Глагол 40

Charlotte von Mahlsdorf

Ich Bin Meine Eigene Frau

Бритоголовые, человек тридцать, с металлическими прутьями, газовыми пистолетами, ракетницами и оторванными от заборов планками в руках, приближались к Мальсдорфу.

Берфельды — древний прусский дворянский род — впервые упоминается в хрониках в 1285 году. Тогда они основали деревню Берфельде, сегодня это Беерфельде, рядом с Фюрстенвальде. Много раз в течение столетий менялось написание нашей фамилии: от Берфельде через Беерфельде и Бэрфельде к Берфельдт и Беерфельдт. Но семейный герб — разделенный пополам щит, где на синем и серебряном фоне красовалось по звезде, — всегда оставался неизменным.

Мать была прекрасной феей в моей жизни. Эта сердечная образованная женщина имела твердые принципы. Если что-то шло вразрез с ними и выводило ее из себя, она могла стукнуть ладонью по столу. Ни разу за все годы нацизма она не участвовала в голосованиях и выборах, результаты которых были известны заранее. Это было небезопасно, но ничуть не волновало ее.

Мы были очень близки духовно, начиная с того дня, когда она в первый раз прочла мне молитву на ночь, и до самой ее смерти в 1991 году. Моя мать обладала тем качеством, которого недостает сегодня многим — врожденным чувством такта. Я каждой клеточкой впитывал ее черты. Хорошенько поразмыслив, я понимаю, что я — ее полная копия.

«Знаешь, мамочка, — заявил я, когда мне исполнилось 20 лет, — в сущности, я ведь твоя старшая дочь». Сначала она посмеялась: «Ах, не говори ерунды». Позже я прочел ей отрывки из книги доктора Магнуса Хиршфельда, известного ученого, который в двадцатые годы основал в Берлине первый научный институт, занимавшийся проблемами пола. Когда ей стало ясно, что я ощущаю себя женщиной по сути, она сказала: «Ты знаешь, мне, как настоящей женщине, трудно это осознать. Но самое главное, что ты счастлив при этом».

Еще маленьким ребенком я любовался ее красивыми платьями. Часто, идя в гости, она надевала свое любимое, цвета морской волны, и я представлял, как красиво она выглядела на вечере, стоя под роскошной люстрой. Она не подкрашивалась, самое большee — немного пудрила носик, все в ней было обывательски скромно и солидно, как то простое ожерелье, которое она надевала по особым случаям.

Она, Гретхен Гаупп, родилась в 1902 году в Маркгренингене, недалеко от Людвигсбурга, в семье коммерсанта. Ее отец умер, когда ей было всего во семь недель, и ее мать переехала с ней к своему брату Йозефу Браунеру, в Каннштатт под Штуттгартом. Он был инженером-автомобилистом у Готтлиба Даймлера. Под техническим руководством Вильгельма Майбаха мой двоюродный дедушка в 1899 году сконструировал и начертил мотор, шасси и кузов, которые, будучи смонтированными в автомобиль, получили знаменитое сегодня имя дочери консула Йеллинека — Мерседес.

На крестины в 1902 году мою мать везли на автомобиле «Даймлер», что, конечно, вызвало невероятный переполох в таком маленьком городке, как Маркгренинген. Люди просто не могли себе представить экипаж без лошадей. Когда они увидели моторизованное чудовище, тарахтевшее по главной улице городка, многие бросились спасаться в боковые переулки с криками: «Черт, черт в карете eдет!»

Позже моя мать посещала лицей, т. е. получила гимназическое образование. После учебы, в 1923 году, она приехала в Мальсдорф и жила одной семьей с моей бабушкой, дядюшкой и их сестрой. Она вынашивала идею стать самостоятельной, что тогда было необычным для социально обеспеченной женщины, а мой двоюродный дедушка был вполне состоятельным человеком. Только бедные девушки шли тогда работать. Мать хотела обучиться стенографии, чтобы потом работать секретаршей у адвоката. Когда она пришла в контору одного из адвокатов, чтобы представиться, он спросил: «Фройляйн Гаупп, почему Вы, собственно, хотите отобрать место у неимущей девушки? У Вас ведь нет необходимости работать». Поразмыслив, моя мать согласилась с ним: «Действительно, почему бы здесь не работать девушке, которой жалованье нужно больше чем мне». Сегодня это звучит странно, но в те времена бывало и так.

Мой двоюродный дедушка был родом из городка Леттовиц под Брюнном. В середине XIX века его семья владела мануфактурой по производству кружева и гардин. Его отец был мастером-чулочником и специализировался на изготовлении кружевного полотна. Все это производилось на деревянных машинах — индустриализация тогда еще не очень далеко шагнула. Предприятие процветало; он смог поехать в Англию и купить стальные машины. Но в 1866 году все внезапно кончилось. Пожар разрушил фабрику, а страхования от подобных невзгод тогда еще не знали. Сначала семью забросило в Вену; после смерти отца мой двоюродный дедушка остался с тремя сестрами на руках. Позже они переехали в Германию, и он пришел к Даймлеру. В 1908 году он приехал в Берлин и начал заниматься разработкой электромобиля у Бергманна.

Получив гуманитарное образование, он говорил на греческом, латыни и по-французски, и к тому же был блестящим математиком. И хотя он конструировал совершенно новые автомобили и был убежденным приверженцем прогресса, но в своем мышлении, чувствах и внешности всегда оставался человеком XIX столетия. Я, как наяву, вижу его в уже тогда старомодном костюме «в елочку», с его золотыми часами на цепочке, галстуком с булавкой, запонками на манжетах и воротнике, его стрижку ежиком и пенсне, сквозь стекла которого на меня задумчиво смотрели его добрые серо-голубые глаза.

Уже малышом я воспринимал своего отца как чудовище, хотя и не понимал еще, как жестоко он обходился с матерью. Но и маленький ребенок уже кое-что понимает. Я вспоминаю, как однажды он устроил мне страшную порку из-за какой-то мелочи и при этом орал как на плацу. Я плакал, но он лишь усиливал побои и рычал: «Мальчики не плачут!» Таким был мой отец, Макс Берфельде.

Он родился в 1888 году во Франкфурте-на-Одере в семье старшего рыбака, как раз через сто лет после неудачного брака нашего предка с дочкой рыбака, и принадлежал к лоссовской ветви нашего рода. Во время Первой мировой войны он последовал примеру благородной, зоммерфельдской, ветви семейства, к которой принадлежал и мой дальний родственник дядя Ханс-Гeopг Беерфельде, — и стал солдатом. После окончания войны он служил в уважаемой фирме, химическом синдикате. В 1930 году там произошел случай, который продемонстрировал холерическую натуру моего отца. Он повздорил с одним из своих сослуживцев, чрезвычайно дружелюбным человеком — так, во всяком случае, его характеризовала мама, — схватил его за плечи и пробил им стекло огромного окна в здании фирмы. Часть рамы вывалилась и разбилась вдребезги на тротуаре. Замазка не могла удержать верхнюю часть рамы, она соскользнула вниз и прижала несчастного. Контора фирмы находилась на четвертом этаже, а человек оказался на три четверти за окном. Подоспели пожарные, они растянули внизу брезент. Другие в это время пытались освободить зажатого человeкa. Наконец, это им удалось. Отец был строго предупрежден и переведен в другой отдел.

Когда мне было пять или шесть лет, я охотнее играл со старым хламом, чем с нормальными игрушками. Конечно же, я получил от мамы кукольную мебель и с удовольствием ей играл, да и подаренная дядюшкой железная дорога доставляла мне иного радости. Но гораздо больше мне нравилось чистить и разглядывать старые дядюшкины часы, керосиновые лампы, картины или подсвечники.

Вместе со школьным другом мы бродили по Мальсдорфу. Там, где сегодня стоит новая школа, тогда возвышалась невероятно богатая свалка, куда люди выносили предметы утвари и обстановки, по их мнению, устаревшие. Однажды я пришел домой, сияя от радости: я раскопал неповрежденные настенные часы. Это была фарфоровая тарелка с бело-синим рисунком и римским циферблатом. Позади была простая жестяная коробка с часовым механизмом. Тогда я этого, конечно не знал, мои познания в часовом деле равнялись нулю. Но когда я немножко поковырялся в механизме, часы вдруг затикали.

Страсть к собиранию возникла как-то сама собой, никто не побуждал меня к ней. Мама не протестовала: почему бы и нет, если это забавляет ребенка. Дядюшка даже одобрял ее, надеясь вероятно, что когда-нибудь я пойду по его стопам конструктора. Вскоре он, конечно, заметил, что меня больше интересуют домашние дела. Однажды, когда я сразу после школы, как обычно, начал вытирать с мебели пыль, он заметил: «Ну, опять ты пыль вытираешь». — «Да, — ответил я, — ведь это тоже нужно, чтобы везде было чисто». Дядюшка задумчиво посмотрел на меня, потом улыбнулся: «Да, дитя, был бы ты в 1900 году молоденькой девушкой, я бы взял тебя в горничные. Ты был бы находкой». Он улыбался во весь рот; мне кажется, он очень рано понял, что этот мальчик был, собственно говоря, девочкой.

После школьных занятий я бродил по окрестностям частной школы Кимпеля. Чего только я там не увидел! Лавки старьевщиков примыкали одна к другой, и вскоре я точно знал, где были лучшие граммофоны и валики Эдисона, а где комоды, насадки и вертиковы. «Вертиков» происходит не от французского, а от староберлинского слова: Берлинский мастер-столяр создал в 1850 году изящный шкаф, позже их стали выпускать миллионами, и сегодня еще они стоят во многих домах, правда, по большей части, без красивой насадки. Одна из таких лавок старьевщика недалеко от моста Шиллинг-брюкке с сентября 1941 года стала моим вторым домом.

«Мебель. Покупка-Продажа» гласила вывеска на старинном здании на улице Копеникер-штрассе, 148, и ниже — «Владелец Макс Бир». Я спустился внутрь, потому что уже один взгляд на витрину наэлектризовал меня: керосиновые лампы, рамы для картин и фарфоровые фигурки. Звякнул колокольчик, в воздухе уютно пахло старой мебелью. Худая женщина с узким лицом, седая и немного изможденная, вышла мне навстречу и поздоровалась. В углу подвала стояла печь, а посередине — длинный раздвинутый стол, немедленно приковавший мое внимание: на нем теснились пепельницы, книги, граммофонные пластинки, тарелки и чашки. Под столом лежали старые латунные люстры и граммофоны. Из задней комнаты, где, как я позже узнал, хранились картины и рамы, ко мне вышел Макс Бир в своем зеленом рабочем фартуке. Я поговорил с обоими, они мне сразу же понравились, очевидно — и я им. С тех пор я приходил почти каждый день. Это нагромождение из стульев, комодов, шкафов, а между ними портреты знати в золотых рамах — ах, это было прекрасно!

Макс Бир, добродушный, иногда чуть суматошный, ему был 61 год, своим дородным видом напоминал трактирщика, и действительно, когда-то он держал трактир в Мемеле. После Первой мировой войны Биры были выселены оттуда, осели в Берлине и начали торговать конторской мебелью, но в этом бедном районе дело себя не оправдало, и они переключились на торговлю подержанными вещами, что давало им достаточные средства к существованию.

Они быстро заметили, что я кое-что понимал в старых вещах, и позволили мне помогать в лавке. Я ремонтировал часы и мебель и был счастлив, что на заработанные деньги мог покупать себе старые кружки, лампы, газовые люстры, а вскоре купил себе даже эдисоновский фонограф и более пятисот валиков к нему. «Это наш маленький Левинсон» — фрау Бир погладила по голове худенького юношу. Он протянул мне руку, и я с интересом его рассматривал. В свои семнадцать лет он был едва ли выше меня. На нем была клетчатая рубашка, а поверх нее серый свитер и пиджак. Самым примечательным были его темные задумчивые и одновременно испуганные глаза, которыми он смотрел как боязливая лань. Этого юношу со сдержанными манерами и нежным лицом я сразу же принял в свое сердце. Он был помощником Макса Бира, и он был евреем.

Однажды Бир, человек не самого крепкого здоровья, пожаловался: «Мы должны вывезти большое наследство, нам с маленьким Левинсоном одним не управиться. Ты не хочешь нам помочь?» Само собой разумеется, я хотел. С тех пор мы стали выходить вместе. Если вещей бывало немного, мы вывозили их вдвоем с Левинсоном. Здесь я мог развернуться, я чувствовал себя свободно в лавке меня воспринимали таким, каким я был — Биры всегда называли меня «Лоттхен».

Маленький комодик запал мне в душу. Он продавался за восемь марок. Макс Бир взглянул в свой список: «Он стоил мне шесть марок, ну и получай его за эти деньги. В конце концов, ты помогал нести». Вечером дорога домой — ранец за спиной, комодик прижат к животу. Каждые десять метров мне приходилось опускать его на землю. Потом трамвай в Копеник. Водители уже знали меня и, когда видели, что я иду с тяжелой вещью, часто выскакивали, чтобы помочь мне забраться. «Эй парень, у тебя сегодня опять большой переезд? — шутили или поддразнивали они. — Это уже эксплуатация детского труда, придется сообщить, куда следует». Трамвай неторопливо катил в южный Мальсдорф. Этими рейсами я и заложил фундамент своего музея периода грюндерства.

В 1942 году мне пришлось вступить в организацию гитлеровской молодежи «Гитлерюгенд», отец подал заявление о приеме. С большой помпой в торжественном актовом зале школы в Руммельсберге нам должны были вручать так называемые «мюнхенские удостоверения». Но мое удостоверение и удостоверение одного из моих друзей, очевидно, потерялись по пути из «столицы коричневого движения» в Берлин. Я очень редко участвовал в дежурствах, и однажды моя мать получила письмо, в котором от нее требовали позаботиться о том, чтобы я не отлынивал от дежурств, и пригрозили, что иначе меня вызовут в полицию. Мне пришлось явиться в организацию в Мальсдорфе, исполнить свой долг, который все мы называли «принудиловкой». Перед старинной усадьбой собрались черные овцы из северного, южного и центрального Мальсдорфа. К нашей форме прицепили погоны. Они меня не интересовали, но послужили поводом для одного удивительного происшествия: однажды, когда мы стояли в строю, банфюрер внимательно осматривал каждого из нас, и остановился передо мной: «Ну а ты что стоишь, как благочестивая Елена? В каком ты вообще флажке?» — «Флажок? Флажок? — подумал я, — это что-то, что развевается на ветру?» Банфюрера отвлекли, он отвернулся. Мой сосед шепнул: «Это написано на твоих погонах». Ах ты, Господи, я скосил глаза на свое правое плечо и увидел цифру 18 и через черточку — 124. В этот момент банфюрер снова повернулся ко мне и гаркнул: «Ну, скоро?» Я молодцевато, руки по швам, ответил: «С 18 по 124». Он побагровел и рявкнул: «Я что же, выискивать должен?» И я, так как отвечать просто «да» было запрещено, четко произнес: «Так точно». Сказать «так точно» в такой ситуации было самой большой шуткой. Мальчишки прыснули. Еле сдерживаясь, банфюрер завопил: «Не разговаривать! Это приказ!».

Он приказал нам войти в дом. Я едва слышал его бормотанье, потому что, войдя внутрь, я все свое внимание переключил на двери с чудесными карнизами и оконные рамы с изящными латунными ручками. Здесь было восхитительно! И когда внутренне я немного опомнился от этого великолепия, я хотел только одного: вон отсюда, прочь от этой униформы и рычащих обезьян.

Всю меру нацистского ужаса я впервые осознал поздним летом 1942 года. По дороге из школы к Бирам я свернул с Адельберт-штрассе направо на Копеникер-штрассе и увидел колонну людей: женщины и мужчины, молодые и старые, матери с детьми на руках. Каждый нес в руке маленький чемоданчик или сумку со своим скарбом.

Окруженная солдатами колонна, по шесть человек в ряд, двигалась через мост Шиллинг-брюкке в направлении Силезского вокзала, сегодня это Главный вокзал. Они тащились, подгоняемые резкими командами и ударами дубинок, которыми мучители безжалостно осыпали страдальцев. «Кто это, военнопленные?» — спросил я себя, но тут же заметил желтые еврейские звезды на их одежде. Как похоронная процессия, брели они по мосту. Приблизившись в оцепенении к лавке, я увидел Бира, стоявшего в дверях, многие соседи тоже высунулись из своих магазинчиков и уставились вслед несчастным.

Бир сделал мне знак войти. «Наверно их повезут в лагерь для принудительных работ. Поездом с Силезского вокзала». Я представил себе купе пассажирского поезда, а не вагоны для перевозки скота, в которых их везли в действительности. «Кому-то надо работать на заброшенных полях в Польше», — размышлял Бир. Так объясняли немцам в еженедельных киножурналах новостей.

«А как же старики? Они ведь не могут больше работать», — возразил я. «Этого я сам не понимаю». — Бир задумался. Фрау Бир стояла на своем обычном месте у печки, вдруг она подняла палец, глаза ее сверкнули: «А я вам говорю, что они убьют их всех!» Макс Бир, сидевший за письменным столом над своими бумагами, недоверчиво взглянул на нее: «Но, мамочка, они же не могут убить тысячи людей».

Эта простая женщина, не учившаяся нигде, кроме начальной школы, инстинктивно понимала, что происходит. Но мы не относились к ней достаточно серьезно. С годами она стала немного странной. Когда в лавке раздавался шорох, она прижимала к губам палец: «Тише, они опять спускают в камин подслушивающим аппарат». Постепенно она впадала в манию преследования.

В шесть вечера я, как обычно, пришел на Силезский вокзал, чтобы оттуда ехать в Мальсдорф. Со своей платформы я видел на соседнем пути дальнего следования товарный поезд, к которому в восточном направлении прицепляли пыхтящий паровоз. Вентиляционные щели вагонов для скот были затянуты проволочной сеткой, из вагонов слышались стоны и детский плач. Неужели так собирались везти людей в Польшу?

Тогда происходило многое, чего я еще не понимал, но что казалось мне чудовищным. Не осознавая до конца надвигающуюся на нас большую катастрофу, не умея ее понять, я был подавлен малой катастрофой, все более обострявшейся в нашем доме.

Уже в двенадцать лет мне стало ясно, что жизнь моей матери, а с ней и моих маленьких брата и сестры, находилась в опасности. Ко всем несчастьям, в конце 1940 года я должен был поехать в детский сельский лагерь в Зависну, которую нацисты, не долго думая, переименовали в Гренцвизе, потому что польское название им не подходило. Туда было приказано выехать всему моему классу. Я опасался, что в мое отсутствие отец мог причинить зло матери. Мне приходилось отдаваться в руки неизвестности. И вот поздним вечером 5 декабря 1940 года я прокрался к дедушкиному шкафу, вытащил шестизарядный французский револьвер. Холодный металл вызывал у меня омерзение, но я должен был сделать это: раз и навсегда прекратить мучения нашей семьи. Я выскользнул в сад. Пришел отец, я прицелился и нажал на курок — ничего не произошло. Я не знал, что нужно было снять предохранитель. Отец ничего не заметил. А на следующий день я уехал.

В Третьем рейхе, или том, что от него оставалось к 1944 году, катастрофа развивалась своим чередом. Большинство немецких городов лежали в развалинах. В это время мама получила официальное письмо, в котором от нее требовали предоставить в нашем доме помещения для размещения разбомбленных. Поэтому в конце января 1944 года я уехал из Бишофсбурга обратно в Мальсдорф, чтобы передвинуть мебель и приготовить комнаты для чужих людей, под недоверчивым взглядом отца, который все еще жил в доме. В Берлине царило настроение краха: никто не знал, будет ли у него на следующей день крыша над головой и останется ли он жив.

Как-то поздним февральским вечером, все окна были затемнены из-за налетов, отец потребовал от меня ответа: как я отношусь к нему и к матери и на чью сторону я встал бы. И тогда в первый раз я набрался мужества для отпора и стал говорить ему в лицо обо всех его зверствах, совершенных за долгие годы. Ударом он свалил меня на пол, потом вытащил револьвер, вставил обойму: «У тебя час на раздумья. Решение может быть только одно: я или твоя мать», — заявил он. Иначе он меня «убьет как шелудивого пса и выбросит в выгребную яму», а потом поедет в Восточную Пруссию, чтобы «прикончить» мою мать и брата с сестрой. Эти слова и сегодня звучат у меня в ушах, и озноб пробегает по спине, когда я вспоминаю тот вечер.

Он запирает меня в бывшей дядюшкиной спальне и вытаскивает ключ. Я сижу, дрожа, в ночной рубашке на краю кровати. В соседней комнате, где на кушетке лежит отец, бьют часы — прошло полчаса. Собственной смерти я не боюсь. Но он убьет и маму. Только я еще могу помешать этому. Но у меня нет оружия. Поскольку прислуга на следующий день собиралась убирать кухню, засыпанную после бомбежки осколками стекла, вся кухонная утварь оказалась аккуратно сложена на полу в дядюшкиной комнате. Я вижу массивную деревянную скалку. Ощущаю в руке ее тяжесть. И решаю защищаться, когда через полчаса придет отец. Но через несколько минут понимаю, что мало что смогу сделать с куском дерева в руке против отца, который постоянно тренировался в подвале со своим револьвером. Мне приходит мысль о запасном ключе. Дядюшка был аккуратным человеком. Для каждого замка в доме имеется запасной ключ. Я знаю, где он, иду к комоду, выдвигаю правый ящик. Вот он блестит. Осторожно поворачиваю ключ в замке. В слабом лунном свете едва виден стул рядом с кушеткой, на ней я различаю отца. Я подкрадываюсь к стулу, на котором лежит оружие, осторожно отодвигаю его в сторону. Толстый ковер заглушает все звуки. Я оставляю револьвер лежать на стуле. Все равно я не умею с ним обращаться. Часы бьют — час истек. Отец протягивает руку, хочет взять холодный металл и хватает пустоту. Я наношу удар. Один, второй, третий…

Через полчаса я стоял на улице перед тюрьмой и с удивлением смотрел на множество людей, с ручными тележками и детскими колясками, нагруженными домашним скарбом и перинами, с ревущими детьми на руках, спешащих в направлении центра города. Я спросил у какой-то женщины, как мне добраться до станции Тегель на городской железной дороге. «А что тебе там надо?» — рассеянно повернулась она. «Я хочу доехать до Мальсдорфа». Громкий смех. «На станцию Тегель? Да там уже давно Иван сидит, почему, ты думаешь, мы бежим?» Значит, как и все, дальше — пешком. На улице Мюллер-штрассе в Веддинге снова налетели бомбардировщики. Я подбежал к какому-то дому, надеясь, что там в подвале прячутся люди, поднялся по лестнице, но сквозь щели в ставнях увидел только всякий хлам и — прекрасную насадку-раковину на гардеробе, совершенно, целую, с шарами по бокам, наверное, 90‑е годы. Боже мой, какая красивая насадка, ее надо спасти, дом могут разрушить, а вместе с ним и насадку, думал я. На улице свистели бомбы, дом дрожал, обстрел становился сильнее, я согласен, это был, конечно, полный абсурд — в такой ситуации сожалеть об украшении на гардеробе, но уж таков я. Мое стремление сохранять — сильнее всего.

Я покинул подвал, когда на улице стало немного спокойнее. Очень скоро бомбардировщики опять приблизились. Спотыкаясь, я добрался до входа в метро на улице Зеештрассе. Внизу я заметил красные хвостовые огоньки поезда. У последнего вагона стоял дежурный по станции. Билитерша закричала мне: «Беги быстрей, это последней поезд в центр. Потом уже ничего не будет». Казалось, что поезд ждал только меня, едва успел я запрыгнуть, как он тронулся. Один-одинешенек сидел я в этом поезде. Он останавливался на на каждой станции, но больше никто не вошел. Вагоны были чистыми, стекла сохранились целыми, а латунные стойки и штанги сверкали, как золотые. Картина казалась нереальной, и я даже не знал, где мне выходить. Проехав «Фридрих-штрассе» и «Французскую улицу», на станции «Центр» я вышел из вагона, чтобы — сесть в поезд, подошедший к противоположной платформе и ехать обратно к станции «Французская улица»: к этому времени я понял, что там сориентируюсь лучше всего. Когда я выходил со станции, дежурный выключал за мной лампы — этот поезд тоже был последним.

Поднявшись в город, я в ужасе застыл: лишь руины и горы обломков грудились там, где раньше стояли прекрасные дома. На угловом доме все еще висели рекламные щиты фирмы «Лезер и Вольфф». Изо всех сил побежал я вдоль Французской улицы в сторону Курштрассе. Там я попал под обстрел и бросился спасаться в большие незапертые двери здания Государственного банка. Вместо защиты в холле меня ожидал другой ужас: там укрывалась горстка эсэсовцев. Не успел я вбежать, как все они направили на меня оружие. «Стой, не двигаться или мы стреляем!» — приказал один из них. Совершенно обалдев, я сделал книксен и произнес: «Извините, пожалуйста, я только хотел спрятаться от обстрела, но я немедленно ухожу». Не дожидаясь ответа, я молниеносно убрался. Ища защиту за домами и остатками стен, пробирался дальше и дошел до городского замка. Отряд солдат маршировал через площадь, когда разрывы гранат превратили шум войны в ад. Я прыгнул под арку входных дверей какого-то дома. Совсем рядом разрывались осколочные бомбы. Скорчившись в левом углу арки — я так и не смог быстро открыть тяжелые створки, — я слышал крики умирающих. Потом все стихло. Только что я видел солдат, с ранцами, вещевыми мешками и фляжками, слаженно шагавших, а теперь они лежали на площади, мертвые и разорванные на куски. Их вид был ужасен, что я почти потерял сознание.

Я помчался в направлении Кениг-штрассе, где меня опять настигли гранаты. Совершенно растерявшись, бросился я к антикварному магазину на углу Бург-штрассе, поврежденная дверь которого была открыта. Взрывные волны бомб превратили магазин в хаотичное нагромождение перевернутой мебели, с потолка свисала штукатурка. И среди этой печальной картины разрушения, рядом с высокими часами барокко стоял старик лет семидесяти и смотрел на меня расширенными от ужаса глазами. Казалось, он ждал только следующей бомбы или гранаты и смерти, которую они принесут. Он не был торговцем или старьевщиком, промышлявшим ради куска хлеба, он был идеалистом и истинным господином: явление из девятнадцатого века, полный достоинства и благородства, он мог бы быть владельцем рыцарского замка или офицером старой прусской школы. Прямой, как свеча замер он рядом со своими часами. Высокий, худой, седоволосый, в густо обсыпанном известкой черном костюме, который он, конечно, носил раньше, когда работал в магазине. Черты его лица застыли, как маска, но все же я распознал в нем добродушного образованного аристократа.

Он смотрел на меня — и не видел, смотрел сквозь меня. Через разбитые окна магазина проникал запах дыма от горевших на другой стороне домов. Но это, казалось, не трогало его. Он мог бы пойти в подвал, но нет, он застыл в своем магазине, это было его дело. Я чувствовал себя вторгшимся в чужие владения.

Вначале я его просто не заметил, я направился к часам, которые мне очень понравились. И только там, слева от часов, я обнаружил его, неподвижного, будто он уже пребывал в других мирах. Я извинился за то, что так ворвался в его магазин. Но он ничего не ответил, и мне показалось, что ужас подействовал на его рассудок. Когда война кончилась, этот дом оказался полностью разрушенным. А что могло статься со стариком? Я всегда вспоминаю о нем, когда попадаю в этот уголок города, где сегодня пустырь.

Сделав книксен, я попрощался с ним и побежал дальше в направлении Янновитцкого моста. Автоматный огонь на время смолк, будто меня хотели пропустить последним, но едва я успел перебежать через мост, выстрелы загремели вновь. Я как раз добрался до угла Копеникер-штрассе, когда своды моста с ужасающим грохотом сложились вдруг, как вареные макаронины, рухнули вниз и утонули в Шпрее.

Я хотел попасть к Бирам, но лавка была заперта, конечно, это было глупо, и я побежал дальше на Мельхиоровую улицу, где они жили. Фрау Бир открыла мне, и они оба долго сжимали мои руки: я вернулся домой, к любимым людям, и чувствовал себя защищенным, несмотря на то, что вокруг нас бушевала война. Вечером Бир устроил мне постель на софе в гостиной, я лег в пальто, потому что стекла в окнах были давно уже разбиты, а ночью было еще холодно. Они спали в кухне на полу. Утром меня разбудил шум войны. Мы позавтракали сухим хлебом с водой. Это была первая и последняя ночь в той гостиной. За деревянной стеной этой комнаты половина дома была разбомблена, и когда прокатывались воздушные волны от взрывов, стена начинала опасно шататься. Я мог бы свалиться с третьего этажа. Поэтому Бир вручил мне ключи от своей лавки на Копеникер-штрассе. Мне нужно было куда-то скрыться. В ополчение брали детей и стариков, а я не чувствовал ни малейшего желания брать в руки оружие. Я не мог бежать в Мальсдорф. Там меня поймали бы на первом же углу и поставили к стенке. С другой стороны, я не мог неделями сидеть с лавке старьевщика, у меня почти не оставалось еды. Когда я в первый раз покинул свой подвал и выбрался на улицы Берлина, корчившегося в последних боях, это чуть не стоило мне жизни.

Дом был полон беженцами и людьми, чьи дома разбомбило. В каждой комнате жили не меньше четырех человек, и бельевые веревки, как лучи, тянулись от люстр к стенам. Я устроился в подвале. В начале мая отряд Красной Армии конфисковал дом, и в течение часа всех жильцов — им было позволено взять только самое необходимое — выставили на улицу. Я перебрался в мансарду поблизости. Что же, теперь у меня была крыша над головой, но есть было нечего. Жизнь мне спасли оккупанты.

Я быстро установил контакт с солдатами из нашего дома. Сначала мне разрешили снова заходить в сад, а позже даже обставить своей мебелью, которая теперь беспризорной стояла в подвале, две маленьких каморки в конюшне. У меня опять была «комната и кухня».

Хотя на улице ярко светило солнце, у русских целыми днями горели люстры во всех комнатах; все радиоприемники были настроены на волну Москвы, и отеческие сталинские речи раздавались по всему дому — предохранители перегорали. Денщики постоянно прибегали ко мне в конюшню и, сильно жестикулируя, объясняли: «Никс арбайт, никс арбайт!», и тут же мчались обратно в дом, я за ними. Скоро предохранители совсем истрепались, новых негде было взять, и я с помощью тонкой проволочки ремонтировал старые.

Но «Никс арбайт!» могло относиться и к чему-то другому. Однажды это оказался наш старинный, 1914 года, чугунный, эмалированный внутри унитаз, который был страшно засорен, и содержимое грозило перелиться через край. Резиновый вантуз и все быстренько исправлено. Русский парень стоял рядом и только восхищался. В благодарность он пригласил меня в столовую, налил большой стакан водки и подал мне.

Алкоголя я вообще не пил, даже его запах казался мне неприятным и отталкивающим, но и обижать добросердечного денщика я тоже не хотел. Когда он отвернулся, я выплеснул содержимое стакана через открытое окно в садик — да простят мне цветочки.

Увидев пустой стакан, он расплылся в улыбке от уха до уха, блеснув белыми зубами, опять налил его до краев: «Тринкен, тринкен!» Конечно, он был уверен, что делает мне приятное, но мне стало нехорошо. Я дождался момента, когда он стал заворачивать мне кое-какую еду в старую «Правду» — товарищ Сталин серьезно смотрел с первой страницы, — и снова полил водкой цветочки.

Вначале мне было запрещено одному ходить в подвал, видно, солдаты боялись, что я взорву дом. Но когда все прониклись ко мне доверием, мне было разрешено опять переехать туда в побеленные каморки. По своему вкусу обставил я маленькую «квартирку», вымыл окна и повесил занавесочки.

В то время я перебивался похлебкой из крапивы, неспелыми ягодами и водой, и если бы солдаты время от времени не подсовывали мне что-нибудь за мою помощь, я бы просто умер с голоду. Я был рад, когда что-то «не работало».

Вначале советские солдаты имели право на грабеж, было запрещено запирать дома и квартиры, и они могли забирать, что хотели. Женщины и девушки предпочитали прятаться, чтобы избежать изнасилования. Если ночью русские приближались, местные жители начинали стучать крышками от кастрюль, чтобы поднять тревогу, одновременно выкрикивая: «Комендант! Комендант!» Обычно это помогало, и солдаты, часто пьяные, убирались прочь. Металлический стук всегда точно указывал на какой улице были военные. Я не хочу ничего приукрашивать, тогда случались скандалы с русскими солдатами, особенно по отношению к женщинам и девушкам. Но в конечном счете, все это быстро прекратилось, потому что драконовские наказания за изнасилование испугали многих. На мою мать однажды тоже напал красноармеец, но в это время мимо проезжал офицер на лошади, и хотел застрелить солдата на месте. Благодаря маминому заступничеству, офицера удалось отговорить, и солдат был безмерно ей благодарен.

Они вернулись жарким июльским днем 1945 года, и мы бросились друг другу в объятия: мои мама, сестра, брат и я. Нам было, что рассказать друг другу!

В октябре 1944 года последним поездом перед подходившей Красной Армией они были эвакуированы из Бишофсбурга в Кунерсдорф в Рудных горах. После окончания войны они с приключениями — где товарными поездами, где на повозках, где пешком — добрались до Шеневайде. Там они оставили часть багажа и с маленькой ручной тележкой пустились в путь до Мальсдорфа.

Через месяц, часть, занимавшая наш дом стала готовиться к отъезду. Особенно солдатам понравились красные плюшевые скатерти кайзеровских времен. Спинки сидений в офицерском автомобиле денщики украсили скатертью из дедушкиного салона, а боковые стекла завесили разрезанными гардинами, как будто они тосковали по уюту после этой страшной воины. На продуктовом грузовике восседал один из денщиков, теребя струны маминой гитары, солдаты чокались старинными пивными стаканами, доверху наполненными водкой. Напевая меланхоличные мелодии и кивая нам, колонна двинулась в гарнизон под Потсдамом.

Следующий отряд не заставил себя долго ждать. С одним из офицеров, знавшим немецкий язык, я охотно разговаривал, и он объяснял мне: «Гитлер — нехорошо, Сталин — тоже нехорошо». Как коричневую, так и красную диктатуру он называл «господством насилия».

Летом 1945 года на многих домах и садовых заборах висели красные флаги. На некоторых знаменах в центре был заметен темный круг — новые попутчики спороли свастики. Но были и убежденные коммунисты, которые уже побеждали нацистов в Веймарской республике. Теперь они надеялись на лучшие времена.

Вскоре мы снова смогли пользоваться всеми комнатами нашего дома, но жизнь оставалась тяжелой. Мама опухала от голода, весила она теперь всего восемьдесят фунтов. Брат и сестра плакали от голода. Однажды, в полном смятении, мама отозвала меня в кухне в сторонку: «Мы уже поменяли последние драгоценности на продукты, мы даже не можем заплатить за электричество и газ. Я не знаю что делать. Нам не остается ничего другого, как открыть газовый кран». Я должен был что-то предпринять, в конце концов, я был сейчас главным кормильцем семьи.

Когда снова забренчали трамваи, я поехал в лавку к Бирам, чтобы начать работать. Но когда мы повернули на Копеникер-штрассе, я увидел, что от дома с лавкой осталась только груда развалин. Печальную фрау Бир я разыскал на временной квартире, их собственную квартиру разбомбили. Ее муж умер от голода за две недели до этого. Я часто вспоминаю его слова о том, что «и мы пропадем».

Но я не пал духом. Я развешивал на деревьях в Мальсдорфе маленькие записочки, предлагая шкафы, столы, стулья, комоды, туалетные столики, трюмо, настенные часы, пластинки, граммофоны и кухонную утварь — ведь всего этого у меня было вдоволь. И действительно: люди приходили и покупали. Правда, платили они мало — обитый кожей стул шел за пять марок, вертиков за двадцать пять, трюмо и комод за пятьдесят марок, — но в конце концов, ни у кого не было много денег.

Появилась идея открыть собственную торговлю подержанными вещами. Но на пути к ее осуществлению боги посадили чиновников. Я отправился в ратушу Лихтенберга: мой первый после войны контакт с немецкими чиновниками. Мое заявление было отклонено с сокрушительным обоснованием: торговля подержанными вещами больше не нужна. Хлев все тот же, лишь свиньи другие, подумал я. Тогда я и представить себе не мог, что так будет продолжаться больше сорока лет.

Биржа труда направила меня на склад древесины какого-то столярного производства. И вот я оказался там, совершенно неподходяще одетый в свое приталенное женское пальто и башмаки, которые грозили вот-вот развалиться. На леденящем холоде и снегопаде — уже успела наступить зима — я должен был перетаскать со двора на склад огромный штабель смолистых толстых досок. Вскоре старший мастер заметил мои синие окоченевшие руки и коленки. В приемной начальника, где можно было немножко обогреться, я услышал, как он из соседней комнаты звонил на биржу: «Что это вы прислали мне оголодавшую девицу? Она уже готова от холода, ей надо работать в тепле, лучше всего — прямо на печке. Что мне здесь нужно, так это крепкий грузчик с карточкой первой категории, а не такая барышня с карточкой пятой категории для домохозяек. Так я отправляю ее к вам обратно. Что, это парень? Не надо рассказывать мне сказки, я старый берлинец, разбираюсь, что к чему». Но, видно не всегда.

Так я очутился в велосипедной мастерской Мальсдорфа. Однако ее хозяин, Фриц Хепперт, вскоре отослал меня к своей жене на кухню: «Лоттхен, ты слишком нерасторопен для этой работы. Так ты денег не заработаешь. Иди лучше на кухню, там ты больше подходишь». Он был, без сомнения, прав, а его жена осталась очень довольна своей новой прислугой.

Старой платановой аллеей иду я к замку. У пруда меня приветствует кариатида, одна из тех прекрасных женских статуй, которая раньше поддерживала фонарь, сейчас она без фонаря. По наклонной площадке, сделанной в 1800 году во время перестройки замка, я поднимаюсь в холл. Внушительный, громадный. Взгляд падает на чудесную дубовую винтовую лестницу, ведущую наверх. Справа камин из песчаника, семнадцатый век. Стены обиты тканью под гобелен, во многих местах прорванной. Через верхние окна солнечный свет падает на кессонный потолок. Я приближаюсь к лестнице. У ее основания — расширяющееся закругление, барокко. Через двустворчатые двери я попадаю в комнату. расположенную справа от холла. Она оклеена голубыми обоями. Стоит совершенно пустая. Дубовые оконные ставни безупречно запираются засовами ручной ковки. Оригинал 1695 года. В соседней комнате слегка выцветшая живопись, классицизм. Стихотворение 1800 года. В желобке под потолком проложены латунные штанги, к ним, на бронзовых петлях, подвешены картины, контрастирующие с белозолотыми обоями. Паркет старинный и хороший, излучающий добротность, как и белая кафельная печь. Назад, в холл. Отсюда — в северный зал. Желтая лестница, в каждом углу фарфоровая печь, украшенная детскими фигурками, карнизы в стиле классицизма. Деревянные панели, паркет, окна со штыковыми шпингалетами. В простенках между окнами деревянные зеркальные рамы в стиле бидермайер. Из выступающего эркером павильона ведет лестница в сад. Чугунные перила, у подножия лампионы.

Теперь обратно в зал. Слева комната с красными обоями. Паркет и дубовые панели на стенах. В одном углу вмонтированные в паркет черные и белые плитки рассказывают историю: когда-то обитатели замка грелись здесь у камина.

Из зала попадаю в бывший салон. Деревянные планки расчленяют поверхность стен, обитых старинными шелковыми обоями цвета красного вина. Потрясающая майсеновская печь с камином, стройная и высокая, как башня. Устье камина, с замершими с двух сторон кариатидами, которые поддерживают великолепный карниз, это истинный классицизм.

Стоя внизу в холле, я замечаю у основания потолка верхнего этажа лепной карниз, прерываемый консолями. Плафон потолка — овал, обрамленный живописными гирляндами, живопись спускается к стенам.

По дубовой лестнице — в бельэтаж. Между первым и вторым маршами отсутствует часть перил вдоль стены. Разрублены беженцами, скормлены голодным печам. Одолел лестницу. Через среднюю дверь в большой парадный зал. Четыре парных колонны с коринфскими капителями поддерживают потолок. На стенах пилястры, между ними зеркала, каждое — напротив окна, отражая падающий свет. Овальный плафон потолка окружен увитой цветами решеткой, яркое летнее небо с маленькими толстенькими облачками в крапинку. Четыре угла свода потолка украшены фресками: боевые знамена, копья, барабаны.

Из зала на восток: ситцевая комната. Ситец ободран. Под обивкой расписанные деревянные панели, разделенные на квадраты. Потолок, расписанный отдельными ячейками в стиле классицизма, потрясающей красоты. У двери в зал не хватает одной створки: тоже выломана на дрова.

Помещение за библиотекой в запустенье, потолок обвалился, сырые прогнившие обломки устилают пол. Здесь в 1772 году родился принц Луи Фердинанд Прусский, а в 1779‑его брат Август.

С 1945 года я часто выходил на улицу в платье. Зимой я, конечно, носил брюки и длинные пальто, но когда позволяла погода, надевал платья.

В таком девичьем наряде я, естественно, подвергался опасности нападения со стороны русских. Но мне везло: однажды несколько солдат схватили меня и задрали платье, но когда обнаружили там не то, что искали, то разразились оглушительным хохотом. Один шлепнул меня по заду, и этим все закончилось, хотя могло бы быть гораздо хуже.

Жители Мальсдорфа, знавшие меня с младенчества, лишь благосклонно пожимали плечами: потеха, он всегда гуляет только с мужчинами, с женщинами — никогда, носит такие старомодные платья, может, он гомик? И все. Кристинхену, моему старому школьному другу, с которым мы четырнадцатилетними, одевшись в платья, попались и лапы патрулю, повезло меньше. Он много кокетничал, частенько, в туфельках на каблуках, летнем платье, в бюстгальтере, подложив поролоновую грудь, он наведывался к местам встреч гомосексуалистов. Когда после войны они собирались у станции «Фридрихсхаген» недалеко от мужского туалета, он попался на глаза пятерым русским, которые, очевидно, приняли его за немецкую красотку. «Иди, женщина, спать, девушка, иди, давай, давай!» Кристинхен отрицательно мотнул своей светлой гривой, но русские схватили его за руку. Он вырвался — товарищи русские, конечно, с улюлюканьем за ним — бросился бежать через луг к сцене летнего театра, но зацепился за корень дерева. Описав высокую дугу, он шлепнулся, его сумочка укатилась Бог знает куда, он проворно вскочил. В такие моменты гомик думает прежде всего о губной помаде и зеркальце, а не о том, чтобы убегать. Русские затащили Кристинхена в темный уголок на скамейку и потрудились над ним. В конечном счете, им было все равно, парень или девчонка.

Кристинхен пришел ко мне выплакаться, у него были боли. Я отвел его к врачу. Врач покачал головой, но обнаружил лишь небольшое воспаление.

Много лет Кристинхен работал секретаршей, и подруги по работе признавали его. Уже в 1980 году он ушел на пенсию, и переехал в Западный Берлин, чтобы потом за мужчиной своей мечты последовать в Западную Германию.

Собственно говоря, я одиночка, и был им всегда. Мне почти хватало моего существования в качестве домашней хозяйки, моей мебели, а позже — возни в музее. Но только почти: сексуальность нельзя подавить, да и зачем?

В 1949 году я в первый раз пошел на «толчок» — общественный мужской туалет. Кто-то подбодрил меня: сходи, мол, туда, лучше всего в парк, там толкается много мужчин. Выбери себе кого-нибудь!

В те времена нельзя было дать объявление, баров для гомосексуалистов не существовало — что же делать, если не хочешь жить монахом? А я этого никак не хотел!

Смущаясь, со смешанными чувствами, вошел я в туалет на станции городской железной дороги. Сначала я действительно хотел «только глянуть», но атмосфера увлекла меня. На кафеле было написано много предложений, кто кого и для чего ищет. Тогда мне впервые подумалось: здесь можно найти друзей, и надолго.

«Ах ты, Господи, что за сладкая штучка!» — на меня дружелюбно смотрел вошедший в туалет пожилой мужчина. На улице мы сели на скамейку и разговорились. Мне всегда было важно понять, что за человек был передо мной, могу ли я ему доверять. Молодой ли мужчина или старый, красивый или нет — для меня не важно. Из-за своей застенчивости и выраженной женской скромности я шел далеко не с каждым и избежал, наверное, многих опасностей.

Это была чудесная ночь с моим первым знакомым с «толчка», а утром после завтрака он взял меня за руку: «Солнышко мое, такой прелести, как ты, у меня еще никогда не было. Ты первый, кто не клянчит сигареты или деньги».

Это происходило вскоре после денежной реформы, и он действительно хотел дать мне двадцать марок, но я отказался: «Нет, нет, оставь их себе, в конце концов, я тоже получил удовольствие». Он, казалось, был ошеломлен тем, что нашел кого-то, кто провел с ним ночь только из чувства дружбы и любви.

В первый раз я пошел в кафе гомосексуалистов. Западноберлинские друзья взяли меня с собой — один я бы не отважился — и подбодрили: «Лоттхен, там нечего бояться». Я принарядился в платье.

Этот дом стал моей судьбой. В крайней нужде позвал он меня, и я оказался на месте. Здесь я осуществил свою мечту. Не только мечту о собственном музее — больше, он стал моим домом. Я — руководитель музея, жилец и уборщица в одном лице. Я обставил дом так же, как хозяйки домов среднего достатка делали это в самом начале века.

В этом здании в стиле позднего барокко меня осматривал школьный врач, когда я был маленьким мальчуганом, и с тех пор особняк не отпускал меня от себя, я всегда следил, как он переживал времена.

Построенный в 1770 году, он был сначала казенным имением района Копеник, а в 1821 году был продан в частные руки. В 1869 году его приобрел зажиточный еврейский торговец Лахманн. Он модернизировал дом в духе времени, велел сделать створчатые двери с карнизами и украшениями, а со стороны двора пристроить парадную лестницу с лепниной в стиле неоклассицизма. Со стороны парка дом остался неизмененным, с маленькой террасой и красивой лестницей, его лишь отреставрировали. Все окна в доме сделали двойными с очень популярным в то время французским переплетением рам.

Наследники Лахманна продали имение. Последними владельцами дворянского поместья были Шробсдорфы, тюрингское аристократическое семейство. Отец Ренаты Шробсдорф, племянницы поэта Фридриха Рюкерта, проповедовал в богемском братстве в Риксдорфе.

В 1920 году дом перешел во владение города Берлина и в течение 10 лет использовался как детский дом. Потом в него въехала деревенская школа. Здание было перестроено: чтобы разместить четыре классные комнаты, убрали перегородки. После этого сменилось много хозяев: управление по трудоустройству, карточное бюро, магистрат, биржа труда, контора по уборке улиц, филиал школы, недельный детский садик, молодежный отдел, финансовый отдел, уголовная полиция, народная библиотека, кабинеты школьных врачей. С 1958 года дом стоял пустым.

Однажды утром, проезжая мимо на трамвае, я заметил, что одна из оконных створок болтается на ветках дерева, Я присмотрелся внимательнее и ужаснулся: крыша продырявлена, стекла разбиты, двери в сад рассыпались.

Я вылез из трамвая и обследовал дом от подвала до чердака. Одного года запустения хватило, чтобы он превратился в руины. Вандалы выдрали половицы и растащили их на дрова, открутили ручки дверей. Унитазы и раковины в верхних комнатах были разбиты, так же как и на кухне. Даже прекрасные новые дубовые шкафы валялись поломанные на полу. Все, что не было крепко прибито или прикручено, было растащено.

Блуждая по руинам, я думал, что, наверно, всех охватило безумие. Не только потому, что какие-то невежды превратили в груду развалин имение с богатой историей, нет, но и в официальных инстанциях никто, очевидно, не чувствовал ответственности. Кто может отвечать за это? Я пошел в имение, расположенное поблизости, и спросил управляющего, милого человека, по-крестьянски флегматичного, что будет с домом. «Вы имеете в виду городской замок?» — спросил он. Жители Мальсдорфа называли его «городской замок», хотя это было имение. «Огромная хижина с парадной лестницей» — так Теодор Фонтане называл подобные строения. Управляющий, склонив голову набок, сообщил мне: «Он будет снесен».

Последний привратник имения уже подрабатывал контролером билетов на станции «Мальсдорф». В половине десятого вечера я отыскал его в маленьком домишке у шлагбаума. В паузах между грохотом подходящих и отходящих поездов он рассказал мне, как пытался сохранить дом. Раз за разом забивал он двери досками, но через день они опять оказывались оторванными.

Недолго думая, я переселился из своего родного дома в южном Мальсдорфе в этот особняк: нужно было предотвратить дальнейшее разрушение. На голом полу я устроил себе постель из нескольких одеял и задремал, положив рядом свисток. К незапиравшимся дверям я прислонил деревянные балки и привалил их кирпичами. В первую же ночь кто-то пытался проникнуть в дом, моя «сигнальная система» с грохотом развалилась, я вскочил, пронзительно засвистел в свисток и прорычал: «В чем там дело?» Последовал короткий топот и тишина: непрошеный гость исчез со скоростью ветра.

Лихтенбергский отдел народного образования был непреклонен. Много раз являлся я к ним, но мне заявляли, что я не могу получить дом. Совет городского района отклонил предложение о восстановлении на сумму более двухсот пятидесяти тысяч марок. Вместо этого провинциальные политики включили в бюджет шестьдесят тысяч марок на снос. Эти деньги должны были пойти на оплату взрыва каменного фундамента и свода подвального этажа. А когда я заметил, что район мог бы сэкономить на моем предложении 60 тысяч марок, прозвучал социалистическо-бюрократический ответ: «Раз деньги на это отпущены, они будут использованы по назначению».

Этот кусочек местной истории Мальсдорфа должен был исчезнуть навсегда. Но случай — точнее сказать, социалистическая расхлябанность — пришел мне на помощь.

Выехавший за город детский садик получил в деревне лишь временное помещение, и управление искало постоянный кров для ребятишек. Его жадный взгляд был направлен на дачу одного предпринимателя-перевозчика, который уехал на запад. Дачу конфисковали, как тогда было принято.

При перестройке дачи под детский садик во всем доме была встроена система угольного центрального отопления, но при этом забыли одну важную мелочь: расширить дымоход.

Окружной трубочист покачал головой и по-прусски четко заявил перепутанной директрисе детского сада: «Я такую трубу не приму». И это перед самым открытием престижного объекта! Снос старого дымохода от подвала до крыши и постройка нового стоили семьдесят тысяч марок. В который раз стоя перед дверью отдела народного образования в Лихтенберге, я слышал из-за двери причитания: «А где я возьму семьдесят тысяч марок на новый дымоход? У меня уже уходит шестьдесят тысяч на снос старой развалюхи в Мальсдорфе».

Вопли не прекращались, поэтому я постучался и вошел. Самое большее, что они могут сделать, это вышвырнуть меня, думал я. А мне уже было все равно.

Лицо бухгалтера просветлело, будто он увидел перед собой золотого осла — а ведь, если вдуматься, я и был им. И хотя голос его все еще дребезжал на самых высоких тонах дисканта, он уже был сама кротость и дружелюбие и здоровался со мной, вставая из-за письменного стола, приветливо и весело: «А вот и он. Вы все еще хотите взять эту развалюху?» Не дожидаясь ответа, он повернулся к директрисе детского сада, поясняя: «Если этот молодой человек возьмет на себя имение в Мальсдорфе, у меня освободятся шестьдесят тысяч марок. А недостающую сумму мы наскребем». Конечно, я хотел.

Он передал мне дом, впрочем, не подписав со мной никакого письменного договора. Он лишь вынудил меня подписаться под заявлением о том, что всю работу я провожу на свой страх и риск. Таким образом, управление подстраховалось вдвойне: с одной стороны, они в любой момент снова могли выставить меня за дверь, а с другой — город Берлин не нес бы никакой ответственности, если бы я, например, ремонтируя крышу свалился бы с нее. Мне это было безразлично, потому что я хотел спасти дом.

Первым делом я навел чистоту. Это был безумный труд, потому что грязь и осколки забивали буквально каждую щель. Руины без отопления, воды, канализации, без стекол, шаг за шагом снова превращались в дом. Из еще имевшихся дверных рам и стен я вытащил сотни гвоздей, оставленных прежними постояльцами.

С 1963 года в подвале мальсдорфского имения стоит жемчужина моей коллекции — «самая сухая пивная» Берлина. Я ехал на улицу Мулак-штрассе в Шойненфиртель, чтобы приобрести мебель из пивной «Мулакритце» («Мулакская щель»), еще не подозревая, что меня позвали в одну из самых знаменитых пивных старого Берлина. Вокруг лежали узенькие улицы; несмотря на запущенные фасады их домов и малюсенькие лавчонки, несмотря на отвалившуюся штукатурку, они приятно контрастировали с чудовищностью, находившейся поблизости Александер-платц.

Музей, мебель, мужчины.

Как-то в 1963 году у меня была назначена встреча в доме на улице Розы Люксембург: осмотр часов с декоративными колоннами. Я вышел на Александер-платц, и тут мне встретился он: очень симпатичный, высокий, густые волосы, длинные летние брюки, пиджак небрежно переброшен через руку — мужественный Адонис. Трудно было определить его возраст, он выглядел молодым и гибким, но от него исходило то внушавшее доверие спокойствие и хладнокровие, которое присуще доброжелательным людям, с честью дожившим до седых волос. Он окинул всего меня буквально пронзающим взглядом. На мне были короткие черные кожаные брюки, сабо, помахивая своей маленькой сумочкой, я в прекрасном настроении вышел со станции городской железной дороги и замер. Между нами проскочила искра, я оглянулся ему вслед, он тоже оглянулся и кивнул мне. Я заколебался: плюнуть на часы? Во мне боролись все «за» и «против» — победили часы.

Как же я был разочарован, когда ореховые часы с колоннами 1890 года на поверку оказались фламандским барокко а-ля Данцигер 1910 года. Сегодня я вспоминаю не их, а того мужчину. Бывают такие мгновения в жизни, о которых помнишь много лет, потому что кажется, что ты что-то упустил. Неизвестно, действительно ли что-то было упущено, но воображаешь именно так.

Я вспоминаю первый визит Штази (комитет государственной безопасности) в мой музей, еще в шестидесятые годы. Явились два господина, не слишком высокие, не слишком толстые, с колким взглядом хищников, в одинаковых плащах. Я предложил им присесть. Присел и сам, должен был присесть, потому что был в полуобморочном состоянии и просто не удержался бы на ногах от волнения. Хотя и не знал за собой никакой вины.

Однако, они пришли не для того, чтобы отобрать у меня музей, пока еще нет. «Государственная торговля предметами искусства» обратила свой жадный взор на коллекцию музыкальных аппаратов и более пятнадцати тысяч пластинок. С ее хозяином, коллекционером Альфредом Киршнером, я дружил.

Законы ГДР предоставляли все возможности для «легальной» конфискации, и уже с конца шестидесятых «Государственная торговля предметами искусствва» сбывала за валюту все, что не было приколочено гвоздями. Мебель, картины, часы, ковры фарфор, музейное и церковное имущество, все спускалось за бесценок, чтобы остановить экономический крах ГДР. Позже разбойничьи притязания распространились даже на булыжник мостовой, кареты, паровозы и старые автомобили, и если бы можно было сносить старые дома, а потом снова собирать их, то некоторые старинные усадьбы в стиле барокко стояли бы сегодня где-нибудь в США. Грузовиками и контейнерами в течение двадцати лет культурное наследие ГДР уходило через границу.

1 февраля 1974 года в отделе культуры и защиты памятников магистрата проводилось совещание, от которого зависела судьба моего музея. И главную скрипку там играл человек, с которым у меня уже был неприятный опыт общения в Бранденбургском музее, Манфред Маурер. Было заявлено что владеть моим домом как музеем может только государство. Кроме того, согласно Вестнику законов 11/47 от 10 августа 1972 г., законодательством о культуре частное владение музеем, якобы, вообще не разрешалось. В «нашем государствe», как сказал Маурер, я был неприемлем в качестве руководителя музея, потому что не мог предъявить необходимых для этого политических и культурнополитических способностей.

Господа не допускали, что без труда моих двух рук здесь был бы пустырь, что не было бы ничего, не будь я женским существом в мужском теле. Потому что ребенком я играл с кукольной мебелью, потому что я и сегодня уборщица, потому что мне нравится грюндерство и потому, что я всегда хотел иметь дом вокруг себя — именно поэтому сегодня существует этот музей.

«У Вас очень широкий круг друзей. Мы бы хотели, чтобы Вы записывали для нас фамилии Ваших посетителей». Два господина из фирмы «Слушай и Смотри» — они почти всегда возникали дуэтом — выразили свое пожелание с дружески-лукавой миной. Я тоже дружелюбно улыбнулся: «Ах, вы знаете, так много народа крутится вокруг меня, больше сотни, я думаю. Большинство я знаю только по именам, а адресов у меня вовсе нет». — «Как так?» — хором спросили они. «Боже мой, так повелось еще с нацистских времен, тогда это нужно было по причинам безопасности».

Они злобно переглянулись и зашли на второй круг. «Вы не могли бы незаметно записывать номера машин Ваших гостей?» И после короткой паузы:

«А у Вас-то есть автомобиль?». — «Нет, только велосипед». «Не хотите купить себе машину?» Понимаю, куда ты клонишь, подумал я. Может они хотели предложить мне машину в обмен на маленькие отчетики? «Нет, для автомобиля я слишком медлительный. Моей реакции хватает как раз на велосипед. В машине я врежусь в первое же дерево». Приторно-веселый смех фигур из Штази.

Борьба с государственными инстанциями за музей продолжались, хотя восьмидесятые годы начинались так многообещающе. Две дамы из коммунального жилищного управления были просто в восторге: «Господин Берфельде, Вы сделали музей из этого дома! Мы чуть было не снесли его тогда. Да и сегодня мы ничего не смогли бы с ним сделать. Вы не хотите купить этот дом?» — «А на какие деньги?» Они мне его предложили по нулевому тарифу. Я чрезвычайно обрадовался, а мне следовало бы вспомнить проволочки и препятствия шестидесятых и семидесятых годов. За щедрыми обещаниями последовало — полное молчание.

Обещанный оценщик недвижимости так никогда и не появился. Магистрат, отдел народного имущества, безмолвствовал и ничего мне не отвечал. Однажды мне было сказано, что усадьбы не продаются. «Господин хороший, — сказал я сотруднику отдела, этот дом потерял титул «усадьбы» еще в 1920 году. Я не знаю, что вы мне продаете — старую деревенскую школу или детский садик, но в любом случае усадьбы вы мне не продаете». Практически, вы должны были бы переписать на меня развалины, которые я привел в порядок». Чиновник уставился на меня раскосыми глазами, будто я прилетел с другой планеты.

Два года спустя вновь появились посланцы коммунального жилищного управления, на этот раз вместе с шефом. Мне вновь предлагали заполнить бланк договора на покупку, как уже было в 1982 году. Вскоре после этого мне намекнули, что я всего один и не имею права в одиночку проживать в стольких комнатах. Что за чушь! Почти все комнаты относятся к музею. Даже мою спальню, где под кроватью стоит расписной фарфоровый ночной горшок, могут осматривать посетители.

Государственная безопасность продолжала прощупывать меня. Они, наверно, задавались вопросом: «Может, эта чертова баба попадется на приманку и продаст мебель на Запад?»

Еще в начале восьмидесятых посетители из-за границы нашли дорогу в Мальсдорф, прежде всего — французы и англичане. Я не переставал удивляться, как много иностранной публики толпилось у меня. Я ничего не знал о том, в каких странах были напечатаны статьи о музее, в каких книгах и справочниках упоминалось о музеях, старьевщиках и коллекционерах Мальсдорфа. У меня появились голландские телевизионщики из Амстердама, и вскоре после этого целые группы школьников стали приезжать из Амстердама на автобусах.

Одновременно я, естественно, обнаружил повышенный интерес государственной безопасности, и она расставила мне ловушку: однажды какая-то «американка», с очень высветленными волосами, очень подвижная, с тонкими, как проволока, губами, накрашенными вызывающе красной помадой, процокала каблучками по парадной лестнице. Свою огромную машину с американскими номерами она припарковала так, чтобы ее было видно. Эта блондинка — она выглядела по-американски, будто искусственный продукт, созданный в центре Штази, — пронеслась по комнатам, демонстрируя все возрастающий восторг. «What cost, я покупать, я платить доллар, what cost, what cost?» — манерно восклицала она, коверкая слова. «Мадам», — начал было я. Но она не дала мне вымолвить ни слова и начала торговаться, как на восточном базаре. С той лишь разницей, что, казалось, она была готова заплатить любую цену. Она вела себя, как кокотка Рокфеллера. Наконец, она утомила меня, и я прервал поток ее слов в стиле барокко. «Мне безразлично, много у Вас денег или мало, а это не блошиный рынок, а музей, и я ничего не продаю. Watching only». — «О-о», — протянула она с плохо сыгранным разочарованием, попросила не торопиться с отказом, хорошенько все обдумать. «Как жаль, как жаль, как жаль». Больше она не появлялась. Если бы я отреагировал по-другому, я бы, конечно, разделил судьбу своего друга, Альфреда Киршнера.

В 1988 году я стала «выездной», как и любая гражданка ГДР. Впрочем, я стала пенсионеркой не потому, что государство СЕПГ признало во мне тетку, а потому, что какая-то врачиха засвидетельствовала мою нетрудоспособность.

Мне вспоминается первый переезд границы: «Входите», — пригласил товарищ пограничник. Из-за холода в тот день я надел длинные брюки и пальто. — «Расстегните пальто, что у Вас во внутренних карманах?» — «У этого пальто нет внутренних карманов, оно женское». — «Повернитесь и поднимите пальто повыше. Что у Вас в задних карманах?» — «У этих брюк нет задних карманов, это женские брюки». — «А что у Вас в передних карманах?» — «В этих брюках нет и передних карманов».

Парень в форме с потным, круглым, как луна, лицом имел тогда такой глупый вид, что я внутренне ликовал: так тебе и надо, каналья. Понятное дело: он обмусолил каждый сантиметр моей сумочки. «Что это за фотографии?» — «Это фото обстановки моего музея грюндерства в Мальсдорфе». Он наткнулся на фотографию, на которой я, в платье и парике, стоял у серванта. «Это Вы что ли?» — спросил он. «Да, а сервант Вы можете видеть в моем музее каждое воскресенье, вход свободный». Он не приходил.

Вскоре после этого события, как раз когда я убирал парадную лестницу, ко мне приблизились, дружно печатая шаг, двое «господ». Не поздоровавшись, оба сунули мне свои удостоверения. «Это частный музей?» «Да». «Мы ищем гражданина Берфельде, это Вы?» Я стоял на лестнице, как уборщица, в фартуке и косынке, с веником и совком в руках, и ответил: «Да, это я. Все это я собирал с детских лет, а с 1 августа 1960 года музей открыт для всех». Тип в плаще проскрежетал: «Вы для нас нежелательная личность, запомните это». «Очень мило, что вы сообщаете мне об этом, господа», — ответил я и сделал реверанс. Напыжившись, они одарили меня долгим взглядом. Потом резко развернулись, как оловянные солдатики, промаршировали вниз по лестнице и исчезли, не попрощавшись. Это был последний визит Штази ко мне. Меня еще раз хотели испугать, видимо, для того чтобы я во время своей следующей «заграничной» поездки так и остался бы в Западном Берлине. Моих сотрудниц они просто вышвырнули бы, подкатили бы мебельные фургоны спекулянтов от искусства и все бы вывезли.

Они стремились казаться важными господами, но своим самодовольным появлением напомнили мне двух кукол ярмарочного чревовещателя. Они как бы пытались внушить: «У нас власть, а ты нуль», но их напыщенный маскарад даже развеселил меня.

«Слушайте, мы снимаем здесь фильм под названием "Решение". Кто хочет поучаствовать?» Режиссер Хайнер Каров как-то вечером, в 1988 году, в баре гомосексуалистов «Бургфриден» на Пренцлауер-штрассе искал исполнителей второстепенных ролей для первого и последнего в ГДР откровенного фильма о гомосексуалистах. Я тоже участвовал в съемках.

Хайнер Каров достоин благодарности за этот важный фильм. Бесконечные трудности на несколько лет затянули осуществление проекта. Секретарю ЦК мучительно трудно было произнести «да». «Но вы должны быть открыты для критики», — мещански-наставительно бормотал он. Даже, казалось бы, далекая от этого Маргот Хонеккер должна была сказать свое слово, как министр народного образования. Хайнеру Карову приходилось выступать больше в роли дипломата и посредника, чем режиссера фильма. Но и эту последнюю роль он исполнил с блеском.

Мы снимали почти исключительно по ночам, ведь большинство актеров было занято в театрах. Часто съемки продолжались до четырех утра. Но дело стоило того. Не только потому, что фильм неделями не сходил с экрана и даже завоевал серебряного медведя на Берлинском фестивале 1990 года, но и потому, что Каров с большой проникновенностью показал часто тягостную жизнь гомосексуалистов в ГДР. Сюжет фильма — одного из двух главных героев мчит в больницу «скорая помощь» с мигалками, потому что он захотел покончить с жизнью, — взбудоражил меня, напомнил о самоубийствах в нашей группе гомосексуалистов.

Ни один человек не живет на свете напрасно, но мне не встретилась в жизни большая любовь. Я говорю это без грусти, потому что «всеобъемлющая» любовь, «пока смерть вас не разлучит», это безобразие. На заре человечества люди вместе жили, работали и получали свои удовольствия. Конечно, при этом были и страсти. Ведь любовь это часть жизни. Но рассматривать жизнь как часть любви — нет, так я никогда не считал. Каждый догадывается, пусть не зная точно, что может произойти с «большой любовью» после каких-нибудь трех лет жизни бок о бок в стесненных условиях панельного дома.

И я переживал страсти, больше двадцати лет был вместе с тремя мужчинами, иногда одновременно. Они помогали мне, давали советы, поддерживали в тяжелые времена, у нас были часы упоительного секса, но всепоглощающим чувством это не было. Принять другого человека каждой своей клеточкой — к такому я не готов, и, скорее всего, это было бы нездорово. Кроме того, я уже несвободен: если бы я сегодня получил новый вертиков, то пусть даже десяток услужливых мужчин толчется у меня на лестнице, я отправил бы их домой. «Ребята, приходите завтра, сегодня у меня нет времени, — крикнул бы я им, — потому что мне надо рассмотреть мое новое сокровище и найти ему подходящее местечко».

Во время моей первой любовной связи я думал: «Ах, это прекрасно! Пусть это продолжается всю жизнь». Но став старше, я думал уже по-другому. Неправильно привязывать себя, преследовать мужчину или женщину своей мечты. Человек изменяется, и при этом горизонты расширяются.

С моими мужчинами я переживал не только секс, это было что-то большее. Была ли это любовь? Во всяком случае, были нежность, симпатия, доверие.

Быть открытым, заниматься сексом втроем — я всегда воспринимал это, как обогащение. И никто не ревновал. «Я просто разрываюсь от ревности», — признался мне однажды Тутти. «Если ты будешь водить своего друга на поводке, это ничего не даст», — возразил я.

Если Йохен часто был моим советчиком, то Вернер и Герхард, две мои другие связи, которые продолжались больше двадцати лет, брали на себя роль утешителей.

Вернер обладал четко выраженной женской жилкой, часто появлялся в женской одежде. Когда я входил в его квартирку, где было расставлено множество безделушек и в клетке щебетала птичка, мне казалось, что это дом стареющей девицы.

Тем не менее, он был активной стороной в наших отношениях, ему нравилась моя женственная пассивность. «Знаешь, ты во всем, как девушка, но фигурка у тебя, как у симпатичного мальчишки», — льстил он мне. Я подлаживался к его желаниям: если он хотел видеть короткие брюки, пожалуйста, пусть будут короткие брюки, думал я. Это приводило, конечно, к смешным ситуациям, когда одна часть костюма не гармонировала с другой. Когда мы однажды бродили по Потсдаму, мальчишки крикнули нам вслед: «Смотри-ка, тетка в кожаных коротких брюках». На мне были туфли на высоких каблуках к «коротким черным».

С падением стены у нас, граждан ГДР, было связано много надежд: мы верили, что станем свободными людьми в единой свободной стране с настоящей и реальной демократией; что гадости и убожество, которые нам приходилось сносить сорок долгих лет, теперь уходят в прошлое.

«Для меня огромная радость и честь от имени федерального Президента, признавая Ваши особые заслуги перед народом и государством, вручить Вам почетный орден «Крест за заслуги» Федеративной Республики Германии. Прошу Вас связаться с моим секретариатом для согласования времени».

Письмо сенатора по культуре с лаконичной заключительной фразой впорхнуло в наш дом совершенно неожиданно в конце июня 1992 года. Значит, на старости лет я еще и награду получу, подумал я и усмехнулся, это казалось мне чуточку комичным. Но жест был красивый. Во времена ГДР такого никогда бы не случилось.

«Вы же не работаете», — было сказано мне в лицо во время переговоров в магистрате 1 февраля 1974 года. «А то, что я делаю, разве не работа?» — «Нет!» — «Тогда приходите в Мальсдорф и поубирайтесь там недельку, обо всем другом я уже молчу, и Вы поймете, что это за работа». Официальная ГДР считала меня «асоциальным элементом».

Одновременно с выходом книги по кинотеатрам всей страны был показан фильм «Сам себе жена» режиссера Розы фон Праунхайм — соединение документального и художественного кино.

Игровые сцены показывают эпизоды из жизни Шарлотты фон Мальсдорф: родители, детство, военные годы, заключение, послевоенный Берлин, жизнь трансвеститов в кайзеровское время и при прусском милитаризме, жизнь гомосексуалистов в пятидесятые годы, начало движения гомосексуалистов в ГДР, столкновения со Штази, борьба за получение музея грюндерства. На документальном фоне доминирует сама Шарлотта, ее блестящий талант рассказчика и очаровывающее каждого харизматическое излучение. Ее необычная жизнь, ее роль в движении гомосексуалистов ГДР предоставляют превосходный материал историй и деталей.

Режиссер Роза фон Праунхайм является столпом гомосексуального движения в Федеративной Республике Германии, спорящим и спорным борцом. Но это прежде всего фильм Шарлотты, он воодушевляет не сдаваться даже в тяжелые времена и быть последовательно верным себе.

Только что прошел дождь. Берлинские улицы пахли свежей листвой, влажной, словно воспрянувшей после недавней жары, травой и сладковатым запахом пригородных флоксов. В часе езды от Берлина казалось, что время вдруг остановилось, напоминая лишь изредка о себе шумом близлежащей магистрали или группами раскованных молодых людей в кожаных куртках. За невысокими оградами зеленели аккуратно постриженные кустарники и цветочные клумбы. Знакомый по фотографиям приземистый и тяжелый дом приглушенного серого цвета угрюмо стоял посреди большого двора. Его парадные окна выходили в маленький сад. Шарлотта, казалось, ждал (или ждала?) нас, потому что как только мы с переводчицей подошли к входной двери, та сразу же распахнулась. Все это немного походило на кино, было близким и узнаваемым.

Собственно говоря, вся биография Шарлотты фон Мальсдорф вошла в эту книгу, поэтому пересказывать ее не имеет никакого смысла. Книга и поставленный по ней одноименный фильм немецкого режиссера Розы фон Праунхайм широко известны в Европе и Америке. Именно они сделали имя Шарлотты популярным. Я не уверен, что сама Шарлотта стремилась к этой популярности. В отличие от многих других трансвеститов, подчеркивающих свою тягу к переодеванию в женскую одежду, превращающую их в персонажей карнавального шоу, Шарлотта всегда искала внутренней гармонии. Собирая и реставрируя редкую мебель, создавая свой музей, она жила почти замкнутой жизнью, радуясь тем скромным радостям и дружбам, которые дарила ей судьба.

«Знаешь, мамочка, — заявил я, когда мне исполнилось 20 лет, — в сущности, я ведь твоя старшая дочь», — вспоминает в книге Шарлотта. — «Я не ощущал себя мальчиком. Я был девочкой. Я вспоминаю большой званый вечер благородного сословия. Знатные дамы пышно разодеты, богато украшены ожерельями, цепочками и браслетами. Я сидел на коленях у своей родственницы… и восхищался нарядами и украшениями. Я маленькая девочка, сказал я себе, а когда вырасту, буду так же выглядеть и двигаться, как эти дамы».

Пришедшая уже после объединения Германии известность и награждение Шарлотты немецким Крестом «За заслуги» не могли сделать ее более счастливой. Внешне ее жизнь не изменилась, однако все чаще дающий о себе знать неонацизм (с одной из сцен бесчинств современных фашистов начинается книга) привел к тому, что Шарлотта решила переехать в Швецию, передав свой уникальный музей на сохранение городу. «В современной жизни меня били, наверное, только три раза, когда я ездила в Берлин… — рассказывала нам Шарлота, — валили на землю, рвали одежду. А так обычно относились достаточно терпимо». «Постепенно я приближаюсь к тому возрасту, когда хочется немного отдохнуть. Но у меня еще есть некоторые планы…»

Вслед за первой книгой была издана следующая, в которой Шарлотта фон Мальсдорф рассказала о «своем» Берлине, Берлине старинных зданий и особняков, частично уже разрушенных. То есть, несмотря на возраст, ее планы осуществлялись.

Пожалуй, самое главное в ее опыте — мужественное следование по выбранной дороге. Фашистская, а, позднее, социалистическая Германия так же всегда стремилась «выпрямить кривое деревце», как и Россия двадцатого века. Причем, выпрямить любыми способами. Оставаться собой, хрупкой «муже-девой» (по В. Розанову) было страшно. Не сломаться, не выпрямиться насильно, как того желала власть, казалось невозможным.

Мне трудно полагать, насколько была счастлива Шарлотта фон Мальсдорф в своей жизни. В книге она довольно откровенно писала о своих увлечениях, ничего не скрывая и ничего специально не выделяя. Когда мы беседовали с ней в ее доме-музее, к ней пришла давняя подруга, принесла обед. Они пригласили к столу и нас. Мы мирно обедали, разговаривали о политике, о семейных проблемах. В пригороде современного Берлина перед нами шла обыкновенная жизнь, с ее бытовыми заботами и неурядицами. Просто обыкновенная жизнь.

Шарлотта фон Мальсдорф скончалась 30 апреля 2002 года, в возрасте 74 лет и похоронена рядом с матерью на кладбище предместья Мальсдорф, в честь которого в свое время взяла свой псевдоним. По словам бургомистра берлинского округа Марцан-Хеллерсдорф Уве Клетта, «со смертью Шарлотты район утратил свой естественный живой центр притяжения. Шарлотта была воплощением терпимости и обаяния. Встреча с ней надолго оставалась в памяти людей и давала каждому повод задуматься над своей жизнью».

В 2005 году в Лондоне режиссер и драматург Дуг Райт поставил по ее книге одноименный спектакль.