— Пастырь! — Хриплый шепот повис в тяжелом, влажном воздухе джунглей.

Зашелестели кусты, вызвав короткое негодование взлетевших на деревья птиц, и вновь наступила тишина, которую нарушил тихий и спокойный голос Пастыря.

— Где ты?

— Здесь. В воронке. Скорее, Пастырь. Я тяжело ранен.

Мгновение спустя голова и плечи Пастыря показались над краем маленького кратера. Он пристально посмотрел на скорчившегося на дне солдата-негра, коротко кивнул. Неуловимое движение локтей, и Пастырь сполз в воронку, уселся рядом с солдатом. Белая с красным крестом повязка на рукаве почернела от грязи. Он снял со спины рюкзак с медикаментами, поставил его рядом с собой.

— Куда тебя ранили, Вашингтон? — На солдата Пастырь не смотрел, развязывал рюкзак.

Солдат схватил его за руку.

— Я скоро умру, Пастырь, — голос дрожал от страха. — Ты выслушаешь мою исповедь?

— Ты обалдел, Джо? — Пастырь коротко глянул на солдата.

— Ты не католик, я не священник.

— И что? — прошептал Джо. — Ты же Пастырь, ведь так?

— Нет, — покачал головой Пастырь. — Я не священник.

— Но тебя же зовут Пастырь, — настаивал Джо. — Мы все знаем, что ты всегда носишь с собой Библию.

— Это ничего не значит.

— Но ты же кончи[1]. Ты не берешь в руки карабин или пистолет. Такое дозволяется только тем, кому запрещают воевать религиозные убеждения.

— Я верю в то, что убийство недопустимо, — ответил Пастырь, — и все. — Он уже раскрыл рюкзак. — А теперь скажи, куда тебя ранили.

— В спину. Сначала все ужасно болело, а теперь я чувствую, как тело отказывается мне служить. Потому-то я знаю, что скоро умру. Мне без разницы, какой ты там пастырь, ты должен выслушать мою исповедь. Я не хочу отправиться в ад со всеми своими грехами.

— С грехами подождем, — ответил Пастырь. — Сначала повернись, чтобы я мог посмотреть, куда тебя ранили.

Джо перекатился на живот, застонал.

— Господи, как больно. Извини, Пастырь. Вырвалось[2].

— Пустяки, — Пастырь смотрел на Джо. Брюки на заднице набухли от крови. Пастырь достал из рюкзака ножницы, начал резать плотную материю.

— Прости мне мои грехи, о Небесный Отец, — бормотал Джо. — Я пил, ругался и упоминал Твое имя всуе. Я совершил грех прелюбодеяния в Сайгоне с двумя сестрами, оттрахал их обеих в задницу и заставил их сосать мой…

— Можешь остановится, — внезапно прервал его Пастырь. — Ты не умрешь.

Джо повернул голову и уставился на него.

— Откуда ты знаешь? — Никто еще не умирал, получив пулю в толстую черную задницу. — Пастырь смочил кусок ваты в антисептике и протер раненую ягодицу.

Джо подпрыгнул.

— Жжет!

— Лежи тихо. Я хочу наложить повязку, чтобы остановить кровотечение.

— Могу я покурить? — спросил Джо.

— Конечно.

— В нагрудном кармане у меня пара «косяков». Достанешь один?

Пастырь молча расстегнул пуговицу на кармане Джо, откинул клапан, достал самокрутку с марихуаной и дал ее солдату. Тот тут же щелкнул маленькой зажигалкой. Глубоко затянулся, удовлетворенно вздохнул.

— Так-то лучше.

Несколько минут спустя Пастырь закончил с повязкой.

— Тебе придется лежать на животе. Я не хочу, чтобы в рану попала грязь. А не то подхватишь какую-нибудь инфекцию, их тут хоть пруд пруди. Я пошлю за тобой санитаров с носилками.

Джо оперся на локоть, посмотрел на него.

— Ты отличный парень, Пастырь. Хочешь затянуться? Классный товар.

Пастырь покачал головой.

— Нет, благодарю. — Он начал паковать рюкзак.

Джо уже совсем успокоился.

— Слушай, а какая у тебя религия?

Пастырь поднял голову.

— Моя мать принадлежит к греческой ортодоксальной церкви. Отец — методист. Но в городе, где я вырос, была только унитарианская церковь, куда мы и ходили. Так что догадайся сам, кто я.

— Все унитарианцы — кончи?

— Нет. Просто я верю, что убивать — грех. Христос сказал…

Джо рассмеялся.

— А меня воспитали баптистом. Я слышал все их речи. Ты ведь не собираешься читать мне проповедь?

Пастырь долго смотрел на него.

— Нет.

— Думаешь, они отправят меня домой? — спросил Джо.

— Скорее всего.

— Неплохо. «Пурпурное сердце»[3] и поездка домой за дырку в заднице, а?

— Неплохо, — согласился Пастырь, завязывая тесемки рюкзака.

— Думаю, по возвращении я присоединюсь к Черным мусульманам. Они нынче большие ниггеры. — Пастырь поднялся. — Осторожнее, Пастырь, пригибайся ниже, — предупредил Джо. — Эти вьетконговские мерзавцы видят в темноте.

Не успело последнее слово слететь с губ Вашингтона, как раздался выстрел. Пуля ударила в руку Пастыря, развернула его и бросила на дно воронки.

Пастырь полежал, затем тяжело сел, посмотрел на быстро темнеющий от крови рукав. Глянул на Джо.

— Мог бы предупредить заранее.

Здоровой рукой он вновь открыл рюкзак, достал ножницы. Быстро отрезал рукав. Кровь струилась из раны в предплечье: пуля пробила мышцу, не задев кости.

— Джо, ты должен помочь мне наложить жгут.

— Конечно, Пастырь. — Он подполз, и вдвоем они кое-как остановили кровотечение. — Мне очень жаль, Пастырь.

Пастырь выдавил из себя улыбку:

— На то была Божья воля, — а после короткой паузы добавил: — Я бы сейчас не отказался от «косячка».

Вашингтон тут же раскурил самокрутку и передал ее Пастырю.

Тот несколько раз глубоко затянулся.

— Рука сильно болит? — участливо спросил негр.

— Не очень. По крайней мере, в самолете я смогу сидеть.

Внезапно у Джо глаза выкатились из орбит.

— Вот о чем я подумал. У меня онемели яйца. Как ты думаешь, их тоже задело?

Пастырь рассмеялся.

— Нет. У тебя такая толстая задница, что до них не добрался бы и снаряд. — Он вернул самокрутку.

Затянулся и Джо.

— Как ты думаешь, санитары скоро приползут за нами?

— Скоро, — кивнул Пастырь. — Они знают, что я здесь.

— «Травка» меня всегда возбуждает. Я все думаю об этих девицах. О которых я тебе рассказал. Я чувствую, как у меня встает.

— Я же сказал, что все у тебя будет в порядке. — Смеясь, Пастырь взял самокрутку из руки Джо. Затянулся раз, другой, третий, прислонился спиной к скату воронки. — Мысли должны быть чистыми. Так всегда говорила мне мать.

Горячие солнечные лучи заливали Рыбацкую пристань, когда патрульная машина вкатилась под знак «Остановка запрещена» и замерла у тротуара. Время близилось к трем часам дня, и из многочисленных ресторанчиков вываливались толпы туристов в цветастых рубашках и в шляпах. Удовлетворенно ковыряя в зубах, они неспешно шагали по улицам, разглядывая витрины сувенирных лавочек, прицениваясь к товару лотошников.

— Куют монету, — удовлетворенно заметил сержант, обращаясь к сидящему за рулем патрульному. — Это хорошо.

— Да, — без энтузиазма отреагировал патрульный. Сержант приглядывал за этим районом много лет. Он же и стриг купоны.

— Шоу у Димаджо по-прежнему пользуется успехом. Многие хотят посмотреть на Джо Молотобойца.

— Да. — Тон патрульного не изменился. Ему хотелось покурить, но сержант этого не любил.

Они помолчали.

— А это что такое? — вскинулся сержант.

Патрульный огляделся, но ничего не заметил.

— Где?

— Вон там. В толпе на набережной.

— Я ничего не вижу.

— Эти девушки в длинных платьях. С жестянками в руках. Их шестеро, нет, семеро.

— А что в них особенного?

— Я их раньше не видел.

— Попрошаек всегда хватает.

— Тут дело другое. Они организованы. Похоже, действуют по плану. Видишь, как они рассекают толпу? Не подашь одной, так тут же перед тобой возникает другая.

Во взгляде патрульного появился интерес.

— Думаете, чистят карманы?

Сержант присмотрелся к девушкам.

— Не похоже. Они не сближаются друг с другом и держат жестянку перед собой обеими руками.

— Симпатичные девушки, — отметил патрульный. — Все такие чистенькие. Не то что эти хиппи и наркоманы.

— Да, — протянул сержант. — Интересно, что все это значит.

— Мы можем забрать парочку из них и выяснить.

— Нет, — покачал головой сержант. — Давай подождем и посмотрим, что они будут делать.

Патрульный не выдержал.

— Сержант, ничего, если я закурю?

Выражение лица сержанта говорило о том, что ему жаль человека, не способного противостоять вредной привычке.

— Кури. Только не выставляй сигарету напоказ. Я не хочу, чтобы тебя увидел лейтенант, случись ему проходить мимо.

— Спасибо, сержант. — В голосе патрульного слышалась искренняя признательность. Он наклонился к рулю, закурил, глубоко вдохнув дым. Еще раз затянулся и искоса глянул на сержанта. — Как там у них?

— Нормально. Монеты так и сыплются в жестянки.

Патрульный вновь затянулся, затушил сигарету и выпрямился.

— Спасибо, сержант, — повторил он. — Очень уж хотелось покурить.

Сержант повернулся к нему.

— Лучше бы ты жевал табак. За это дело никто тебя не прихватит.

Патрульный рассмеялся.

— Стоит попробовать.

Сержант продолжал наблюдать за девушками. Толпа уже поредела, и девушки собрались уходить.

— Поедем за ними, — распорядился сержант. — Следи за последней.

Патрульный завел двигатель.

— Когда трогаться, сержант?

— Сейчас. Они свернули на улочку у лотка Джулии.

Патрульная машина обогнула угол и резко затормозила.

— Черт, — выругался водитель. — Улица с односторонним движением.

— Поедем по параллельной. Улица длинная, мы перехватим их в конце квартала.

Когда машина въехала на улицу кварталом выше, девушек на тротуаре не было.

— Они смылись, сержант.

— Нет, — покачал головой тот. — В середине квартала есть переулок. Они свернули туда.

Патрульный остановил машину, заблокировав въезд в переулок. Сержант не ошибся. В переулке стоял выкрашенный в пурпур фургон. На его бортах белели одинаковые надписи: «ДОМ ГОСПОДНИЙ».

— Сообщи в участок, где мы находимся, — скомандовал сержант. — Вызови вторую машину, но скажи, что особых неприятностей мы не ожидаем. Хотим пообщаться с заезжей компанией.

Девушки толпились у сдвинутой боковой панели фургона и заметили полицейских лишь когда те подошли вплотную. Смех и щебетание разом смолкли, едва девушки повернулись к ним лицом.

Сержант коснулся фуражки.

— Добрый вечер, девушки. — На их лицах ясно читались страх и ожидание дурного. — Нет причин для беспокойства, — добавил он. — Обычная проверка. Могу я взглянуть на ваши документы? К примеру, на водительские удостоверения?

Одна из девушек, чуть постарше остальных, протолкалась вперед.

— Это еще зачем? — воинственно заявила она. — Мы ничего плохого не делали.

— Я и не говорю, что вы в чем-то провинились. Но вы здесь новенькие, а мы несем ответственность за то, что происходит в нашем округе.

— Мы знаем свои права, — упрямилась девушка. — Мы не должны вам ничего показывать, пока нас не обвинят в каком-либо правонарушении.

Сержант одарил девушку суровым взглядом. Нынче каждый мнит себя адвокатом.

— А как насчет того, чтобы начать с попрошайничества на улице без разрешения? Добавим к этому создание помех пешеходам, что может привести к несчастному случаю. Набережная — зона повышенной опасности, и кто-то мог свалиться в воду, обходя вас.

Девушка молча смотрела на него, потом оглядела остальных, повернулась к сдвинутой панели и позвала: «Пастырь!»

Из темноты фургона вынырнул мужчина и спрыгнул на землю. Потертые синие джинсы, заправленные в армейские ботинки, футболка цвета хаки под вылинявшим кителем. Рост средний, пять футов семь или восемь дюймов, длинные светло-каштановые волосы, падающие на плечи, стянуты повязкой. Бородка и усы а-ля Иисус. Поначалу сержанту показалось, что у мужчины ярко-синие глаза, но мгновение спустя они изменили цвет, стали серыми и невыразительными, словно на них накинули вуаль.

— Добро пожаловать в Дом Господний, сержант, — услышал он мелодичный, глубокий, приятный голос. — Чем мы можем вам помочь?

Сержант оглядел мужчину с головы до ног. Только нового Христа тут и не хватало. Они попадались сержанту штук по двадцать на день, все обкуренные до умопомрачения. Но он работал в полиции много лет, а потому голос его не выдал ни мысли, ни чувства.

— Я попросил дам показать мне документы, хотя бы водительские удостоверения, но они не проявили желания пойти мне навстречу.

Мужчина задумчиво покивал, затем повернулся к девушкам.

— Все нормально, дети мои. Сделайте то, о чем просит сержант.

Прибыла вторая патрульная машина, и еще двое полицейских появились в переулке, когда девушки начали доставать удостоверения личности.

— Том, — обратился сержант к своему водителю, — собери удостоверения, прогуляйся с ними к машине и прокрути их через компьютер в участке. — Затем он посмотрел на мужчину. Могу я взглянуть на ваше водительское удостоверение и регистрационный талон автомобиля?

— Разумеется, сержант. Они в машине. Я с удовольствием принесу их вам, — и мужчина повернулся к фургону.

— Одну минуту, — остановил его сержант. — Вы не будете возражать, если я зайду с вами?

— Разумеется, нет, сержант, — и мужчина легко запрыгнул в фургон.

Сержант последовал за ним. Правда, в фургон он залез с немалым трудом: возраст брал свое. Внутри его ждал сюрприз. Ни рваных матрацев, ни грязной одежды, ни запаха «травки», вина, давно немытых тел.

Чисто, просторно. Белые, свежевыкрашенные степы. Скорее кабинет на колесах, чем жилой фургон. У перегородки, отделяющей кабину водителя, стол и стул, закрепленные на полу. У стены напротив входа — металлические полки от пола до потолка с пачками бумаги. На другом столе, также прикрепленном к полу, пишущая машинка под чехлом и ксерокс. Два ряда сидений, по четыре в каждом, с ремнями безопасности.

— Всем нам впереди не усесться, — пояснил мужчина. — Мы ездим не только по асфальту. И я хочу довезти всех в целости и сохранности.

Сержант что-то буркнул, принюхался. Он всегда утверждал, что может унюхать «травку» лучше служебной собаки. Но здесь ему не за что было зацепиться. Этот Иисус обходился без марихуаны.

Мужчина сел за стол, выдвинул ящик. Достал регистрационный талон, водительское удостоверение, протянул их сержанту.

Тот первым делом взглянул на водительское удостоверение. Выдано два года назад, в 1967 году. Константину Эндрю Толботу. С фотографии на него смотрел тот же мужчина, сомнений в этом не было, но выглядел он несколько иначе — раньше он предпочитал короткую стрижку. Мужчина оказался старше, чем ожидал сержант. Он решил, что тому двадцать с небольшим, а из удостоверения следовало, что Толботу двадцать девять. Сходились и цвет волос, и цвет глаз.

— Тут сказано, что у вас шрам на левой руке. Где вы его получили?

— Пулевое ранение. Я был во Вьетнаме.

— Мой сын служил в «зеленых беретах». — Сержант надулся от гордости.

— А я по медицинской части.

— Долго?

— Четыре года. Я записался добровольцем.

— Почему в медики? — спросил сержант.

— Я верю в то, что убийство недопустимо, — ответил мужчина. — Но я также полагаю, что мужчина обязан выполнить свой долг перед страной.

— Я слышал, девушка назвала вас «Пастырь». Вы посвящены в духовный сан?

— Пока еще нет. Но надеюсь на это.

Сержант подложил водительское удостоверение под регистрационный талон.

— Дом Господний — зарегистрированная община?

— Да. У нас есть регистрационное свидетельство, выданное штатом Калифорния.

— И где располагается ваша община?

— В регистрационном талоне на фургон, который вы держите в руках, записано, что мы живем неподалеку от Лос-Олтоса. Но, как говорила моя мать, Дом Господний должен быть в сердце каждого.

Патрульный заглянул в фургон.

— Все чисто, сержант. За ними ничего нет.

Сержант кивнул и протянул патрульному водительское удостоверение Пастыря и регистрационный талон.

— Проверь и этого.

Патрульный взял документы и исчез.

— Вы никому не доверяете, не так ли, сержант? — спросил Пастырь.

— Такая уж у меня работа. Надолго собираетесь у нас задержаться?

— Только на уик-энд. Нам нужны деньги, чтобы заплатить за семена и удобрения для общины. Наши расходы оказались несколько выше той суммы, на которую мы рассчитывали.

— И что вы выращиваете?

— Люцерну, подсолнечник, сафлор, фасоль. И все овощи, которые потребляем в пищу. Мы вегетарианцы.

Сержант кивнул. Другого ответа он и не ждал.

— И сколько народу у вас в общине?

— Человек сорок пять, — ответил Пастырь. — Но это число растет. Каждую неделю приходят один или два человека.

— Одни девушки? — полюбопытствовал сержант.

Пастырь рассмеялся.

— У нас пятнадцать мужчин.

— Но с вами нет ни одного.

— Они нужны в Лос-Олтосе. В общине много тяжелой физической работы. Я смог взять с собой только девушек.

Сержант пристально смотрел на Пастыря. Парень-то не дурак. Знает, что девушкам подают охотнее. Их не боятся.

Вернулся патрульный.

— Все нормально. — Он отдал документы сержанту.

Тот задал последний вопрос:

— Но вы ведь не можете все спать в фургоне, не так ли?

Пастырь вновь улыбнулся.

Нам сдали помещение склада за десять долларов в сутки.

Девушки спят там. Я — в фургоне.

Сержант тяжело поднялся.

— Вам все равно нужно разрешение на сбор пожертвований.

Пастырь взял со стола лист бумаги.

— Оно у нас есть, сержант. Вчера мы получили его в муниципалитете.

Сержант взглянул на бумагу. Пастырь позаботился обо всем. Разрешение было выдано на три дня, по воскресенье включительно. С неохотой он отдал документы Пастырю.

— Ладно, будьте осторожны и смотрите, чтобы девушки не попали в какую-нибудь историю. Я же позабочусь о том, чтобы полиция вас не трогала.

Поднялся и Пастырь. На его губах играла легкая улыбка.

— Спасибо, сержант. Да благословит вас Бог.

— Благодарю вас, святой отец, — автоматически ответил сержант.

Пастырь остался в дверном проеме. Он и девушки молча наблюдали, как полицейские расселись по машинам и уехали. Тут же девушки улыбаясь повернулись к нему. Пастырь рассмеялся.

— Они клюнули на приманку, — воскликнула девушка постарше, та, что первой заговорила с сержантом.

— Да. Но нам по-прежнему необходимо соблюдать осторожность. Сержант — парень хваткий. Нас еще ждут неожиданные визиты. Так что вам, дети мои, придется быть паиньками, пока я обо всем не договорюсь. А потом мы скоренько уедем.

— Но мне не терпится выкурить «косячок», — запротестовала девушка.

— Забудь об этом, Чарли. У нас пятьдесят брикетов прессованной марихуаны. Сбросим их, уедем отсюда, вот тогда и повеселимся.

— Но, Пастырь… — поддержала Чарли другая девушка.

Пастырь одарил ее суровым взглядом.

— Ты слышала меня, Алиса. Делайте все, как я сказал. Нам нужны деньги, чтобы продолжать служить Господу нашему. — Он спрыгнул на землю. — У кого ключи от пикапа? Пора договориться о продаже.

— Ты действительно веришь в Бога, Пастырь?

Он перекатился на бок, посмотрел на нее. Она сидела, подсунув под спину шелковые подушки. В золотисто-красном свете китайских фонариков кожа ее напоминала слоновую кость. Он подождал, пока она докурит сигарету.

— Ты же знаешь, что верю.

Она изучающе разглядывала его лицо.

— Иногда меня берут сомнения. Странными ты занимаешься делами. Наркотики. Девушки. Все дозволено. Разве твой Бог не говорит, что это грех?

— Объяснение лежит на поверхности. Нет греховного в том, что делается с любовью. Если мы верим, что Христос умер за наши грехи, и соглашаемся на то, чтобы он заботился о нас, тогда мы более не можем согрешить.

Она коснулась его лица, провела пальцем от скулы до подбородка.

— Ты странный и прекрасный человек, Пастырь.

— Благодарю.

— Много времени прошло с того дня, как мы последний раз были вместе. Я часто думала о тебе.

— Я тоже часто думал о тебе, Барбара.

— Я все гадала, что будет, когда ты вернешься. Если вернешься. Почувствую ли я то же самое, что чувствовала раньше, когда еще был жив мой отец и на моих плечах не лежала ответственность за Дом Сунг?

— Почувствовала?

Их взгляды встретились.

— Да. И нет.

— Что изменилось?

— Я задаю себе вопросы, которых раньше не возникало.

Он помолчал.

— Не вкрался ли в наши отношения бизнес?

Она кивнула.

— Да. Ты со мной потому, что тебе этого хочется, Пастырь? Или из-за пятисот долларов, которые ты хочешь получить за каждый брикет прессованной марихуаны?

— А как по-твоему?

— Не знаю, что и ответить. Скажи мне, Пастырь.

Он провел рукой на шелковистой коже ее бедра, почувствовал теплую влажность ее «дырочки».

— Я тот же, что и раньше, Барбара. И к тебе меня привела только любовь.

— А к другим? С ними тебя тоже сводит любовь?

Вновь их взгляды встретились.

— Другой причины нет, Барбара. Все мы дети одного Бога и должны дарить друг другу любовь.

Телефонный звонок прозвучал совершенно неуместно среди китайских шелков и вышивок. Она взяла трубку, послушала, что-то ответила по-китайски, прикрыла трубку рукой, повернулась к Пастырю.

— Мы можем забрать все этой ночью, если ты согласишься на четыреста двадцать пять долларов за брикет.

Он задумался.

— Послушай моего совета, Пастырь, — внезапно она заговорила деловым тоном, — соглашайся. Пятьдесят брикетов — крупная партия, а полиция в этом городе далеко не глупа. По нашим каналам мы уже выяснили, что они знают о твоем приезде. Как только станет известно, что в город привезли много «травки», они тут же «наедут» на тебя.

Он посмотрел ей в глаза.

— Ты говоришь точь-в-точь как твой отец.

— Мне бы этого хотелось, — вздохнула она. — Иначе я не возглавляла бы Дом Сунг.

— Хорошо. Где и когда вы заберете товар?

Вновь она что-то сказала в трубку по-китайски.

— Сейчас. Место указывай ты.

Он вылез из кровати и уже одевался.

— Скажи им, что я буду на углу квартала, вверх по улице от твоей конторы. Деньги будут при них?

— Нет. Ты получишь их у меня завтра утром.

— Идет, — без запинки согласился он.

Опять она что-то сказала в трубку, положила ее на рычаг.

— Пастырь.

— Да? — Он уже полностью оделся.

— Пусть это будет в последний раз. Слишком велик риск. Это всего лишь деньги.

— Мне нужны деньги. Как еще я смогу содержать мою семью?

— Надо искать другой путь, иначе можно угодить за решетку.

Он ответил долгим взглядом.

— Я подумаю.

Она потянулась к кимоно, встала.

— Я тебя провожу. После восьми часов надо открыть специальный замок, чтобы включить лифт.

— Хорошо.

Она подошла к нему, он обнял ее, поцеловал.

— Помни, что я сказал. Мною движет только любовь.

Она улыбнулась.

— Да, Пастырь.

Он последовал за ней к лифту. Барбара вставила ключ в замок, повернула, нажала кнопку вызова. Дверцы разошлись. Пастырь поставил ногу, не давая им закрыться.

— Я дам им ключи от пикапа. Брикеты в тайнике под полом. После разгрузки пусть оставят автомобиль в каком-нибудь безопасном месте. Ключи я заберу у тебя утром вместе с деньгами.

Она кивнула.

— Приходи к десяти, Пастырь.

— В десять буду у тебя, Барбара. — Он нажал на кнопку с цифрой «1».

Она наблюдала, как закрылась дверцы, как замигали цифры на индикаторной шкале. Когда шкала потухла, она вынула ключ из замка и вернулась в спальню.

Уже около семи утра Пастырь свернул на взбирающуюся на холм проселочную дорогу, ведущую к ферме, которая принадлежала Дому Господнему. Проехал мимо стоящих по обе стороны дороги щитов с одинаковыми надписями:

«НЕ ВХОДИТЬ! ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ!»

На вершине холма он остановил пикап, вылез из кабины, сошел на обочину.

Оглядел маленькую долину внизу, четыре аккуратно выкрашенных дома. В самом большом жили женщины, которых в общине было значительно больше мужчин. Двадцать восемь плюс семеро детей. Мужчинам достался дом поменьше. Их было, включая его самого, семнадцать. Между двумя общежитиями располагалось еще меньшее по размерам здание, занятое столовой и кухней, и еще одно, совсем небольшое, предназначенное для собраний и церковных служб. Здесь же мужчины и женщины общались в свободное от работы время. За зданиями находились большие навесы, под которыми стояли различные автомобили и сельскохозяйственные машины, принадлежащие как всей общине, так и отдельным ее членам. Еще дальше — коттедж в котором он жил, и где размещалась также контора.

Синий дымок поднимался над трубой кухни. Пастер заметил, что пурпурный фургон уже стоит под навесом. Последнее означало, что девушки беспрепятственно добрались домой из Сан-Франциско. Они прибыли раньше, поскольку ехали по автостраде. Он предпочел местные дороги, так как не хотел лишний раз встречаться с полицией. Кабина пикапа пропахла марихуаной. То ли китайцы слишком уж небрежно вынимали аккуратно упакованные брикеты, то ли специально рвали упаковку, чтобы убедиться в качестве товара. В любом случае первым делом следовало тщательно вымести и промыть водой тайник. А еще лучше, подумал он, вообще убрать второе дно, потому что в дальнейшем тайник уже не потребуется.

Пастырь вновь сел за руль, и автомобиль покатился вниз. Еще десять минут извилистой, в ухабах, дороги, и он подъехал к воротам фермы. К тому времени вся община уже высыпала из домов, чтобы приветствовать его.

Мужчины и женщины улыбались и махали руками, когда он медленно проезжал мимо.

— Доброго воскресенья, Пастырь.

Он помахал рукой в ответ.

— Доброго воскресенья, дети мои.

Пастырь остановил пикап у своего коттеджа. Тарц, высокий, стройный, светловолосый юноша в больших старомодных очках, его первый помощник, направился к нему в сопровождении Чарли. В Сан-Франциско она села за руль фургона.

— Доброго воскресенья, Пастырь, — Тарц широко улыбался.

Пастырь пожал его руку.

— Доброго воскресенья, Тарц. — Он повернулся к Чарли.

— Добрались нормально?

Улыбнулась и девушка.

— Без проблем. Летели как на крыльях.

— Я рад. Дети всем довольны?

— Вне себя от счастья. Им понравилось нести людям слово Господнее, и они хотят знать, когда ты снова возьмешь их с собой.

Пастырь кивнул.

— Мне знакомы их чувства. — Он посмотрел на Тарца.

Тебя не затруднит поставить пикап под навес? Я хочу принять душ и помыться до завтрака.

— Конечно, Пастырь. — Тарц замялся. — Все в порядке? Товара хватило, чтобы могли заплатить по закладной?

— Да, — ответил Пастырь. — Твой банкир будет счастлив, когда ты приедешь к нему.

Тарц просиял.

— Это точно. Месяц подходит к концу, и он нервничает.

— Теперь он будет спать спокойно. — Пастырь направился к домику.

Чарли последовала за ним.

— Ты совсем вымотался. Давай я согрею воду, чтобы ты мог принять горячую ванну.

— Я обойдусь душем.

— Не спорь со мной, Пастырь.

Он коротко глянул на нее, вздохнул.

— Ладно. Я действительно устал, — и плюхнулся в кресло.

— Так-то лучше. — Она достала из нагрудного кармана «косячок», раскурила его. — Возьми. — Она протянула ему «косячок». — Затянись пару раз. «Травка» поможет тебе расслабиться. Я пока разожгу печь. А потом вернусь и раздену тебя.

Он глубоко затянулся.

— Ты ведешь себя так, словно я ребенок.

Чарли рассмеялась.

— Все вы мужчины думаете, что вы большие и сильные. Но малая толика заботы не повредит и самым лучшим из вас.

Пастырь затянулся вновь, а Чарли прошла на кухню, чтобы затопить печь. Он откинул голову. И внезапно понял, что чудовищно устал. Чарли сказала правду. Толика заботы ни в коем разе ему не повредит.

Поворочавшись в постели, он сел. После возвращения из Сан-Франциско прошла неделя, но еще ни разу ему не удалось лечь вечером и проснуться утром. Что-то мешало спать, но он никак не мог определить, в чем же причина. А прогнать эту странную нервозность не удавалось. Ни молитвой, ни постом, ни «травкой», ни сексом. Да, всякий раз он урывал несколько часов покоя, но потом тревога возвращалась.

В комнате царила тьма. Как и на улице, поскольку ночь выдалась безлунная. Почувствовав шевеление рядом с собой, он протянул руку, коснулся обнаженного юного тела. Пастырь попытался вспомнить, что за девушка лежала рядом с ним, когда он заснул. Да, поначалу их было несколько, но он выкурил слишком много «косячков», и у него до сих пор кружилась голова.

— Пастырь? — послышался шепот.

— Да.

— С тобой все в порядке?

— Да. Просто не могу заснуть, — он помолчал. — И ничего не вижу. Слишком темно.

— Я Мелани, — девушка хихикнула. — Ты вчера обкурился.

Мы все перенесли тебя на кровать.

— Все?

— Сара, Чарли и я.

Зашевелились и с другой стороны. Этот голос он узнал сразу.

— Пастырь, с тобой все в порядке?

— Не могу спать.

— Ты не можешь спать с того дня, как вернулся из Фриско, — в голосе слышалась горечь. — Не можешь и всего остального. Я думаю, эта китайская сука наложила на тебя заклятье.

— Это предрассудки. Нет никаких заклятий. Они исчезли вместе со Средневековьем.

Чарли выбралась из кровати.

— Я заварю тебе травяной чай.

Она зажгла свечку. В мерцающем пламени он видел всех трех девиц. Голых, как и он сам. Чарли вынула маленькую бутылочку из деревянного ящика, служившего прикроватным столиком и протянула ее Мелани.

— Это мускусное масло «Кама-Сутра». Ты лежи, а девушки натрут им твое тело. Ты сразу расслабишься.

— Я хочу сигарету.

— Ты и так перебрал «травки».

— Я говорю про обычную сигарету.

— Ты же не курил больше года. Зачем начинать снова?

— Не перечь мне, — резко бросил он.

Чарли помолчала, затем достала пачку из ящика стола. Он вытряхнул из пачки сигарету, Чарли поднесла к кончику свечу. Пастырь глубоко затянулся. Едкий табачный дым заполнил легкие. Он закашлялся.

— Теперь тебе лучше? — с сарказмом спросила Чарли.

— Намного, — коротко ответил он и затянулся вновь.

— Тогда ложись и позволь девушкам заняться тобой.

Он кивнул и вытянулся на кровати. Чарли зажгла вторую свечу и вставила ее в подсвечник. Затем направилась к двери.

— Я скоро.

— Спасибо, Чарли.

— Тебе нет нужды благодарить нас, Пастырь. Мы все тебя любим.

— И я вас люблю.

— Повернись, Пастырь, — Сара села, скрестив ноги по-турецки. — И положи голову мне на ноги.

Он подчинился. Последний раз затянулся сигаретой. Как хорошо. С чего он бросил курить, глупость какая-то. Он протянул окурок Мелани, и та вдавила его в пепельницу. Слабый запах масла достиг его ноздрей, когда девушки смочили им свои ладони и начали массировать его.

Сара, сидевшая позади, занялась шеей и плечами, Мелани, склонившаяся над ногами, взялась за ступни, а затем перешла к лодыжкам. Чарли не ошиблась. Легкие прикосновения смазанных маслом рук расслабляли и успокаивали. Пастырь, наслаждаясь, закрыл глаза.

Руки Сары переместились с плеч на грудь, двигаясь плавными кругами по его соскам и ребрам. Мелани добралась до бедер.

— Не сопротивляйся нам, Пастырь, — нарушила молчание Мелани. — У тебя напряжены мышцы. А мышцы должны быть мягкими.

— Как мне этого добиться?

— Расскажи нам о Боге, Пастырь, — предложила Сара. — Если ты будешь думать о Нем, то перестанешь волноваться из-за себя.

Он открыл глаза и посмотрел на нее, вытянувшую руки, чтобы достать до живота. Он видел, как блестит от пота ее тело, ощущал слабый запах, идущий от ее «персика».

— Это не так-то легко. Ты слишком хорошо пахнешь.

Сара хихикнула.

— Тогда я расскажу тебе о Боге.

— Хорошо.

— Только не знаю, с чего начать, — внезапно смутилась она. — Я видела сон. Но боялась сказать тебе. Вдруг это богохульство.

— Единственное богохульство в нашей общине — страх поделиться чем-либо. Даже своими сомнениями.

— Мелани знает о моем сне. Я ей рассказала.

— Тогда расскажи и мне.

Она разминала Пастырю мышцы живота, пальцы ее давили куда сильнее, чем на грудь.

— В моем сне я стояла ночью у распятия, у ног нашего Создателя, когда что-то заставило меня поднять голову и Иисус посмотрел мне в глаза. Я почувствовала, как ослепительная белизна залила все вокруг. Такая яркая, что я ничего не видела. А когда мои глаза привыкли к свету, я поняла, что смотрю не на Его лицо, а на твое, и на меня смотрят не Его глаза, а твои. И в них стояла такая боль, что мне захотелось подняться, коснуться тебя и утешить, но как я ни тянулась, мне не удавалось коснуться твоих ног. Я начала плакать. И проснулась.

Пастырь почувствовал слезы на своих щеках. Посмотрел на Сару. Она плакала, не прекращая массировать его живот. Он не промолвил ни слова.

— Что это значит, Пастырь? — спросила Сара. — Это был сон? Или ты действительно Иисус Христос?

— Одно я знаю наверняка, — ответил он. — Я — не Иисус Христос. Об остальном ничего сказать не могу. Но я думаю, что ты с таким жаром ищешь нашего Бога, что подсознательно подменяешь Его тем, кто ближе к тебе, кого ты можешь потрогать.

— Это богохульство? — спросила она.

Пастырь покачал головой.

— Нет. Все мы ищем Бога, то ли в себе, то ли в узнаваемых образах. Важно не создавать ложных кумиров, не поклоняться им, всегда помнить, что есть лишь один истинный Бог и Он послал к нам Своего единственного Сына, Иисуса Христа, чтобы искупить наши грехи и указать нам путь к спасению.

Мягкие пальцы Сары коснулись его пениса в тот самый момент, когда Мелани добралась до мошонки. В паху у него вспыхнуло пламя.

Девушки разом убрали руки.

— Повернись на живот, — скомандовала Сара. — Чарли велела заняться спиной, как только у тебя встанет член.

— Почему? — удивился он.

— Она хочет, чтобы ты совершенно расслабился, когда будешь пить травяной чай.

— Я уже расслабился.

— Переворачивайся, — рассмеялась Сара. — Вот когда мы закончим, тогда и расслабишься.

Он уже засыпал, когда вернулась Чарли.

— Как ты себя чувствуешь, Пастырь? — спросила она.

Он повернул к ней голову.

— Я расслабился.

— Хорошо, — она улыбнулась. — А теперь сядь и выпей вот это.

Он перекатился на спину, потом сел, взял у нее кружку, поднес ко рту.

— Осторожно, — предупредила она. — Чай горячий.

Он пригубил темную жидкость. Скорчил гримасу.

— Ужасный вкус. Что это?

— Пей. Тебе такой чай только на пользу.

— Ты не говоришь, что это.

— Женьшеневый чай. Настоящий. Я заварила его на настоящем корешке, а не на пакетике. Поэтому я так задержалась.

— И какой от него прок? — спросил Пастырь.

— Он придаст тебе сил.

Он посмотрел на Чарли.

— Китайцы полагают, что он повышает потенцию.

— И это тоже, — Чарли улыбнулась.

Пастырь отпил из кружки.

— Ты полагаешь, мне это нужно?

— Не помешает. В последнее время ты сам не свой.

— Я знаю. Но ты не подумала, что голова у меня занята другими мыслями?

— Какие бы ни были эти мысли, тебе надо вновь обрести уверенность в себе.

Еще глоток.

— Ужасная гадость.

— Выпей все. Чем скорее опустеет кружка, тем быстрее мы уложим тебя в постель.

— Этот чай поможет мне заснуть?

— Проблема у тебя не со сном, — Чарли чуть улыбнулась.

Последний глоток, и Чарли забрала у него кружку, поставила на деревянный ящик.

— Ты хочешь, чтобы мы задули свечи? — спросила Мелани.

— Нет, — ответила Чарли. — Свечи — это так романтично.

Она наклонилась вперед, положила руки ему на плечи, толкнула, губы ее припали к его губам. В тот же момент он ощутил, как нежная рука одной из девушек коснулась его мошонки, затем член оказался во рту.

— Эй, что это вы задумали? — воскликнул он, оторвавшись от Чарли. — У меня такое ощущение, будто я барашек, откормленный на закланье.

— Ты не понимаешь? — спросила Чарли.

Он покачал головой.

— Мы хотим, чтобы ты подарил каждой из нас по ребенку.

— Этой ночью?

— Да, — хором ответили они.

Он вытаращился на девушек.

— Но зачем?

— Тогда ты останешься с каждой из нас. Даже когда ты уйдешь, частица твоей божественности всегда будет с нами.

— Чушь какая-то!

— Отнюдь, — возразила Чарли. — Мы все знаем, что ты собираешься покинуть нас.

— С чего вы так решили?

— Все не так, как прежде. С той поры, как ты распорядился перепахать поле конопли. Ты изменился, Пастырь. Вот мы и подумали, что ты вернешься к нам, если мы вновь соберемся вместе.

Он вылез из кровати, закурил. Повернулся к Чарли.

— Кто тебе все это напел?

— Никто. Но община в печали. Половина наших хочет уйти до того, как уйдешь ты. Пастырь затянулся.

— И вы думаете, что все придет в норму, если вы забеременеете?

— Именно так.

— Я никуда не собираюсь уходить. Так что выметайтесь отсюда и скажите это всем. Можете также сказать им, что с жалобами пусть приходят ко мне.

По щекам Чарли покатились слезы.

Он посмотрел на других девушек. Они тоже плакали. Покачал головой. Ну как же заставить их понять?

— Ты не сердишься на нас, Пастырь? — спросила Чарли.

— Не сержусь. Вы все мои дети.

— Мы любим тебя, Пастырь. — Сара взяла его руку, поцеловала.

Мелани взяла его вторую руку.

— Мы просто хотели побыть с тобой, как бывало раньше.

— Вы сейчас со мной. Ничего не изменилось.

— Позволь нам остаться с тобой, Пастырь, — взмолилась Мелани. — Обещаем, что такого больше не повторится.

Через ее голову он взглянул на Чарли. Та все еще плакала.

— Хорошо, — мягко ответил он. — Потушите свечи и давайте ложиться спать. Но сон так и не пришел к нему, и лишь утром, увидев бородатых мужчин в широкополых черных шляпах, вылезающих из автомобиля, остановившегося у дома собраний, он наконец понял, чем вызвана его тревога.

То были брат Эли и брат Сэмюэль из церкви Сынов Господа, и Пастырю сразу стало ясно, кому продал Дом Сунг брикеты прессованной марихуаны.

Красная кожа сидений белого «кадиллака» блестела в лучах утреннего солнца. Пастырь подошел со стороны сиденья водителя, наклонился, посмотрел на регистрационный талон, прикрепленный к приборному щитку клейкой лентой. Машина принадлежала церкви Сынов Господа из Сан-Франциско. Он выпрямился и зашагал к дому собраний.

Тарц сидел за столом вместе с обоими гостями. Мужчины, в черных рубашках и брюках, с черными окладистыми бородами, не сняли шляп. Они поднялись, когда Пастырь вошел в комнату.

Пастырь не протянул им руки.

— Брат Эли. — Кивок. — Брат Сэмюэль. — Опять кивок.

Брат Эли, пониже росточком, улыбнулся.

— Пастырь, как приятно вновь увидеть тебя.

Ответной улыбки не последовало.

— Мы слышали, ты побывал в городе, — добавил брат Сэмюэль. — Почему ты не заглянул к нам?

— Не было повода, — коротко ответил Пастырь.

— Но ты провел в городе три дня, — вставил брат Эли. — Мог бы и заехать. Ты знаешь, как высоко ценит тебя брат Роберт. Он полагает, что никто не служит Богу с таким усердием, как ты.

Пастырь ответил долгим взглядом, затем сел по другую сторону стола. Закурил, откинулся на спинку стула. Лицо его оставалось суровым.

— Я уверен, что брат Роберт послал вас сюда не для того, чтобы передать мне эти слова.

Брат Эли многозначительно взглянул на Тарца, затем глаза его вернулись к Пастырю.

— Он хотел, чтобы мы поговорили с тобой наедине.

— В общине Дом Господний у нас нет секретов друг от друга. Вы можете говорить свободно как при нем, так и при любом другом из моих детей. Нам нечего скрывать.

Брат Сэмюэль поднялся. Крупный, мускулистый мужчина ростом за шесть футов, с широченными плечами.

— Послание брата Роберта предназначено только для твоих ушей.

Пастырь окинул его взглядом с головы до ног. Он знал, кто стоит перед ним. В свое время брат Сэмюэль был вышибалой в дешевых ночных клубах да выбивал деньги из тех, кто задолжал ростовщикам, а потом внезапно ему открылась истина, и он присоединился к Сынам Господа. Теперь брат Сэмюэль занимался практически тем же самым, только для брата Роберта — ставил на место несогласных.

— Ты теряешь время, брат Сэмюэль, — заметил Пастырь.

— Сядь, брат Сэмюэль, — поддержал его брат Эли. — Пастырь знает, что делает.

Брат Сэмюэль тяжело опустился на стул, на его лице читалось недовольство. Он положил руки на стол, сцепил пальцы и уставился на них.

Брат Эли повернулся к Пастырю.

— Ты, должно быть, слышал, что мы провели в штате очень удачную кампанию, в результате которой к нашей церкви примкнули еще двести новообращенных.

— Я слышал.

То была правда. Они прочесали весь штат в поисках маленьких общин и семей, едва сводящих концы с концами, обещая им спасение при гибели цивилизации, близость которой предвещали Сыны Господа.

— Двести человек, — важно повторил брат Эли. — Теперь нас более пятисот, с церквами в Лос-Анджелесе и Сан-Диего.

Пастырь молча кивнул.

— Мы становимся реальной силой. Скоро нас уже не смогут не замечать.

— Поздравляю. — Голос Пастыря сочился сарказмом.

— На нашем счету более восьмисот тысяч долларов, и каждую неделю мы собираем пожертвований как минимум на тысячу. Нам принадлежат маленькие фирмы в городах, где находятся наши церкви. Мы действительно набираем мощь.

— У вас также есть Безумный Чарли.

— Уже нет, — возразил брат Эли. — Брат Роберт выгнал его. То, чего он хотел, не укладывалось ни в какие рамки. Бог требует от нас добродетели и целомудрия. А Чарли думал лишь о сексе, пытаясь изображать Христа.

— Но Чарли держался вместе с братом Робертом со времен Сайентологии.

— Это не так, — возразил брат Эли. — Брат Роберт ушел от Эл Рона[8] давным давно. Тогда он еще не знал Чарли. Он говорил мне, что Чарли лжет, рассказывая о своем прошлом, и что Чарли сидел в тюрьме в тот год, когда он, по его словам, примкнул к Сайентологии.

— И где сейчас Чарли? — спросил Пастырь.

— В окрестностях Лос-Анджелеса. Он набрал горстку девиц и пичкает их «травкой» и ЛСД. Только так он может заставить их верить, что он — Иисус Христос и что в его власти спасти их, когда придет Судный день.

— Он плохой человек. Когда-нибудь он кого-то убьет.

— Только не он, — покачал головой брат Эли. — Чарли — трус.

— Тогда он сделает это руками своих обожателей[9].

— Это его проблема, — отрезал брат Эли. — Мы больше не имеем к нему никакого отношения.

Пастырь нахмурился.

— Но и это не причина вашего приезда, не так ли?

— Брат Роберт хочет, чтобы ты обдумал его предложение присоединиться к нам. Он полагает, что, став плечом к плечу, мы действительно сделаемся реальной силой. Может, даже более могущественной, чем Эл Рон.

Пастырь рассмеялся.

— Ни в коем случае. Мы — простая христианская община. Мы не согласны со слиянием Иеговы, Иисуса Христа и Люцефера, о котором толкуете вы. Мы верим лишь в святое искупление грехов наших, которое обещал нам наш Спаситель, Иисус Христос.

— Но брат Роберт доказал, что Иисус примирил своего отца Иегову и дядю Люцефера. В Судный день Иисус приведет правоверных под защиту Отца, а Люцефер уничтожит остальных.

— Мне он ничего не доказал — покачал головой Пастырь. И никому из тех, кто верит в написанное в Библии. Наше объединение невозможно.

— Сколько у тебя детей? — спросил брат Эли.

— Сорок с небольшим.

— Присоединяйся к нам, и их число тут же перевалит за сотню.

— Мне это не нужно.

— Ой ли? Полиция уже заинтересовалась тобой. Они знают, что ты продал во Фриско партию «травки». Мы сможем убедить их оставить тебя в покое.

— Они могут делать все, что угодно. Мы чисты. Здесь они ничего не найдут.

— Перестань, — махнул рукой брат Эли. — Пятьдесят брикетов можно набрать лишь с поля в пять акров.

— Кто-то снабдил вас ложной информацией. Мы не выращиваем индийскую коноплю.

Брат Эли уставился на него.

— В Доме Сунг думают иначе.

— Вы купили у них «травку»?

— Пятьдесят брикетов. Аккурат в те дни, когда ты собирал пожертвования.

— Забавное совпадение. И поэтому вы решили, что мы выращиваем и продаем марихуану?

— Нет. У нас есть надежные осведомители. Некоторым представителям Дома Сунг не нравятся твои отношения с Барбарой. Они хотят сместить ее. Не пристало женщине возглавлять столь серьезную организацию.

Пастырь поднялся.

— Все это лишь разговоры. Вы можете вернуться к брату.

Роберту и сказать ему, что Дом Господний не желает иметь с ним никаких дел.

Брат Эли вскинул голову.

— Если у тебя настоящая община, ты не будешь возражать против голосования, чтобы дети сами решили, с кем им быть?

— Отнюдь. И они могут уйти в любое удобное для них время. Но договариваться о чем бы то ни было с братом Робертом я не стану.

— Тогда не вини нас, если сюда заявится полиция и припрет тебя к стенке.

Брат Сэмюэль вновь встал.

— Я же предупреждал тебя, что есть только один способ говорить с такими, как он: показать ему, что он ошибается, и он угрожающе двинулся на Пастыря.

Пастырь повернулся к нему.

— Я бы не советовал тебе чему-то меня учить. Огромный кулак брата Сэмюэля прорезал воздух, целя в лицо Пастыря. Тот лишь чуть отклонил голову, и кулак просвистел мимо.

— Почему бы тебе не успокоиться? — ровным голосом спросил Пастырь. — Ты же знаешь, что мы не верим в насилие.

— Я покажу тебе, во что надо верить, — прорычал брат Сэмюэль, нанося второй удар.

На этот раз Пастырь развернул корпус, словно собираясь бежать. Брат Сэмюэль рванулся за ним. Он не видел поднимающуюся ногу Пастыря, пока тяжелый ботинок не ударил его по скуле. Хрустнула кость, брат Сэмюэль рухнул на пол, кровь хлынула у него из носа и изо рта. Он попытался подняться на руках, злобно глянув на Пастыря, но, застонав, вновь опустился на пол.

Пастырь посмотрел на него, потом на брата Эли, застывшего на стуле.

— Увези его отсюда и передай брату Роберту то, что я сказал. Мы не хотим иметь ничего общего с Сынами Господа.

— Кажется, ты сказал, что у вас не верят в насилие.

— Так оно и есть. Но я не говорил, что мы не признаем самообороны. Ты забыл, что я провел три года во Вьетнаме.

Брат Эли ответил не сразу. Не пытался и помочь лежащему на полу человеку.

— Все равно, я бы хотел, чтобы ты обдумал предложение брата Роберта.

— Я его уже обдумал, — завершил дискуссию Пастырь, развернулся и вышел из зала собраний.

Сидя у окна своего домика, он наблюдал, как Тарц и брат Эли подвели здоровяка к белому «кадиллаку» и усадили на переднее сидение. Брат Сэмюэль прижимал к лицу большое белое полотенце. Он что-то пробормотал Тарцу, тот повернулся и зашагал прочь.

— Что случилось? — спросила Чарли, подходя к окну.

Белый «кадиллак» уже двинулся в обратный путь.

— Ничего.

Тарц тем временем вернулся в зал собраний. Что-то не так, подумал Пастырь. Обычно Тарц всегда приходил к нему. Мелькнула мысль, а не общался ли Тарц с этими людьми до их приезда на ферму.

Но Пастырь решительно отогнал ее.

Дом Господний — одна семья. Он и представить себе не мог, что один из членов этой семьи окажется Иудой.

Сидя в пикапе, он ждал, пока Чарли выйдет из здания почты. Обычно он не ездил в город за почтой, но сегодня не находил себе места от беспокойства. Столкновение с Сынами Господа очень взволновало его, хотя он и не выделял эту секту среди остальных странных культов, пышным цветом расцветших в Калифорнии, привлекая к себе хиппи и подростков, недовольных жизнью и ищущих неизвестно что.

И в большинстве своем они попадали к таким вот эл ронам, робертам, безумным чарли, проповедовавшим бессилие цивилизации и обещавшим своим последователям утопию. А потом выяснялось, что порвать с такой общиной нельзя, а ее главарь, вождь, гуру тянет из них все соки. И при этом им нравилось, что их используют, ибо, исполняя указание или приказ новоиспеченного мессии, они ощущали собственную необходимость и важность.

Бог обещал им совсем не это. Едва ли в намерения Бога входило превращение их в рабов. Но Пастырь не мог осознать, что же лежит за столь откровенным желанием подчинять свою волю воле другого человека. Господь повелел ему помогать заблудшим, и именно это он и старался делать. Но, возможно, от него требовалось нечто большее. Может, он сам что-то недопонимал или ему чего-то не хватало. Может, он проповедовал главенство Бога, а они искали мирскую власть? Но он не мог стать другим. Он нес слово Божье. И не мог вести себя по-другому, ставя себя выше всех, называя себя представителем Бога на Земле и требуя на основании этого безоговорочного подчинения. Они тоже дети Бога, а он лишь один из них.

Через лобовое стекло он увидел, как Чарли вышла из отделения связи с брезентовым мешком в руке. Она улыбалась, открывая дверцу.

— Мы получили больше сотни писем. Судя по обратным адресам, все они из Фриско.

— Хорошо, — Пастырь завел двигатель. — Не зря мы раздавали листовки.

— Ой! — воскликнула она. — Тебе телеграмма.

Он разорвал желтый конверт, прочитал:

Он припарковал пикап перед складом, который изготавливающая лифты компания приспособила под ремонтную мастерскую. Часы показывали без четверти пять. Пастырь вылез из машины, бросил десятицентовик в счетчик, оглядел выходящих из дверей сотрудников: рабочий день подошел к концу. Лишь несколько секунд понадобилось ему, чтобы отыскать нужного человека.

Рассекая толпу, он подошел к молодому китайцу, тронул его за плечо. Китаец, одетый в вылинявшие джинсы и джинсовую куртку, обернулся.

— Да? — Его глаза еще больше сузились.

Пастырь показал китайцу сложенную в несколько раз двадцатидолларовую купюру.

— Окажи мне услугу.

— «Травки» нет, — быстро ответил китаец.

Пастырь улыбнулся.

— Она мне и не нужна.

— Ты коп? Пастырь покачал головой.

— Нет. Я лишь хочу, чтобы ты вернулся в это здание и принес мне ключ.

— А почему ты не можешь сделать это сам?

— Потому что мои глаза не такие раскосые, как твои. Это ключ от дома моей девушки, которую ее старик держит там взаперти. Но сегодня его дома не будет, так что я смогу вызволить ее, если у меня будет ключ.

Молодой китаец улыбнулся.

— Этому старику не нравится разрез твоих глаз?

— Похоже на то.

— Ты уверен, что не собираешься нарушить закон?

— Закон здесь не при чем, парень. Чистая романтика. Любовь не знает преград.

— Я тебя понимаю. Старики все одинаковы. Знал бы ты, что говорит моя мать, если я иду на свидание с некитаянкой. Ее можно услышать, находясь в трех кварталах от нашего дома.

— Так мы договорились?

Китаец кивнул.

— Скажи только, что я должен сделать.

— Все просто, — Пастырь достал из кармана полоску бумаги. — Зайди в бюро обслуживания клиентов, скажи, что ты пришел за ключом для мисс Сунг, и покажи им бумажку с этим номером. Когда они дадут тебе ключ, сравни номер, выбитый на ключе, с тем, что записан на бумажке. Если они совпадают, принеси ключ мне.

— А если нет?

— Оставь его и скажи, что вернешься за ключом утром. Потом подойди ко мне и отдай бумажку. Двадцатку ты получишь в любом случае.

— А с чего ты взял, что у них есть ключ? — спросил китаец. — Его же нужно изготовить.

— Я им уже звонил. Они сказали, что к четырем часам все будет готово.

Молодой китаец скрылся в здании, а Пастырь вернулся к пикапу, прислонился к нему спиной, закурил. Едва он успел бросить окурок в урну, как улыбающийся китаец вышел из дверей.

Пастырь шагнул ему навстречу.

— Получил ключ?

Китаец кивнул.

— Да. Без проблем. Они даже спросили: «Наличные или чек по почте»? Я сказал: «Разумеется, чек».

Улыбнулся и Пастырь.

— Дельная мысль.

— Я подумал, что ничего не случится, если старик сам заплатит за побег дочери, — и китаец протянул Пастырю конверт.

Пастырь достал из него ключ, сверил номера. Они совпадали. Он отдал двадцатку китайцу.

— Спасибо, дружище.

— Не за что. — Китаец сунул деньги в карман. — Удачи тебе. Надеюсь, все пройдет как надо. — Он нырнул в толпу и завернул за угол еще до того, как Пастырь сел за руль и отъехал от тротуара.

В одиннадцать вечера, когда пикап Пастыря обогнул угол, у старого серого дома стояли две машины.

Из осторожности он проехал мимо, повернул на перпендикулярную улицу и лишь там остановил пикап. Вылез из кабины и зашагал в обратном направлении. От дома его отделяло метров пятьдесят, когда открылась дверь и из подъезда вышли несколько мужчин, нагруженных коробками и чемоданами. За ними последовали две женщины, тоже с какими-то баулами. Пастырь наблюдал, как они укладывали вещи в багажники и на задние сиденья обеих машин. Один из мужчин вернулся в подъезд.

Мгновение спустя он вынес оттуда большой чемодан. За мужчиной появилась женщина с ребенком на руках, потом еще несколько детей. Все уже уселись в машины, когда по ступенькам сбежал Али Эльях с маленьким мальчишкой на руках и направился к первому автомобилю. Он открыл дверцу и передал мальчишку женщине на переднем сиденье. Водитель завел мотор.

Эльях что-то сказал женщине. Та кивнула, он поцеловал ее, отступил на шаг и захлопнул дверцу. Мгновение спустя обе машины тронулись с места, а он стоял, глядя им вслед, подняв на прощание руку. Как только первая из машин завернула за угол, он повернулся и направился к подъезду. Оглядел улицу, перед тем как войти в него, и заметил идущего к нему Пастыря. Подождал, пока тот приблизится.

— Ты рано.

Пастырь кивнул, вошел следом за Эльяхом в подъезд и подождал, пока тот запрет дверь. Странная тишина царила в доме. Молча они прошли в комнату Эльяха. Тот сел за стол.

— Что-нибудь случилось? — спросил Пастырь.

Эльях посмотрел на него. Начал было говорить, но голосовые связки отказались подчиняться ему. И он лишь покачал головой.

Пастырь достал из кармана пачку сигарет, протянул Эльяху. Тот взял одну дрожащими пальцами. Пастырь последовал его примеру, потом чиркнул спичкой. Подождал, пока Эльях прикурит.

— Ты можешь говорить со мной. Я по-прежнему твой друг.

Али Эльях откинулся на спинку стула, выпустил облачко дыма.

— Я много думал после твоего ухода. Ты первый, кто нашел нас. Сколько пройдет времени, прежде чем кто-то еще вспомнит, где мы можем прятаться?

Пастырь предпочел промолчать.

— В доме полно женщин и детей, и появись эти свиньи с пистолетами и дубинками, кому-то из них наверняка досталось бы. В общем я понял, что выбрал неверный путь.

Пастырь молча курил.

— У меня нет права ставить под угрозу их жизни. Они не имели ни малейшего отношения к нашим делам. Поэтому я отдал им те деньги, что ты принес мне, и отправил всех в Южную Каролину, где живут родственники моей жены. Они возражать не будут.

— А как же ты? — спросил Пастырь.

Их взгляды встретились.

— Что-нибудь придумаю. Может, поеду в Лос-Анджелес, у тамошних братьев найдется для меня место. — Он чуть улыбнулся. — Я слышал, Рон Каренга стал телезвездой, и его передачи приносят много денег. Или подамся в Нью-Йорк. Черные пантеры также отлично зарабатывают, появляясь на еврейских вечеринках. Думаю, они не поскупятся ради того, чтобы увидеть настоящего преступника-негра.

Пастырь затушил окурок.

— Неужели ты действительно этого хочешь?

Али Эльях опустил глаза.

— Нет.

— Тогда почему бы тебе не присоединиться к жене и детям?

Голос Эльяха вибрировал от душевной боли.

— Потому что за мной кое-что числится. Эти свиньи не оставят меня в покое, и опять начнется стрельба. Я отослал их, чтобы с ними ничего не случилось.

Пастырь покачал головой.

— Не понимаю тебя.

— А что тут понимать? Я всего лишь мелкая сошка, выполнял всю грязную работу, на меня все и свалили. Генералы-то отсиделись и теперь пожинают лавры. Нынче, говорят они мне, революция перешла в другую фазу. Пошел переговорный процесс. Они обо всем договорятся, а потом все пойдет как по писаному. Но в данный момент они хотят, чтобы я лег на дно. Не раскачивал лодку. Сейчас я для них лишь обуза.

— Извини.

— Не за что тебе извиняться. Это не твои проблемы.

— Но я же пришел к тебе со своими, а ты тем не менее помогаешь мне.

— Тут другая ситуация. Ты ничем не можешь мне помочь.

— Не скажи. Во всяком случае ты можешь побыть в моей общине, пока все не обдумаешь и не решишь, что делать дальше.

— А что скажут твои друзья? — спросил Али Эльях. — В большинстве коммун черных не любят.

Их взгляды опять встретились.

— Мы все дети одного Бога.

Али Эльях промолчал.

— Тебе нет нужды принимать решение незамедлительно. Мы будем рады принять тебя, когда бы ты ни пришел.

Эльях кивнул, наклонился, поднял с пола картонную коробку и поставил ее на стол.

— Я достал все, что ты просил.

На углу они подождали, пока мимо проедет автомобиль. Пастырь посмотрел направо, налево. На улице ни души. Кивнул Эльяху.

— Вот что еще, — прошептал он. — Как только я поднимусь на лифте, возвращайся к пикапу и включи мотор.

— Будет сделано, — заверил его Эльях.

Он нырнул в нишу у двери, а Пастырь двинулся дальше по пустынной улице. Потом повернул назад.

Навстречу из тени выскочил Эльях, едва не сбив Пастыря с ног.

— Мотаем отсюда! — прохрипел он.

Они отбежали на десять шагов, когда раздался взрыв. Как в замедленной съемке дверь снялась с петель и упала на тротуар. Тут же вдребезги разлетелись витрины.

— Скорей! — Али Эльях вырвал из рук Пастыря две гранаты, выдернул чеки и швырнул их сквозь пустые глазницы витрин. За первыми гранатами последовали еще две.

Мгновение спустя торговый зал осветился красными сполохами, повалил дым. Задребезжал звонок противопожарной сигнализации. Из магазина выбежал китаец в черном костюме, бросился к телефонной будке на углу.

Пастыря и Эльяха, стоящих у стены он не заметил.

— Ты говорил, их двое, — прошептал Эльях. — Значит, второй остался внутри.

— Сейчас мы это выясним, — мрачно ответил Пастырь, поправил маску и шагнул через порог в дым, направляясь к лифту.

В красном отсвете горящих дымовых шашек торговый зал напоминал ад. Лишь пара шагов отделяла Пастыря от лифта, когда из-за лестницы появился второй китаец. Уголком глаза Пастырь увидел, как тот поднимает руку, блеснула сталь пистолета.

Пастырь не успел отпрянуть в сторону, чтобы не дать китайцу прицелиться, как появился Али Эльях. Резким ударом он выбил пистолет из руки китайца, дважды ударил его. Китаец рухнул на пол. Эльях коротко кивнул Пастырю и двинулся к выходу.

Пастырь вставил ключ в замок, повернул. Невыносимо долгую секунду ничего не происходило, затем начали разъезжаться двери кабины. Пастырь шагнул вперед, нажал кнопку третьего этажа. Двери закрывались целую вечность, еще дольше длился подъем, но, когда двери вновь открылись, Барбара уже ждала его.

— Пошли! — Он увлек ее в спальню. Издалека уже доносился вой сирен пожарных машин.

Пастырь быстро открыл окно, скинул с плеча веревочную лестницу, зацепил металлические крючья за подоконник и бросил лестницу вниз. Высунулся из окна. Али Эльях уже стоял рядом с пикапом. Он помахал рукой, и Пастырь повернулся к Барбаре.

— Спускайся, Барбара.

— Мои чемоданы.

— Сначала ты. Чемоданы потом.

Она выглянула из окна. Побледнела как полотно.

— Я не могу…

— Сможешь! — Он подхватил ее и поставил на подоконник. — Поставь ногу на перекладину, крепко ухватись руками, затем поставь вторую ногу перекладиной ниже. Пошла!

— Я боюсь, Пастырь! — вскрикнула Барбара.

— Лучше бояться, чем умереть. — Он шлепнул ее пониже спины. — Вперед.

Она начала спускаться. Очень медленно. Лестницу мотало из стороны в сторону. Пастырь высунулся из окна.

— Придержи лестницу! — крикнул он Эльяху.

Тот схватился за нижние перекладины. Лестница стала устойчивей. И Барбара прибавила скорости. Пастырь оглядел комнату. У кровати стояли два чемодана. Он схватил их и отнес к окну.

Али Эльях уже помогал Барбаре встать на землю. Пожарные сирены выли совсем близко.

— Бросаю два чемодана! — крикнул Пастырь.

Эльях оттолкнул Барбару в сторону.

— Давай!

Пастырь выбросил из окна первый чемодан. Эльях отступил на шаг. Как только чемодан упал на землю он подхватил его и сунул в машину.

— Бросаю второй!

Чемодан еще летел, а Пастырь уже спускался по лестнице, ловко, словно мартышка, перебирая руками и ногами.

— Дерьмо! — процедил Эльях.

Пастырь спрыгнул на землю, посмотрел на чемодан. Обшивка лопнула, открыв аккуратные стопки денежных пачек.

Пастырь поднял чемодан и кинул его в машину.

— Нет времени! Сматываемся!

Он обежал пикап и сел за руль. Барбара и Али Эльях залезли через другую дверь. Пикап подкатил к выезду из проулка. Подфарники Пастырь включил лишь оказавшись на улице. Он не хотел, чтобы полиция останавливала его за нарушение правил дорожного движения.

Заговорил он, когда их отделяло от взорванного магазина десять кварталов.

— Али Эльях — Барбара Сунг, — представил Пастырь друг другу сидящих рядом мужчину и женщину.

Они промолчали.

— Без его помощи у меня бы ничего не вышло, — добавил Пастырь.

Барбара посмотрела на Эльяха.

— Спасибо вам. Как мне отблагодарить вас за ваши хлопоты?

Эльях широко улыбнулся:

— Нет ничего проще, женщина-дракон. Деньгами.

— Тысячи долларов хватит?

— Пяти тысяч хватит наверняка. В чемодане, похоже, денег куда больше.

— Я китаянка. Мы никогда не платим первоначальную цену. Две с половиной тысячи.

Эльях рассмеялся.

— Договорились, женщина-дракон.

Она уставилась на него.

— Почему вы меня так зовете?

— Вы Барбара Сунг, не так ли?

Она кивнула, ее глаза затуманились.

— Вы хотите сказать… меня так называют?

— Совершенно верно. Иметь с вами дело — это не сахар. — Он повернулся к Пастырю. — Откуда ты ее знаешь?

— Мы давние друзья. Я познакомился с ее братом во Вьетнаме. — А есть ли хоть один человек, из задницы которого ты не доставал пули?

— Мой брат умер, — пояснила Барбара. — Пастырь привез нам его вещи.

— О, — Али Эльях помолчал. — Как насчет того, чтобы подбросить меня домой? Она даст мне деньги и мы разойдемся.

— Как скажешь, — ответил Пастырь.

В половине пятого утра они свернули с Береговой автострады на стоянку у закусочной, открытой круглосуточно. Пастырь выключил мотор.

— Пожалуй, мы можем выпить кофе.

— И поесть, — добавил Эльях. — Я не успел пообедать.

Пастырь повернулся к Барбаре.

— Чемодан мы возьмем с собой. А как насчет второго? В нем есть что-нибудь ценное?

Она молча смотрела на него.

— Мы возьмем оба, — решил он.

Они вылезли из машины, закрыли дверцы на ключ, мужчины подхватили по чемодану и вошли в закусочную. Два шофера-дальнобойщика сидели у стойки. Кроме них посетителей в закусочной не было. Кассир слушал радио. Усталая официантка накрывала столики в кабинках, готовясь к утреннему наплыву.

Они заняли одну из кабинок, сунув чемоданы под сиденья. Официантка принесла им по чашке кофе и меню.

— Доброе утро. Что будем заказывать?

— Двойную порцию яичницы с ветчиной, — первым подал голос Али Эльях.

— Ветчину нарезать кусочками и поджарить?

— Именно так. И залить все яйцом.

— Понятно, — официантка повернулась к Барбаре.

— Крепкий чай и гренок.

— Ясно. Два пакетика на чашку. — Она взглянула на Пастыря. — Что вам?

— Западный омлет. Без мяса. Только овощи.

— Извините. Заправка уже готова.

— Тогда омлет с сыром.

Официантка кивнула и отошла.

Пульт управления автоматическим проигрывателем крепился на столике. Тут же стоял и динамик, позволяя сидящим в кабинке слушать то, что им хочется. Бросаешь двадцатипятицентовик, и три песни на выбор твои. Из надписи на табличке под щелью, куда опускались монеты, следовало, что за те же двадцать пять центов желающие могут десять минут слушать радио. Пастырь нашарил в кармане монету.

— Информационная программа на волне семьдесят семь метров, — заметил Али Эльях.

Пастырь покрутил рычажок настройки, и из динамика донесся голос диктора:

— Полиция Лос-Анджелеса пришла к выводу, что убийство Шарон Тейт и ее друзей в доме актрисы на Сайло-драйв и убийства в Лабьянка совершены одной и той же бандой. Хотя мотивы убийств по-прежнему неизвестны, полиция установила, что в обоих случаях использовались одни и те же орудия убийства. Полиция рассчитывает в ближайшее время найти виновных. Незадолго до совершения преступлений в обоих местах видели группу хиппи, и представитель полиции заявил сегодня, что их должны арестовать и допросить. А теперь рекламная пауза, после которой мы передадим местные новости.

— Свиньи везде одинаковы, — проворчал Эльях. — Виноваты или хиппи, или черные.

Пастырь молча пил кофе. Официантка принесла чай и гренок для Барбары.

— Яичница и омлет будут готовы через минуту, — с этими словами она вновь отошла от стола.

Рекламные объявления сменились взволнованным голосом диктора.

— Полиция опасается, что в китайском районе Сан-Франциско в очередной раз может вспыхнуть война между кланами. Этой ночью, около двух часов, неизвестные бросили в окна Дома Сунг дымовые гранаты и подорвали дверь в магазине, расположенном на первом этаже. Пожарные быстро погасили огонь. Жертв нет, поскольку в столь поздний час в магазине, который использовался как склад, никого не было. В ходе проведенного по горячим следам расследования были найдены остатки корпусов дымовых гранат. Дом Сунг — штаб-квартира клана Вонг Дип, одного из самых больших в Америке. Традиционно его возглавлял представитель семьи Сунг. Последним главой клана был Чарлз Дак Сунг, умерший не так давно на семьдесят втором году жизни. Он оставил вакансию открытой, поскольку его единственный сын и законный наследник погиб во Вьетнаме четыре года тому назад. Никто из членов семьи или клана не может ничего сказать по поводу взрывов и пожара. По подсчетам пожарных, ущерб, нанесенный зданию, составляет примерно пятнадцать тысяч долларов.

Пастырь взглянул на Барбару.

— Ни слова о веревочной лестнице.

— Я знаю своего дядю. Он поднялся на третий этаж первым и спрятал ее. Незачем вводить полицию в курс семейных дел.

— Он знает, что ты прихватила с собой?

— Вряд ли. Деньги лежали в моем личном сейфе. Никто понятия не имел, что в нем находится.

— Но он все равно будет разыскивать тебя.

Барбара кивнула.

— Можешь не сомневаться.

Официантка принесла тарелки с дымящимися яичницей и омлетом. Поставила их перед мужчинами.

— Приятного вам аппетита.

Они принялись за еду, вполуха слушая диктора.

— По информации, полученной от нашего репортера, ФБР и оклендская полиция провели рейд, захватив дом, в котором предположительно скрывался Джозеф «Инженер» Вашингтон, известный так же, как Али Эльях, черный мусульманин, которого подозревают в совершении нескольких убийств и террористических актов. Дом, расположенный у Бей-бридж в Окленде и ранее принадлежавший матери Вашингтона, оказался пуст. Полиция однако заявляет, будто совсем недавно в нем жили, и уверена, что обитатели дома находятся где-то поблизости. Их поиски продолжаются.

Пастырь переводил взгляд с негра на китаянку.

— Я в компании знаменитостей, — улыбнулся он.

— Звезд первой величины, парень, первой величины, заулыбался и Эльях, отправив в рот очередной кусок яичницы. — Они ничего не сказали о моей семье, так что, скорее всего, с ними все в порядке.

— Это добрый знак. — Омлет Пастыря так и остался несъеденным.

— Я не могу остаться с тобой, — нарушила повисшую над столом тишину Барбара.

Пастырь повернулся к ней.

— Что ты такое говоришь?

— Мой дядя далеко не дурак. Первым делом он будет искать меня в твоей общине. Он знает, где вы обосновались. Потому что Сыны Господа побывали у вас по его указке.

— Больше тебе ехать некуда. Ты знаешь хоть одного китайца, который протянет тебе руку помощи? Твоему дяде тут же донесут о твоем местопребывании.

— Он будет бить наверняка. Могут пострадать невинные. Я не могу возлагать на тебя такую ответственность.

Пастырь задумчиво смотрел на Барбару. В здравом смысле ей не откажешь. Дом Господний — не армия головорезов. Рано или поздно кто-нибудь выдаст ее. И тут его осенило. Пастырь встал.

— Подождите. Мне нужно позвонить.

Он зашагал к телефонной будке в глубине зала. Бросил в щель монетку и продиктовал телефонистке номер матери.

— С вас еще шестьдесят пять центов, — сказала ему телефонистка.

Не успели монетки упасть в накопитель, как в трубке раздался сонный голос матери.

— Слушаю.

— Мама.

Ее голос тут же наполнился тревогой.

— Константин! С тобой что-нибудь случилось?

— У меня все в порядке, мама. Не волнуйся.

— Сейчас только пять утра.

— Я знаю. Извини, что разбудил тебя. Но я хочу попросить тебя об одной очень важной для меня услуге.

— У тебя неприятности?

— Нет, мама. Одной моей знакомой нужна крыша над головой и я хочу, чтобы ты приютила ее.

— Она хорошая девушка?

— Очень хорошая, мама.

— Христианка? — Да, мама.

— Не хиппи?

— Нет, мама. Ее брат был моим близким другом. Он умер у меня на руках во Вьетнаме. Потом скончался ее отец. И теперь ее дядя хочет украсть все ее состояние. Ей нужно пожить в уединении, пока адвокаты не уладят имущественные вопросы.

— Как ее зовут?

— Беверли, — он замялся. — Беверли Ли. Она американка китайского происхождения, мама. Выпускница колледжа. Она не доставит тебе никаких хлопот. Наоборот, скрасит тебе одиночество. Папы уже нет, а так в доме будет человек, с которым ты всегда сможешь поговорить.

Мать все еще колебалась.

— Ты уверен, что она хорошая девушка?

— Да, мама. Уверен. — Чувствовалось однако, что мать по-прежнему колеблется. — Приютив ее у себя, ты проявишь христианское милосердие, мама. Ей необходим такой друг, как ты.

Он услышал, как тяжело вздохнула мать.

— Хорошо. Пусть приезжает. Но если она мне не покажется, я тут же выгоню ее.

— С ней ты не будешь знать хлопот, мама. Бог возлюбит тебя за это.

— Ты сам привезешь ее?

— Я не смогу, мама. У меня очень важные дела. Но я позабочусь, чтобы ее привезли к тебе как можно скорее.

— Когда?

— Сегодня к вечеру. Ты можешь поселить ее в моей комнате.

— Нет, — твердо заявила мать. — Я поселю ее в комнате для гостей.

— Хорошо.

— А когда я увижу тебя?

— Скоро, мама. Возможно, в этот уик-энд.

— А она приедет вечером?

— Да, мама. Спасибо тебе.

— Береги себя, Константин.

— Обязательно, мама.

— Да благословит тебя Бог.

— Да благословит тебя Бог, мама.

Он повесил трубку и вернулся к столу. Постоял, глядя на Барбару и Эльяха.

— Думаю, с этим я все уладил.

— С чем? — спросила Барбара.

— Моя мать говорит, что ты можешь пожить у нее. — Пастырь сел за стол. — Там ты будешь в полной безопасности. Между прочим, я сказал ей, что тебя зовут Беверли Ли. Забудь Барбару Сунг. Теперь ты Беверли. Так будет спокойнее для всех.

Барбара не ответила.

— В Лос-Олтосе мы первым делом заедем в банк, где ты сможешь арендовать сейф и положить в него деньги. Потом мы найдем тебе машину, и ты поедешь к моей матери.

— Я не могу вот так заявиться в дом к совершенно незнакомому мне человеку, — заявила Барбара.

— Ее нельзя назвать совершенно незнакомым человеком, — улыбнулся Пастырь. — Она моя мать.

Он подъехал к своему домику за несколько минут до полудня. Глаза его покраснели от недосыпа, но он полагал, что холодный душ быстро приведет его в чувство. В Лос-Олтосе он задержался дольше, чем предполагал. В последнюю минуту он решил отправить Али Эльяха с Барбарой, поскольку она хотела положить деньги в банк, находящийся неподалеку от ее нового дома. Пастырь не стал спорить: деньги принадлежали ей, и она имела полное право распоряжаться ими по своему усмотрению.

В общине царила странная тишина, но он слишком устал, чтобы это заметить. Медленно вошел он в коттедж, начал раздеваться. Накачал воду в бак, встал под душ. Ледяная вода сразу взбодрила его. Он намылился, смыл мыло, схватил полотенце, растерся.

Открылась дверь, в комнату вошла Чарли. По ее щекам катились слезы.

— Чарли, что случилось? — спросил он.

Она посмотрела на него.

— Они ушли, Пастырь.

— Кто ушел? О чем ты говоришь?

— Они сказали, что не вернутся. И не стали меня слушать.

Он схватил Чарли за плечи.

— Кто?

— Тарц и остальные. Они сказали, что здесь все изменилось. Коммуна становится такой же, как и другие. Вводятся нормы жизни. Они уже не чувствуют себя свободными. Поэтому они расселись по машинам и уехали.

Пастырь смотрел на нее, не веря своим ушам.

— И когда это произошло?

— Сегодня утром, после завтрака.

— Они сказали, куда едут?

Чарли покачала головой.

— Кто куда. Тарц разделил деньги, что были в сейфе, и они уехали. — Она подняла руку. — Вот моя доля. Видишь?

Он взглянул на ее ладонь. Несколько долларовых купюр.

— Откуда он взял деньги?

— Из сейфа. Он сказал, что это наши деньги. Мы заработали их своим трудом.

Пастырь потянулся за джинсами.

— Кто-нибудь остался с тобой?

— Человек десять, не больше. Только девушки. Все мужчины уехали, но места в машинах не хватило. Многие оставшиеся собирают вещи. Они тоже собираются уходить.

Он уже застегнул пуговицы рубашки и надевал башмаки.

— Скажи им, чтобы шли в зал собраний, — и Пастырь выскочил из коттеджа. У него засосало под ложечкой, когда он увидел распахнутую дверцу сейфа. Пусто. Нет и денег, предназначенных для взноса по закладной. Двадцати тысяч долларов.

Он услышал, как подошли девушки, повернулся к ним. Они сбились в кучку, не отрывая от него глаз.

— Кто-нибудь знает, куда поехал Тарц?

Девушки переглянулись, покачали головами.

— Он не сказал, — ответила за всех Чарли.

— Кто сел к нему в машину?

— Никто. Он уехал один.

Пастырь насупился.

— Что же нам делать, Пастырь? Они все увезли с собой.

— Как-нибудь выкрутимся. — Ему хотелось, чтобы голос его звучал с большей уверенностью. — Случившееся означает лишь одно: каждому из нас придется работать за двоих.

— Но нам не все под силу. Нужны мужчины.

— Наша работа — собирать души для Христа. И женщины могут преуспеть в этом не хуже мужчин. Первым делом нам надо успокоиться и взяться за уборку. Чарли, двух девушек отряди на кухню, пусть займутся готовкой. Я съезжу в город и узнаю, можем ли мы нанять мексиканцев для тяжелых работ.

— Я же говорила вам, что Тарц нас обманывает, — Чарли оглядела девушек. — Пастырь вернулся. Он не собирался нас бросать.

— А какой из этого прок? — обреченно вздохнула Мелани. — Ничего не получится. Нас слишком мало.

Пастырь повернулся к ней.

— Ты не права, Мелани. Вспомни, что сказал Иоанн во втором апостольском послании. — Голос его обрел мощь. — «Наблюдайте за собою, чтобы нам не потерять того, над чем мы трудились, но чтобы получить полную награду». — Он помолчал, посмотрел на девушек. — Что же касается Тарца и остальных, пусть уходят. И об этом Иоанн Богослов сказал лучше, чем смогу сформулировать я:

«Всякий, преступающий учение Христово и не пребывающий в нем, не имеет Бога; пребывающий в учении Христовом имеет и Отца и Сына»[10].

Он повернулся и закрыл дверь сейфа. Покрутил диск, запирая его за замок.

— Прошедшее осталось позади. А Бог по-прежнему перед нами. Пора начинать служить Ему.

Он пересек зал собраний, у двери оглянулся.

— Я вернусь через два часа. Надеюсь, что к этому времени вы покончите с уборкой. А завтра мы займемся нашими обычными делами. С этой минуты мы должны служить Христу с большим усердием, чем раньше. Вы остаетесь со мной.

После короткой паузы ему ответил нестройный хор голосов:

— Да, Пастырь.

Джейк Рэндл удобно устроился на заднем сиденье «мерседеса 600», невидимый остальному миру, отгороженный от него темно-коричневыми пуленепробиваемыми стеклами. Снаружи яркое техасское солнце прожаривало землю. Старина Джейк не страдал от жары, поскольку система кондиционирования поддерживала в кабине приятную прохладу.

Он осторожно жевал незажженную гаванскую сигару, дабы не сдвинуть с места вставную челюсть. Жевать хорошую сигару, полагал он, куда приятнее, чем выкуривать ее. В гаванской сигаре его не устраивало лишь одно: ее привезли из страны, где хозяйничали коммунисты. Будь его воля, он бы оправил этих мерзавцев обратно в Россию или в любое другое место, откуда они приехали, и передал бы остров тем людям, которые уважали Америку и американцев. Черт, если бы не американцы, они до сих пор сосали бы испанскую сиську.

Рэндл лениво выглянул из окна, когда автомобиль свернул с Главной улицы города, названного в честь его деда, на специально построенную дорогу длиной в сорок миль, ведущую к его ранчо. Последнее здание — старый амбар, он не использовался уже двадцать лет, с тех пор как пересохла река, на берегу которой его построили, — осталось позади. И тут же Рэндл буквально подскочил на сиденье: его внимание привлек транспарант шириной в двадцать и высотой в шесть футов, подвешенный меж двух столбов. Белое полотно, красные и черные буквы, блестевшие на солнце.

Он постучал по стеклу, отделявшему заднее сиденье от переднего.

— Остановись.

— Да, мистер Рэндл, — кивнул шофер.

«Мерседес» скатился на обочину, Старина Джейк нацепил на нос очки и всмотрелся в транспарант.

К трем часам Джо насчитал сто восемьдесят семь легковых автомобилей и грузовиков, припаркованных у тента, и четыреста девяносто одного человека, не считая детей, уже сидевших на скамьях. А автомобили все подъезжали и подъезжали. Он довольно кивнул. Народу соберется более чем достаточно. Не меньше восьмисот человек.

Церковная музыка, спасибо магнитофону и четырем мощным динамикам, вынесенным к дороге, разносилась окрест. Современная аранжировка, кантри-вестерн, нравилась людям, создавала праздничное настроение. Скамьи заполнялись все плотнее. Всего было семьсот пятьдесят мест. Джо улыбнулся, наблюдая, как шесть девушек в длинных белых платьях разводят гостей по рядам, дают каждому маленький буклет. Пустячок, а срабатывает, подумал он.

— Добро пожаловать в дом Спасителя нашего Иисуса Христа, — с улыбкой говорили они, усадив гостя и вручая ему буклет.

— Благодарю вас, — обычно следовал ответ.

Девушка вновь улыбалась и протягивала руку.

— Буклет стоит один доллар. Собранные деньги пойдут, разумеется, бедным и нуждающимся во славу Господа нашего.

Следовало короткое колебание, после чего доллар менял владельца. Возвратить буклет не решался никто. Разве можно публично признаться, что ты скряга? Каждый из гостей чувствовал на себе взгляды соседей.

— Благодарю вас от имени Иисуса Христа. — Девушка опускала деньги в маленькую сумочку, что висела у нее на боку, и спешила навстречу следующему гостю.

Джо еще раз оглядел автомобили и зашагал к фургону Пастыря. На этот раз он не постучал, просто поднялся по ступенькам и открыл дверь.

— Пастырь.

— Я здесь.

Джо вошел, захлопнул за собой дверь. Пастырь сидел за маленьким столиком, перед ним лежали прямоугольники из плотной белой бумаги с текстом проповеди.

— Пастырь, ты веришь в Бога?

— Что за глупый вопрос, Джо. — В голосе Пастыря слышалось изумление. — Ты же знаешь, что верю.

— Если Бог явит тебе чудо, ты увидишь его?

На лице Пастыря отразилось недоумение.

— К чему ты клонишь, Джо?

— У меня такое ощущение, что сегодня произойдет чудо.

Пастырь помолчал.

— О чем ты говоришь?

— Когда ты был в баптистской церкви, сюда приезжал мужчина. Он говорил со мной с заднего сиденья длиннющего «мерседеса». Начал с того, что намерен вышвырнуть нас с принадлежащей ему земли, но закончил тем, что придет на службу, если я придержу для него скамью в первом ряду, чтобы он мог сидеть на ней один.

Пастырь поднял голову.

— Ты придержал скамью?

Джо кивнул.

— Он не приехал.

— Нет. Но еще рано. Он приедет.

— Откуда такая уверенность? — полюбопытствовал Пастырь.

— Он спросил, из тех ли ты проповедников, что напоминают людям про ад и вечные муки, и я ответил, что да. Он заявил, что не терпит сюсюкания нынешних проповедников. Я предложил ему приехать на службу. Пообещал, что ты его не разочаруешь.

Пастырь покачал головой.

— Не следовало тебе этого делать. Ты-то меня знаешь.

— А почему бы не попробовать на этот раз? Традиционная проповедь никому не причинит вреда.

— Но мне это не свойственно.

Джо помялся.

— Я не хотел говорить об этом до службы, но, похоже, придется. Рабочие уйдут, если не получат жалованья после сегодняшней проповеди. Им не свойственно работать бесплатно. У них семьи, а мы задолжали им уже за четыре недели.

— Они знают, что мы расплатимся с ними, как только у нас появятся деньги.

— Разумеется, знают. Но они уже потеряли надежду, что они появятся. Рабочие видят, как идут наши дела. Денег-то хватает только на переезды.

— Если соберется большая аудитория, мы получим сегодня не меньше двух тысяч долларов.

— И тут же отдадим их. Двести долларов за аренду земли, еще двести — за бензин, пятьдесят — за электричество, половину, то есть тысячу, — местной церкви, и что останется? Пятьсот пятьдесят баксов. Отними еще деньги на питание, и мы не сможем заплатить даже одному рабочему.

Пастырь молчал.

— Ты, конечно, можешь попросить денег у Беверли, — добавил Джо.

— Не могу. Она и так дала их больше чем достаточно.

— Тогда тебе нужно чудо. Ты его увидишь?

Внезапно Пастырь помрачнел.

— Возможно. Если ты мне на него укажешь.

— Указывать не придется. Он будет сидеть в первом ряду. Один. Звать его Джейк Рэндл.

Атмосфера в городе изменилась. Пастырь почувствовал это на следующее утро, приехав в банк. Прежде президент банка держался с ним вежливо и раскованно. Теперь его не обрадовало появление Пастыря.

— Вы, наверное, слышали, что наша лицензия на торговлю аннулирована.

Мистер Уолтон кивнул.

— Что-то такое говорили.

— Я не понимаю, чем это вызвано. Не могли бы вы замолвить за нас словечко? Мы же никому не доставляли хлопот.

— Городской совет принимает решения самостоятельно, ответил мистер Уолтон. — Там не любят, если кто-то пытается навязать им свое мнение.

Пастырь попытался поймать его взгляд. Сказанное Уолтоном не в полной мере соответствовало действительности. Когда он обратился в совет с просьбой выдать ему лицензию, президент банка активно этому содействовал.

— Что произошло, мистер Уолтон? Почему такие перемены?

Мистер Уолтон предпочитал изучать поверхность стола.

— Возможно, кто-то из владельцев магазина пожаловался, что вы отбиваете у них покупателей.

Пастырь покачал головой.

— Вы знаете, что это не так. Большую часть нашей продукции мы завозим в маленькие магазины. Они для нас самые крупные покупатели.

Президент банка молчал.

— Деньгами, полученными за продукты, мы оплачиваем наши счета. Даже взносы по закладной. У нас возникнут серьезные трудности, если нас лишат возможности торговать.

— Ничем не могу вам помочь.

— Так что же нам делать?

Мистер Уолтон поднял голову.

— Вы можете продать землю. Банк с удовольствием подыщет вам покупателя. Честно говоря, у нас уже есть на примете несколько желающих купить этот участок.

Пастырь кивнул. Яснее и не скажешь. Даже банк не желает их видеть.

— Но мы вложили в эту землю много труда и денег.

Мистер Уолтон почувствовал себя увереннее.

— Я думаю, этот вопрос можно решить. Возможно, вы даже получите прибыль.

— А если мы не продадим землю?

— Дело ваше. Но банковский комитет по ссудам ужесточил требования. Мне строго указано не продлять сроки внесения очередных взносов. Так что, сами понимаете…

Пастырь поднялся. С высоты своего роста посмотрел на президента банка.

— Мы же не такие плохие люди, мистер Уолтон. Мы лишь просим возможности жить в мире и никому не хотим мешать.

Президент банка тяжело вздохнул. Заговорил тихо, словно боялся, что его подслушают.

— Я знаю, мистер Толбот. Но ничего не могу поделать. У меня связаны руки.

Пастырь кивнул и молча двинулся к двери. Остановил его голос банкира:

— Не забывайте о моем предложении, мистер Толбот. Если вы захотите продать землю, мы обеспечим вам самые выгодные условия.

— Не забуду, мистер Уолтон. Благодарю вас. — И Пастырь вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

Ровно в четыре часа черный «мерседес» подкатил к тенту. Телохранитель выскочил из машины, открыл заднюю дверцу. Джейк Рэндл отмахнулся от протянутой руки телохранителя и вылез из машины без посторонней помощи. Медленным шагом, опираясь на черную трость с золотым набалдашником, он двинулся к входу в импровизированную церковь.

Джо взмахнул рукой, и две девушки в длинных белых платьях поспешили к старику, чтобы проводить его к скамье в первом ряду. Среди собравшихся зашелестело: «Джейк Рэндл, Джейк Рэндл». Многие из них впервые видели человека, чьей фамилией назывался город, в котором они жили.

Все молча наблюдали, как старик идет по проходу. Теперь они поняли, почему пустовала скамья в первом ряду. Как это ни странно, подобная привилегия не вызвала негодования. Никто не оспаривал право старика сидеть там, где ему хочется. Он подошел к середине скамьи, сел. Девушки дали ему буклет, но не заикнулись о долларе. Старик положил буклет рядом, даже не раскрыв его. Телохранитель примостился на краешке скамьи.

Рэндл не спеша снял шляпу, положил на скамью. Волосы его поседели, но оставались такими же густыми, как и много лет тому назад. Он поднял глаза на платформу.

Прямо на него смотрела громадная фотография Пастыря, слова «Христос ждет тебя» сверкали в ярком свете юпитеров. С пустой платформы взгляд Рэндла переместился на большие деревянные бочки с позолоченными кранами, стоящие на подставках, по пять с каждой стороны платформы. Затем затрубили трубы, ударили барабаны, на занавесе появилось световое пятно.

Занавес отошел в сторону, оставив в луче прожектора Пастыря в черной сутане с белым воротником, надетой поверх костюма, с аккуратной прической над бледным, дышащим спокойствием лицом. В руках его была Библия с золотым обрезом в кожаном переплете. Под барабанный бой Пастырь двинулся к стоящей на платформе кафедре. Барабаны замолчали, как только он положил на нее Библию. Пастырь оглядел собравшихся. А затем послышался низкий, зычный голос.

— Во имя Господа нашего Иисуса Христа добро пожаловать в Дом Господний церкви триумфа христианской Америки. Пастор — преподобный Константин Эндрю Толбот.

В шелесте одежды и покашливании, собравшиеся опустились на скамьи в ожидании проповеди. Прежде чем заговорить, Пастырь вновь оглядел зал.

— Мы все грешники!

Первая же фраза мгновенно приковала к нему внимание аудитории. Не только словами, но и выговором, чуть в нос, свойственным юго-западным штатам. Тем самым Пастырь давал понять слушателям, что он уроженец этих мест.

— Вы смотрите на меня и удивляетесь: «Как я могу быть грешником? Разве я не был на церковной службе сегодня утром? Разве я не слушал моего многоуважаемого священника, проповедовавшего слово Божье?»

Разумеется, вы были на службе. Но выслушивать проповеди по воскресеньям недостаточно. Загляните поглубже в свою душу. Подумайте о днях минувших и днях грядущих. Можете ли вы сказать, что вам не грозит гнев Божий, когда Он сойдет с небес, чтобы покарать нечестивость и несправедливость?

Можете вы сказать, что не отвратили от себя Бога и Он не ввергнул вас в низменность страстей, которые бушуют в вашем сердце, в грязь, пятнающую наши тела прелюбодеянием, злобой, обманом, завистью, убийством и другими порождениями зла — скотоложеством, лесбиянством, гомосексуализмом.

Можете ли вы сказать, что вас не упрекнешь в несдержанности, что вы не ищете удовольствий в жизни, не стремитесь получить прибыль или собственность, не принадлежащие вам по праву? Или хотя бы не думаете об этом?

Он выдержал паузу, обежав взглядом зал.

— Я говорю вам, если есть среди вас хоть один человек, который выйдет сейчас ко мне и скажет, что нет за ним ни одного из этих грехов, я скажу вам, что все вы спасены.

Вновь пауза. Паства замерла. Никто не шевельнулся.

Он глубоко вдохнул и голос его зазвучал еще увереннее.

— Тогда я обращусь к вам с теми же словами, с которыми апостол Павел обратился к римлянам:

«Ибо я не стыжусь благовествования Христова, потому что оно есть сила Божия ко спасению всякому верующему»[13].

И в этом будет смысл моего сегодняшнего обращения к вам. Неудачи Америки не от того, что Бог повернулся к нам спиной, но потому, что мы отвернулись от Него. Это страна основана Его именем и только тогда обретет силу и могущество, когда мы вернем в страну Его имя. Вот для чего создана церковь триумфа христианской Америки. Чтобы вернуть Соединенным Штатам Америки благоволение нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа.

Сначала тихо, потом все громче зазвучало одобрительное: «Аминь!»

Пастырь оглядывал сидящих перед ним. На его лице не отражались чувства. Но он уже знал, что они в его власти. И с нетерпением ждут его слов.

— Дьявол в ваших душах! — вскричал Пастырь. — И где окажетесь вы в тот день, когда Спаситель придет за ними? Поверьте мне, день этот не за горами, ждать осталось недолго. Вознесетесь ли вы с Иисусом на небеса, чтобы предстать перед золотым троном Бога? Или дьявол утащит вас в ад, обрекая на вечные муки и проклятие? Вы это узнаете сами!

Он простер к небу руки, вскинул голову.

— О, милостивый Иисус, помоги мне указать путь к Тебе этим несчастным грешникам, что сидят передо мной. Помоги мне, о благословенный Иисус.

Тут они отреагировали громче, не подозревая, что те же слова, заранее записанные на пленку, вырвались не только из их уст, но и из динамиков.

— Аминь! Восславим Господа!

Еще более получаса он кричал, умолял, проклинал, угрожал, рисуя самые невообразимые муки ада, насмерть запугав аудиторию. Внезапно Пастырь смолк, лицо его блестело, волосы слиплись от пота, воротник расстегнулся, сутана прилипла к надетому под нее костюму. Долго, долго смотрел он на них.

— Я иду к вам, ибо вижу, что в некоторых дьявол сидит куда крепче, чем в остальных. Я пройду среди вас во имя Иисуса Христа и вместе с ним сражусь с дьяволом за ваши души.

Затаив дыхание, они наблюдали, как он спускался по ступеням, медленно шел по проходу, пристально вглядываясь в лица. Наконец Пастырь остановился, его указующий перст уперся в молодого человека, отчаянно старавшегося не попасться ему на глаза.

— Ты! — воскликнул он. — Иди сюда.

Молодой человек в страхе замотал головой.

— Нет.

Пастырь шагнул к нему и практически вытащил его в проход. Заставил молодого человека упасть перед ним на колени.

— Покайся! Покайся, что согрешил! — взревел он.

Молодой человек мотал головой. Потом попытался вырваться из рук Пастыря. Но тот держал его крепко.

— Покайся! Покайся! — Он влепил ему оплеуху, затем вторую. — Уходи, дьявол! — кричал Пастырь. — Освободи душу этого грешника! Вон! Пусть губы его произнесут слова покаяния!

По телу молодого человека пробежала дрожь. Он пытался что-то сказать, но лишь слюна текла изо рта.

— Дьявол! Освободи его язык! — Новая затрещина, да такая сильная, что молодой человек свалился на пол, едва не лишившись чувств. Но Пастырь рывком поднял его на ноги. Голова парня болталась, как привязанная.

— Покайся! — скомандовал Пастырь.

Теперь парень сам упал на колени, сложил руки перед грудью, словно собираясь молиться.

— Я каюсь! Каюсь! Любимый Иисус, я каюсь! Прости меня, я грешил. Я пил виски, курил «травку» и спал с женщинами. Я губил тело и душу. Прости меня, милосердный Иисус! — он закрыл лицо руками, тело его сотрясали рыдания.

С триумфом Пастырь оглядел зал, затем осторожно помог молодому человеку подняться и повел его по проходу.

— Пойдем, сын мой, — голос его переполняла нежность. Позволь мне умыть тебя и очистить от скверны святой водой, привезенной за большие деньги с реки Иордан, чтобы ты вновь мог войти в Дом Господний и встретить нашего Спасителя с чистыми руками.

Пастырь остановился перед одной из бочек. Заставил молодого человека встать на колени, дал знак одной из девушек в белых платьях. Та подошла и открыла золотой кран.

Потекла струйка воды. Пастырь смочил в ней руку и протер лицо молодого человека. Затем набрал пригоршню воды и вылил ему на голову.

— Этой водой из священной реки Иордан я крещу тебя во имя Отца… — еще пригоршня, — Сына Его, Иисуса Христа… третья пригоршня, — и Святого Духа. Аминь.

— Аминь! — громыхнула следом аудитория.

Пастырь поднял молодого человека на ноги.

— А теперь, брат мой, напутствую тебя словами Иисуса: «Иди, и больше не греши».

Он постоял, пока две девушки в белом не увели молодого человека за занавес, и повернулся к сидящим.

— Есть ли среди вас те, кто добровольно подойдет, чтобы омыть руки и креститься водой из святой реки Иордан, или я должен вновь ходить среди вас и тащить каждого, по его воле или против оной, к спасению души?

Зал на мгновение затих, а затем из задних рядов поднялся мужчина.

— Я иду, брат Толбот!

За ним последовал второй мужчина, женщина, и вскоре проход запрудили жаждущие спасти душу.

Пастырь поднялся на платформу. Голос его, многократно усиленный, загремел из динамиков:

— Вы омываете себя той же водой из святой реки Иордан, что когда-то омыла Иисуса Христа. Как я уже говорил вам, пришлось заплатить немало, чтобы доставить ее к вам, так что используйте ее экономно, потому что лишней нет. А те, кто хотят содействовать доставке святой воды для других, которые будут слушать меня после вас, пусть опустят пять долларов или, если хотят, больше, в маленький ящичек, что стоит у каждой бочки. Наши очаровательные юные девушки поблагодарят вас, как благодарю я во имя Спасителя нашего Иисуса Христа.

Могу добавить, что половина собранных сегодня денег вернется в вашу Первую баптистскую церковь города Рэндл, штат Техас, к доктору Джону Лайдону, вашему пастору, приглашение которого позволило нам приехать сюда и обратиться к вам со словом Божьим.

Затем Пастырь сошел с платформы и пожал руки каждого, кто в этот момент омывал их водой, текущей из золотых кранов, после чего скрылся за занавесом. Прошло больше часа, прежде чем тент покинули все, за исключением одного человека: Джейк Рэндл по-прежнему сидел на скамье, когда Пастырь вышел из-за занавеса.

Их взгляды встретились, а несколько мгновений спустя старик поднялся и медленно двинулся к выходу.

— Мистер Рэндл! — позвал его Пастырь. Вы не хотите омыть руки святой водой? Или вы настолько безгрешны, что вам это не нужно?

Старик обернулся, тяжело опираясь на палку.

— Вы обманщик, мистер Толбот, — скрипучим голосом ответил он. — В этих бочках святой воды из реки Иордан не больше, чем простой воды в пересохшем русле, рядом с которым стоит этот шатер.

— Если вы так думаете, мистер Рэндл, не пройдете ли вы со мной?

После короткого колебания старик последовал за Пастырем, вновь скрывшимся за занавесом. Девушки в белом тем временем относили ящички с пожертвованиями в фургон, где собирались и пересчитывались деньги.

В молчании Пастырь и старик, от которого ни на шаг не отходил телохранитель направились к пересохшему руслу. Старик не мог поверить своим глазам. Сверкающая на солнце вода наполовину заполняла еще недавно сухое русло.

Джейк Рэндл повернулся к Пастырю.

— Это чудо. — Он внезапно осип.

Пастырь покачал головой.

— Нет, мистер Рэндл. Это не чудо. В час дня впервые за долгое время открыли шлюзы на дамбе, перегораживающей Песос-ривер. Воду ждали здесь к четырем часам.

Джейк Рэндл долго молчал. А потом заговорил другим тоном, проникшись уважением к Пастырю.

— Вы сможете пообедать со мной сегодня, мистер Толбот?

— Преподобный Толбот.

— Где вы получили ваш сан? — спросил Рэндл.

— В Христианском колледже в Сиу Фолс.

Рэндл пристально посмотрел на него.

— Это же колледж заочного обучения.

— Возможно. Но там сильный теологический факультет.

Рэндл кивнул.

— Хорошо. Преподобный Толбот, вы сможете пообедать со мной сегодня, в восемь вечера?

— С превеликим удовольствием, мистер Рэндл, если вы пришлете за мной свою машину.

Пастырь вышел из крошечной душевой в задней части фургона, снял с крючка полотенце, начал вытираться. Из-за занавески, отделявшей душ и туалет от остальной части фургона послышался голос Чарли:

— Хочешь «косячок»?

— Не откажусь. Я выжат, словно лимон.

Она отодвинула занавеску, подошла к нему, все еще в белом платье. Сунула ему в рот маленькую самокрутку, зажгла спичку.

Пастырь глубоко затянулся, кивнул.

— Отличная «травка».

Чарли улыбнулась.

— Другой не держим. Повернись, Пастырь, я вытру тебе спину.

Она взяла из его рук полотенце, он повернулся к ней спиной.

— Чем занят народ?

— Тарц и Беверли считают деньги, остальные прибираются.

Пастырь шагнул к маленькому окошку, выглянул. Шатер уже опустили на землю и мужчины сворачивали брезент. Скамьи укладывали в кузов грузовика. Он вновь затянулся и вернул «косячок» Чарли.

— Достаточно. Мне уже хорошо.

Она удивленно посмотрела на него.

— С двух-то затяжек?

Пастырь рассмеялся, забрал у нее полотенце.

— Не могу же я обкурившись придти на обед к Рэндлу.

— Я вообще не понимаю, чего ты с ним якшаешься. Я слышала, он такой скряга, что с него не выжмешь и цента.

— Где ты это слышала?

— Мне сказал один из мужчин, что собирают пожертвования в церкви. На службе он появляется редко, а если и приходит, то не дает больше доллара.

Пастырь вновь засмеялся.

— На него это похоже.

— Так чего ты едешь к нему?

— Полагаю, из любопытства. Кроме того, он пригласил меня. Наверное, у него были на то причины. — Он обернул полотенце вокруг талии. — Пойдем посмотрим, как наши дела.

Чарли скоренько затянулась, затушила окурок и последовала за ним к столику, за которым сидели Беверли и Тарц. Перед ними лежали аккуратные стопки денег.

Беверли подняла голову.

— Четыре тысячи сто шестнадцать долларов.

Пастырь присвистнул.

— Неплохо.

— Более чем в два раза больше обычной суммы.

— Интересно, почему? — задумчиво спросил Пастырь.

— Потому что они услышали от тебя то, что хотели, — раздался за его спиной голос Джо. — Им уже не нужно сладеньких сказок. Они хотят, чтобы их пугали до смерти адскими страданиями и проклятием души.

Пастырь повернулся к нему.

— Ты действительно в это веришь?

— Абсолютно, — кивнул Джо. — Ты не видел их лиц. А вот я видел. Когда ты начал бить Тарца по лицу, они разве что не взвыли от восторга. Они искренне полагали, что ты борешься с дьяволом.

— А у меня все еще болит челюсть, — вставил Тарц. — Какое счастье, что такое случается не каждый раз.

— Извини, — вздохнул Пастырь. — Я не хотел причинить тебе боль.

Тарц рассмеялся.

— Я не жалуюсь. За такие деньги можно и пострадать.

Джо откашлялся и посмотрел на Беверли.

— Ты будешь говорить или я?

— Я скажу сама, — Беверли подняла глаза на Пастыря. — Мы тут посоветовались и решили, что тебе не следует отдавать церкви больше четырехсот долларов.

Пастырь покачал головой.

— Мы обещали им половину.

— Разницы они не заметят. Чарли выяснила, что после воскресных служб они никогда не собирают и двухсот долларов. Мы же дадим им в два раза больше. Да они будут прыгать от счастья.

— Это нечестно.

— Нечестно не платить нашим людям за выполненную ими работу, — вмешался Джо. — Полагаю, прежде всего мы должны рассчитаться с ними. В конце концов местная церковь ничем нам не помогла. Мы за все платили сами: за аренду земли, газ, электричество. Четыре сотни хватит им с лихвой.

Пастырь молчал.

— Если ты согласишься на это, Пастырь, — продолжала Беверли, — мы сможем расплатиться с рабочими за эту неделю и вернуть долг за одну из прошедших. И еще немного останется про запас.

— Все будут довольны, — поддержал ее Джо. — Не забывай, что на этой неделе нам придется потратиться. Следующая проповедь запланирована на четверг. Так что за эти четыре дня денег в кассу не поступит.

Пастырь оглядел их.

— Мне надо подумать. Уезжать нам завтра. Утром я дам вам ответ. В прошел в жилую часть фургона, задернул занавеску, вытянулся на койке. Заложил руки за голову и уставился в потолок. Деньги. Почему все всегда упирается в деньги?

Зашуршала занавеска. Чарли подошла к койке, села в ногах.

— Ты совсем не расслабился. Это сразу видно. Еще несколько затяжек тебе не повредят.

Он покачал головой.

— Не надо.

— Напрасно ты упираешься.

Он промолчал.

— Я понимаю, это не мое дело, — продолжала Чарли. — И девушки не жалуются. Но я знаю, что они несчастливы. И дело тут не в деньгах, просто нет у нас тех радостей и веселья, что были раньше. Мы перелетаем с места на места, нигде не задерживаясь. Даже не успеваем сходить в кино. Мы больше не курим, не пьем, не развлекаемся, как бывало, потому что, если нас на этом застукают, на проповедях можно ставить крест. И спишь ты всегда один в своем фургоне и не просишь никого из нас скоротать с тобой ночь.

— Нельзя проповедовать одно и быть другим, — возразил Пастырь.

— Мы этого и не говорим. Но мы же не святые. Что вот ты делаешь, когда тебе хочется потрахаться. Дрочишь?

Он молча смотрел на нее.

— Извини, Пастырь, — быстро добавила она. — Я не хотела грубить тебе.

— Это ничего, — успокоил он Чарли.

По ее щекам покатились слезы.

— Почему они выгнали нас из общины, Пастырь? Там было так хорошо.

Он взял ее за руку.

— Не знаю, Чарли. Но я уверен, у Бога были причины не мешать тому, что произошло. Возможно, таким способом он хотел испытать нас.

— Это несправедливо, Пастырь. Несправедливо, — внезапно она наклонилась и поцеловала его член, затем быстро встала и направилась к занавеске. — Не забывай, мы все любим тебя, Пастырь. — Чарли скрылась, прежде чем он успел ответить.

Он еще полежал в раздумье, потом медленно поднялся. Почти семь, а ему еще надо одеться. «Мерседес» старика мог прибыть за ним с минуты на минуту.

Старик пронзил его взглядом. В голосе вновь послышался сарказм.

— Вы, молодой человек, хотите знать, при чем здесь Бог? — Он поднялся, тяжело опираясь на палку. Указал на окно, за которым простиралось ранчо. — Много лет тому назад, мальчиком, я каждое утро шел по этой дороге в школу. Все четыре километра. И знаете, с чего начинались школьные занятия? Мы все давали клятву верности.

Опираясь левой рукой на палку, правую он положил на сердце. Голос наполнился силой.

— Я клянусь в верности флагу Соединенных Штатов Америки и республике, которую он олицетворяет, нации, которой покровительствует Бог, где всем дарована свобода и справедливость.

Рэндл помолчал, опустился в кресло.

— Нации, которой покровительствует Бог. Находятся, знаете ли, красные и либералы, которые хотят, чтобы эти слова не звучали в наших школах. Стоит ли удивляться, что во Вьетнаме мы потерпели поражение? И уже не кажется странным, что на уме у наших детей спиртное, наркотики, секс, а не уважение к родителям и стране.

А все потому, что они смотрят на интеллектуалов с Востока[15] и доброхотов, которые, начиная с Франклина Рузвельта, целенаправленно раздают богатства великой нации ленивым бездельникам этой страны, предпочитающим пособие по безработице честному вознаграждению за свой труд, и остальному миру, включая Советскую Россию, цель которой — покорить нас и уничтожить. И им уже удалось подмять под себя половину планеты.

Мне было тридцать лет, когда Рузвельта избрали президентом, и я помню слова отца, которые тот произнес, услышав по радио экстренный выпуск новостей: «Поверь мне, сынок, это начало конца. Сначала он заморозит наши деньги и отберет их у нас в виде налогов. Потом он втянет нас в войну, как Вильсон, чтобы освободить мир для демократии, а когда война закончится, он предаст демократию».

Все произошло, как и предсказывал отец, и ситуация повторяется раз за разом. Но теперь пришло время здравомыслящим, верящим в Христа американцам вернуть себе нашу страну. Мы должны получить право сказать во всеуслышание, что нам нравится, а что — нет. Мы должны возвести в ранг закона заповеди Божьи и перестать кормить красных, евреев и ниггеров. Я, например, не хочу, чтобы честно заработанные мною деньги исчезали в карманах этого отребья.

Он замолчал, оглядел своих гостей. Они одобрительно закивали. Рэндл повернулся к Пастырю.

— Молодой человек, я выразился достаточно ясно?

— Более чем.

— И что вы думаете по этому поводу?

Пастырь ответил после короткой паузы.

— Как назывались вина, которые вы упомянули, когда я приехал сюда?

— Бордо и бургунское.

— Так вот, сэр, у меня складывается впечатление, что вы похожи на человека, который жалуется на жизнь, держа в руках по бутылке вина. Импортного вина.

Как я уже говорил, я не силен в арифметике, но готов спорить, что вы стали богаче в сто, а то и в пятьсот раз с той поры, когда ваш отец произнес процитированные вами слова, так что мне трудно понять, на что вы жалуетесь.

Я лишь задал простой вопрос. Как соотносится Бог с вашими планами? Вы на него не ответили.

В молчании все воззрились на старика. Он же не сводил глаз с Пастыря.

— Вы хотите сказать, что из меня прет одно дерьмо, преподобный Толбот? — с обманчивой вкрадчивостью спросил он.

Пастырь ответил в том же тоне.

— Это ваши слова, мистер Рэндл, не мои.

Старик рассмеялся.

— Сообразительности у вас не отнимешь, молодой человек, приходится это признать. — Он повернулся к своим гостям. — Я не ошибся. Именно такой человек нам и нужен. Он никого не будет слушать. Во что он верит, то для него и истина. А это благо и для Бога, и для страны. — Он вновь посмотрел на Пастыря. — Правильно я излагаю, преподобный Толбот?

— Да, сэр, — последовал ответ. — Правильно.

Он вышел из фургона, щурясь от яркого солнечного света. Джо поспешил к нему.

— Тебя уже ждут.

— Иду. — Пастырь посмотрел на шоссе. Громадный трейлер осторожно сворачивал на поле.

— Еще один? — спросил Пастырь.

Джо кивнул. Два трейлера поменьше уже стояли неподалеку от тента.

— Они не хотят рисковать. Там такие генераторы, что энергии хватит на весь город. Деньги, которые дал нам старик, сущая мелочь в сравнении со стоимостью оборудования, что они привезли с собой.

— Это понятно. Что тут делается?

— Они меняют девочкам платья. С белых на небесно-голубые. Говорят, что половина телевизоров в стране черно-белые, и на таких экранах белое получается грязно-серым.

Они зашагали к тенту. Пастырь откинул полог и вошел внутрь. Интерьер разительно изменился. Исчезли деревянные скамьи. Их заменили складные стулья с золотистой велюровой обивкой. Красный ковер устилал пол, повсюду стояли стойки с юпитерами. Грозди юпитеров висели и над платформой. Гигантская фотография Пастыря со словами «Христос ждет тебя» уступила место серебристому экрану, на который по ходу проповеди могли проецироваться различные изображения.

Осторожно, чтобы не зацепиться за змеящиеся по полу кабели, Пастырь направился к Маркусу Линкольну, беседующему с несколькими мужчинами. Пастырю представили Джима Уодена, режиссера, Майка Бейли, его помощника, отвечающего за сценарий, и Перри Смита, главного оператора.

Линкольн улыбнулся.

— Как вам это нравится? — Он обвел рукой пространство под тентом.

Улыбнулся и Пастырь.

— Перемены разительны, мистер Линкольн. Я не подозревал, что съемка проповеди потребует таких усилий.

— Это не просто съемка проповеди, преподобный Толбот, — вмешался режиссер. — Мы должны постоянно помнить, что зрители хотят видеть шоу. Так как в разных штатах мы выходим в эфир в разное время, мы не знаем, какие передачи других каналов будут соперничать с нами, но, если зрителю не понравится то, что мы ему показываем, он просто переключится на другую программу и начнет смотреть повтор «Я люблю Люси».

— Телеаудитория — это не те люди, что приходят на церковную службу, — добавил Линкольн. — Эти придут, потому что им интересно вас послушать, но телезрителю идти никуда не надо. Он просто сидит в гостиной и переключает программы, чтобы найти то, что ему нужно.

— Сценарий, простите, преподобный Толбот, текст вашей проповеди уже готов? — спросил Бейли. — Я не тороплю вас, но он нам нужен, чтобы определить порядок включения камер и место их установки.

— Беверли как раз печатает его, мистер Бейли, — ответил Пастырь. — Примерно через час он будет у вас. Но хочу сразу предупредить, что это не готовая проповедь. Лишь краткие тезисы на карточках, напоминающие мне, о чем надо сказать.

— Этого более чем достаточно, преподобный Толбот, — заверил его Бейли.

— Мы тут поговорили между собой, преподобный Толбот, и хотим предложить вам некоторые дополнения, которые могут улучшить передачу, — изменил тему Линкольн.

— Мы не из тех, кто отказывается от дельных советов. Я с удовольствием вас выслушаю.

— Начать шоу можно кадрами, снятыми с вертолета, показывающими съезжающиеся на автостоянку машины и заходящих под тент людей, — сказал Уоден. — Если вы не против, вертолет будет стоять наготове.

— Отличная идея, — кивнул Пастырь.

— Мы также думаем, что эти бочки с водой у платформы только мешают, загораживают общий план.

— Но они играют важную роль, — возразил Пастырь. — Они нужны для того, чтобы люди выходили ко мне и я мог их окрестить.

— Я это знаю, преподобный Толбот, — кивнул Уоден. — Но около бочек соберется толпа и никто не поймет, что там происходит. На маленьком экране люди у бочек будут напоминать копошащихся муравьев.

Пастырь задумался.

— Я не могу предложить ничего другого.

— А как начет водопада у дальней стены? — спросил Уоден. — Мы можем это устроить. Он будет олицетворять реку Иордан.

— Не в моих силах загнать пришедших на проповедь под поток воды, — покачал головой Пастырь. — Они все придут в лучшей одежде. И не для того, чтобы купаться в ней.

— Это препятствие можно обойти, — гнул свое Уоден. — Надо сказать, что те, кто придет слушать вашу проповедь, нам не понадобятся. Начнем с того, что первыми под струю воды станут ваши девушки, которых вы и окрестите. Я же рассажу в зале сотню профессиональных актеров. Они начнут подходить к вам. Выглядеть все будет очень естественно. А что произойдет потом, удивит даже вас. В водопаде выкупаются едва ли не все.

Пастырь долго смотрел на режиссера.

— Это нечестно, мистер Уоден. Ваши актеры придут не для того, чтобы спасти свои души.

— Откуда вам это известно, преподобный Толбот? — спросил Уоден. — Им всем скажут, что надо делать. Сделают они это или нет, зависит только от них. А если решат сделать, возможно, причина тому — желание спасти свою душу, даже если они не будут отдавать себе в этом отчета.

Пастырь молчал, и Линкольн счел нужным вмешаться.

— Эта передача стоит мистеру Рэндлу больших денег. Он ставит на вас. Но каким бы хорошим проповедником вы ни были, как бы убедительно ни говорили, этого недостаточно. Если вы хотите, чтобы люди приходили сюда каждую неделю, вы должны предложить им ударную завершающую часть. Нет такой телепередачи, которая может без этого обойтись, потому что именно последний кадр предыдущего выпуска заставляет зрителей настроиться на этот же канал неделю спустя. И, поверьте мне, преподобный Толбот, это ударный конец.

— Не знаю, мистер Линкольн, — все еще колебался Пастырь. — Я не хочу, чтобы внешние эффекты принижали слово Божье.

— Этого не будет, преподобный Толбот, — заверил его Линкольн. — Не будет. На экране мы увидим лишь безграничную любовь к Господу нашему.

Однако Пастыря продолжали мучить сомнения.

— У меня идея, — воскликнул Уоден. — Допустим, утром я привезу сюда пятьдесят актеров и мы проведем репетицию. Заснимем все на пленку, просмотрим ее и, если вам не понравится, забудем об этом.

Пастырь повернулся к нему, кивнул.

— На это я согласен. Но, если мне не понравится, отказываемся от водопада.

— Вы — босс, — улыбнулся Уоден.

Пастырь посмотрел на Линкольна.

— Что-нибудь еще?

— Пока все. Мы обратимся к вам, если придумаем что-нибудь новенькое.

— Тогда я возвращаюсь в свой фургон.

— Не забудьте сказать Беверли, чтобы она принесла мне вашу проповедь, как только отпечатает ее, — напомнил Бейли.

— Обязательно скажу. — Пастырь повернулся и двинулся к выходу.

Джо тут же пристроился рядом.

— Что ты на это скажешь, Пастырь?

— Я думаю, они сумасшедшие.

— А по-моему, задумано неплохо. Во всяком случае не хуже твоего фокуса с Тарцем.

Пастырь остановился и повернулся к Джо.

— Мне кажется, ты не улавливаешь главного. Я же не сказал, что мне не нравятся их идеи. Я о них самого высокого мнения. И молю Бога, чтобы им удалось осуществить задуманное. Но все равно мне кажется, что они сумасшедшие.

Через десять дней после съемок Пастырь вновь приехал на ранчо Рэндла. На этот раз не на обед, а на совещание, назначенное на десять утра.

Люди однако собрались те же. Они расположились в комнате, примыкающей к библиотеке. Джейк Рэндл сидел во главе стола, жуя гаванскую сигару, с довольной улыбкой на лице.

— Доложите нам результаты, мистер Линкольн, — попросил он.

Маркус Линкольн раскрыл лежащую перед ним папку.

— Во вторник мы показали передачу по нашему каналу дважды. В одиннадцать утра и в десять вечера. Утром ее смотрело одиннадцать процентов зрителей, вечером — пятнадцать. Мы также сделали получасовую радиопередачу и передавали ее в течение пяти дней в разное время по ста семи нашим радиостанциям, сорок две из которых работает в коротковолновом диапазоне. Число слушателей постоянно возрастало. Мы начали с шести процентов, а в конце недели по некоторым станциям поднялись до двадцати двух процентов. Средний процент радиослушателей — чуть выше шестнадцати, — он закрыл папку и оглядел сидящих за столом. — Я думаю, результаты обнадеживающие. Они показывают значительный зрительский потенциал новой передачи.

Рэндл повернулся с Джейн Даусон.

— Мисс Даусон.

— Мистер Рэндл. — Она взяла со стола листок бумаги. — После показа передачи по телевидению мы получили сто одиннадцать тысяч пятьсот двадцать один телефонный звонок. То есть реакция телезрителей оказалась необычайно высокой, учитывая ту часть аудитории, которая смотрела передачу. В радиопередачах мы просили отправлять нам открытки. Мы продолжаем их получать, так что назвать окончательную цифру я не могу. На текущий момент открыток и писем получено более двухсот тысяч. Это, опять же, с учетом числа радиослушателей, свидетельствует о чрезвычайно высоком интересе, проявленном к передаче. — Она положила листок. — Поэтому я с уверенностью могу сказать, что передача удалась.

— Благодарю, — кивнул старик. Повернулся к Дику Крэйгу. — Я знаю, что многие сторонники вашей организации смотрели проповедь. Каково их впечатление?

— «Американцы — за лучшую жизнь» настроены положительно, мистер Рэндл. Они полагают, что эта программа поможет выразить и донести до остальных их точку зрения на ситуацию в стране и в мире.

— Миссис Лейси?

— Члены совета директоров Женского христианского совета считают, что преподобный Толбот — пример того, каким должен быть молодой американец-христианин. Мы будем гордиться тем, что поддерживаем эту программу.

— И, наконец, мистер Эверетт?

Руководитель рекламного агентства откашлялся. Оглядел сидящих.

— Вы, разумеется, понимаете, что в наших опросах мы используем совсем другие критерии. Нас интересовала реакция на образ, созданный главным действующим лицом передачи. — Он выдержал паузу, дабы подчеркнуть важность следующей фразы. — Мы выяснили, что реакция на преподобного Толбота, как у мужчин, так и у женщин, сугубо положительная. Мужчины видят в нем сильного лидера, которым они восхищаются, у женщин он вызывает как материнские, так и сексуальные чувства, — вновь пауза. — Мое профессиональное мнение таково: хотя это будет и непросто, мы сможем создать образ для преподобного Толбота, который будет способствовать достижению наших целей, в масштабе всей страны.

— Хорошо, — кивнул старик. Наклонился к Пастырю. — Преподобный Толбот, вы, кажется, хотите что-то сказать?

— Да, мистер Рэндл. Все, что я здесь услышал, безусловно, интересно, но я не получил ответа на вопрос: что мы будем делать дальше?

— Хороший вопрос, преподобный Толбот, но ответ на него мы постараемся найти вдвоем. — Он поднялся. — Дамы и господа, позвольте поблагодарить вас за насыщенную беседу.

Совещание закончилось, и один за другим, попрощавшись, все гости, кроме Пастыря, покинули комнату. Старик молча смотрел на него, жуя сигару. Молчал и Пастырь.

Наконец Рэндл вынул изо рта сигару, изучающе оглядел ее.

— Я мог бы возвысить тебя над папой, — раздумчиво произнес он.

Пастырь ничего не ответил.

— Разумеется, многое будет зависеть от тебя.

Пастырь вновь не открыл рта.

— Ты должен убрать лишних. Избавиться от этого здоровяка-ниггера, который трется рядом с тобой, и китаянки. Они не соответствуют твоему образу. Люди не любят ниггеров и китайцев. И еще эти десять девчушек, которые омывали тебе ноги, словно ты — Иисус Христос. Они слишком много говорят. Теперь вся съемочная группа знает, что ты перетрахал их всех. Они тоже должны уйти.

— Это все? — спросил Пастырь.

— Нет. — Рэндл перестал разглядывать сигару, поднял глаза на Пастыря. — Ты также должен перестать трахать мисс Даусон. Ты так вскружил ей голову, что она не может выполнять порученную ей работу. Кроме того, у меня к этой девушке личный интерес.

Пастырь встал.

— Благодарю вас, мистер Рэндл. С вашей помощью я узнал много поучительного.

Старик вперился в него взглядом.

— И что ты узнал?

— Что вы мне не нужны. Я смогу все сделать сам.

Рэндл пренебрежительно хмыкнул.

— И где же ты возьмешь пять миллионов долларов, которые необходимы, чтобы вывести тебя в люди?

— Я, как и вы, мистер Рэндл, слышал результаты опросов. Передачу показывали во многих местах. Она понравилась не только вам.

— Мелочевка, — бросил старик. — Пройдет не один год, прежде чем ты начнешь зарабатывать настоящие деньги. Сынок, с моей помощью ты уже в этом году будешь иметь тридцать, сорок, может, пятьдесят миллионов.

— Я молод, мистер Рэндл. И могу подождать. Торопиться мне ни к чему.

— Неужели так трудно выполнить мою просьбу? — удивился старик. — Что особенного в этих людях? Их можно легко заменить другими.

Пастырь смотрел на него сверху вниз.

— Мистер Рэндл, вы не поймете. Слишком многое связывает меня с этими людьми. Любовь, дружба, доверие. Они были со мной все эти трудные годы и ни разу не подвели меня. Иуда предал нашего Господа за тридцать сребреников. Неужели вы думаете, что можете предложить мне достаточно большую сумму, чтобы я предал их?

Рэндл ответил ему злобным взглядом, сунул сигару в рот.

— Присядь, присядь. Мы должны найти место для постройки твоей церкви.

Пастырь сел.

— У меня есть земля в Лос-Олтосе, это в Калифорнии.

— Не пойдет, — мотнул головой старик. — Всем известно, что Калифорния — рай для психов. Мы должны найти место на юге или юго-западе. — Он задумчиво жевал сигару. — Город не очень большой, но и не маленький. С развитой транспортной системой. В котором нет проповедника, выступающего по национальному телевидению.

— Как насчет Нового Орлеана? — предложил Пастырь. — Места там красивые. Мне всегда нравился этот город.

— Нет. Слишком он католический.

— А Атланта? Удивительный город.

— Нет. Слишком свободные там нравы.

— Мемфис? Там уже есть свои проповедники.

— Вот-вот.

— Вы опять затеяли со мной какую-то игру, мистер Рэндл. Место вы уже выбрали.

— Совершенно верно.

— Тогда просветите меня.

Старик пристально посмотрел на него.

— Ты перестанешь трахать мисс Даусон?

— Уже перестал.

— Тогда я нашел для тебя идеальное место. Где живут наши люди. — Он улыбнулся, чиркнул спичкой, раскурил сигару, выпустил облако дыма. — Здесь. Город Рэндл, штат Техас.

— Вы, должно быть, шутите, — удивился Пастырь. — В городе уже есть две церкви, и каждой из них с трудом удается держаться на плаву. Ходит-то в каждую не больше трех тысяч человек.

Старик покачал головой.

— Ты кое-что забываешь. Во-первых, это мой город, и здесь сделают все, что я захочу. Во-вторых, мы создаем церковь не для Рэндла. Для всей страны.

— Но людям придется приезжать сюда. А ходит в Рэндл лишь один автобус в день.

— Твое дело — проповеди. А остальное предоставь мне.

Они к тебе приедут.

Только во втором часу ночи «мерседес» высадил Пастыря у его фургона. Он постоял, посмотрел на небо. В иссиня-черном небе Техаса ярко сияли звезды.

— Я испуган, Господь мой, — громко воскликнул Пастырь. — Я не знаю, куда Ты меня ведешь, но я верю, что Ты меня защитишь. И все равно я не могу перебороть страх.

Он прислушался к молчаливому небу, затем глубоко вдохнул.

— Я не хочу выглядеть сомневающимся или богохульствующим, Господь мой, но я простой человек, который хочет лишь одного: нести людям Евангелие, как приказал Твой Сын. Я умоляю Тебя, Господь мой, дай мне знак, чтобы я знал, что мне предстоит Твоя работа, и дьявол-искуситель не уводит меня с пути истинного.

Он ждал, вглядываясь в ночное небо, и уже собрался подняться по ступенькам в фургон, когда увидел, как пламенеющая звезда пересекла небеса над его головой и скатилась за горизонт. У него перехватило дыхание, тело обдало жаром. Вторая звезда повторила путь первой, а когда она исчезла, третья падающая звезда, размерами и яркостью превосходившая своих предшественниц, на мгновение зависла над его головой, прежде чем продолжить свой полет.

Пастырь почувствовал, как по его щекам катятся слезы, упал на колени. Сцепил руки перед грудью и поник головой. Три звезды воспылали над ним. Он узнал их. Отец, Сын и Святой Дух. Они пришли, чтобы поддержать его.

— Благодарю, Господь мой, — молился Пастырь. — Прости меня за страхи и сомнения. Больше я не боюсь. Я пожертвую жизнью, чтобы выполнить предначертанное тобой и понесу людям слово Твое, как завещал Сын Твой Иисус Христос, умерший на кресте за мои грехи и грехи всего человечества. Благодарю, Господь мой. Аминь.

Потом он встал, чувствуя необычайный прилив сил. Все стало ясным и понятным. С легкой улыбкой на губах Пастырь поднялся по ступенькам, открыл дверь фургона.

Беверли и Джо играли за столом в карты. Перед Беверли уже громоздилась горка монет. Джо как раз с досадой бросил карты. Беверли пододвинула к себе монетки, лежавшие между ними.

Джо взглянул на Пастыря.

— Этой даме палец в рот не клади. Не играй с ней в карты, она обдерет тебя как липку. Пастырь вроде бы и не слышал его. Рассеянно кивнул, повернулся и прошел к своей койке, на ходу задернув занавеску. Он взял с полки Библию, сел на койку, но не успел открыть ее, как занавеска отдернулась.

Джо и Беверли с тревогой смотрели на него.

— С тобой все в порядке? — озабоченно спросил Джо.

Глаза Пастыря затуманились, словно он смотрел в далекий мир, невидимый никому другому.

— Мы будем строить здесь церковь.

Джо вытаращился на него.

— Только еще одной церкви и не хватает этому дерьмовому городку. Да они не могут прокормить те две, что у них уже есть.

Пастырь молчал.

— Рэндл загипнотизировал тебя своими деньгами, — продолжил Джо. — Но его денег недостаточно. Церкви нужны прихожане, а их тут нет.

— Я это знаю, — ответил Пастырь.

— Тогда не дури. Если он хочет дать тебе деньги на строительство церкви, надо строить ее там, где у нас будет шанс выжить.

Пастырь посмотрел ему в глаза.

— Бог хочет, чтобы ее построили здесь. Здесь мы ее и построим.

— Откуда такая уверенность, что Бог этого хочет? — не унимался Джо. — Он сам сказал тебе об этом?

— Да, — коротко ответил Пастырь.

Джо нахмурился.

— Ты выпил или обкурился?

Пастырь покачал головой.

— Я попросил Бога дать мне знак, и Он дал его мне.

— Подожди, подожди, — запротестовал Джо. — Ты же говоришь со мной, а не с Ним.

Пастырь встал.

— Это правда. Перед тем, как войти в фургон, я обратился к Богу, моля Его дать мне знак, подтвердить, что Он хочет того, что я собираюсь сделать, что меня не искушает дьявол, и Он мне ответил. Он послал Святую Троицу, которая пролетела над моей головой. Три падающие звезды, одна ярче другой скатились с небес, а последняя перед тем как упасть зависла над моей головой, и я почувствовал, как Его знание наполняет меня, ощутил тепло Его сияния.

— Тебе это не причудилось? — спросил Джо. — Падающие звезды здесь не редкость.

— Только не эти. Сомнений у меня нет.

Джо молча смотрел на Пастыря. Беверли дернула его за рукав.

— Пойдем, Джо, мы все устали. Пора спать. Обсудим все утром.

Джо кивнул.

— Ты права, — но он не сдвинулся с места, не сводя глаз с Пастыря. — С тобой все в порядке? Может, тебе что-то нужно.

— У меня все прекрасно.

— Ладно. Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Пастырь, — попрощалась и Беверли.

Они задернули занавеску и вернулись к столу.

— И что ты думаешь по этому поводу? — шепотом спросил Джо.

— Не знаю, что и сказать, — ответила Беверли.

— Если постоять у окна, то за час можно насчитать сотню падающих звезд.

— Возможно. Но то будут не те звезды, какие видел он.

— Так ты ему веришь?

Глаза Беверли широко раскрылись.

— Разумеется, верю. Как верила всегда. Как верил ты. Что еще удерживает нас рядом с ним? Мы недостаточно богаты, чтобы отдавать ему все наше время из чистого альтруизма.

— Ты его любишь? — спросил Джо.

— Конечно, люблю. И ты тоже?

Джо кивнул.

— Полагаю, что да.

— Но я не влюблена в него. Это какое-то другое чувство.

— Я знаю. Не так уж я глуп.

Их взгляды встретились.

— А зачастую ведешь себя как глупец.

— Слушай, я думал…

— Хватит тебе думать. — Она приникла к нему, приложив пальчик к губам. — Тебе это не впрок.

Когда черный «мерседес» подкатил к вертолету, его лопасти уже медленно вращались. Шофер открыл дверцу, Пастырь вылез из машины.

Рэндл высунулся из кабины вертолета.

— Скорее, сынок, — закричал он, перекрывая рев двигателя. — Не можем же мы стоять здесь целый день.

Пилот подал Пастырю руку, помогая взобраться в кабину.

— Ваше место рядом с мистером Рэндлом, — с этими словами он задвинул дверцу.

Как только Пастырь застегнул ремень безопасности, вертолет оторвался от земли. Кроме Рэндла и пилота в шестиместной кабине сидел еще один мужчина.

Рэндл хохотнул.

— Рановато я поднял тебя с постели, не так ли, сынок? Пастырь глянул на часы. Половина восьмого.

— Да, сэр.

— Я всегда говорю, кто рано встает, тому бог дает.

Поутру лучше всего работается. Вот я и решил послать за тобой машину пораньше, до того как эта крошка высосет из тебя все соки.

Пастырь молча смотрел на старика. Рэндл не отвел глаз.

— Я же говорил тебе, что предпочитаю быть в курсе всего.

Пастырь молчал.

— Наверное, тебя интересует, чем вызвана наша сегодняшняя встреча?

Пастырь кивнул.

— Мы осмотрим место, где будет построена церковь.

— Разве мы не могли поехать туда на машине?

— Так проще. Участок в сорока километрах к северу от города. — Он наклонился вперед, хлопнул по плечу мужчину, сидевшего рядом с пилотом.

— Планы у тебя с собой, Чак?

— Конечно, мистер Рэндл. — Мужчина обернулся, передал старику большую настольную папку с зажимом для бумаг. Посмотрел на Пастыря.

— Чак Майклз, доктор Толбот, — представил мужчин Рэндл, беря папку. — Чак — президент «Строительной компании Рэндла».

Пока мужчины обменивались рукопожатием, Рэндл закрепил папку на сиденье пилота. Посмотрел на Пастыря.

— Ты умеешь читать карту?

— Немного, — кивнул тот. — Научился во Вьетнаме.

Рэндл выглянул в иллюминатор, затем ткнул пальцем в карту.

— Мы сейчас здесь. Пролетим над городом, затем пойдем на север, вдоль автострады номер десять.

Его палец переместился в верхний правый угол.

— Летим мы вон туда.

Пастырь наклонился, прочел название города. Черчленд. Он повернулся к Рэндлу.

— Я первый раз слышу, что в здешних местах есть город с таким названием.

Рэндл расхохотался.

— Не слышал, потому что его еще нет.

— Что-то я вас не понимаю.

— Поймешь. Я же говорил тебе, что привык все делать быстро. У меня в запасе нет столько времени, как у вас, молодых. Я давно ждал появления человека, который сможет возглавить ту церковь, что выведет Америку из пустыни. И не просто ждал, а готовился к этому.

Он перевернул верхний лист. Открылась другая карта. С надписью «ЧЕРЧЛЕНД» наверху. Полный план маленького городка. Пастырь вновь повернулся к Рэндлу.

— Круто.

На лице Рэндла отразилось недоумение.

— Грандиозный проект.

— Все одно, что строить, большое или малое, — улыбнулся старик. — У меня там более тысячи акров девственной земли, которая только и ждет, чтобы использовали ее с пользой для христианства. Я хочу, чтобы эта церковь стала для Америки путеводной звездой. — Он наклонился к иллюминатору. — Мы почти прилетели. — Рэндл похлопал по спине пилота. — Спустись над автострадой номер десять. Я хочу кое-что показать доктору Толботу.

— Да, сэр, вертолет пошел на снижение.

— Смотри туда, — указал Рэндл.

Громадный рекламный щит стоял у обочины дороги. Вертолет завис чуть повыше него. Пастырь прочитал:

— У нас тридцать дней на подготовку вашего выступления, — начал Маркус Линкольн. — Среди религиозных телепередач «Клуб 700» Пата Робертсона имеет самый высокий рейтинг. Нам пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться для вас приглашения в эту программу.

— Я вас не совсем понимаю, — Пастырь повернулся к нему. — Я же проповедник, а не актер.

— Вам придется быть и тем, и другим, — заметил Линкольн. — Передача «Клуб 700» строится как интервью. Робертсон беседует с приглашенными и читает проповеди. Если вы не хотите стать одним из многих, что проходят через его программу, вам надо найти какую-то изюминку.

— Разве я не могу просто рассказать о том, что я чувствую, произнося слово «Бог».

— Это делают все. Вопрос в том, как это сказать. И не только сказать. Не будем забывать, что телезритель не только слушает, но и видит говорящего.

— Я не знаю, что можно сделать.

— Я тоже, — Линкольн улыбнулся. — Поэтому я и привез этих парней. Полагаю, вместе мы что-нибудь да придумаем.

Пастырь посмотрел на Джима Уодена, режиссера его первой съемки, и Майка Бейли, сценариста. Покачал головой.

— Можно ограничиться моим отношением к Богу.

— При всем моем уважении к вам, преподобный Толбот, этого недостаточно, — покачал головой Уоден. — Помните о том, что о Нем там говорят много и часто. Мы должны представить телезрителям вас, а не Его.

— Я понятия не имею, с чего начинать.

— Допустим, вы для начала расскажете нам о вашей жизни, — предложил Бейли. — Своими словами. Может, мы за что-то да зацепимся.

Пастырь улыбнулся.

— Что тут рассказывать. Мне кажется, всю жизнь я искал Бога, чье слово я могу нести людям.

Бейли покивал.

— Вот и отправная точка. Вы можете рассказать телезрителям о «поисках Бога». Можно начать с показа ваших детских фотографий, потом Вьетнам, возвращение в Америку, создание первой общины и наконец ваше решение стать проповедником.

Пастырь рассмеялся.

— Идея прекрасная, но фотографий у меня нет.

— Это не проблема, — успокоил его Уоден. — У меня есть пара фотографов, которые все сделают в лучшем виде.

— В те дни я выглядел иначе. С длинными волосами, с бородой. Потребуется год, чтобы отрастить их вновь.

Уоден покачал головой.

— Зачем? Чтобы изменить облик, нужны опытный гример, парик и накладная борода. Все это у нас есть, — он повернулся к Линкольну. — Если идея тебе нравится, давай подключать сценарный отдел.

Линкольн кивнул.

— Подключай. По крайней мере мы нашли, с чего начать.

Она ждала его на галерее для встречающих. Увидев, поспешила навстречу. Бледная, осунувшаяся, с тревогой в глазах.

— Пастырь.

Он наклонился и молча поцеловал ее в щеку.

— У тебя есть багаж?

— Нет. Я послал его с Джо.

— Моя машина на стоянке.

Он кивнул и последовал за ней на движущуюся дорожку, которая доставила их в центральный зал. Народу в аэропорту практически не было. Пастырь глянул на часы. Без двадцати два.

Джейн повернулась к нему.

— Ты на меня сердишься.

— Больше я сержусь на себя, — коротко ответил он. — Я решил, что у тебя хватает ума. Сейчас даже школьницы не ступят и шага, предварительно не позаботившись о себе.

Джейн не ответила, и они не обменялись ни словом, пока не приехали в многоквартирный дом, в котором она жила. Выйдя из машины, она отдала ключи швейцару. Вслед за ней Пастырь прошел в вестибюль. Лифт доставил их в пентхауз[21].

И лишь когда Джейн открыла дверь, Пастырь понял, что второй такой квартиры, возможно, нет во всем городе. Она занимала два этажа, каждый со своей террасой, куда вели высокие, от пола до потолка стеклянные двери. Дорогая современного дизайна мебель, на стенах картины, некоторые он узнал.

— Налить тебе чего-нибудь? — спросила она, когда они вошли в гостиную.

— Не откажусь. — Он огляделся.

— Шотландского?

— Да, если оно у тебя есть.

— Есть. — Она шагнула к бару.

— Это подлинник или копия? — спросил он, указав на Пикассо.

— Подлинник.

— Я и представить себе не мог, что ты так много зарабатываешь. Раньше я видел картины Пикассо только в музеях.

Он стоял на террасе, любуясь ночными огнями города, когда она принесла ему виски. Он взял бокал, снова повернулся к городу.

— Как много огней.

— Да. Потому-то я и выбрала эту квартиру. Вид превосходный.

— Такие квартиры я видел только в кино. За нее платит Рэндл?

Джейн кивнула.

— Если тебе хватило ума заставить этого сукиного сына содержать тебя в такой роскоши, как получилось, что ты залетела?

— Я думала, что опасаться нечего. Мой доктор на какое-то время снял меня с таблеток, но я пользовалась суппозиторием[22].

Он быстро прикинул в уме, когда они спали последний раз. Почти три месяца тому назад.

— И какой у тебя срок?

— Доктор полагает, что скоро пойдет четвертый месяц.

— Неужели ты поняла, что беременна, только сейчас?

— Я же сказала тебе. Мне казалось, что опасаться нечего. Месячные у меня нерегулярные, так что я ни о чем не беспокоилась. Но на этой неделе меня начало тошнить по утрам. Вот я и всполошилась.

— Дерьмо собачье, — он глотнул виски. — Ты не спросила его насчет аборта?

— Он на это не пойдет.

— Почему?

— Он против абортов.

— Католик?

— Нет. Баптист, глубоко убежденный, что у каждого есть право на жизнь.

Пастырь допил виски.

— Слава Богу, он не единственный врач на свете.

— Ты хочешь, чтобы я сделала аборт? — с ужасом в голосе спросила Джейн.

Пастырь злобно глянул на нее.

— Хочу, будь уверена. Впервые в жизни мне дали шанс создать свою церковь. И кто будет уважать пастора, у которого объявится незаконорожденный отпрыск? Как долго мы сможем сохранить это в тайне? Мы не успеем оглянуться, как Рэндл возьмет нас в оборот.

Она помолчала.

— Мы могли бы пожениться.

Пастырь покачал головой.

— Я не семьянин. Женитьба не входит в мои планы. Где у тебя бар? Я бы повторил. Молча они вернулись в гостиную. Бар стоял в углу, в маленькой нише. Он налил себе шотландского, добавил содовой, подошел к Джейн.

— Здесь тебя слишком хорошо знают. Так что придется лететь в Калифорнию.

Она упала на диван, снизу вверх посмотрела на него.

— Я не верю своим ушам. Ты говоришь, что несешь людям слово Божье. Чем ты проповедуешь, ртом или сердцем?

— Я проповедую Евангелие, но даже баптисты на своем соборе в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году решили, что аборт — личное дело каждого, — сердито ответил он. — Покажи в Библии то место, где написано, что мужчина должен жениться на каждой, кого накачал?

— Так что, были и другие? — холодно спросила она.

— Откуда мне знать? Я давно уже сплю с женщинами, но ты первая, кто пришел ко мне с этой проблемой. И мой ли это ребенок? Мы не виделись чуть ли не три месяца. Ты могла отдаться кому-то еще в тот самый день, когда мы расстались.

Слезы потекли у нее по щекам.

— Никому я не отдавалась.

— Ладно, — кивнул он. — Не отдавалась. Все равно это ничего не меняет.

— Может, что-то изменится, если я скажу, что люблю тебя?

— Бог учит нас любить друг друга.

— Я о другом, и ты это понимаешь.

Он отпил виски, тоже сел на диван.

— Ты хоть отдаешь себе отчет, что нас ждет? Как все обернется, если старина Рэндл прознает о твоей беременности? Он заставил меня дать ему слово, что я и близко не подойду к тебе. Он вышебет нас пинком под зад. Я останусь без церкви, а ты — без этой квартиры и всего остального.

Она улыбнулась.

— Может, все будет наоборот? Может, его обрадует это известие?

Пастырь вытаращился на нее.

— Что ты несешь?

— Как по-твоему, почему он не хотел, чтобы ты виделся со мной? Он сказал, что я вскружил тебе голову и это отражается на твоей работе. Что у него в отношении тебя личные планы. — И отсюда ты сделал вывод, что я — его шлюха? — теперь ее голос наполняла злость. — Идиот ты этакий, да какой человек в здравом уме захочет, чтобы его дочь связалась с кретином, который готов отказаться от всего, лишь бы проповедовать Евангелие?

— Ты хочешь сказать?.. — он еще переваривал ее слова, когда зазвонил телефон.

Джейн не шевельнулась.

— Наверное, это он.

Пастырь молча смотрел на нее.

— Возьми трубку. Думаю, он хочет поговорить с тобой. Не зря я опасалась, что мой телефон прослушивается. Он подчинился. — Слушаю.

— Эндрю? — спросил старик.

— Да.

— Поздравляю, сынок, — прогремел Рэндл. — Ни о чем не беспокойся. К свадьбе уже все готово.

Рэндл сдержал слово. Черчленд построили к маю тысяча девятьсот семьдесят шестого года, как он и обещал. Но открытие перенесли на четвертое июля, чтобы совместить его с празднованием двухсотой годовщины образования Соединенных Штатов Америки.

К одиннадцати часам компьютеры регистрационного центра зафиксировали прибытие двух тысяч четыреста двадцати одного гостя. На стоянке выстроились тридцать два автобуса. На поле стояли три частных самолета: два DC-9 и один Боинг 727–200. Более семисот автомобилей теснилось на вспомогательных стоянках, а к двум часам ожидалось прибытие еще пятнадцати автобусов и трех чартерных авиарейсов.

Пастырь выглянул в окно своего кабинете на седьмом этаже. Людские толпы захлестнули Черчленд. Семьи, мужчины, женщины, дети, все нарядно одетые, радостные, ждущие праздника. На его столе загудел аппарат внутренней связи. Он нажал клавишу, проговорил в микрофон: «Слушаю».

— Звонит ваша жена, доктор Толбот, — сообщила ему секретарь.

Он снял трубку.

— Доброе утро, Джейн.

— Привет, дорогой. Мне не хватало тебя сегодня.

— Я ушел рано. Ты же сладко спала, и я не стал тебя будить.

Она рассмеялась.

— Разве это не чудо? Я не верю своим глазам. Столько людей.

— Приехало уже две с половиной тысячи.

— А сколько еще приедет?

— Не знаю. Мне не говорили.

Она вновь рассмеялась.

— Глупыш. Зачем ждать, пока кто-то тебе скажет. У тебя же на столе компьютер. На него выводится вся информация.

— Я не знаю, как им пользоваться.

— Просто. Набери на клавиатуре код. И информация автоматически появится на экране.

Он покачал головой.

— Ничего у меня не выйдет. Я забыл код.

— Разве у тебя нет инструкции?

— Есть, но мне в ней не разобраться. Все слишком сложно.

— У тебя психологический блок. Ты можешь запомнить каждое слово из Библии, но не в силах прочесть элементарную инструкцию. Я дам тебе код: 21-30-219-17.

Он нажал на клавиатуре соответствующие кнопки. И тут же вспыхнул экран.

— Три тысячи четыреста шестнадцать.

— Церковь столько не вместит. Хорошо, что в часовнях установлены большие экраны. Там хватит места по меньшей мере на тысячу человек.

— Пожалуй, надо поставить в известность регистрационный центр.

В трубке опять зазвучал ее смех.

— Ничего тебе делать не надо. Компьютер выдает каждому карточку с указанием его кресла в церкви. Как только свободных мест не остается, он переключается на часовни.

— Что бы я без тебя делал?

Снова смех.

— Это двусмысленный комплимент. Все еще ходил бы в холостяках и не был бы отцом двоих детей.

Пастырь улыбнулся.

Маленькому Джейку уже пятнадцать месяцев, а Линде Рей на следующей неделе исполнилось три.

— Как они сегодня?

— Отлично. Сейчас с ними дедушка. Давно уже я не видела его в таком хорошем настроении. Но звоню я не по этому поводу. Как насчет того, чтобы прийти домой на ленч?

— Едва ли получится. У меня столько дел. Сейчас вот надо спуститься вниз и поздороваться с Рут Картер Стэплтон.

— Кто это?

— Сестра Джимми Картера.

— Я не знаю и его.

— Губернатор Джорджии, который, скорее всего, станет кандидатом демократической парии на президентских выборах. Она, кстати, тоже проповедник. А потом мне надо в аэропорт. Прилетает губернатор Техаса.

— Жаль. Так когда же мы тебя увидим?

— Это старая присказка, но своего значения она не потеряла до сих пор, — он рассмеялся. — Увидимся в церкви.

— Если б я не любила тебя, мне не оставалось бы ничего другого, как ненавидеть.

— Я тоже тебя люблю. — Он положил трубку.

Тут же загудел аппарат внутренней связи.

— Пришел мистер Линкольн.

— Пригласите его ко мне.

Продюсер вошел в кабинет с несколькими листами сценария в руке. Он улыбался.

— Я думаю, мы предусмотрели все.

Улыбнулся и Пастырь.

— Очень на это надеюсь.

Маркус положил сценарий на стол.

— Вся необходимая информация здесь есть. Мы оставили вам пятнадцать минут на саму проповедь.

— И все? — удивился Пастырь. — А куда подевалось остальное время? Я думал, у нас полтора часа.

Маркус рассмеялся.

— Сорок пять минут уйдет на представление гостей. Должен же каждый из них сказать хоть пару слов.

— А еще полчаса?

— Фильм о Черчленде, отрывки из ваших выступлений в телепередачах, фотографии, запечатлевшие вас со знаменитостями и тому подобное. Главное для вас — начать ровно в три и закончить в половине пятого. Тогда у нас хватит времени, чтобы смонтировать передачу и передать ее по каналам связи. На восточном побережье мы выйдем в эфир в десять вечера, на западном — в семь.

— Хорошо.

— Контроль времени будет вести Джим Уоден. Следуйте его указаниям и можете ни о чем не беспокоиться. — Он встал. — Если у вас возникнут какие-то вопросы, вы найдете меня в моем кабинете этажом ниже. Наши участники передачи будут на сцене за пятнадцать минут до ее начала.

— Отлично.

Маркус улыбнулся.

— Удачи вам.

— Благодарю, — кивнул Пастырь. — Она понадобится нам всем.

В кабинете послышался далекий гул идущего на посадку самолета. Пастырь подошел к окну. Пассажирский лайнер коснулся колесами бетонной полосы. В солнечных лучах его крылья блестели серебром. Пастырь глубоко вздохнул.

Он пересек поле, поднялся по трем ступенькам, постучал в дверь их фургона.

— Кто там? — приглушенно спросили из-за двери.

— Пастырь.

— Уходи. Нам нечего сказать тебе.

— Но я хочу поговорить с вами.

— Мы не хотим тебя слушать. Уходи.

Он попытался открыть дверь. Заперто.

— Откройте дверь.

— Нет.

Он повернул ручку и одновременно ударил в дверь тяжелым башмаком. Замок не выдержал, дверь распахнулась, он вошел в фургон.

— Извините.

Девушки стояли у своих коек. Между картонных коробок и чемоданов. Пахло выкуренной сигаретой с «травкой». Пастырь медленно переводил взгляд с одной на другую. Ни одна не отвела глаз.

— Ладно. У кого есть «косячок»?

Ответа не последовало.

— С чего такой эгоизм? Я не откажусь от пары затяжек.

Девушки переглянулись.

Затем Мелани протянула ему наполовину выкуренную самокрутку. Он взял ее, зажег, сел на стул у двери и два раза глубоко затянулся. Задумчиво кивнул, затянулся еще раз и вернул окурок Мелани.

Затяжка, и окурок перекочевал к Чарли. Она последовала примеру Мелани и передала его дальше. Когда затянулась последняя девушка, от него уже ничего не осталось.

— Есть еще? — спросил он.

— Стоило ради этого вышибать дверь? — бросила Чарли.

Их взгляды встретились.

— Полагаю, после нашего разговора ты знаешь, что причина в другом?

Она уставилась в пол. И ничего не ответила. Он оглядел девушек, прежде чем заговорить вновь.

— Действительно, у меня была причина врываться сюда.

Мы давно знаем друг друга, многое пережили, и я слишком вас люблю, чтобы просто отпустить от себя.

Вновь за всех ответила Чарли.

— Мы тебе больше не нужны. Ты тоже отсюда уедешь.

И опять он посмотрел ей в глаза.

— Я никуда не поеду, зная, что вы не поедете со мной.

Вы нужны мне больше, чем когда-либо.

— Если это так, то почему получилось, что ты мотался по всей стране, а мы сидели как привязанные. А появляясь здесь на день или два, ты никогда не говорил с нами, вечно пропадал на каких-то совещаниях. И вот теперь мы узнаем, что ты женишься на этой богатой сучке.

— Я не знал, что вас держит здесь обет безбрачия. Я полагал, что главное для нас — любовь друг к другу и Иисусу Христу.

— Ты говоришь о любви к нам, но все это время трахал ее.

— Уж ты-то, Чарли, знаешь, что это не так.

— Ничего я теперь не знаю, — она быстро отвернулась, чтобы он не увидел покатившиеся из глаз слезы. Пастырь встал, шагнул к ней, взял за руку, развернул к себе.

— Чарли.

Она уткнулась лицом в его плечо.

— Почему ты не отпускаешь нас, Пастырь? Чего ты от нас хочешь?

Он погладил ее по волосам.

— Того же, что и всегда, Чарли, — над ее головой он оглядел остальных. — Помните, что я сказал, когда мы уезжали из общины под Лос-Олтосом? Я хотел, чтобы мы сообща построили церковь, в которой мы могли бы показать людям путь к Богу. И я хотел, чтобы вы помогли мне в этом.

Он помолчал. Но никто не произнес ни слова.

— Все осталось прежним. И я не изменился. Я по-прежнему хочу, чтобы вы все время помогали мне. Вы по-прежнему мне нужны. Нужна ваша вера, ваша любовь. Без них я не смогу построить церковь.

На этот раз заговорила Мелани.

— Ходили разговоры, даже до известия о твоей женитьбе, что ты собираешься выгнать нас.

— От кого ты это слышала? — спросил Пастырь.

— От местных. Они говорили, старик Рэндл требует, чтобы ты избавился от своего гарема.

— Почему вы слушали их? Почему не пришли ко мне?

— Мы хотели прийти. Но ты всегда занят. И постоянно куда-то уезжаешь.

Он задумался.

— Вот что я вам обещаю. Если вы захотите о чем-то поговорить со мной, приходите. Я всегда найду для вас время. — Теперь они все смотрели на него. — Так вы остаетесь?

— Извините, что опоздал, — Пастырь быстрым шагом вошел в зал совета директоров и занял место во главе стола, — но, услышав о покушении на президента Рейгана, я отменил текущую передачу и заменил ее молебном о его скорейшем выздоровлении, а также выздоровлении его помощника, Джеймса Брейди, и сотрудника Секретной службы, пострадавших при нападении. Мы выйдем в эфир в семь вечера на восточном побережье и в четыре часа на западном. Кроме нас этого не сделает никто. Так что утрем нос остальным телепроповедникам.

— Что произошло? — спросил Джейк Рэндл, сидевший у противоположного торца. — По телевидению передали, что президента увезли в больницу, но никто не знает, сильно ли ему досталось.

— Возможно, все обойдется. Один из репортеров сообщил, что в больнице он вышел из машины без посторонней помощи, но подтверждений этому пока нет.

— Тогда нам повезло. Если он быстро поправится, наши рекламщики позаботятся о том, чтобы вся страна узнала, чьи молитвы первыми призвали Иисуса на помощь президенту.

Пастырь молча смотрел на старика. Тот не отвел взгляда.

— И я рад, что ты наладил хорошие отношения с окружением Буша, хотя раньше мне казалось, что ты только теряешь на них время. Если президент умрет, Фолуэллу припомнят его попытки уговорить Рейгана не останавливать свой выбор на Буше.

— Я думал, вы тоже приложили к этому руку.

— Я лишь дал их комитету деньги, не более того. Лично мне представлялось, что Хейг[23] — более достойный кандидат в вице-президенты. С одним, впрочем, теперь совершенно ясно. Мы должны взять под свой контроль палату представителей на выборах восемьдесят второго года. Если они расправятся с президентом, а потом прикончат Буша, в Белом доме обоснуется Тип О’Нил[24] и демократы.

— До выборов восемьдесят второго еще полтора года, заметил Пастырь.

— Готовиться к ним надо заранее. Мы должны защитить себя, чтобы не потерять приобретенное.

Пастырь кивнул и оглядел сидящих за столом.

— Пора начать заседание и заняться собственными делами. — Собравшиеся одобрительно закивали. Он поднял деревянный молоточек и постучал по столу. — Заседание совета директоров Дома Господнего церкви триумфа христианской Америки объявляется открытым. — Пастырь повернулся к Беверли, сидящей по его правую руку. — Не огласит ли секретарь список присутствующих и решение предыдущего заседания?

Беверли встала. Имена присутствующих она помнила наизусть.

— Мистер Джейк Рэндл, мистер Ричард Крэйг, мистер Джон Эверетт, мистер Чарлз Майклз, мистер Маркус Линкольн, миссис Элен Лейси, миссис Джейн Толбот, доктор Эндрю Толбот. — После паузы она взяла со стола черную кожаную папку. — Копия решения предыдущего заседания лежит в папке перед каждым из вас. Сейчас я его зачитаю.

Рэндл встал.

— Вношу предложение не зачитывать решение и одобрить его в том виде, как оно записано.

— Поддерживаю предложение, — откликнулся Крэйг.

Пастырь тоже встал.

— Проводим голосование по внесенному предложению. Прошу сказать «да» всех, кто его поддерживает.

Предложение Рэндла прошло единогласно. Пастырь кивнул Беверли.

— Вы можете зачитать нам финансовый отчет за последний квартал. Беверли взяла со стола другую папку.

— Копия финансового отчета с подробным изложением статей доходов и расходов также роздана каждому из вас. С вашего разрешения я зачитаю лишь главные параметры.

Доход от пожертвований и взносов — 12,1 миллиона. Доход от дивидентов, процентов и прочих источников — 4,7 миллиона. Суммарный доход — 16,8 миллиона. Эксплуатационные расходы — 10,5 миллиона. Прибыль, оставшаяся после оплаты всех счетов, — 5,5 миллиона. Общая прибыль, инвестиции в государственные ценные бумаги акции и депозиты в различных банках — 41,4 миллиона.

— Папашка не в восторге от сегодняшнего заседания.

С этими словами Джейн вышла из ванной. Пастырь сидел на кровати и просматривал видеозапись одной из последних передач Эрнста Энгли. Передача подходила к концу. Энгли как раз закончил исцелять страждущих и повернулся к камере.

Пастырь ловил каждое слово.

— А теперь все вы, кто видит меня на экране вашего телевизора, подумайте, не страдаете ли вы или кто-то из ваших близких по той или иной причине? Физической или духовной? Вам не удается изгнать из своего тела демонов пьянства, наркотиков, курения, сладострастия или болезни? Помните, что Христос может вас исцелить. Верьте мне, он может исцелить вас точно так, как исцелил тех, кого вы только что видели, через их веру в Иисуса Христа. Помните, что Он — наш любимый Иисус и Он умер на кресте за нас всех, за все наши грехи, и наша вера в Него способна исцелить все наши болезни решить все наши проблемы.

Я протягиваю руку к камере. Накройте мою руку своей на экране телевизора и повторяйте слова молитвы. — Рука Энгли заняла едва ли не весь экран. — Я верю в Иисуса Христа и в то, что Он умер на кресте за наши грехи, и именем Его я приказываю демонам, вызывающим мою болезнь, покинуть меня.

Над рукой Энгли появилось его лицо. Суровое, решительное, одержимое.

— Излечись! Излечись! Во имя нашего Господа Иисуса Христа, Излечись!

Рука Энгли ушла вниз, камера крупным планом показала его теперь уже счастливо улыбающееся лицо.

— Благодарю, дорогой Иисус! Твоя забота исцелила меня, я опять здоров. Экран померк, потом вспыхнул вновь. Энгли по-прежнему улыбался.

— Присоединяйтесь к нам на следующей неделе. Эрнст Энгли ждет вас в среду вечером в Сивик-Холл в Чарлотте. А мы будем рады получить ваши дары любви и те деньги, что вы можете выкроить из вашего бюджета, ибо без них мы не сможем нести людям слово Божье. И пусть хранит вас Господь до этого вечера. От имени Спасителя нашего Иисуса Христа я благодарю вас.

Пастырь нажал кнопку на дистанционном пульте управления. Экран погас. Он повернулся к Джейн.

— Что ты сказала?

— Ты не слушаешь меня, — с обидой ответила она. — Неужели тебе не хватает религии днем? Так ли нужно смотреть по вечерам передачи других проповедников?

— Иначе мне не узнать, что они делают. Можно как угодно расценивать деятельность преподобного Энгли, но в одном он абсолютно прав. Он идет к людям и говорит с ними. И не полагается на одно лишь телевидение.

Джейн пристально посмотрела на него.

— Похоже, тебе хочется того же.

— Мне недостает таких вот встреч, — признал Пастырь. — Хочется смотреть в их лица, когда несешь им слово Господнее и чувствуешь их ответную реакцию.

— Тебе нет нужды так надрываться. Дела у тебя идут лучше, чем у остальных, и ты никогда не клянчил у них денег, как тот же Энгли. Значит, ты все делаешь правильно.

Пастырь покачал головой.

— Если речь идет о деньгах, что поступают к нам, то я тут ни при чем. Благодарить надо только тебя. Такой совершенной программы, автоматически рассылающей письма и буклеты всем тем, кто занесен в память компьютеров, нет ни у одного из телепроповедников. И им никогда не угнаться за нами. — Он притянул ее к себе на кровать. — Так что я прослушал?

— Папочке не понравился ход сегодняшнего заседания.

Их взгляды встретились.

— Я это знаю. — Он сунул руку ей под халат, обхватил пальцами грудь. — Твой папочка любит, что бы все было так, как ему хочется.

Она сжала его руку своей, чтобы он не играл ее соском.

— Я говорю серьезно, Эндрю.

— Я тоже, — он почувствовал, как набухает сосок, и улыбнулся. — Когда мы в последний раз вместе выкуривали «косячок»?

Выражение ее лица смягчилось, губы коснулись его щеки. Она положила голову Пастырю на плечо.

— Давным-давно.

Он быстро поцеловал жену.

— И я так думаю.

Джейн привалилась к подушке, а Пастырь выдвинул ящик столика у кровати, достал деревянную сигаретницу, поднял крышку, показав ей лежащие аккуратным рядком самокрутки. Она удивленно воззрилась на него.

— Где ты их взял?

— Чарли прислала из Лос-Олтоса. — Он улыбнулся. — Тут твой отец добился своего, но, полагаю, никто из нас особо не огорчился.

Она поняла, о чем речь. Старику потребовалось почти три года, чтобы избавиться от гарема, как он называл девушек. Последними оставались Чарли и Мелани, но и они уехали, когда Пастырь предложил им вернуться в Лос-Олтос и возродить там общину. Они признали, что не нашли счастья в Черчленде.

— Как у них дела? — спросила Джейн.

— Отлично, — Пастырь улыбнулся. — Тарц только что вернулся оттуда. Они получили в муниципалитете все необходимые бумаги и скоро начнут строиться. К этому лету они смогут принимать по сто детей бедняков в неделю. Они уже договорились об этом с церквями Сан-Франциско и Лос-Анджелеса.

— Я рада за них, — проговорила Джейн искренне. — Только не понимаю, почему ты настаиваешь на том, чтобы лично оплачивать их счета. Нашей церкви от этого не убудет.

— Общину организовал я, и мы решили продолжать начатое без посторонней помощи.

Он достал из сигаретницы «косячок», зажег, глубоко затянулся, передал Джейн. Улыбаясь, наблюдал, как она набирает полные легкие дыма, а потом медленно выдыхает его.

— Ну как?

— Потрясающе. — Внезапно она хихикнула. — Такого со мной никогда не было. Всего две затяжки, а я уже готова.

Пастырь рассмеялся, забрал у нее «косячок».

— Должно быть, «травка» качественная. Впрочем, лучших специалистов, чем Чарли и Мелани, пожалуй, и не сыскать.

— Тебе их недостает? — Она протянула руку за «косячком». Вновь захихикала. — Недостает твоего маленького гарема? Другой женщины на каждую ночь, да еще по своему выбору?

Ей ответил смех Пастыря.

— Хочешь знать правду?

Джейн кивнула. Опять раздался смех.

— Будь уверена, недостает.

Джейн затянулась, положила окурок в пепельницу, протянула к мужу руки.

— Иди сюда, дурачок. Тебе пора уяснить, что гарема из одной женщины более чем достаточно.

Четверть часа спустя он вошел в кабинет. Джести Рэндл, мистер Крэйг и миссис Лейси сидели на диване, на столике перед ними стояли три пустые чашечки. Пастырь пододвинул стул, сел напротив. Секретарь принесла ему кофе.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Еще кофе?

— Нет, благодарю, — ответил Рэндл.

Остальные согласно кивнули.

Пастырь посмотрел на секретаря.

— Пока все, мисс Грант. Благодарю вас. — Он отпил кофе, а как только за ней закрылась дверь, поставил чашку на стол. И перешел к делу. — Чем вызван ваш столь ранний визит?

Рэндл откашлялся.

— Мистер Крэйг, миссис Лейси и я очень встревожены твоими пораженческими настроениями.

— Пораженческими? — сухо переспросил Пастырь.

— Да. У нас создалось впечатление, что ты не представляешь себе, как улучшить наше положение.

— Так я вопрос не ставил, — покачал головой Пастырь. — Я лишь подчеркнул, что возможности теле-проповедников использованы уже на все сто процентов и большего им не добиться.

— Мы с тобой не согласны.

— Почему вы промолчали на заседании?

— Я не видел смысла что-либо там говорить. Подумал, что мы все можем обсудить в тесном кругу. В конце концов, остальные не более чем наемные работники.

Пастырь кивнул.

— Понятно. — Он вновь отпил кофе. — Но вы не отреагировали на мое предложение инвестировать часть наших денег в местные церкви.

— Мистер Крэйг и миссис Лейси разделяют мое мнение. С тем же успехом мы могли бы выбросить наши деньги.

— У вас есть лучшее предложение?

Рэндл повернулся к Крэйгу.

— Дик, это больше по вашей части. Скажите доктору Толботу, какие бы мы рекомендовали меры.

Крэйг посмотрел на Пастыря.

— Вы, разумеется, знаете, что я и миссис Лейси с давних времен поддерживаем тесные контакты со многими баптистскими евангелическими церквями.

Пастырь кивнул.

— Всем известно, сколь много сделали вы для блага христианской церкви. Мне лестно, что вы проявляете такой интерес к нашим делам, и я с удовольствием выслушаю ваши предложения.

Крэйг улыбнулся.

— Благодарю, мистер Толбот.

— Пустяки, мистер Крэйг. Я говорю совершенно искренне.

Крэйг чуть помягчел.

— По нашему убеждению проблема, вставшая перед этой церковью, заключается в том, что она держится чуть в стороне от движения христиан-евангелистов.

— Вы говорите о тех, кто называет себя новыми правоверными христианами?

Крэйг кивнул.

— В определенном смысле. К примеру, мы не поддерживаем тесных контактов с «Моральным большинством»[26], не помогаем им в их борьбе за возвращение традиционных американских ценностей.

— Надеюсь, вы простите мне мое невежество, мистер Крэйг, но я не понимаю, каким образом нашей церкви может помочь союз с политической организацией.

— Активное участие в их начинаниях привлечет к нам повышенное внимание, как произошло с Фолуэллом. Ранее Фолуэлл был одним из многих проповедников. Теперь в Соединенных Штатах его имя известно всем.

— Я по-прежнему не вижу, какая от этого польза церкви. У меня сложилось впечатление, что у Фолуэлла серьезные финансовые затруднения. Если верить тому, что он говорит, его церковь находится под постоянной угрозой банкротства.

— Дела у него не так уж плохи, — возразил Крэйг. — У доктора Фолуэлла есть проблемы с оплатой счетов, но с ними сталкиваются и остальные. Те же Орэл Робертс, Джим Бэккер, Пат Робертсон. Даже Джимми Сваггарду приходится нелегко с его программой помощи нуждающимся в странах Третьего мира. Денег на всех не хватает. Мы должны прилагать максимум усилий, чтобы сохранить свою долю.

Пастырь смотрел ему в глаза.

— При всем уважении к деятельности упомянутых вами проповедников, мистер Крэйг, не находите ли вы связи между уменьшением аудитории религиозных телепрограмм за последние два года и их увлечением политикой и попытками навязать стране свое видение моральных норм?

— Не думаю, что одно каким-то образом связано с другим, — отрезал Крэйг. — А что советуете вы? Зарыться головой в песок, словно страусы, и позволить демонам коммунизма и аморальности править бал в нашей стране, как они это делают уже добрых сорок лет?

— Нет, я в это не верю, мистер Крэйг, — покачал головой Пастырь. — И у меня нет сомнений, что Бог хочет, чтобы мы сражались с дьяволом на более широком фронте, чем дозволяет политика.

— Если вы имеете в виду телевидение, то этого недостаточно, — не без сарказма ответил Крэйг.

— Я согласен, что этого недостаточно, мистер Крэйг, — кивнул Пастырь. — Я говорю о церквях, что разбросаны по всей Америке. Именно в Его доме мы должны биться с дьяволом.

— Доктор Фолуэлл полностью разделяет эту точку зрения.

Известно ли вам, что он помог более чем тремстам выпускникам колледжа Свободных баптистов основать свои церкви? И планирует в ближайшие десять лет создать еще несколько тысяч церквей?

У меня нет оснований сомневаться в ваших словах, мистер Крэйг. Вполне возможно, со временем в Америке не останется места ни для каких других баптистских церквей, кроме как для Свободных баптистов. И будет очень печально, если такое произойдет, потому что для меня главным достижением баптистской веры является то, что каждый священнослужитель и каждая церковь абсолютно независимы в своей свободе проповедовать слово Божье.

— Но это прогрессивное направление, доктор Толбот. Мы, американцы, знаем, что большая компания все сделает лучше, чем маленькая, пусть независимая, но плохо укомплектованная и испытывающая хронический недостаток в средствах.

Пастырь помолчал, затем повернулся к миссис Лейси.

— Вы с ним согласны?

— Да, — кивнула она. — Мы должны объединиться ради достижения общей цели. Вместе мы сможем свернуть шею аморальности, которая угрожает уничтожить Америку.

— А вы, мистер Рэндл?

— Я не вижу другого пути, сынок, — ответил старик. — Это единственный способ привести к власти людей, которые будут оберегать нашу экономику. Политики слышат лишь те голоса, которые могут повлиять на итоги выборов. Если мы хотим, чтобы законы изменялись во благо наших интересов, мы должны занять еще более твердые позиции и преумножить свое могущество. Хотя и теперь мы сумели добиться избрания президента Рейгана и контроля над сенатом, более половины членов которого — республиканцы.

Пастырь все смотрел на него.

— Сочтете ли вы за дерзость мои слова, если я скажу, что благодаря изменениям в налогообложении и отказу от государственного контроля над ценами на нефть доходы ваших многочисленных компаний в этом году возрастут более чем на сто миллионов долларов?

— Сочту, — резко ответил старик. — До этого никому нет дела.

— Сочтете ли вы за дерзость, — вкрадчиво продолжил Пастырь, — если я спрошу, сколько вам лет?

— Сочту за глупость! — рявкнул Рэндл. — Все знают, сколько мне лет. Шестьдесят восемь.

Пастырь с трудом сдержал улыбку. Старику давно перевалило за семьдесят.

— Из сказанного мистером Крэйгом я понял, что план доктора Фолуэлла рассчитан на десять лет. Вы хотите так долго ждать?

— Куда ты, черт побери, клонишь? — Рэндл побагровел от ярости.

— А если я скажу, что можно достичь того же результата всего за два года, затратив примерно десять миллионов долларов?

Рэндл пронзил его взглядом.

— Ты, видать, сумасшедший.

— Кентуккские жареные цыплята[27].

— Ты совсем спятил.

— Закусочные «Макдональдс». — Тут Пастырь увидел, как зажглись глаза старика. Тот начал смекать, что к чему. — Мне продолжать?

Рэндл кивнул.

— Предоставление льгот, разнообразные скидки, помощь материнской компании. Следующий шаг после ти-ви. У них это получилось, получится и у нас. В стране не меньше десяти тысяч баптистских церквей, влачащих жалкое существование во многих городках и деревнях. Если мы предложим им наш опыт, да еще подкрепим его финансовыми вливаниями, у нас появится сколь угодно большая сеть Домов Господних церкви триумфа христианской Америки.

— Сукин ты сын! — В голосе старика слышалось неподдельное восхищение. Тут он осекся и повернулся к миссис Лейси. — Извините, мадам. — Он вновь посмотрел на Пастыря, губы его разошлись в широкой улыбке. — Не зря я выделил тебя среди других. Ну ты и хитер.

— Я думаю, у тебя поехала крыша, Пастырь, — Джо покачал головой. — На национальном телевидении еще не было проповедника-ниггера, за исключением преподобного Айка, и того подняли на смех.

— Значит пора появиться проповеднику, которого воспримут всерьез.

— Если он тебе нужен, где ты его возьмешь? Я знаю только одного. В Лос-Анджелесе. Фред Прайс из Христианского центра Креншоу. Его программу «Растущая вера» транслируют тридцать пять телевизионных станций. И пусть его еще не смотрит вся страна, мы ему не нужны. Он уже купил за четырнадцать миллионов старый кампус университета Пеппердайна в Лос-Анджелесе, чтобы построить для себя церковь на десять тысяч человек.

— Ты прав, он нам не подходит. По двум причинам. Во-первых, он ориентируются на черных среднего класса, которые хотят быть такими же как белые, но все-таки желают слушать проповедника-негра. Во-вторых, он, скорее всего, уже работает в паре с Орэлом Робертсом. Я слышал, он пожертвовал крупную сумму на строительство больницы Города веры, который Робертс возводит в Талсе[28],— Пастырь взял со стола компьютерную распечатку. — Тут у меня список более восьми тысяч баптистских негритянских церквей, каждую из которых посещает от ста пятидесяти до двухсот прихожан. Эти люди нуждаются в нас, мы можем им помочь. Ни одна из этих церквей не может оплатить свои расходы.

— Эти нас слушать не будут, — насупился Джо. — Они решат, что это очередной трюк белых, придуманный с одной целью — снова ограбить их.

— Обязательно послушают, если мы придем к ним, — возразил Пастырь. — Только пойду не я. Ты.

— Да ты совсем очумел. Я же не прочел ни одной проповеди.

— Тогда начинай практиковаться. Через две недели мы собираемся записать твою первую программу. — Пастырь рассмеялся, глядя на потерявшего дар речи Джо. — Не волнуйся, не так уж это и сложно. Держи Библию в одной руке, иногда поднимай ее над головой, а другой почаще стучи по кафедре. При этом смотри в объектив камеры и на сидящих в зале с видом человека, который написал хорошую книгу.

— Мы не сможем заполнить нашу церковь черными. В Техасе столько не найти.

— Я знаю, — кивнул Пастырь. — Кроме того, я не хочу записывать передачу в церкви. Интерьер ее слишком знаком телезрителям. Я думаю о другой площадке. Более похожей на негритянские церкви. Размерами поменьше, поуютнее. Мы будем снимать в первой часовне. Соберем в ней триста человек, а впечатление будет, словно их там как сельдей в бочке. — Он пристально посмотрел на Джо. — Так что скажешь, пастор? Попробуешь?

Джо вытаращился на него.

— Как ты меня назвал?

— Пастор. Такая передача не под силу обычному человеку.

— Восславим Господа, я только что получил новый чин, — физиономия Джо расплылась в улыбке. — Попробую, можешь не сомневаться!

Пастор Уиллард нервничал, то и дело поглядывал на часы.

— Начало седьмого, а никого нет, — наконец вырвалось у него.

— Люди еще ужинают, — заметил Джо. — По радио объявили, что их ждут к семи. Не волнуйтесь. Мы знаем, что делаем.

— Я молю Господа, чтобы вы оказались правы, — с жаром воскликнул Уиллард. Повернулся и посмотрел на громадный телеэкран, подвешенный над кафедрой. — Святой Боже. Да кто слышал о службе перед футбольным матчем?

Джо рассмеялся.

— Если не можешь их победить, присоединяйся к ним. Бары и кафе стали этим пользоваться, как только их владельцы заметили, что по понедельникам доходы падают. Так почему церкви не последовать их примеру?

— Люди должны приходить в церковь с желанием услышать слово Божье, — заметил пастор Уиллард.

— Главное — заманить их сюда, — ответил Джо. — А уж потом все будет зависеть только от вас.

— Вы уверены, что эта техника заработает?

Джо улыбнулся.

— Заработает. Мы все проверили. На самом деле все очень просто.

Он двинулся по проходу к кафедре, пастор последовал за ним.

Джо указал на пульт управления видеосистемой.

— Всего-то дел — нажимать на эти четыре клавиши. Посмотрите, какая четкая маркировка. «Видеофильм. Трансляция. Музыка. Микрофон». Вам надо лишь нажимать на соответствующие клавиши. Когда и на какую — написано вот на этом листке. А если вы что-то забудете — не беда. Программа записана в блоке памяти и будет выполняться автоматически.

Пастор Уиллард смотрел на пульт управления.

— Действительно, волноваться не о чем. Я умею пользоваться этой машиной. А если что-то случится и она не заработает?

— Случиться ничего не может, — заверил его Джо. — А если и случится… вы же проповедник, не так ли? Прочтете им проповедь.

Уиллард улыбнулся.

— Вот с этим я справлюсь.

— Музыка зазвучит в половине седьмого, — напомнил Джо. — В половине восьмого вы подойдете к кафедре и пустите видеофильм. Его продолжительность пять минут, потом вы нажмете клавишу «Микрофон» и начнете говорить. У вас будет двадцать пять минут. Ровно в восемь автоматически включится трансляция матча. В перерыве вы поговорите с ними пятнадцать минут, затем начнется вторая половина. После матча еще один фильм, вы скажете им напутственные слова, а уходить они будут под музыку.

— Это уже не та церковь, к которой я привык, — вздохнул Уиллард.

— Это современная церковь, — заулыбался Джо. — Когда-нибудь все церкви станут такими. Бог дал нам электронику не только для того, чтобы мы пользовались ею в миру, но и чтобы мы лучше служили Ему.

Появились первые прихожане. Джо посмотрел на них, перевел взгляд на старика.

— Включайте музыку, брат Уиллард. А потом вы можете пойти к двери и встретить вашу паству.

— Ниггеры! — пренебрежительно бросил Рэндл. — Поначалу твоя идея льгот показалась мне блестящей. Но тысяча четыреста негритянских церквей на пятьсот тридцать обычных баптистских — это уж чересчур. Еще немного, и они заполонят Черчленд, не оставив места для белых.

Пастырь посмотрел на него.

— Места тут достаточно, и вы это знаете.

— Может, и достаточно, — с неохотой согласился Рэндл. — Но какой уважающий себя белый захочет остановиться в отеле, зная, что в соседнем номере спит ниггер? Или что другой ниггер спал в этой самой кровати прошлой ночью?

— И ел в том же ресторане? — сухо спросил Пастырь.

Сарказма в его голосе Рэндл не уловил.

— И это тоже.

Пастырь покачал головой.

— Возможно, им это не понравится, но придется с этим примириться. Помимо того, что в подобном отношении к черным нет ничего христианского, в нашей стране приняты законы о равенстве людей независимо от цвета их кожи.

— Это те самые законы, от которых мы стараемся избавиться, — отрезал Рэндл. — И надеюсь, добьемся этого.

Пастырь молчал.

— Разве ты не понимаешь, сынок, — теперь Рэндл говорил куда спокойнее, — что этот путь ведет к крушению баптистской церкви?

— Я так не думаю, — возразил Пастырь. — Вам же известно, что из более чем восьмидесяти тысяч баптистских церквей почти половину составляют негритянские? Из каждых десяти баптистов четверо — черные. Мы прогнали через компьютер некоторые статистические данные и получили очень интересные результаты. Через десять лет черных среди баптистов будет больше, чем белых.

Рэндл вытаращился на него.

— Я тебе не верю.

— Могу показать вам распечатку. Программу готовила Джейн.

— Плевать мне на твои распечатки. Я не хочу, чтобы ниггеры бегали по моей земле.

— Вы имеете в виду Черчленд?

— Вот именно. Земля и все, что на ней построено по-прежнему принадлежат мне.

Пастырь ответил ему долгим взглядом.

— Вы хотите, чтобы мы перебрались в другое место?

— Я этого не говорил. Я лишь хочу, чтобы ты порвал с церквями для черных.

— Мне представляется, что это будет ошибкой. За год мы уже получили от них более полутора миллионов долларов, и наши успехи вдохновили других телепроповедников. Пат Робертсон уже готовит для своего помощника Бена Киншоу передачу, ориентированную на негров, Орэл Робертс помогает Фреду Прайсу из Лос-Анджелеса расширить круг телестанций, которые транслируют его проповеди, с тридцати пяти до ста.

— Джерри Фолуэлл в этом не участвует.

— Это не совсем верно. Я знаю, что выпускники и преподаватели колледжа Свободных баптистов все чаще и чаще появляются в церквях для черных, предлагают свою помощь. Они даже пообещали несколько стипендий неграм.

— Как ты это узнал?

— Ко мне поступило несколько жалоб из церквей, в которых они раздавали «Известия «Морального большинства». Мы провели расследование и выяснили, что многие черные недовольны, поскольку полагают, что политические цели, преследуемые этой газетой, направлены против них.

— Все потому, что они живут на социальное пособие, — фыркнул Рэндл. — И не хотят зарабатывать деньги.

— Это не так. Но я не стану с вами спорить. Некоторые негритянские церкви решили объединиться и издавать свою газету. Они обратились к нам за помощью.

— Это уж слишком. Я говорил тебе, что их цель — подмять нас под себя. Ты, разумеется, отказал.

Пастырь покачал головой.

— Я не мог. Откликаться на просьбу паствы — обязанность церкви. Это основной догмат баптистской веры. Каждая церковь имеет полное право определять свою политику в толковании Святого писания и участия в общественной жизни. Именно поэтому в нашей стране существует более двадцати баптистских течений.

— Ты не ответил на мой вопрос, — Рэндл не пожелал углубляться в теологию. — Что мы намерены для них делать?

— Уже сделали, — Пастырь взял со стола восьмистраничную газету и положил перед стариком.

Рэндл уставился на газету. На первый взгляд она выглядела точь-в-точь как «Известия «Морального большинства», поскольку использовались те же шрифты. Но буквы в названии были другие: «ИЗВЕСТИЯ «НАИБОЛЬШЕГО МЕНЬШИНСТВА». И ниже шрифтом помельче: «Другая сторона медали». На первой странице, слева вверху, под заголовком «Кредо» красовалась фотография Джо с подписью «Преподобный Джозеф Вашингтон». Начиналась передовица следующим абзацем:

«Газета основана с верой в то, что богопослушные христиане могут поддерживать не одну, но разные точки зрения, и каждый из них имеет равные права на высказывание собственного мнения. Мы намерены предоставлять слово любому христианину, независимо от того, совпадают ли его взгляды с нашими собственными, демонстрируя тем самым истинную независимость любой баптистской церкви и общины».

— Святое дерьмо! — воскликнул Рэндл. Он оторвался от газеты и посмотрел на Пастыря. — Это же революция! Ты даже поместил на первой странице фотографию этого ниггера и назвал его редактором и издателем. Почему бы тебе не передать ему заботы и обо всем остальном?

— Уже передал. Я знал, что присутствие черных в Черчленде вам не понравится. Кроме того мы физически не сможем управляться со всем, что связано со льготными операциями. Поэтому мы переводим департамент Дома Господнего, ведущий это направление, в Лос-Олтос.

Рэндл молча смотрел на него.

— Так что можете не беспокоиться: черных в Черчленде не будет.

— А что будет?

— Обычная повседневная работа.

— А деньги?

— Учет и распределение будут вестись через наши компьютеры.

Рэндл задумался.

— Эти ниггеры тоже будут голосовать. Как мы сможем контролировать их?

Пастырь улыбнулся.

— Дав им возможность высказывать собственное мнение и говоря им правду. В конце концов им решать, на какую сторону встать. И не забывайте о нашей главной цели.

— Какой еще цели?

— Наша задача — распространять слово Божье, а не использовать церковь для утверждения политической доктрины.

— И чего, по-твоему, ждать от этой газетенки?

— Того же, что и от «Известий «Морального большинства». Это совершенно независимое издание, никак не связанное с Домом Господним. Точно так же, как и «Известия «Морального большинства» полностью независимы от колледжа Свободных баптистов. У нас главный редактор Джозеф Вашингтон, а «Известиях «Морального большинства» — Джерри Фолуэлл.

— Ты нарываешься на неприятности. Многие белые, ранее посылавшие нам пожертвования, отвернутся от нас.

— Я в этом сомневаюсь. Наши компьютеры также показывают, что среди белых ничуть не меньше, по сравнению с черными, людей, которые чувствуют, что наше общество отторгает их.

— Мне кажется, ты слишком уж доверяешь компьютерам.

— Возможно, — кивнул Пастырь. — Но, помнится, вы как-то сказали мне, что в современном мире без компьютера не управиться. И пока они нам только помогали.

Старик тяжело поднялся.

— Нашим высокопоставленным друзьям это не понравится.

Встал и Пастырь.

— Если я им не подхожу, пусть так и скажут. Я тут же уйду. С ними у меня нет никакого договора. Только с Богом.

— Мы начали терять зрителей, — доложил Маркус. — Согласно данным «Эрбитрон компани» только в декабре их число уменьшилось на сто тысяч.

Пастырь повернулся к Беверли.

— Как наши сборы?

— Чуть снизились. Но уменьшение зрительской аудитории сказывается лишь через месяц-другой.

— А другие религиозные программы?

— Тоже теряют зрителей, но не столь интенсивно.

— Это экономический спад, — предположил Пастырь. — Он бьет по нам всем.

— Не совсем так. Мы обратились к Эй-ар-ай[31] с просьбой сделать выборку в Голливуде по нашим последним передачам. Зрителям скучно. Нам надо как-то оживить наше шоу.

Пастырь молчал.

— В этом нет ничего необычного, — продолжил Маркус. — Вы видели специальные рождественские выпуски? Орэл Робертс пригласил сестер Леннон, Кроффта с куклами, а его сын пел и танцевал, подражая Фреду Астору, в окружении красавиц в длинных юбках. Звезды кино приняли участие в программе Джима и Тэмми Бэккер. А Роберт Шаллер выложил миллион долларов на рождественскую службу, обратившись к постановщику из нью-йоркского «Радио сити мюзик-холла».

Пастырь заулыбался.

— Наверное, нам пора закрывать лавочку. Мне уже поздно петь и танцевать.

— Я говорю серьезно, Пастырь. Мы должны что-то делать.

— Я вас понимаю, Маркус. Но что? Я не собираюсь устраивать из службы мюзикл, не могу, как Пат Робертс, приглашать гостей и брать у них интервью по ходу службы. Мне не дано лечить людей перед камерами, как это делает Эрнст Энгли. Я не сумею, как Джерри Фолуэлл, продавать участки в несколько квадратных футов на горе Свободы. Мне по силам лишь поделиться с теми, кто слушает меня, своей верой в Господа нашего.

— Жаловаться нам не на что. До сих пор этого хватало. Но любая, даже самая лучшая телепередача, приедается за пять лет. Для телевидения пять лет — большой срок. Но теперь пришла пора что-то менять, иначе мы останемся без зрителей.

— У вас есть предложения? — спросил Пастырь.

— Я прорабатываю несколько вариантов, но пока не нашел ничего стоящего.

— Могу поделиться с вами еще одним. Помните старую передачу «Дорога шестьдесят два»? Два парня переезжают в спортивном автомобиле из города в город и везде с ними происходят разные приключения? — Маркус кивнул. — Мы можем воспользоваться этим приемом, но с учетом современных реалий. Возьмем двух парней, назовем их Иисус и Петр. Вместо спортивного автомобиля посадим их в пикап. И дадим задание — найти в каждом городе закоренелого грешника и привести его к Богу.

Маркус вскинул глаза на Пастыря.

— Вы не принимаете мои слова всерьез, Пастырь. Я восхищаюсь вашей искренностью. Но как друг я должен предупредить вас, что трое правоверных членов нашего совета директоров только и ждут, чтобы вы дали слабину, а уж потом набросятся на вас, словно стая голодных волков.

Пастырь помолчал. Он наконец понял, что побудило Линкольна придти к нему.

— Благодарю за предупреждение, Маркус. Я буду настороже. Продолжайте разрабатывать ваши варианты. Возможно, и я придумаю что-нибудь интересное.

Маркус поднялся:

— Пока я могу предложить лишь одно. Добавьте драматизма в ваши проповеди. Для проповедников дьявол и адские муки всегда были самым ходовым товаром.

— Я попробую, Маркус. Спасибо вам.

После ухода Линкольна он повернулся к Беверли.

— Что ты на это скажешь?

— Он во многом прав, — ответила она. — Но я не забываю о том, что он всегда работал на Рэндла. Может, его появление здесь — предупредительный выстрел, цель которого — вернуть тебя в наезженную колею.

Пастырь кивнул.

— Это не исключено. Но, если они ищут ссоры, мне их не остановить. Придется ждать, пока они нанесут удар. Она было приподнялась, но он знаком остановил ее.

— Не уходи, Беверли. Я хочу поговорить с тобой.

Она вновь опустилась в кресло.

— Да, Пастырь.

Он долго смотрел на нее.

— Ты ожидала, что все так повернется?

Помедлив, она покачала головой.

— Нет.

— И я тоже.

— Мне очень жаль, Пастырь.

Он печально улыбнулся.

— Жалеть тут не о чем. Я сам выбрал этот путь. Никто меня не заставлял.

Они помолчали, потом он продолжил.

— Иногда у меня возникает ощущение, что нам следовало по-прежнему кочевать с тентом. Пусть с постоянными трудностями, пусть без денег, но зато куда веселее.

— Ничего бы не получилось. Ты не мог не подняться на следующую ступень.

— Наверное, ты права. — Они посмотрели друг другу в глаза. — Что ты сделала с деньгами, что лежали в чемоданах?

— Я их инвестировала.

— Зная тебя, можно предположить, что теперь они превратились в целое состояние?

— Так оно и есть.

— Тогда почему ты продолжаешь тянуть этот воз?

— Из-за тебя. Из-за Джо. — Она задумалась. — Полагаю, ты мне по-своему нравишься. Да и никому не дано вернуться в прошлое.

— Я тебя понимаю. — Пастырь открыл сигаретницу, подтолкнул ее к Беверли. Та покачала головой. Он закурил, выпустил в потолок струю дыма. — В этом году мне исполнится сорок два года.

Она промолчала.

— Говорят, в этом возрасте у мужчин наступает кризис. Начинается вторая половина жизни.

Беверли рассмеялась.

— Вторая половина начинается в пятьдесят.

Пастырь улыбнулся.

— Мне сразу полегчало. Я-то уже заволновался.

— Успокойся, волноваться тебе не о чем.

— Вот и прекрасно.

— Я хочу тебя кое о чем попросить, — продолжила Беверли после короткой паузы.

— Я тебя слушаю.

— Я бы хотела поехать в Лос-Олтос к Джо. Тут мне очень одиноко. Девушки уехали, а других подруг у меня не было. И потом, что это за семейная жизнь, если видишься с мужем раз в месяц?

— Я не могу удерживать тебя.

— Разумеется, я не уеду, пока не найду себе замену.

— Это я знаю. Завтра и займись этим.

— Спасибо тебе, Пастырь.

— Мы должны что-то сделать с нашим частным счетом.

— Все уже давным-давно сделано. Деньги поступают в трастовую компанию в оффшорной зоне. Номер счета известен только мне. К сожалению, я не знаю, как переводить туда деньги без моего участия.

— Думаю, нам пора прикрыть эту операцию. Полагаю, денег там достаточно, чтобы справиться с любой непредвиденной ситуацией.

Беверли посмотрела на него.

— Странный ты человек, Пастырь. Тебе действительно наплевать на деньги.

— С чего ты это взяла?

— Ты никогда не спрашивал меня, сколько денег на этом счете. Тебе не хотелось это знать?

— Разумеется, хотелось. Но я как-то не задумывался об этом. Я знал, что этим счетом занимаешься ты.

Она улыбнулась.

— Я могла бы постоянно обкрадывать тебя, а ты ничего бы не узнал.

— Что бы ты ни делала, я все равно люблю тебя, — ответил Пастырь.

Глаза Беверли повлажнели.

— Ты все еще не спросил.

— Хорошо. Спрашиваю.

— Больше пяти миллионов долларов.

Пастырь присвистнул.

— Мне с трудом в это верится.

— Я представлю тебе полный отчет. Тогда ты поверишь.

— Я не предполагал, что накопится такая сумма. Теперь у тебя действительно есть работа.

— О чем ты?

— Нам надо найти способ использовать эти деньги на помощь самым нуждающимся. В этом мире слишком много больных и голодных, чтобы деньги просто лежали в банке.

— Вспомни, ты завел этот счет на случай, что Рэндл попытается вышвырнуть тебя вон.

Пастырь встал, подошел к окну, выглянул. Один из автобусов Черчленда остановился у часовни. Пассажиры выходили на улицу и направлялись к дверям. Он повернулся, посмотрел на Беверли.

— Поверишь ли, мне теперь все равно, вышвырнет он меня или нет.

Она не ответила.

Пастырь вернулся к столу, встал рядом с Беверли.

— Я основал эту церковь, чтобы привести к Богу больше людей, и мне это удалось. И Рэндлу этих людей не остановить, буду я здесь или нет.

Джейн открыла дверь, заглянула в кабинет. Пастырь поднял голову, оторвавшись от документа, который читал. Она вошла.

— Уже третий час ночи. Ты собираешься ложиться спать?

— Сначала я должен просмотреть эти бумаги. Завтра заседание совета директоров.

Она села в кресло.

— Католики абсолютно правы, запрещая священникам жениться.

Он положил бумагу на стол.

— Почему ты упомянула об этом?

— Потому что опять подумала о нашей совместной жизни.

Невозможно одновременно быть священником, мужем и отцом. На все не хватает времени. Приходится устанавливать приоритеты. И теперь я знаю, что у тебя на первом месте.

— Тебе известно, сколько у меня работы.

— Известно.

— И легче не становится. Наоборот, наваливается все новая работа.

— А для нас остается все меньше и меньше времени. Раньше мы иногда проводили вечер вместе. За последние три или четыре месяца нам только однажды удалось пообедать в кругу семьи.

Он молчал.

— И я уже не помню, когда мы в последний раз трахались. Я не так уж наивна и понимаю, что огонь, горевший столь ярко при наших первых встречах, не может пылать с той же силой, но с моей стороны логично предполагать, что хоть какие-то искорки да остались. Я не могу не думать о том, что тебе, возможно, скучно со мной, что я тебя не возбуждаю, а может, ты ищешь утех на стороне.

— Дело не в этом, — ответил он. — Мне сорок один год, и во мне поубавилось юношеской энергии.

— Виноват не возраст, а твоя работа. Вот куда уходит вся твоя энергия.

— Ты, скорее всего, права.

— Не знаю, что происходит со мной. — Ее глаза наполнились слезами. — Ты даже не представляешь себе, что мне приходится делать, чтобы уснуть. Иногда я принимаю таблетки. А случается, выкуриваю «косячок», а потом воображаю черт знает что и мастурбирую до полного изнеможения.

— Извини. Я и подумать не мог…

Она вскочила.

— Конечно, не мог. Разве ты можешь о чем-то думать помимо своей работы? По сравнению с ней все остальное — ничто!

Она сорвала с плеч халат и через стол швырнула в него. Ее обнаженное тело блестело в свете настольной лампы.

— Посмотри на меня! Ничего не изменилось. Все осталось таким же. Я не состарилась и не превратилась в уродину.

— Нет. — Он смотрел на Джейн. — Ты прекрасна.

— Нет, ты прекрасна, — с сарказмом повторила она. — Скажите мне, мистер Пастырь, если бы перед вашим столом разделась другая женщина, вы бы тоже не сдвинулись с места и отреагировали вежливым «ты прекрасна»?

Молча он поднялся, с халатом в руках обогнул стол, направился к ней. Попытался накинуть халат ей на плечи.

Она вывернулась, и халат упал на пол.

— Не трогай меня! Мне не нужно, чтобы ты трахал меня из жалости!

Она шагнула к двери, открыла ее.

— Ты был прав, — холодно продолжила она. — Какая же я дура. Мне следовало сделать аборт, как ты и предлагал!

Несколько мгновений он смотрел на закрывшуюся дверь, поднял халат, вернулся к столу. От халата шел слабый запах ее духов. Он бросил халат в кресло, сел за стол, долго смотрел на халат. Наконец, положив на стол сцепленные руки, коснулся их лбом.

— Я ничего не понимаю, Господи, — прошептал он. — Объясни мне. Что со мной происходит?

Пастырь закончил читать текст, написанный на листке бумаги, который он держал в руках, поло жил его на стол. Звукооператор прокрутил пленку назад, включил запись, чтобы режиссер мог ее прослушать.

Вот и режиссер поднял руку с сжатыми в кулак пальцами, показывая, что он доволен качеством, снял наушники.

— Думаю, это пойдет, доктор Толбот. Если вы снимете телефонную трубку, мы подключим магнитофон к вашей линии, чтобы вы сами услышали, как это звучит.

Пастырь кивнул и потянулся к телефону Звукооператор вновь прогнал пленку назад и включил запись. В ухе раздался его собственный голос:

— Благодарю вас за звонок в церковь Дом Господний. Вы слышите записанный на пленку голос доктора Эндрю Толбота. Мы приносим наши извинения, но все линии в данный момент заняты. Вас соединят с первым же освободившимся консультантом. А пока воспользуйтесь преимуществом бесплатного звонка и послушайте Благодарственную молитву в исполнении сестры Ареты Франклин[32]. Но сначала, услышав длинный гудок, продиктуйте ваши имя, фамилию и адрес, чтобы мы могли соединить вас с консультантом, который знаком с особенностями вашего региона, а потому сможет оказать вам действенную помощь».

Последовал длинный гудок. Затем тридцатисекундная пауза и вновь послышался его голос.

— Благодарю вас. Да благословит вас Бог. И помните, Иисус любит вас. — Тут же зазвучала музыка, и Пастырь положил трубку.

— Все нормально, доктор Толбот?

Пастырь кивнул.

— Отлично.

Режиссер заулыбался, посмотрел на звукооператора.

— Складывайся. — Он подошел к столу и взял микрофон. — У вас получается все лучше, доктор Толбот. На три записи нам хватило одиннадцати дублей. На четыре меньше, чем в прошлый раз.

Улыбнулся и Пастырь.

— Спасибо вам. Вам удается добиться того, что голос звучит очень естественно.

— Благодарю вас, сэр. — Режиссер направился к звукооператору, на ходу сворачивая шнур.

Звукооператор вытащил штекер из магнитофона и поднялся. Они направились к двери. Взявшись за ручку, режиссер оглянулся.

— До свидания, сэр. Хорошего вам вечера.

— И вам тоже, — ответил Пастырь.

Дверь за ними закрылась. Каждый месяц в автоответчик вводилась новая запись. Суть оставалась неизменной, но текст чуть обновлялся, и песня заменялась на другую. Независимо от наличия свободных линий, этой записи придавалось особое значение. Именно она позволяла получить имя, фамилию и адрес абонента, которые тут же вводились в компьютер.

Консультационный центр занимал целое здание в Форт-Уорте. В Черчленде не было места для расселения персонала. В центре работало более сотни сотрудников, которым помогали от восьмисот до девятисот добровольцев. Основная нагрузка приходилась на ночные, разумеется, свои для каждого региона, часы, от полуночи до пяти утра. Часы одиночества, когда прекращали работу телестудии и люди оставались наедине со своими заботами и тревогами.

Абонент не слышал, как консультант снимал трубку. Связь устанавливалась односторонняя, чтобы последний мог вывести на стоящий перед ним дисплей имя, фамилию и адрес абонента. Семьдесят процентов консультантов составляли женщины, но все, женщины и мужчины, отличались (отбор проводился жесткий) теплыми, дружелюбными, сочувственными голосами. К абоненту, нажав соответствующую кнопку на телефонном аппарате, они обращались по имени, называя себя братом или сестрой, благодарили за звонок, спрашивали, чем они могут помочь. Они никогда не торопили абонента, показывая, что времени у них сколько хочешь, решая попутно поставленную перед ними задачу: получить как можно более полную информацию об абоненте и возникших у него проблемах, которую незамедлительно заносили в память компьютера. Они всегда помогали советом, обычно приводя цитату из Библии, хорошо знакомую абоненту. Цитаты высвечивались на дисплее по мере того, как компьютер классифицировал проблемы абонента в соответствии с заложенный в него программой. Если возникала необходимость, консультант вместе с абонентом произносили короткую молитву. Разговор заканчивался, когда абоненту сообщался адрес ближайшей церкви, связанной договором с Домом Господним, и обещанием, что вскоре абонент получит письмо от пастора этой церкви с приглашением зайти и переговорить с ним лично, не связывая себя обязательством присоединиться к общине или пожертвовать церкви некую сумму денег. (Письмо посылалось непосредственно консультационным центром на бланке местной церкви с факсимильной подписью пастора, церковь же получала копию для ознакомления.) Разумеется, будь на то желание абонента, он мог пожертвовать какие-то деньги непосредственно Дому Господнему в Черчленде, дабы покрыть толику расходов на поддержание службы помощи таким же, как он, но на сугубо добровольной основе. Независимо от того, посылался чек или нет, абоненту внушалось главное: какой бы ужасной ни казалась жизнь, завтра она станет лучше, потому что Иисус любит тебя.

В последние несколько лет число ежедневных звонков не превышало тысячу, но экономический спад и увеличение безработицы добавили еще две или три сотни звонков. Девяносто процентов звонящих посылали чек на пять или десять долларов. Пожертвования в местные церкви не поддавались точному учету, но некоторые исследования показывали, что каждый абонент в среднем жертвовал тридцать долларов, то есть шестьсот тысяч звонков приносили восемнадцать миллионов долларов в год.

Два часа спустя, когда зазвонил телефон, он все еще сидел за столом.

— Они согласны! — Голос Маркуса звенел от радости. — Я только что вернулся в отель. Адвокаты работают над контрактом, чтобы завтра мы смогли его подписать.

— Поздравляю. Их программа станет для нас жемчужиной. Они нравятся всем. Методистам, баптистам, пресбитерианцам, даже прихожанам англиканской церкви.

— Одна зацепка, правда, осталась, — продолжил Маркус. — Они не подпишут контракт, пока не увидятся с вами и вы лично не подтвердите все, что я им наобещал.

— Я с удовольствием встречусь с ними. Приведи их завтра сюда.

— Они не смогут. Завтра вечером они участвуют в специальной программе Боба Шаллера. Вам придется прилететь в Лос-Анджелес, если вы хотите подписать контракт до заседания совета директоров.

— Ничего не получится. Завтра утром я должен быть в Далласе.

— Отложите поездку. Важнее этого контракта сейчас ничего нет.

Пастырь молчал. По-своему Маркус был прав. Как, впрочем, и Джейн. Церковь подмяла под себя его личную жизнь. Но с этой проблемой сталкивались жены всех пасторов. С другой стороны, может, и не стоит так сразу мчаться в Даллас. Сейчас она кипит от гнева. Несколько дней раздумий успокоят ее. Возможно, жизнь в Черчленде уже не покажется ей столь ужасной.

— Хорошо. Сколько туда лету?

— Около трех часов.

Пастырь задумался. С Лос-Анджелесом два часа разницы. Утром ему надо кое-что сделать, к десяти он освободится, три часа лету…

— Я прилечу на «Черчленд-2». Ждите нас к одиннадцати.

— Обязательно.

Пастырь положил трубку, нашел сигарету, закурил. Не нравился он себе, совершенно не нравился. Джейн оказалась права, сказав, что в Даллас он завтра утром не попадет. Что ему помешает какое-то более важное дело. Но опять же не следовало ей противопоставлять себя церкви. Любовь к Иисусу не мешала ею любви к ней.

И тут внезапная мысль заставила его сердито вдавить окурок в пепельницу. А что, если она права в другом, в том, чего не осознавала сама. Они поженились не потому, что он без памяти влюбился в нее. Да, он любил ее, но по-своему, так же, как и многих других. Может, суть в том, что он не способен на любовь, которую она от него требовала.

Длинный белый лимузин с затемненными стеклами подкатил к «Черчленд-2», как как только самолет остановился. Стюард открыл дверь, нажал кнопку выдвижения трапа.

Маркус уже ждал внизу.

— Долетели нормально? — спросил он, когда Пастырь сбежал по ступенькам.

— Превосходно, — Пастырь оглядел лимузин, улыбнулся. — С чего такая честь?

— Этот лимузин предназначен только звездам, — улыбнулся и Маркус. — Я подумал, что должен встретить вас по высшему разряду. Там есть все: бар, телевизор, два телефона, даже складной столик, на случай, что вам захочется что-то записать.

— Понятно, — кивнул Пастырь.

Шофер открыл дверцу. Пастырь нырнул в салон, Маркус последовал за ним.

— Черновик договора у меня с собой. Мы можем просмотреть его по пути в отель и обсудить изменения, которые потребуется внести, чтобы предложить адвокатам согласованное решение.

Пастырь повернулся к нему.

— Почему мы едем в отель?

— Я подумал, что вы захотите принять душ, переодеться. Я снял вам бунгало в «Беверли-Хиллз». Вы сможете попасть в него, минуя основной корпус. Встреча назначена после ленча, в половине третьего, у них дома.

Пастырь выглянул в окно. Они уже мчались по автостраде. В Даллас он мог попасть только к вечеру.

— Я думал, что осталось лишь подписать договор.

— Совершенно верно, — подтвердил Маркус. — Но в шоу-бизнесе свои правила. Двум минутам работы обязательно предшествуют два часа бесполезной говорильни.

— Ладно. Давайте договор.

Маркус разложил столик, открыл брифкейс, достал две папки, одну отдал Пастырю, вторую оставил себе.

— Все, как я и говорил. Но они хотят внести некоторые дополнения.

— Какие именно?

— Они хотят работать только тридцать девять недель в году, а на оставшиеся тринадцать приглашать гостей по своему выбору, разумеется, с нашего согласия. Я не стал возражать, поскольку наше согласие остается необходимым условием.

Пастырь кивнул.

— Дальше.

— Они хотят, чтобы программа называлась «Джимми и Ким Хикокс шоу».

— Годится.

— Они хотят распоряжаться продюсерским бюджетом.

— Пусть распоряжаются.

— Они хотят, чтобы программа стала совместным предприятием их компании и нашей церкви. В титрах должно значиться: «Продукция Хикокс-Черчленд». И они претендует на совместное с нами авторское право. В этом я им отказал.

— Почему?

— Потому что, если мы захотим как-то использовать видеозапись, нам придется спрашивать их разрешения. Я сказал, что продюсерский бюджет они получат, а авторские права останутся за нами.

— Они согласились?

— Еще нет. Попытаются уговорить вас. Если вы не поддадитесь, они, скорее всего, дадут задний ход.

— Буду тверд, как скала.

— Хорошо. И еще один вопрос остался открытым. Из-за него, правда, может полететь вся сделка. Они хотят записывать шоу в Лос-Анджелесе. Говорят, что гости, которых они намереваются пригласить, не поедут в Черчленд. Если нам придется арендовать студию здесь, производственные расходы возрастут вдвое. Мы не можем этого допустить.

— Как же мы выкрутимся?

— Не знаю, — честно ответил Маркус. — Я испробовал все и ничего не добился. Решать вам.

Пастырь на мгновение задумался.

— Можем мы что-нибудь предложить взамен?

Маркус покачал головой.

— Боюсь, что нет.

Пастырь посмотрел на него.

— Расскажи мне о них.

— Джимми — хороший парень. Добродушный, раскованный, точно такой, каким мы видим его на экране. Ким — другое дело. Серьезная дама. Глава семьи. Очевидно, ей не оставалось другого выхода после того, как он прокутил все деньги и поставил крест на их дальнейшей карьере, — Маркус глубоко вдохнул. — Я в этом не уверен, но у меня сложилось впечатление, что именно она решила переключиться на религиозные телепрограммы. По двум причинам. Во-первых, неплохо платят, а во-вторых, у них нет шансов вернуться на коммерческое телевидение.

— Вы хотите сказать, что настоящей веры в ней нет? И Бог для нее не более чем бизнес?

Маркус пожал плечами.

— Возможно. Но стопроцентной гарантии я, разумеется, дать не могу.

Пастырь кивнул, насупился, потом улыбнулся.

— Скоро мы это выясним.

— Как?

— Пожалуй, я уведу ее в другую комнату и помолюсь вместе с ней. — Выражение лица Маркуса заставило его рассмеяться. — Не расстраивайтесь. Я пошутил. Я знаю, что сейчас не время для молитв. Давайте лучше проверим крепость их позиций. Позвоните ее адвокату и скажите, что съемки шоу могут вестись только в Черчленде и нигде больше. Я на этом настаиваю. Если они не согласны, сделка отменяется. Скажите также ему, что я буду в отеле до двух часов. Если до этого времени я не получу их согласия на съемки в Черчленде, встречаться с ними мне смысла нет, и я сразу поеду в аэропорт.

Маркус уставился на него.

— Не слишком ли жестко? Вы не оставляете мне места для маневра.

— Не оставляю, — подтвердил Пастырь. — Мы ведем телетрансляции из Черчленда с тем, чтобы туда приезжало все больше людей. Если у нас это не получится, привлекательность их программы уменьшится вдвое.

— Если они не согласятся, мы останемся у разбитого корыта.

— Они не единственная рыбка в море, — Пастырь задумался. — Как насчет Пэта Буна? Его популярность ничуть не меньше, чем у Хикоксов.

— Мне сказали, что он заангажирован на год вперед. Потому-то я и не обратился к нему.

Пастырь посмотрел на Линкольна.

— Мы ставим телегу впереди лошади. Они еще не отказали нам. Давайте закончим с одним делом, а уж потом будем думать, как браться за другое.

Дверь им открыл Джимми Хикокс. Моложавый, подтянутый. Выглядел он лет на тридцать семь, хотя Пастырь знал, что ему за пятьдесят.

— Доктор Толбот, — он протянул руку. — Очень рад встрече с вами, сэр.

Пастырь улыбнулся, пожимая его руку.

— Я тоже, мистер Хикокс. Я с давних пор ваш поклонник.

— Как приятно это слышать. Я, кстати, всегда смотрю вашу передачу. Вам удается донести людям слово Божье. Этой стране нужны такие проповедники, как вы, посвятившие жизнь борьбе с дьяволом, грозящим подорвать основы американской семьи и уничтожить наш образ жизни.

Пастырь искоса глянул на Маркуса. Того явно позабавили слова Хикокса. Не вызывало сомнений, что тот ни разу не видел Пастыря на экране, иначе не стал бы восхвалять его на то, чего не было.

— Все мы стараемся выложиться до конца, мистер Хикокс.

— Зовите меня Джимми. Ким и остальные ждут нас в гостиной.

Под остальными подразумевались трое мужчин: их агент, менеджер и адвокат. Джимми представил их первыми. Пастырь пожал каждому руку, потом повернулся к Ким Хикокс. Взял ее за руку до того, как Джимми представил жену, и ей пришлось встать. Руку Ким он задержал в своей чуть дольше, чем требовали приличия, заглянул ей в глаза.

— Я думал, до вас мы никогда не дойдем. Но теперь я понимаю, в чем дело. Лучшее он припас напоследок. Я счастлив познакомиться с вами.

Она покраснела от удовольствия.

— И я рада нашей встрече, доктор Толбот. Если б вы знали, как мы горды вашим приглашением помочь вам в ваших праведных трудах во имя Господа.

— И меня порадовало быстрое решение всех спорных вопросов. Я вижу Божий промысел в том, что мы соединимся, работая Ему на благо.

Вновь она покраснела, уловив двусмысленность последней фразы.

Отвела взгляд.

— Кто-нибудь хочет «пепси-колы»? Может быть, чай или кофе?

— Мне ничего не надо. — Пастырь покачал головой. — К сожалению, у меня очень мало времени. Вечером я должен быть в Далласе.

— Как жаль, мистер Толбот, — воскликнула Ким. — Я думала, мы сможем поговорить о нашей программе.

— Мы поговорим, миссис Хикокс. Возможно, вам удастся выбраться на несколько дней в Черчленд. Вы убедитесь, что мы располагаем самым современным оборудованием и можем проводить съемки на самом высоком уровне.

Она кивнула.

— Я согласна, доктор Толбот. Это очень важный момент. Я бы хотела побывать у вас как можно скорее. Как насчет следующей недели?

— Меня это вполне устраивает, миссис Хикокс.

— Одну минуту, Ким, — вмешался Джимми. — Разве ты забыла, что на следующей неделе я пообещал Билли Грэхэму поехать с ним в Канаду?

Она улыбнулась, но в ее голосе появились властные нотки.

— Все так, дорогой. Но я уверена, что нам всем будет лучше, если следующую неделю я проведу в работе над программой вместо того, чтобы бесцельно слоняться по дому.

— Ты права, — кивнул Джимми. — Я как-то не подумал об этом.

— Не заняться ли нам бумагами? — вмешался в разговор Маркус. — Чем быстрее доктор Толбот подпишет контракт, тем раньше он окажется в аэропорту. Вечером он действительно должен попасть в Даллас.

Адвокат протянул Пастырю его экземпляр контракта, но тот покачал головой.

— Я не читаю контракты. Этим занимается мистер Линкольн. Я лишь расписываюсь там, где он укажет.

Он повернулся к Ким, держащую в руке свой экземпляр.

— Я уверен, что вы поступаете точно так же, миссис Хикокс. Предоставим это занятие опытным специалистам, таким как ваш муж и ваши помощники.

— Разумеется, доктор Толбот. — Она положила контракт на кофейный столик, замялась, не зная, то ли ей сесть, то ли нет.

Пастырь улыбнулся.

— У вас великолепный дом, миссис Хикокс. И мне говорили, — не знаю, правда ли это, — что одна из стен увешана «золотыми» дисками вашего мужа.

— Это так. В библиотеке. Хотите взглянуть?

— Хочу. Поверите ли, миссис Хикокс, но я никогда в жизни не видел «золотого» диска.

— Пожалуйста, зовите меня Ким. — Она повернулась к адвокату. — Позовите нас, когда все будет готово.

Пастырь последовал за ней из гостиной к лестнице в холле. Она поднялась на несколько ступенек, затем обернулась, посмотрела на него.

— Библиотека на втором этаже.

Их взгляды встретились.

— Я знаю. Я прочел об этом в той же статье, где было написано о «золотых» дисках. Она опять покраснела, молча повернулась и повела его в библиотеку. Открыла дверь, вошла, отступила в сторону.

— Пластинки на дальней стене, за столом.

Пастырь прошел к столу, мельком глянул на «золотые» диски, повернулся к Ким.

— Закройте дверь.

Она помедлила, затем подчинилась. Пастырь обошел стол, встал перед ним.

— Вы слишком далеко от меня.

Медленно, словно загипнотизированная, не отрывая от него глаз, она приблизилась, замерла в шаге от него. В голосе ее звучал испуг:

— Что вы со мной творите?

Он положил руки ей на плечи, почувствовал, как дрожит ее тело.

— Прежде чем я отвечу, вы, похоже, хотите мне что-то сказать.

Она опустила глаза.

— Я никому об этом не говорила.

— Скажите мне.

— Я не всегда была такой. Любила посмеяться, повеселиться. Как все. По однажды проснулась и увидела, что вышла замуж за пустышку, алкоголика, который сумел потерять все, ради чего мы трудились всю жизнь, потерять уверенность в завтрашнем дне и карьеру. Мне пришлось взять его в оборот. Я перепробовала все, но ничего не помогало, пока он не обратился к Богу. И я увидела в этом единственный для него способ вновь выйти в люди, служа Иисусу, занять место, которое ранее по праву принадлежало ему. — Она посмотрела на Пастыря. — Это вы хотели услышать?

— Восславим Господа! — с насмешкой воскликнул он. — Эта сказочка годится для Робертсона или Бэккера.

— Вы мне не верите?

— Верю. Но вы сказали мне то, что я, по-вашему хотел услышать. А не то, что я хотел узнать.

— Я вас не понимаю.

Пастырь сурово смотрел на нее.

— Выходя замуж, вы знали, что он голубой?

Она покачала головой.

— Нет, — прошептала едва слышно.

— Вот почему вы хотели записывать программу в Лос-Анджелесе? Боялись, что в таком маленьком городке как Черчленд, в отличие от Лос-Анджелеса, он не сможет укрыться от нескромных взглядов?

Она опустила голову.

— Да.

Рукой он поднял ее подбородок, так, чтобы она смотрела ему в глаза.

— Может, нам всем не стоит так рисковать? — задумчиво спросил он. — У меня хватает врагов. Если об этом узнают, из него сделают отбивную котлету ради того, чтобы добраться до меня.

— Не узнают! Я контролирую ситуацию. Иначе мы не продержались бы так долго. О его пристрастии никто не знает.

— Вы очень решительная женщина.

— Приходится быть такой, хотя я предпочла бы обойтись без этого. Я по-прежнему женщина, и ничто женское мне не чуждо. Но мы не всегда можем вести себя так, как хочется.

— Я уверен, что Бог понимает и прощает. Его милосердие распространяется не только на грешников.

— Но я грешница.

— Все мы грешники. Потому-то я и надавил на вас.

Она отступила на шаг.

— Не по той причине, о которой я подумала?

Пастырь промолчал.

— Вы странный человек, доктор Толбот. Не похожи ни на одного из знакомых мне проповедников. — Она глубоко вдохнула. — Мне следовало понять это сразу и не затевать с вами игру. — Она направилась к двери, обернулась. — Я иду к себе. Вас не затруднит сказать им, что мы не пришли к согласию. Сейчас я не хочу видеть их физиономии.

— Не зная правды о каждом из вас, Ким, я не смог бы подписать договор. Теперь могу. Я уверен, что вы меня не подведете.

На ее лице отразилось изумление.

— Вы хотите сказать…

— Да, — с улыбкой он направился к ней. — Давайте спустимся вниз и покончим с бумагами.

О том, что надо позвонить Джейн, он вспомнил лишь в летящем в Черчленд самолете.

Надпись «Пристегните ремни» погасла, как только самолет достиг расчетной высоты. Пастырь расстегнул ремень и через стол посмотрел на сидящего напротив Маркуса.

— Спасибо вам, что послали второй самолет за Джо. Я совершенно забыл о нем, и, если бы не вы, он не успел бы на заседание совета директоров.

— У вас и так хватало забот, — ответил Маркус.

— Хотите Что-нибудь выпить? — почтительно осведомился стюард.

Маркус повернулся к нему.

— Будь это коммерческий рейс, я бы заказал двойное виски, но раз самолет принадлежит церкви, ограничусь кофе.

Пастырь улыбнулся, посмотрел на стюарда.

— А мне виски со льдом, — и добавил, обращаясь уже к Маркусу. — Разумеется, это конфиденциальная информация, но на борту каждого из самолетов у меня есть запас спиртного.

— Сугубо для медицинских целей. — Губы Маркуса разошлись в улыбке.

Пастырь кивнул.

— Именно так. А иначе не долетишь.

Они рассмеялись. Маркус через плечо глянул на девушек, сидящих впереди.

— Старику не понравится их возвращение.

Пастырь вновь кивнул.

— Скорее всего, нет.

— И куда вы их определите?

Пастырь подождал, пока стюард поставит на столик бокалы с виски и отойдет. Поднял свой, долго изучал налитую в него золотистую жидкость.

— Наверное, в отдел приема важных гостей. Они знают, как показать людям, что те — желанные гости.

— Я думал, этот отдел ликвидирован.

— Так мы его восстановим. Благо, деньги у нас есть.

Маркус отпил виски.

— Меня удивило, что Рэндл так быстро согласился с вашим предложением ввести Джо в совет директоров. А вас?

Пастырь покачал головой.

— Отнюдь. Торговаться-то он умеет. Отдал одного, зато получил четверых. Отличный результат.

— А как он отнесется к шоу Хикоксов?

— Какая нам разница? Контракт подписан. Ему не остается ничего другого, как согласиться.

— Разве не совет директоров выносит окончательное решение по контрактам?

— Обычно, да. Но как пастор и председатель совета директоров я имею право последней подписи.

Маркус вновь отпил виски.

— Даже если ему понравится идея привлечь Хикоксов, мне от него достанется. За то, что я ничего не сказал ему. Я все-таки по-прежнему президент «Рэндл коммюникейшн».

— Сколько эфирного времени вы покупаете на телестудиях Рэндла для нашей передачи?

— Много.

— Тогда он на вас не набросится. Вы всегда можете сказать, что я навязал вам это шоу, а вы только защитили его интересы покупкой эфирного времени. Это для него главное. Спорить он не будет.

— Но мы оба знаем, что шоу Хикоксов, если все пойдет так, как мы рассчитываем, не принесет особых денег.

— А вот об этом я ему не скажу. Пусть выясняет сам, когда посмотрит шоу. Если посмотрит.

Неожиданно Маркус рассмеялся.

— Сэнфорд Кэррол вырвет от злости последние волосы. Он больше года старался заполучить их для Кей-би-эн»[33], но им все не хватало денег.

— Что он за человек? — спросил Пастырь. — Хороший специалист?

— Очень хороший. Настоящий профессионал. До прихода на Кей-би-эн он десять лет работал на Эн-би-си»[34].

— Тогда я полагаю, что вам следует переговорить с ним до заседания. Почему бы нам не поделиться с ним лаврами победителей? Если он действительно хотел заполучить Хикоксов, его должна порадовать наша общая победа.

Маркус пристально посмотрел на Пастыря.

— У меня такое ощущение, что вы — бизнесмен, прячущийся за обликом проповедника.

— У вас неправильное ощущение, — улыбнулся Пастырь. — Я — проповедник, пытающийся сыграть в бизнесмена.

Мелани поднялась и направилась к ним с зажженным «косячком» в руке.

— Вы не будете возражать, если мы покурим?

Пастырь усмехнулся.

— А чего спрашивать? Вы уже курите.

— Разумеется, из вежливости, — Мелани протянула ему «косячок». — Желаешь затянуться?

— Вот это правильная постановка вопроса, — Пастырь взял у нее самокрутку. — Конечно. — Он глубоко затянулся, задержал дыхание, медленно выпустил дым. — Хорошо.

Она подождала, пока Пастырь затянется второй раз, взяла из его руки «косячок», предложила Маркусу.

— Маркус?

Помявшись, тот взял у нее самокрутку.

— Почему нет? Похоже, в этом самолете все дозволено.

Под восхищенным взглядом Мелани он дважды затянулся, затем вернул ей «косячок».

— Эй! — воскликнула та. — Все эти годы я считала вас снобом, а вы парень хоть куда.

Маркус рассмеялся.

— Что у вас в этой самокрутке? Две затяжки, а я уже на седьмом небе. — Он что-то достал из кармана жилетки. — Не хочу казаться эгоистом. Пастырь поделился виски, девушки — «травкой». Я вношу свою лепту. — Он раскрыл руку, показав маленький коричневый флакон. — Как насчет «белого кайфа»[35]?

Мелани уставилась на флакон, затем повернулась к Чарли.

— Эй, Чарли! Иди сюда! Народ, похоже, хочет повеселиться.

Они и не заметили, как самолет приземлился в Черчленде.

Будильник зазвенел в семь утра. Застонав, Пастырь сел. Болели глаза, с похмелья трещала голова, во рту — помойка.

С трудом он выбрался из кровати, потащился в ванную. Нашел в аптечке бутылочку с «Алка селтзер», бросил четыре таблетки в стакан с водой. Шипение растворяющихся таблеток показалось ему рычанием льва. Он быстро выпил воду, оперся руками о раковину, посмотрел в зеркало. На него глянули налитые кровью глаза. Пастырь печально покачал головой. Негоже в таком состоянии открывать заседание совета директоров.

Вернувшись в спальню, он позвонил на кухню с просьбой принести большую чашку кофе. Сел на кровать, гадая, как же он попал домой. Он помнил, как сошел с самолета. Больше ничего.

В дверь постучали, служанка внесла поднос со стаканом апельсинового сока, кофейником, большой кружкой. Поставила поднос на прикроватный столик, подала Пастырю сок.

— Сегодня вам получше, доктор Толбот? Он взял сок, пристально посмотрел на нее. Голос бесстрастный, лицо непроницаемое. Как понять, действительно она беспокоится о его здоровье или осуждает вчерашнее поведение?

— Еще не знаю.

Служанка уже наливала дымящийся кофе. Потом взяла у него пустой стакан, дала ему кружку.

— Обеих дам я положила в комнате для гостей, — Пастырь недоуменно вскинул на нее глаза. — Вы знаете, тех двух дам, что раньше работали в центре приема гостей, — быстро добавила она. — Они сказали, что вас укачало в самолете.

Пастырь пил кофе маленькими глотками. Они могли бы придумать более убедительную причину.

— Втроем мы подняли вас наверх и уложили в постель.

— Спасибо. — Кофе помогало. — Дамы еще не проснулись?

Она покачала головой.

— У них пока тихо.

— Мне звонили?

— Вчера несколько раз звонил мистер Рэндл, но не просил перезвонить ему. О, да, звонила миссис Толбот.

— Что она сказала?

— Не знаю, я с ней не разговаривала. Мы как раз укладывали вас в постель. Трубку взяла одна из этих дам. Когда она назвалась миссис Толбот, та бросила трубку.

Он едва не застонал, допил кофе, протянул служанке кружку, чтобы она вновь наполнила ее.

— Не хотите ли позавтракать, доктор Толбот? — спросила служанка. — Яичница с ветчиной вам не повредит.

Пастырь покачал головой.

Его мутило от одной мысли о еде.

— Нет, благодарю вас. Пока хватит и кофе. — Он встал. — Может, позавтракаю, когда спущусь вниз. А сейчас хочу принять душ и побриться.

Он подождал, пока служанка уйдет, потом поставил кружку на поднос, придерживая ее обеими руками. Слава Богу, она не увидела, как они дрожали. Прошел в ванную, включил холодную воду, встал под струю.

Его тело словно пронзили тысячи ледяных иголок. Перехватило дыхание. Но он не сдвинулся с места, чувствуя, как прочищаются мозги по мере того, как холод проникал в тело. Наконец он включил горячую воду, намылился, смыл мыло, а перед тем, как выйти из душа, еще минуту простоял под ледяной водой.

Затем растерся большим махровым полотенцем. Теперь состояние его заметно улучшилось. Он снял трубку с настенного телефона, позвонил на кухню. Ужасно захотелось есть.

— Приготовьте оладьи, яичницу из двух яйц с ветчиной и побольше кофе, — распорядился он. — Я спущусь через десять минут.

Позавтракав, он налил себе еще одну чашку кофе, закурил и потянулся к телефону, который во время еды всегда ставили на стол, чтобы позвонить Джейн.

Ему ответила служанка тетушки Дженни.

— Миссис Толбот еще спит.

— Так разбудите ее, — потребовал он.

— Да, сэр, — ответила служанка.

И тут же трубку взяла Джейн. По ее голосу Пастырь понял, что служанка солгала: Джейн проснулась давным-давно.

— Вроде бы ты говорил, что приедешь еще вчера.

— Я же позвонил и все объяснил служанке. Она тебе ничего не сказала?

— Сказала, — по температуре ее голос мог соперничать с ледяной водой душа. — Что за важные дела оказались у тебя в Лос-Анджелесе? Или эти шлюхи так важны для тебя, что ты сам полетел за ними, чтобы привезти в Черчленд?

— Я летал по делу. Мы подписали контракт с Джимми и Ким Хикокс. Они будут выступать в нашей программе.

— Не думай, что я тебе поверю. В час ночи Мелани говорила со мной по телефону, который стоит в нашей спальне. Ты даже не дал постели остынуть после моего отъезда.

В нем закипела злость, но он сумел сдержаться, заговорил медленно, четко выговаривая каждое слово.

— Джейн, я скажу это только один раз, теперь и никогда больше. Поэтому слушай внимательно, независимо от того, веришь ты мне или нет.

Прошлой ночью между мной и девушками ничего не было. Они помогали Суси укладывать меня в постель. В самолете я перебрал виски и «травки». Сейчас девушки спят в комнате для гостей, а не в нашей кровати.

В Лос-Анджелес я летал ради Хикоксов. Они соглашались подписать контракт лишь после встречи со мной, а я хотел получить его до сегодняшнего заседания совета директоров. О встрече я с девушками заранее не договаривался. Они приехали в Лос-Анджелес неожиданно для меня, чтобы спросить, не могут ли они вернуться в Черчленд. Вот и вся история, не прибавить, не убавить.

— Почему это они решили вернуться? — с ехидцей спросила Джейн. — Внезапно поняли, что жить без тебя не могут?

— Я все тебе сказал, добавить мне нечего. У меня сегодня тяжелый день, я не смогу приехать за тобой, но, если хочешь, пришлю самолет.

— Не надо. Мы не вернемся. Я не такая, как эти шлюхи. И могу прожить без тебя.

— Извини меня. Прошу тебя, извини, — но в трубке раздались гудки отбоя.

Он так и не узнал, услышала Джейн его последние слова или нет.

Пастырь постучал по столу деревянным молоточком.

— Специальное заседание совета директоров Дома Господнего церкви триумфа христианской Америки объявляется открытым. Председательствующий готов рассмотреть предложение не зачитывать решение предыдущего заседания и сразу перейти к текущим делам.

В течение минуты предложение было внесено, поддержано и одобрено. Пастырь вновь постучал по столу.

— Решение принято.

Он поднялся, оглядел сидящих за столом, дожидаясь, пока все взгляды сосредоточатся на нем.

— Председательствующий официально и от себя лично приветствует новых членов совета директоров. Я знаю, что ваши опыт, энергия, вера в Господа нашего Иисуса Христа позволит нам привести к Нему еще больше душ. И я лучше остальных осознаю, что пришли вы в самый нужный момент. Ибо ноша, возложенная на меня, стала слишком тяжела. Шесть лет, со дня основания церкви, я отдавал ей все силы, решая самые разнообразные проблемы, но теперь должен признать, что трудности, с которыми нам приходится сталкиваться, оказались куда серьезнее, чем я предполагал. И так же, как Иисус, направивший своих учеников распространять Его учение, я обращаюсь к вам. Не к ученикам, но соратникам, как и я возделывающим виноградники Господа. Объединение наших усилий поможет успеху дела, которое Он нам поручил.

Господа, помолимся.

Пастырь склонил голову, сцепил руки перед собой. Легкий шумок пролетел по залу: остальные последовали его примеру. Голос Пастыря зазвучал чисто и ясно.

— О, Господь наш, взгляни на собравшихся здесь людей, которые далеко не святы, и дозволь нам, как апостолу Павлу, нести людям безграничные богатства учения Христа. Ибо мы — Его творение, созданы во Христе Иисусе на добрые дела, которые Бог предназначил нам исполнять. И пусть будет для нас Иисус Христос путеводной звездой сейчас и всегда, во веки веков. Аминь.

— Аминь, — прошелестело над столом.

Пастырь поднял голову. Все вновь смотрели на него. И тут он улыбнулся.

— Надеюсь, апостол Павел простит меня за то, что в молитве я позаимствовал цитату из его послания к Ефесянам.

Начало знакомству было положено, все заулыбались, поудобнее устраиваясь в креслах.

— А теперь позвольте перейти к первому вопросу. Как вы знаете, мы давно хотели расширить наше присутствие на телевидении, добавив к вечерней дневную программу, как уже делают многие церкви. Но до последнего времени у нас не было достойных ведущих для этой программы. И я рад доложить совету директоров, что вчера мы подписали соглашение, которое позволит нам решить проблему дневной передачи. Позвольте передать слово брату Маркусу Линкольну, который куда лучше, чем я, расскажет вам об этом. Пожалуйста, брат Маркус.

Маркус встал.

— Благодарю вас, доктор Толбот. — Он оглядел сидящих за столом. — Прежде чем я начну, позвольте проинформировать вас, что при реализации этого проекта мы консультировались с Сэнфордом Кэрролом, нашим вновь избранным членом совета директоров, который с энтузиазмом поддержал наше начинание.

Маркус выдержал паузу, дабы сидящие за столом переварили сказанное им. Кэррол согласно кивнул. Пастырь едва сдержал улыбку. Похоже, Маркус основательно подготовился к заседанию. Дискуссия не затянулась: менее чем через пятнадцать минут совет директоров одобрил соглашение с Хикоксами.

Рэндл поднял руку.

— Мистер председатель.

Пастырь кивнул.

— Председатель предоставляет слово брату Рэндлу.

Старик заговорил сидя.

— Я внимательно выслушал вступительную речь доктора Толбота, и должен сказать, что согласен с ним на все сто процентов. Действительно, наша церковь разрослась и превратилась в столь крупную организацию, что управлять ее деятельностью одному человеку просто не под силу. Я предлагаю совету директоров прямо на этом заседании образовать исполнительный комитет, который проведет независимую оценку всех аспектов нашей деятельности — пасторских, административных, финансовых — и укажет пути повышения эффективности наших служб. Результаты проведенной работы и основанные на них рекомендации комитет будет докладывать непосредственно доктору Толботу и совету директоров.

— Полагаю, предложение брата Рэндла очень своевременно, — поддержал старика Пастырь. — У меня есть только одно добавление. Этот комитет должен состоять из пяти новых членов совета директоров, поскольку нам особенно важен взгляд со стороны, не затуманенный рутиной будней, которая так или иначе засасывает всех нас, и привычками прошлого. Если брат Рэндл согласен, что это дополнение послужит интересам церкви, председательствующий готов внести вопрос на рассмотрение совета.

Старик согласился. Предложил провести голосование. Его поддержали мистер Крэйг и миссис Лейси. Проголосовали единогласно, за исключением пяти новых членов совета, которые предлагались в исполнительный комитет.

Пастырь поднялся.

— Я думаю, на этом официальная часть сегодняшнего заседания закончена, но перед тем как объявить заседание закрытым, позвольте информировать вас, что в течение нескольких последующих недель в моих передачах я представлю нашей широкой телеаудитории всех трех моих заместителей, чтобы зрители получше познакомились с ними. Я убежден, что тем самым мы продемонстрируем нашей пастве и всем остальным крепость позиций нашей церкви, которая будет продолжать свой благородный труд во славу Господа, что бы ни случилось с одним из нас. Нет незаменимых в Доме Господнем, за исключением Самого Господа и Его единственного возлюбленного Сына, нашего Спасителя Иисуса Христа.

— Аминь, — хором откликнулись сидящие.

Пастырь постучал деревянным молоточком по столу.

— Председательствующий вносит предложение закрыть заседание.

— Все кончено, — по тону Джейн чувствовалось, что решение принято и обжалованию не подлежит. — Я много думала о нас. Ничего не получится. Мне это абсолютно ясно.

Пастырь сидел на диване напротив нее.

— Ты же знаешь, какие у нас изменения. Теперь мы сможем проводить вместе больше времени. У меня осталась только одна передача в месяц.

Она долго смотрела на него, потом поднесла к губам бокал белого вина.

— Ты не понимаешь, Пастырь. Дело не только в этом. Наверное, я не гожусь в жены священнику. Я никогда не принимала ограничений, которых от меня требовали. В Черчленде я не чувствовала себя свободной. Мне казалось, что я живу в аквариуме. Делать нечего, только плавай взад-вперед.

— Не так уж там и плохо.

— Для тебя возможно. Ты с головой в работе. Куда-то ездишь, где-то бываешь. Люди обращают внимание на тебя, на твои дела. Я там лишняя. Мне ничего не остается, как сидеть дома и ждать, пока ты придешь и ляжешь спать.

Пастырь молчал.

— Я намерена купить здесь дом. Как только мы устроимся и дети начнут учиться, я пойду работать. Я знаю, что могу принести немало пользы. И не хочу, чтобы мои мозги превращались в желе.

— Ты будешь работать у отца? — спросил он.

— Нет. Мне надоели его попытки устраивать мою жизнь. Найти работу мне труда не составит. Специалист я хороший.

— Это точно.

Она вновь отпила вина.

— Я ему все это объяснила, и он не стал спорить. Лишь попросил меня об одном.

— О чем?

— Не подавать на развод. Сказал, что церкви сейчас нелегко и развод может причинить серьезные неприятности, — Джейн помолчала. — Ты того же мнения?

— Я не хочу развода, но по другой причине. Церковь достаточно сильна, и проблемы ее членов, священнослужителей или мирян, не приведут к ее гибели. Я не хочу развода, потому что не люблю признавать собственные неудачи.

— Но мы потерпели неудачу, — тяжело вздохнула Джейн. — Не создали семью, не получилось и совместной жизни. Мы зачали детей, жили в одном доме. Но настраивались на одну волну лишь когда трахались, накурившись «травки». В остальном мы жили в разных мирах. Твой мир не соприкасался с моим, в твоем мире меня не существовало.

Пастырь достал сигарету из пачки, что лежала на разделяющем их кофейном столике, закурил.

— Извини меня.

— Тебе не за что извиняться. Ты не лгал мне. Ты сразу посоветовал мне избавиться от ребенка. Именно я настояла на свадьбе. Ты никогда не говорил, что любишь меня, да и не чувствовала я твоей влюбленности.

Он молча курил.

— Наверное, я сглупила, — продолжала она. — А может, просто была слишком наивной. Я думала, что беременность — признак того, что мы любим друг друга, ибо иначе такого бы не случилось. Теперь я знаю, что это не так.

— Как дети? — спросил Пастырь.

— Отлично. Им здесь нравится. Даллас куда больше и интереснее Черчленда.

— Они спрашивают обо мне?

— Практически нет. Иногда, когда видят тебя на экране, показывают пальцем и говорят: «Это папа», — но не более того. О деде они спрашивают. Это и понятно, он проводил с ними куда больше времени.

Вновь он промолчал.

— Дети, что животные. Отношение к ним они чувствуют интуитивно. Реагируют на проявленную любовь, внимание.

Пастырь затушил окурок.

— Ты изложила свои аргументы. Полагаю, больше добавлять нечего.

— Изложила? А вот у меня полной уверенности нет. Я часто слушала твои проповеди. Ты постоянно твердил, что твой Бог — Бог требовательный, не дозволяющий, чтобы кто-то встал между Ним и тобой. А тебя не удивляет, что Иисус умер, ни разу не заявив о своей любви к женщине?

— Иисус заявлял о своей любви ко всему миру и всем людям в нем. Он умер, чтобы мы могли жить.

— С этим я не спорю. Но возможно ли, что Иисус отдал всем так много любви, что у него не осталось ее ни капли для одной отдельно взятой женщины?

— Если ты хочешь сказать, что я похож на Иисуса, то это полная чушь.

— Я хочу сказать не это, — возразила Джейн. — Я говорю, что ты отдал всю любовь, что была в тебе, во имя Христа, а любви, которую ты мог бы дать кому-либо от себя, не осталось. Ни от себя, ни для себя.

— Ты не можешь меня понять. Работы так много, а отпущенного времени — чуть.

— Ты не прав, Пастырь. Я тебя понимаю. Очень хорошо понимаю. Поэтому и ухожу. Я наконец осознала, что в своей работе ты должен быть полностью свободен. Личная жизнь для тебя — камень на шее.

— Получается, что я ужасный человек, — прошептал он. — Чудовищный эгоист.

— Ты совсем не такой, Пастырь, — покачала головой Джейн. — Просто ты стараешься для всех людей, потому что считаешь, что этого хочет от тебя Бог. Может, это и так. Но я не могу поверить, что Иисус в своем милосердии просит от тебя чего-то большего, нежели то, чтобы ты был самим собой.

Пастырь поднялся, посмотрел сверху вниз на Джейн, глубоко вздохнул.

— Я надеюсь, Джейн, — в голосе его звучала печаль, — что не дьявол говорит твоими устами, пытаясь отвратить меня от трудов во славу Господа.

Она не отвела глаз.

— А я надеюсь, Пастырь, что милосердный Иисус Христос позволит тебе увидеть, какой же ты есть на самом деле. Обычный человек. Такой же, как все мы. И тебе нет нужды изображать Бога на этой земле.

Джо закончил проповедь в громе аплодисментов, и Пастырь, поднявшись с кресла, пошел к кафедре навстречу Джо. Они вновь обменялись рукопожатием, Джо сел в кресло, а Пастырь занял его место за кафедрой. Он поднял руку, призывая к тишине. Аплодисменты стихли.

Пастырь улыбнулся.

— От Дома Господнего и от себя лично, я хочу выразить искреннюю признательность и благодарность преподобному Джозефу Вашингтону за сегодняшнюю волнующую проповедь. Я знаю, что его слова вдохновят всех нас на еще более усердное служение Иисусу Христу, а его верность учению Божьему послужит нам примером и в будущем. — Он выдержал паузу, потом продолжил. — Как вы помните, в начале службы я упомянул о трех мудрых мужах, которые помогут нам в наших трудах во славу Господа. На этой неделе я представил вам преподобного Джозефа Вашингтона, первого из них. В ближайшие недели я познакомлю вас со вторым, доктором Томасом Соренсеном, бывшим заместителем пастора церкви Свободных баптистов, и третьим, доктором Марком Райкером, ранее заместителем декана факультета теологии в университете Орэла Робертса. Каждый из этих мужей поделится с нами своим богатством веры в Господа нашего, и объединенными усилиями мы поведем всех, кто пойдет за нами, в объятия Иисуса Христа.

— Три минуты, доктор Толбот, — предупредил режиссер.

Пастырь поднял руку, чтобы сдержать начавшиеся аплодисменты. Заговорил, прежде чем они стихли.

— Но теперь, впервые после образования этой церкви и лишь потому, что три этих великих мужа взяли на себя часть моей ноши, перед Домом Господним церкви триумфа христианской Америки появилась возможность расширить сферу своей деятельности и привнести Иисуса Христа в сердца и души тех, кто еще не принял Спасителя нашего. И прежде всего организовать первый однодневный Поход за Христа, который пройдет на всей территории Соединенных Штатов. Через три месяца, в День труда[36], первый понедельник сентября, в один и тот же момент в церквях, залах, на стадионах, соединенных воедино спутниковой связью — еще одним чудом Господним, дарованным людям, сотни тысяч, а может, и миллионы людей соединятся в Христовом братстве, вознесут молитву во славу Иисуса Христа, который умер на кресте за грехи человечества.

— Тридцать секунд, — раздалось из наушника.

Пастырь простер обе руки к небу.

— Пришла пора завершить нашу передачу «Воскресное утро в Черчленде», и я молю вас жить по законам Иисуса Христа до следующего воскресенья, когда мы вновь встретимся в то же время и на тех же каналах. Прощайте друзья, и да пребудет с вами Бог.

Он оставался на кафедре, улыбаясь, с поднятыми руками, пока за спиной не запел хор. Быстрый взгляд на монитор подсказал, что камера дает крупным планом его лицо, затем по экрану побежали титры.

— Звонила ваш секретарь, доктор Толбот, — снова ожил наушник, — и просила незамедлительно придти в кабинет.

Пастырь кивнул, все еще улыбаясь. Видать, нечестивые уже подняли вой. Он подождал, пока не потух экран, а прихожане не начали покидать церковь, и лишь тогда прошел за кулисы.

Тяжесть лежала у него на сердце. Он метался по кровати, не в силах найти долгожданного покоя. В какой-то момент вроде бы и задремал, но тут в темноте комнаты возникла яркая точка. Свет усиливался, и Пастырь открыл глаза в поисках его источника. Но ничего не увидел: тяжелые портьеры плотно закрывали окна. Однако в комнате становилось все светлее, ее заполнило золотистое сияние. И тут в него словно вдохнули энергию, усталость как рукой сняло.

Он сел с широко раскрытыми глазами, пытаясь хоть что-то разглядеть в золотистом сиянии, окружавшем его кровать. По телу Пастыря пробежала дрожь.

— Отец? — спросил он.

Голос, что он услышал, зазвучал прямо в его голове.

— Сын мой.

— Я сбился с пути, Отец. Я согрешил, и не ведаю, куда идти.

— Я знаю, сын мой. Тропа, которую ты выбрал, длинна и пустынна. — Золотистое сияние придвинулось к кровати. — Но путь к истине всегда был усеян шипами и острыми камнями.

— Я пытался идти к ней, Отец. Но все выходило не так, как мне хотелось. Я знаю, что допустил много ошибок, Отец. Но не могу распознать, в чем именно.

— Заглядывал ли ты себе в душу, сын мой?

— Да, Отец. Много раз я молился, чтобы Ты наставил меня, и искал ответа в Твоих словах. Но, когда вроде бы находил то, что искал, потом оказывалось, что молился я о другом. — Пастырь все еще дрожал. — Возможно ли, Отец, что грехи, которых я боялся, овладели мною? Что миллионы, которые я спрятал от церкви, предназначены не для ее сохранения, но для укрепления моей власти? Что мои дети зачаты в сладострастии, а не в любви и моя женитьба обусловлена моей жадностью?

Золотое сияние запульсировало, а в голове его зазвучало: «Ответы, которые ты ищешь, можно найти не только в моих словах. Иногда они откроются тебе там, где ты этого и не ждешь. Даже в словах твоих врагов. Хотя они и вещают словами Сатаны, по словам этим ты определишь, чего же он боится».

— Я слишком ничтожен и невежественен, Отец. Я слышу в их словах только зло и грех, с помощью которых Сатана хочет поглотить наш мир. Я ничего не понимаю.

— Вслушайся вновь повнимательнее в слова твоих врагов, сын мой. И тебе откроются страхи Сатаны. А когда ты поймешь, чего он боится, в действиях своих руководствуйся совестью и любовью, которая связывает нас друг с другом.

Золотое сияние начало меркнуть, растворяться в темноте. Внезапно Пастыря охватила паника.

— Отец! Отец! Не покидай меня!

И вновь в голове послышались пришедшие ниоткуда слова:

«Я никогда не покину тебя, сын мой. Скоро мы опять будем вместе».

Сияние пропало, и Пастырь упал на подушку, успокоенный и окрыленный. Он закрыл глаза и тут же уснул.

— Да, ты заставил его не величать нас ниггерами, но это не означает, что он сдался, — наседал на Пастыря Джо. — Он нас ненавидит и не угомонится до тех пор, пока не увидит меня болтающимся на суку с веревкой на шее, а тебя — поджаривающимся на горящем кресте. — Выговорившись, Джо отправил в рот огромный кусок чизбургера.

Пастырь взглянул на Беверли, клюющую салат, вновь повернулся к Джо.

— Я рад, что подобная перспектива не портит тебе аппетит.

Джо ополовинил бутылку пива.

— Ты знаешь, что я прав, Пастырь. Это плохой человек. И мирится он с нашим присутствием в Черчленде лишь потому, что чует запах хороших денег.

— Я согласен с тобой, Джо. Но если тревожиться из-за таких как он, некогда будет работать.

— Попомни мои слова, — мрачно произнес Джо. — Как только крестовый поход закончится, он с нами разделается.

— А вот тут ты неправ, — покачал головой Пастырь. — Он ударит раньше.

Джо воззрился на него.

— С чего ты это взял? Я чего-то не знаю?

— Это же логично, — ответил Пастырь. — Он будет выжидать до той поры, пока не станет ясно, что крестовый поход уже не остановить. Вот тут-то и наступит самое время избавиться от нас. Ясно же, что он не сможет тронуть нас и пальцем, если успех крестового похода будет отнесен в наш актив.

— Дерьмо! — с отвращением воскликнул Джо. — А я-то думал, что у меня по меньшей мере три месяца спокойной жизни.

Пастырь улыбнулся.

— Мы тоже будем готовиться.

— К чему готовиться? Мы же не знаем, чего от него ждать. Это же сущая змея. Он нападет в самый неожиданный момент.

— Верно, — кивнул Пастырь. — Значит, придется крепить оборону, чтобы его атака не застала нас врасплох.

— Как во Вьетнаме, — насупился Джо. — Отгородимся тремя рядами колючей проволоки. Глядишь, в одном он да запутается.

— Будем надеяться.

— У меня есть идея получше. Давай я положу пластиковый гостинец под сиденье его длинного катафалка. Бум — и все дела. А уж внутренности его мы отскребем.

Пастырь расхохотался.

— Ты не меняешься Джо. А тебе надо бы помнить, что теперь ты слуга Господа. Его слуги так не поступают.

— Хорошо. Предложи что-нибудь получше.

— Давай позаботимся о себе, а с ним пусть разбираются небеса.

— Аминь. Но теперь скажи, что нам делать.

— Во-первых, закрой дверь. Я не хочу, чтобы к нам кто-нибудь зашел.

Ленч им подали в библиотеке его квартиры. Пастырь подождал, пока Джо закроет дверь и вернется к столу. Затем поднялся и сдвинул настенную панель, за которой находился сейф. Быстро повернул диск в нужное положение, открыл дверцу, достал какие-то бумаги, закрыл сейф, поставил панель на место, снова сел. Бумаги он протянул через стол Беверли.

— Узнаешь?

Она кивнула.

— Давным-давно мы решили приготовиться к непредвиденным обстоятельствам. Как показали последние события, не зря.

Беверли вновь кивнула.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — не выдержал Джо.

Пастырь посмотрел на него.

— Я хочу отдать Дом Господний объединенным с ним церквям.

Джо чуть не упал со стула.

— Теперь я знаю, что ты чокнулся. Ты же отдаешь пятьдесят миллионов долларов. А то и больше.

— Мне деньги не нужны. Я хочу, чтобы каждая церковь, которая получит свою долю, преобразовала ее в фонд для помощи неимущим.

— Какой прок тебе от этого?

— Если все пройдет, как я и задумал, у меня останется только то, что было в начале пути. То есть ничего.

Джо печально покачал головой.

— Пастырь, Пастырь, ты тоже не изменился. Здравого смысла после нашей первой встречи во Вьетнаме у тебя не прибавилось.

Пастырь повернулся к Беверли.

— Работа предстоит большая. Сначала надо отдать деньги церквям. Потом создать для каждой фонд, который получит долю акций Дома Господнего. Думаю, ты знаешь, как это делается.

— Да, — кивнула Беверли. — С этого счета мы переведем деньги церквям. Разумеется, анонимно. Одновременно церковный фонд вернет деньги нам в обмен на акции.

— Совершенно верно.

— А что ты будешь делать с деньгами? Они же вернутся к тебе.

— Положи их в банк на имя моих детей. Попечителем пусть будет их мать. Я хочу, чтобы часть денег взяли вы с Джо. Договариваться с церквями придется тебе, — это уже относилось к Джо. — Думаю, особых проблем у тебя не возникнет.

— Каких проблем? — Джо рассмеялся. — Они примут меня за Санта-Клауса, узнав, что получат такие деньги.

— Это еще не все. Я хочу, чтобы все документы были подписаны, заверены и отосланы в банк до крестового похода.

— Жесткие сроки, — покачала головой Беверли. — Чтобы уложиться в три месяца, нам с Джо придется забросить все другие дела.

— Совершенно верно. — Пастырь посмотрел на нее, потом на Джо. — Но вы справитесь?

Беверли и Джо переглянулись.

— Справимся, — ответил Джо за двоих.

Пастырь улыбнулся.

— Хорошо.

Внезапно из глаз Беверли покатились слезы, она вскочила, обежала стол, прильнула к Пастырю. Поцеловала его в щеку.

— Ты же знаешь, что мы любим тебя, Пастырь.

Подошел Джо, обнял их обоих.

— Совершенно верно, сумасшедший ты наш, — от волнения голос у него сел. — Мы и вправду любим тебя. Но скажи мне, зачем? Почему ты отдаешь все, что имеешь. Никто этого не оценит, благодарности ты не дождешься.

Пастырь чувствовал тепло их любви. И у него на глаза навернулись слезы. Он хотел, чтобы они его поняли.

— Помните наши странствия по стране, когда мы спорили сколько отдавать денег местным церквям? — ответа ждать он не стал. — Разве вы не видите? Ситуация та же самая. Мы лишь возвращаем церквям деньги, которые принадлежат им по праву.

На следующее утро в приемной Пастырь столкнулся с двумя мужчинами, выходившими из его кабинета.

— Кто это? — спросил он секретаря.

— Телефонщики, доктор Толбот, — радостно ответила она. — Нам первым поставили новые телефоны. Теперь они пройдут к вам домой и установят такие же.

— Меня вполне устраивали и старые.

— Эти вам понравятся, доктор Толбот, — секретарь сияла как медный таз. — Они полностью автоматизированы, и ими очень легко пользоваться. А самое удивительное — они реагируют на голос. Вам не обязательно снимать трубку, достаточно сказать: «Слушаю». И трубка вам понадобится только в том случае, если в кабинете есть кто-то еще и вы не хотите, чтобы он слышал вашего собеседника. Аппарат снабжен экраном, на котором высвечивается набранный вами номер. Если этот номер занят, набор производится автоматически каждые пятнадцать секунд до тех пор, пока на другом конце провода не снимут трубку. В этом телефоне есть и автоответчик, который фиксирует все звонки в ваше отсутствие. Все секретари ждут не дождутся таких же телефонов. С ними нам будет куда легче работать.

— Это хорошо, — кивнул Пастырь. — Между прочим, миссис Хилл, а кто заказал эти телефоны?

— Новый казначей, мистер Дункан. Неделю назад здесь побывали эксперты по эффективной организации труда, а в пятницу мы получили служебную записку о том, что с сегодняшнего дня начнется установка новой телефонной системы. Все работы рассчитаны на две недели.

— Это прекрасно. Не могли бы вы соединить меня с мистером Дунканом? Или для этого мне достаточно щелкнуть пальцами?

— Нет, доктор Толбот, — она хихикнула. — Этим по-прежнему должны заниматься секретари.

Пастырь прошел в кабинет и сел за стол. Новый телефон напоминал миниатюрный пульт управления. Он еще разглядывал аппарат, когда раздался звонок. Следуя указаниям секретаря, трубку он не снял.

— Слушаю.

— Соединяю вас с мистером Дунканом.

— Давайте. — Он подождал несколько секунд. — Саттер?

Лампочка над цифрой один перестала мигать и теперь горела ровным светом.

— Доктор Толбот, вам понравился новый телефон?

— Во всяком случае, он отличается от старого. И во сколько нам обойдется новая система?

— Примерно в миллион долларов. Но благодаря повышению эффективности она окупится за восемнадцать месяцев, а в дальнейшем будет экономить нам от трехсот пятидесяти до четырехсот тысяч в год. Старую систему обслуживала телефонная компания и брала с нас по двести пятьдесят тысяч долларов в год. По контракту с фирмой-изготовителем за обслуживание новой мы будем платить только сто тысяч.

— Это хорошо, но где гарантия, что эта компания не обанкротится к тому времени, когда нам понадобятся ее услуги.

Дункан рассмеялся.

— Такое просто невозможно. Мистер Рэндл имеет исключительное право на продажу и установку этой системы в штате Техас и сейчас ведет переговоры с японцами о приобретении аналогичных прав во всем юго-западном регионе.

— Тогда волноваться не о чем. Позвольте поблагодарить вас, Саттер, за то, что мне первому установили новый телефон.

— Иначе и быть не могло, доктор Толбот. На этом настаивал и мистер Рэндл.

— Все равно, спасибо вам, Саттер. До свидания.

— До свидания, — и лампочка погасла.

Пастырь откинулся на спинку кресла. Старик далеко не дурак. Миллионные контракты под ногами не валяются, так что он позаботился о том, чтобы снять возможные возражения Пастыря. Оборудование уже установлено, не снимать же его. Однако контракты на столь большую сумму должны утверждаться советом директоров. И тут у старика был запасной ход. Он мог сыграть на том, что услуги телефонной компании обходились куда дороже.

Вновь зазвонил телефон.

— Пришли миссис Хикокс, мистер Линкольн и мистер Кэррол.

— Пригласите их в кабинет.

Дверь открылась, первой вошла Ким, за ней — мужчины. Пастырь поспешил им навстречу, поцеловал Ким в щечку, пожал мужчинам руки, пригласил их к дивану, стоящему у дальней стены, сам сел в кресло.

— Так как наши дела? — он улыбнулся Ким.

— Просто чудесно, доктор Толбот, — ответила та. — Маркус и Сэнфорд буквально носят меня на руках, а такой аппаратуры я не видела и в Голливуде. Мне просто не терпится начать работать. Если хотите, я даже готова сдвинуть оговоренные нами сроки.

— Это хорошая новость. — Пастырь повернулся к Маркусу. — А что вы думаете поэтому поводу?

— Сэнфорд и я полагаем, что это дельная мысль. Эту неделю мы использовали на все сто процентов. Определились, как будет строится передача, какие будут декорации. Два сценариста Ким быстро нашли общий язык с тремя их коллегами, работающими у нас. А Ким предложила блестящую идею, которая сразу выведет передачу на высочайший уровень. Пусть она сама расскажет вам об этом.

Пастырь посмотрел на Ким.

— Судя по его реакции, вы придумали что-то удивительное.

Она скромно потупила глазки.

— Да нет, ничего особенного я не придумала. Идея весьма проста, так что кто-нибудь обязательно наткнулся бы на нее.

— Возможно и так, — подал голос Сэнфорд, — но первой она осенила вас.

— Так не томите меня, — улыбнулся Пастырь.

— Как вы знаете, мы собираемся отснять пять передач в два дня. Две в первый и три во второй. На то есть много причин, включая финансовые, так что это наиболее практичный вариант. Опять же у нас остается время на планирование передач следующей недели. Вот тут у меня и возникла эта идея. Раз мы работаем только два дня, почему не сделать приглашенную нами знаменитость гостем недели? Во-первых, пригласить звезду на два дня куда проще, чем на целую неделю, а во-вторых, за каждый из этих дней мы можем предложить им очень высокое вознаграждение. Им это польстит, а нам избавит от лишних расходов, потому что гонорар за два дня будет меньше недельной оплаты по обычным расценкам.

— Фантастическая идея, — воскликнул Пастырь. — О каких звездах вы говорите?

— Не тех, кого вы обычно видите в религиозных передачах. Я уже позвонила своему агенту в Голливуде, а также моим близким друзьям. Думаю, мы сможем пригласить Чарлтона Хестона, знаменитого исполнителя роли Моисея и фильме «Десять заповедей», чтобы он прочитал отрывки из сценария. Кэрол Барнетт расскажет о борьбе с распространением наркотиков, о том, как ей удалось излечить дочь, Дэнни Томас — о работе в детской больнице святого Иуды. А певцы Арента Франклин, Джонни Кэш, Тамми Уайнетт исполнят нам религиозные песни из своего обширного репертуара.

— Потрясающе. Когда мы начнем?

— С удачей и Божьей помощью, мы могли бы начать через две недели. Но есть одна загвоздка. Если мы начнем раньше, получим ли мы эфирное время?

— Это не по моей части, — Пастырь повернулся к мужчинам. — Что скажете, господа?

Маркус перепасовал вопрос Кэрролу.

— Полагаю, в ситуации на рынке Сэнфорд разбирается лучше меня.

Кэррол откашлялся.

— У нас очень неплохие шансы. Начинается лето, когда воздействие экономического спада на продажу эфирного времени особенно велико. Дайте мне несколько дней и я представлю вам полную картину. Но действовать придется предельно осторожно. Не дай Бог телестудии подумают, что нам нужно лишнее время. Они задерут цены до потолка.

— Торопить вас мы не будем, — заверил его Пастырь. — А сами будем работать так, словно с выходом в эфир уже этим летом все решено.

Зазвонил телефон.

— Доктор Толбот, к вам пришли.

— Проводите посетителей в комнату для гостей. Я освобожусь через несколько минут. — Пастырь вновь повернулся к Ким и двоим мужчинам. — Я безмерно рад, что вы отнеслись к нашему проекту с таким энтузиазмом. А уже достигнутые результаты просто потрясающие. По-моему, ваша программа, Ким, обречена на успех.

Он поднялся, встали и гости.

— Пожалуйста, держите меня в курсе. Я хочу знать, как пойдут дела.

Он проводил их до двери, открыл ее.

— Надеюсь, мы встретимся вновь в самое ближайшее время.

Маркус и Сэнфорд уже вышли из кабинета, когда Ким внезапно повернулась к Пастырю.

— Завтра утром я улетаю в Лос-Анджелес. Мы сможем пообедать сегодня?

— Почему бы и нет? — улыбнулся Пастырь. — В восемь вечера у меня?

— Я приду, — прошептала Ким. — Мне хочется прямо сейчас попробовать на вкус твой конец.

Ким ушла прежде чем он успел ответить. Открылась дверь комнаты для гостей. Чарли и Мелани вернулись в приемную в тот самый момент, когда Ким покинула ее. Пастырь подождал у двери, пока они пройдут в его кабинет. Закрыл дверь, поцеловал из обоих в щеку.

Отвел девушек к тому же дивану, сам сел в кресло.

— Работы вам хватает, дети?

— Ее могло бы быть и побольше, — ответила Чарли. — Не знаю, то ли здесь особо нечего делать, то ли нам не дают перетрудиться.

Пастырь промолчал.

— Часто видишься с этой дамочкой, Пастырь? — спросила Мелани.

— Случается.

— Будь осторожен. Хорошего от нее не жди.

— Это точно, — поддакнула Чарли. — Она специализируется по пасторам. Говорят, перетрахала всех, в чьих передачах выступала, и им пришлось выкладывать крупные суммы, чтобы отделаться от нее.

Он посмотрел на одну, на другую, встал.

— Как насчет того, чтобы прогуляться, девушки? Что-то мне захотелось подышать свежим воздухом.

Из телефона раздался голос миссис Хилл.

— Звонит доктор Соренсен. Он хочет с вами поговорить.

— Я сам перезвоню ему через пятнадцать минут. — Он указал на новый аппарат. — Эти телефонные звонки не дают спокойно поговорить.

Девушки, похоже, все поняли.

— Свежий воздух нам не повредит, Пастырь.

Они спустились на его личном лифте, зашагали по дорожке к фонтану.

— Красиво, не правда ли? — он указал на сверкающие на солнце струйки воды.

— Великолепно, — согласилась Мелани.

— С холма вид еще лучше.

Молча они поднялись на холм. Пастырь повернулся, посмотрел на фонтан, затем на здание церкви. Тонированные окна не позволяли заглянуть внутрь.

— За этой рощицей есть скамья.

Деревья закрывали скамью от любого, кто следил за ними из окон. Он сел, девушки последовали его примеру. На их лицах отражалась озабоченность.

— Я хочу, чтобы вы мне помогли.

Девушки молча кивнули.

— Буду краток, у меня сегодня тяжелый день, масса каких-то встреч, заседаний, совещаний, поэтому слушайте внимательно. Вы обе должны уехать отсюда, одна завтра, вторая — через несколько дней. Никому ничего не говорите. Просто соберите вещи и уезжайте. Встретитесь в Сан-Антонио. В отеле поселитесь под вымышленными фамилиями. После того, как вы снова будете вместе, позвоните Беверли в Лос-Олтос. Она переведет пятьдесят тысяч долларов на ту фамилию, которую вы ей назовете. На эти деньги купите наиболее комфортабельный «Уиннбаго»[38], достаточно большой, чтобы в нем хватило место нам троим. Зарегистрируйте фургон на вымышленную фамилию и поставьте его на стоянку. Снова позвоните Беверли и скажите, где вы находитесь. Я вас найду.

— Что все это значит, Пастырь? — спросила Чарли.

— Объяснять у меня нет времени, но можете не волноваться. Опасность нам не грозит. — Он оглядел девушек. — Вы поняли, что мне от вас нужно?

— Поняли, — кивнула Мелани. — Хочешь, чтобы я все повторила?

— Пожалуйста.

Мелани слово в слово повторила полученные инструкции.

— Так? — спросила она, закончив.

— Все верно. — Пастырь достал из кармана конверт. — Вот вам тысяча долларов наличными на текущие расходы. И еще, в Сан-Антонио добирайтесь кружным путем, и не забудьте назвать друг другу вымышленные фамилии, которыми намерены воспользоваться.

Они рассмеялись.

— Не забудем, Пастырь, — ответила за обоих Чарли.

Он поднялся, посмотрел на них.

— Спасибо вам. Если вы не возражаете, я оставлю вас здесь. Мне пора на работу.

— Пастырь, твой кабинет прослушивается? — спросила напоследок Мелани.

Он повернулся к ней.

— Думаю, что да. Сегодня мне поставили новый телефон. Я его не заказывал.

— Когда нам тебя ждать?

Пастырь покачал головой.

— Точно не знаю, но думаю, что очень скоро.

Они наблюдали, как Пастырь идет по тропе, и не поднялись со скамьи, пока он не скрылся за деревьями.

— Заседание совета директоров через десять минут, доктор Толбот, — послышался из телефона голос миссис Хилл.

— Мне надо подобрать кое-какие бумаги, миссис Хилл. Я выхожу через несколько минут.

— Вы не забыли, что перед заседанием они хотят просмотреть запись первой программы Хикоксов?

— Не забыл. Благодарю вас, миссис Хилл.

Он уже складывал бумаги в папку, когда вновь раздался звонок.

— Да, миссис Хилл?

— Миссис Вашингтон из Лос-Олтоса хочет с вами поговорить. По очень важному делу.

— Хорошо. — Он нажал клавишу, на этот раз снял трубку.

— Что случилось, Беверли? — Голос ее переполнял испуг.

— Приехали какие-то люди и увезли Джо.

— О чем ты говоришь? Какие люди?

— Не знаю, — она зарыдала.

— Когда мы открыли дверь, они назвались полицейскими. Их было трос. Один достал из кармана какой-то листок и сказал, что это ордер на арест Джо, обвиняемого в двух преступлениях: террористических актах, совершенных несколько лет тому назад, и женитьбе на другой женщине при здравствующей первой жене, проживающей в данный момент в Южной Каролине. Он заявил им, что все это выдумки, он не регистрировал брак с первой женой, да и не может быть одного ордера на эти правонарушения, поскольку они подпадают под юрисдикцию разных судов. Мужчина с ордером достал из кармана наручники и велел Джо не трепать языком, а протянуть руки. «Вы не копы, — разозлился Джо, — вы даже не зачитали мне мои права», — и ударом кулака сшиб мужчину с ног. Но другой ударил Джо по голове рукоятью пистолета. Джо потерял сознание. Мужчина с наручниками поднялся, застегнул их на руках Джо, и они поволокли его к двери. Я начала кричать, один из них вернулся, сильно ударил меня по лицу. «Лучше молчи, раскосая, — прошипел он. — И позвони своему дружку, доктору Толботу. Только он может спасти жизнь твоему мужу». — Они подтащили Джо к машине, бросили его на заднее сиденье и уехали.

— Ты запомнила номерные знаки? Какого цвета была машина?

— Черная. А номерные знаки они заляпали грязью, Беверли вновь зарыдала. — Что происходит, Пастырь?

— Не знаю. Но ты оставайся дома и постарайся взять себя в руки. Не волнуйся. Я со всем разберусь и верну тебе Джо.

— Но он был весь в крови. Кровь из раны на голове текла по лицу.

— Он оклемается, — заверил ее Пастырь. — Я его знаю. Череп у него железный. Никуда не уходи, пока я не позвоню тебе.

Он медленно положил трубку, взял со стола папку. Первый выстрел прозвучал. Интересно, подумал он, когда и каким будет второй. Почему-то он нисколько не сомневался, что долго ждать не придется.

Зеленый «бьюик» свернул с Тихоокеанской береговой автострады на большую автостоянку к северу от Сан-Диего и покатил к серебристо-черному «Уиннбаго», припаркованному над самым обрывом. Машина остановилось. Джо, сидевший за рулем, вылез из кабины первым. За ним последовали Беверли и Тарц.

Джо вгляделся в «Уиннбаго».

— Наверное, этот. Других серебристо-черных я не вижу.

— Почему бы нам не постучать в дверь? — предложила Беверли.

Они подошли к фургону, Джо осторожно постучал. Ответа не последовало. Он постучал еще раз, сильнее.

Мгновение спустя изнутри послышался приглушенный женский голос: «Кто там?»

Джо однако его узнал.

— Это Джо, Чарли. Открывай.

Дверь распахнулась, Чарли сбежала по ступенькам в объятия Джо.

— Вы здесь! — Она рассмеялась. — Вы действительно здесь! Даже не верится!

— Разве Пастырь не говорил о нашем приезде?

— Говорил, говорил. Но мы торчим тут больше недели. Я уже начала думать, что мы вас не дождемся.

— Мы смогли уехать лишь после того, как уладили все дела. — Он посмотрел на появившуюся в дверном проеме Мелани. — Привет, крошка. Ты прекрасно выглядишь.

Мелани спустилась по ступенькам, чтобы обнять его, а Чарли тем временем уже целовала Беверли и Тарца.

Джо огляделся.

— А где Пастырь?

— На берегу, — ответила Мелани. Медитирует там каждое утро.

— С ним все в порядке?

— Он в отличной форме. Можете убедиться в этом сами.

Она подвела их к обрыву, указала вниз. Пастырь сидел на большом выпирающем из песка валуне, спиной к ним, абсолютно неподвижный.

— Он опять отрастил волосы, — заметила Беверли.

— Да, — кивнула Чарли. — И бороду. Он так помолодел. Стал тем Пастырем, каким мы знали его раньше.

— Он расстроился из-за развода? — спросила Беверли.

— Нет, — ответила Мелани. — Полагаю, он этого ожидал, так что сообщение Джейн не стало для него сюрпризом. Он даже сказал нам, что так оно и лучше.

— Меня удивляет другое, — добавила Чарли. — Почему о разводе не написали в газетах?

— Об этом позаботился ее папашка, — ответил Джо. — Все сделали по-тихому. — Он вновь посмотрел на Пастыря. — Долго он так будет сидеть?

— Еще полчаса, а то и больше. Если хотите, я схожу вниз и приведу его, — предложила Чарли.

— Нет, — покачал головой Джо. — Встречи с ним мы ждали два месяца. Потерпим еще полчаса.

— Тогда прошу в «Уинни», — Чарли шагнула к лесенке. — В холодильнике есть пиво.

В доме на колесах царила прохлада. Мерно жужжал кондиционер. Джо отпил пива.

— Так что же вы делали целыми днями? — спросил он. — Я знаю, что вы мотались по стране. Каждую неделю встречали в новом штате.

Мелани пригубила ледяной чай.

— Главным образом, ходили в церковь. Каждый день в разные. Там Пастырь стоял и общался с людьми. Сам практически ничего не говорил. Слушал. На следующий день все повторялось в другом городе, в другой церкви.

— Он не проповедовал? — спросил Тарц.

— Нет. На этот раз он решил последовать совету матери. Просто поговорить с людьми и послушать их.

Беверли кивнула. Повернулась к Джо.

— Он вот-вот придет. Может, принести все документы? Они в багажнике.

Джо кивнул и поднялся.

— Пошли, Тарц. Негоже переваливать всю тяжелую работу на черного человека.

Тарц рассмеялся и последовал за ним.

Беверли посмотрела на девушек.

— С Пастырем действительно всё в порядке?

— Да, — кивнула Мелани. — Он, правда, более спокойный, чем бывало. И большую часть времени говорит с кем-то внутри себя.

— Странно это, — добавила Чарли. — Зачастую говоришь ему что-то без полной уверенности, что он тебя слышит. Но потом он отвечает; получается, что твои слова до него доходят.

— А в оставшееся время он читает Библию, — вздохнула Мелани. — По-моему, он пролистал ее столько раз, что со страниц стерся шрифт.

Беверли заговорила после долгой паузы.

— Буддистские священники учат нас, что каждое слово имеет тысячу значений, но лишь одно из них годится конкретному человеку. Может, Пастырь ищет подходящее ему.

Телефонный звонок вырвал его из объятий сна.

Он перекатился к краю кровати, заставил себя разлепить глаза, посмотрел на часы. Без пяти шесть. Он застонал, глянул в окно. Только-только начало светать. Вновь с его губ сорвался стон. Не прошло и трех часов, как он лег спать, а им опять что-то от него нужно. С большим трудом ему удалось протянуть руку: усталое тело отказывалось подчинятся.

— Линкольн слушает.

— Авраам? — Голос показался ему знакомым.

Маркуса аж передернуло. Этой шуткой его донимали с детства.

— Нет, черт побери! Маркус!

— В чем дело, Маркус? Я вас разбудил? — В трубке послышался смех.

И тут он окончательно проснулся. Смех этот он слышал не раз.

— Это…

Закончить фразу голос ему не дал.

— Пожалуйста, без имен. Спуститесь к телефонной будке на углу[39]. Я перезвоню через три минуты.

Три минуты спустя Линкольн стоял в телефонной будке.

Трубку он снял после первого звонка.

— Это вы? Как дела?

— Отлично.

— Где вас носило? Я все время пытался связаться с вами.

— Ездил по стране. Общался с людьми. Думал. Молился.

— Вам следовало позвонить мне. Я — ваш друг.

— Я знаю. Но позвонить не мог. Мне требовалось время, чтобы очистить голову от всего этого дерьма. Сейчас мне нужна информация. И я хочу попросить вас об одной услуге.

— Слушаю вас.

— Беспроводные микрофоны работают на той же частоте, что и прежде?

— Да. Мы ее не меняли.

— Сможет сверхмощный микрофон, работающий от аккумулятора на двадцать четыре вольта, заглушить все остальные?

— Конечно. Все микрофоны работают на полуторавольтных батарейках. Двадцать четыре вольта забьют все, что находится в радиусе тысячи ярдов.

— Все проводные микрофоны подключены к одному пульту?

— Да.

— А беспроводные — к другому?

— Совершенно верно.

— Сколько видеокамер у вас в работе?

— Двадцать. Наш пульт рассчитан только на восемь. Поэтому их подключение и отключение оговариваются заранее.

— Вы можете навести лучшую камеру на крест и сделать так, чтобы она не отключалась?

— Да. Только уточните место.

— У вас есть надежный человек?

— Я все сделаю сам.

— Наведите ее на сдвижные панели в перекрестье, за которыми находятся прожектора.

— Понятно.

— Вы сможете отключить все остальные видеокамеры, когда панель начнет двигаться?

— Нет проблем.

— И соединить микрофонные пульты?

— Естественно.

— Отлично. Значит, вы все поняли.

— Подождите. Когда мне начинать?

— Как только увидите меня.

— Вам не пробраться сюда.

— Почему? Я еще числюсь в программе, не так ли?

— Разумеется, числитесь. Но это не значит, что они выпустят вас в эфир. Вместо вас выступит Соренсен.

— Его ждет жестокое разочарование.

— Старик пригнал в Черчленд триста детективов. У каждого есть ваша фотография. Они схватят вас, как только увидят.

— Они меня не увидят.

— Как бы не так. Для этого вам нужно стать невидимкой. Пожалуйста, послушайте моего совета, не лезьте в Черчленд. Это серьезные ребята. И они получили приказ не церемониться с вами.

— Это ужасно. Значит, мне нечего и пытаться выбраться отсюда.

— Что вы такое говорите?

— Я в Черчленде уже три дня. — В трубке послышался добродушный смех. — Да пребудет с вами Бог, Маркус.

Раздались гудки отбоя. Маркус медленно вышел из будки. Солнце уже выглянуло из-за горизонта. По всему чувствовалось, что погода в этот день не подведет.