. Новизна тут, знаешь ли, в том, чтобы слегка опростеть. Убраться в какую-нибудь убогую захолустную деревню, устраивать рискованные путешествия в места, о которых никто слыхом не слыхал. Что угодно, лишь бы никто до них такого не делал.

— Вряд ли визит на поле для гольфа на Ноорё тянет на рискованное путешествие, — сухо роняет Карен.

— Нет, скорее на новый слоган “часок-другой пожить как обычные люди”. Мой шурин — лесничий в Хаммерфорсе. Знаешь, в чем теперь новизна, когда землевладельцы приглашают своих приятелей на охоту? Теперь они будут сидеть где-нибудь в простой курной избе, есть бутерброды с колбасой и пить хеймёское!

— Не шампанское с икрой?

— Не-а. Вдобавок последний писк — плюнуть на современные охотничьи костюмы. Они теперь напяливают либо что-нибудь ностальгическое, из тридцатых годов, либо экипируются под ооновских солдат в Афганистане. Ну, к обеду, понятно, облачаются в привычные парадные костюмы, но сперва маленький вояж в неведомое.

— Вроде перелета на вертолете в Гудхейм? — скептически спрашивает Карен.

— Ага, как раз подобные вещи их и привлекают. Почти невообразимое поле для гольфа, на котором никто из их друзей уж точно не играл. Ты разве не слышала, как Смеед и Хёуген рассуждают про его архисложность?

Карен качает головой. Когда речь заходит о гольфе, она обычно прикидывается глухой.

— Во всяком случае, дело обстоит именно так. Гудхеймское поле определенно чертовски сложное, к тому же с уникальным местоположением — высоко и с трех сторон окружено морем. Зуб даю, это может привлечь скучающих бизнесменов, которым требуется встряска.

— Ладно, однако по логике вещей клиентская база невелика? Бизнес не выстроишь.

— Зря ты так говоришь. Когда распространится весть, что здесь побывал высший свет, наверняка выстроится очередь. Не из вертолетов, а из обычных людей. А им требуется ночлег. Добавь еще экскурсию по винокурне с дегустацией виски и посещение мегалитов — вот тебе и концепция.

— Ты рассуждаешь прямо как Уильям Трюсте. Подумываешь устроиться к Гротам на работу?

— В таком разе дегустатором. Кстати, Трюсте в своей отрасли — фигура крупная. Любопытно бы повидать его.

— Да, по словам Бюле, он один из ведущих специалистов. Но вернемся к Бьёрну Гроту. У меня такое впечатление, что он знает больше, чем говорит, и о Габриеле, и о его деде. И что он чего-то боится или, по крайней мере, чем-то встревожен. Как и его сын Йенс. Что-то они оба скрывают.

— И ты понятия не имеешь, что именно?

Карен мнется.

— В случае Йенса дело, возможно, в “ОР”.

— Байкерская шайка? “Odin Predators”, или “One Percenters”, так, что ли?

Она кивает, а затем рассказывает о метках, которые видела на стене склада, и о том, что Габриель регулярно воровал виски и угрозами заставил Йенса молчать.

— Много воровал?

— Нет, в том-то и штука. На пару тысяч марок в месяц, пожалуй.

— На “ОР” не тянет. Думаешь, Габриель действовал в одиночку?

— Подозреваю, что именно так. А в таком случае парни в кожанках вряд ли этому рады.

Она опять мнется.

— Один из моих кузенов состоит в “ОР”.

Карл Бьёркен оборачивается к Карен, удивленно вскинув брови. Секунду-другую она смотрит ему в глаза, потом опять переводит взгляд на дорогу.

— Ты не перестаешь меня удивлять, Эйкен. У тебя есть еще криминальная родня?

— Может быть. Тетка, три кузена и черт знает сколько племянников и троюродных братьев и сестер. И никто из них не ест бутерброды с колбасой, когда они устраивают гулянку меж выплатами по больничному и браконьерской охотой, тут я уверена. Зато бидон-другой самогона выхлебают.

— Как это говорят в Штатах? Rednecks[14]?

Карен пожимает плечами.

— Пожалуй, hillbillys[15]. Все они, во всяком случае, живут возле Скальвета, как раз к северу от границы с Гудхеймским округом.

— Иными словами, неподалеку от штаб-квартиры “ОР”. Ты говорила со своим кузеном?

— Да, но коротко, за пивом. Он, по-моему, искренне удивился, когда я рассказала про метки, и решительно отрицал, что Габриель член группировки. Но ребята Бюле определенно видели его там несколько раз. Черт, неохота мне туда ехать, но, пожалуй, придется.

— Мне кажется, с этим пока можно повременить, — говорит Карл. — Если бы “ОР” надумала разделаться с Габриелем Стуубом, они вряд ли стали бы пробираться на винокурню в новогоднюю ночь и перерезать ему горло. Пуля в лоб дома в гостиной — вот это в их стиле.

— Вот и я стараюсь так думать, — мрачно роняет Карен.

— Вдобавок мне трудновато связать бывшего преподавателя биологии с криминальной байкерской группировкой. Или ты еще о чем-то умолчала?

— Да нет.

Она бросает взгляд в зеркало заднего вида.

— Та-ак, только их и недоставало, — вздыхает она. — Прямо за нами машина “Квелльспостен”.

Не сбавляя скорость, они выехали из ворот гротовской винокурни, мимо разгоряченных журналистов и фоторепортеров, которые по-прежнему ждали комментариев.

— Я переговорила с Юханом Стольтом, — говорит Карен. — Вероятно, завтра он разошлет пресс-релиз и покуда возьмет все вопросы СМИ на себя. Но рано или поздно нам, хочешь не хочешь, придется провести пресс-конференцию. Стольт свяжется с Хёугеном и все согласует.

В лучшем случае сама она от участия в пресс-конференции отвертится. Ранее начальник полиции Вигго Хёуген ясно дал понять, что не желает, чтобы Карен Эйкен Хорнби выступала перед СМИ. А то, что критическое высказывание, которое она сделала сразу после выпуска из полицейского училища, найдется в прессе двадцатилетней давности, роли не играет.

После ухода нескольких женщин-соискательниц журналист из “Доггерска тидер” спросил тогда, как обстоит дело с равноправием в полиции. Спонтанный, по нынешним меркам весьма невинный ответ, который она дала на вопрос об “упорном неприятии женщин в полиции” и о “необходимости изменить подход”, в ту пору одобрения не вызвал. Немногие однокурсницы-полицейские поддержали ее, но с глазу на глаз, вдали от ушей начальства. Это ее заявление, совпавшее с падением доверия к полиции, а в довершение всех бед еще и с годом выборов, привело к тому, что партии норовили переплюнуть друг друга, предлагая жесткие меры. Хуже всего в полиции восприняли обязательные курсы для руководства по гендерному равноправию. Для некоторых это, пожалуй, по сей день осталось болезненной травмой. И Вигго Хёуген определенно ничего не забыл и не доверяет Карен Эйкен Хорнби.

Карен сбрасывает скорость, пытается пропустить машину “Квелльспостен” вперед, но та лишь мигает дальним светом.

— Чертовы писаки, — с досадой роняет Карл. — Надо как-нибудь от них отделаться, когда подъедем к Люсвику. А что еще рассказал Йенс Грот?

— Не много. Его история совпадает с рассказом родителей. Габриель был пьян, из-за фейерверков вспыхнула ссора, а после они, мол, его вообще не видели. До самого утра, когда бедная уборщица обнаружила тело.

— К сожалению, мне добавить особо нечего, — говорит Карл. — Твой рассказ в точности соответствует тому, что я слышал от дочери Гротов, Мадлен, и ее мужа, Элиаса. Элиас только добавил, что несколько человек подходили к обнаруженному телу. Как минимум пятеро или шестеро, так он считает. Странновато, что они подходили посмотреть, а? Ведь уже с расстояния нескольких метров было видно, что горло у него перерезано.

— Ладно, и кто же это был?

— Он сам, Йенс Грот, Ингемар Бергвалль и по меньшей мере еще несколько парней из “цеха”, как они выражаются.

— Та-ак, значит, на месте убийства были зеваки. Сёрен Ларсен не обрадуется. Будем надеяться, что они не трогали тело.

— Какой-то идиот определенно пытался делать ему искусственное дыхание, но Бергваллю хватило ума положить этому конец. Судя по всему, именно он взял на себя командование и велел Йенсу вызвать полицию.

— Больше ничего?

— Да, в принципе оба изложили ту же версию, что и все прочие, — продолжает Карл. — Впору подумать, будто они сговорились.

— Или действительно все так и было.

— Кроме маленькой детали: кто-то ведь перерезал ему горло. И хоть один наверняка что-то видел или слышал. При всем шуме и фейерверке.

— Завтра услышим, что́ Бюле и его люди вытянули из остальных гостей. А нам надо потолковать с Уильямом Трюсте и его женой.

Они паркуются у полицейского участка в Люсвике и заходят туда, как раз когда машина “Квелльспостен” тормозит за “фордом” Карен. Впустивший их дежурный, мгновенно оценив ситуацию, закрывает дверь прямо перед носом самого шустрого репортера. В следующий миг раздается долгий пронзительный звонок.

— Бюле здесь нет, — громко сообщает дежурный, стараясь перекричать звонок. — И вообще никого, все там, у Грота.

— Мы тоже не останемся. Но вовсе не хотим столкнуться у “Риндлерса” со СМИ. Тут есть другой выход?

Карл удивленно смотрит на Карен, но молчит, когда она предостерегающе морщит лоб. Чем больше народу думает, что она остановилась в “Риндлерсе”, тем лучше.

— Спуститесь лифтом в гараж, он выходит прямиком на Лотсгатан, это всего в сотне метров от гостиницы. Давайте быстрее, я обязан открывать всем, кто звонит.

Через пять минут они бок о бок, руки в карманы, ковыляют по одной из узких заснеженных параллельных улочек.

— Выпьем пива в пабе, где я живу? — предлагает Карен. — Думаю, газетчики торчат возле гостиницы.

— Там найдутся еще комнаты? У меня нет большого желания идти потом в “Риндлерс” и в одиночку нарываться на “Квелльспостен”.

— Понятия не имею, но сейчас вообще-то не разгар сезона. — Карен останавливается возле служебного входа в какой-то магазин.

Ищет в кармане сигареты, находит пачку и чертыхается.

— Черт, надо было подзанять одежки в участке. У меня даже кофты с собой нет, в машине осталась. Черт-черт-черт, — бормочет она, закуривает, глубоко затягивается.

— Всё?

— Черт, — опять повторяет она.

— Понятно, почему Хёуген не хочет, чтобы ты разговаривала со СМИ, — смеется Карл. — Не любит он, когда женщины ругаются. Да и когда курят, наверно, тоже.

— Счастье, что его здесь нет, — фыркает Карен, еще раз затягивается, задерживает дым и чувствует, как пульс успокаивается. — Чертыхание — признак ума. На днях читала исследование по этому поводу. А еще — небрежности. Определенно прослеживается какая-то связь с творческим началом.

— И с инфарктом. Ну, успокоилась?

Она кивает, и они ковыляют дальше.

— Ты говорил с Кнутом? Когда будет вскрытие? — немного погодя спрашивает она.

— Завтра, в восемь утра. Стало быть, либо ты проводишь утреннее совещание. Либо выбираешь пилу.

— Вообще-то мне надо бы съездить в Равенбю. Купить что-нибудь из одежды. И дезодорант. И зубную щетку. У тебя жвачки нет?

Эллен Йенсен стоит в маленьком холле, говорит по телефону. Когда дверь открывается, она поднимает глаза и жестом просит Карен подойти. Они ждут, когда она закончит разговор.

— У вас там гости. — Она кивает на паб.

Выследили все-таки, думает Карен, молча вздыхая. Говорить со СМИ ей сегодня вечером не по силам. Единственное, о чем она мечтает, — пинта пива.

Карл задерживается, чтобы узнать, нет ли для него свободной комнаты, а Карен с тяжелым сердцем открывает дверь в паб. Обводит взглядом помещение, высматривая алчных журналистов и неуклюжие кофры с фотоаппаратами. Но секунду спустя сердце резко подпрыгивает.

У столика возле окна сидит девушка, склонив голову, читает газету. У нее длинные черные волосы и кольцо в носу.

Тревога — как удар молота. Четыре больших шага — и Карен возле столика Сигрид.

— Что ты здесь делаешь? Что-то случилось?

— Привет, Карен. Спасибо, со мной все в порядке. Ты не рада видеть меня?

Карен молчит, и Сигрид с обиженным видом добавляет:

— Значит, не рада? Очень жаль. — Она выпячивает нижнюю губу. — А я-то в такую даль ехала…

Она наклоняется и поднимает с полу большую сумку. Обеими руками с глухим стуком ставит ее на стол возле пивного стакана.

— Ну так как? А вот этому ты, по крайней мере, рада?

Не отвечая, Карен расстегивает молнию, быстро перебирает содержимое: чистые футболки, несколько пар темно-синих брюк, трусики, носки, зимняя куртка, клетчатый шарф и шапка-ушанка на меху. Шапка ужасная, но теплая. На самом дне — несессер и черные зимние берцы. Не говоря ни слова, она выдвигает стул, садится прямо напротив Сигрид, долго смотрит на нее и медленно качает головой.

— Но, черт… откуда ты узнала?

— Марике позвонила. Сказала, что если ты не получишь другой одежды, то насмерть там замерзнешь или вылетишь с работы.

— И в такую погоду ты поехала сюда. Полный идиотизм, на дорогах сплошные заносы.

Сигрид глядит на нее, вскинув брови и не говоря ни слова, и Карен осознает свой укоризненный тон.

— А вообще-то спасибо. Ты вправду спасла меня, Сигрид.

— Все нормально. Возьми мне пива, в благодарность. Да и себе тоже. По-моему, тебе надо.

Карл стоит у барной стойки, набирает код банковской карточки.

— Комната нашлась? — спрашивает Карен.

— Каморка, но ничего другого не было. Она предупредила, что сдает ее лишь в крайнем случае. Но что здесь делает дочка шефа?

— Привезла мне сумку с одеждой.

— Наверняка ты ей по душе.

Не отвечая, Карен заказывает две пинты эля, и Карл пристально глядит на нее.

— Знаешь, это не опасно. Когда ты нравишься людям.

— Оказывается, ты еще и психолог-любитель.

— На моей лире много струн. А тебя я теперь читаю как открытую книгу.

— Будь добр, закрой ее. Мне сегодня не до терапии.

Они забирают пиво, садятся рядом с Сигрид. Карен отпивает глоток и молча глядит в окно, слушая, как они обсуждают ситуацию на дорогах. Снег перестал, и фонари у паромного причала кажутся последним надежным аванпостом у моря. Волна запоздалой усталости проходит по телу, и она рассеянно пытается вспомнить этот день. Еще этим утром она проснулась в мастерской Марике в Дункере, а кажется, будто прошла неделя.

Потом в уши проникает голос Сигрид:

— Неужто в здешней глухомани вправду орудует массовый убийца?

— Ты хочешь сказать, серийный убийца, — говорит Карл. — Нет, два убийства на такой эпитет не тянут.

— Фиг с ним, мне без разницы. Так или иначе, псих. Вдруг он сейчас здесь…

Сигрид заговорщицки кивает на другие столики, и Карл оборачивается. Народу в пабе немного, настроение у всех послепраздничное. Двое мужчин лет семидесяти играют за столиком в триктрак, три девушки лет двадцати тычут пальцами в мобильники и регулярно дают друг дружке послушать, то смеясь, то со стоном восклицая: “Господи, какой отстой”. Несколько одиноких посетителей у стойки словно бы целиком углубились во вчерашнюю вечернюю газету, другие устало смотрят по телевизору повтор матча между “Стоуком” и “Ньюкаслом”.

— Думаю, тебе нечего опасаться, — коротко роняет Карл. — По-моему, никто из них не выглядит кровожадно.

— Они разве что убийственно печальны, — говорит Карен. — И все же тебе придется заночевать здесь, в Люсвике, — добавляет она, кивнув на пиво. — После пива за руль садиться нельзя.

Сигрид вздыхает.

— Как раз можно. Я отлично вожу машину, когда выпью, — говорит она, с усмешкой глядя на Карен. — Господи, да шучу я, шучу. Нельзя, что ли?

— Можно, когда это смешно, — ворчит Карен. — Вдобавок ехать домой слишком поздно.

— Расслабься, у меня есть комната. Кстати, отличная. Тетенька из бара сказала, что это последняя приличная комната, какая у нее свободна.

Карен видит кислую мину Карла и быстро меняет тему:

— Ты решила, чем будешь заниматься, ведь скоро начнется новый семестр?

Несколько недель назад Сигрид сообщила, что записалась на основной курс правоведения, но вообще-то не знает, хочет там учиться или нет. В глубине души Карен удивилась, что гимназию она все же закончила с хорошими оценками, несмотря на большие пропуски. Но, к ее ужасу, Сигрид начала расспрашивать о возможностях поступить осенью в полицейское училище. Уже одна мысль, что в будущем Сигрид столкнется с пьянством, наркотиками, взломами, тяжкими телесными повреждениями и всем прочим, что относится к полицейской работе, наполняла ее тревогой.

Сигрид пожимает плечами.

— Я же говорила: не знаю.

— Юриспруденция всегда пригодится, независимо от того, чем ты надумаешь заняться позднее, — начинает Карен. — Верно, Карл?

Карл протестующе поднимает руки.

— Только не втягивай меня. Стало быть, у тебя новая мама, Сигрид, — добавляет он, поднимая стакан.

Секунду-другую царит тишина.

— Черт! — Карл резко отставляет стакан, даже расплескивает пиво. — Я не… я просто… Извини.

— Все нормально, — говорит Сигрид. — Не твоя вина, что мамаша умерла.

Карен вообще молчит. Пульс стучит в ушах, она будто под водой. Будто неосторожно наступила на едва схватившийся за ночь лед и провалилась. Где-то далеко-далеко слышится звук телевизора, голос Карла, который что-то сокрушенно говорит Сигрид, а она его успокаивает. Они совсем рядом и бесконечно далеко.

Не смея перевести дыхание, Карен замерла и идет ко дну. Не смеет протянуть руку и взять стакан, потому что разобьется. От любого движения она рассыплется, разлетится и исчезнет, как хлопья пепла на ветру.

И сквозь хаос до нее доносится тот голос, что нашептывает про границу, которую нельзя переступать. Напоминает о незримой колючей проволоке, окружающей ее существование. Внутри там по-прежнему Матис и Джон. А снаружи нет ничего. Ничего твоего, говорит голос.

Черт побери, она сняла защиту, когда Сигрид неожиданно появилась в ее жизни, грязная, злая, полная собственных бед. И, не думая о последствиях, она принялась вновь заботиться о ком-то, дуть на раны, стараться, чтобы все уладилось.

“Она не твоя дочь, запомни”.

Теперь снова голос Карла. Он наклонился, старается поймать ее взгляд:

— Как ты, Карен?

Она медленно выныривает на поверхность, поднимает голову, судорожно вздыхает. Раньше она тоже так делала, знает, как быстро изобразить улыбку, успокоить их.

— Я просто устала. День был долгий, надо пойти прилечь.

И не глядя в тревожные глаза Сигрид, Карен встает и идет к себе в комнату. Раздевается, становится под душ. Только когда открывает привезенный Сигрид несессер, выдавливает на щетку зубную пасту и видит в зеркале свое лицо, приходят слезы.

Она не знает, долго ли шла. Слегка наклонясь вперед из-за ветра, шла по извилистой гравийной дороге на север, вдоль берега, от паромной пристани в Люсвике. Шла мимо домов и посеревших лодочных сараев, притулившихся меж скалами и морем, а вокруг мало-помалу светало. Шла мимо бухточек с замерзшими прибрежными лугами, мимо укрытых снегом можжевеловых кустов и остатков стенок, окружавших площадки, где сушили сети. Печально смотрела на руины общих усилий уберечь рыбачьи сети от пасущихся животных. Коллективная борьба за сохранность сетей до следующего выхода в море. Пока тюлени снова их не порвут. Она как наяву слышит ругань отца, помнит тревогу, таящуюся в проклятиях.

Карен упорно шла, чувствуя, как внутри что-то растет, что-то по-прежнему караулящее под поверхностью, словно крокодил в илистой реке, готовый к нападению.

Не сказав никому ни слова, она ушла из гостиницы, как только проснулась. Оделась и ушла. Сперва спустилась к пристани, увидела, как один из вонючих желтых колоссов приближается с другой стороны пролива. Когда паром подошел совсем близко, она отвернулась и пошла прочь. Мимо сейнеров и траулеров в рыбной гавани, мимо старой уродливой контейнерной гавани, где теперь швартуются только ледоколы да таможенные катера. Ставила одну ногу перед другой и шла, меж тем как мысли кружили в голове, а морозный воздух обжигал легкие.

Она останавливается, смотрит на часы. Без двадцати восемь. Карл Бьёркен, вероятно, уже на полпути в судебно-медицинский центр Равенбю. Надо будет позднее позвонить ему.

И Сигрид. Вместо того чтобы постучать и разбудить ее, Карен послала эсэмэску. Написала, стерла, написала снова, сомневаясь в каждом слове, а потом отослала.

Сигрид не ответила. Наверно, еще спит.

Карен опять останавливается, глядит в серо-белую бесконечность. Вбирает в себя тишину, пока дыхание посылает сигналы — облачка белого пара. Чтобы успеть на совещание с Бюле и его людьми, пора поворачивать обратно, думает она. Выпить где-нибудь чашку кофе и перекусить. Необходимо сосредоточиться на работе, отбросить все прочие мысли и то, что шевелится внутри.

В тот же миг звонит мобильник.

— Привет, Сёрен, — отвечает она, быстро глянув на дисплей.

— Ты где, черт побери? Я проезжал мимо того места, где ты живешь, но тетка-администраторша сказала, что ты уже ушла. Едешь в Равенбю?

— Нет, мы с Карлом договорились, что в этот раз на вскрытии будет присутствовать он.

— Трусиха. Но я звоню не поэтому. Из лаборатории пришли результаты по Фредрику Стуубу. Через некоторое время получишь все по электронной почте, но, если хочешь, я коротко сообщу самое важное, пока не забыл.

— Давай. Так что вы нашли?

— Если начать с места убийства, то нам удалось зафиксировать частичный след обуви, оставленный не Бюле и не ребятами из службы спасения. Он оставлен правым ботинком “Тимберланд” сорок четвертого размера, с внутренней стороны стерт сильнее. На разворотной площадке наверху уйма следов от покрышек, так что надеяться там не на что. На теле Фредрика Стууба не обнаружено ничего. Все волоски либо его собственные, либо собачьи. Зато в доме… какого черта! Вот идиот!

Карен вздрагивает и чуть отводит трубку от уха, Сёрен Ларсен тем временем продолжает браниться. Потом слышатся хлопок дверцы, быстрые шаги и возбужденные голоса. Ларсен явно держит мобильник в руке, и Карен различает отдельные слова: мол, смотреть надо, приоритет проезда справа, страховая компания, чертовское везение, полиция. Затем еще несколько крепких выражений Ларсена и сердитые шаги, опять хлопок дверцы, открывшейся и закрывшейся.

— Что происходит? — спрашивает она немного погодя.

— Ничего. На чем мы остановились?

Карен оставляет сарказм при себе. Все знают, Сёрен Ларсен уверен в собственной шоферской непогрешимости, а всех остальных считает неумехами. Однако, по слухам, его страховые взносы с годами достигли заоблачного уровня. Вероятно, я виновата в поощрении преступной деятельности, поскольку разговариваю с ним, когда он сидит за рулем.

— На доме Фредрика Стууба, — говорит она, обрывая свои размышления. — Скажи, что вы хоть что-то пригодное обнаружили.

— Не знаю, для чего тебе это пригодится, но мы обнаружили две серии свежих отпечатков пальцев, которые не принадлежат ни Фредрику Стуубу, ни его сестре. Одна из них принадлежит Габриелю Стуубу.

Карен молча вздыхает. Она знала, что Габриель Стууб числится в базах. По словам Турстейна Бюле, два случая незначительных телесных повреждений и несколько штрафов за превышение скорости. Что его пальчики есть дома у деда, возможно — но только возможно, — представляет интерес. Если бы не одна маленькая досадная деталь: сам Габриель тоже мертв.

— А другая серия?

— В базе их нет, но если ты найдешь кого-нибудь, кто с твоей точки зрения представляет интерес, предлагаю сразу взять у него отпечатки.

— Больше ничего?

— Я пока не закончил… Разуй глаза!

От резкого гудка клаксона на другом конце линии Карен снова отводит трубку от уха.

— Черт побери, Сёрен, — говорит она. — Можно ведь пойти на курсы…

— Мне? Да он вообще водить не умеет. Не иначе как купил права в интернете.

— Говори, что вы нашли, и закончим разговор, спасем человеческие жизни.

— Компьютер. Который обнаружили вы с Бюле. С ним пока не закончили, там масса материалов по истории Ноорё, рунам, запасам трески, рыболовным квотам и гидратированному цементу, будь они неладны. А еще кой-какие документы из университета, договор о найме, исследования плесени и прочая ерунда. Ты получишь копии, сама посмотришь. И веб-статистика, в которой, насколько я понял, нет ничего сенсационного. Кроме всего упомянутого, он в основном занимался изучением родственных связей и сбором грибов. Да, вдобавок искал глистогонные средства для собак.

Черт, что еще за гидратированный цемент, думает Карен. И ведь сейчас никак нельзя спросить у Сёрена Ларсена объяснения, чем раньше он сосредоточится на дороге, тем лучше.

— Ладно, мы с Карлом внимательно все прочитаем и посмотрим, нет ли там чего интересного, — говорит она. — Это все?

— Не спеши, самое любопытное на десерт. Фредрик Стууб разослал ряд мейлов, на которые, пожалуй, небезынтересно взглянуть. Точнее, на один. Бьёрну Гроту. Отправлен двадцать второго декабря.

Ларсен делает театральную паузу. Карен ждет, прижав трубку к уху.

— Ну, Сёрен, не томи, — раздраженно говорит она спустя несколько секунд. — Что он там написал?

Голос Сёрена Ларсена с явным удовольствием продолжает:

— Буквально вот что: “У меня есть информация, которая может остановить Ваши планы по расширению. Свяжитесь со мной как можно скорее”. Подписано: Фредрик Стууб, с указанием номера мобильника.

— Можете задержаться на минутку?

Скрежет передвигаемых стульев заглушает вопрос, и Карен кладет ладонь на плечо Турстейна Бюле, который тоже собирается встать.

Он опять садится.

— Мне надо поговорить с вами наедине, — тихо говорит она.

Утреннее совещание в люсвикском участке закончилось. Допив кофе и прихватив с собой несколько коржиков, Рёсе, Андерссон и Сванемарк выходят.

Показания гостей винокурни дали удручающе однообразный результат. Как и супруги Грот и их дети, остальные участники подтвердили, что праздник удался и настроение было прекрасное. Конечно, все изрядно захмелели, Новый год как-никак, и Гроты не поскупились. Но, кроме Габриеля Стууба, никто не скандалил. К счастью, Йенс Грот и Бергвалль с ним разобрались. Двое сказали, что видели, как Габриель ковылял в направлении гостиницы, и подумали, что он решил лечь спать. Потом внимание целиком сосредоточилось на другом, и зрелище фейерверка, взлетающего с площадки и взрывающегося над морем, все единодушно признали неповторимым. Да, Гроты впрямь не поскупились. А Габриеля Стууба после его ухода никто не видел.

Ингемар Бергвалль признал, что весьма бесцеремонно оттащил Габриеля от фейерверков. Пихнул его в снег неподалеку от склада и послал к черту. Но после этого Бергвалль сразу вернулся к месту запуска, что подтвердили по меньшей мере два человека.

Лишь единственная гостья, жена одного из складских работников, показала, что видела Габриеля уже после начала фейерверка. Некая Лианна Драге, медсестра по профессии, несколько раз оглядывалась на Габриеля. На ногах он держался, хоть и весьма нетвердо, однако ее беспокоило, что ему придется весь путь до гостиницы проделать в одиночестве. Вдруг поскользнется и останется лежать в снегу. Поэтому Лианна Драге немного успокоилась, когда в свете первой ракеты увидела, что он свернул к складу. Пусть лучше торчит поблизости, хотя спьяну и действует всем на нервы, подумала она. Потом и ее внимание полностью переключилось на фейерверк, и больше она его не видела.

“Итак, вопрос в том, куда он двинул после скандала и кого встретил. Ведь кого-то же явно встретил, тут сомнений нет. Значит, по меньшей мере один из тех, кого мы опрашивали, лжет”, — подытожила Карен и заметила, что у Рёсе дрогнул уголок рта.

“Н-да, если убийца не посторонний, — сказал он. — Откуда вам известно, что он вообще был на празднике? Любой мог зайти на территорию винокурни, и никто бы не заметил”.

“Так-то оно так, — ответила Карен с деланным спокойствием. — Но прежде чем опрашивать все островное население, предлагаю сосредоточиться на тех, кто, как нам известно, находился на месте преступления. Возможность была в принципе у всех, только вот у кого имелся мотив”.

Бьёрна Грота надо вызвать прямо сегодня, думает она, пока помещение пустеет, и эту задачу никому поручать нельзя. При разговоре непременно будет присутствовать Карл Бьёркен. Вопрос в том, что́ я вообще могу доверить людям Бюле, думает она, просматривая свои записи. Предстоят новые допросы участников праздника, с акцентом на Лианне Драге и Ингемаре Бергвалле, новые допросы остальных членов семейства Грот и супругов Трюсте, ознакомление с содержимым компьютера Фредрика Стууба. Надо бы еще разок потолковать и с его сестрой, думает она, и пульс учащается при мысли о такой уйме задач. Вдобавок не мешает снова поговорить с Оддом. Так или иначе, Рёсе был прав в одном: на территорию винокурни мог незаметно пробраться любой.

Карен закрывает дверь, оборачивается к Бюле и сообщает, что́ Фредрик Стууб писал Бьёрну Гроту.

— Мать честная, — говорит он. — Но было ли у него что-нибудь или это просто пустая болтовня, вот в чем вопрос. Ведь большинство местных считали его весьма твердолобым. Он писал в местную газету и политикам возмущенные письма о вандализме в Гудхейме. Требовал круглосуточной полицейской охраны мегалитов. Только подумайте, полицейские в форме, в три смены на ветру.

— Возможно, это ничего не даст, но проверить все равно надо. Я начну и погляжу, что получится. Попробую прямо сейчас хотя бы бегло просмотреть файлы Фредрика Стууба.

Она листает свои записи.

— Мы с Карлом займемся Уильямом Трюсте и его женой, как только закончим с Бьёрном Гротом. И кто-нибудь должен поговорить с секретаршей… — Карен ищет имя в своих записях. — С Эвой Фрамнес. Вы можете с ней потолковать?

Бюле кивает:

— Конечно. Но все-таки людей надо побольше. Здесь ни у кого нет опыта в расследовании убийств, вы же знаете.

— Перед совещанием я говорила со Смеедом и сказала ему насчет подкрепления. Но ждать времени нет. Я хочу как можно скорее побеседовать с Бьёрном Гротом и на этот раз не намерена ехать на винокурню. Кто-нибудь из ваших людей может доставить его сюда после обеда, скажем, около трех?

— Я распоряжусь, чтобы кто-нибудь из ребят позвонил ему и, если надо, доставил сюда. Пусть Бьёрн порадуется, что нынче суббота.

— Почему?

— Вряд ли ему накануне решения о расширении охота столкнуться с чиновниками или с членами областного управления. У них наверняка куча вопросов, а сидят они аккурат через дорогу.

— Однако, насколько я поняла, он уже получил добро. Все решено?

— В принципе, но формально решение принимается после шестого января, на первом заседании нового года. Есть риск, что пойдут разговоры и процесс затянется. Ведь политики всегда поджимают хвост, как только СМИ чуют жареное.

— Я вообще-то не собиралась надевать на него наручники. А новость, что на винокурне случилось убийство, уже и так обнародована.

Они обсуждают остальные задачи на день, а когда Бюле уходит, Карен направляется в помещение, отданное ей под кабинет. Тесный чуланчик без окон, где раньше хранились конфискованные вещи, до сих пор половину его занимает исполинский несгораемый шкаф. Втянув живот, она протискивается мимо него, кладет на письменный стол свой ноутбук и входит в интернет.

Резюме насчет содержимого компьютера Фредрика Стууба — одно из кратчайших, какие она видела в расследованиях. Отсылки к определенным документам и веб-сайтам занимают всего несколько страниц формата А-4. Как и говорил Ларсен, и документы, и поисковая история действительно сосредоточены на считаных темах. Карен решает оставить сбор грибов и собачьи глистогонные на потом. Открывает вордовский документ, помеченный как “Семейство Хусс”, и тотчас перед ней открывается тщательно нарисованное фамильное древо. Текст минимальный, чтобы все древо уместилось на одной странице.

Карен увеличивает изображение, начинает слева направо просматривать имена и отмечает, что фамилия Хусс всплывает лишь в середине XIX века. До тех пор явно преобладают скандинавские предки со своими патронимами, ячейка за ячейкой Андерссоны, Нильссоны да Карлссоны, которые зарабатывали на пропитание, арендуя землю, занимаясь рыболовством, а порой работая на таможне. Но в 1867 году невесть откуда появляется некий Герхард Хусс и женится на Хильде Андерсдоттер, отмечает она и скользит взглядом дальше, к их сыну Альбину Хуссу, владельцу угольных копей.

Как и говорил Бюле, сыновей у старика Хусса и его жены не было, только две дочери. Обе вышли замуж и не дали роду угаснуть, хотя имя Хусс исчезло. С растущим безразличием Карен прослеживает древо дальше и выясняет, что Фредрик Стууб был кузеном отца Уильяма Трюсте. Оба — отпрыски семейства, некогда одного из самых богатых в Доггерланде. Правда, Фредрик оставил после себя больше 70 000 марок, дом и несколько гектаров старых угольных разработок, которые, собственно, не имеют ценности в этом вымирающем краю.

Вопрос в том, имеют ли эти родственные связи вообще какое-то значение для расследования, думает Карен. Уильям, конечно, связан с обеими жертвами, но в любом случае не унаследует ни гроша. И у него алиби, по крайней мере на момент убийства Фредрика, напоминает она себе.

Зато, поочередно убив сперва Фредрика, а затем его внука, экономически безусловно бы выиграла жена Габриеля, Катя. Бракоразводный процесс еще не закончился, и теперь она получит и тот дом, где жила вместе с Габриелем, и унаследует все, что досталось ему от деда. Но не очень-то верится, чтобы мать двоих детей сама решилась на два убийства или наняла киллера ради 70 000 марок и двух домов на Ноорё.

Карен закрывает этот документ, кликает следующий. В нескольких папках Фредрик собрал множество материалов и разрозненных фактов о мегалитических сооружениях, каменных курганах и дольменах по всему миру вкупе с фотографиями и различными теориями об их назначении и датировке. В одной из папок есть даже карта северо-восточных районов Ноорё с дорогами, помеченными красным. Последний документ — pdf под названием “Экологическое исследование земель. Расширение гудхеймской гостиницы и строительство конференц-центра”.

Со вздохом она начинает просматривать отчет, отмечая формулировки типа “эксплуатируемая территория”, “описание культурно-исторических последствий”, “перенос дороги в восточном направлении”, “значительные затраты”, “детальный план” и “малое воздействие”. Надо попросить еще кого-нибудь прочитать, думает она и откидывается на спинку стула. Насколько она понимает, вывод таков: проект можно одобрить при условии, что изначальные планы строительства дороги будут изменены. Затраты возрастут, но реализовать проект все же возможно, иначе говоря.

Если Фредрик Стууб рассчитывал использовать против гротовских планов именно этот документ, то совершенно зря, думает она и трет затылок. Легкая головная боль напоминает о себе.

Она продолжает просматривать документ за документом, раскручивает поисковую историю в компьютере Фредрика Стууба. А когда добирается до папки, обозначенной “Работа”, вздрагивает от неожиданности. Перед нею документ, озаглавленный “Прием на работу после выхода на пенсию по старости” и представляющий собой договор между Университетом Равенбю и доцентом на пенсии Фредриком Стуубом.

Карен переходит на сайт университета и тянется за телефоном.

— Да, это Дженни, я на беговой дорожке!

Голос радостно запыхавшийся, будто ректор Равенбюского университета снимает удачный инстаграмовский ролик и охотно сообщает об этом звонящему.

Как только Карен представляется и излагает свое дело, нетерпеливость в голосе Дженни Олдер идет на убыль.

— Да, конечно, я знаю, кто такой Фредрик Стууб, — говорит она, все еще учащенно дыша. — Хотя, честно говоря, только по имени. Он не работает у нас уже много лет. Можно спросить, в чем дело? Я не могу просто так делиться информацией.

Карен как можно короче сообщает, что Стууба нашли мертвым поблизости от его дома и что ее задача “собрать все сведения”. “Дело чисто рутинное”.

— О, в самом деле печальное известие, — безразлично роняет Дженни Олдер. — Но я пришла сюда на работу, как раз когда он вышел на пенсию, потому и знала его в первую очередь по имени, как я уже сказала. Отчего он умер? Я понимаю, вы не можете этого сказать, но ведь он был весьма стар.

Значит, СМИ не называли имен ни Фредрика, ни Габриеля, хотя ни для кого на Ноорё не секрет, какие имена подразумеваются в их анонсах. А вот Дженни Олдер, видимо, никак не связывала новость о двойном убийстве с Фредриком Стуубом. Карен не видит причин просвещать ее по этому поводу.

— Я не отниму у вас много времени, — говорит она. — Собственно, я хотела поговорить с кем-нибудь, кто может коротко рассказать, над чем работал Фредрик Стууб.

На другом конце линии короткая заминка. Но в итоге Дженни Олдер решает, что такая информация, пожалуй, не подпадает под гриф секретности.

— Он преподавал биохимию и занимался соответствующей научной работой. Во всяком случае, преподавал он до две тысячи двенадцатого, когда ушел на пенсию. После этого мы заключили договор, согласно которому он в течение еще пяти лет имел доступ к нашим лабораториям и оборудованию, чтобы иметь возможность завершить свои исследования. Это я помню, поскольку Фредрик Стууб заключал такой договор одним из последних. Сейчас у нас другая политика по отношению к бывшим сотрудникам.

— Какая же?

Дженни Олдер отвечает не сразу:

— В сущности, речь идет о приоритетах. Мы довольно долго обсуждали плюсы и минусы от работы пенсионеров. С одной стороны, передача знаний, с другой — новая ориентация деятельности и ресурсов. В итоге было решено более не позволять пенсионерам продолжать работу.

— А какими исследованиями занимался Фредрик Стууб?

— Он работал с микотоксинами. Ну, то есть с разного рода грибковыми ядами. В частности, СМИ нередко приглашали его как эксперта. Например, когда несколько лет назад поднялась шумиха по поводу афлатоксина в рисе.

Карен вспоминаются строки из анонсов вечерних газет, кричавшие, что рис, который ты спокойно ел всю жизнь, теперь опасен для жизни.

— Но он проработал не весь срок, а только до конца две тысячи пятнадцатого, если память мне не изменяет, — продолжает Дженни Олдер. — Как я поняла, он отошел от дел и, надо надеяться, нашел себе другое занятие. Многие не желают уходить на пенсию, но со временем обычно смиряются. Думаю, такие проблемы есть во всех профессиях.

Она произносит эту фразу с доверительным смешком, подразумевающим согласие собеседника. И Карен реагирует совершенно инстинктивно. Этаким учтивым снисходительным сожалением. А поскольку она не делает поползновений поддакнуть, Дженни Олдер продолжает уже другим тоном, намекающим, что, с ее точки зрения, разговор окончен:

— Последние годы мы, как я уже говорила, не видели его и не слышали, однако я, разумеется, немедля проинформирую всех на факультете. Вы не знаете, когда состоятся похороны? Хорошо бы сообщить нам по мейлу. Вполне вероятно, кто-нибудь захочет присутствовать.

Со вздохом Карен заканчивает разговор.

Черт, старость не радость, думает она, продолжая отсматривать материалы из компьютера Фредрика Стууба. Как и сказала Дженни Олдер, профессиональные интересы Стууба явно касались всяческих микотоксинов, и действительно, есть отсылки к ряду газетных публикаций, где он выступил в качестве эксперта и писал о токсичной плесени в рисе, о черной плесени при нарушениях в строительстве и о риске грибковых ядов в яблочном муссе и соке. Она пробегает глазами непонятные термины и цифры сравнительных замеров содержания афлатоксинов, охратоксина, патулина, бодуэнии, трихотеценов, зеараленона и фумонизинов, но не находит никакой связи с гротовской винокурней.

О находках грибковой плесени в крепком спиртном Карен в жизни не слыхала, но мало ли о чем она знать не знает? Надо постараться все проверить. Плесень при нарушениях в строительстве куда понятнее. Подобные случаи вызывают громкий скандал, в зависимости от масштаба и последствий, думает она. Может, здесь найдется связь со строительными планами Гротов. Не слишком правдоподобно, но все-таки возможно.

Надо, чтобы все это непременно просмотрел кто-нибудь еще, уныло думает Карен и смотрит на часы. Уже четверть второго, в самом деле, пора закусить, а то ведь голова разболится не на шутку. Она выключает компьютер, и в ту же минуту звонит телефон.

Карл Бьёркен не выказывает ни намека на дурное самочувствие, хотя только что присутствовал на вскрытии.

— Я на пароме и чертовски проголодался. Ты обедала?

— Ничего?

— Ноль. Бьёрн Грот вообще не ответил на угрозу Фредрика Стууба или что уж там это было. Айтишники восстановили всю удаленную почту, даже то, что убрали из корзины. Черт их знает, как они это делают, но Ларсен сказал, что больше никакой переписки между Фредриком Стуубом и Бьёрном Гротом не было.

Они расположились в ресторанчике поблизости от паромной пристани. Карен встретила Карла у парома, и теперь оба как единственные посетители сидят в заведении, которое, пожалуй, скорее заслуживает названия портовой забегаловки. Простые деревянные столы и алюминиевые стулья, стенной декор в виде непременных рыбачьих сетей, “картины маслом”, изображающие корабли в бурном море. Символы веры, надежды и любви на сей раз воплощает выброшенное морем большое бревно, которое грозно нависает над кухонной дверью.

Карл Бьёркен пожимает плечами.

— Ну, он ведь мог позвонить или просто зайти к Стуубу, не посылая мейла. Пожалуй, это даже вероятнее, если у старикана действительно было чем угрожать гротовским планам.

— Может быть, послушаем, что он скажет. А что Брудаль выяснил на вскрытии?

— Ты действительно хочешь услышать до обеда?

— Выкладывай.

— Ладно, но сюрпризов не жди. — Карл отпивает глоток пива. — Горло Габриелю Стуубу перерезали зубчатым ножом. Кнут считает, скорей всего обоюдоострым охотничьим, у которого с одной стороны насечка поглубже, а с другой — помельче. Чертовски эффективный в обоих направлениях, так сказать.

— Ну-ну, — роняет Карен. — Так или иначе, сейчас он на дне Северного моря.

— Во всяком случае, нож вошел в шею сбоку и одним махом перерезал кадык.

— Замечательно. Еще?

— Ты же знаешь нашего милашку Брудаля, он никогда и ничего не утверждает на сто процентов, но довольно уверенно сказал, что в момент нападения Габриель сидел, прислонясь к дереву, и напали на него неожиданно, сзади. Это подтверждают следы на брюках и легкое обморожение ляжек.

— Короткая расправа, иными словами.

— Нож вонзили справа со спины, так что с очень большой вероятностью мы имеем дело с убийцей-правшой.

— Какой сюрприз! Что-нибудь еще?

Карл качает головой.

— Что касается убийства, ничего, однако на теле Габриеля Стууба были синяки, указывающие на то, что несколько дней назад он с кем-то подрался. То есть ко времени убийства они не относятся, но сутки или двое назад он определенно получил несколько крепких тумаков. Кроме того, в крови обнаружены следы кокаина, а печень, по словам Кнута Брудаля, в чрезвычайно плохом состоянии для такого молодого человека.

— Мы знаем, что он пил, но с виду казался спортивным. Стероиды?

— Брудаль тоже об этом говорил, но тут надо подождать результатов экспертизы. Ну, в общих чертах приблизительно все. Посмотрим, что найдет Сёрен.

— Ясное дело, множество следов ДНК, которые недвусмысленно укажут, кто перерезал бедняге горло. А его мобильник небось тихо-спокойно лежал в кармане?

Карл фыркает:

— Само собой. Нет, ставлю сотню, он отправился следом за орудием убийства. Но тут мы, надо полагать, все-таки получим от оператора распечатку звонков… Наконец-то. — Он оборачивается к официантке.

Карен с удовольствием смотрит на исходящие па́ром глубокие тарелки, которые та ставит перед ними. Забегаловка ли, нет ли — рыбный суп они, во всяком случае, готовить умеют, думает она, втягивая запах моллюсков, трески, сладких водорослей и чеснока. Официантка не успела отойти, а она уже отламывает и сует в рот кусочек черного хлеба. Оба едят быстро и жадно, в молчании, обжигаясь супом и остужаясь глотком пива. Через десять минут Карен откидывается на спинку стула и устремляет взгляд в окно.

— А ты чем занималась, пока я торчал в Равенбю? — спрашивает Карл. — И кстати, что, черт побери, было с тобой вчера вечером?

— Я начала просматривать файлы Фредрика Стууба, — отвечает Карен, делая вид, что второго вопроса не слышала. — Там есть документы и старые мейлы, в которые надо вникнуть поглубже.

Карл доедает суп, подчищает тарелку кусочком хлеба, сует его в рот.

— Да? И о чем там речь? — невнятно говорит он.

— Стууб, видать, был упрямец и считал, что всегда прав. Во всяком случае, как и говорил Бюле, регулярно писал письма в газеты и местным политикам. То он недоволен расписанием паромов по выходным, то протестует против решения обложить налогами мусоропереработку в Вальбю, то жалуется на халатность полиции в отношении нелегальной свалки мусора. Ну, и куча бесконечных сетований на нарушения скоростного режима и вандализм. Прежде всего, на вандализм в Гудхейме. Есть и старые мейлы, посланные дочери, и несколько ее ответов.

— Ульрики? Матери Габриеля, умершей от гепатита?

— Да, и читать это очень грустно. Я не успела просмотреть все, но он был в отчаянии из-за ее болезни и предлагал массу альтернативных возможностей лечения. Странно, особой близости между ним и внуком, кажется, никогда не было. Но, возможно, Габриель был прав. После смерти Ульрики Фредрик слегка зачудил.

— Или после потери своего ребенка боялся прикипеть душой к кому-то еще. Может быть так или?..

Тишина.

Неужели Сигрид рассказала ему? — думает Карен, подыскивая какой-нибудь ответ. Вчера вечером, когда я ушла. Нет, она бы никогда…

Слышно только, как на кухне звенит фарфор, время остановилось.

— Что тебе известно? — немного погодя спрашивает она.

— Да ничего, — спокойно говорит Карл. — Но я не глухой и не слепой, а как полицейский могу сложить два и два. И вчера вечером, когда сел в калошу, видел реакцию.

— А что тут удивительного? Она же недавно потеряла мать.

— Я не о Сигрид. О тебе. Официально я знаю, что ты была замужем, жила в Лондоне и после развода вернулась домой.

— Тогда ты знаешь все, что нужно.

Откинувшись назад, Карл смотрит на нее.

— Сколько мы уже работаем вместе?

Карен пожимает плечами:

— Лет пять-шесть, наверно.

— Семь, — уточняет Карл. — Ты мне доверяешь?

— Сам знаешь.

— Тебе не кажется, что пора рассказать всю правду?

Такое ощущение, будто ее вот-вот буквально разорвет надвое. Инстинкт твердит, что надо лгать дальше. Никто не должен знать, никто на работе, только самые близкие друзья. Это решение она приняла еще десять лет назад, когда согласилась работать в уголовном розыске. Тогдашний начальник, друг ее матери, знал, что произошло, и позаботился об официальной версии. Разведена, детей нет. Никаких вопросов, никаких разговоров о случившемся. Только так она сможет жить дальше. Если она и сейчас не отступит от этой версии, Карл больше не задаст такого вопроса, она знает.

А с другой стороны, бесконечная усталость. Мучительная пустота, которую всегда оставляет ложь. Карен резко сглатывает комок в горле. Открывает рот, снова закрывает.

Потом чувствует тепло большой ладони Карла, накрывшей ее руку, и в следующий миг слышит свой голос. Монотонный и чужой, думает Карен, он доносится словно из дальней дали:

— Ты знаешь, что я много лет прожила в Англии?

Карл кивает, и голос продолжает:

— У меня были муж и сын. Джон и Матис. Они погибли в автомобильной катастрофе.

Карл порывается что-то сказать, но молчит, потому что Карен набирает полную грудь воздуху и, в упор глядя на него, говорит:

— За рулем была я.

Он не отводит взгляд. Пристально смотрит на нее. Молча ждет.

И она рассказывает. Говорит о том, что словами описать невозможно. О том, как дальнобойщик неожиданно повернул, о том, что Джон и Матис погибли мгновенно, а ее саму вырезали из автомобиля, причем почти без физических травм. О том, как полиция позднее сообщила, что дальнобойщик накачался амфетаминами, чтобы доставить груз в сроки, назначенные экспедиционной фирмой. О том, что она не могла оставаться в Лондоне. Единственный путь к жизни — вернуться. Домой. В Доггерланд, в Лангевик, в дом, где она выросла.

Карен рассказывает обо всем. Только ни словом не упоминает о ссоре с Джоном в то утро, о раздражении, заставившем ее сесть за руль, хотя вообще-то вести машину должен был он. Ни слова о том, что она толком так и не привыкла к правому рулю, хоть и прожила в Лондоне столько лет. Ни слова о чувстве вины, которое с тех пор грызло ее каждый день. Отъедало по кусочку.

Но все остальное она рассказывает. Без эмоций, будто речь идет о ком-то другом.

И она не тонет.

Все происходит ровно в четверть пятого. Неожиданно, как бывает, когда от резкого порыва ветра окно распахивается настежь и тотчас же грозит опять захлопнуться. Возможный выход.

Большая сумка, и ничего больше, только самое необходимое. Сердце бьется учащенно, когда Эйлин Рамнес думает о большой спортивной сумке, которую спрятала за садовой мебелью, сложенной в кладовке возле гаража. Эту сумку она упаковала меньше сорока часов назад и оттащила в единственное место, где он, пожалуй, ее не найдет. С уверенностью лунатика она тогда бесшумно сновала между шкафами, ванной и кухней, все время бдительно прислушиваясь к каждому изменению в его храпе. А закончив, простирнула мокрые пижамные штанишки Тюры.

Сейчас, глядя на кафельную стенку перед собой, Эйлин вновь мысленно перебирает содержимое сумки. Две перемены одежды для малышей и одна для нее самой, белье, лекарства, болеутоляющие таблетки, пакетик конфет, две тонкие книжки сказок, новая банковская карточка, зарядник, наличные. Паспорта, ее собственный и детей, надо будет забрать из сейфа. Она прочла об этом в Сети, сама бы не додумалась. Конечно, без паспортов нельзя. Почему я об этом не подумала? А еще медвежонок и кролик, если я про них забуду, то дети… Мысли растекаются.

Я не смогу, думает она. Черт, он прав, я же ничего не умею.

Она отрывает клочок туалетной бумаги, вновь смотрит на часы. Семь минут назад Бу без предупреждения сел в машину и уехал в контору. Субботний вечер, удивленно думает она. Почему-то ей всегда представлялось, что если такое вообще случится, то в будний день. В обычный рабочий день, когда у нее будет достаточно времени, чтобы все сделать как надо. Сегодня он просто заберет в конторе документы и через час вернется, если поедет прямо домой, а глядишь, и раньше, если поспешит.

Нет, времени слишком мало, думает она. Слишком рискованно. Лучше подождать до другого раза. Может, он теперь на несколько дней уймется, обычно так и бывает после такого взрыва, как нынешней ночью. Разумнее подождать до после праздников, когда он опять начнет работать по-настоящему. Тогда я смогу все лучше спланировать, не дергая детей.

Она встает, застегивает брюки, спускает воду. Чувствует внутри уколы боли. Поднимает регулятор смесителя, моет руки, смотрит, как вода льется по обручальному кольцу, стекая в широкую раковину и в слив. Она поднимает голову, встречает свой взгляд в зеркале, смотрит на почти полностью заплывший правый глаз, на черную болячку на разбитой губе, новые следы пальцев на шее. На этот раз бессмысленно доставать коробочку с крем-пудрой разных оттенков. Даже Бу это понял. “Мама поскользнулась на лестнице”, — сказал он вчера за завтраком. Ответом было молчание. Она склонилась к Миккелю, чтобы успокоить мальчика, но не посмела встретиться взглядом с Тюрой.

Эйлин опять быстро смотрит на часы, прошло уже одиннадцать минут. Если я… нет, не успею, надо подождать. Ради детей…

Мысли обрываются, перед глазами одна за другой мелькают картины: медвежонок Тюры, лужица мочи на лестнице. Мгновенная догадка еще прежде, чем она открыла дверь детской. Миккель спал, ни о чем не ведая, как она и думала. И Тюра. Спрятавшаяся под одеялом, с широко открытыми глазами, в мокрых штанишках.

Эту картину ей не забыть никогда.

“Не бойся, малышка”, — сказала она, снимая с дочки мокрые штанишки и надевая сухие.

Тюра не ответила.

“Все уладится, мама обещает”, — снова и снова повторяла она, поглаживая ее по голове.

“Мама обещает”.

Стиснув зубы, Эйлин Рамнес выдавливает немного жидкого мыла, обмазывает палец, пробует снять кольцо с крупным бриллиантом. Хвастовское кольцо, которое она почти шесть лет носила день за днем, хотя большой камень мешает. Оно всегда было маловато, но в растяжку она его так и не отдала. Никак не снимается. Словно приросло, а паника нарастает, все больше картин мелькает в памяти: досада Бу, когда он силился надеть ей кольцо. Обиженное раздражение, когда она предложила растянуть кольцо или купить другое, попроще. Первая искра гнева. Как она отчаянно усмирила себя, чтобы эта искра исчезла. Как уверяла Бу, что кольцо ей очень нравится, что она любит его и, наконец — игнорируя предупреждающий сигнал, — что ошибалась. Кольцо в самом деле превосходное и вполне ей по размеру. Он был прав, это она дура.

Эйлин тянет и дергает изо всех сил, на миг даже кажется, будто она оторвет себе палец, но тут кольцо вдруг поддается и со звоном падает в раковину. Она инстинктивно подносит руку ко рту, чувствуя боль в пальце, а потом боль в губе, и в этот миг внутри у нее что-то вскипает. Что-то непривычное, жесткое, бурлившее в ней уже два дня. Чувство, которое она почти шесть лет подавляла, но сейчас оно сметает все прочие. Не мужество, не печаль, даже не гнев. Наверно, это ненависть, думает она.

Быстро хватает кольцо, сует в задний карман. Потом гасит свет, закрывает за собой дверь. Семнадцать минут.

Опять хочется в туалет.

Дверь кладовки открывается легко, сумка стоит там, где она позавчера ее поставила, укрытая большим брезентом, под садовым столиком из искусственного ротанга, втиснутая за таким же ящиком для подушек и огромным свернутым зонтом от солнца. Надежное место в разгар зимы. Ставя сумку в багажник, она удивляется ее легкости и думает, что упаковала маловато вещей, наверняка забыла что-нибудь важное.

Двадцать семь минут.

Тюра сидит на диване, смотрит телевизор. Без капризов идет в машину, сама забирается в детское кресло, когда Эйлин весело говорит, что они поедут на прогулку. Не спрашивает куда, но Эйлин все равно продолжает, напряженным голосом:

— Это приятный сюрприз, только надо очень поторопиться, если вы не поспешите, то мы не успеем.

Миккель скинул одежду, которую она утром надела на него, сидит в одних трусиках на полу в кухне, играет в машинки. Не хочет одеваться. Не хочет ехать на прогулку. Оглушительный рев. В конце концов она поднимает вырывающегося малыша, его оглушительный рев гонит по жилам адреналин, и она не может унять дрожь в руках. А потому бросает попытки одеть его, просто несет под мышкой в машину.

Тридцать девять минут.

— Я не хочу!

Миккель пытается выбраться из детского кресла. Со злости на глаза наворачиваются слезы. И у него, и у нее. Только Тюра спокойна. Молча сидит в кресле, смотрит в окно, на коленях медвежонок. Последним усилием Эйлин пристегивает сынишку ремнем безопасности, закутывает его в плед, лежавший на заднем сиденье, захлопывает дверцу, перекрывая сердитый рев. Два глубоких вдоха — и она открывает водительскую дверцу.

Едва сев за руль, она вспоминает про паспорта, они так и лежат в сейфе. Быстрый взгляд на часы, и на миг все мысли стираются, а паника нарастает — она же не помнит код! Господи, я схожу с ума, он прав. Память возвращается, и она опять открывает дверцу. Лжет, чтобы выиграть необходимое время:

— Мы поедем к дедушке и бабушке. Они приготовили вам сюрприз.

Бегом поднимаясь на верхний этаж, она бормочет кодовые цифры. 1872, Господи, сделай так, чтобы он не поменял код. Дрожащими руками ей удается со второй попытки открыть сейф. Паспорта лежат стопочкой, перехваченные резинкой. Она быстро снимает резинку, откладывает паспорт Бу. И в тот же миг замечает кремовую кожаную шкатулку с драгоценностями. Быстро вытаскивает ее, высыпает содержимое на письменный стол, выхватывает то, что принадлежит ей: подарки Бу на день рождения и на Рождество, золотой браслет, полученный от родителей на окончание гимназии, жемчуг, унаследованный от бабушки, дедов старый “ролекс”, — распихивает вещицы по карманам джинсов и в бюстгальтер, начинает убирать остальное, но передумывает. Бу все равно рассвирепеет. Бросив взгляд на беспорядок, она снова бежит вниз по лестнице.

Шесть минут спустя, когда Эйлин Рамнес вновь садится за руль, по спине у нее течет пот, а сердце колотится в горле, да так, что она даже сглотнуть толком не может. Не говоря ни слова, она задним ходом, куда быстрее, чем допустимо, выруливает со двора и сворачивает на шоссе. Едет быстрее, чем надо бы. Видит, как мимо мелькают дома, видит соседа, который, протестующе вскинув руку, резко замирает на краю тротуара.

На заднем сиденье тишина. Вовсе не полная надежд, думает она, глядя на свое загнанное лицо в зеркале заднего вида. Испуганная тишина. Миккель засунул большой палец в рот, маленькие пальчики гладят потертое ухо голубого махрового кролика. Словно почувствовав взгляд Эйлин, мальчик смотрит на нее.

— Малыш, прости, что я накричала на тебя. — Она вымученно улыбается.

Миккель вынимает палец изо рта, голосок тонкий от только что унявшихся слез.

— Думаешь, нам подарят собачку? — спрашивает он.

Тюра молчит.

Еще полкилометра по прямой, она настороженно приближается к перекрестку, боится встретить черный “мерседес” Бу. Думает, что если успеет миновать перекресток и свернуть направо, на магистраль, прежде чем он вернется, то все получится. Он едет из города, в противоположном направлении, и не увидит ее, если она успеет к повороту. Господи, молча молит она, чувствуя, как потные ладони скользят по рулю. Дай мне несколько минут, всего несколько минут. Смотреть на часы незачем, она знает: время истекло.

Какой ветрище; спасительное окошко вот-вот захлопнется. И никогда больше не откроется.

Бьёрн Грот с удивленной миной рассматривает кончики своих пальцев. Глядит на остатки краски, будто никак не поймет, зачем перед ним клали черную подушечку и лист бумаги с десятью пустыми клетками. А потом, будто вдруг охваченный отвращением, принимается тереть кончики пальцев о штанину.

— Увы, более современного оборудования у нас здесь нет, — говорит Карен. — Но с мылом краска легко отойдет. Очень хорошо, что вы смогли прийти сюда в субботу.

— Разве у меня был выбор?

— В общем, нет, — отвечает она с полуулыбкой. — Кстати, может быть, кофе? Или чаю?

Комнатушка тесная, вмещает только маленький столик с диктофоном и четыре стула. Она раздраженно смотрит в потолок: лампа дневного света мигает. Если разговор затянется, наверняка опять разболится голова.

В мысли вторгается разговор с Карлом в портовом ресторанчике. Вопросов он почти не задавал, только слушал. Никаких подробностей, ни слова о до или после, лишь рассказ о случившемся. У нее был муж, был сын, а теперь их нет. Ни сердцебиения, ни дурноты, ничто не рухнуло, хотя она вслух произнесла их имена. Я по-прежнему существую, думает она, бросая взгляд на потолок тесной комнатушки. Мне предстоит провести допрос в комнате с мигающими лампами, но я по-прежнему на поверхности, не утонула.

— Нет, спасибо, но я хочу знать, почему я здесь. — Бьёрн Грот садится на стул. — Я уже рассказал все, что знаю.

Обеими руками он приглаживает шевелюру, словно хочет убедиться, что она на месте.

— Боюсь, вообще-то не вполне все, — говорит Карен. — Вы уверены, что вам не требуется присутствие адвоката?

— Давайте к делу. Мне скрывать нечего.

Карен ждет, Карл включает диктофон, ждет сигнала готовности и произносит:

— Допрос Бьёрна Грота в связи с убийствами Фредрика Стууба и Габриеля Стууба. Суббота, второе января, пятнадцать часов четыре минуты. Кроме Бьёрна Грота, присутствуют руководитель расследования инспектор уголовного розыска Карен Эйкен Хорнби и инспектор уголовного розыска Карл Бьёркен.

— Перейду прямо к делу, — начинает Карен. — Прошлый раз вы сказали, что не знали Фредрика Стууба. Подтверждаете?

— Да, подтверждаю, — сдержанно отвечает Бьёрн Грот. — А что?

— О’кей, тогда я поставлю вопрос иначе. У вас вообще были с ним контакты? Когда-либо, каким-либо образом, по какому-либо делу.

— Конечно, иной раз мы с ним сталкивались, остров-то невелик. Перекидывались словечком-другим насчет погоды и ветра, но и только. К чему вы клоните?

В голосе сквозит легкая неуверенность, едва уловимая, но Карен знает, Карл тоже ее заметил. Не сводя глаз с Грота, она краем глаза видит, что Карл подался вперед, и позволяет ему задать вопрос:

— Как же тогда вышло, что Фредрик Стууб посылал вам мейл?

Он достает распечатку мейла Стууба и одновременно по памяти читает текст, слово в слово:

– “У меня есть информация, которая может положить конец Вашим планам расширения. Свяжитесь со мной как можно скорее”. Что-то непохоже не разговор о погоде и ветре.

Мужчина перед ними мгновенно преображается. Обмякает. Повесив голову, снова смотрит на свои перепачканные краской пальцы. Молчит.

— Что именно имел в виду Фредрик Стууб? Что могло похоронить ваши планы?

— Ничего.

— Ничего? Думаете, мы поверим?

— Верьте, не верьте — дело ваше.

— Ладно, но сейчас мы хотим не верить, а знать. И узнаем, рано или поздно, так что лучше расскажите. Вы связались с Фредриком, как он просил?

— Нет. Мне нужен адвокат. Я передумал.

Карен вздыхает.

— Будьте добры, ответьте.

— У меня нет комментариев. Я не знаю, о чем шла речь, и не связывался с Фредриком Стуубом. Мне нужен адвокат.

— Что ж, тогда мы продолжим разговор завтра. Или, скажем, утром в понедельник? В понедельник в здешнем квартале будет полно политиков. И вы рискуете столкнуться с людьми, у которых есть к вам вопросы. Можете рассказать сейчас или вернуться в понедельник, если вам так удобнее. Рано или поздно вам все равно придется нам ответить.

Карен откидывается на спинку стула и ждет, глядя, как Грот пытается сделать выбор.

— Ладно, — наконец говорит он. — Я звонил ему.

— То есть вы звонили Фредрику Стуубу? Когда?

— Девятнадцатого, в тот же день, когда пришел мейл. Я думал, он сызнова об этой треклятой дороге.

— Можете немного рассказать об “этой треклятой дороге”? — вкрадчиво говорит Карл.

— Старикан был с придурью. — Бьёрн Грот разводит руками. — Втемяшил себе в башку, что новая дорога, которую мы планируем построить, создаст угрозу для этих окаянных мегалитов. Он постоянно там ошивался и вел себя так, будто это его частная собственность.

— Так он был прав? — вставляет Карл. — Новая дорога и конференц-центр безусловно могут оказать сильное воздействие на… памятники древней культуры.

Бьёрн Грот фыркает:

— Эти камни простояли там две тысячи лет и прекрасно переживут дорогу, которая пройдет почти в километре от них. Да, мы планировали проложить ее ближе, но ведомство по культуре и окружающей среде выступило против, мы изменили проект, и он был одобрен. Обойдется намного дороже, но одобрен. И Стууб это знал.

— Что же он сказал, когда вы позвонили?

— Ничего.

Карен чувствует растущую досаду и открывает было рот, но Грот перебивает:

— Я сказал, что у него будут большие неприятности, если я отнесу его мейл в полицию. Ведь это очень смахивает на шантаж.

— И на это он ничего не ответил?

— Ну, он сказал, чтобы я не завирался, он никому не угрожал, но если захочет, то вправду может пригрозить. После чего швырнул трубку, я слова сказать не успел. Говорю же, старикан был с придурью.

— Н-да, и что прикажешь об этом думать? — спрашивает Карен, после того как Бьёрн Грот ушел.

Усталым жестом она отводит от глаз прядку волос, щурится на мигающее освещение.

— Лично мне хочется пива и хорошую порцию виски, — со вздохом отзывается Карл. — Любого, только не гротовского.

— Боже милостивый, что это?

Карл Бьёркен наклоняется вперед, поворачивает шею, чтобы глянуть в боковое окно. Они свернули с магистрального шоссе, прямо перед указателем, отмечающим границу между округами Скребю и Гудхейм. Четырехэтажная постройка из желтовато-белого песчаника, которую Карл рассматривает со смесью любопытства и недоверчивости, грозно вырастает перед ними все выше и выше, чем ближе они подъезжают. Само здание, не считая размеров, совершенно заурядное — этакий огромный коробок, поставленный на попа. То, что приводит на ум открытку скорее с изображением немецких Альп, а не исхлестанных ветрами ноорёских пустошей, — это устремленные в уныло-серое небо четыре башни, которые, словно мощные столпы, высятся вокруг центрального здания. И каждая башня увенчана чем-то вроде средневекового бруствера.

— Хусс, давний владелец угольных разработок, построил его в начале минувшего века, — говорит Карен. — Символ мании величия, по-моему.

— Или чертовски маленького члена, — смеется Карл.

— Возможно. “Комплекс”, так его называют на острове. Говорят, Хусс так никогда и не понял двойного смысла.

Карен сбрасывает скорость, сворачивает на прямую, как стрела, подъездную аллею, окаймленную голыми каштанами.

— Ясное дело, ему и подъездная дорога требовалась внушительная, — добавляет она и медленно едет по аллее, поглядывая на дом. — Летом здесь, наверно, красиво.

— Ты раньше здесь не бывала?

— Нет, только проезжала мимо по магистрали. В детстве мне этот дом очень нравился, казался похожим на сказочный замок.

— Н-да, теперь вряд ли есть сходство, — сухо роняет Карл. — Глянь на фасад.

Они огибают насаждения, окружающие что-то подозрительно похожее на замерзший пруд с карпами, и останавливаются перед большой каменной лестницей. Карен заглушает мотор и, наклонясь вперед, смотрит в лобовое стекло на разрушающийся песчаник. Издалека “Комплекс” все еще наводит на мысль о замке, но теперь, помимо повреждений фасада, виден даже тонкий слой черной угольной пыли.

— Сырость, — говорит она, — и угольная пыль. Никакими силами не отчистить, и хуже всего дело обстоит здесь, наверху, поблизости от разработок. Ладно, оставим это на потом, — добавляет она, взглянув на часы.

Без нескольких минут пять. Если повезет, через час они уедут отсюда.

Они успевают подняться только до середины каменной лестницы, когда одна половина широкой двустворчатой двери отворяется и навстречу выходит Уильям Трюсте.

— Полагаю, вам не составило труда добраться сюда, — говорит он с широкой улыбкой, протягивая руку. — Мне в наследство достался отнюдь не скромный домишко.

— В детстве я наглядеться на него не могла, — говорит Карен. — В ту пору он казался мне замком. Да и по сей день… внушительный.

Уильям Трюсте тихонько смеется:

— Можете не деликатничать. В отличие от моего предка мы прекрасно сознаем, что́ имел в виду народ, когда окрестил этот кошмар “Комплексом”.

— Наверно, отопление стоит больших денег, — говорит Карл, оглядываясь в огромном холле.

— Мы используем лишь четверть помещений. Половину нижнего этажа и половину второго, вполне достаточно для нашей маленькой семьи, остальное заперто. Гроты, конечно, платят мне хорошие деньги, так что я не жалуюсь, но, чтобы прогреть весь дом, потребуется, наверно, втрое больше. Пройдемте в комнаты? Жена ждет в гостиной.

Они проходят через холл, откуда широкая лестница с кожаными перилами ведет на площадку, чтобы затем разделиться на две лестницы поменьше и покруче.

— Мы занимаем южную часть дома, — говорит Уильям Трюсте, показывая на левую часть лестницы. — На втором этаже у нас спальни и ванная. Прошу вас, сюда!

Он ведет их мимо лестницы, затем мимо приоткрытой двери, за которой, по-видимому, находится кабинет. Карен отмечает кухню в другом конце длинного коридора и, за перегородкой, еще одну лестницу, на сей раз ведущую вниз.

— Вообще-то мы заняли ту часть дома, где в добрые старые времена помещалась прислуга, — поясняет Трюсте. — Эта лестница ведет в подвальные помещения — продуктовую кладовую и старый винный погреб. У меня там найдутся по-настоящему изысканные вина, но полагаю, вы при исполнении, и соблазнять вас не стоит.

— Увы, — говорит Карл. — Значит, здесь ценится не только виски, даже у начальника винокурни?

— Я называю себя смешанным “злоупотребителем”, — смеется Уильям Трюсте, открывая дверь в удлиненную гостиную. — Позвольте представить вам мою жену. Хелена, это полицейские инспекторы Карен Эйкен Хорнби и Карл Бьёркен.

Женщина средних лет с длинными темными волосами, собранными на шее в хвост, встает с кресла. Они обмениваются рукопожатием, и Карен отмечает, что Хелена Трюсте, не в пример мужу, отнюдь не уверена в себе. Когда их взгляды встречаются, в ее лице проскальзывает нерешительность, почти робость.

— Добро пожаловать. — Она сдержанно улыбается. — Можно вам что-нибудь предложить? Кофе, чай?

Не дожидаясь, что скажет Карл, Карен быстро отказывается. По прошлой встрече она помнит, что словоохотливость Уильяма Трюсте хотя и вызывает известную симпатию, но вместе с тем требует и массу времени, а ей не хочется затягивать визит дольше необходимого.

— Спасибо, мы ненадолго, — говорит она.

Уильям Трюсте делает приглашающий жест, они садятся на темно-синий диван и осматриваются. Интерьер ободряет — ни хрустальных люстр, ни дубовой мебели, ни темно-коричневой кожи, преобладающих у Гротов, а в книжных шкафах стоят книги, купленные в нынешние времена. Однако, как и супруги Грот, Хелена, не спрашивая, берет с сервировочного столика и ставит перед каждым стакан и несколько бутылок минеральной воды, как и положено по доггерландскому обычаю. Не угостить кофе или чаем еще куда ни шло, по крайней мере, если посетители полицейские, таможенники или коронный фогт, но не предложить гостям даже воды совершенно немыслимо.

— Ну что ж, — говорит Уильям Трюсте, усаживаясь в одно из кресел напротив. — Как я понимаю, вы хотите поговорить о вчерашнем дне, но что именно вы хотите узнать?

Десять минут спустя все показания касательно вчерашнего вечера, полученные от Гротов и их гостей, подтверждены обоими Трюсте. Сами они покинули праздник около часу ночи. Хелена Трюсте не пила, и они отвезли домой секретаршу, Эву Фрамнес. От всех остальных рассказ супругов Трюсте отличает только упоминание о том, что во время ужина Бьёрну Гроту позвонили и он выходил из-за стола.

— Но отсутствовал он определенно не более пяти минут, и было это задолго до двенадцати, — уверяет Уильям Трюсте.

— А вы не знаете, по какому поводу был звонок?

— Понятия не имею. Мне только показалось странным, что кто-то звонит в такое время в новогодний вечер. Ведь вся его семья была при нем, да и вряд ли дело касалось работы.

— Вы не помните, он был взволнован, когда вернулся?

— Нет, скорее чуточку огорчен. Но, по правде говоря, мне как-то неловко. Лучше спросите у него самого, что и как.

— Непременно спросим, — говорит Карен, отмечая, что Уильям Трюсте, видимо, жалеет, что вообще что-то сказал.

Она быстро переглядывается с Карлом, откидывается на спинку дивана и передает слово ему.

— Мы хотим, чтобы вы рассказали обо всех возможных угрозах по адресу винокурни или семьи Грот, — говорит он.

Повисает тишина. Хозяин медленно наклоняется, берет открывалку и бутылку воды. Свистящий шум углекислого газа словно бы наполняет все помещение. А ведь он не удивлен, думает Карен, просто старается выиграть время.

— Угрозы семье Грот? — медленно произносит Трюсте. — А в связи с чем?

— Именно в этом мы и хотим разобраться. Например, какой угрожающей расширению информацией мог располагать Фредрик Стууб?

— Угрожающей расширению? Ясное дело, никакой. Мы уже прошли всю процедуру с аналитикой и детальным планом. Через неделю решение поступит в областное управление, и все партии единогласно проголосуют за. Во всяком случае, по моим данным.

— А почему вы так уверены? Оппозиция обычно голосует против. Хотя бы из принципа.

— В парламенте — пожалуй, но не в провинции. Конечно, политические дебаты и здесь могут быть весьма ожесточенными, но в данном случае вряд ли. Ни один местный политик с инстинктом выживания не станет голосовать против того, что может создать рабочие места…

— …и выделить Ноорё на карте, — со вздохом доканчивает Карен. — Бьёрн Грот именно так и сказал. Но по какой-то причине Фредрик Стууб был против расширения. Полагал, что оно угрожает гудхеймским мегалитам, если я правильно поняла.

С тяжелым вздохом Уильям Трюсте откидывается на спинку кресла, и Карен краем глаза отмечает, что жена повторяет его движения. Вероятно, кислорода в их отношениях хватает только для одной сильной личности, думает она.

— Верно, — говорит Трюсте. — Нам придется проложить дорогу, причем гораздо шире нынешней. Практически она станет своего рода продолжением автомагистрали и, согласно первоначальному проекту, должна была пройти сравнительно близко от мегалитов, однако ведомство по окружающей среде этого не одобрило. А сейчас все проблемы благополучно решены. Дорога, конечно, потребует значительно бо́льших затрат, да и вообще весь проект опаздывает с реализацией, но его примут, вне всякого сомнения.

— Выходит, никаких проблем с близостью к гудхеймским мегалитам уже нет? Никаких протестов по поводу того, что район станет эксплуатироваться?

— Нет, я ничего такого не припоминаю.

— Может быть, Фредрика тревожило, что вандализм усилится, поскольку расширение привлечет сюда множество туристов? — спрашивает Карен. — Последний случай оказался, как я понимаю, весьма серьезным.

Уильям Трюсте замирает. Потом морщит лоб, словно бы роется в памяти.

— Это бы объяснило… — с сомнением произносит он. — Хотя… нет.

— Что?

Голос Карла звучит резко, и Карен видит, что Хелена Трюсте тоже замирает.

— Ничего, это ничего не значит. На самом-то деле.

Они молча ждут, видят, как Трюсте опять словно бы проклинает слетевшие с языка слова и подыскивает подходящую формулировку.

— Выкладывайте, — нетерпеливо бросает Карл.

— Эти отверстия, шпуры, — глухо произносит Уильям Трюсте. — Мне и самому это показалось странным. От скучающего молодняка такого не ждешь. К тому же юнцы вряд ли сумели бы спланировать подобную акцию. В смысле, пачкать они мастера, но…

— Спланировать? Взять шлямбур — тут особого планирования не требуется, верно? — перебивает Карл.

Карен пока что молчала. Сейчас она наблюдает за хозяином, который отчаянно старается подыскать другое объяснение, не то, какое пришло ему в голову.

— Вы думаете, к этому акту вандализма имели касательство сами Гроты, да? — говорит она. — И Фредрик Стууб что-то об этом знал.

— Нет. — Трюсте вроде как опять роется в памяти. — Насколько я знаю, на винокурне он никогда не бывал. И не мог ни о чем догадаться.

— Пора высказаться открытым текстом, — говорит Карл Бьёркен. — Что такого на винокурне может связать Грота с просверленными шпурами?

Уильям Трюсте, похоже, борется с собой, меж тем как они ожидают продолжения. В конце концов он набирает в грудь воздуху и на выдохе тихо произносит:

— Эксплозивный цемент.

Хелена Трюсте тоже судорожно вздыхает, как бы запоздало подражая мужу.

— Эксплозивный цемент? — Карен вопросительно смотрит то на Карла, то на Трюсте.

— Им заполняют шпуры, чтобы взрывать камень без динамита, — говорит Карл. — Очень практично, если хочешь превратить древний памятник в мелкий щебень, верно?

Уильям Трюсте кивает:

— Так и есть. Но это же в голове не укладывается.

— И такой эксплозивный цемент, стало быть, есть у Грота? — спрашивает Карен.

— Да, я нашел несколько мешков в кладовой за конторой. И даже не задумался об этом, хоть и не понял, какой нам от него прок.

— Вы ни у кого не спрашивали?

— Кажется, что-то сказал Бьёрну. Но он ответил, что понятия не имеет, как эти мешки там оказались. Он, мол, их не покупал.

— А Фредрик Стууб, как вы говорите, никогда на винокурне не бывал. Вы уверены?

Трюсте смотрит Карлу в глаза и кивает:

— Почти на сто процентов. И если даже он туда заходил, то вряд ли бы мог копаться в кладовой. Сам не знаю, почему я об этом подумал. Наверно, потому, что вы заговорили об угрозах и об этих шпурах, вот я их и связал друг с другом. Нет, о мешках Фредрик никак не мог знать.

А вот Габриель Стууб очень даже мог знать, думает Карен, и рассказать деду.

— Вот оно как, — говорит Карл, защелкивая ремень безопасности. — Вопрос в том, кто придумал хитрый план — Бьёрн или кто другой из членов семьи.

— Настолько ли он хитер, — роняет Карен. — Какой в этом смысл, если дорогу уже одобрили?

— Ну, по-моему, они сэкономят несколько миллионов, если эти треклятые мегалиты превратятся в кучу щебня и дорогу не придется прокладывать вокруг них.

— Несколько точно рассчитанных шпуров, немножко цемента и — бумм! Никаких проблем, так? Что-то мне не верится.

— Тут даже никакого “бумм” не будет. После заполнения шпуров пройдут по меньшей мере сутки, прежде чем цемент раздолбает камень. Превосходно, если хочешь убраться подальше от места преступления.

Карен заводит мотор и молча ведет машину по каштановой аллее, а мысли меж тем все крутятся в голове. Не очень-то правдоподобно, чтобы кто-то из Гротов надумал разрушить древние памятники. Ведь, по идее, мегалиты должны быть важной частью всего проекта по привлечению на Ноорё туристов и участников конференций. С другой стороны, думает она, Фредрик Стууб вполне мог поверить, что они готовы прибегнуть к подобным средствам, чтобы сэкономить несколько миллионов, и исходил именно из этого. Вопрос в том, какая ему выгода посылать мейл Бьёрну Гроту, а не обратиться прямо в полицию. Или в СМИ. Если он в самом деле хотел положить конец расширению, куда эффективнее было бы пустить слух и очернить весь проект.

— Возможно, он не был таким уж идеалистом, — говорит Карл, который явно думает о том же. — Возможно, старикан просто хотел выжать из Гротов деньжат.

— Если он вообще знал про мешки с цементом. Может, речь шла совсем о другом.

Карл не отвечает. Как раз когда Карен притормаживает у дорожного указателя, чтобы вырулить на магистраль, воспоминание наконец-то всплывает из глубин на поверхность.

— Гидратированный цемент, — говорит она, хлопнув ладонью по рулю. — Конечно! Это наверняка то же самое.

Карл достал мобильник, пишет эсэмэску. Наверно, Ингрид, думает Карен. Близнецам еще и двух лет не сравнялось, когда у Бьёркенов наметился третий ребенок, и Ингрид наверняка не рада, что муж вместо планового родительского отпуска опять отозван на работу. Интересно, как Смееду удалось его уговорить, думает она.

— У него много названий, — рассеянно роняет Карл, нажимая на кнопки. — Снигельцемент, так некоторые говорят, но, по-моему, это товарная марка. А что?

— Список тем, которыми Фредрик Стууб интересовался в Сети. Он искал гидратированный цемент.

Карл опускает мобильник на колени, оборачивается к Карен:

— Выходит, в точку. Надо еще раз поговорить с Гротом. Заедем прямо сейчас?

— Нет, подождем. Без адвоката он теперь говорить не станет.

— Мы в самом деле можем подождать до понедельника?

Карлу не удается скрыть надежду в голосе.

— Поезжай домой, — спокойно отвечает Карен. — Гроты никуда не денутся. Если возникнет необходимость потолковать с ними завтра, я могу взять с собой Бюле.

— Значит, ты остаешься?

— Честно говоря, я просто не в силах ехать домой. Хватит и того, что приходится мотаться туда-сюда по этой окаянной магистрали.

— Остров красивый, — смеется Карл. — Но непомерно длинный.

В тот же миг у Карен звонит мобильник.

— Смеед, наверно. — Карен бросает взгляд на часы.

В Таиланде сейчас глубокая ночь. Тогда он вряд ли трезв, со вздохом думает она. Сует в ухо наушник, прикрепляет к проводу маленький микрофон и отвечает официальным тоном.

Но вместо тягучего голоса шефа слышит совсем другой, настолько напряженный, что едва его узнает:

— Привет, Карен, это Лео. Думаю, тебе надо приехать домой. Прямо сейчас.

Толком не понимая как, Карен умудряется не съехать с дороги. Все инстинкты кричат: вытащи наушник! Она не желает слушать. Что бы там ни было, она знать не желает.

— Что стряслось? — спрашивает она и думает, слышен ли голос сквозь шум в ушах. — Неужели Сигрид? — шепчет она, зная, что не иначе как случилось самое ужасное. А то бы Лео не позвонил.

На этот шепот Карл Бьёркен реагирует незамедлительно:

— Сверни сюда. — Он показывает на столб с логотипом автобусной компании. — Делай, как я говорю, Карен.

Решительный голос заставляет ее подчиниться. Она резко тормозит и сворачивает на автобусную остановку.

— Алло! — слышится в ухе голос Лео. — Ты слушаешь? На линии жуткие помехи.

— Что случилось?

— Она сильно избита. И напугана. Сидит на кухне, а избили ее по-страшному.

— Кто ее избил? Если это тот поганец Сэм, я ему…

Воспоминания о бывшем бойфренде Сигрид мелькают перед глазами. Три месяца прошло с тех пор, как они расстались, но Карен знает, что Сэм по-прежнему звонит и уговаривает Сигрид вернуться. Она прямо воочию видит долговязого тощего юнца: еще больше татуировок на руках, чем у Сигрид, еще больше пирсингов и такие же длинные черные волосы. Самуэль Несбё в самом деле выглядит устрашающе, но Карен никогда не думала, что он способен на насилие.

Пока мысли кружат в голове, она рассеянно отмечает, что Карл вынул из зажигания ключи и открывает свою дверцу. В трубке снова голос Лео:

— Сэм? Ты о чем, черт возьми? Ясное дело, ее муж. Этот хренов Бу или как его там.

Все замирает, как во сне. А через секунду тревога сменяется яростью.

— Эйлин, — тихо говорит она. — Бу избил ее?

— Да, черт побери. Она забрала детей, и, по ее словам, только вопрос времени, когда эта сволочь заявится сюда.

— Еду, — говорит Карен. — Но я буду у вас только через несколько часов. Немедленно позвони в полицию и…

— Она не хочет, — перебивает Лео. — Говорит, что сбежит отсюда, если мы вызовем полицию. Мы с Сигрид пытались ее уговорить.

— Ей нужен врач?

— Она и врача не хочет. Твердит, что переломов нет.

— Ты говорил с Марике?

— Нет, сперва позвонил тебе.

Стиснув зубы, Карен размышляет, тем временем Карл твердой рукой ведет ее вокруг машины к пассажирской дверце. Если Бу заподозрит, что Эйлин поехала домой к Карен, он может явиться в Лангевик в любую минуту. И если они попытаются уехать, то рискуют встретиться с ним по дороге.

— Оставайтесь там. Запри все двери и окна и проследи, чтобы Эйлин и дети находились наверху. Она приехала на своей машине или на такси?

— Сама была за рулем. Не знаю, как она умудрилась доехать, но…

— Отгони машину, — перебивает Карен. — Езжай по щебенке мимо моего дома до разворотной площадки, там сверни налево по плоским камням и вниз в ложбину у холма.

— По камням? — уныло говорит Лео.

— Мой папа когда-то разворачивал там прицеп, так что я знаю: если действовать осторожно, то все получится. И машину там никто не увидит.

— Хорошо, — говорит Лео напряженным голосом. — Еще что-нибудь?

— Задерни наверху шторы. Внизу, наоборот, лучше, если вы с Сигрид будете на виду. Но дети и Эйлин пусть до моего приезда сидят наверху. Машину отгони прямо сейчас. И позвони мне сразу, как отгонишь.

— Что там стряслось? — спрашивает Карл, садясь за руль.

— Подругу избил муж, — глухо отвечает Карен. — Черт, я должна была заметить, к чему все идет!

Она с силой ударяет кулаком по бардачку, даже крышка откидывается. Потом бросает взгляд на часы.

— Паром из Люсвика отходит через двадцать восемь минут. Успеем?

Карл молча жмет на педаль газа.

Они успевают. Последними загоняют машину на борт парома, и Карен бессильно стоит на кормовой палубе, глядя, как огни Люсвика нестерпимо медленно тонут во мраке. Она глубоко затягивается сигаретой, а перед внутренним взором стоит дом в Лангевике. Ее дом, где она всегда чувствовала себя в безопасности, несмотря на уединенное местоположение. Последний дом в городе, до ближайшего соседа как минимум две сотни метров, думает она, нащупывая в кармане связку ключей.

Впервые за много лет ей вспоминается табельный пистолет, запертый в шкафу на верхнем этаже. Она стреляла из него при исполнении один-единственный раз, и тогда хватило предупредительного выстрела.

— На твоем месте я бы позвонил коллегам, — говорит Карл, отмахиваясь от дыма.

— Лео говорит, она тогда уедет. Она и в полицию вряд ли заявит.

— Почему? Боится полиции?

— Она боится его. У него связи в верхах.

– “Связи в верхах”? Мы что, говорим о самом Боге-Отце?

— Да нет. Всего лишь о Бу Рамнесе.

— О том самом Бу Рамнесе? Знаменитом адвокате?

— О нем. Он в списках кандидатов от Партии прогресса на осенних парламентских выборах. По слухам, его прочат на пост министра юстиции, если оппозиция победит.

— От Партии прогресса? Не они ли ратуют за ужесточение борьбы с преступностью, за закон и порядок, за увеличение сроков наказания и обязательный пожизненный срок для рецидивистов. Черт их знает, может, они еще и смертную казнь ввести надумают.

— Не совсем, но близко к тому. Прежде всего они требуют увеличить число полицейских на улицах, так что многие наши коллеги голосуют за них. Рамнес, говорят, использует весь свой судебный опыт, чтобы привлечь голоса трусливых граждан.

— Н-да, тогда он реально сменил ориентацию. Ведь, по-моему, он обычно очень ловко избавляет всякую шушеру от тюрьмы.

— Только богатую шушеру. В основном экологических преступников.

— О’кей, но, по-моему, вам в любом случае надо связаться с полицией.

— Я и есть полиция, — говорит Карен, отбрасывая окурок. — К тому же нет уверенности, что он непременно заявится. Я не могу вызывать коллег в Лангевик, если эта сволочь спокойно сидит себе дома. Но сделаю все, чтобы уговорить ее заявить в полицию, — добавляет она. — На этот раз он не выйдет сухим из воды.

Паром наконец подходит к Турсвику, и Карен опять садится за руль. На сей раз она не обращает внимания на знаки ограничения скорости. Ровно через два часа высаживает Карла у ратуши в Санде, а еще через сорок минут сбрасывает скорость и огибает старую лангевикскую гавань. Настороженно высматривая любое движение и свет автомобильных фар, медленно едет по узкой гравийной дороге вдоль моря, минует редеющий ряд каменных домов по левую руку и лодочные сараи на другой стороне дороги. Снег хрустит под колесами, когда она с погашенными фарами неторопливо одолевает последний участок. Наклоняется вперед, глядит на дом. Лампы нижнего этажа освещают несколько метров двора, остальное тонет в кромешном мраке.

Хотя она по пути еще дважды говорила с Лео и хотя он оба раза уверял, что все спокойно — Бу Рамнес не появлялся, — Карен на миг жалеет, что, несмотря на уговоры Карла, не взяла его с собой.

— Звони, если что, — сказал он. — Обещай, что обязательно позвонишь в любом случае.

Уже намереваясь подъехать по крутой дорожке к дому, она замечает тень на лестнице у входной двери. Там кто-то стоит, неподвижно, чтобы его не увидели. Она чувствует, как учащается пульс, накачивая адреналин в каждую мышцу.

Делает глубокий вдох, врубает полный свет и жмет на газ.

Ингрид Бьёркен не оборачивается.

— Ты всерьез говорил? — Она с грохотом ставит сковородку в мойку.

Карл стоит в дверях между передней и кухней. Вместо того чтобы сразу подойти и обнять жену, он инстинктивно остановился и принялся разматывать шарф. Взгляд на по-прежнему обращенную к нему спину Ингрид почему-то включил сигнал опасности. Возможно, всего-навсего потому, что она даже не обернулась, хотя наверняка слышала, как он стряхивает снег на крыльце, а потом, когда он открыл дверь, ощутила дуновение. Взгляд на застывшую спину жены — и он, словно бродяга, останавливается на пороге теплой кухни. Нет, спокойного, уютного вечера в семейном кругу, на который Карл Бьёркен рассчитывал, ему не видать.

Он так и стоит с шарфом в руке, подыскивает нужные слова. Секунду подумывает сказать что-нибудь вроде “привет, дорогая, я тоже ужасно рад тебя видеть”, но понимает, что жена только пуще разозлится.

— Ты о чем? — спрашивает он усталым голосом, в попытке примерить роль мученика. — Я только что вошел после чертовски муторного…

Он осекается, уловив в своем голосе нехватку убедительности. Перехватывает взгляд Ингрид — вокруг тяжелых берцев растекается лужица талой воды. Карен высадила его возле круговой развязки, но за короткую дорогу до дома шапка и плечи успели покрыться белым слоем, и в рифленую подошву берцев тоже набился снег.

— Ты всерьез говорил? — повторяет Ингрид. — Действительно так и думал? Что будешь дома с мальчиками, пока мы не получим места в детском саду. Что я смогу пойти работать. Для меня важно это знать, пойми.

Он не спрашивает, почему важно. Они и раньше говорили об этом, и он помнит почти каждое слово.

— На сей раз мы поделим обязанности, обещай.

Вот что сказала Ингрид, когда узнала, что опять беременна, всего через год-другой после того, как родились близнецы Арне и Фруде. Они не собирались заводить еще детей, не сейчас, ведь и так уже есть двое. Не сейчас, когда они наконец нашли дневную няню и Ингрид может вернуться к работе. В самом деле, на третьего ребенка они никак не рассчитывали.

Но теперь уж ничего не поделаешь, новая жизнь заявила о себе. И он обещал, что на этот раз они полностью воспользуются новым законодательством. Первые десять месяцев Ингрид останется дома, затем ее сменит Карл, пока дневная няня не сможет заботиться обо всех троих детях. Все будет тип-топ, разумеется, они поделят ответственность.

И он действительно говорил всерьез. Действительно собирался сидеть дома с детьми, отдохнуть полгодика от нервотрепки на работе. Да-да, в самом деле думал, что здорово будет немножко отдохнуть, хотя вслух никогда так не говорил.

А потом отдел попал в кризисное положение. Сперва Карен надолго оказалась на больничном, а Эвальд Йоханнисен, у которого возникли неприятности с сердцем, работал вполсилы. Карл был нужен на работе. Может, он все-таки немножко отодвинет отпуск, лишь на несколько недель, пока обстановка не нормализуется? Однако, когда его родительский отпуск наконец стал реальностью, начало октября обернулось началом декабря. А на днях позвонил Смеед. Карл действительно позарез нужен сейчас на службе, не может ли он?..

Всего-то месяц он пробыл дома с ребятами. Точнее, три недели.

— На Рождество, — сказала Ингрид. — И ты почти все время проболел, так что мне пришлось заботиться и о мальчиках, и о тебе.

— Там безвыходное положение, ну что я могу поделать? И фактически на твою долю остается всего пара месяцев. В худшем случае.

О чем она, собственно, спорит? — подумал он тогда. Дневная няня выйдет на работу после Пасхи. Словом, Ингрид осталось сидеть дома всего три с половиной месяца.

— Получается на полгода с лишним дольше, чем мы договаривались. Я должна была выйти на работу в октябре. Ты забыл?

Сейчас он возвращается в переднюю, наклоняется, расшнуровывает и снимает берцы, раздраженно хватает плечики, роняет на пол, поднимает, вешает на них куртку. Какого черта он спешил домой? С тем же успехом мог бы остаться на Ноорё. Сидел бы в гостиничном баре, спокойно пил виски, а не приезжал домой, чтобы его отругали за то, в чем он не виноват. Закон много чего сулит, но только на бумаге. Если бы он в такой вот кризисной ситуации отказал Смееду, то определенно лишил бы себя перспективы на повышение.

С глубоким вздохом он возвращается на кухню. И тотчас чертыхается, наступив в лужу растаявшего снега, про которую успел забыть. Носок мгновенно впитывает ледяную воду.

— Вот зараза, — говорит он, хватаясь за косяк и подняв мокрую ногу, и — замечает улыбку Ингрид, которая не успевает отвернуться.

— Прекрасно, что ты хотя бы убираешь за собой, — говорит она, и он, кажется, чует намек на сдерживаемый смех.

Сам не понимая почему, Карл становится в лужу обеими ногами. Топает по ней, а Ингрид наблюдает за ним с недоверчивым видом. Со смесью раздражения, усталости и желания, чтобы она выпустила на свободу эту промелькнувшую улыбку, он топчется в луже. И в тот миг, когда бросает взгляд на жену, чтобы увидеть ее реакцию, оскальзывается и падает, успев упереться рукой в линолеум. Растерянно садится на порог и замечает, что явно не сумел вытереть лужу как следует, остаток воды впитывают джинсы.

— Н-да, — вздыхает он. — Я тогда правда говорил всерьез. Так и будет. Это же просто… временная загвоздка.

Он тотчас сожалеет о своих словах. Видит, что жена намерена подчеркнуть очевидное: “загвоздка”-де, может, и полезна для его карьеры, но вряд ли для ее. Она открывает рот, обдумывая следующую реплику и глядя на своего высоченного — метр девяносто шесть! — мужа, сидящего на полу в мокрых носках.

— Допрыгался, — сухо бросает она.

И наконец-то. Улыбка, которую она больше не в силах сдержать, улыбка, от которой заурядное лицо становится самым красивым на свете.

— Больно?

Карл кивает.

— Ладно.

Он протягивает руки, тянется к ней в безмолвной просьбе о прощении, о помощи встать и чувствует тепло ее рук, когда она старается поднять его. Со стоном встает на ноги и обнимает жену, запротестовать она не успевает.

— Черт, я становлюсь неповоротлив, — говорит он, уткнувшись губами в ее волосы. — Мальчики спят?

— А как ты думаешь, ведь уже полдесятого. Есть хочешь?

— Хмм. А вино у нас найдется?

Он чувствует, что она кивает.

Я поговорю со Смеедом, думает он. Как только разберемся с этим треклятым делом, сразу поговорю.

— Черт!

Лео заслоняет глаза от света, а Карен глушит мотор. Сердито, чувствуя во всем теле приток адреналина, она поднимается на крыльцо, на ходу кричит:

— Что ты тут торчишь, как жулик? Я подумала, черт побери, это он.

— Вышел покурить, — громко отвечает Лео. — И как только закрыл за собой дверь, услышал, что подъезжает машина, но ничего не увидел. Ты почему едешь с погашенными фарами? Я был совершенно уверен, что явился этот ненормальный. Напугала меня до смерти.

Секунду-другую оба сердито глядят друг на друга. А затем, как по команде, одновременно расслабляются и смеются. Смущенно, с облегчением.

— Найдется сигаретка, прежде чем зайдем в дом? — спрашивает Карен. — Мои кончились, а мне надо успокоиться.

— Держи, freeloader[16].

— Как она? — Карен делает глубокую затяжку.

— Ничего. Синяков полно, но хуже всего, что она ужасно боится.

— А дети? Они поняли, что случилось?

— Не знаю. Они маленькие, а Эйлин, похоже, привыкла скрывать от них правду. Типа, мама упала и ушиблась…

— И они делают вид, что верят. Чтобы не расстраивать ее. Дети понимают куда больше, чем мы воображаем.

— Возможно. Но так или иначе, сейчас они спят. Сигрид показала им кучу всяких новых компьютерных игр, накормила шоколадом, оставшимся от Рождества, короче говоря, отвлекла их. Они, должно быть, считают ее даром Божиим человечеству.

— Может, так оно и есть, — с улыбкой отвечает Карен.

Неожиданно Лео обнимает ее за шею, привлекает к себе. Крепко обнимает несколько секунд, потом отпускает.

— Никогда так не радовался встрече с полицейским.

Эйлин лежит на боку, одной рукой обнимая детей, и Карен вдруг осознает, как давно их не видела. Миккелю, пожалуй, уже четыре, а Тюре — пять. С печальной улыбкой она вспоминает, как отчаянно Эйлин хотела стать матерью после несчетных выкидышей в предыдущем браке. Как Бу Рамнес переменил всю ее жизнь, и меньше чем через полгода она забеременела. И как с его появлением Эйлин мало-помалу исчезла из их будничной жизни. Они видели, как она боролась за свои новые отношения и одновременно за то, чтобы сохранить своих друзей. Слышали, как она почти умоляющим тоном пыталась убедить их, что Бу, конечно, рад бы повидаться с ними, но он как раз сейчас ужасно занят на работе. Больше ни спонтанных звонков, ни завтраков в городских кафе, ни походов в дункерские бары, ни поездок по выходным в Копенгаген или Эдинбург. Сожалеющие отказы от приглашений на праздники, все больше звонков на автоответчик.

Однако никто не усомнился, что Эйлин была счастлива, когда родилась Тюра и они — Карен, Эйрик, Коре и Марике — всей компанией без спросу нагрянули к ней в больницу. В тот раз даже Бу встретил их благосклонно и гордо показал дочку.

После этого было предпринято еще несколько попыток сохранить дружбу. Несколько походов в дункерские кафе, с Тюрой в коляске, однажды обед в гавани. А потом ужин у них дома, в Глитне. За сдержанно-учтивой беседой они старались не замечать, ка́к Бу смотрит на татуированные руки Коре на белой дамастовой скатерти. Да, старались. А потом, всего годом позже, родился Миккель, нежданный подарок. В тридцать девять лет Эйлин наконец получила то, о чем мечтала.

И сейчас, когда она резко просыпается, вид у нее такой, будто она потеряла все.

Инстинктивно она вскакивает, жмется спиной к стене, с ужасом глядя на дверь. В следующий миг ноги у нее подкашиваются, и, закрыв лицо руками, она медленно опускается на пол. Два шага — и Карен рядом.

— Ну-ну, малышка… — Она садится на корточки рядом с Эйлин. — Мы все уладим.

Сердце разрывается смотреть на нее, Карен приходится сделать над собой усилие, чтобы не отвести взгляд. Один глаз почти совершенно заплыл, на разбитой губе черным пятном запеклась кровь. И все же теперь Карен понимает, что самое страшное скрыто под толстым халатом.

Почти полчаса они сидели на полу в спальне, Карен успокаивала подругу, осторожно гладила по голове. Ни слова, только тихие слезы, от которых все худенькое тело пронизывала дрожь, и всхлипы, мало-помалу сменившиеся спокойным дыханием. Чтобы не разбудить детей, Карен шепотом велела Эйлин идти с нею в ванную, помогла ей раздеться, и открывшаяся картина заставила ее невольно стиснуть зубы.

Ей и раньше доводилось видеть такое — спины сплошь в синяках побоев, безнадежную защиту от мужей, наносящих удары. Плечи в следах жестоких пальцев, порванные мочки ушей, из которых вырвали сережки, запекшуюся кровь на затылке, которым били об стену. Да, все это она видела: в доходных домах Горды и Мурбека, в опрятных таунхаусах Санде и Лемдаля и в шикарных особняках Тингваллы и Глитне.

Но никогда не видела такого в собственной ванной.

— Так надо. — Карен достала мобильник.

И отключив все чувства, как привыкла на несчетных осмотрах мест преступления, сделала то, что нужно. Под звуки льющейся в ванну воды, не говоря ни слова, быстро сфотографировала травмы, у Эйлин даже протестовать не было сил. Затем Карен вышла, но дверь оставила приоткрытой.

Слушая, как Эйлин с тихим стоном погрузилась в воду, она прислонилась спиной к стене и крепко зажала рот ладонями.

Сейчас они сидят на кухне. Шторы тщательно задернуты, верхний свет погашен. Только латунный подсвечник, стоящий на столе с Рождества, озаряет помещение. Лео и Сигрид деликатно удалились в гостиную, и сквозь закрытую дверь до Карен доносятся звуки вроде бы какого-то американского боевика. Она подозревает, что оба смотрят на экран невидящим взглядом.

С таким же устремленным на скатерть пустым взглядом сидит и Эйлин, обхватив ладонями кружку какао, сдобренного изрядной порцией виски. Карен и себе плеснула на два пальца в обычный стакан для воды.

— Можешь рассказать?

Эйлин медленно качает головой, поднимает взгляд, секунду смотрит ей в глаза и снова глядит в стол.

— Мне ужасно стыдно, Карен. И я знаю, что́, по-твоему, должна сделать, но, если я заявлю на него, будет только хуже. Фактически я тоже виновата, что все стало вот так.

— Я не собираюсь ни к чему тебя принуждать, — мягко говорит Карен. — Отныне ты сама все решаешь. Все, кроме одного.

Эйлин смотрит в чашку.

— Ты больше никогда не скажешь, что сама виновата. Даже думать так не станешь. Слышишь?

По-прежнему тишина, только шмыгающий звук и быстрое движение руки, утирающей нос.

— Я не раз видела такое, — говорит Карен, — и знаю, что́ будет, если ты вздумаешь вернуться. Это лишь вопрос времени.

Эйлин медленно качает головой:

— Он никогда не даст мне уйти.

— Ты уже ушла. Уже оставила его, худшее теперь позади.

Эйлин поднимает голову, едва ли не сочувственно смотрит Карен прямо в глаза и безрадостно улыбается краешком губ:

— Все только-только начинается. Неужели ты не понимаешь?

Карен ждет.

— Ты что же, уже пыталась? — немного погодя спрашивает она.

— Два раза. Вскоре после рождения Миккеля и еще в начале прошлого года.

— Что произошло? Выпей сперва немного, согреешься, — добавляет она и смотрит, как Эйлин послушно поднимает кружку и кривится, задев разбитую губу.

Карен к своему стакану не прикасается.

— Первый раз я ушла всего на несколько кварталов. Подхватила детей и вышла за дверь, не зная, куда идти. Идиотизм, конечно, через пять минут он заметил и на машине догнал нас на Каупинггате.

— Что тогда случилось?

— На время он притих, будто сам испугался содеянного. Обещал, что такого никогда больше не случится, ну, ты же знаешь…

— Он тогда впервые тебя избил?

— Впервые до крови. До того он обычно крепко, до синяков, сжимал мне руки или хлестал по щекам. Словом, в тот раз я и ушла, потому что увидела кровь на диване. Он ударил меня в нос, — добавляет она. — Думаю, не нарочно.

Карен на миг зажмуривается, обуздывает гнев. Не сейчас, не сейчас.

— А что было в следующий раз?

Эйлин снова поднимает кружку, но тотчас ставит ее на стол.

— Тогда я планировала уйти от него. Собрала сумку с самым необходимым для детей, взяла машину. Сбежала, как только он уехал на работу, поехала на Фрисель. Папа унаследовал там дом после родителей. Маленький такой домик, много лет они его сдавали, а потом он некоторое время пустовал. Мы никогда о нем не говорили, и я была уверена, что Бу про него не знает. И все-таки через сутки он нас нашел. Ему помогли, так он сказал. И он всегда меня отыщет.

Она проводит ладонью по лбу. И тотчас цепенеет, смотрит на окно.

— Это рябина, — говорит Карен, пытаясь скрыть, что и сама испугалась. — Ветки на ветру задевают стекло… Думаешь, твои родители могли ему сказать? — продолжает она, когда Эйлин отводит взгляд от окна. — Рассказали про домик на Фриселе?

— Они тогда были за границей. Позднее я спросила, не звонил ли им Бу. Соврала, что он, мол, хотел о чем-то спросить папу. Но они сказали, что он не звонил. Должно быть, узнал про домик другим способом. Ведь есть еще реестры недвижимости, я полагаю.

К ним Бу Рамнес доступа не имеет, думает Карен.

Вообще-то через областные сайты любой может легко выяснить, кому принадлежит та или иная конкретная недвижимость, но имеет ли кто-то недвижимость в таком-то месте, выяснить не удастся, в этом плане традиционное доггерландское законодательство четко ограничительно. Только полиция и прокуратура имеют доступ к информации о физических лицах — к реестрам, касающимся доходов, средств, долгов, рыболовных прав и недвижимости отдельных граждан. Бу Рамнес мог узнать, что у отца Эйлин есть недвижимость на Фриселе, только через полицейского или прокурора.

Может, она забыла, думает Карен. Может, все-таки однажды обмолвилась об этом доме. Другой вариант ужасен, даже думать об этом не хочется. Вслух она говорит:

— Твои родители знают, что Бу тебя бьет?

Эйлин вяло помешивает ложечкой в кружке, качает головой.

— Папа однажды спросил, но я сказала, что нет, — отвечает она, не поднимая глаз.

Повисает безмолвие, обе думают о минувшем лете, когда Карен задала тот же вопрос. И обе молчат.

— И с тех пор ты не пыталась уйти? — немного погодя продолжает Карен. — То есть до вчерашнего дня?

Эйлин глубоко, судорожно вздыхает.

— На этот раз тоже ничего не выйдет, — срывающимся голосом отвечает она. — Ты не понимаешь. Он найдет меня, рано или поздно.

— Да, пожалуй, найдет, — спокойно роняет Карен.

— Значит, ты тоже думаешь, что мне надо вернуться домой?

В голосе Эйлин — безнадежность и удивление. Карен наклоняется, накрывает ладонью ее руку.

— Наоборот. Ты никогда не вернешься к Бу, — говорит она. — Я имею в виду, нам надо позаботиться о твоей безопасности, чтобы он не смог навредить тебе, даже если узнает, где ты. Ты больше не одинока.

— Он заберет детей. У меня нет ни малейшего шанса получить опеку, так он говорит.

— Детей у тебя никто не отнимет. Ты уверена, что он никогда их не бил?

— Никогда. Он хороший отец. Это правда.

Карен стискивает зубы.

— Пожалуй, он получит право временами видаться с ними, может быть, даже право на совместную опеку. Но тебя он больше никогда пальцем не тронет.

Слышится шмыганье, когда Эйлин судорожно пытается втянуть носом воздух.

— Он может явиться сюда в любую минуту. Неужели не понимаешь? Может, уже стоит в саду.

— Внутрь он не войдет, — отвечает Карен со спокойствием, которого не испытывает. — Допивай и поспи. Мы будем дежурить всю ночь, а завтра найдем решение.

Они перебирают все варианты, один за другим, и мало-помалу безнадежность тяжким гнетом наваливается на гостиную, где Карен, Лео, Сигрид и присоединившаяся к ним Марике устроили совещание. После того как Карен по телефону рассказала, что случилось, Марике отмела все попытки уговорить ее подождать до утра, немедля села в машину и проделала неближний путь от своего дома в Портланде до Лангевика. Вероятно, на слишком большой скорости, потому что ввалилась на кухню сразу после половины двенадцатого. И вероятно, от сознания, что теперь в доме дежурят четыре человека, Эйлин в конце концов уснула. Или, может, просто от изнеможения.

Они сидят в гостиной и, по мере того как предложения отпадают, одно за другим, все глубже тонут в диване и в креслах. Надолго Эйлин нигде не спрятаться от Бу, это понятно, рано или поздно он выяснит, где она. Сейчас они стараются что-нибудь придумать на ближайшие недели, унять хаос, заручиться временем, чтобы подлечить раны и собраться с силами, чтобы начать процедуру развода.

Дом в Лангевике расположен слишком уединенно, дом Марике в Портланде тоже. Дом Коре и Эйрика в Тингвалле уже лучше, но в ближайшие дни проку от него не будет, потому что хозяева сейчас в Нью-Йорке. Предложение о том, чтобы Эйлин просто забрала детей и на неделю-другую уехала за границу, отметается. Даже если паспорта у нее на руках, Бу наверняка использует этот факт в последующей тяжбе об опеке.

В общем, пока что они топчутся на месте.

— А ее родители не могут на недельку взять детей к себе? — спрашивает Марике, которая до сих пор лишь молча слушала.

— На недельку? Пожалуй, если Эйлин согласится. Она им определенно ничего не говорила. К тому же они опять-таки уехали на праздники. По-моему, в Лондон.

— Тогда у меня, кажется, есть идея.

— Какая? — В голосе Лео сквозит нетерпение. — Есть идея, так выкладывай, черт побери, да поживее.

Вид у него усталый, думает Карен и косится на темные круги под его глазами и на стиснутые челюсти.

— Он умер, — сообщает Марике.

Остальные смотрят на нее пустыми, усталыми глазами.

— Владелец дома, где у меня мастерская, — быстро добавляет она. — Он жил этажом выше. Ему было halvfems[17].

Карен не в силах соображать, что означает halvfems, постигнуть логику датских числительных она даже не пыталась. С ее точки зрения, совершенно безразлично, в каком возрасте владелец дома, где расположена мастерская Марике, сыграл в ящик — в семьдесят пять, в восемьдесят три или в девяносто четыре. Она бросает взгляд на часы. А Марике спокойно продолжает:

— Теперь он мой. Весь. Сын хотел по-быстрому заключить сделку. Et voilà![18] Он целиком мой, — уточняет она на чистом доггерландском.

Повисает тишина. Карен, Лео и Сигрид недоверчиво глядят на нее, неуверенные, правильно ли истолковали странную смесь доггерландского и датского.

— Что ты сказала? Ты купила дом? — наконец произносит Сигрид. — Весь дом?

— Угу. Я ведь просто снимала мастерскую и не могла рисковать, чтобы дом купил кто-то другой и выставил меня за дверь. Там наверху есть комната и кухня. Я думала, ты, Карен, воспользуешься ею как скрыткой, но с этим можно подождать.

До них доходит не сразу. Потом следуют контрольные вопросы: да, она купила весь дом. Да, наверху есть пустая квартира, однушка с кухней, обшарпанная, но вполне просторная, притом в центре, так? Целыми днями и полночи в округе кишит народ. Для сна, может, и не очень хорошо, зато надежно. Пожалуй, не слишком удачное место для детишек, разве что на несколько дней, решение безусловно временное, но Эйлин может пожить там, пока не станет на ноги, если ее родители заберут детей к себе. Кроме того, думает Карен, покупка пока не зарегистрирована в базах недвижимости.

И когда Лео и Сигрид, смертельно усталые, уходят спать, а Карен сидит вдвоем с Марике, дежурит, ей вспоминаются слова подруги:

“Я думала, ты воспользуешься ею как скрыткой”.

Квартира для ночевки в городе, место, где можно переночевать, когда работаешь допоздна. Место, где можно на день-другой уединиться, когда в Лангевике чувствуешь себя в тесноте. Когда не выдерживаешь. Ведь это шанс не говорить Лео: собирай манатки и уходи. Шанс произнести слова, какие надеялась услышать от нее Сигрид, а она со страху так и не смогла сказать: “Ну конечно, ты можешь жить здесь”.

Укрытие для Эйлин, пока она в нем нуждается, но потом…

Карен с трудом выпутывается из фантазий. Так нельзя.

— У меня нет средств, Марике, — говорит она.

— Мне твои деньги не нужны.

— Ты бы наверняка могла получать три-четыре тысячи марок в месяц.

Марике сдвигает очки для чтения, с усталой миной смотрит на нее поверх них и отвечает по-датски:

— Серьезно, Карен. У меня денег больше, чем нужно.

Все воскресное утро они устраивают Эйлин в квартире над мастерской. И после долгих уговоров она наконец-то соглашается рассказать все родителям и заявить в полицию.

Вполне сознавая риск, что ловкий адвокат может использовать смешение ролей, в официальном визите в полицию Карен не участвует. Или подруга, или полицейская, но не то и другое сразу. Она ждет в квартире с Тюрой и Миккелем, а Марике едет с Эйлин в полицейское управление. С помощью сластей, затрепанной книжки со сказками, которую нашла дома в Лангевике, и собственного мобильника она изо всех сил старается развлечь детей. И все же отчетливо чувствует их беспокойство. А когда встречает безмолвный взгляд Тюры и видит в глазах девчушки что-то, чего там быть не должно, ее охватывает неуверенность. Что-то шевелится внутри, грозно ворчит, пытается разрушить опоры.

— Мама скоро придет. Все опять будет хорошо, — говорит она.

А заметив, что они ей не верят, спускается с ними в мастерскую, велит раздеться и отпускает на волю. Позволяет пачкаться глиной, слышит смех, когда маленькие пальчики, тельца, волосы и мордашки покрываются пятнами сине-зеленой глины и беспокойные мысли на время уходят. Даже негодующие протесты, когда полчаса спустя Карен запихивает их под душ, а потом снова одевает, звучат приятной музыкой по сравнению с большеглазой тишиной.

Но когда Марике и Эйлин возвращаются из полиции, Марике идет прямиком к холодильнику, достает три стакана, джин, вермут и оливки. Карен отмечает, что она в ярости, но ради Эйлин старается держать себя в руках. Тот, кто принимал заявление, явно не оправдал надежд Марике.

— Я за рулем, — говорит Карен, качая головой, когда Марике вопросительно приподнимает бутылку с джином. — Но я поставила кофе.

Эйлин смотрит на часы.

— Я тоже не буду. Мне надо быть начеку, хотя бы пока мама с папой не заберут детей.

Родители Эйлин обещали приехать прямо из аэропорта. Вероятно, не на шутку перепуганные — собрались из Лондона домой, с покупками, а тут такое! Эйлин связалась с ними, как раз когда они, нагруженные пакетами, садились в такси возле гостиницы в Бейсуотере. Потрясенные, они выслушали дочь и, не задавая вопросов и не уточняя детали, обещали сразу приехать. Конечно, они возьмут детей к себе. На несколько дней, подчеркнула Эйлин, максимум на неделю, пока все не успокоится и они не найдут более удобное жилье. Поехать с родителями к ним в Ракне она не решилась, из опасения, что Бу заявится туда. Детей он вряд ли сможет забрать, пока не найдет няньку. Или не отыщет Эйлин.

— Сейчас он охотится за мной. А не за детьми.

Она выглядит спокойнее, думает Карен. А может, в медленных движениях подруги, когда та поднимает кофейную чашку, читается смирение? В тот же миг сигнал мобильника заставляет Эйлин вздрогнуть и расплескать кофе. Карен быстро достает телефон, бросает взгляд на дисплей.

— Это Сигрид, — успокаивает она Эйлин и встает, включив связь. — Привет, Сигрид. Можешь секундочку подождать?

Быстрым шагом она выходит из гостиной, крепко прижимает мобильник к уху и затыкает пальцем другое, чтобы не было слышно, как шумят Тюра и Миккель, которые с криками бегают в носках по деревянному полу, не обращая внимания на попытки Эйлин унять их.

— Пускай шумят, — слышит она голос Марике. — Внизу никто не живет.

— Привет, Сигрид, — снова говорит Карен.

— Черт, Карен, он совсем сбрендил!

Голос на другом конце линии срывается. Смесь тревожного возбуждения и бессвязных слов — у Карен по спине пробегает холодная дрожь. Прижимая мобильник к уху, она идет в ванную, закрывает за собой дверь, садится на крышку унитаза.

— Успокойся, Сигрид, я ничего не поняла. Что случилось?

— Он был здесь. Только что. Пытался ворваться в дом. Черт, у него совсем крышу снесло!

— Ты имеешь в виду Бу? — спрашивает Карен, хоть и знает ответ.

— Я, черт побери, не знаю, как его зовут. Муж Эйлин, он искал ее.

— Он ушел?

— Думаю, да. Я слышала, как отъехала машина. Но Лео весь в крови.

— Лео пострадал? Нужен врач?

С удивлением Карен слышит собственный голос. Спокойный, деловитый, будто внутри она не рассыпается на части.

— Нет, он говорит, это кровь из носа, но ты должна приехать.

— Выезжаю. Успокойся, я сейчас же выезжаю.

Бу Рамнес заглушает мотор, откидывается на спинку сиденья. Все прошло лучше, чем он смел надеяться. Конечно, он рассчитывал, что дома будет сама Карен, а не какой-то тип, который откроет дверь и вдобавок пустит в ход кулаки. Но это ему определенно на руку. Эйлин попросит прощения и вернется домой, в этом он ничуть не сомневается, хотя, по правде говоря, не думал, что она будет отсутствовать так долго. Уже сутки. И если она не дома у своих родителей или не сидит в доме Карен и, несмотря ни на что, не выходит, то наверняка прячется у этой датской шлюхи. Или, может, у гомиков в Тингсвалле. Никого другого у нее нет.

Обеими руками он приглаживает волосы, чувствуя, как болит колено и как по телу растекается усталость. Ладно, пусть помучается до завтра. Пусть сидит и ждет, когда он ее отыщет. Черт, он ее отыщет. Они оба это знают.

Волна ярости снова учащает пульс. Какого черта она затеяла? Вечно провоцирует его, а потом делает вид, будто во всем виноват он. Она что, не понимает, в какую безнадежную ситуацию загоняет его и в профессии, и в политике? Знает ведь, что у нее нет ни единого шанса на победу. Она создаст проблемы, но не победит. Это он объяснил ей достаточно ясно? Никакой суд не отдаст ей опеку, если услышит его версию. Вероятно, ему удастся заставить полицию вернуть детей домой прямо сейчас. По крайней мере, если он разыграет все свои карты. С другой стороны, в одиночку он заботиться о детях не может, а ее они вернуться домой не заставят. Нет, лучше подождать, пусть сама капитулирует.

Бу Рамнес отстегивает ремень безопасности, открывает дверцу. Резкая боль пронзает колено, когда он поворачивает ногу. Может, прямо сейчас позвонить в полицию и рассказать, что произошло у Карен в Лангевике? Разве закон воспрещает зайти домой к общей знакомой и спросить, не у нее ли находятся его любимая жена и дети? А вот набрасываться на людей с кулаками как раз противозаконно. Не тот ли это тип, что был в доме у педиков в новогоднюю ночь, кстати говоря? Играл на гитаре, хотя на сцену поднялся совершенно в кусках. Наркоман хренов, ясное дело, и живет теперь дома у Карен. Что ж, ничего удивительного.

Он захлопывает дверцу машины, взгляд задерживается на садовой мебели в другом конце гаража, в кладовке. Она ведь обычно стоит не так? Сдвинута с места, защитная пленка сорвана. Это же Эйлин… В ту же секунду он понимает. Чертова кукла все спланировала. Не как в тот раз, когда взяла куртку и ушла. Или когда сдуру уехала в старую родительскую хибару на Фриселе. Легкий укол тревоги. Неужели на сей раз она по дурости вправду заявит на него в полицию? Неужели эта чертова полицейская шлюха ее уговорила?

Бу Рамнес выхватывает мобильник из внутреннего кармана пиджака. Лучше сразу нанести удар во всю силу.

Сутки, думает он. Двух суток быть не должно, черт побери.

Сорок минут спустя Карен видит ватный тампон в левой ноздре Лео и кровавые пятна на его футболке. На моей футболке, поправляет она себя и отмечает, что Лео опять позаимствовал одежду из ее запасов. На этот раз он выбрал белую футболку минимум двадцатилетней давности, с рекламой поставщика лодочных моторов. Футболка папина, еще раз поправляет она себя и отмечает, что Лео глубоко залез в ящики на чердаке, раз ее нашел. А когда он спрашивает, не выпьет ли и она стаканчик и, не дожидаясь ответа, достает одну из лучших ее бутылок эльзасского вина, у нее нет сил протестовать.

— Ты уверен, что не стоит съездить в больницу? — спрашивает она, прежде чем поднять бокал.

— Да ладно. Кровь уже не идет. Смотри! — Он вытаскивает тампон.

— Во всяком случае, завтра ты должен съездить в участок и подать заявление.

— Черта лысого я добровольно попрусь в полицию. Они сколько раз меня задерживали.

— Сейчас все иначе, Лео.

— Вряд ли. Они знают, кто я. К тому же мне не хочется, чтобы они знали, что я живу здесь. Да и ты ведь тоже не хочешь.

Пожалуй, он прав. Лео Фриис неоднократно попадал в участок за бродяжничество и пьянство, а кроме того, за нанесение незначительных телесных повреждений, за что его, конечно, в тюрьму не посадили, но сейчас наверняка припомнят. Слова бывшего бомжа мало что значат против слов солидного адвоката. Да и на нарушение неприкосновенности жилища не пожалуешься; Бу звонил в дверь и действительно попытался войти, но Лео его оттолкнул, за что и получил в нос. Вероятно, как раз сильное кровотечение напугало Бу Рамнеса, заставило сесть в машину и уехать. По словам Лео, который отнесся к случившемуся куда спокойнее, чем Сигрид, все заняло считаные секунды. Услышав возбужденные голоса, она ринулась вниз по лестнице, но самой стычки уже не видела.

— Ты уверен, что первым толкнул его? — спрашивает Карен, глядя на засохшую кровь возле носа Лео.

— К сожалению. Он пытался шагнуть через порог, ну, я его и оттолкнул. Он бы рухнул навзничь, если б тотчас не ударил в ответ. А так только треснулся коленкой о каменную ступеньку. Ему небось больнее, чем мне, — добавляет Лео с довольным видом.

— Будем надеяться.

— Эйлин заявила на него?

Карен кивает:

— Да, в конце концов заявила. Они с Марике ездили в участок. Эйлин поговорила и с родителями, они позаботятся о детях несколько дней, чтобы те, по крайней мере, жили спокойно.

— Ты еще не звонила Коре и Эйрику?

— Эйлин сама позвонила, спросила, нельзя ли ей немного пожить с детьми у них, когда они вернутся из Нью-Йорка. Придумала что-то про ремонт дома и про то, что Бу уезжает в командировку.

— Почему она не сказала как есть?

Карен пожимает плечами:

— Не хотела говорить об этом по телефону, и мне кажется, как раз важно, чтобы она действовала по собственному усмотрению. Так или иначе, Коре с Эйриком будут дома в четверг вечером. Эйрик, кажется, сказал, что они могут вернуться раньше, но Эйлин решительно отказалась. По-моему, он догадывается, в чем дело.

— Возможно. А ты догадывалась? Понимала, что он ее бьет?

Карен молча глядит в бокал. Она догадывалась? Ведь должна была догадаться? Должна была остаться при своем мнении, несмотря на протесты Эйлин. Или приняла ее ответ, потому что так было проще всего?

— Что у них там плохо, я понимала, и подозрения у меня были. Но, когда настолько не симпатизируешь человеку, как я Бу, трудно отличить фантазии от реальных сигналов опасности.

Лео кивает.

— А когда я прошлым летом спросила ее напрямик, она рассмеялась: мол, какой глупый вопрос, — продолжает Карен. — Но в глубине души я, конечно, подозревала, что она лжет. Ах ты черт!

Она резко умолкает, прикрывает рот рукой.

— Что такое?

— Она звонила мне на прошлой неделе, в понедельник, кажется. Спросила, нельзя ли ей заехать, но я-то была на Ноорё, занималась расследованием. Помню, я удивилась, ведь не один год минул с тех пор, как она хотела вместе позавтракать или выпить пива, но потом я напрочь забыла про этот звонок. Господи, какая же я дура! Уж кому-кому, а мне надо было понять…

— Тебе?

— Ну да, я же полицейская. Встречала и мужей, которые распускают руки, и жен, которые подают заявление, а потом забирают. “Он так сожалеет. Вообще-то он хороший, когда не пьет”. Я видела детей, которые каждый вечер, лежа в постели, затыкают уши.

— Невозможно уснуть, когда затыкаешь уши пальцами. — Лео встает. — А если не затыкаешь, то опять-таки не уснешь. В том-то и проблема.

Карен смотрит на его спину, а он, стоя у мойки, неловко наливает стакан воды. Он знает, о чем говорит, думает она.

— Твой отец?

Лео пожимает плечами.

— Отчим. И не только спьяну. Я его ненавидел.

Несколько часов спустя, когда Карен лежит в постели, она уже знает, что́ надо делать. Она планировала завтра утром пораньше вернуться на Ноорё. Успеть на совещание с Турстейном Бюле и его людьми. Придется им ее подождать.

С нее хватит.

Она ждет в машине. Наблюдает за потоком по-понедельничному усталых, строго одетых мужчин и женщин. Видит, как некоторые останавливаются у подъезда дома № 72 по дункерской Идунгатан. Видит, как они набирают код, отворяют стеклянную дверь и исчезают, направляясь к лифтам и лестницам. Карен знает, что идут они в маркетинговые фирмы, компании по импорту и адвокатские конторы.

Он появляется, когда на часах уже половина девятого, и она решает выждать еще минут пятнадцать. Думает, что надо бы уехать, что так, наверно, было бы лучше всего. Потом расстегивает ремень безопасности, открывает дверцу, выходит из машины.

Судя по табличке рядом с домофоном, адвокатская контора “Рамнес и Эк” расположена на пятом этаже. Карен жмет на звонок и ждет, пока не отвечает звонкий голос. Отмечает, что, когда можешь отрекомендоваться инспектором уголовного розыска, имеешь определенные преимущества. С тихим жужжанием дверь открывается, без вопросов, по какому делу или с кем она хочет встретиться.

Молодая женщина в приемной улыбается со сдержанной вежливостью и некоторым любопытством, когда Карен открывает матовую стеклянную дверь и входит.

— Кто вам нужен? — спрашивает сотрудница.

— Мне надо поговорить с Бу Рамнесом, — коротко отвечает Карен и быстро осматривается, чтобы сориентироваться в конторе.

Слева — туалеты и комната ожидания с белыми кожаными диванами, справа — короткий коридор и еще одна широкая стеклянная дверь.

— Вы договаривались о встрече? — спрашивает барышня и кладет руку на телефонную трубку.

— Нет, но дело безотлагательное. Туда, да?

Не дожидаясь ответа, Карен идет к стеклянной двери и слышит, как молодая женщина говорит:

— …из полиции… я не могла остановить… она сейчас войдет.

Открывая дверь, она слышит, как в ближайшей комнате справа швыряют на рычаг телефонную трубку, и быстро нажимает дверную ручку. Бу Рамнес встает с кресла-вертушки, обтянутого светло-коричневой кожей, как раз когда Карен резко захлопывает за собой дверь. Будь у нее время осмотреться, она бы, наверно, отметила внушительные размеры кабинета, толстый персидский ковер и вид на городской парк. Но успевает уловить лишь легкую неуверенность в глазах Бу Рамнеса и пробежавшую по лицу тень злости, потом все это исчезает под маской широкой улыбки.

— О, Карен! — Он вновь садится в кресло. — Или я должен сказать — инспектор уголовного розыска Эйкен? Чему обязан такой честью?

Не отвечая, она придвигает стул и садится прямо напротив него. Несколько долгих секунд молча сверлит Бу Рамнеса взглядом, после чего спокойно произносит:

— Ты немедленно все прекратишь.

— Не понимаю, о чем ты…

— Ты отлично знаешь, о чем я, — перебивает она. — Ты больше носа не сунешь на мой участок и пальцем не тронешь Эйлин.

— Вряд ли моей жене понравится, что ты являешься сюда и вмешиваешься в наш брак.

— Брак? Ты имеешь в виду пыточную камеру? Но теперь этому конец, она все рассказала.

Бу Рамнес откидывается на спинку кресла, улыбается:

— Неужели рассказала?

— Вчера Эйлин была в полиции, подала официальное заявление по поводу того, что ты избивал ее на протяжении нескольких лет.

— И ты была с ней, полагаю? Помогала ей сочинить эту басню.

— Нет, тут тебе не повезло. Заявление принял один из коллег. Эту карту ты в суде не разыграешь.

С доброжелательно-огорченной миной, чуть склонив голову набок, Бу Рамнес смотрит на посетительницу. А когда она умолкает, медленно кивает:

— Та-ак. В суде, говоришь. Значит, я избивал жену, а кроме того, нарушил неприкосновенность жилища. Есть еще обвинения?

— Да, пожалуй. Ты большой трусливый мерзавец, но, полагаю, отдельным пунктом обвинения это не пройдет. Думаю, и без того достаточно.

— Обвинения? — со смешком роняет он. — Вот это вряд ли, Карен.

— Вероятно, раньше знакомства выручали тебя, но на сей раз…

— …она забрала заявление, — доканчивает Бу Рамнес. — Если быть точным, вчера поздно вечером.

Повисает тишина.

— Она сама позвонила, рассказала о своей жалкой попытке. Разумеется, не в меру бурно раскаивалась. Но с истеричными женщинами так бывает. Гормоны и все прочее. Ты наверняка сама знаешь, Карен?

На мгновение все замирает. Вчера вечером перед тем, как они ушли, Эйлин говорила так уверенно. Уверенно и с облегчением, что наконец-то набралась храбрости, наконец-то взяла свою жизнь под контроль. На этот раз она дойдет до конца. А оказывается, пошла на попятный. И интуитивно Карен знает почему.

— Вот зачем ты ездил ко мне домой. Знал, что Эйлин не выдержит, если ты примешься за ее друзей. Сволочь ты поганая.

— Для полицейской у тебя очень живая фантазия. И ужасный язык для женщины, с позволения сказать. Ты ведь женщина, Карен? Хоть и не сумела удержать мужа и родить детей.

С удивлением она понимает, что ничего не происходит. Она по-прежнему на поверхности, сердце бьется ровно, она не рассыпается на куски. Напротив, холодна как лед и видит все четко и ясно.

— Она не вернется, — спокойно говорит Карен. — Хоть и забрала заявление, но никогда не вернется.

— Возможно, пока что, но рано или поздно вернется, — так же спокойно отзывается он. — Знаешь, мне кажется, моей любимой жене просто нужно немного времени для себя, чтобы все хорошенько обдумать. Эйлин всегда была немножко… как бы это выразиться… невротичка. Тебе известно, что она принимает антидепрессанты? Этакие пилюли счастья, причем уже много лет.

— Она не вернется, — повторяет Карен. — Вы разведетесь, и ты оставишь ее в покое.

— Да что ты говоришь? А иначе что?

Карен медленно встает и смотрит на него:

— Иначе я превращу твою жизнь в ад.

Отворив дверь, она слышит приглушенные голоса. Чуть дальше по коридору, склонившись над копировальным аппаратом, стоят мужчина в костюме и женщина средних лет, с седыми волосами, уложенными в пучок. Почти соприкасаясь головами, они штудируют какой-то документ. Из приоткрытой двери соседней комнаты доносится перестук клавиатуры. Когда еще одна женщина, по всем признакам загнанная молодая юристка, прижав к уху мобильник, выходит из комнаты прямо напротив, Карен решается.

Оборачивается и громко, с расстановкой произносит:

— Если ты, Бу Рамнес, еще раз изобьешь свою жену, я лично прослежу, чтобы ты угодил за решетку. В моем мобильнике есть фотографии, которые, по-моему, весьма заинтересуют СМИ.

Одиннадцать секунд спустя Карен Эйкен Хорнби нажимает кнопку лифта и слышит, как за спиной с тихим свистом закрывается дверь адвокатской конторы “Рамнес и Эк”.

Всю дорогу от Дункера до паромной переправы в Турсвике она сидит с наушником мобильного телефона в ухе, которое болит все сильнее. Сперва пробует связаться с Эйлин, та не отвечает. Потом звонит Марике. Рассказывает о своем визите к Бу Рамнесу в адвокатской конторе и о том, что Эйлин забрала из полиции заявление. Как и ожидалось, Марике разражается невнятным потоком датских ругательств, сдобренных несколькими словечками, каких Карен, к своему удивлению, в жизни не слыхала, и обещает немедля поехать в мастерскую и поговорить с Эйлин.

— Думаешь, она пойдет на попятный?

— Не думаю. Вряд ли, когда так много людей знает. Но обещай, что позвонишь, если не застанешь ее.

— Буду там через полчаса.

— Да, во всяком случае, его коллеги теперь знают, что он избивает жену, — мрачно говорит Карен. — Может, на время это его уймет.

— Тебе за это не достанется?

— Возможно, и достанется.

Карен не ошиблась. Не успела она добраться до съезда на Равенбю, как позвонил Юнас Смеед.

— Ты совсем с ума сошла? — рычит он. — Я потратил двадцать минут отпуска на разговор с Вигго Хёугеном. Если бы я не сумел его успокоить, ты бы получила нагоняй.

— Он сволочь.

— Хёуген?

— Бу Рамнес. Да и Хёуген тоже, — добавляет она. — Ты понимаешь, что адвокат Рамнес пытался вчера ворваться ко мне в дом и избил моего друга?

— Я знаю, что он там был, позвонил в дверь и хотел поговорить со своей женой.

— Ее там не было.

— И я знаю, Рамнес утверждает, что в доме не был. Напротив, его встретили таким толчком, что он повредил колено. Скажи спасибо, что он не заявил в полицию по поводу избиения. Звонить в дверь никому пока не запрещено.

— Он пытался ворваться, говорю тебе. Лео его остановил.

— Ты имеешь в виду бомжа, который сидел за нанесение телесных повреждений? Как я понял, он живет у тебя. Чертовски серьезно, Эйкен.

— По крайней мере, он теперь не бездомный, верно?

— Надежным свидетелем его не назовешь, да и тебя дома не было, насколько я понял, так что ты не знаешь, как все было, а?

— Да, но…

Карен умолкает. Если рассказать, что дочь Смееда тоже была в доме, ситуация только ухудшится. И Лео по-прежнему отказывается заявлять в полицию. Утром она сделала новую попытку, но поняла, что его не переубедишь.

— Мне очень хочется отстранить тебя от расследования, — говорит Юнас.

— Ясное дело. Но ты не сделаешь этого, чтобы…

— Но, — продолжает он, — я понимаю, что, чем ты дальше от Дункера, тем лучше. Останешься там, пока не закончишь расследование. И больше никаких контактов с Бу Рамнесом. Ясно?

Карен не отвечает. Меняет тему:

— А когда ты намерен договориться насчет дополнительного подкрепления? Мы с Карлом вдвоем не справимся. У нас два убийства, а народ полеживает себе дома в постельке, вместо того чтобы помочь. Или на пляже, — добавляет она и тотчас жалеет.

Шеф спас ее, если не от увольнения, то, во всяком случае, от отстранения от работы. Не время сейчас еще больше портить ему и так уже скверное настроение.

— Кроме Бьёркена, на месте также Лоотс, — ледяным тоном отвечает Юнас Смеед. — Одна ты пока не там, где надо.

Когда Карен снова входит в люсвикский полицейский участок, она понимает, что начальник не обманул. За столом в комнате для совещаний сидит, помимо Карла Бьёркена, ассистент уголовного розыска Корнелис Лоотс, беседует с Турстейном Бюле и его людьми — Рёсе, Андерссоном и Сванемарк.

— Ну наконец-то, дождались! — говорит Карл, и Бюле тревожно смотрит на него.

Ему бы явно никогда в голову не пришло обращаться к начальству таким манером. Карен садится и тянется за термосом.

— Ладно, — говорит она, — давайте разбираться с делом, или вы намерены весь день трепать языком?

Десять минут спустя Карен делает вывод, что Рёсе по-прежнему выглядит недовольным, но все-таки держит себя в узде, поскольку из центра прислали дополнительную помощь. Возможно, Турстейн Бюле имел с ним разговор. Зато Андерссона и Сванемарк ситуация изрядно приободрила. Они сидят, наклонясь к столу и весело болтая с Корнелисом Лоотсом, и Карен вспоминает, что Лоотс вырос на этом острове. Кроме того, она отмечает, что группа, видимо, сделала перерыв и отнюдь не тратила время впустую. Лоотса ознакомили с состоянием расследования, результатами криминалистических экспертиз и заключениями по вскрытию обеих жертв.

Теперь, позволив Карлу Бьёркену и Турстейну Бюле продолжить подведение итогов, она сама под столом украдкой массирует колено. Но выпрямляется и внимательно слушает, когда Бюле докладывает о разговоре с секретаршей Эвой Фрамнес. Из-за всего случившегося она так и не успела просмотреть его письменный отчет, присланный по мейлу. Правда, через несколько минут с разочарованным вздохом откидывается на спинку стула. Эва Фрамнес назвала праздник чудесным, хотя и сочла, что народ пил слишком много, однако фейерверк был фантастический и супруги Трюсте действительно подвезли ее до самого дома, а вот в поведении Габриеля тем вечером она не слышала и не видела ничего странного, разве только что он жутко напился. Кстати, во время ужина она видела, как он тычет пальцами в мобильник, и подумала, что это неприлично. Хотя теперь многие так делают.

Карл Бьёркен тоже тяжело вздыхает:

— Н-да, мобильник нам нипочем не найти, но когда мы наконец получим от оператора мобильной связи распечатку звонков? А от криминалистов отчет по обыску в доме Габриеля?

— Надеюсь, что сегодня, — говорит Карен. — Сразу после совещания я свяжусь с Ларсеном. Расскажешь, что́ мы узнали в субботу?

Пока Карл Бьёркен докладывает о субботних допросах Бьёрна Грота и о том, что выяснилось в беседе с супругами Трюсте, она отпускает мысли на волю. Глядя, как Турстейн Бюле слушает и записывает, она чувствует укол совести. После того как в субботу вечером сломя голову помчалась домой, у нее не было возможности поговорить с ним. Она только успела послать эсэмэску, что возникли непредвиденные личные обстоятельства и что она вернется самое позднее в понедельник. Доверительное и тесное сотрудничество, думает Карен. На секунду мелькает мысль, не надо ли все объяснить, может, прямо перед всей группой, однако она ее отбрасывает.

Слушает, как Карл Бьёркен заканчивает отчет, а затем начинает распределять задачи.

— Мы пока не опросили участников праздника, которые не ночевали на месте, — говорит она. — В частности, те две пары, которые уехали домой еще до двенадцати, а они ведь могли что-то видеть или слышать. Вы двое можете этим заняться?

Турстейн Бюле и Корнелис Лоотс кивают.

— Мы с Карлом побеседуем с женой Габриеля, Катей. Ты с ней связался? — спрашивает она у Бьёркена.

— Да, у нее сегодня выходной, так что мы можем заехать в любое время.

— Отлично. А затем, если Ларсен даст добро, взглянем на дом Габриеля. Как знать, — она с примирительной улыбкой смотрит на Турстейна Бюле, — может, и у него есть тайник, который Ларсен и его люди проморгали.

Катя Стууб сама открывает дверь желтого деревянного особняка родителей в центре Турсвика. Белокурые волосы собраны на макушке в хвост, легкая припухлость вокруг глаз свидетельствует, что она плакала. За ее джинсы, засунув в рот палец, цепляется девчушка лет четырех, а мальчик, с виду на год-другой старше, недоверчиво выглядывает из-за спины Кати. Чуть дальше в передней мелькает женщина с проседью в волосах, кивает издали, но не подходит.

— Входите, пожалуйста, — говорит Катя, протягивая руку. — Мама обещала занять ребят, чтобы мы поговорили без помех. Не возражаете, если мы устроимся на кухне, тогда они смогут посмотреть телевизор?

— Конечно. — Карен улыбается детям. Локе и Лава, так, кажется?

В мозгу молнией мелькает воспоминание о детях Эйлин, тревога сжимает нутро. Усилием воли она отметает эти мысли. Здесь и сейчас она ничего сделать не может.

Когда они расположились за кухонным столом и после вялых протестов были поданы кофе и яблочный пирог, Карен берет слово:

— Как вам известно, мы здесь в связи со смертью Габриеля. Насколько я поняла, вы официально разъехались, но формально по-прежнему состоите в браке. Так?

Катя Стууб кивает и быстро проводит тыльной стороной руки под носом.

— Да, развод должен был состояться с наступлением нового календарного года, — говорит она. — То есть… я не знаю, как теперь будет. Наверно, я считаюсь вдовой.

— Да, по доггерландскому законодательству, если одна из сторон умирает, бракоразводный процесс автоматически прекращается, — говорит Карен. — Но вы, разумеется, можете подать заявление, что хотите его завершить, — добавляет она. — Это возможно, поскольку развод инициировали вы.

И, безусловно, имеются прецеденты, когда живущая сторона, несмотря на смерть супруга, настояла на продолжении формального процесса, думает Карен. Но они крайне редки. А если случаются, то почти всегда связаны с домашним насилием. Женщины не хотят остаться даже вдовами тех, кто над ними издевался.

— Но в таком случае вы одновременно откажетесь и от всех претензий на наследство, — вставляет Карл.

Катя Стууб явно в замешательстве, однако наживку не хватает, и Карен понимает, что, если они намерены что-нибудь вытянуть из этого разговора, надо задавать прямые вопросы.

— Мы пытаемся составить себе представление о Габриеле Стуубе как о человеке. Можно спросить, как вышло, что вы решили развестись?

— Развестись решила я, — коротко отвечает Катя. — Габриель не хотел.

— А почему вы хотели развода? Он вас бил? — прямо спрашивает Карл.

Катя бросает на него быстрый взгляд, вздыхает:

— Так все думают, но вообще-то было иначе. Габриель никогда не поднимал на меня руку. И на детей тоже.

— Тогда почему?

Они ждут, пока Катя словно бы подыскивает нужные слова.

— Он был… безнадежен, — наконец произносит она и шмыгает носом.

Встает, отрывает от рулона на рабочем столе бумажное полотенце. Сморкается, бросает бумагу в мусорную корзину, потом возвращается за стол.

— Безнадежен? — переспрашивает Карл.

— Да, безнадежен. Жил в каком-то придуманном мире, где мечтал иметь деньги и власть. Причем палец о палец не ударяя, разумеется.

— Но он ведь работал на винокурне?

— Да, был вынужден, чтобы выплачивать долги, но в принципе вся его жизнь сводилась к тому, чтобы найти другие способы срубить денег. Работа у Гротов была лишь неизбежным злом.

Катя не поднимает глаз, собирается с духом и говорит:

— Крал он на винокурне. — Она быстро смотрит на них, ожидая реакции.

Карен кивает, и на лице Кати читается удивление:

— Вы знали?

— Да, это мы выяснили.

— По-моему, о крупных суммах речи не было. Но он крал со склада и перепродавал в кабаки на Хеймё и на Фриселе. Здесь он такие делишки проворачивать опасался.

— Каковы были его связи с “ОР”?

Новый вздох. На сей раз потяжелее.

— Вот поэтому я и решила развестись, — отвечает Катя Стууб, и эти слова как будто бы приносят ей облегчение. — Пожалуй, он был чем-то вроде hang around, не больше, однако норовил попасть в prospect[19].

Она говорит ироническим тоном, словно защищаясь от смысла сказанного. И как раз когда Карл открывает рот, чтобы задать вопрос, Катя добровольно продолжает:

— Он крутился возле них, особенно возле главарей, Кенни, Аллана и Одда, или как их там кличут. Думаю, какие-то мелкие делишки для них обстряпывал, обеспечивал алиби, передавал угрозы… Ну, и на “харлея” пересел, хотя денег у нас не было. Только вот, — добавляет она, — сдуру он еще и свой супчик варил.

— Воровал у Гротов?

Катя кивает:

— Это был его личный гешефт, и я знаю, что Габриель опасался, как бы они там не узнали. Но он словно бы зациклился, все время искал способы облапошить людей. Своего работодателя, страховую компанию, букмекеров на собачьих бегах, налоговое ведомство…

— И “ОР”, — добавляет Карен.

— Я до смерти перепугалась, когда поняла, чем он занимается. Они бы никогда такого не потерпели, даже мне понятно. Мы жутко ссорились из-за его контактов с ними, с самого первого дня. Я не из тех, кто… — Она умолкает, снова подыскивает слова. — Знаю, звучит пафосно, но вообще-то мы не подходили друг другу. Мама с папой в конце концов оказались правы.

Карен незачем оглядывать превосходно оборудованную кухню, и без того понятно, о чем она толкует. Складской работяга с Ноорё, вдобавок со связями в кругах криминальной байкерской группировки, наверняка не тот зять, какого желали себе родители Кати. Бегло взглянув на Карен, Катя продолжает:

— Вообще за Габриеля я вышла в пику родителям, взбунтовалась. Папа сейчас на пенсии, но занимал весьма высокий пост в рыболовном ведомстве, а мама — зубной врач. Они считали, что мне надо учиться, а не выходить замуж и рожать детей, но я была влюблена и верила во все мечты о будущем, какие Габриель мне расписывал. А когда двери захлопнулись и я поняла, как выглядит мое будущее, было уже поздно. У нас родились дети и… пожалуй, гордость не позволяла мне просить прощения у родителей.

— Как долго вы прожили в браке?

— Почти семь лет. И вначале все шло вполне хорошо. Как я уже говорила, Габриель всегда по-доброму относился ко мне и к детям, хотя во всем остальном был безнадежен. Его грандиозные планы вечно кончались ничем. То он собирался открыть автомастерскую, то фирму по импорту, но все уходило в песок, он так и торчал на складе у Гротов. А когда начал увиваться вокруг “ОР”, я поняла, что дело всерьез пахнет керосином, жди беды.

Катя, кажется, решила высказаться начистоту. Она продолжает рассказ, то печально, то со злостью, а они слушают.

— В конце концов я поставила ультиматум: выбирай — я или они. И некоторое время думала, что он все это бросил. Как-то успокоился, работал, приносил домой деньги. Сказал, что получил у Гротов повышение, стал вроде как мастером и жалованье ему прибавили. Я и поверила.

— Но?..

— Немного погодя я поняла, что это все обычная его трепотня. Когда я приперла его к стенке, выяснилось, что никто его не повышал, а дополнительные деньги шли от краж. Кроме того, он, по его словам, нашел “железный” способ надувать Гротов. И тут я не выдержала. Забрала детей и в тот же вечер уехала от него.

— Каким же образом он надувал Гротов? Вы не знаете?

Катя Стууб качает головой:

— Понятия не имею, я не спрашивала. Ясно ведь, это просто фантазии.

— А я вот не так уверен, — говорит Карл Бьёркен, когда спустя полчаса они опять сидят в машине на борту одышливо пыхтящего парома. На этот раз возвращаясь в Люсвик.

— Да, какую-то хитрую аферу он проворачивал, только вот грозила ли она кому-то достаточной опасностью, чтобы перерезать ему горло. И какова в таком случае связь с убийством его деда?

— Ведь мы совершенно уверены, что оба убийства связаны? Или?

— Да ладно, Калле-Малыш. Сам-то ты как думаешь? По-твоему, это забавная случайность?

— Не знаю, забавная ли. Ладно, ясно, что они взаимосвязаны. Хотя вовсе не обязательно, что убийца один и тот же. Габриель мог убить деда, а потом стал жертвой другого убийцы.

— Это не имеет значения, пока мы не выяснили мотив. Вряд ли мы раскроем это дело через улики криминалистов. Сёрен Ларсен ничуть не похож на рог изобилия.

Они обдумывают беседу с начальником НТО. Прямо из машины говорили с Сёреном Ларсеном по громкой связи несколько часов назад, как раз когда он закончил технический осмотр дома Габриеля Стууба.

— Я не ожидал ДНК на тарелочке с голубой каемкой, — безнадежно говорит Карл, — но надеялся хотя бы получить распечатки звонков по мобильнику. Кто теперь звонит по карточкам?

— Такие, как Габриель Стууб, — роняет Карен. — Правило номер один, если вздумал заигрывать с парнями из “ОР”. Но Сёрен сказал, что у Габриеля, по крайней мере, был официальный мейл-счет. Мы все проверим и посмотрим, найдем ли. Есть также шанс, что мы обнаружим в его доме что-нибудь, что подскажет нам возможный мотив.

Карл смотрит на нее скептически.

— Кроме того, надо до конца досмотреть файлы из компьютера Фредрика Стууба, — говорит она. — Призовем на помощь Корнелиса и прошерстим все. Обычно он находит иголки в стогу сена, если они там есть.

— Ничего себе! — Карл обводит взглядом ящики с бутылками виски и банками органических добавок и протеинового порошка. — Думаешь, кто-нибудь заметит, если я прихвачу пару литров? — со смешком добавляет он, поднимая вверх бутылку “Гротс рёк” 2006 года.

Они начали обыск в гараже с мастерской и быстро установили, что помимо “харлея” и старенького “вольво” там есть все, что значилось в списке, присланном Сёреном Ларсеном: набор инструментов, две канистры бензина, канистра моторного масла, надувной розовый плавательный бассейн, два взрослых велосипеда и один трехколесный, рулон зеленой рабицы, восемь пустых пластиковых канистр и три банки грунтовочных белил. Точка.

Теперь они перебрались в подвал Габриеля Стууба и осматривают полки, целиком занимающие одну длинную стену. Предметы здесь, пожалуй, поинтереснее, чем в гараже, но ничего из ряда вон выходящего.

Карен поднимает одну из банок, читает указанный на этикетке состав:

— Молочный белок, соевый лецитин, ароматизаторы… черт, понятно, что иной раз ему надо было тяпнуть виски, чтобы выдержать нагрузки. Но разве культуристы не остерегаются выпивки?

— Ты имеешь в виду спортсменов, — говорит Карл, нехотя отставляя бутылку. — А большинство тех, кто качает мышцы, самые обычные парни.

— Вроде тебя? Ты тоже держишь дома в подвале протеиновый порошок и виски?

— Я бы не прочь. Но ведь он, если верить его жене, большую часть продавал. А Брудаль сказал, что состояние печени вполне может свидетельствовать о приеме анаболиков. Или анаболиков и выпивки.

Карен кивает:

— К сожалению, экспертиза будет готова только на следующей неделе. Но криминалисты не нашли в доме следов анаболиков. К тому же для нас это, пожалуй, особой роли не играет. Меня больше интересует, как Габриель облапошивал окружающих, а не как он обращался со своим телом. Давай глянем на остальной дом?

Они запирают подвал и поднимаются по лестнице, правда, без особых надежд. Осмотр жилых помещений в особняке семейства Стууб, вероятно, даст столь же скудный результат, что и полученный Сёреном Ларсеном.

— Три спальни на верхнем этаже, гостиная и небольшой кабинет рядом с кухней, так он сказал. Там есть письменный стол с кой-какими бумагами, хотя мы, мол, вряд ли найдем что-нибудь интересное. По правде говоря, большей частью это справки о выплате заработной платы и счета, но просмотреть все равно надо.

Все верно. Особняк, может, и броский по сравнению с окружающей ноорёской застройкой, но в остальном вполне заурядный, не обнаруживающий никаких признаков нелегальной деятельности, отмечает Карен, пока они с Карлом обходят дом. Две детские спальни и одна побольше, где Габриель, судя по всему, последние два месяца ночевал один.

В том помещении, которое Сёрен Ларсен назвал кабинетом, на видавшем виды письменном столе красуются швейная машинка, компьютерный монитор и принтер. Корзинки с нитками и швейными принадлежностями, лоскутья детских тканей и папки с выкройками заполняют длинную полку на противоположной стене. Кой-какие рассортированные бумаги в форме справок о выплате зарплаты у Гротов и в информационном бюро, где последние два года неполный день работала Катя, долговые расписки и квитанции о выплатах за дом и несколько справок о состоянии текущих счетов. Все аккуратно уложено в подвесные папки с четкими этикетками. Либо Габриель был аккуратнее, чем она ожидала, либо здешний порядок — дело рук Кати Стууб, думает Карен, закрывая последний ящик.

Искать тайник она даже не пытается; после прокола в доме Фредрика Стууба Сёрен Ларсен заставил своих людей обшарить буквально каждый миллиметр дома на предмет скрытых пространств. К тому же компьютер Габриеля стоял на виду, посреди письменного стола рядом со швейной машинкой.

“Компьютерные игры, — подытожил Ларсен. — По-видимому, в основном пиратская продукция”.

“Наверно, там было и что-то еще?”

“Мейл-счет, соединенный с широкополосным провайдером. Я успел только бегло глянуть, но, насколько понял, там главным образом переписка со службой опеки. Да, еще есть поисковая история в Сети, несколько игровых сайтов, спортивные страницы газет, несколько анонимных форумов сплетен, порнушка… Обычные дела, иными словами. Ты уже все получила, глянь во входящие. Развлекайся!”

Сейчас Карен задвигает верхний ящик письменного стола, оборачивается к Карлу и молча вопросительно глядит на него: не заметил ли он чего интересного.

— Ничего, — качает головой Карл. — Просмотрим остальное и идем отсюда, а?

Гостиная выглядит так же, как в тот раз, когда они были здесь, относительно прибранная, с огромным телевизором, диванами и креслами.

Она подходит к книжному шкафу. На верхней полке четыре фотографии: дети — Локе и Лава, принаряженные, стоящие рядышком на диване, видимо, запечатленные в фотостудии; молодой Габриель на мопеде; белокурая девушка-выпускница, наверно Катя; свадебное фото, где они счастливо улыбаются друг другу. Как всегда, при виде фотографий в доме жертвы преступления Карен становится не по себе. Нарядный парень на снимке, в неловко завязанном галстуке и с широкой улыбкой, мог провиниться черт знает в чем, но никак не заслуживал кончить свои дни в снегу с перерезанным горлом.

По наитию она обводит взглядом полки и замечает то, что искала. Фотоальбом. Каждый снимок аккуратно вставлен в пластиковый кармашек, не иначе как и здесь тоже приложила руку Катя Стууб, разобрала фотографии, которым не нашлось места на полке. Порядок хронологический, Карен перелистывает всего две страницы, и ее подозрения подтверждаются.

Фото сделано, должно быть, тридцать пять лет назад. Худенькая молодая женщина с темными кругами под глазами равнодушно смотрит в объектив, словно бы сгибаясь под тяжестью младенца в голубых ползунках, который сидит у нее на руках. Выглядит Ульрика Стууб совсем не радостно. Рядом с ней стоит Фредрик Стууб — ему лет сорок, — одной рукой обнимает дочку за плечи, а другой заслоняется от солнца. Стариком с седыми клочьями волос, которого Карен помнит по вскрытию, он станет еще не скоро. В солнечных лучах волосы на фотографии сияют огненной рыжиной. Точь-в-точь как у Одда.

— Нашла что-нибудь или можно уходить? — доносится из кухни голос Карла.

— Ничего. Идем отсюда.

Чертыхнувшись про себя, она ставит альбом на место.

Пустым взглядом Карл Бьёркен смотрит на экран, хотя еще несколько минут назад закончил просмотр информации из компьютера Фредрика Стууба. Мысленно он вернулся домой в Санде, к Ингрид и детям.

Прошлый раз, когда ездил домой, он думал, что сумел в последнюю секунду предотвратить назревавшую ссору. И выходные действительно получились именно такие, как он и надеялся; дети были на удивление послушны, а они с Ингрид старались избегать темы.

Но поздно вечером в воскресенье, после любовных утех (второй раз за эти выходные), он совершил первую ошибку. Тяжело вздохнул, включая будильник на мобильном телефоне, и сказал, что долго спать ему не придется.

“Ты хочешь сказать, в отличие от меня, — сказала Ингрид. — Вот посидишь дома один с детьми, тогда и посмотрим, долго ли тебе придется спать”.

Ишь, куснуть норовит, готова испортить все, что до сих пор было парочкой спокойных дней, — и разочарование заставило его забыть об осторожности. Тут он и совершил вторую ошибку.

“Не понимаю, почему тебе невтерпеж вернуться на работу, ты ведь ее не любишь, — сказал он. — Каждый вечер приходила домой и знай жаловалась, как тебе там не нравится и как ты хочешь ее поменять”.

Так оно и было. Работе Ингрид в информационном отделе дункерского областного управления сопутствовало вечное разочарование из-за опрометчивых, экономически вынужденных или попросту глупых решений, которые, как ожидалось, благодаря “превентивным информационным выступлениям” могут в среднем обеспечить успех. И Карл действительно считал крайне несправедливым, что Ингрид второй раз обошли повышением, отдав предпочтение молодым двадцатитрехлетним мужчинам, чей послужной список выглядел бы правдоподобно у людей вдвое старших. Ингрид все чаще испытывала потребность выговориться, стряхнуть за ужином дневную фрустрацию, все чаще читала объявления о вакансиях.

Вдобавок сегодня позвонила дневная няня, сообщила, что переезжает к сестре в Амстердам. А они, ледяным тоном подчеркнула по телефону Ингрид, не стоят в очереди в детский сад. Карл считал, что незачем платить по 300 марок в год за место в очереди, раз удалось найти превосходную дневную няню.

Время ожидания по меньшей мере восемь месяцев, сказал чиновник. Как минимум. Но, возможно, только до осени, если им повезет.

“А как, по-твоему, я вообще найду новую работу, если буду торчать дома?” — сказала Ингрид чересчур спокойным тоном.

Лучше бы кричала.

Как только закончим это расследование, поговорю со Смеедом, думает Карл и медленно отводит взгляд от экрана. Пусть привыкнет к мысли, что некоторое время меня не будет. Карен вернулась на службу, и ему все равно скоро придется искать постоянную замену Йоханнисену, ведь мужику уже, черт подери, за шестьдесят.

Но о том, что давным-давно гложет в глубине души, о том, что действительно вызывает у Карла Бьёркена тревогу, Ингрид словом не обмолвилась. Почему не высказала очевидное? Промолчала, что и сам Карл уже который год изо дня в день терзал ее барабанные перепонки, обрушиваясь на идиотов на работе. Снова и снова сетовал на безудержное пресмыкательство Вигго Хёугена перед политиками, на явную нехватку лидерских качеств у Юнаса Смееда, на резкие перепады настроения и недостаток обходительности у Карен, на треклятую озлобленность Йоханнисена, которая давила на весь отдел. Уж если кто каждый день и негодовал по поводу работы, так это он сам.

Но Ингрид промолчала. Не выбила оружие у него из рук, хоть это и было проще простого. Еще одна заноза тревожно скребет под ложечкой.

Она смирилась?

В размышления Карла вторгаются голоса Карен и Корнелиса Лоотса. Что-то в их обсуждении достигает его сознания, привлекает внимание, настораживает.

— Токсины, да знаю я, что это такое. Но какое конкретно отношение они, по-твоему, могут иметь к делу?

— Ну, вдруг он выявил у Гротов какой-то производственный огрех? Который может угрожать и их нынешней деятельности, и расширению.

— Тогда это плесневые токсины, — говорит Карен. — Ведь именно разными видами плесневых грибков он и занимался. Во всяком случае, так говорила дама из университета.

— Плесень может быть чрезвычайно опасна.

— В домах и в продуктах питания, да, пожалуй, в частности в рисе. Несколько лет назад Фредрик Стууб заявил об этом в СМИ. Но плесень в крепком спиртном — никогда не слыхала. К тому же всем документам, относящимся к исследованиям Фредрика, уже по нескольку лет.

Карен настроена скептически, а Карл успел отбросить мысли о тревожном молчании Ингрид. Он ведь и сам просмотрел документы в компьютере Фредрика Стууба.

— А какова тогда связь с Габриелем? — вмешивается он в дискуссию. — Плесень в протеиновом порошке?

Корнелис уныло пожимает плечами.

— Во всяком случае, мне кажется, надо привлечь специалиста. Может быть, врача. Пусть просмотрит материалы.

— Ладно, — говорит Карен, — ты прав. Я попрошу Брудаля глянуть. Возможно, Фредрик напал на какой-то след, но что касается связи с Гротами — тут я пас. И Карл прав: как сюда вписывается Габриель? Вряд ли дед обсуждал с ним результаты своих давних исследований. Кстати, уже девятый час. Хватит на сегодня.

— Что будете делать на праздник? Домой поедете на Трех Королей? — спрашивает Карл, стараясь говорить непринужденным тоном.

Безуспешно. Карен пристально смотрит на него. Об этом он не сказал ни слова, но она понимает, что ее больничный помешал Карлу уйти в отпуск по уходу за детьми. И что он опять вышел на службу, Ингрид вряд ли обрадовало.

— Дома нелады? — спрашивает она.

Карл кивает.

— В таком случае ты поедешь домой. Сделай все, хоть в лепешку расшибись. Прицепи фальшивую бороду и засыпь жену и детишек подарками. Это приказ.

— Ладно, поеду завтра после обеда и вернусь в четверг рано утром. А ты-то сама? С твоей подругой все уладилось?

— Насчет уладилось — громко сказано, но сейчас вроде бы все спокойно.

— Она заявила в полицию?

Карен вздыхает:

— Заявила. А потом забрала заявление, но я вообще-то не думаю, что она к нему вернется. Ну а если что случится, либо Марике, либо Лео сразу мне позвонят.

— Значит, ты останешься здесь на Трех Королей совсем одна?

— Корнелис тоже останется, так что мы будем развлекаться вдвоем. Вероятно, родня пригласит меня на праздничный ужин, но мысль о том, чтобы тащиться за тридевять земель в Лангевик, пожалуй, еще хуже. Вдобавок, когда я прошлый раз уехала с острова, кое-что случилось, — добавляет она с кривой усмешкой. — Не стоит допускать возможность третьего убийства.

Звук едва слышен, просто какая-то глухая дрожь, идущая с нижнего этажа, заставляет ее замереть и сесть в постели. Легкая вибрация оконных стекол, вызванная не проезжающим мимо доставочным фургоном, не ветром, не топочущим соседом. В час ночи доставочные фургоны тут не ездят. Снаружи тихо падает снег, она в доме одна. И еще прежде, чем этот звук слышится вновь, на сей раз громче, она понимает, что кто-то взялся за дверную ручку и пытается открыть мастерскую.

Она все время знала, что он явится. Рано или поздно. Методично наведается во все места, какие вспомнит. Карен, Марике, мастерская. Конечно, будет искать и у Эйрика с Коре. У ее родителей он уже побывал. Мама вчера не хотела говорить, не хотела тревожить дочь, но в конце концов, когда Эйлин допекла ее вопросами, призналась, что Бу побывал у них. Почти целый час сидел в машине на дороге неподалеку от дома. В конце концов отец вышел и крикнул ему, что ждать не имеет смысла. Эйлин здесь нет. Мать нехотя повторила, что́ ответил Бу:

“Он просил передать, что в отчаянии и хочет, чтобы ты вернулась домой. Не понимает, почему ты от него ушла”.

Детей он повидать не хотел. Мол, не стоит их тревожить, пока “все не утряслось”. Не спросил даже, где она. Наверно, понимал, что ответа не получит. Или спрашивать было незачем. Рано или поздно он сам все выяснит. Она думала, еще есть время. Надеялась.

И сейчас оцепенело сидит на краю кровати, а мысли кружатся, как белье в сушилке, и кровь стучит в висках. Она смотрит на полстакана виски на ночном столике, на нечитаную книгу. На хлебный нож, который принесла сюда вчера вечером, когда не могла заснуть. Почему-то он внушал тогда особую защищенность. А теперь кажется нелепым, как дурная шутка. У меня нет ни единого шанса, думает она. Как, черт побери, я могла верить, что сумею здесь спрятаться?

При мысли об этом сушилка наконец перестает вертеться. Медленно покачивается туда-сюда, меж тем как Эйлин осознает: он ломится не в ту дверь. Не знает про квартиру над мастерской. А секундой позже она вспоминает раздраженный ответ Марике на вопрос Карен: “Ты что, правда не веришь, что у меня есть сигнализация?” Конечно, дверь внизу на охранной сигнализации, ведь в мастерской множество ценных вещей. Она, наверно, не срабатывает, если просто дергают дверь, но если кто-то вломится внутрь… Затем эту мысль перебивает другая.

Вдруг это вообще не он?

Бесконечно медленно она соскальзывает на пол, ползет к стене с окном. Задернутые шторы тяжелые, не шевелятся от движения воздуха, когда она тихонько встает. Щелка слишком узкая, и секунду Эйлин мешкает, но потом осторожно отводит штору рукой. Нехотя прижимается лицом к окну, смотрит вниз, на улицу.

Фонари в пелене снегопада светят тускло. Темная фигура, которая отступила на шаг от двери и неотрывно глядит на мастерскую, может быть кем угодно. На очной ставке ни один свидетель не опознает этого человека. Ни один, кроме нее.

В следующий миг время замирает. Бу Рамнес делает еще шаг назад и смотрит на верхний этаж, она цепенеет. Стоит неподвижно, не дыша, видит, как его взгляд скользит по веренице черных окон. Потом он резко отворачивается и сердитой походкой идет к машине. Только когда слышит хлопок дверцы и видит, как черный “мерседес” медленно едет прочь, она переводит дух и опускается на холодный пол.

В двадцать минут пятого Карен Эйкен Хорнби просыпается, рывком, даже кровать покачивается. Первая мысль: что-то происходит на улице или, может, ее разбудил какой-то звук в гостиничном коридоре; она отрывает голову от подушки, прислушивается. Однако слышен лишь негромкий посвист ветра, бьющего в стекло, да тихий гул водопроводных труб в ванной.

Она кладет щеку на мягкую подушку, чувствует, как сон опять начинает утягивать ее в свои глубины. Но что-то мешает, заставляя опущенные веки тревожно подергиваться. Беспорядочные образы воспоминаний быстро проносятся перед глазами: огорченное морщинистое лицо Турстейна Бюле, спина Одда с косицей и логотипом “ОР”, фотография молодого Фредрика Стууба с огненно-рыжими волосами, Лео на крыльце, тушащий сигарету о перила, картины ноорёских горных кряжей и домов, серых от угольной пыли, голос Эйлин, неожиданно вторгающийся со своим “по сути, это была и моя вина”, стремительным промельком — ящики с виски в подвале Габриеля Стууба, банки с пищевыми добавками, звонкий смех Сигрид, благодарный взгляд Карла, когда она приказывает ему ехать домой, Корнелис, который устало отрывает взгляд от компьютера и трет глаза, бледное лицо Бьёрна Грота в свете мигающей лампы дневного света, спина Лео, когда он нехотя поднимается на сцену и берет гитару, Бу Рамнес, приподнимающий бокал, перечень файлов из компьютера Фредрика Стууба, электронная переписка с газетными отделами “Письма читателей”, с автобусной компанией, с рыболовным ведомством, унылые, плотно исписанные страницы документов, непонятные слова вроде интерлейкины, нейродегенеративный, ацетилхолин, Baudoinia compniacensis… Шпуры в потемневших дольменах возле Гудхейма, стена с тенью единицы и знака процента.

В тот же миг сна ни в одном глазу.

Несколько минут она лежит, медленно пытаясь отмотать пленку назад, поймать нужное воспоминание. Ищет слово, одно-единственное слово на плотно исписанных страницах из компьютера Фредрика Стууба. Одно из непонятных слов, с которым сталкивалась давным-давно и в совершенно других обстоятельствах. Проклятущее неуловимое словечко вгрызлось в подсознание и упорно отказывается выходить. Раздражающее словечко, но ведь из-за него не уснешь.

Ну вот, теперь еще и в туалет приспичило, думает она и со вздохом садится. Надо встать, включить компьютер и опять все просмотреть.

Сиденье в туалете холодное, Карен смотрит на негигиеничное ковровое покрытие. В отличие от пабов, без этого британского наследия она бы охотно обошлась. Хотя, думает она, наверняка никто моложе шестидесяти не держит в туалете эти допотопные рассадники плесени.

Карен не успевает сообразить, как или почему, — колесо рулетки наконец останавливается, шарик с легким стуком ложится в нужную ячейку, и она слышит собственный голос, произносящий искомое слово.

— Бодуэния.

Сорок минут спустя Карен Эйкен Хорнби прислоняется к стене, отводит взгляд от экрана, глядит в окно. Там кромешная тьма, и так будет еще — она бросает взгляд на цифры в нижнем углу экрана — три с лишним часа. Она осторожно отставляет ноутбук подальше, медленно вытягивает ноги. Правая нога затекла, и она шевелит пальцами, чтобы кровь разбежалась.

С закрытыми глазами перебирает в памяти то, что сумела вытащить из Сети. Baudoinia compniacensis, питающийся этанолом плесневой грибок, покрывает дома, постройки, деревья черной пленкой, напоминающей сажу, встречается в местах производства и хранения крепких спиртных напитков. Например, обычно вблизи от винокурен, производящих виски, как результат небольшой потери спирта, ежегодно имеющей место при хранении в дубовых бочках. В народе эту потерю называют angel’s share, ангельская доля.

“Ангельская доля”. Конечно же, она слыхала это поэтическое выражение. Драгоценный алкоголь, который улетучивается из деревянных бочек с виски и скрашивает пребывание в раю.

Или точнее, как она теперь понимает, ложится жирным черным слоем на всю округу. Убрать можно только промывкой под высоким давлением, да и то ненадолго. Фото из Сети — черные фасады домов, стволы деревьев, фонарные столбы и автомобили возле винокурен Шотландии и США. То же самое — поблизости от французских складов коньяка.

Статьи о попытках жителей нескольких населенных пунктов вчинить винокурням коллективный иск за снижение стоимости недвижимости. Джон вроде говорил о каком-то деле, которое едва не досталось его адвокатской конторе? Но заказ перехватила другая контора. И коллеги Джона после работы шутили в пабе, что, к счастью, избежали схватки именно с производителями виски, ведь возможную победу далеко не все оценят положительно.

Но чтобы подобные тяжбы велись на Ноорё, Карен не припомнит. Здесь нет недвижимости, которая требует защиты. Все больше домов здесь просто пустует, и не из-за черных фасадов. А люди, что по-прежнему живут здесь, привыкли.

Толстый черный слой.

“Это уголь, — слышит Карен голос тетки Ингеборг, тогда, давным-давно. — Черное золото. Без него мы бы погибли”.

Эту аксиому ни Карен, да, пожалуй, и никто другой не ставили под сомнение. Дома́ на Ноорё черные из-за угля. Почему же до сих пор, спустя много лет после того, как закрылись последние разрезы и последние кучи угля сровняли с землей, чуть не весь остров покрыт этой траурной пленкой? — таким вопросом явно никто не задавался.

Никто, кроме Фредрика Стууба.

Это не сажа. Грибок. Baudoinia compniacensis. Плесневой грибок. Черный, но не опасный, не как черная плесень, судя по тому, что прочла Карен. Никакого воздействия на здоровье людей или животных не выявлено, так отмечалось в одном месте. Вероятно, вредного воздействия на здоровье не оказывает — в другом.

Вздрогнув, она вспоминает ответы Сети, когда она спросила насчет нескольких других слов из документа Фредрика Стууба: интерлейкины, нейродегенеративный, ацетилхолин, нейрофибриллярные осложнения… Возможно ли, в самом деле, что Фредрик Стууб пытался доказать именно эту связь?

Возможно ли, что он был прав?

Кнут Брудаль отвечает после седьмого сигнала. Сухо, со званием, именем и фамилией, хотя, разумеется, прекрасно видит, что звонит она. Уже слыша недружелюбный тон, она понимает, что разговор будет нелегкий.

Терпеливо выслушав брюзжание судмедэксперта на испорченное Рождество и новогодний праздник, а затем крик души, что теперь вот и Трех Королей ему испортят ноорёсцы, которые норовят прикончить друг друга, Карен умудряется вставить реплику:

— Нет, можешь не беспокоиться. Никаких новых убийств. Во всяком случае, пока что. Я звоню по другому поводу.

На том конце линии слышится пыхтение. Брудаль явно промачивает горло, готовясь к следующей тираде. Короткая пауза дает Карен передышку, и она осторожно подбирается к своей цели.

— Ты успел просмотреть материалы, которые я тебе послала? — спрашивает она и с трепетом душевным ждет ответа, слыша резкий звон фарфора, когда Кнут Брудаль отставляет чашку.

— Какие еще материалы? Будь добра, уточни, у меня в почте полно спама.

— Несколько документов из компьютера Фредрика Стууба. Чтобы в них разобраться, мне нужна твоя помощь как специалиста. Там масса медицинских научных терминов.

— Ах, вот ты о чем. Нет, еще не успел. Но речь там не о медицине. Скорее о биохимии, если я правильно понял.

Значит, все-таки заглянул, думает Карен.

— Нет, — говорит он, словно учуяв ее безмолвную надежду, — пока не читал. Открыл, чтобы глянуть, о чем речь, и сразу закрыл, пометив как нечитаное. Так я поступаю со всей почтой, чтобы расставить приоритеты среди идиотских вопросов, которые мне задают.

— Ладно, но это может быть важно, — говорит Карен. — И срочно.

Секунду-другую она размышляет, прикидывает, какая стратегия даст самый скорый результат, и продолжает:

— Дело в том, что я, кажется, нашла связь между исследованиями Фредрика Стууба и его убийством. А возможно, и с убийством Габриеля, — добавляет она, чтобы подсластить пилюлю.

В трубке молчание. Она знает, это добрый знак. У Кнута Брудаля проснулся интерес, пусть даже он этого и не признает. Безмолвный глубокий вздох, и она продолжает:

— Когда внимательно прочитала материалы из компьютера Фредрика, я выделила несколько понятий, по которым продолжила поиски.

— Гуглила, стало быть? — стонет судмедэксперт. — Звучит многообещающе…

— Речь идет о так называемой бодуэнии.

— Продолжай, — коротко роняет Брудаль.

— Это плесневой грибок, который распространяется…

— Я знаю, что такое бодуэния, — перебивает Брудаль. — Давай к делу.

— Еще я нашла целый ряд других повторяющихся понятий, которые Стууб, по-видимому, связывает именно с бодуэнией. По крайней мере, мне так кажется, только я совершенно незнакома с научной терминологией, какой он пользуется. Не знаю даже, правильно ли истолковала то немногое, что нашла.

— А как ты истолковала?

— По-моему, Фредрик пытался показать, что грибок бодуэния отнюдь не столь безобиден, как думали. Что есть связь с… То есть, возможно, я вообще ошибаюсь…

— Ты звонишь мне в четверть седьмого утра на Трех Королей, чтобы сообщить о подозрениях, в которые сама не веришь?

— С альцгеймером, — говорит Карен. — Я не думаю, что ошибаюсь. Но была бы очень рада ошибиться.

В трубке слышится смешок.

— С альцгеймером? Ты серьезно?

— Не знаю, Кнут. Мне видится именно альцгеймер или какая-то похожая болезнь, которую Стууб пытался связать с этой дрянью, что просачивается из винокурни.

— И ты хочешь, чтобы я подтвердил эти завиральные идеи?

— Не сами результаты, конечно. Только то, что он занимался именно этим. И, собственно говоря, я даже не стремлюсь выяснить, прав Стууб или нет. Главное, сумел ли он убедить других. Сумел ли до такой степени напугать кого-то, чтобы тот решил заткнуть ему рот.

— Ты имеешь в виду кого-то из Гротов.

— Пока говорить об этом рано, но пожалуй. Если бы Фредрику удалось привлечь внимание к простому подозрению, что такая связь существует, то это бы могло стать угрозой для всего предприятия.

Не говоря уже о планах расширения, думает она. Областное управление определенно до смерти перепугается, и, если даже результаты Стууба со временем не подтвердятся, они все равно примутся вставлять Гротам палки в колеса и приведут к дорогостоящим отсрочкам.

— Мне потребуется несколько часов, — коротко бросает Брудаль.

— Спасибо.

— Но как я уже сказал, не жди, что я успею вникнуть во все эти так называемые исследования. И если он вопреки ожиданиям нащупал некий след, речь наверняка шла о давних результатах. Ведь Стууб уже много лет на пенсии, верно?

— Да, но в течение пяти лет после выхода на пенсию он определенно имел доступ к научному оборудованию и лабораториям университета. Docent emeritus[20], так сказала дама из университета, с которой я говорила.

— Вот как. Но все равно минуло уже несколько лет. Почему же он до сих пор молчал о своих результатах? Впрочем, не отвечай. Это тебе еще надо выяснить.

— Значит, посмотришь не откладывая? — говорит Карен самым умильным тоном, на какой способна.

— Если не возражаешь, сперва я съем парочку бутербродов, выпью кофе и почитаю газету.

— Спасибо, Кнут. Звони, как только что-нибудь выяснишь. И как я уже сказала, я вовсе не жду…

Кнут Брудаль уже отключился.

Карен смотрит на гранитную плиту, помечающую могилу отца на семейном участке.

Третий ряд сверху, вторая плита слева. Справа еще две гранитные плиты: Айно Эйкен, пережившая сына на два месяца, и Йоханнес Эйкен, выдержавший еще три года. Папа, бабушка и дед — пока что их могилы последние на семейном участке Эйкенов. Но перед большим чугунным якорем вполне достаточно места — тяжелый и надежный, он высится на заднем плане, как бы оберегая поколения. Рыбаки, жены рыбаков и лоцман, зятем вошедший в семью. Обычный семейный участок, один из многих украшенных якорями на Гудхеймском кладбище.

Карен выпрямляется, обводит взглядом пологий склон, спускающийся к мысу. Несколько посетителей ходят между могилами, издалека кажется, будто они негромко беседуют. Совсем далеко, там, где земля сливается с небом и морем, виднеются древние мегалиты, сорок два камня трехметровой высоты, установленные полукругом, открытым на восток. Вероятно, именно это величественное зрелище изначально подвигло обитателей Ноорё к решению не соперничать; на Гудхеймском кладбище нет вертикальных надгробий, лишь ряды якорей разной величины, охраняющих лежащие плашмя плиты с гравированными именами потерянных сыновей и дочерей. Имена и даты, никаких стихов, не в пример надгробиям Хеймё и Фриселя. Никаких “любимых, оплакиваемых”. К чему тратить слова на самоочевидное?

“Не воображай, что я тоже рассчитываю лежать здесь, — сказала дочери Элинор Эйкен, когда надгробие мужа уложили на место. — Насчет себя решай сама, но я хочу, чтобы меня похоронили возле Лангевикской церкви. Или, может, в Равенбю, с матерью и отцом, но только не на Ноорё. Обещай мне!”

Карен чуть кривит рот при этом воспоминании. “Насчет себя решай сама”. Видимо, мама пыталась тонко намекнуть, она, мол, не ждет, что Карен вообще похоронят на Доггерландских островах. Может, она предпочтет лежать рядом с Джоном и Матисом в суррейском Хейзлмире или быть развеянной над морем. Элинор Эйкен никогда не стремилась командовать своим окружением и определенно не желала, чтобы командовали ею самой.

И вновь Карен отмечает, что ощущение все то же. Для нее не играет роли, где она окажется, когда настанет ее черед. Могилы для нее ничего не значат. До сих пор она лишь дважды навещала место последнего упокоения отца. А в Хейзлмир вообще не возвращалась. Карен Эйкен Хорнби не верит ни в рай, ни в ад или, может, верит в то и другое. Одно она знает твердо: Джон и Матис всегда с нею, каждый день, ей не нужна могила, чтобы вспоминать их.

Другое дело — отец. Может статься, его душа все же витает в здешних закоулках. В каком-то смысле Вальтер Эйкен с его морщинистым, обветренным лицом и прагматичным отношением к законам и правилам воплощал в себе самую суть скудного ноорёского края. И он, конечно, тоже всегда с нею. Запах соли и смолы, дизельного топлива и пота. Переменчивость глаз, ведь всего за секунду голубые льдинки с желтой каемкой вокруг радужки становились из пугающе волчьих проказливыми, игриво-веселыми, которые она в детстве так любила. Конечно, память хранит и дни, когда он был в море. Мама и Карен одни в доме. Ни слова о затаенной тревоге в спокойную погоду, о гложущем страхе, когда погода менялась, или об облегчении, когда лодка возвращалась. Шум скинутых в передней сапог. Широкая папина спина, склоненная над кухонным столом, большие загорелые руки, крепко обхватившие стакан. Мгновение, свободное от тревоги, перед тем как лодка снова уйдет в море. Постоянное чередование тревоги и облегчения, совершенно естественное, будто она впитала его с молоком матери. Все это, конечно же, живет в ее душе.

Вдруг осознав, что, помимо непрерывно кружащих чаек, крачек, поморников и буревестников, здесь есть что-то еще, взгляд скользит вверх. Карен следит за движениями морского орла, а он величаво, с виду без малейшего напряжения, парит, раскинув крылья, на восходящем токе воздуха. Да, папа, думает она. Кто знает.

Мгновение спустя она мысленно возвращается к телефонному разговору, состоявшемуся несколькими часами ранее. К разговору, который привел ее сюда. Тетя Ингеборг решительно настояла на двух пунктах: раз уж Карен наконец-то приехала домой, она, разумеется, должна навестить могилу отца и, разумеется, должна прийти вечером на ужин. Трех Королей в одиночку не отмечают.

“Не знаю, успею ли, — начала было Карен. — Прежде всего работа”.

“Поужинать все равно надо. Лосось, запеченный с можжевельником, и брюквенные медовушки. И яблочный пирог с кардамоном, как ты любишь. Мальчики придут, все трое. У Эйнара десять дней отпуска с платформы, и он очень хочет повидать кузину”.

Карен не обещала, но прекрасно знает, что будет сидеть там с полной тарелкой запеченного в духовке лосося, извлеченного из-под толстого защитного слоя соли и можжевеловых веточек, и горой золотистых кубиков глазированной медом брюквы. Знает, что ей придется лавировать среди вопросов о работе и планах на будущее, с благодарностью отмечать, что о случившемся никто вслух не говорит. Не сумеет она не заметить, как они обменяются взглядами, поняв, что наша Карен по-прежнему живет одна и, кажется, отнюдь не намерена что-то менять. Не сумеет пропустить мимо ушей досадливый тон, когда тетя Ингеборг спросит, по-прежнему ли Элинор довольна житьем в теплых краях.

Ну да ничего, Карен справится.

Орел парит на ветру, исчезает где-то над морем. Она нехотя отводит взгляд, поднимает воротник, защищаясь от ветра, и понимает, что осталась одна. Нахмурило, снег угрожающе нависает в темных тучах, которые быстро наползли с запада. Немногие посетители, которые только что были здесь, уже приметили скорую перемену погоды и поспешили прочь, на парковки. Безлюдье и ветер заставляют Карен вздрогнуть.

Она слегка кланяется могиле, отворачивается и цепенеет. Мужчина, стоящий на краю участка, глядит прямо на нее.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Он стоит метрах в двадцати, не больше, но Карен все равно не уверена, услышит он или ветер унесет ее слова прочь. Одд кивает, затягивается сигаретой и направляется к парковке. Секунду она медлит, потом идет следом. То, что кузен отыскал ее здесь, едва ли сулит добрые вести.

Старый зеленый “форд-рейнджер” Карен да Оддов “харлей” — на маленькой гравийной площадке только они и остались. Одд уже возле машины, бросает окурок и, скрестив руки на груди, стоит возле пассажирской дверцы. Она отмечает, что он, похоже, мерзнет, несмотря на кожаную экипировку.

— Как ты только можешь ездить на байке в такую погоду? — Она подходит, роется в кармане в поисках ключа.

Одд на улыбку не отвечает.

— Надо поговорить, — коротко бросает он. — Поторопись.

Она отпирает машину, они садятся рядом.

— Господи, я успела забыть, как быстро здесь меняется погода. — Карен обеими руками закрывает за собой дверцу. — Ты слышал прогноз?

— К вечеру шторм, но они наверняка, как всегда, ошибаются на час-другой.

Одд наклоняется вперед, смотрит на свинцовое небо.

— У меня максимум четверть часа, потом надо ехать.

— Ладно. Тебе решать. Кстати, откуда ты знал, что я здесь?

— Был дома у матери, когда она тебе звонила. Слышал, ты будешь там вечером, — глухо говорит он.

— Да, вероятно. Ты тоже, насколько я поняла. И Эйнар в отпуске с платформы. Я не видела его лет десять, так что будет здорово. Но ты вроде как не собираешься на семейный ужин?

— Не хочу дурацких расспросов. Не хочу разговоров дома у матери. И вообще где бы то ни было. И визитов в клуб не хочу.

— Последнего обещать не могу, как ты знаешь. Ну да ладно, не сегодня вечером. Ты приехал сюда только ради этого?

— Сколько стоит информация о Габриеле? Чтобы ты пошла на попятный?

Вот оно что, думает она, чувствуя, как пульс учащается, щекоткой пробегает по коже. Значит, тебе очень важно, чтобы я не заявилась в штаб-квартиру и не представилась как твоя кузина. Может, ты метишь в президенты, раз Аллан Юнсхед за решеткой. Что ж, в такой ситуации родственник-полицейский вряд ли на пользу.

— Смотря что у тебя есть, — отвечает она с наигранным равнодушием.

— Информация о том, кто перерезал ему горло.

Она замирает.

— Если ты располагаешь такими сведениями, то должен выступить свидетелем.

— Забудь. Так не пойдет. Дело не выгорит.

— Тебе так важно, чтобы парни в вашем маленьком скаутском отряде не узнали, что мы родственники? Только не говори, что не хочешь впутывать семью, на это меня не купишь.

Одд достает мятую пачку сигарет, и, поскольку он не делает поползновений угостить ее, Карен жестом показывает, что тоже не прочь подымить. Он протягивает ей пачку и с тяжелым вздохом прислоняется к спинке сиденья.

— Решай сама. Я расскажу, что знаю, если ты обещаешь не впутывать меня.

Она быстро совещается сама с собой. Если дать такое обещание, пойти на попятный будет трудно. Лишь ценой утраты на будущее всех контактов с Оддом. А может, и со всей родней по отцу. В подобном конфликте никто на ее сторону не станет.

— Ладно, согласна, — сделав глубокую затяжку, говорит она. — При условии, что лично ты в этом не замешан.

Он криво усмехается:

— Синичка, да разве ж я мог бы кого-нибудь убить? Ты что?

— Выкладывай, — коротко бросает Карен.

— Ладно. Габриель распускал язык. В основном болтал чепуху.

— Да, это я поняла.

— А кроме того, крысятничал.

— Крысятничал? Ты имеешь в виду кражи у Гротов?

Одд кивает, и Карен чувствует, как под ложечкой что-то сжимается, когда она вспоминает отчет Кнута Брудаля о двухдневной давности следах побоев на теле Габриеля. Она сама сказала кузену про двойную игру Габриеля.

Одд быстро косится на нее.

— Я парням словом не обмолвился. Не мог ведь сообщить, откуда такая информация, но не мог и допустить, чтобы Габриель остался безнаказанным, вот и занялся сам этим делом.

Секунду Карен смотрит на кузена: интересно, не размышлял ли он о том же, что и она? Он когда-нибудь любопытствовал, почему в семье рыжие волосы только у него? Знает ли, что Фредрик Стууб в молодости был рыжим? Подозревал, что он и Габриель одной крови? Может, потому и решил “заняться” Габриелем, а не напустил на него парней из “ОР”?

Еще она думает о сигаретном окурке, который Одд бросил перед тем, как сел в машину. Ведь сделать анализ ДНК легче легкого.

Отметает эту мысль, пожимает плечами и скептически смотрит на кузена:

— Догадываюсь, как ты им “занялся”…

— Да, а как иначе-то? Он знал, во что влез, и еще легко отделался, пойми. Потом я с ним потолковал. Вернее, он сам заговорил.

— И что сказал?

Одд напоследок затягивается сигаретой, приоткрывает дверцу, выбрасывает окурок. Порыв ледяного ветра врывается в машину, огонек сигареты Карен разгорается ярче. Она вытаскивает пепельницу, тушит свой окурок.

— В общем, он еще раньше болтал, что замутил у Гротов крупное дельце. Которое даст нам возможность контролировать всю лавочку. Парни не верили ни единому слову, да и я тоже. Габриель был дурак, услужливый идиот, воображал, будто уже наполовину член клуба. Мы его использовали, но чтоб сделать его полноправным членом — об этом и речи не было.

Карен решает не спрашивать, как “ОР” использовала Габриеля Стууба. По крайней мере сейчас.

— Но когда ты сказала про метку, я, стало быть, решил потолковать с ним, — продолжает Одд.

— Когда это произошло?

— Накануне Нового года, точнее, вечером. Как раз вот здесь. Чертовски удобное место, если предстоит серьезный разговор.

Неподалеку от работы Габриеля, неподалеку от дома Одда. И тем не менее на отшибе, в безлюдье. Во всяком случае, темным декабрьским вечером, когда на кладбище нет посетителей. Вот как сейчас. Впрямь идеальное место для “серьезного разговора”, думает Карен, подавляя укол неуверенности. Одд ведь не сделает ей ничего плохого?

— О’кей, — коротко бросает она. — Давай к делу. Что полезного для меня рассказал тебе Габриель?

— Кто убил его деда.

Карен смотрит на кузена. Что это — уловка с целью направить ее по ложному следу, или Одд вправду располагает важнейшей информацией?

— Полагаю, тебе и имя известно? — с деланной безучастностью роняет она.

Одд губами выуживает из пачки еще одну сигарету, крутит пальцем колесико зажигалки. Вызывающе медленно подносит огонек к сигарете, глубоко втягивает дым. Потом откидывается на спинку сиденья, выдыхает.

— Бьёрн Грот.

— Бьёрн Грот, — спокойно повторяет Карен, удачно скрывая легкую дрожь возбуждения. Стало быть, он убил Фредрика Стууба. А как об этом узнал Габриель?

Она качает головой, когда Одд протягивает ей пачку и зажигалку. От дыма ей уже плоховато, но рисковать не стоит, и она не станет просить его затушить сигарету. Лишь на сантиметр-другой опускает стекло на своей стороне. Несколько снежинок залетают внутрь, падают на щеку.

— У старикана явно была какая-то информация, которая могла навредить Гротам. По словам Габриеля, они планируют грандиозное расширение, и, если б Фредрик Стууб заговорил, Бьёрн потерял бы все, что уже успел вложить.

Бодуэния, думает Карен. Вслух она говорит:

— В таком случае у него, возможно, был мотив, но этого недостаточно.

— Я же не дурак, Карен. Габриель видел Бьёрна в момент убийства, так он сказал. Должно быть, ехал с детьми к бывшей жене и видел автомобиль Бьёрна.

— Где?

— На разворотной площадке над карбюским карьером. Ну, где народ бросает мусор, так как не желает платить за вывоз. Утром в первый день Рождества Габриель завернул туда, чтобы по дороге на паром кое-что выкинуть. Не иначе как вез детей в Турсвик, к бывшей жене.

— И там, стало быть, видел Бьёрна Грота?

— Во всяком случае, его машину. Она была припаркована, но самого Бьёрна в ней не было. Габриель тогда особо над этим не задумался, но ему показалось странным, что Бьёрн оставил машину и пошел в лес.

— То есть Бьёрна он не видел?

— Нет, выбросил свой хлам и уехал. Ведь в машине были дети, а к тому же он не знал, что его деда найдут убитым сотней метров дальше и всего через несколько часов.

— А насколько он был уверен, что машина действительно принадлежит Бьёрну Гроту?

Одд скептически глядит на нее:

— Это же, черт побери, его шеф. Габриель небось каждый день видел эту машину.

— Почему он не сообщил об этом полиции?

— Ну, во-первых, не больно-то охота иметь дело с вашим братом. А кроме того…

Одд умолкает, снова открывает дверцу, выбрасывает окурок.

— Что “кроме того”? — нетерпеливо спрашивает Карен.

— Кроме того, он рассчитывал использовать это против Бьёрна.

— Шантаж, стало быть? — недоверчиво говорит Карен. — Он хотел использовать убийство родного деда, чтобы вымогать у Бьёрна деньги?

— Ну, вообще-то я не знаю, да честно говоря, мне наплевать. Так или иначе, он сказал, что выложит все на корпоративе, если Бьёрн не сделает, как он сказал. “Я расколю эту сволочь” — вот так буквально он сказал.

В эту минуту раздается урчание мобильника и на дисплее появляется имя судмедэксперта.

— Привет, Кнут, — говорит Карен. — Можешь секундочку подождать?

Одд уже открыл дверцу и почти вылез из машины. Оборачивается, встречается с ней взглядом.

— Ты не станешь впутывать меня, — говорит он. — Я обещаний не забываю.

— А ты не так глупа, как можно подумать, — говорит Кнут Брудаль.

Карен чувствует, как учащается пульс. Заставляет себя терпеливо слушать сетования Брудаля на пробелы в полученных материалах, это ведь наверняка лишь малая часть документации, собранной Фредриком Стуубом, и то, что он прочитал, фактически можно рассматривать лишь как грубый итог.

— Ладно, ладно, я понимаю, — наконец говорит она. — Но речь, стало быть, идет о том, о чем я думала? О некой связи между плесневым грибком у Гротов и повреждениями нервных клеток у человека?

— В общем, да. Результаты едва ли статистически значимы, но, судя по всему, Фредрик Стууб обнаружил — по крайней мере, он думал, что обнаружил, — связь между этой дрянью, которая просачивается из хранилищ, и чрезмерным количеством определенных медицинских диагнозов.

— Альцгеймера?

— В том числе. Он явно обнаружил небольшое, но измеримое увеличение количества диагностированных случаев в популяциях поблизости от винокурен.

— Ты имеешь в виду, поблизости от гротовской винокурни? Других-то винокурен у нас в стране вроде нет? Ну, кроме той, что на Фриселе, где производят джин и водку. Там, по его данным, такая же ситуация?

— Нет, они не хранят продукцию в деревянных бочках. Плесневой грибок бодуэния заводится и проникает в окружающую среду только при бочковом хранении.

— Но здесь, на Ноорё, он, стало быть, нащупал связь? — говорит Карен.

— Увы, не только здесь. Согласно документации Стууба, он выявил такое же статистическое увеличение количества случаев дегенеративной деменции и в других странах, в тех местах, где хранят спиртное в бочках. Причем по сравнению с контрольными группами деменция наступает в значительно более молодом возрасте.

— Ты уверен?

— Конечно, нет, — коротко отвечает Брудаль. — И Стууб тоже не был уверен. Я могу подтвердить только одно: он изучал именно эту возможную связь и, похоже, нашел определенное подтверждение своих теорий. Но ты даже не представляешь себе, сколько исследователей твердят, что нашли массу связей, а потом оказывается, что они ошибались. Твердят в особенности потому, что хотят получить новые гранты на исследования.

Представлять-то я себе представляю, пожалуй, думает Карен и прямо воочию видит тревожные заголовки вечерних газет.

— С другой стороны, Стуубу определенно хватало ума не публиковать готовое лишь наполовину, — продолжает Брудаль. — Будь он сам вполне уверен, он бы, разумеется, обнародовал результаты.

Или использовал, чтобы шантажировать Гротов, думает Карен. Поблагодарив Кнута Брудаля, она заканчивает разговор. А через десять секунд набирает номер Динеке Веген. Прокурор молча слушает ее доклад.

— Ладно, можете задержать Бьёрна Грота. Но мотив недостаточный. Для ареста нужно больше.

— Мотив серьезный, — возражает Карен. — К тому же у нас есть электронное письмо от Стууба Бьёрну Гроту.

— Хорошо, но нужно больше улик, чтобы никто не подкопался. Как вообще возможно, что никто ничего не видел и не слышал? Неужто народ в тамошнем захолустье вовсе оглох и ослеп?

Не вовсе, думает Карен, но молчит. У нас есть показания человека, который отказывается засвидетельствовать то, что слышал от другого человека, который уже свидетельствовать не может. И ведь их никак не используешь, если я не сумею переубедить Одда. Или не нарушу свое обещание.

— Даю вам трое суток, — говорит Динеке Веген. — Постарайтесь найти что-нибудь еще.

Разговор с Корнелисом Лоотсом почти столь же краток. Она быстро объясняет, что прокурор дала добро; Бьёрна Грота надо задержать и провести обыск как у него дома, так и на предприятии. В их распоряжении трое суток, а там — либо отпускаем его на свободу, либо арестуем.

— Выезжай немедля и возьми с собой Бюле, я встречу вас на месте, чтобы произвести задержание. Позвоню Ларсену, попрошу прислать криминалистов, и они проведут первичный обыск, прежде чем мы войдем в помещение.

— О’кей, а как быть с женой Грота?

— Мы выставим там ограждение, так что ей придется ночевать сегодня где-нибудь в другом месте. И не забудьте взять с собой полицейских в форме, они отвезут Бьёрна Грота в участок.

— Он будет трое суток сидеть в Люсвике? — скептически говорит Корнелис. — Тамошний КПЗ, пожалуй, не соответствует должному уровню.

— Да, им разрешено задержание только на двадцать четыре часа. Они отвезут его в Равенбю. Завтра мы с тобой допросим его там.

Закончив разговор, она так и сидит за рулем, с мобильником на коленях. Трое суток до судебного решения об аресте. Семьдесят два часа, за это время надо постараться отыскать что-нибудь, что укрепит подозрения против Бьёрна Грота — или полностью их развеет. Необходимо еще раз побеседовать со всеми Гротами, но с этим можно подождать, думает она. Зато я непременно должна сегодня же поговорить с Уильямом Трюсте, если намереваюсь завтра утром допросить Бьёрна Грота. Наверно, он знает об угрозах Фредрика Стууба больше, чем говорил. И, узнав, что полиция уже знакома с исследованиями и скоро они станут открытой частью расследования, он, возможно, перестанет прикрывать своего работодателя и поймет, что лучше рассказать все, что ему известно. Шанс получить информацию от Трюсте выше, чем вероятность, что заговорит кто-то из семьи. Во всяком случае, стоит попытаться, думает она, делая крюк вокруг того, о чем думать не хочет.

Все-таки надо еще раз потолковать с Оддом. Убедить его дать показания.

Хоть сегодня же вечером, думает она. После ужина. Или до, так лучше. Честнее. Когда родня узнает, что я дала обещание, а потом пошла на попятный, меня вообще никогда больше не пригласят. С другой стороны, я наверняка останусь без работы, если выяснится, что на первом месте для меня интересы семьи.

— Черт! — Она с силой бьет кулаком по рулю.

Поворачивает ключ, запускает мотор. Пора ехать к винокурне и ждать Лоотса и Бюле у въезда.

С завороженностью и отвращением Карен смотрит на поблескивающие жиром сосиски, перекатывающиеся по стальным валкам за стеклянной стойкой. Парень с логотипом бензозаправки на кармане рубашки приготовился, вопросительно поднимает щипцы для гриля.

— Нет, спасибо, лучше парочку вот этого. — Она показывает на куски пиццы в холодильной витрине. — И стакан колы. А еще его, — добавляет она и берет с полки наверху шоколадное пирожное.

Парень кладет на бумажную тарелку два треугольных куска пиццы, ставит в микроволновку, отворачивается, проверяет отпуск бензина и подсчитывает общий итог.

— Двести семьдесят шесть марок. Если хотите кофе, он входит в эту сумму, — добавляет он, кивнув на автомат.

Карен осматривается и обнаруживает несколько высоких табуретов у длинного стола с видом на бензоколонки. Под потолком в двух углах помещения установлены камеры наблюдения, в третьем углу подвешен телевизор, но звука нет. Она бросает взгляд на рекламу одной из несчетных компаний сетевых игр, снимает шапку и шарф и ставит сумку на подоконник, как раз когда тренькает микроволновка, а рекламу сменяет заставка новостной программы.

— Ваша пицца готова. Хотите салата?

— Нет, спасибо, а можно прибавить громкости телевизору?

— Не получится, кто-то стырил пульт, — уныло говорит парень.

Карен отмечает, что, как только она забирает тарелку, он сует в уши наушники, потом садится на стул за стойкой и утыкается в мобильник.

Она опять переводит взгляд на телевизор — нелестный стоп-кадр: полицейский пресс-секретарь Юхан Стольт на фоне карты Ноорё с красными крестиками, отмечающими места обеих находок. Затем следует снятое несколько дней назад видео, изображающее въезд на винокурню Гротов. Карен облегченно вздыхает.

До сих пор Стольт сам общался с прессой, и, по его словам, за последние двое суток интерес СМИ неожиданно остыл. Как видно на экране, теперь внимание целиком сосредоточено на авиакатастрофе у берегов Филиппин, унесшей жизни 232 человек, в том числе пятерых доггерландцев. Домыслы о том, добровольно ли пилоты рухнули с пассажирами в море, в самом ли деле можно исключить террористические мотивы или виной всему просто техническая авария, заполняют первые полосы газет и выпуски новостей. Но это трагическое событие лишь временная отсрочка. Как только СМИ пронюхают о задержании Бьёрна Грота, интерес к расследованию возобновится, и уж тогда журналисты вцепятся мертвой хваткой.

Внимание Карен переключается на струйку расплавленного сыра, которая тянется на полметра от пиццы к ее зубам. Пальцами она обрывает ее, утирается салфеткой и, жуя, пустым взглядом глядит в окно. Перед мысленным взором мелькает обмякшая фигура Бьёрна Грота на заднем сиденье полицейской машины, зрелище получасовой давности. Казалось, он искренне удивился, когда Карен уведомила, в чем он подозревается и что ждет его в ближайшие трое суток.

Когда они подъехали, он был в усадьбе один, встретил их со смесью учтивого радушия и легкой досады. Работники разъехались по домам сразу после обеда, потому что сегодня Три Короля. Лаура уехала в Люсвик за покупками, а Йенс с семьей отправился на Фрисель, к родителям жены, пояснил Бьёрн. Бледный, но собранный он выслушал ответы Карен на несколько своих вопросов. Да, он имеет право на адвоката, однако не получит доступа ни к телефону, ни к компьютеру. Нет, перед отъездом никому позвонить нельзя.

“Мы проинформируем вашу жену, как только свяжемся с нею, и проследим, чтобы немедля известили адвоката. У вас есть собственный адвокат или надо вам его назначить?”

Бьёрн назвал имя, и Корнелис Лоотс записал его вместе с номером телефона, который также сообщил Грот.

“Но Уильяма надо известить не откладывая. Мы собирались встретиться здесь завтра утром, обсудить планы расширения. Ведь работы более чем хватает, даже когда производство стоит”. — Бьёрн Грот беспомощно развел руками, кивнув на винокурню.

“Мы информируем Уильяма Трюсте, — ответила Карен, успокоив его кивком. — Я сама с ним поговорю”.

Затем полицейские в форме посадили его в машину и уехали. Карен сообщила Корнелису Лоотсу и Турстейну Бюле, что, кроме визита к Уильяму Трюсте, у нее есть еще одно дело, которое необходимо закончить сегодня же вечером. Оба никак не отреагировали на легкое сомнение, с каким она произнесла слово “дело”.

Сейчас она поспешно доедает пиццу, запивает ее несколькими глотками колы, смотрит на часы. Половина шестого. Сперва Трюсте, потом Одд, думает она, чувствуя, как вместе со вкусом орегано к горлу подкатывает тошнота. Так или иначе, вернусь рано, после этого разговора на ужин по случаю Трех Королей рассчитывать не приходится. С другой стороны, надо хорошенько выспаться перед завтрашним допросом Бьёрна Грота. В девять в КПЗ Равенбю, так она договорилась с Лоотсом.

Какого черта я отослала Карла домой, думает она. Корнелис вполне хорош, но допросов они вместе никогда не проводили, и завтра она бы вправду предпочла Карла. Во всяком случае, надо с ним поговорить. Совсем коротко, а потом пусть занимается своим семейством. Чуть помедлив, она выуживает из кармана куртки мобильник и звонит. Он отвечает после первого же сигнала и с ходу начинает:

— Значит, ты задержала Бьёрна Грота. Можно спросить, по каким причинам?

— По веским, конечно. Но откуда ты знаешь? Корнелис успел тебе позвонить?

— А зачем? Я сидел рядом, когда ты ему звонила.

— Ты что, в Люсвике? — удивляется Карен. — Я думала, ты уже дома.

— Вышло не совсем так. Но расскажи про Грота. Я ждал твоего звонка.

Карен коротко рассказывает о своих подозрениях насчет того, что именно исследовал Фредрик Стууб, и о подтверждении, полученном от Брудаля.

— Н-да, безусловно явный мотив. Обнаружил Стууб что-то или нет, уже одного подозрения достаточно, чтобы, по крайней мере, оттянуть решение о расширении.

— И чтобы стать основой шантажа, — говорит Карен. — По-моему, Стууб скорее всего задумал шантаж, иначе он бы, наверно, обратился прямо в областное управление. Вдобавок это объясняет его мейл.

— А как мы поступим с сыном? И с женой? Ведь у нас нет полной уверенности, что Бьёрн действовал в одиночку.

— Разумеется, мы займемся и сыном, и остальными членами семьи, но сперва я хочу побеседовать с Бьёрном.

— Вопрос в том, как сюда вписывается Габриель, — замечает Карл. — Может, он поддерживал с дедом более близкие отношения, чем утверждал, и участвовал в шантаже? Или он что-то знал об убийстве старика?

— Может, и так, — уклончиво отвечает Карен. — Попробуем выяснить.

Надо рассказать про Одда, думает она, но не сейчас. Прежде я еще раз попытаюсь уговорить его добровольно дать свидетельские показания.

— Н-да, в одиночку такое, пожалуй, не провернешь, — говорит Карл. — Удивляюсь, что прокурор согласился на задержание. Кто это был?

— Динеке Веген.

— А-а, тогда понятно, — сухо смеется Карл. — Должно быть, ее по-прежнему мучает совесть, оттого что прошлый раз она тебя не поддержала.

Карен негодует. Действительно, прокурор тогда придала расследованию оборот, поставивший Карен в опасное положение, но намек Карла, что нынешнее решение задержать Бьёрна Грота якобы обусловлено нечистой совестью, вызывает у нее досаду.

— Кончай! У меня есть веские причины для задержания…

— Остынь, Эйкен, я пошутил. Ладно, трое суток, стало быть, придется нам здорово попотеть.

— Не тебе. По крайней мере в ближайшие сутки. Завтра на первый допрос Бьёрна Грота со мной отправится Корнелис, потом можешь подключиться и ты. Кстати, почему ты не уехал домой? Ты же получил приказ.

Секунду-другую Карл мнется.

— Я еще раз поговорил с Ингрид, и она сказала, что пригласила к нам на праздник своих родителей, — глухо говорит он. — Думала, я буду на работе.

— Да ладно. Ты ведь не откажешься от поездки домой просто потому, что там твои тесть и теща.

— Конечно, не откажусь. Если б не услышал про задержание, был бы уже в пути.

— Хорошо. Тогда увидимся послезавтра. Пораньше! Привет Ингрид, моя симпатия к этой женщине растет день ото дня…

Пора ехать, думает Карен, закончив разговор. Бросает взгляд на часы, потом опять на телевизор. Даже без звука все ясно; она много раз видела метеорологическую карту, чтобы немедля узнать символы низкого давления, шторма и сильного снегопада. Прищурясь, смотрит на экран. Неужели вправду — минус семнадцать?

Скрепя сердце она перебирает аргументы, не позволяющие посидеть здесь еще немножко, выпить кофе и не выходить сразу на мороз, но сдается. Лучше покончить со всем этим, и поскорее. Может, Трюсте расскажет что-нибудь полезное, а потом поговорю с Оддом. Должен же он понять, что я никак не могу обойтись без его показаний. То, что рассказал ему Габриель, возможно, решающий момент для завтрашнего допроса.

Потом надо заехать на винокурню, поговорить с криминалистами насчет обыска в доме, думает она, чувствуя, как стресс ускоряет пульс, и одновременно слышит жужжание мобильника.

Увидев на дисплее его имя, Карен мгновенно вспоминает, что вчера не выслала отчет. Черт, как же я забыла? Волна дурноты — обеими руками она хватается за стол. Только не сейчас, думает она и сбрасывает звонок. Позвоню ему попозже, но не сейчас. Со вздохом она нахлобучивает нелепую шапку с ушами, встает. И тотчас — новое непрошеное воспоминание.

Надо бы позвонить Ингеборг, сказать, что сегодня заехать не успею. Даже и объяснять ничего не надо, просто сослаться на работу. Или вообще не стоит звонить, думает она секунду спустя. Я же вовсе не обещала приехать. Образ теплых рук, шершавых, как рыбья чешуя, мелькает перед глазами, а в ушах слышится голос:

“Принеси из курятника четыре яйца, а я достану муку”.

Черт, думает она и берется за мобильник.

Фары автомобиля все-таки худо-бедно проникают сквозь снежную круговерть, указывают дорогу по аллее; лишь почти подъехав к дому, она наконец различает освещенные окна “Комплекса”. Воспоминание о голосе тетки по телефону до сих пор звенит в ушах. Разочарование, когда Карен сказала, что не сможет приехать, резкость, с какой Ингеборг спросила, уж не намерена ли она подвести семью под монастырь.

“С какой стати?” — сказала она, прикидывая, много ли тетке известно о ее встрече с Оддом.

“Ты знаешь, что я имею в виду. Не вороши прошлое”.

С этими словами она положила трубку и оставила Карен с вопросом, который все еще гложет ее, когда она проезжает последний участок аллеи: о чем молчала Ингеборг Эйкен — о своих секретах или о секретах сына?

Она паркуется как можно ближе к внушительному входу, взбегает по широкой лестнице и жмет на звонок. Ветер кружит вокруг массивного здания, шарф встает дыбом, пока она ждет, чтобы ее впустили. Немного погодя Хелена Трюсте приоткрывает тяжелые дубовые двери, выглядывает наружу.

— Кто?.. — спрашивает она. — А-а, это вы. Заходите скорее!

Она открывает дверь чуть пошире, чтобы Карен могла протиснуться, не напустив слишком много снегу.

— Извините, что я без предупреждения, да еще и на Трех Королей, мешаю празднику, — говорит она, отряхивая снег на ковре в передней. — Но мне необходимо поговорить с вашим мужем.

По лицу Хелены Трюсте пробегает тень беспокойства, и, словно ощутив, что выдала свою неуверенность, она отводит со лба прядь темных волос.

— Надеюсь, ничего не случилось? В смысле, новых убийств.

— Нет, — быстро отвечает Карен с успокаивающей улыбкой, — я хочу информировать его кое о чем. Это касается деятельности предприятия Гротов. Он дома?

— Уильям в винном погребе, — говорит Хелена. — Я схожу за ним. А вы пока подождите в гостиной.

Следом за ней Карен проходит в ту же комнату, где они с Карлом были… неужели всего несколько дней назад? — устало думает она. В тот же день, когда позвонил Лео. В тот же день, когда избитая Эйлин сидела у нее на кухне. Кажется, будто прошла целая вечность. Сейчас в камине жарко горит огонь, и она не садится, ставит сумку на пол у камина и подносит ладони поближе к теплу.

— Н-да, вот уж истинно ненастье так ненастье, — говорит Хелена, глядя на нее. — Хотите чего-нибудь? Кофе? Или, может, чаю?

— Спасибо, от чашечки чаю не откажусь.

Проще согласиться, чем сказать “нет”, думает она. Наверно, она скорее уйдет отсюда, если выпьет чашку чая, не дожидаясь уговоров. И тут она слышит возбужденный голос. Молодой.

— Вот черт! Папаша опять уволок мой мобильник!

— Тише, Альвин, у нас гости, — говорит Хелена, и Карен успевает заметить ее смущенную улыбку, прежде чем на пороге появляется расхлябанный тинейджер, готовый продолжить свою сердитую тираду.

При виде Карен он умолкает и закрывает рот.

— Привет, — говорит она и представляется. — Мне надо коротко переговорить с твоим отцом.

— Вот и мне тоже надо, — ворчит Альвин Трюсте, пожимая протянутую руку Карен. — Где он?

— В винном погребе, — отвечает Хелена. — Будь добр, Альвин, поставь чайник, а я схожу за отцом.

— Скажи ему, я спешу. И проследи, чтобы он прихватил мой мобильник, мне пора уходить.

— Ты сегодня вечером работаешь? — спрашивает Карен, когда Хелена уходит.

— Нет, у меня встреча с корешами. Но я не могу уйти, пока не получу обратно свой мобильник. Второй раз уже. Они у нас одинаковые, — добавляет он, доставая айфон. — Только у меня, понятно, новый.

Что-то заставляет Карен мгновенно насторожиться. Секунду в сознании быстро прокручиваются последние дни. Каждая встреча, каждый разговор, каждое задание. Все требовательно указывает в одном направлении.

Невозможно. И тем не менее.

Когда она задает следующий вопрос, вой ветра за окном и треск поленьев в камине словно затихают. Все отступает назад, чтобы она не упустила ни слова, ни единого нюанса в том ответе, который получит.

— Значит, он взял твой телефон по ошибке, — говорит она как можно непринужденнее. — Да, неприятно. А когда это было последний раз?

— В первый день Рождества, — со вздохом отвечает Альвин. — Папаша взял мой телефон, а потом вдобавок уронил его в унитаз, как раз перед уходом. Он дал мне свой, но целый день сидеть на работе с его мобилой — вообще не прикольно. Я пасу стариков в люсвикском интернате, — добавляет он.

— Да, понимаю, нужен свой гаджет. Но приятелям ты все равно ведь мог позвонить.

— Мы только эсэмэски шлем.

— И ты никому не звонил? Домой маме, например?

— Может, и звонил. Да, точно, звонил… Он взял с меня слово, что около восьми я позвоню мамаше, разбужу ее. А откуда вы знаете?

Альвин недоумевает, и в ту же секунду раздается голос Уильяма Трюсте:

— Держи свой мобильник, Альвин. И поспеши, твои приятели ждут возле дома в машине.

Альвин быстро хватает мобильник и выбегает вон, а Карен тем временем успевает заметить, как Хелена бессильно глядит то на мужа, то на нее, потом отворачивается и выходит вслед за сыном.

Уильям спокойно стоит в дверях, скрестив руки на груди. Мгновение они смотрят друг другу прямо в глаза. Карен понимает, правда открылась неожиданно и некстати для них обоих и теперь зловонной кучкой лежит между ними. Когда происходило убийство Фредрика Стууба, домой из Люсвика звонил не Уильям Трюсте. Звонил Альвин.

Мерзавец, думает Карен. Использовал сына, чтобы создать себе фальшивое алиби.

— Почему? — спокойно говорит она.

Он не отвечает. Стоит, задумчиво глядя на нее. И только когда она замечает на лице Уильяма Трюсте сожалеющую, почти огорченную улыбку, удивление сменяется страхом. Медленно Карен делает несколько шагов назад и, повернувшись на пол-оборота, быстро наклоняется, чтобы поднять с полу сумку. Почти успевает.

Она слышит хлопок входной двери и краем глаза замечает движение. Твердая рука обхватывает ее сзади за шею, и край каминной полки потихоньку приближается, как в замедленном фильме.

А затем все чернеет.

Открыв глаза, она ничего не видит. Снова закрывает, пытается унять панику.

Следом пробиваются другие ощущения. Слабый запах сырости, понимание, что она лежит на чем-то твердом. Не смея шевельнуться, она проводит пальцами по поверхности. Шершавая, холодная. Скала? Нет, плоские, ровные, прямоугольные плиты. Надгробия в Гудхейме. Я умерла?

Нет, эти камни поменьше, одинаковые и лежат впритык друг к другу. Кончиками пальцев она чувствует маленькие ложбинки стыков. Знаю, знаю, что это, думает она. Кирпичи. С трудом напрягает шею, приподнимает голову. Боль. Глухая, дергающая, надо лбом. И здесь есть свет. Откуда-то идет слабый, неверный свет. Ее разом захлестывают дурнота и облегчение. Не умерла.

Она проводит рукой по лбу — ладонь мокрая. С сомнением подносит ее к губам, осторожно лижет — металлический вкус. И как только сознание регистрирует вкус крови, возвращается память, короткими беспощадными фрагментами. Страх, безнадежная попытка убежать, чужая рука на шее, лоб ударяется об острый край каминной полки. В тот же миг она осознает, что здесь кто-то есть.

Она здесь не одна.

Как можно быстрее Карен переворачивается, поднимается на корточки. Выждав несколько секунд, встает. Ее шатает, она ощупью пытается за что-нибудь ухватиться.

Уильям Трюсте сидит в кресле, положив ногу на ногу и обхватив ладонью поставленный на колено стакан. Пол-лица освещено латунным семисвечником, который стоит рядом на столе.

— Ну-ну, Карен. Что же нам с вами делать?

Она молча смотрит на него. Обводит взглядом полки с рядами винных бутылок и стаканов, дубовый стол с шестью стульями, деревянные бочки у дальней стены. Машинально оборачивается, ищет глазами выход.

— Забудьте, — слышится голос Трюсте. — Вы отсюда не выйдете.

— Что вы намерены делать?

Неужели это ее голос? Слабый, хриплый, чужой.

— Мне искренне жаль, Карен, но вы сами поставили себя в такое положение. Не надо было впутывать моего сына.

Ты сам его впутал, думает она. Манипулировал родным сыном, чтобы создать себе алиби. “Нечаянно” уронил его мобильник в унитаз, чтобы ему пришлось взять твой. Взял с него слово позвонить домой из Люсвика, когда ты сам был у карьера. И визит к несчастному отцу занял наверняка не больше пяти минут, а не час, как ты утверждал. Психопат окаянный. Как же я, черт побери, не разглядела? Грандиозное самомнение, наигранное смирение, обаяние. Способность дурачить окружающих, потоки слов. Полный набор.

И с растущим ужасом она думает о самой верхней строчке в списке симптомов: неспособность к эмпатии.

Вслух она говорит:

— Зачем вы это сделали? Что вы выигрываете?

— Что выигрываю? Да все, разумеется. У Гротов нет ни единого шанса вовремя получить добро на расширение, чтобы погасить кредиты. Областное управление немедля все остановит. Альцгеймер — самое страшное после рака. Намек на подозрение — и политики нажмут на тормоза.

Карен пошатывается, делает шаг в сторону. Не спрашивая разрешения, подходит к столу, садится на стул. Уильям смотрит на нее, не протестует.

— Но зачем убивать Фредрика? Ведь исследованиями занимался именно он.

— Затем, что он отказался их публиковать. Сказал, результаты ненадежны. А я всего-то и хотел, чтобы он выступил с тем, что есть, этого было бы достаточно. Но старикан уперся.

— Тем не менее, он написал Бьёрну Гроту и угрожал ему, — говорит Карен в надежде, что он проглотит наживку.

Прикинься, будто не понимаешь, думает она. Включи дурочку, подыграй его тщеславию. Пусть почувствует себя ловкачом. Выиграй время.

Уильям Трюсте с безмолвной усмешкой смотрит на нее.

— Это вы послали мейл от имени Фредрика? — медленно произносит она.

Он смеется.

— Опять ошибочка. По сути, мейл отправил Габриель. Он знал, где старикан прячет компьютер. Видит Бог, я все там перерыл, пока обратился к нему за помощью. Уговорить Габриеля было проще простого.

И ты положил компьютер обратно в тайник, чтобы мы подумали, будто в доме побывал Бьёрн Грот, искал и не нашел, думает она. Ты даже не представляешь себе, что мы вполне могли не найти компьютер.

— Когда Фредрик понял, что́ вы сделали? — спрашивает она.

— Когда Бьёрн позвонил ему. Фредрик, понятно, рассвирепел, он же знал, что не посылал никаких угроз. Но в конце концов сложил два и два и понял, что это моих рук дело. Я ведь месяцами пытался его уговорить. И в сочельник у Гертруд он отвел меня в сторонку и припер к стене. Потребовал, чтобы я поговорил с Бьёрном, иначе он сам это сделает. А это, разумеется, было недопустимо.

— Он знал, что вы втянули в эту историю и Габриеля?

Уильям вздыхает. Отпивает большой глоток.

— Хотите выпить?

Карен качает головой. От легкого движения под лобной костью вновь возникает дергающая боль.

— Если вы хотите услышать весь рассказ, то я просто требую, чтобы мы оба выпили.

Он встает, подходит к одной из бочек, лежащей на деревянных козлах. Набрасывает белый лоскут на деревянную затычку на округлой верхней стороне, слегка раскачивает ее, потом вынимает. Берет что-то наподобие узкой суповой ложки с длинной ручкой, сует в отверстие. Достает, выливает содержимое в стакан, добавив несколько капель воды из маленького графинчика на столе.

— Пейте с благоговением. Знаете, сколько ему лет?

Она молча берет протянутый стакан.

— Посмакуйте, — говорит он. — Попробуйте, а потом скажите, как вам нравится “Хусс и Грот” сорок седьмого года.

Жужжание в сумке заставляет руку дернуться, виски расплескивается. Один стакан, сказал он, только один, чтобы она могла немного успокоиться, но не больше. Трясущимися руками, крепко сжимая бутылку, Хелена Трюсте наливает третий стакан.

Снова смотрит на часы. Осталось четверть часа, потом надо уезжать, иначе они не успеют. Через десять минут она должна спуститься в подвал и сказать, что все готово. Сделать надо еще только одно. Она отпивает большой глоток и открывает сумку на кухонном столе.

В глубине души теплилась надежда, что потребуется пароль, что ей не понадобится этого делать, что не удастся. Но в ту же секунду, когда она достает мобильник, на дисплее вспыхивает: 4 пропущенных звонка, 2 голосовых сообщения. В уголке маленькой иконки для СМС горит красная шестерка. Все в ней кричит: не трогай! Не смотри, будет только тяжелее. Стиснув зубы, она нажимает на “входящие”, просматривает список нечитаных эсэмэсок и начала сообщений.

И одна открытая:

Она закрывает список, откладывает мобильник. Вытирает дрожащую руку о джинсы, будто смахивает отвращение. Чтобы не забыть, повторяет про себя слова, сообщение, которое Уильям велел ей написать прямо сейчас.

“Только не отправляй, пока паром не окажется на той стороне. Проверь, с кем у нее больше всего контактов, и разошли им”.

Еще глоток, просто чтобы унять дрожь. Она смотрит на телефон, наклоняется, присматриваясь к освещенному дисплею, к цифре возле зеленой трубки, сигнализирующей о пропущенных звонках. Нетерпеливые, раздосадованные люди, друзья, которые скоро почувствуют, как досада сменяется тревогой. А после и кое-чем похуже.

“Тем, с кем у нее больше всего контактов”.

Тем, кто, наверно, любит ее.

“Мы дождемся парома в половине восьмого, — сказал он. — Не раньше, народу не должно быть слишком много. Я доеду с тобой до Люсвика, но дальше справляйся сама. И возьми себя в руки, иначе все полетит к чертовой матери”.

Она опять смотрит на часы. Пора спуститься, если они хотят успеть. Просто сделай, как он хочет, думает она. Напиши эту треклятую эсэмэску и спустись в подвал.

Кончай думать!

Не поднимая телефон со стола, она дрожащим пальцем открывает “новые сообщения” и начинает писать.

Карен смотрит на Уильяма Трюсте, на стакан в своей руке, потом опять на Трюсте. Поднимает стакан, подносит к губам. Отчетливый вкус виски, дыма и дубовой бочки. Необычное сочетание крепости и мягкости.

— Первый послевоенный год, — говорит он. — Отец моей бабушки получил по соглашению с Гротами двенадцать бочек. Нынче они на вес золота. Я нашел одиннадцать в соединительном ходе.

Он кивает в другой конец помещения и улыбается.

— По соглашению?

— Гроты выдавили Альбина Хусса из винокурни, которой они владели на паях. Или вы думали, что Гроты всегда были единоличными королями виски?

Карен секунду размышляет. Бюле вроде упоминал, что и Альбин Хусс, старый угольный барон, имел долю в винокурне?

— Почему же он расстался со своей долей?

— Шантаж, — коротко отвечает Уильям Трюсте. — Альбин Хусс и Йоккен Грот начали дело вместе около ста лет назад. Но в войну Альбин проворачивал кое-какие делишки с немцами, и Йоккен, когда проведал об этом, сообразил, что может стать единоличным владельцем. У Альбина были угольные разработки и место в областном управлении, и выйди его гешефты наружу, он бы потерял все. Но, если Альбин отступится от виски, Йоккен Грот обещал молчать. Иначе половина принадлежала бы мне, понимаете? А вместо этого я пашу на этих фарисеев.

Карен вспоминает рассказ тетки. Если Альбин Хусс сотрудничал с немцами, это, безусловно, хороший повод для шантажа. Его положению владыки Ноорё определенно пришел бы конец, а государство не упустило бы возможность экспроприировать угольные разработки за смехотворную сумму. Сразу после войны, когда вскрылись неприятные факты, нечто подобное случилось с одной из ланолиновых фабрик под Равенбю. Расставшись с винокурней, предок Уильяма Трюсте, пожалуй, еще дешево отделался.

— Значит, Гроты завладели всем предприятием и помалкивали о том, что им известно, — говорит она. — Мне кажется, выйди все это наружу, репутация их фирмы тоже отнюдь бы не выиграла.

— Пожалуй. И меня такая ситуация вполне устраивает. Впрочем, эта тайна останется между нами.

От этих слов по спине бегут мурашки. Мне необходимо выиграть время, твердит она про себя. Заставить его рассказывать. Изобразить дурочку, пусть хвастает.

— Габриель, — быстро говорит она. — Он-то здесь при чем? Вы не рассказали.

— Когда я не сумел убедить Фредрика, было вполне логично попытаться с ним. И мне не составило особого труда убедить Габриеля, что мы должны вернуть себе то, что по праву должно принадлежать нашему роду. Вы ведь встречались с ним?

Карен молча кивает.

— Тогда вы наверняка понимаете, что больших усилий не потребовалось. От одной мысли, что можно свалить семейку Грот и самим взяться за планы по расширению, у парня слюнки потекли. Деньги и власть, причем пальцем не пошевелив. Понятно, я чуток рассказал про то, как Грот когда-то шантажировал Альбина Хусса. По-моему, парень вряд ли вообще знал, что он в родстве со стариком Хуссом, пока я ему не сказал.

— Но он понимал, что вы убили его деда? — скептически роняет Карен, вспоминая о том впечатлении, какое произвел на нее Габриель Стууб. — Он хоть и намекал, что его дед чудит и с ним трудно, но вместе с тем как будто уважал его.

— Верно, но по дурости он повелся на то, что его деда убил Бьёрн Грот. К тому же мне повезло. В первый день Рождества Габриель проезжал мимо свалки и видел один из фирменных автомобилей Гротов. Я ведь, разумеется, выбрал тот, на котором обычно ездил Бьёрн, так что без труда убедил парня, что за рулем был Бьёрн.

Что-то уж больно просто, думает Карен. А Уильям Трюсте, заметив ее скептическую мину, продолжает:

— Помогла и нечистая совесть. Ведь Габриель помог мне отправить с компьютера Фредрика мейл с угрозами Бьёрну Гроту, а несколько дней спустя старик умер. Убедить его, что Фредрика убил Бьёрн Грот, оказалось очень легко. Парень, можно сказать, охотно заглотнул наживку. Как и вы. Недавно звонила Лаура, сообщила, что вы наконец задержали Бьёрна Грота. Бедняжка была в отчаянии.

Карен закрывает глаза, чувствуя, как ярость смешивается с волной стыда. Уильям Трюсте управлял ими всеми, словно марионетками. Дергал за ниточки и смотрел, как они послушно откликаются. Методично разными способами очернял семейство Грот, причем сам играл роль преданного сотрудника. Начиная с того, что, оставаясь в тени, заставлял Фредрика Стууба обнародовать еще не подтвержденные результаты исследований, и кончая тем, что вынудил Габриеля послать от имени Фредрика мейл с угрозами, втянул его в планы потопить Гротов, а под конец внушил ему, что именно Бьёрн Грот убил его деда.

Сейчас, когда она вспоминает свои разговоры с Уильямом Трюсте, схема проступает еще отчетливее. Убедительный спектакль, где он, изображая увлеченного знатока виски, сумел уверить их, что лишь выигрывает от гротовских успехов, а сам тем временем методически эти успехи подрывал. Как он отвергал все вопросы об угрозах по адресу Гротов и их замыслов, как с огорченным видом “ненароком” упомянул эксплозивный цемент, который обнаружил в кладовой. Карен ни секунды не сомневается, что именно Трюсте пробурил шпуры и заготовил цемент. Гениальный план, думает она. Перевернуть весь дом, чтобы создать впечатление, будто убийца что-то искал. Использовать полицейское расследование, чтобы предать огласке результаты Фредриковых исследований, и спокойно смотреть, как затягивается силок.

Почему я проглядела? — думает она.

— Но зачем вы убили Габриеля? Он же вам помогал.

— Да, это моя единственная ошибка, — с легким вздохом отвечает Трюсте. — Я ведь планировал тихонько выждать, а полицейское расследование пусть бы шло своим чередом. Вы обнаружите исследования, они быстро станут достоянием общественности, и, даже если Бьёрна Грота освободят, недоверие все равно останется. Слухи о мейле с угрозами и о шпурах сделают свое дело. Имидж фирмы полетит к чертовой матери, а я потом скуплю все за гроши и перестрою уже под своим именем. Габриель вправду верил, что получит долю. Даже жалко, верно?

— Но зачем вы его убили? — повторяет Карен.

— По двум причинам. Когда вовлек его в свой план, я фактически даже не догадывался о его контактах с “ОР”. А узнав о кражах и о метке, припер его к стенке. Сообразил, что он обстряпывает собственное дельце, но вместе с тем понял, что он угрожает безопасности.

— Думали, что он и вас попытается обмануть?

Уильям Трюсте вроде как не слышит ее реплику.

— Я занервничал. Кто-то в “ОР” явно узнал, чем он занимался, и устроил ему выволочку. Слишком велик был риск, что он распустит язык и выболтает наши планы, лишь бы закорешиться с парнями из клуба. Или еще хуже, посулит им долю.

Карен молчит.

— Кроме того, — продолжает Трюсте, — он надумал прижать Бьёрна Грота к стенке с убийством Фредрика. Я объяснил, что лучше всего нам сидеть тихо, что рано или поздно Бьёрн угодит за решетку. Что все указывает на него и что нам надо просто подождать, пусть полиция сделает свое дело. Но на новогоднем празднике я понял, что он не умеет держать язык за зубами. Парень был, что называется, пистолетом без предохранителя, вот и все.

И тогда ты заспешил, думает Карен. Если б Габриель заговорил, в любую минуту могло всплыть твое имя. Риск был слишком велик.

Она смотрит на него, не в силах скрыть отвращение.

— Вы забыли об одном, — говорит она. — Ведь если исследования Фредрика станут достоянием общественности, вам будет не менее трудно получить добро на расширение? Тревога по поводу бед, какие может натворить бодуэния, скажется и на вас.

— Как раз наоборот, дорогая. Я — избавитель, и у меня для всего есть решение. Я спасу гордость городка, увеличу число рабочих мест и прославлю Ноорё на весь мир. В том-то и весь шик.

— И как же вы рассчитываете провернуть сей кунштюк?

— Угольные разработки, конечно. Мы прославимся тем, что будем хранить свое виски под землей.

Уильям Трюсте делает жест в сторону бочек у стены.

— Я нашел семидесятилетнее виски в одном из соединительных ходов угольных разработок, и это не повредит ни экономике, ни маркетингу. Вы сами могли бы засвидетельствовать качество, верно?

Могла бы, думает Карен.

Звук открываемой двери заставляет ее вздрогнуть и обернуться. Уильям Трюсте допивает виски и встает.

— Ну, наконец-то. Ты готова? — говорит он.

Вопрос обращен к Хелене Трюсте, которая стоит в дверях. В одной руке у нее сумка Карен, в другой — ее шапка и клетчатый шарф. Она молча кивает.

— Куда мы? — спрашивает Карен.

Трюсте не отвечает. Обращается к жене:

— Они в сумке?

Хелена качает головой.

Он смотрит на Карен, протягивает руку:

— Дайте мне вашу куртку.

Секунду она медлит. Глядит на него, понимает, что протестовать бесполезно. Медленно снимает куртку, протягивает Трюсте. Тот быстро обыскивает карманы, достает ключи от машины, которые взблескивают в свете стеариновых свечей. Карен вновь оборачивается к двери. В смятении пытается перехватить взгляд Хелены. Но голова опущена, длинные черные волосы скрывают лицо.

В ту же секунду она понимает.

Когда дверь за супругами Трюсте захлопывается, у нее едва не подкашиваются ноги. Вести внешне нормальный разговор с Уильямом Трюсте, тогда как в голове лихорадочно кружат мысли о его следующем шаге, требовало напряжения, которое теперь отпускает. Результат — дрожь во всем теле. Она хватается рукой за спинку стула и стоит так, глубоко дыша.

Она была уверена, что они возьмут ее с собой. Завезут куда-нибудь, убьют, а потом избавятся от трупа. Наверно, бросят в море, так она думала. И в этом была надежда; забрав ее отсюда, Трюсте пойдет на риск. Кто-то может увидеть, кто-то — услышать. Я сумею сбежать, думала она. Достаточно, чтобы он на секунду отвлекся, и у меня будет шанс.

И другая мысль. Что, если ему удастся. Если это последний час ее жизни.

Рано или поздно следы приведут сюда, думала она. Достаточно многие знают, куда я собиралась. Я ведь сказала Лоотсу и Бюле, что побеседую с Трюсте, да и Карлу, наверно, тоже? Спасти меня они не успеют, но через некоторое время поиски приведут сюда. Ему не скрыться, рано или поздно они вычислят, что́ он сделал.

Но увидев в дверях Хелену Трюсте, она поняла, что все будет иначе.

Никто не станет искать меня здесь, думает она и чувствует, как облегчение, что она одна, мало-помалу уступает место панике. Когда они спросят Трюсте, а спросят они обязательно, он ответит, что я была здесь некоторое время, а потом уехала, вроде как собиралась на паром, может, даже назовет час отправления.

Карен смотрит на часы и, как наяву, слышит голос Уильяма Трюсте: “Она сказала, что попробует успеть на паром в полвосьмого”.

Они опросят персонал пароходства, проверят по регистрационному номеру, была ли моя машина на борту. Наверно, просмотрят и записи камер наблюдения и увидят, что за рулем сижу я. Лица не видно, потому что я занята мобильником. Но они узнают мои длинные темные волосы под шапкой. Узнают куртку и клетчатый шарф.

Машину найдут где-нибудь на Хеймё. Вероятно, неподалеку от моря. А моя сумка будет лежать на сиденье. Найдут мобильник, проверят, звонила ли я куда-нибудь. Нет, не звонила, но, может, послала кому-нибудь эсэмэску, например маме. Наверно, что-нибудь вроде: я больше не в силах.

Она громко кричит.

Звук несколько раз прокатывается меж сводчатым потолком и кирпичным полом — никаких сомнений: она взаперти. В полном отчаянии она встает, подходит к двери. Да, оставляя ее здесь, Уильям Трюсте мог не волноваться: дверь новая, стальная, выбранная специально, чтобы защитить богатство, какое представляют собой одиннадцать бочек виски 1947 года.

Раздолбаю тут все к чертовой матери, думает она. Перебью все бутылки с вином, вылью спиртное. Выпущу из бочек миллионы. Это будет моя месть. Ни капельки не останется. Он может только убить меня, и все. А я могу к его приходу упиться до бесчувствия. И ничего не почувствую.

Карен подходит к бочке, лежащей на деревянных козлах. Поднимает белый лоскут, берется за затычку. Чувствует, как та с легкостью поддается. Другие наверняка сидят крепче, думает она, бросая взгляд на десяток бочек, которые стоят стоймя. В тот же миг она видит перед собой довольное лицо Уильяма Трюсте, когда он рассказывает, что нашел бочки в одном из ходов сообщения угольных разработок. Видит его невольное движение. Кивок за спину, на стену, целиком занятую длинным стеллажом с рядами винных бутылок.

Стеллаж устойчивый, тяжелый, но к стене не прикручен. Когда Карен чувствует, как он в конце концов наклоняется, слышится звон полутора десятков разбитых винных бутылок на полу, затем весь массивный стеллаж с грохотом падает, вино потоками заливает пол и битое стекло, она опять вскрикивает. Не оттого, что джинсы намокли, не оттого, что брызнувшие осколки порезали щеку и обе руки. А оттого, что ее мольбы, кажется, услышаны.

Дверь широкая, но низкая. Чтобы осмотреть ее, приходится нагнуться, и снова Карен падает духом. Висячий замок. Конечно, Трюсте никогда бы не оставил ее открытой, хоть она и спрятана. И ключа здесь, в погребе, разумеется, нет. Но замок старый, так ей кажется, когда она ощупывает шершавую поверхность, вероятно, такой же старый, как и сама дверь. Несколько быстрых шагов — она берет латунный подсвечник, освещает ржавый висячий замок. И правда старый, думает она, наверно, можно его взломать, только вот чем? Никакого инструмента под рукой. Она озирается по сторонам, поднимает подсвечник повыше, пытается высмотреть какой-нибудь узкий, острый предмет, но не видит ничего.

Он может вернуться в любую минуту, думает она, чувствуя, как сердце громко стучит где-то в горле. Наверно, проводит Хелену, проследит, чтобы она все сделала, как велено. Надела мою шапку, мою куртку, мой шарф и заехала в моей машине на паром. Но потом он вернется. Если Хелена успеет на паром в полвосьмого, он вернется в течение часа; она чувствует, как от отчаяния руки леденеют. Я нипочем не успею.

Взгляд мечется в сумеречном свете, ищет хоть что-нибудь. Она смотрит на стальную дверь, представляет себе, как эта дверь с минуты на минуту откроется, как она увидит на пороге его силуэт. Новая идея. Может, забаррикадироваться, выиграть время? Дверь открывается внутрь, и если подтащить стол и опрокинуть остальные стеллажи…

В этот миг взгляд падает на нижнюю полку на стене напротив. Ну конечно.

Не получится, сознает она после нескольких тщетных попыток засунуть острие штопора в замочную скважину. Разочарованно дергает ржавый замок, чертыхается. Так близко. Как назло, так близко. Она бьет по замку кулаком, чувствует боль в ладони. И что-то еще. Тянется за тяжелым подсвечником, наклоняется, светит. На сей раз не вскрикивает, когда надежда вновь оживает. Замок не взломать, петли на старой деревянной двери тоже крепкие. И все шурупы на месте, но древесина вокруг них обветшала. Карен снова дергает замок. Да, чуток движения есть.

Выламывать она не смеет, вдруг штопор согнется и сломается. Ковыряет острием вокруг двух шурупов, расшатывает, тянет. Не глядя на часы, ковыряет, долбит, расшатывает.

Когда первый шуруп, звякнув, падает на кирпичный пол, Карен Эйкен Хорнби вся мокрая от пота, вина, слез и соплей.

А когда на пол таким же манером отправляется следующий шуруп, она выпрямляется, хватает подсвечник и вышибает дверь.

Карл Бьёркен раздраженно барабанит пальцами по рулю. Обычно он вообще не задумывался о том, что снег и ветер могут привести к опозданиям в движении паромов. В любой другой день он бы, как и все доггерландцы, со стоическим спокойствием отметил, что придется смириться перед мощью стихий.

Но сейчас он думает, что с каждой уходящей минутой Ингрид будет злиться все больше. Ведь каждую минуту она будет задавать себе вопрос, почему ее муж, получив разрешение уехать на Трех Королей, не смог вовремя добраться до дома, как все нормальные люди. Почему, господи боже мой, он добровольно до сумерек торчал на работе, вместо того чтобы двинуть домой? И с каждой уходящей минутой в ней будет расти уверенность, что муж трусливо держится подальше от дома, оттого что знает: она пригласила на праздник своих родителей. С каждой уходящей минутой увеличивается риск, что Ингрид Бьёркен спросит себя, уж не вышла ли она за поганца.

Может, так оно и есть, думает Карл, сдерживая желание нажать на клаксон, просто от расстройства. Наклоняется вперед, смотрит на цифровое табло над въездной рампой. Текст, который уже двадцать минут объявлял “Значительное опоздание. Сообщение нерегулярное”, погас. Экран совершенно черный.

Если б он выехал всего получасом раньше, то был бы уже дома. Но нерегулярность паромных рейсов привела к длиннущим очередям, и прошлый раз последним на паром заехал автомобиль прямо перед ним. Все доводы, что, если чуть-чуть потесниться, на борту вполне поместится еще одна машина, оказались бесполезны.

“Все занято, ждите следующего”, — сказал мужик в оранжевом жилете с логотипом пароходства.

Карл хотел было достать полицейский жетон, но в последнюю секунду отмел эту идею. Он тут не единственный в расстроенных чувствах и вовсе не намерен поступать так, как окружные доктора всюду на островах: они выставляли знак и проезжали мимо очереди, даже когда спешили вовсе не к пациенту, а в супермаркет за праздничными покупками. Все это знали, и все молчали. От болезни никто не застрахован, и тогда благодари Бога, что в городе вообще есть врач.

Карл быстро смотрит на паром, который наконец-то подходит к берегу, а затем в зеркало заднего вида. Позади выстроилась длиннущая вереница автомобилей, на этот рейс попадет разве что половина. Еще один взгляд на паром — он уже причалил и резко качается на волнах, — а затем на персонал, машущий руками автомобилям, которым надо выезжать на берег. В окно Карл видит, как они перекликаются и показывают на что-то на пароме, скрытое за информационным щитом.

В тот же миг загорается новая надпись:

Плюнув на превышение полномочий, Карл открывает дверцу, выходит из машины. Снег перестал, но, пока он сидел в машине, ветер стал куда крепче, нежели он предполагал. Аж дыхание перехватывает.

— Надолго? — кричит он, подходя к одному из оранжевых жилетов и показывая полицейский жетон.

— Почем я знаю. Сами поглядите, — отвечает тот. — Вон как ветер постарался.

Карл оборачивается, смотрит на паром и понимает, что Ингрид не скоро простит его. Штурманская рубка изрядно покосилась, качается туда-сюда на ветру, того гляди, вообще рухнет.

— Сюда вызвали один из фрисельских паромов, но ведь наверняка не один час пройдет, пока он доберется, в такую-то погоду. Вам лучше вернуться.

Карл бросает взгляд на очередь: последние автомобили, отчаявшись, уже дают задний ход. Со вздохом он возвращается к машине, садится за руль и пристально смотрит в зеркало заднего вида.

Ничего не происходит. Ни один из автомобилей позади не сдвигается ни на миллиметр. Зато слышно все больше клаксонов и возмущенных голосов. Проклиная все на свете, Карл Бьёркен опять выходит из машины. На сей раз полицейский жетон, похоже, пригодится.

— Как насчет вызвать людей нам на подмогу? — спрашивает один из оранжевых жилетов.

— А что стряслось-то? Почему народ не может просто дать задний ход?

— Да там здоровенный “форд” всех заблокировал. Баба какая-то крезанулась: взяла и ушла. Но ключи с собой забрала. Придется звонить, чтоб машину эвакуировали.

Карл смотрит на очередь, но “форд” отсюда не видно.

— Или закоротить зажигание, — говорит он. — Так будет куда быстрее.

Со вздохом он направляется в конец очереди. Лавирует в узком проходе между стальным ограждением, открытыми дверцами машин и злющими водителями.

Тридцать секунд — и Карл Бьёркен цепенеет. Последним в очереди эффективной пробкой между ограждениями стоит зеленый “форд-рейнджер”. Водительская дверца открыта, и даже отсюда отчетливо видна вмятина. Уже полгода он уговаривал Карен выправить ее.

Не оглядываясь, Хелена Трюсте идет вперед. Ее окликали, что-то кричали, спрашивали, какого черта она творит, но никто не пытался ее остановить. Она не отвечала. Что она могла сказать? Она не знает, что делает. Не знает, куда идет, не знает, что происходит. Никогда не знала, это Уильям все всегда знает.

Всегда знает, что произойдет.

Даже когда явилась эта полицейская, Карен-как-ее-там, он не растерялся. Ну, разве только на секунду, когда поднялся из погреба и услышал, как она разговаривает с Альвином. Когда Карен обернулась и как-то странно на него посмотрела. Конечно, на миг его мир пошатнулся, Хелена видела. Лишь на секунду-другую, а дальше он уже знал, что надо делать.

Уильям всегда знает, что делать.

Мне кажется, он испытал наслаждение. Сперва краткий миг, когда пришлось задуматься, легкая дрожь тревоги ввиду опасности, что все раскроется, что все может пойти насмарку. А потом хмельная радость, когда он нашел, как обойти проблему. Да, наверняка он испытал наслаждение. Он такой, такова его натура, я всегда знала. Пошла за ним с открытыми глазами.

“Вы под стать друг другу, как рука и перчатка, — сказала его мать. — Уильям — полная противоположность своему отцу, у него есть амбиции, он метит высоко. Но для баланса ему нужен противовес”.

Ее родители подобных восторгов не выказали. Хотя, когда они впервые пригласили Уильяма домой на ужин, он был выше похвал. Поцеловал руку и ее матери, и отцу, принес в подарок отцу виски восемнадцатилетней выдержки и расхваливал угощение, а родители все равно чувствовали себя скованно и неловко. Но разве это имело значение? Мать Уильяма считала, что они как рука и перчатка, а уж она-то знает своего сына.

Правда, бабушка отвела ее в сторонку, взяла за руку и огорченно посмотрела на нее:

“Будь осторожна, малышка. Иначе он тебя сожрет”.

А она только рассмеялась.

Сейчас она идет, глядя в землю, и понятия не имеет, куда ее несут ноги. Не домой, не прочь отсюда. Просто куда-то. Все кончено, она все испортила. Он никогда ее не простит.

А что мне было делать? — кричит внутренний голос. Я не могла остаться в машине, раз движение перекрыли. Кто-то из очереди мог узнать ее машину, подошел бы поболтать. И увидел бы, что это не она.

Ты могла уехать, говорит другой голос внутри. Голос Уильяма. Просто повернуть и уехать домой. Я ведь велел тебе сразу же позвонить, если что пойдет не так. Почему ты никогда не можешь поступить как велено?

Потому что я больше не в силах. Ты мог бы понять.

Вероятно, она говорит вслух, кричит прямо навстречу ветру, она не знает. Ничего я не знаю, думает она, а мысли мчатся все быстрее, и ни одной она поймать не в состоянии. Знает, это уже не играет роли. Теперь она ничего сделать не может, только идти вперед.

Она скользит на утоптанном снегу, делает шаг на мостовую. Резкий сигнал автомобиля, который в последнюю секунду умудряется избежать наезда. Испуг, потом вновь приходит понимание. Единственная уверенность вновь проникает сквозь хаос.

Уильям все равно одержит верх. Как всегда. Он такой.

Ее встречает плотная стена черноты. Кромешная тьма и спертый запах сырости. Что-то затхлое. Секунду она медлит. Наверно, где-то все же есть выход из угольной шахты? Может, даже не один? Она ведь видела эти выходы, когда ребенком ходила с тетей Ингеборг в лес за грибами. Иногда кое-как заколоченные, иногда тщательно замурованные. Предостережения Ингеборг по-прежнему звучат в ушах: “Тот, кто туда зайдет, никогда наружу не выйдет”.

Через плечо Карен бросает взгляд в винный погреб, видит разруху — разбитые бутылки, угадывает в глубине стальную дверь. Может, лучше остаться, чем рисковать заблудиться в подземных выработках. В ходах сообщения, поправляет она себя, сами выработки по меньшей мере на сто метров глубже.

Потом она отворачивается, делает первый шаг. Поднимает тяжелый латунный подсвечник, раздумывает. Слишком он тяжелый, будет ее задерживать. Она сует руку в карман джинсов, нащупывает зажигалку. Потом гасит шесть из семи свечей, запихивает их за пояс. Седьмую свечу берет в руку и выпускает подсвечник, который с тяжелым гулом падает наземь. Несколько шагов — огонек мигает. Она останавливается, размышляет. Надо найти способ прикрыть пламя, чтобы не погасло, ладони недостаточно. Колпак, стакан, что-нибудь в таком роде. Она возвращается в винный погреб.

Чувствует, как стекла режут руки, когда при свете единственной свечки перебирает груду битых бутылок. В конце концов находит кое-что подходящее. Бутылку, почти целую, только без донышка. Правда, край скола очень острый. Надо защитить руку, хорошо бы тканью. Футболкой, думает она. Обмотаю руку футболкой и пойду просто в бюстгальтере. Я выдержу. Холодно, но я выдержу.

— Черт! — бессильно кричит она. — Останусь здесь, в тепле, и напьюсь до бесчувствия. Не могу больше.

В тот же миг Карен замечает белый лоскут возле бочки с виски.

Она обматывает руку и часть запястья прочной тканью, зажимает свечу между большим и указательным пальцем, осторожно накрывает ее разбитой бутылкой. Несколько раз помахивает рукой взад-вперед. Порядок — огонек не трепещет.

Одной рукой опираясь о шершавую стену, а в другой сжимая свечу, она снова углубляется в проход. Ей не по себе, но она идет вперед. Шаг за шагом, думает она. Иди и все, хуже не будет.

Двадцать минут спустя выясняется, что будет.

Клаустрофобией Карен Эйкен Хорнби раньше никогда не страдала. А вот теперь страдает. Непроглядная тьма впереди и позади. Внезапное осознание, что плечом она чувствует одну стену, а рукой касается другой. И если поднимет руку, непременно коснется потолка. Вокруг нее непроницаемая гора, а сверху земля и снег.

Ее так и подмывает замолотить руками во все стороны. Закричать. Но страх, что ее окружает тесный коридор и что затхлый воздух проникнет еще глубже в легкие, останавливает ее. И она продолжает идти вперед, лишь движение удерживает ее от полной паники. Неровная поверхность под ногами заставляет ее перед каждым шагом ощупывать ногой, нет ли ям или камней. Выход должен быть, молча твердит она. Должен.

Неожиданно стена кончается, рука хватается за воздух.

Она поднимает свечу и видит, что проход раздваивается. Она осторожно ощупывает угол. Медлит. Проход, где она находится, вроде как ведет дальше, но слева есть еще один. В нарастающей панике она пытается определить, в каком направлении шла. Вход в “Комплекс” расположен на востоке, при первом своем визите она видела лестницу в погреб — та вела на север. Но, может быть, она поворачивала. Наверно, поворачивала. Или?

Понятия не имею, думает она, чувствуя, как в горле свербят слезы. Да и какая разница, в каком направлении я иду.

Ощупывая ладонью стену, она сворачивает за угол и продолжает путь. Этот проход как будто бы шире прежнего, и на миг клаустрофобия чуть слабеет. В следующую секунду Карен резко останавливается. Огонек свечи освещает стену, на которую она едва не налетела. Тупик.

В тот же миг свеча гаснет.

Карл Бьёркен глядит на пассажирское сиденье брошенной машины, и все зыбкие надежды, что он таки ошибся, вмиг улетучиваются. Машина точно Карен. На сиденье лежит ее сумка. Он ее узнает, без сомнения.

Но самой Карен нет и следа, думает он, озираясь по сторонам.

Не снимая перчаток, открывает сумку, роется в содержимом, но того, что ищет, не находит. Достает свой мобильник, вызывает номер Карен. Две секунды спустя в машине раздается знакомый сигнал. Выуживая мобильник из щели между сиденьями, он слышит за спиной раздраженный голос:

— Вот чертова баба. Открыла дверь и ушла. Видать, напрочь башню снесло.

Карл оборачивается.

— Как она выглядела? — спрашивает он у мужчины, который стоит у него за спиной и тянет шею, пытаясь заглянуть в автомобиль.

На нем толстый темно-синий пуховик, словно бы еще раздувшийся на крепком ветру. Во взгляде читаются злость и любопытство.

— Да черт ее знает, — медленно произносит он. — Вроде темноволосая. Волосы длинные, да, точно. Помню, ветер их прямо дыбом поставил.

— Вы заметили, в какую сторону она пошла?

— А то! Тут можно идти только в одну сторону, если не намерен двинуть в море!

Мужчина кивает на асфальтированную площадку и здание терминала.

— Я имею в виду дальше, — стиснув зубы, говорит Карл. — Вы видели, куда она направилась дальше?

Мужчина качает головой, и Карл его отпускает.

Захлопывает дверцу машины, оборачивается к парню в оранжевом жилете, который как раз подошел.

— Вызывайте эвакуатор. В машину не соваться.

— Так мы же вроде хотели закоротить зажигание, а?

— Чтобы внутрь никто не совался! Считайте это местом преступления.

Парень недоверчиво глядит на него:

— Местом преступления? Черт побери, это ж просто баба, у которой не все дома.

Нет, думает Карл. Тут кое-что совсем другое.

Полчаса спустя Карл Бьёркен выезжает из полицейского гаража в Люсвике на машине с полицейским логотипом. Он бегом пробежал примерно километр от паромного терминала до местного полицейского участка, по дороге попробовал сперва связаться по мобильнику с Корнелисом Лоотсом, чертыхнулся, нарвавшись на автоответчик, вызвал следующий номер.

Турстейн Бюле ответил незамедлительно.

— Сейчас же отправлю туда нескольких ребят, — сказал он, выслушав запыхавшегося Карла. — Но я не понимаю, что, по-вашему, могло случиться.

— Понятия не имею, — рявкнул Карл. — Но что-то не так. Карен никогда бы так не поступила. Не ушла бы, бросив все.

А когда Карл ворвался в паб, Эллен Йенсен совершенно уверенно сообщила: Карен с утра не появлялась. Если надо, пусть сам посмотрит в комнате. Он так и сделал. Поднялся наверх, взбежал через две ступеньки, меж тем как тревога все нарастала. Где она, черт побери? Во всяком случае, не в этой комнате.

Сейчас он методично ездит по Люсвику, высвечивая фарами каждый уголок. Едет по улочке, где они с Карен всего несколько дней назад спасались от журналистов. Карен нигде нет. Вообще ни души, никто носа не высовывает в такой шторм.

Карл разворачивается, останавливается перед отелем “Риндлерс”. Взбегает по ступенькам, меж тем как снег толстым слоем налипает на подметки берцев. Портье с удивлением смотрит на высокого мужчину, который вбегает в холл, оскальзывается на гладком полу, но в последнюю секунду умудряется устоять на ногах. Карл сыплет вопросами, и с каждым ответом надежда тает. Нет, никто с таким именем не регистрировался. Нет, других женщин тоже не было, ни блондинок, ни брюнеток.

— Вообще ни одна женщина не регистрировалась, за весь день, — говорит портье, по голосу слышно, что терпение вот-вот лопнет.

Карл опять садится за руль и теперь думает именно о том, от чего все время отмахивался. Нет, Карен так бы не поступила. Не могла она бросить машину и уйти. В нормальной ситуации. Но потом он представляет себе Карен тогда в пабе, когда брякнул насчет Сигрид. Видит лицо Карен в портовом ресторанчике, когда уговорил ее рассказать. Вынудил говорить о том, о чем она говорить не хотела.

“Считайте это местом преступления”, — сказал он парню в гавани. Но если честно, в глубине души он опасается совсем другого.

Звонит мобильник, Карл вздрагивает. И в следующий миг чувствует, как горло сжимается от облегчения.

— Мы ее нашли, — сообщает Турстейн Бюле. — Машина, ехавшая на юг, подобрала ее на магистральном шоссе. Сейчас они едут сюда.

Карен вытаскивает из-за пояса новую свечу. Стеарин треснул, и свеча шатается, когда она осторожно накрывает ее колпаком, но огонек горит ярко. Потом она поворачивает и идет обратно. Останавливается, медлит: мне ведь надо налево? Я ведь пришла оттуда?

Господи, я не знаю.

Думай, черт побери!

Голова кружится от страха, мысли путаются, рассудок вот-вот покинет ее. Все попытки дышать медленно и думать позитивно оборачиваются пучиной страха, меж тем как она продолжает идти, шаг за шагом, метр за метром. Час за часом? Или речь лишь о минутах? Мрак словно бы поглотил всякое представление о времени и пространстве.

Внезапно стена трескается, запретный вопрос вырывается наружу. Сколько я протяну здесь, если не выберусь наружу? Как в таких случаях говорят? Трое суток без еды. Трое суток без воды? И грудь мгновенно сжимается не от страха смерти, а от мысли, что́ ее ждет. Трое суток ада, прежде чем она в конце концов умрет.

От ужаса сердце обрывается, руки-ноги немеют. Утратив контроль над тем, куда ставит ноги, она в тот же миг спотыкается и падает на колени. Инстинктивно опирается на левую руку, другой поднимает свечу. От толчка огонек колеблется, гаснет, и впотьмах все становится сумбуром боли без начала и без конца. Все болит, все во мраке. С самого начала — совершенно безнадежно, незачем было и пытаться. Тетя Ингеборг была права.

Живой мне отсюда не выйти.

Осознание — как удар дубины. Мысль о том, чтобы снова зажечь свечу, встать и идти, тонет в потоке избавительного смирения. Я больше не могу, думает она и кое-как садится. Прислоняется к стене, осторожно ставит рядом стеклянный стакан. Чувствует под пальцами острые края. А в заднем кармане — острие штопора. Твердые, острые предметы. Тоже выход, что ни говори. Уильям Трюсте ее не убьет. Она сделает это сама.

Я могу вскрыть себе вены, думает Карен. Или перережу горло. Эта мысль наполняет ее неожиданным спокойствием, она расслабляется и от облегчения даже всхлипывает. Дышать разом становится легче. Уверенность, что она может уйти отсюда, успокаивает сердце. Выход есть. Пусть не через штольню в лесу, но все-таки есть. Это быстро, думает она и жмурится в темноте. Потом в аду останется только тело.

Я освобожусь.

Где-то внутри слышится голос матери: “Насчет себя решай сама, а я намерена лежать в Лангевике”, и в тот же миг она чувствует на щеке легкое ласковое дуновение. Мама…

Карен улыбается, прислоняется головой к каменной стене.

Секундой позже она замирает.

Медленно, почти нехотя открывает глаза, поворачивает голову. Нет, наверняка померещилось, не надейся, твердит она себе. Все будет быстро, правда быстро.

Но тут она чувствует его снова, легкое дуновение в лицо.

Вскакивает она чересчур поспешно, вскрикивает, всей тяжестью навалившись на колено. Пошатывается от боли и падения кровяного давления, прислоняется к стене. Неужели почудилось? Сейчас, стоя, она не ощущает ничего. В отчаянии сует руку за пояс, ощупывает жирные крошки стеарина и голые фитили и понимает, что, когда она упала, свечи поломались. Копается, ищет, наконец пальцы что-то нащупывают. Она осторожно вытаскивает дециметровый обломок, достает из кармана зажигалку, видит, как огонек разгорается, зажигая фитиль. Наперекор боли она садится на корточки.

В следующий миг, когда все подтверждается, из горла вылетает странный звук. Сомнения нет: огонек наклоняется в ее сторону. И она вновь ощущает на лице слабое дуновение.

Где-то дальше впереди есть выход.

— О’кей, еду. Вызовите врача! — кричит Карл Турстейну Бюле, потом бросает мобильник на сиденье.

Шины скользят на снегу, когда он рывком трогает с места и мчится обратно в участок. Облегчение, что Карен нашлась, смешивается со вспышкой беспричинной злости. Как она может так поступать?

Восемь минут спустя Карл Бьёркен недоуменно смотрит на женщину перед собой. Опустив голову, она сидит на диване в приемной, длинные темные волосы скрывают лицо. Куртка Карен, ее шапка и шарф, но одного взгляда достаточно — это не Карен.

Еще десять секунд, и он понимает, кто перед ним.

— Хелена Трюсте? — недоверчиво говорит он. — Какого черта вы здесь делаете? Что случилось с Карен?

Она смотрит в пол, не отвечает. Сидящая рядом полицейская ассистентка, защищая, обнимает ее за плечи. А за спиной Карл слышит голос Турстейна Бюле:

— Но ведь…

— Да, знаю, — говорит Карл. — Это не она. Но на ней одежда Карен. И она была в машине Карен.

Первым к Хелене подходит Бюле. Становится перед ней, и что-то заставляет ее поднять взгляд.

— Какого черта все это значит? — резко бросает он.

Хелена Трюсте апатично смотрит на него.

Они пытаются двадцать минут. Двадцать минут — абсолютно безрезультатно. Ступор не проходит, ни от горячего чая, ни от дружелюбных вопросов, ни от резких. Никому не удается вытянуть из Хелены Трюсте хоть слово. Ни Корнелису Лоотсу, ни Карлу Бьёркену, ни Турстейну Бюле. К чаю она не притрагивается, не плачет, не шевелит руками, лежащими на коленях. За двадцать минут Хелена Трюсте вроде даже не моргнула ни разу.

Наконец приезжает врач.

— Ей надо в больницу, — решительно произносит Свен Андерсе́н, быстро глянув на бледное как мел лицо и словно бы безжизненные темные глаза.

— Нет, сперва она поговорит с нами, — говорит Карл и, снова обернувшись к Хелене Трюсте, рявкает: — Где она? Открой пасть, черт побери!

— По-вашему, это подействует? — спокойно говорит врач и открывает саквояж.

Достает шприц и ампулу. Наполняет шприц, щелкает по нему пальцем, выпускает короткую, тонкую струйку. Потом опускается на корточки возле Хелены Трюсте.

Карл в бешенстве.

— Поймите, сейчас, когда вы заняты этой женщиной, Карен неизвестно где. Вероятно, ей грозит опасность, и мы должны узнать, где она.

— Я понимаю, но сейчас эта женщина — моя пациентка, — спокойно отвечает Андерсен, вынимает шприц, прижимает к плечу Хелены Трюсте маленький белый тампон.

Никакой реакции не заметно. После укола в бледном лице как будто бы ничего не меняется.

— Уильям Трюсте по-прежнему не отвечает по телефону? — спрашивает Карл.

Бюле качает головой.

— Я послал к дому Трюсте машину, но ребята еще и полпути не одолели. Дороги в заносах, — добавляет он.

— Направьте туда все наши ресурсы. Половину к Трюсте, остальных на винокурню, он вполне может быть и там. Мы трое разделимся — и тоже вперед. По коням!

Карл поднимает куртку, которую бросил на пол.

— Отпирайте арсенал, я без оружия, — говорит он Турстейну Бюле.

Тот кивает.

Карл бросает еще один презрительный взгляд на Хелену Трюсте и поворачивается к двери.

— Ну же, чего ждете?

Корнелис Лоотс, не снимавший куртки и шапки после короткого пути из гостиницы в участок, хватает его за плечо, Карл раздраженно оглядывается.

— Что вы сказали? — спрашивает Корнелис.

Он смотрит на Хелену. Делает шаг к этой женщине, на лице которой проступило слабое, но вполне осмысленное выражение.

— Винный погреб, — тихо говорит она. — Он запер ее там, пока… Хотел, чтобы я…

Она умолкает.

— Чтобы вы — что? — кричит Карл, делает шаг вперед, но Андерсен останавливает его.

Однако Хелена смотрит Карлу в глаза.

— Все равно слишком поздно, — говорит она. — Он ведь уже успел вернуться.

За один раз она делает двенадцать шагов. Останавливается, поднимает стеклянный стакан, удостоверяется, что огонек реагирует. С каждой минутой заметно холодает, и теперь она явственно чувствует на лице дуновение ветерка, даже не наклоняясь. Двенадцать шагов. И еще двенадцать. Она чувствует, как рука погружается в пустоту, понимает, что ход опять разветвляется, но на сей раз нет никаких сомнений, куда идти.

Не раздумывая зачем, она продолжает считать шаги, еще двенадцать, останавливается, напрягает все чувства. Слушает звуки, ищет просветления в черноте, чувствует на лице ветерок, набирающий силу. Защитное стекло она больше не поднимает. Идет, останавливается, снова идет. Идет, останавливается. И вдруг ухо улавливает какой-то звук. Легкий жалобный посвист. Еще двенадцать шагов. И еще. Теперь посвист слышен отчетливо, а вместе с ним что-то другое. От порывов ветра снаружи двигается что-то прямо перед нею. С глухим жалобным звуком.

Она догадывается, что́ это, еще прежде чем видит.

Легкое изменение красок едва заметно. И все же свеча выхватывает в кромешной тьме слабый оттенок серого. Серый прямоугольник всего в нескольких метрах. Отверстие тщательно заколочено снаружи. Восемь шестидюймовых досок и еще одна доска наискось изнутри, да и снаружи, наверно, тоже. От облегчения сердце пропускает один удар. Заколочено, не замуровано.

Доски плотно подогнаны, но и миллиметровых пазов достаточно. Она опускается на колени, прижимается глазом к одной из щелок. Новый порыв ветра заставляет ее быстро отстраниться. Но кое-что она увидела. Снаружи темно, ветер сильный, вероятно штормовой, думает она. Однако же не совсем темно, не тот плотный, непроглядный мрак, что в ходах за спиной. Наверно, это фонари с телеантенны в Скребю отсвечивают на снегу, думает она и вздрагивает. Тогда, значит, идти недалеко. Километр, наверно, максимум два. Закоченеть я не успею. Или? Ледяной холод проникает в щели, добирается до тела, и ей вспоминается метеокарта. Тонкая футболка при минус семнадцати.

Я справлюсь, внушает она себе, глубоко вздыхает, чтобы выдержать боль. Поднимает ногу для удара. И замирает. Неожиданно резкий порыв ветра налетает на нее и исчезает в проходе за спиной. Инстинктивно, не раздумывая, она понимает, что это значит. На сей раз это не просто ветер снаружи. Это сквозняк. Уильям Трюсте наверняка вернулся и открыл дверь винного погреба.

Она пытается высчитать, сколько у нее времени. Трюсте знает проход и наверняка одолеет все расстояние куда скорее, чем она. К тому же у него наверняка будет фонарь, и ей не спрятаться. Паника захлестывает все ее существо, оставив место лишь для одной мысли: я должна выбраться наружу. Прямо сейчас.

Боль отдается во всем теле, когда она пинает доски. Стискивает зубы, несколько раз быстро вздыхает. Пинает снова. Налегает плечом. Снова и снова. Напирает спиной, пинает.

Черт, почему я не взяла с собой подсвечник, думает она, меж тем как пинки болью расходятся по телу. Хоть чем-то могла бы ударить. А теперь придется рассчитывать лишь на собственные силы, на свою способность игнорировать режущую боль, когда откроются старые раны и появятся новые. Она заставляет себя отдышаться, переводит дух, ищет в кармане джинсов зажигалку. Прикрывая огонек рукой, угадывает, что несколько щелок стали чуточку шире. Не иначе как несколько досок немножко отошли?

Она продолжает пинать, сосредоточивается на двух досках, то напирает плечом, то лягает ногой, а внутри растет ощущение, что она вот-вот услышит за спиной голос Трюсте. Страх качает адреналин, дающий ей силы продолжать, и она понимает, что действует на волне вре́менной энергии, которая в любую минуту может иссякнуть. Знает, что именно так и бывает. Страх кончается, переходит в капитуляцию.

Но когда она слышит треск доски, которая наконец-то уступает, организм выбрасывает лишнюю дозу, наполняя ее ощущением непобедимости. Истерический смех — от очередного пинка доска разламывается посередине. Еще два пинка — и ломается вторая.

Карен дергает и трясет острые обломки, тянет то вперед, то назад, отжимает наружу, выламывает еще один кусок. Выпрямляется, смотрит на отверстие: тесновато, но сойдет. Осторожно просовывает наружу голову, потом правую руку, поворачивается боком и начинает медленно протискиваться в дыру. Чувствует, как футболка за что-то цепляется и рвется, как щепки царапают спину и плечи. Но боли нет, вся боль куда-то пропала. Позднее она вернется, вместе с холодом. Сейчас Карен целиком во власти победного восторга, он словно шампанское струится по телу, и она громко кричит от облегчения, когда последним усилием выбирается и падает в снег.

Карен Эйкен Хорнби так и не успевает понять, что́ освещает снег, что́ делает мрак вокруг таким же беспощадным, как в черном аду, откуда она только что выбралась. Не успевает подумать, что это не огни с телеантенны в Скребю. Не успевает увидеть стояночные огни машины, запаркованной двадцатью метрами дальше. У нее больше нет сил думать, она лишь инстинктивно угадывает чье-то присутствие.

И, услышав его дыхание, тотчас понимает, что он вовсе не шел за нею по подземным ходам. Конечно же, он точно знал, где находится выход, и спокойно поджидал ее там. Последняя волна ненависти дрожью пронизывает ее. Эта сволочь все время стояла возле отверстия и смотрела, как она рвется наружу.

За спиной слышится голос.

— Вам не кажется, что пришла пора закончить этот спектакль, — говорит Уильям Трюсте.

Вереница автомобилей, которым, хочешь не хочешь, пришлось покинуть паромную пристань, медленно ползет на север. Снегопад прекратился, но ветер вовсю играет нападавшими дециметрами, сдувает их с земли, закручивает вихрями, гонит на шоссе.

— Теперь, черт возьми, впереди прямой участок, попробуйте хотя бы объехать их, — говорит Карл Бьёркен и разочарованно отмечает, что Турстейн Бюле вновь пропускает его понукания мимо ушей.

На сей раз он даже не отвечает. Прямой участок, на который указывал Карл, длиной всего метров тридцать, дальше дорога из-за очередной скалы опять поворачивает. Мысленно Карл игнорирует свет встречных автомашин, подтверждающий, что Турстейн Бюле действовал правильно, и проклинает себя за то, что сел в машину коллеги, а не рулит сам. Они уже потратили почти сорок пять минут на участок, который в нормальных условиях одолели бы вполовину быстрее. Во всяком случае, без мигалки и не нарушая скоростной режим. Сейчас они еле ползут, не включив даже предупредительные огни. Бюле выключил их, как только шоссе превратилось в серпантин, лишивший их свободы обзора и возможности обгонять. Незачем усугублять и без того опасную дорожную ситуацию, так он считает.

“Спокойно, сынок, — сказал он, — лучше ехать так, чем вообще стоять”.

Карл бросает досадливый взгляд в зеркало заднего вида и поневоле отмечает, что Бюле, пожалуй, прав. И впереди, и позади на узкой дороге полицейские машины с включенными мигалками ничего поделать не могут. Патруль, находившийся вблизи Гудхейма, когда всех подняли по тревоге, выбрал, видимо, опрометчивую стратегию и с включенной мигалкой и сиреной уже через несколько километров вылетел с дороги. “Никто не пострадал, но потребуется время, чтобы вытащить их на шоссе”, — сообщили по радио. Осталось три машины. Двое сотрудников в каждой. Плюс Корнелис Лоотс, чей личный автомобиль стоял на улице перед участком, и потому он успел выехать чуть раньше остальных. Наверно, сейчас он всего в нескольких сотнях метров от нас, думает Карл.

Вопрос в том, как далеко успел зайти Уильям Трюсте.

Восемь драгоценных минут ушло, пока Хелена Трюсте рассказала достаточно, чтобы они направили все подразделения к дому Трюсте севернее Скребю. Как в точности следует трактовать обрывочные слова и недосказанные фразы вроде “одолжил Альвину свой мобильник”, “бочки послевоенных лет”, “изначально не гротовская”, они так и не выяснили. Остальное было понятнее. “Он убьет ее. Как только я позвоню, убьет”.

Карл по-прежнему понятия не имеет, как именно, но Карен Эйкен Хорнби явно сумела установить, что в обоих убийствах виновен Уильям Трюсте, и теперь она заперта в доме Трюсте. Этого достаточно, чтобы направить к “Комплексу” все доступные ресурсы.

“Все доступные ресурсы”, уныло думает Карл, ощупывая выданные под расписку кобуру и “Глок”. В общем-то “выданные” не совсем то слово. Скорее уж все похватали оружие и боеприпасы из бронированного шкафа, словно на праздничной распродаже, и бросились к машинам. Бюле крикнул дежурному, чтобы тот “по-быстрому вызвонил Вреде”, и захлопнул за собой дверь. Только в машине он объяснил Карлу, что Улаф Вреде — кинолог на пенсии и живет неподалеку от Скребю. Уже не на службе, но, надо надеяться, дома, и собака тоже при нем.

Восемь человек, шесть пистолетов и собака. Застряли в автомобильной пробке на заснеженной дороге. Мы нипочем не успеем, думает Карл Бьёркен.

И как раз когда опять открывает рот, хочет сказать, что дорога выпрямилась, он видит, что и Турстейн Бюле решил пустить в ход мигалку и сирену.

Секундой позже Бюле жмет на газ и выруливает на встречную полосу.

— Сожалею, но вам придется опять зайти внутрь.

Уильям Трюсте с сожалеющей улыбкой кивает на пробитую дыру. Карен копошится в снегу, пытается встать на ноги, но оскальзывается и сидит, упершись ладонями в землю за спиной. Что угодно, только не это, кричит внутренний голос, меж тем как она неотрывно смотрит на руку Трюсте. В темноте она не может точно разглядеть, что́ у него в руке, понимает только одно: это какое-то длинноствольное оружие, вероятно охотничье ружье.

Он делает командное движение стволом.

— Вставай.

— Нет, — кричит она, — я туда не пойду! Стреляйте прямо здесь.

— Увы, нельзя, вдруг кто-нибудь услышит. Да и кровь… Ты же наверняка понимаешь, что я никак не могу оставлять здесь следы.

— Никто не станет искать меня здесь. Я знаю, что вы собираетесь делать.

— Да, это ты вычислила. Ну, живо, вставай.

— Они не станут искать здесь, — в отчаянии повторяет Карен. — Хелена наверняка уже отогнала мою машину на Хеймё.

Что-то в фигуре Трюсте цепенеет, он бросает взгляд на часы, ствол ружья по-прежнему направлен на нее. Его что-то тревожит, думает она. И через секунду догадывается, что именно.

— Выходит, она не позвонила, — медленно произносит Карен. — Вы по-прежнему ждете сигнала.

— Заткнись и вставай! — рявкает Трюсте.

Карен сидит. Нарочно провоцирует его. Пусть застрелит меня здесь, думает она. Туда я не вернусь.

— Н-да, раз она не дала о себе знать, наверняка что-то случилось, — говорит она. — Ведь уехала Хелена уже давно. Вам следовало подождать в Люсвике, удостовериться, что она действительно попала на тот паром…

Трюсте делает несколько шагов вперед. Она сидит.

— Пожалуй, вы не можете заставить жену делать все, что вам заблагорассудится. Вероятно, Хелена сейчас в полиции и все рассказывает. Вы об этом думали?

— Вставай! — ледяным тоном командует он.

Наклоняется, пытается схватить Карен за плечо, но она бросается в сторону, откатывается от него, и попытка не удается. Он взмахивает рукой, вроде как оскальзывается, но в последнюю секунду умудряется устоять на ногах. Она кое-как встает, но остановить его не успевает, нет сил. Удар прикладом в челюсть заставляет ее пошатнуться. Зажав голову Карен под мышкой, словно в тисках, с ружьем в другой руке, он почти волоком тащит ее к дыре.

Уильям Трюсте — мужчина высокий, хватка у него железная. Попытки вырваться ни к чему не приводят. Она лишь чувствует, что горло сжимают еще сильнее. Отчаянно шевелит руками за спиной, пытаясь добраться до той единственной вещи, которая может спасти ее, но, когда Трюсте начинает молотить по доскам, чтобы расширить дыру, хватка на горле еще усиливается, и Карен чувствует, как в лицо брызжет кровь.

Скоро все кончится, думает она, делая последнюю попытку добраться до кармана джинсов.

Все могло кончиться совсем иначе, подумает она всего через несколько секунд. Если бы Уильям Трюсте в этот миг не разбил еще пару досок. Если бы ему не пришлось переменить хватку, чтобы затащить Карен в дыру. Если бы ей как раз поэтому не удалось набрать воздуху и залезть в карман. Если бы она не сумела повернуть длинный штопор острием в нужную сторону. Если бы ее рука оказалась короче, угол — неправильным, а движение — недостаточно быстрым.

Она не слышит крика и думает, что потерпела неудачу. Не чувствует сопротивления кожи и хрящей. Не слышит тихого хрустящего звука, который уносит ветер.

Только ощутив, что хватка на шее слабеет и тело Трюсте падает, она понимает. Тяжело дыша, встает на ноги и оборачивается.

Он лежит наполовину на боку, одна рука еще дергается. Словно хочет дотянуться до штопора, проткнувшего глаз.

Холод пронизывает ее в тот самый миг, когда она видит, как кровь Уильяма Трюсте выплавляет отверстие в снегу под щекой. Ледяной ветер уносит последние остатки адреналина, испарина примораживает тонкую футболку к спине. Мысли мчатся в мозгу, как скорый поезд. Нельзя мне умереть сейчас, нет-нет, нельзя, раз уж я сумела до сих пор продержаться. И еще вопрос, требующий, но не получающий ответа: как долго человек в легкой одежде останется жив при семнадцати градусах мороза и штормовом ветре? Как ей продраться через темный лес, где полно торчащих корней и высоких сосен, которые ветер может сломать в любую минуту? Холод болью обжигает легкие, она дышит поверхностно и неровно. И только твердит себе словно безмолвную мантру: мне надо согреться, надо двигаться, не поддаваться шоку.

Потом вывод: надо снять с него куртку.

Она заставляет себя еще раз взглянуть на труп Трюсте, видит кровь, по-прежнему текущую из глаза, и красный снег, и вдруг осознает: снег красный. А ведь должно быть темно, она вообще не должна различать краски. Быстро оборачивается и жмурится от света: автомобиль, припаркованный всего в двадцати метрах. Облегчение настолько велико, что она пошатывается.

Он не запер машину, ключ торчит в зажигании. Порывистыми движениями она захлопывает за собой дверцу, хочет запустить двигатель, но вынуждена отказаться от этой мысли. Руки не слушаются, трясутся, и, хотя в салоне сравнительно тепло, она чувствует, как все тело начинает отказывать. Она так дрожит, что голова бьется о подголовник. Карен Эйкен Хорнби беспомощно констатирует, что собственное тело больше ей не подчиняется. Силы кончились, все ресурсы исчерпаны.

До чего же я устала, думает она, страшно устала, надо отдохнуть. Не спать, только ненадолго закрыть глаза.

Находит ее Улаф Вреде. Точнее сказать, его девятилетняя овчарка. А еще точнее, овчарка находит труп Уильяма Трюсте, по запаху теплой крови. Несколько секунд — и Корнелис Лоотс обнаруживает, что машина Трюсте, припаркованная метрах в двадцати, не пуста. Когда подходят Карл Бьёркен и Турстейн Бюле, Лоотс уже закутал Карен в свою куртку и пытается привести ее в чувство.

— Она тут! Пульс есть, но слабый и учащенный! — кричит он.

Общими усилиями они укладывают Карен на заднее сиденье, головой на колени Карла, Корнелис Лоотс садится за руль и дает задний ход.

Турстейн Бюле следит, как габаритные огни машины Уильяма Трюсте исчезают из виду, а свет подъезжающих полицейских автомобилей освещает снег между стройными соснами. Потом отворачивается, смотрит на овчарку, которая сидит чуть поодаль — хозяин крепко держит ее за ошейник — и шумно пыхтит. Ни на секунду не отводя глаз от тела в снегу.

Они не теряют времени, не пересаживаются в другой автомобиль, так и едут на фирменной машине Трюсте, с логотипом Гротов на обеих передних дверцах. Руки у Карен холодные как лед, но она в сознании, отмечает Карл, когда несколько минут спустя они выезжают на магистраль.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, когда она открывает глаза. — Тебе больно?

Взгляд блуждает в темноте салона, она вдруг пытается сесть. От неожиданности Карл не успевает перехватить ее руки, когда они начинают беспорядочно отбиваться, отпрядывает, получив по лицу.

— Мне надо выйти, — хрипит Карен. — Я задыхаюсь.

Ее грудь судорожно поднимается и опускается, Карл слышит неровное тяжелое дыхание, видит пальцы, которые цепляются за дверцу, ищут ручку.

— Жми! — кричит он Корнелису.

Потом давит на кнопку, опускает стекло, чувствует, как внутрь вливается студеный воздух. Видит, как паника мало-помалу утихает. И осторожно обнимает Карен за плечи.

Лео Фриис просыпается, свет ночника слепит глаза. Дыхание на другой половине кровати спокойное и ровное, но одеяло сбилось в изножье, а лоб под длинной темной челкой, кажется, взмок от пота. Он бросает взгляд на часы радиоприемника. Четверть восьмого. Через час можно будет погасить лампу. Если она тогда проснется, будет не совсем темно.

Сейчас уже получше, думает он. Достаточно ночника, можно обойтись без верхнего света, и окно можно лишь чуточку приоткрыть, не выстуживать комнату так, как бывало каждую ночь, когда ее только-только привезли домой. И несколько следующих недель.

Карен тогда вообще не могла заснуть без изрядной порции спиртного. Засыпала лишь на рассвете, на диване, при полной иллюминации. Те недели были хуже всего. Потом стало лучше. Ей хватало храбрости подняться в спальню, если горел верхний свет, а все двери и окно были открыты. Хватало храбрости закрыть глаза и уснуть, пока он или Сигрид лежали рядом и оберегали ее от темноты. Ведь каждую ночь она просыпалась в холодном поту, с паникой в глазах, и они осторожно разговорами возвращали ее в реальность. Сейчас уже лучше, думает Лео и тихонько отводит влажную челку со лба Карен. Только ночник и я да приоткрытое окно. А она спит.

И что-то случилось с ним самим. Он больше не поглядывает на ближайший выход, не проверяет все время, насколько мало помещение, где он находится, насколько близко подступают стены. Уже не реагирует — ну, по крайней мере, не впадает в панику, — когда слышит за спиной звук закрывающейся двери. На прошлой неделе вообще не думал о тесноте возле барной стойки в “Репетиции”, а в туалете, где не оказалось свободных писсуаров, зашел в кабинку. Ладно, дверь он не запер, но тем не менее.

Лео Фриис точно знает, почему память о каморке под лестницей вдруг перестала терзать его. Не потому, что с тех пор, как его отчим последний раз запер его там, минуло почти тридцать лет. Не потому, что два дня спустя мерзавец свалился с лестницы и сломал себе шею. Не потому, что Лео, едва дыша, стоял тогда на верхней площадке и думал, что все наконец-то кончилось. Он ошибался. Память об издевательствах пережила падение. Страх перед запертыми помещениями держал его железной хваткой. А потом внезапно, без предупреждения, отступил и исчез за кулисами.

Он осознал это в тот миг, когда без малого шесть недель назад вошел в больничную палату в Равенбю. Карл Бьёркен позвонил и быстро рассказал о случившемся. И о том, что Карен отвезли в равенбюскую больницу.

“Тяжелых повреждений нет, но ей плохо, — сказал Карл. — Вы как, можете приехать?”

Они сразу же сели в машину. Он и Сигрид. Ехали молча, с превышением скорости. Одолев семь лестничных маршей и запыхавшись, Лео следом за Сигрид, которая поднялась на лифте, открыл дверь и у окна увидел Карен. Голубая больничная рубашка на спине мокрая от пота, палата переполнена паникой.

Она боится сильнее, чем я, подумал он тогда.

Еще один взгляд на часы: почти половина восьмого, засыпать бесполезно. Но и вставать вроде рано, думает он, переводит взгляд на лицо на подушке рядом. Видит, как веки чуть трепещут, слышит легкие похрапывания, видит голые ноги, высунувшиеся из клетчатых пижамных брюк. Там остались шрамы, бледной полоской тянутся от стопы вверх, розовым червяком обвивают левое колено. Старые шрамы, новых операций не потребовалось. Ей повезло, повреждения поверхностные, сказал врач.

Не все, подумал Лео. Тогда в больнице, с трудом переводя дух, он перехватил панический взгляд Карен и сам совершенно успокоился.

Но они пройдут, думает он сейчас.

Скоро она проснется, и все будет как обычно. Она будет ворчать, что никто не очистил кофеварку от накипи, досадовать, что полотенца не становятся чище, когда валяются на полу в ванной, со вздохом сетовать, что Сигрид слишком подолгу сидит, уткнувшись в мобильник, вместо того чтобы заниматься.

Но даже не заикнется о том, что им пора сваливать.

Бу Рамнес раздраженно встает с дивана.

Черт, даже за городом нет покоя, думает он, прибавляя громкость телевизора. Паршиво уже то, что сидишь в субботний вечер один, как последний неудачник. А тут еще местная шпана на нервы действует, делать им больше нечего, кроме как мотаться по округе на своих треклятых мопедах и дорогущих квадроциклах!

Зря он вообще-то включил телевизор, лучше бы перечитал все материалы к предвыборным осенним боям. И вторую порцию виски зря пил. Или это уже третья? Один черт. Он вправе расслабиться после всего случившегося.

Разговор с Ингве Крооном был непростым, ему понадобилось больше часа, чтобы убедить партийного секретаря, что все это недоразумение, что он по-прежнему хочет и может выдвигаться на выборы. Целый час сидел как школьник на допросе. Отвечал покорно и как надо. Да, некоторое время Эйлин действительно плохо себя чувствовала, но сейчас ей значительно лучше. Просто переутомилась, много возни с детьми, и мать у нее хворала, рак, что тут поделаешь, да, ужасно, но она наверняка справится. Сейчас Эйлин уехала с матерью отдохнуть, обеим это необходимо. Да, дети с ними, конечно.

Да, конечно, у них были проблемы, в особенности последние полгода, когда Эйлин плохо себя чувствовала. Верно, она заявила в полицию, что он прибег к насилию. Понятно же, была в расстроенных чувствах. А потом очень жалела. И ведь забрала заявление, прямо на следующий день, не так ли?

Фактически это как раз может оказаться на руку партии. Если б ты только знал, сколько мужей ежедневно попадают в подобные ситуации, не говоря уже о том, сколько их сидят в тюрьме безвинно осужденные. Есть, конечно, мерзавцы, которые бьют своих жен и подруг, но далеко не все осужденные таковы. Да, он по-прежнему считает, что необходимо устрожить минимальные основания для лишения свободы. Да, конечно, в целом, но прежде всего когда дело касается действительно тяжких преступлений вроде убийств и торговли наркотиками. Да, разумеется, также и в случаях домашнего насилия, которое фактически имеет место в этой стране. Но речь идет и о том, чтобы умерить количество ложных заявлений в полицию.

Да, они с Эйлин останутся вместе. Разумеется. Просто сейчас ей нужно немного времени, чтобы отдохнуть. Безусловно, она поддержит его и дома, и в СМИ, если понадобится. Дети и дом всегда были для нее главным приоритетом, она никогда не поставит себя выше детей или мужа. И благо партии для нее тоже, конечно, превыше всего.

Самый что ни на есть паршивый допрос, вот что это было.

— Чертова кукла, — бормочет Бу Рамнес и идет на кухню.

На сей раз она продержалась больше шести недель. Уперлась и продолжила свой маленький спектакль. Даже когда он раз-другой сумел отыскать ее и пытался урезонить, она стояла на своем, хотя, увидев его, едва не писалась от страха. Ни объяснения не помогли, ни извинения, ни затрещины, ни угрозы. Она молча слушала. А потом пряталась в другом месте. На этот раз в маленькой двушке в Санде. Слава богу, верные друзья держат его в курсе.

А вот друзья Эйлин так и не уразумели, что́ для нее лучше, думает Бу Рамнес, наливая себе виски. Они не знают ее, не знают, что ей на самом деле нужно. И все же ловко манипулируют ею уже больше месяца, эта полицейская шлюха, датчанка и геи. Черт побери, напрочь ей голову задурили. Хорошо хоть она не подает новых заявлений в полицию, на это ей духу не хватает. Понимает, наверно, что у нее нет ни малейших шансов.

Или, может, дело в том, что́ он сказал последний раз, когда отыскал Эйлин, и что заставило ее лицо оцепенеть от страха. Может, и не следовало этого говорить, но он действительно так думал:

“Мертвая жена лучше, чем никакой, Эйлин. Подумай об этом, немножко времени у тебя есть”.

За окном раздается рев моторов. Настолько громкий, что он вздрагивает и роняет стакан с виски.

— Вот ведь сволочи, — говорит он и выходит в переднюю.

И едва отворив дверь, видит, что это вовсе не местная шпана, не мопеды и не дорогущие квадроциклы. Понимание приходит слишком поздно.

Бу Рамнес даже запротестовать не успевает — стена мышц и черной кожи вталкивает его в дом.

Четверть часа спустя, когда слышит рев стартующих байков, он не шевелится. Лежит на кухонном полу в позе эмбриона, чувствует запах собственной блевотины. Только когда рев двигателей давно умолк, он открывает глаза и медленно садится. Он не пострадал, его ударили всего раз-другой, они явились не затем. На сей раз не затем. Предупредили, и вполне однозначно.

Бу Рамнес сидит на полу и впервые за всю свою взрослую жизнь чувствует, как страх ползет по спине, цепенит руки и ноги. Жуткий, беспощадный, животный страх. Его опять тошнит, на этот раз без последствий. Голова кружится, рукой он попадает во что-то мокрое. Лужа, еще теплая. Можно не смотреть на светло-серые брюки, и без того понятно: они потемнели от мочи.

За окнами опускаются февральские сумерки, тусклые, серые. Ложатся на море, скалы и островки, на голые ветки рябины и хрусткий тонкий покров снега. Стирают очертания, зовут призадуматься. Время пока не пришло. Пожалуй, уже угадывается разница в освещении, тени уже не такие длинные, как всего несколько недель назад. Пожалуй, уже вернулся домой первый чибис, но в песне правильно говорится: “еще далёко до ягнят и игр веселых”.

Шипящий звук из кухни нарушает тишину, но никто не шевелится. Лео сидит в кресле с гитарой на коленях и блокнотом на столике рядом. На голове у него большие черные наушники, губы беззвучно двигаются, когда он записывает аккорды. Сигрид лежит на диване, на спине, кажется, и она тоже далеко-далеко, но в другом краю; закинув одну ногу на спинку дивана, она изучает свой мобильник и все время тычет пальцами в дисплей.

— Черт побери! — Карен опускает книгу. — Вы что, не слышите, там выкипает?

Чья сегодня очередь готовить, она не помнит. Главное, что не ее. Снова доносится шипение. Со вздохом она встает, идет на кухню. Нарочно громко шлепает шерстяными носками по деревянному полу.

Кроме запаха подгоревшего на конфорке рисового крахмала, пахнет чесноком, тимьяном и бараниной. Она быстро сдвигает кипящую ключом кастрюлю, убавляет нагрев. Снимает крышку с соседней кастрюли, помешивает содержимое и с облегчением отмечает, что там ничего не подгорело. Оборачивается, смотрит на кухонный стол, снова со вздохом. Тот, кто начал было накрывать, почему-то вдруг передумал. На столе стоит стопка тарелок, увенчанная кучкой приборов, но крошки после завтрака так никто и не смахнул.

Сигрид, думает она, открывая кухонный шкафчик. Тянется за будничными стаканами, медлит, смотрит на верхнюю полку. Красное вино, думает она. Нельзя есть баранину с рисом без красного вина.

— Прости, эсэсмэска пришла от Ханне из клуба, а потом я забыла…

Сигрид явно вышла из мобильной комы и явилась на кухню. Не договорив, она, как слышит Карен, принимается расставлять тарелки, раскладывать ножи и вилки.

— Н-да, тот, кто не выполняет свои обязанности, красного вина не получит, — не оборачиваясь, говорит Карен. — Таково правило, ты же знаешь. Кто, черт побери, поставил бокалы на верхотуру, не достанешь ведь, — добавляет она, поднимаясь на цыпочки.

Сигрид смотрит на спину Карен с таким видом, будто узнала, что растаяли последние остатки полярных льдов.

— Она шутит. Подыграй, притворись, что очень смешно.

Лео тоже пришел на кухню, стоит за спиной у Карен. Прямо через ее голову легко достает бокалы, ставит на стол, потом, опершись ладонями на мойку, кладет подбородок ей на плечо.

Он знает, что она улыбается. Знает, что Сигрид закатывает глаза.

— Какое вино будем пить? — шепчет он в ухо Карен.

— Я сама принесу, — быстро говорит она, высвобождаясь.

Лео и так уже бульдозером прошелся по ее винным запасам, и в обычный четверг она считаные бутылки “Бруйи” тратить не намерена.

Карен едва успевает спуститься до середины подвальной лестницы, когда в кармане жужжит мобильник. Она останавливается. Взгляд на дисплей, и при виде номера звонящего пульс учащается. Этого звонка она с дрожью и надеждой ждала каждую секунду последние две недели.

Ждала с той минуты, когда решила рискнуть всем.

Часами она бродила по кухне, прежде чем решилась. Слушала искусительный голос, говоривший, что необходимости нет, и строгий голос — что не стоит. Вправду не стоит. И собственный голос, говоривший: ты же знаешь, что все равно это сделаешь. Что сомнения — лишь способ отодвинуть неизбежное. Она достанет из кухонного стола мобильник и сделает этот звонок, хотя делать его нет необходимости и не стоит. Звонок, из-за которого, если кто узнает, она может потерять работу.

Они попытаются понять. Наверно, подумают, что она еще была в шоке от случившегося. Что минуло только две недели с того дня, когда она боролась в подвале за свою жизнь. Что была не в себе, не осознавала последствий. Да, вероятно, именно так они и подумают.

И полностью ошибутся.

Карен Эйкен Хорнби прекрасно знала, что делает, в тот день почти две недели назад, когда сделала звонок, из-за которого потеряет не только работу, но много больше, если человек на другом конце линии предаст.

И вот он звонит.

Она поворачивает обратно, выходит на крыльцо, нажимает на “ответ”. Этот разговор не должны слышать ни Лео, ни Сигрид.

— Ну? — коротко говорит она.

— Дело сделано, — отвечает Одд.

— Он жив?

— Конечно, ты же сама так велела. Но обременять ее он больше не станет.

— Точно?

— Скажем так: мы очень ясно дали ему понять, что́ будет, если он надумает такое. Мы квиты, Синичка?

— Вполне, Odd one, — отвечает она.

С чуть заметной улыбкой Карен Эйкен Хорнби заканчивает разговор и идет в дом.

Перевод Э. Венгеровой.

Праздник Трех Святых Королей — один из главных церковных праздников, отмечается на тринадцатый день после Рождества (6 января).

“Одиновы хищники”… “ОдноПроцентники” (англ.).

Прошу, заходи (англ.).

Прихвостень (англ.).

Здесь: действуй! (англ.)

Здесь: чудак-человек (англ.), по созвучию с именем Одд.

“Нью эйдж” (“Новый век”) — социальное и культурное движение, сформировавшееся в США и Великобритании в 80-е гг. XX в.

Понятно? (исп.)

Панна-котта — итальянский десерт из сливок, сахара, желатина и ванили.

Очарована звездой? (англ.)

Здесь: пролог (англ.).

Имя Бьёрн означает “медведь”.

Деревенщина (ам. сленг) — прозвище бедных белых фермеров на юге США.

Деревенщина (ам. сленг) — прозвище жителей горных районов юго-западных штатов США.

Халявщица (ам. сленг).

Девяносто (датск.).

И вот пожалуйста! (фр.)

Здесь: кандидат в члены группировки (англ.).

Доцент на пенсии (лат.).