За указание мне верного пути в жизни я обязан вечной благодарностью своему отцу. Человек, принимавший участие в целом ряде промышленных предприятий, он любил говорить со мною о них, указывал на их значение и знакомил меня с методами и принципами ведения дела. В самом раннем детстве я уже вел маленькую книгу (я называл ее «книгой счетов А» и сохранил до сих пор), в которую аккуратно заносил все приходы и расходы, ведя аккуратно счет тем небольшим суммам, которые постоянно выделял на благотворительные цели.

Люди, обладающие меньшими средствами, зачастую живут в более тесном семейном кругу, чем располагающие целой армией слуг для удовлетворения разнообразнейших своих потребностей. Я не могу не благословлять судьбу, пославшую мне родителей именно из людей первой категории.

Семи или около восьми лет от роду я вступил на путь коммерции, осуществив под руководством матери свое первое «дело». У меня было несколько индюшек, а мать давала мне им на корм остатки молочных продуктов. Выкормкой и продажей индюшек я занимался уже лично, со всем достоинством делового человека. Вся выручка шла в мою пользу, расходов не было никаких, они шли за счет матери, и, таким образом, мое «состояние» возрастало. Его рост и изменения я тщательно, насколько умел, отмечал в своей бухгалтерии.

Меня это необычайно радовало. Я и сейчас еще будто вижу своих исполненных достоинства, откормленных птиц на гордой прогулке вдоль ручья и через лесок нашего небольшого именьица. С этих детских дней я сохраняю особую симпатию к стаям индюшек и не упускаю случая полюбоваться ими.

Моя мать великолепно умела поддерживать дисциплину среди нас, детей, охраняя «достоинство семьи» при помощи березовой розги в случаях, если мы проявляли намерения нанести урон этому «достоинству». Однажды, помню, благодаря некоторым фатальным происшествиям в нашей деревенской школе, мне удалось поближе познакомиться с этим приспособлением. И тут, уже во время экзекуции, мне пришло в голову начать доказывать, что я совершенно ни при чем.

– Ничего! – сказала на это мать. – Ведь мы уже начали порку! Чего же ее бросать, сгодится на будущее время!

Подобную же логическую последовательность мать моя проявляла всегда. Однажды ночью, помню, мы, дети, не могли преодолеть искушения покататься на коньках при лунном свете, хотя нам и было строжайше запрещено даже вечером выходить на лед. Мы все-таки вышли, но прежде даже, чем начали кататься, услыхали крики о помощи, побежали туда и застали соседа, под которым проломился лед. Человек оказался на волосок от гибели. Мы тотчас протянули ему длинный шест, и нам удалось действительно вытащить его из трещины и в вожделенном здравии вернуть в лоно семьи. Мой брат Уильям и я уже убаюкивали себя надеждой, что при наказании за этот акт непослушания в нашу пользу окажется по крайней мере то смягчающее обстоятельство, что ведь не каждый день удается при катании на коньках спасти человека. Но наши надежды на признание смягчающих обстоятельств со стороны грозного судьи, нашей матери, оказались лишь самыми пустыми и бесплодными ожиданиями.

Хотя сперва меня хотели отдать на учебу в университет, по достижении мною шестнадцатилетнего возраста родители мои сочли за лучшее для меня оставить школу, которую я почти окончил, и отправили на несколько месяцев в торговую школу в Кливленде.

Там изучали бухгалтерию и знакомили учеников с главными принципами торговой науки, торгового обращения и т. д. Из этой школы, несмотря на то что я пробыл там очень недолго, всего несколько месяцев, я вынес много пользы. По окончании ее я невольно столкнулся с вопросом: где мне найти место? В течение долгих дней и недель я обивал пороги всевозможных магазинов и контор, всюду обращаясь с вопросом: не нужно ли ученика? Но всюду встречал отказ, ученик не был нужен, и лишь очень немногие снисходили до разговора со мной. Наконец один коммерсант из кливлендских доков попросил меня зайти после обеда. Я был вне себя от восторга: наконец-то что-то мелькнуло вдали, наконец-то начинается.

Меня охватил ужас, что и эта счастливая случайность улетит от меня после столь долгих, бесплодных поисков. Я прямо не мог дождаться момента, когда можно будет пойти, и когда мне показалось, что наступил момент отправиться за ответом, чуть не бегом побежал к своему будущему принципалу. «Я возьму вас на пробу», – сказал мне будущий хозяин; но о жалованье ни он, ни я и слова не проронили. Это было 26 сентября 1855 года. Фирма называлась «Хьюитт и Таттл».

Рвение мое было колоссально, и, кроме того, в сравнении с другими учениками я имел громадное преимущество. Оно заключалось в указанном уже мною методе воспитания моего отца: он беседовал со мною и рассуждал о вопросах практического характера, и сверх того, я уже из школы вынес знакомство с принципами торговли, так что обладал порядочным запасом торговых познаний, которые мог развивать. Затем мне посчастливилось работать с бухгалтером, который отлично вел свое дело и был искренне мною доволен.

Первого января следующего года Теттл выдал мне жалованье за первую четверть года службы – пятьдесят долларов, – вполне приличное вознаграждение за мои труды, которым я остался вполне доволен.

Весь следующий год я провел на этом месте, с 25 долларами в месяц, за изучением конторского дела и нескольких сфер деятельности этого предприятия. То была оптово-комиссионная и экспедиционная торговля, и местом моих занятий была контора. Моим начальством был лишь вышеупомянутый бухгалтер с жалованьем в 2000 долларов в год, но без участия в прибылях. Когда он в течение года ушел, я занял его место и мне за ведение бухгалтерии и исполнение прочих обязанностей моего предшественника было положено содержание в 500 долларов.

Оглядываясь на эту пору моей ученической работы, я ясно вижу, какое огромное значение она имела в моей последующей жизни.

Начать с того, что работа моя почти всегда проходила в конторе. В моем присутствии говорилось о делах, тогда же обсуждались планы новых предприятий и создавались проекты новых деловых союзов. Таким образом, я научился гораздо большему, чем другие ученики моего возраста, которые были живей меня по характеру и, может быть, лучше меня знали арифметику и обладали лучшим почерком. Наша фирма располагала таким разнообразием деловых отношений, что моя подготовка к деятельности торговца охватывала волей-неволей едва ли не все области коммерции. У моих хозяев были дома, амбары, строения, которые сдавались под конторы, и в мои обязанности входило взимание арендной платы, а также у нас было экспедиционное дело, и наши грузы шли по железным и речным, и даже морским путям. День за днем бизнес владельцев компании расширялся, захватывая новые области. И со всем этим я сталкивался во время работы.

Вот почему так вышло, что сфера моей деятельности была намного интереснее, чем обязанности современного бухгалтера в любом крупном бизнесе. Такая работа меня действительно занимала. Затем мне поручили ревизию счетов, т. е. приходилось делать проверку каждой отдельной статьи счета, и все счета фирмы проходили, так сказать, через мои руки, и я с должной добросовестностью относился к этому делу.

Однажды, это я припоминаю необычайно ясно, я зашел по делам в контору соседа-коммерсанта. В это же время к нему явился местный подрядчик и предъявил огромный счет. А коммерсант принадлежал к числу вечно занятых людей будучи директором и членом, вероятно, целой полудюжины обществ. Он мельком взглянул на гигантский счет, на итог, и обернулся к бухгалтеру со словами: «Пожалуйста, уплатите по счету!»

Я в те времена неоднократно просматривал счета этого подрядчика и тщательно проверял каждую статью расходов. Поэтому столь беглое знакомство и распоряжение об уплате было мне очень не по душе. Я убедился в пользе для своих хозяев тщательного контроля за правильностью счетов. У меня было твердое убеждение – полагаю, что его теперь разделят со мною многие из современных коммерсантов, – что мой контроль – нечто вроде экзекуции, высвобождающей деньги моих хозяев из жадных лап поставщиков, что он – дело более ответственное, чем другие мои занятия.

Я слишком рано убедился в том, что способ ведения дела, вроде только что описанного, никогда не приводит к хорошим результатам.

Вся моя деятельность: проверка счетов, взыскание квартирной платы, требование урегулирования счетов и т. п. – состояла в ведении дела с самыми разными людьми. Я учился, как надо обходиться, в коммерческом смысле, с людьми разных классов, не нарушая добрых деловых отношений. Порой приходилось прибегать к особой ловкости, на какую я только был способен, чтобы успешно завершить дело.

Возьмем пример: нам надо доставить мрамор из Вермонта в Кливленд. Дело заключалось в умении ловко распределить фрахтовые цены на доставку грузов по реке и по морю. Утерю, убытки от порчи товара во время транспортирования и т. д. надо каким бы то ни было способом разнести по этим трем различным статьям расходов. Необходимо было все остроумие юного мыслителя, чтобы решить эту проблему к общему удовольствию всех заинтересованных лиц, среди которых не последнее место занимал мой хозяин. Но я не могу сказать, чтобы это оказалось мне не по силам, и у меня ни разу не было столкновения с кем-либо по этому поводу. Этот опыт, возможность уладить, соотнести интересы каждого при содействии хозяина, охотно помогавшего мне советом, в этом юном, восприимчивом возрасте оказались необычайно для меня поучительны. Такими были мои первые шаги на пути ознакомления с главными принципами торгового обращения, но об этом после.

Такое воспитание чувства ответственности за свою деятельность перед другим лицом, чрезвычайно полезное для каждого, принесло пользу и мне.

Я считаю счастливым для себя то обстоятельство, что в те времена жалованье было более чем вдвое ниже, чем теперь. Хозяева на следующий год повысили мое жалованье до 700 долларов, а я полагал, что стою в их деле по крайней мере 800. До апреля следующего года вопрос этот в мою пользу не решился, и я, воспользовавшись удачной случайностью, решил начать самостоятельно дело этого же рода и отказался от своего места.

В те времена в Кливленде все знали друг друга. Среди коммерсантов города был один молодой англичанин, М. Б. Кларк, лет на десять старше меня. Он собирался открыть свое дело и искал компаньона. Располагая суммой в 2000 долларов, которую он собирался вложить в бизнес, Кларк подыскивал компаньона с такими же средствами. Это был удобный случай для меня, скопившего 700–800 долларов, вопрос был только в том, где найти остальное.

Я переговорил с отцом. Тот сказал мне, что всегда собирался дать каждому из своих детей по 1000 долларов по достижении 21 года, но готов выделить мне теперь же эту сумму, если я не могу ждать; конечно, я должен платить ему проценты с капитала до достижения 21 года. «Но, Джон, – закончил он свою речь, – мне надо десять процентов!»

В те времена десять процентов были нормой для такого займа. Правда, у банков процент был ниже; но эти учреждения, разумеется, не могли удовлетворять всей потребности в кредитах, и потому у частных лиц процент был выше.

Нуждаясь в деньгах для обретения устойчивого положения в жизни, я с радостью принял предложение отца и начал, таким образом, свое собственное дело в качестве младшего компаньона фирмы «Кларк и Рокфеллер».

Для меня было очень важно стать своим собственным хозяином и работодателем. Мысленно я буквально утопал в блаженстве от сознания, что я компаньон в товариществе с основным капиталом в 4000 долларов! Кларк заведовал закупками и продажей, а я – бухгалтерией и финансами. С самого начала нам повезло в бизнесе – уже в первый год заказов было на полмиллиона. Тут, разумеется, нашего маленького капитала не хватило. И нам ничего больше не оставалось, как попытаться получить нужную сумму в виде займа от какого-нибудь банка.

Но даст ли еще нам банк?

Волей-неволей мне пришлось идти к знакомому мне директору банка. Он тоже меня лично знал. До сих пор помню, как гадко было у меня на душе, как я задавал себе вопрос, получу ли кредит, и думал, как расположить к себе директора по имени Т.П. Хэнди. Он был милым старичком, всеобщим любимцем благодаря открытому и благородному характеру. Он всегда болтал с детьми, находя что-нибудь веселое для них, и знал меня еще тогда, когда я был учеником в Кливленде.

Я изложил ему все обстоятельства нашего товарищества, рассказал откровенно, в чем дело, на что нужны деньги, и с трепетом ждал ответа на мою просьбу.

– Сколько вам нужно? – спросил он немного погодя.

– 2000 долларов.

– Вы получите деньги, Рокфеллер, – сказал он. – Выдайте ему, а вы мне дайте расписку. Я вам доверяю на эту сумму!

Чувство бодрости, с которым я покидал банк, трудно выразить словами. Представьте себе – мне доверили 2000 долларов на слово! Это что-нибудь да значило.

С этого момента я почувствовал, что я Коммерсант.

Еще четыре года прослужил мой друг Хэнди во главе этого банка и часто ссужал мне некоторые суммы денег в трудные минуты, а у меня их бывало немало. Он мне оказывал всяческую поддержку. Но зато и на мою долю выпала радость впоследствии, когда я встретился с ним и посоветовал вложить известную сумму в Standard Oil Company. Он откровенно признался, что охотно сделал бы это, но в данный момент не располагает свободными деньгами. Тогда я попросил у него разрешения сыграть, наконец, роль его банкира. Он принял мое предложение и не имел основания раскаиваться в этом. Дело оказалось очень выгодным. Я до сих пор с благодарностью вспоминаю о добром отношении Хэнди ко мне и о доверии, которое так помогло моему делу.

Энди поверил мне на слово, доверяя тому, что наше молодое дело имеет в основании строго коммерческие принципы и солидное положение. При этом мне вспоминается пример, свидетельствующий о том, как зачастую бывает трудно придерживаться однажды принятых коммерческих принципов. Так, однажды, в самом начале работы нашей компании, один из лучших наших клиентов, поручавший нам наибольшее количество грузоперевозок, запросил у нас разрешения забирать авансы под текущие грузы, т. е. прежде, чем груз или даже просто накладная на него будет у нас в руках. Разумеется, было очень важно сохранить расположение клиента, но я, как руководитель финансов нашего предприятия, несмотря на опасение потерять хорошего клиента, признал это желание неисполнимым.

Положение стало критическим, компаньон осыпал меня упреками в узости взглядов за мое энергичное противодействие этому проекту, и вот я решил лично посетить клиента и попытаться убедить в неприемлемости его предложения. Ведь до сих пор мне всегда удавалось улаживать недоразумения со всеми, с кем я сталкивался. В этом исключительном случае меня особенно побуждало к такому образу действий неудовольствие моего компаньона. Я инстинктивно почувствовал, что надо лично переговорить с клиентом, чтобы убедить его в том, что такой образ действий приведет к дурным последствиям. Я мысленно уже приготовил речь и мысленно остался ею доволен, находя ее выводы логичными и убедительными.

Пошел я к этому коммерсанту и изложил все доводы против его предложения до одного, как они у меня сложились. Но он пришел прямо в бешенство, и я принужден был испытать новое унижение – необходимость сознаться компаньону в том, что дар моего убеждения не принес мне ни малейшего успеха.

Мой компаньон, разумеется, взволновался и огорчился, решив, что мы потеряли ценную клиентуру. Но я не мог оставить своего однажды принятого курса ведения дел, и мы остались тверды в своем принципе и категорически отказали клиенту в его просьбе. Каково же было наше удивление и удовлетворение при виде того, что строптивый клиент как ни в чем не бывало продолжил свои деловые сношения с нами, не возвращаясь никогда к отвергнутому проекту.

Лишь значительно позже мне удалось узнать, что в этом деле принимал участие один влиятельный старый банкир Джон Гарденер из Норвалька, тоже имевший дело с нашим клиентом. Позже мне казалось, что сам Гарденер подбил клиента прийти к нам с таким предложением. Знакомство с нашей фирмой и ее деловыми принципами, вынесенное Гарденером из этой истории, было для нас чрезвычайно выгодно и выставило нас в наилучшем свете.

В это же время я стал подыскивать применение личному своему труду – задача для меня в ту пору очень нелегкая.

Я стремился к личному знакомству с каждым отдельным коммерсантом нашего округа, если его бизнес соприкасался с нашим. И, таким образом, за короткое время я изучил весь Огайо и всю Индиану. Очень быстро выяснилось, что самый эффективный способ завязывания деловых отношений – это простое сообщение об основании нашей молодой фирмы, без всякого упоминания о желательности заказов. Оптовым комиссионерам я просто представлялся сотрудником компании «Кларк и Рокфеллер», сообщал об основании фирмы и не изъявлял никаких претензий на немедленное возникновение деловых отношений. А потом я говорил, что при случае мы были бы очень рады предложить свои услуги и т. д.

Но, к нашему удивлению, как по мановению волшебной палочки на нас посыпались заказы в таком количестве, что мы с трудом успевали справляться. В первый же год, как, впрочем, уже было сказано, наш оборот достиг 500 000 долларов.

Я уже говорил, что мы порою нуждались в деньгах, и должен сознаться, что по мере возрастания количества наших операций денежным затруднениям, казалось, не будет конца. Чем больше расширялись наши связи, тем чаще я засыпал с мыслями: «Долго ли это будет продолжаться? Когда наступит конец, ты снова начнешь сначала? Ты усыпляешь себя мыслью, что ты дельный коммерсант, убаюканный счастьем, которое тебя встретило на этом пути! Но побольше хладнокровия, паренек, иначе ты потеряешь голову, – тише едешь, дальше будешь!»

Должен сознаться, что эти безмолвные разговоры с самим собой имели большое влияние на мою дальнейшую жизнь. Я боялся, что удача меня опьянит, что наступит день, когда везение закончится, стоит только вбить себе в голову веру в свою удачу.

Отца я часто вовлекал в ссуды. Но наши денежные отношения всегда были для меня источником страхов, хотя я теперь и смеюсь, вспоминая об этом. Случалось, что отец заходил к нам и заявлял, что, если нам нужны деньги, в данный момент он может их нам ссудить. Мы почти всегда оказывались нуждающимися и от души были рады получить деньги, хотя бы и под десять процентов. Но за деньгами он являлся чаще всего тогда, когда мы испытывали наиболее острую нужду в денежных средствах.

– Сын мой, – говорил он обыкновенно, – не можешь ли возвратить мне мои деньги? Они мне нужны самому.

– Сейчас, сейчас, – говорил я. И прекрасно знал, что он меня просто испытывает, а в случае возвращения денег оставит их лежать у себя, чтобы потом опять ссудить мне. Я полагаю, что этот оригинальный воспитательный прием оказал мне, может быть, тоже немало услуг, – но, признаюсь, в то время я находил мало удовольствия в подобных испытаниях моих коммерческих способностей.

Картинки из моего прошлого неразрывно связаны с воспоминаниями о горячих спорах по вопросу, сколько процентов можно брать с суммы займа. Многие коммерсанты протестовали против чрезмерности десятипроцентного роста, называли его ростовщическим и уверяли, что лишь негодяй способен драть такие проценты. Я же стоял на той точке зрения, что чисто логически деньги стоят ровно столько, сколько они принесут барыша. Никто не даст 10,5 и даже три процента вне предположения, что он получит столько же при помощи взятого взаймы капитала. Надо принять во внимание, что в те времена я был кем угодно, только не капиталистом, мог быть назван хроническим должником и, несомненно, не мог иметь практического основания защищать высокие проценты.

Самые горячие споры на эту тему возникали в разговорах со старой хозяйкой, у которой мы с братом Уильямом были на пансионе в школьные годы. Мне эти разговоры доставляли громадное удовольствие: наша хозяйка была собеседницей очень умной и с оригинальным складом речи. Я ценил хозяйку, положим, по другой причине. Мы платили за комнату и за питание по доллару в неделю с каждого, и за эти деньги она нас великолепно, обильно кормила. Впрочем, в те времена в небольших местечках, где хозяйки лично вели хозяйство, обходясь без прислуги, это было обычной ценой.

Так вот сия почтенная дама была жестокой противницей десятипроцентной системы, и в течение многих дней мы тщательно разбирали все рrо и contra. Она знала, что отец постоянно меня выручает деньгами и берет за это десять процентов. В конце концов, все споры и разговоры не могли уменьшить размеры процента, понизившегося естественным образом, когда на рынок пришло больше капитала.

В общем, я убедился, что изменение общественного мнения (в отношении вопросов чисто деловых) совершается очень медленно. В наши дни трудно себе представить, как тяжело давалось в те времена изыскание средств, даже на коммерческие цели. В местах ближе к Западу проценты были еще ужаснее, особенно при малейшем признаке рискованности кредитования. Во всяком случае, все это ясно показывает, насколько больше было препятствий, с которыми приходилось встречаться новичку тогда, чем теперь.

При последних строках мне пришел на ум эпизод из самого насыщенного периода моей жизни. Как-то раз для осуществления серьезной операции в другом конце страны мне разом понадобилась крупная сумма наличных денег. Мне нужно было несколько сот тысяч долларов наличными. Закладные, поручительства, векселя и другие ценности не могли приниматься в расчет. А ехать надо было поездом в три часа дня. Я в коляске скакал из банка в банк и просил каждого встречного директора или кассира, кто первый попадался на пути, не расходовать и удерживать для меня всю свободную наличность. Каждому я обещал сообщить, когда мне потребуются деньги. И так, объездив все банки города, я набрал нужную сумму. В три часа я уже сидел в поезде и катил в нужном направлении. Там я заключил необходимую сделку. В те времена я много ездил, посещал наши отделения, своих клиентов, завязывал новые деловые отношения, строил планы дальнейшего расширения бизнеса и т. д. – и большей частью по необходимости проделывал все это очень быстро.

Мне было лет 17 или 18, когда в родном городке меня выбрали церковным старостой. Мы принадлежали к особой религиозной общине, и мне не раз приходилось слышать от членов господствующей церкви презрительные отзывы о нашем вероучении. Вот это обстоятельство и укрепляло нас в решении доказать всем, что мы сами сумеем руководить своим духовным кораблем.

Наша первая церковь располагалась в маленьком здании, к тому же обремененном закладной в 2000 долларов, – долг, который угнетал нас давно.

Владелец закладной уже давно требовал ее погашения, но община с трудом находила возможность выплачивать проценты по этой закладной. Тогда он стал грозить продажей церкви. Не могу не отметить, что владелец закладной был дьяконом церкви (конечно, это случайность). Но, несмотря на звание свое, он настоятельно требовал возврата денег, уверяя, что они ему нужны на личные дела; впрочем, возможно, что это так и было. Одним словом, он предпринял все должные меры для опротестовывания закладной, и в одно прекрасное воскресенье проповедник объявил нам с кафедры о необходимости где-нибудь достать 2000 долларов, если не хотим дождаться продажи церкви.

Я стоял на своем посту у церковных дверей и, как только приходил член общины, задерживал его и убеждал пожертвовать какую-либо сумму на погашение церковного долга. Я просил, убеждал и порою даже грозил. Когда он соглашался, я заносил его имя и сумму взноса в записную книжку и обращался к другому.

Этот поход, начавшийся в памятное воскресное утро, продолжался несколько месяцев. Немало трудностей пришлось преодолеть, чтобы набрать такую довольно-таки значительную сумму денег взносами, начиная с двух-трех центов и заканчивая блестящими обещаниями, обыкновенно выражавшимися в сумме в 25–30 центов. Я лично пожертвовал на погашение церковной закладной все, без чего только мог обойтись, а рвение мое – как можно больше зарабатывать – значительно усиливалось благодаря подобным начинаниям.

Наконец мы набрали 2000 долларов. Что это был за дивный день, когда община наконец погасила закладную! Я думал тогда, что члены господствующей церкви очень сконфузятся, узнав, насколько сильно, несмотря на все их сомнения и ожидания, проявилась солидарность в нашей общине. Но что-то не припомню, чтобы конфуз и изумление как-нибудь в них проявились.

Опыт просителя, извлеченный из вышеописанного эпизода, оказался очень полезным для меня. Должен сознаться, что мне вовсе не было стыдно клянчить, – наоборот, я ощущал даже гордость. Я долго занимал место старосты церкви, пока рост бизнеса и ответственности не побудил уступить другим свое место в деле благотворительности.

Фирма «Кларк и Рокфеллер» с течением времени развивалась, и в начале 60-х годов мы основали общество, которое должно было заниматься производством и продажей керосина. Участниками общества были Джеймс и Ричард Кларки, Самуэль Эндрюс и фирма «Кларк и Рокфеллер». Так я познакомился с торговлей керосином.

В 1865 году общество распалось, а это означало, что надо продавать заводы и клиентуру. Было сделано предложение: оставить таковые за предложившим наибольшую цену. Мы устроили официальное совещание и занялись проработкой вопроса, когда следует проводить продажу и кто будет ею руководить. Мои компаньоны привлекли к участию в качестве своего представителя одного адвоката, а я решил обойтись без содействия присяжной адвокатуры, не считая особо необходимым присутствие адвокатов для такого пустяшного дела.

Адвоката избрали аукционистом, и последовало предложение произвести продажу немедленно. Все согласились, и аукцион начался.

Я про себя решил посвятить дальнейшие труды именно торговле керосином, причем не в качестве компаньона более крупного предприятия, а как самостоятельный коммерсант, работая на более широких основаниях. И вместе с Эндрюсом, знавшим толк в производстве керосина, собирался купить все дело. Я был уверен, что сумею достигнуть в производстве керосина особых успехов, совсем не представляя себе опасностей перепроизводства на керосиновом рынке – в случае, если за эту отрасль промышленности вдруг возьмется огромная масса людей. Но тогда я был полон надежд и уже обеспечил себе финансовую поддержку до размеров суммы, которой, я был уверен, вполне должно было хватить на покупку заводов и клиентуры. Я собирался выйти из состава фирмы «Кларк и Рокфеллер» и предоставить ее своему бывшему компаньону Кларку.

Торг начался, насколько помню, с суммы в 500 долларов. Я предложил 1000; противники заявили 2000 долларов, и цена пошла все вверх и вверх. Никто не хотел уступать, и цена, наконец, взлетела до 50 000 долларов! Это было уже неизмеримо выше нашей оценки. Затем дошло до 60 000 долларов. Потом мы потихоньку добрались до 70 000 долларов. Я уже начинал опасаться, что буду не в состоянии выкупить бизнес и, главное, не наберу денег для расчета. Наконец противники дали 72 000. Я немедля крикнул: 72 500! Тогда Кларк сказал: «Дальше я не пойду, Джон: дело за тобой!»

– Надо ли немедля предоставить чек на всю сумму? – спросил я.

– Нет, – сказал Кларк, – я тебе поверю: устраивай, как тебе удобно!

Так была основана фирма «Рокфеллер и Эндрюс», и я по уши влез в торговлю керосином. С того времени я почти сорок лет занимался этим делом, вплоть до ухода от дел в 56-летнем возрасте.

История первых шагов керосиновой промышленности слишком хорошо известна, вряд ли есть необходимость излагать ее в деталях. Производство керосина – очень легкий и простой процесс, а прибыль первое время он приносил значительную. Разумеется, за это дело скоро взялись все кому не лень: мясники, булочники, мыловары – все принялись производить керосин. Прошло совсем немного времени, и на рынке оказалось намного больше керосина, чем его вообще шло в употребление. Цену на керосин сбивали все больше и больше, и, наконец, катастрофа начала угрожать этой отрасли промышленности. Стала очевидной потребность в расширении керосиновых рынков путем завоевания заграничных, на что потребовалось немало сложных приготовлений. К тому же было крайне трудно произвести улучшение процесса очистки керосина в такой степени, чтобы стало возможным удешевление этого продукта. Да и при дешевизне надо же было что-нибудь заработать. Следовало использовать все побочные продукты процесса переработки нефти, обыкновенно служившие отбросами на других, менее эффективных фабриках.

Вот проблемы, с которыми нам пришлось столкнуться практически с самого начала работы в керосиновой промышленности. Стесненность действий приводила к необходимости совещаний с собратьями по бизнесу, и изыскивались все возможные способы, чтобы как-нибудь внести порядок в дело, начинавшее обращаться в нечто хаотическое. Выполнить такие задачи, расширить рынок, улучшить оптовую продажу фабриката – все это было вне сил и уменья любого из тогдашних обществ в отдельности. Все это, казалось нам, возможно лишь с увеличением оборотных средств и с привлечением сотрудников, наиболее опытных и компетентных в данной отрасли.

Исходя из этой идеи, мы начали скупать лучшие заводы и централизовывать администрацию, в намерении тем самым достигнуть большой экономии и производительности. Дело пошло скорее, чем мы предполагали.

Это дело при совместной дружной работе опытных людей скоро создало целый ряд неожиданных улучшений в производстве продукции, в перевозке готового продукта, в общем финансировании и в расширении рынков. Немало было у нас забот и огорчений, убытков от громадных пожаров, и даже целесообразность самой добычи нефти какое-то время была под сильным сомнением. Мы постоянно видоизменяли наши планы; комбинации менялись нами едва ли не ежедневно. Так был создан центр керосинового дела, появились запасные цистерны, система трубопроводов и т. д. И вдруг скважины переставали давать нефть, а значит, наши труды пропадали. В общем-то дело это – огромная спекуляция, и я до сих пор удивляюсь, как нам удавалось выпутываться. Но понемногу мы научились правильному ведению дела.

Много лет тому назад меня как-то спросили, каким образом наше дело достигло таких огромных масштабов. Я тогда ответил, что наша первоначальная организация представляла собой компанию с паевым фондом, а потом мы образовали акционерное общество в Огайо. Такой организации оказалось достаточно для завода местного значения по производству керосина. Но если бы мы тогда зависели от какого-нибудь местного общества, мы бы уже давно разорились. А тут нам приходилось самим расширять рынок сбыта до отдаленнейших уголков мира. Вот потому-то мы были вынуждены открывать отделения в приморских городах, и мы скоро обнаружили, что изготовление продукции на местных фабриках намного выгоднее для экспорта. Тогда мы завели очистительные заводы в Бруклине, в Байонне, в Филадельфии, в Балтиморе и наряду с ними – соответствующие предприятия в разных государствах.

С ростом экспорта мы пришли к убеждению, что обычный способ транспортировки керосина в бочках убыточен, так как упаковка порою стоила дороже содержимого, и всех лесов страны не хватило бы для поставки дешевого материала для производства бочек. Вот почему мы задумались об иных способах транспортировки, воспользовались системой трубопроводов и тотчас нашли средства для того, чтобы оборудовать трубопроводы должным образом.

Для реализации этой системы нужно было получить согласие штатов на выделение необходимых участков земли, где должны быть проложены трубы. Вот почему наши подотделы вынуждены были обращаться к руководству некоторых штатов с ходатайствами о концессиях, как это делается обществами железных дорог. Для улучшения трубопроводной системы требовались многомиллионные капиталы. И вот теперь вся керосиновая промышленность находится в зависимости от этой системы. Без нее ценность всякого источника нефти была бы ниже, всякий рынок (внутренний или зарубежный) было бы труднее снабжать и держать в руках из-за более высокой стоимости продукта. Итак, развитие нефтяной отрасли находится в несомненной зависимости от данного способа транспортировки.

Трубопроводная система требовала улучшений, например увеличения количества вагонов-цистерн на железнодорожных линиях и, наконец, появления танкеров. На это необходимы были средства, и тогда уже начали организовываться общества для выполнения таких задач.

Каждый из подобных шагов, поскольку развитие нашей компании шло правильным путем, был необходим, и лишь постоянным улучшениям и накоплению огромных средств Америка наших дней обязана тем, что может извлекать пользу из своего естественного богатства и снабжать мир освещением.

В 1867 году фирмы «Вильям Рокфеллер и К°», «Рокфеллер и Эндрюс», «Рокфеллер и К°», «С.В. Гаркнесс и Г.Н. Флаглер» объединились в одну, получившую название «Рокфеллер, Эндрюс и Флаглер».

Причиной, побудившей к созданию этой фирмы, явилось желание объединить наши средства и деловой опыт в целях совместного ведения бизнеса на более широких основаниях, с обозначенной экономией и производительностью вместо нескольких меньших дел, которые каждая из фирм вела до сих пор на свой страх и риск. С течением времени мы поняли, что нам необходимо все больше и больше денежных средств. Мы привлекли и другие фирмы и образовали Standard Oil Company с капиталом в 1 000 000 долларов. Позже мы поняли, что денег нужно еще больше. Тогда мы нашли людей, пожелавших вложить свои средства в наше предприятие, и таким образом капитал возрос до 2 500 000 долларов. При дальнейшем росте дела, когда были задействованы как внутренние, так и заграничные рынки, в общество вошло еще больше участников и были организованы новые отделения нашей компании. Цель была все та же: расширять дело при помощи улучшения и удешевления продукта.

Я приписываю успех Standard Oil Company лишь ее разумной политике: постоянному расширению сферы влияния вышеназванным путем. Компания не останавливалась ни перед какими расходами для применения наилучших и более прогрессивных методов производства. Она всюду искала наилучших работников и платила им самые высокие оклады. Она не замедлила пожертвовать старыми машинами и заводами для приобретения и строительства новых и улучшенных. Она стремилась создать сбыт не только для своего фабриката, но и для всевозможных побочных продуктов, не жалея расходов по введению их в обиход во всех уголках огромного мира. Она не останавливалась перед миллионными затратами на изыскание способов удешевления приемки и распределения керосина в трубопроводах, на изобретение особых загонов, танкеров и вагонов-цистерн. Она построила наливные станции в железнодорожных центрах всех округов страны для удешевления хранения и доставки керосина. Компания верила в американский керосин и потратила громадные суммы для того, чтобы американский продукт мог конкурировать на мировом рынке с русским и выстоять в одиночку против всех конкурентов – производителей керосина.

Хочу привести один пример того, каким путем мы достигали сбережения энергии и извлечения известной пользы. При производстве керосина и хранении его на складах, как мы узнали из горького опыта, всегда приходится считаться с опасностью возникновения пожара. Поскольку наши заводы разбросаны по всей стране, возможный убыток мы должны были свести к минимуму. Ни один пожар в отдельности разорить нас не мог. И вот каким образом нам удалось установить своеобразный способ предотвращения убытков от пожара. Наш запасной капитал, который позволял осуществлять такое страхование, разумеется, нельзя было опорожнить разом, как это происходит в обществах, где все заводы располагаются недалеко друг от друга. Мы подробно изучили и усовершенствовали меры противопожарной безопасности и улучшали свои средства защиты ежегодно – эта статья расходов достигла довольно почтенных размеров в бюджете нашей компании.

Всякому понятно, что такая экономия сильно повышала доходность дела, распространяясь одновременно, кроме очистительных заводов, и на прочие наши предприятия, на продукты из нефтяных остатков, на цистерны и наливные суда, на организацию хранилищ и т. д.

С исключительным вниманием мы отдались керосиновому делу и завоевали его без остатка. Наша компания никогда не занималась спекуляциями, поскольку они не вытекали из нашего дела, и продолжала придерживаться своей большой цели, – усовершенствования собственной организации. Мы сами воспитывали для себя помощников, тренируя многих с юных лет; мы стремились привязать их к себе, открывая перед ними широкое поле деятельности; им давалась возможность приобретения паев, причем компания сама помогала им в этом. Не только здесь, в Америке, нет! Во всех частях света нашим молодым сотрудникам предоставлялась возможность достичь высших степеней служебной иерархии. Сыновей прежних пайщиков мы с особой охотой приглашали к участию в совещаниях правления, к выполнению ответственных функций в управлении и т. д. Я могу сказать с гордостью: компания «Стандарт» с момента своего возникновения была счастливой комбинацией дельных людей и, надеюсь, до сих пор осталась таковою.

Меня не раз спрашивали, не обращаются ли теперешние руководители компании ко мне порою за советом. На это я скажу: если бы спросили моего совета, я с готовностью его бы дал. Но в действительности по выходе моем из дела мой совет был нужен лишь в очень редких случаях. До сих пор я остаюсь влиятельным акционером компании и, покинув ее, значительно увеличил количество своих акций.

Хочу объяснить нечто, понятное очень многим, но, без сомнения, не совсем ясное для большого количества людей. Компания «Стандарт» платит дивиденды по четыре раза в год. Первая выплата, в марте, – результат важнейшего сезона в году ввиду значительного потребления керосина зимой. Три остальных выплаты происходят приблизительно в одинаковые сроки. Ежегодная сумма дивидендов достигает 40 % на основной капитал в 100 000 000 долларов. Но это не значит, что на затраченный капитал получается 40 % дохода. В сущности, дивиденд этот – результат экономии и избытков, получаемых ежегодно вот уже 35 или 40 лет, с первого же года работы компании. Основной капитал можно было бы увеличить в несколько раз без риска чрезмерной капитализации или, как мы говорим, «воды». Его настоящая ценность налицо. А если увеличить основной капитал, то дивиденды понизятся, давая лишь от 6,8 % в год.

Остановимся на мгновение на том, как путем естественного и, безусловно, нормального прироста ценности приумножилась таковая в руках компании. Многие трубопроводы были проложены в такое время, когда расход на их строительство был на 50 % ниже современного. Большая часть нефтеносных участков была куплена с целью эксплуатации их в земледелии, и лишь впоследствии мы обнаружили свою поразительную нефтепроизводительность. Благодаря улучшениям в нефтепереработке и использованию побочных продуктов производства, о ценнности которых раньше не знали, громадные запасы нефти значительно повысились в цене. Земельные участки под пристани были куплены за гроши, а теперь их ценность возросла за счет расширения их площади и возведения новых построек.

Покупались громадные участки, конечно, незастроенные, поблизости от больших промышленных центров. Здесь мы возводили свои заводы, в несколько раз повышая ценность не только своего землевладения, но и участков. Где бы мы ни основывали свои склады, в Америке или в других странах, мы всюду немедленно обзаводились крупной земельной собственностью. Помню случай, когда за участок, казалось бы, негодной земли, понадобившейся нам для чего-то, мы заплатили 1000 долларов. Благодаря улучшениям, сделанным нами, ценность этого участка за 35 или 40 лет повысилась в 40 или 50 раз.

Другие предприниматели не могут похвастаться таким ростом ценности своего недвижимого имущества, – они только увеличили свои капиталы. Но зато они избежали нелепой критики, направленной против нас, носителей отживших, консервативных идей, не идущих рядом со стремлением к владычеству капитала.

Поверьте, согласно естественному закону развития торговли ничего редкого или исключительного во всем происшедшем нет.

Предположим, кто-нибудь начинает дело с 1000 долларов и понемногу приращивает свою собственность и капитал, оставляя барыши в деле, не тратя их, и таким образом накапливает ценности до того момента, пока они не достигнут, скажем, 10 000 долларов. С этого момента нелепо было бы считать, что барыш на капитал составляет те самые 1000 долларов, с которых предприниматель начинал. Вот за это, думаю, и нужно хвалить руководителей компании «Стандарт».

Выше я уже говорил, что мы ни разу не пробовали выпустить акции своей компании на биржевой рынок. Раньше этого не позволял делать риск нанести ущерб самой компании: ее размеры были очень велики, и колебания цен на акции были бы, конечно, ужасны, если бы наши акции попали на биржу. Поэтому мы предпочитали обращать внимание своих акционеров и администраторов на правильное развитие предприятия, а отнюдь не на спекуляции с акциями. Мы прежде всего заботились об интересах компании. Нас постоянно преследовала критика за высокие дивиденды, невзирая на то, что основной капитал составляет лишь незначительную долю нашего имущества. А если бы мы присоединили к капиталу действительную стоимость нашей собственности и бросили паи на биржу, нас, верно, упрекнули бы в том, что мы имеем намерение привлечь капиталы общества в свое предприятие.

Я уже указывал, что положение компании было так прочно, а дела наши велись так консервативно, что, преодолев первые трудности по капитализации предприятия, мы, наученные горьким опытом, решили по-прежнему придерживаться правила рассчитывать лишь на свои собственные источники поддержки. С тех пор нам ни разу не приходилось искать финансовой помощи на стороне. Но мы всегда стремились охранять собственные крупные интересы и в случае необходимости приходить на помощь другим.

Компании пришлось вынести немало обид от людей, которые, по-моему, просто не знали истинного положения дел. Уже давно отказавшись от личного участия в делах компании, я, может быть, вправе высказать свое мнение, что людей, положивших жизнь на организацию продажи американского продукта по всему свету, на борьбу с иностранными конкурентами, надо было бы поощрять, относиться к этим людям с признательностью, а не преследовать клеветой.

Так много ходит разных слухов о так называемых «спекуляциях» Standard Oil Company, что я хотел бы сказать два слова и на эту тему.

Компания интересуется лишь керосиновым делом и теми отраслями промышленности, которые так или иначе с ним связаны. У нас есть фабрики для выделки бочек и цистерн, для производства насосов, извлекающих нефть из лона земли; у нас есть суда для транспортировки нефти, есть цистерны, трубопроводы для той же цели и т. д. и т. д. Но компания, вообще говоря, избегает других спекуляций, так как керосиновое дело само по себе уже спекуляция, а успешное ведение этого бизнеса требует всегда твердой руки и свежей головы.

Компания выплачивает громадные дивиденды своим акционерам, зарабатывая эти средства в нефтяном бизнесе. Понятно, что акционеры могут распоряжаться этими деньгами по своему усмотрению, и компания никоим образом не может отвечать за употребление таковых. У компании нет «целого рода банков» ни во владении, ни под ее исключительным влиянием, как бы ни обвиняли ее в обратном. Она ни прямо, ни косвенно не заинтересована в делах какого-либо банка, ее отношения с ним – отношения всякого крупного бизнеса с банком: она покупает и продает собственные векселя и т. д. И этот образ действий снискал к векселям компании громадное уважение и имел безусловно положительное значение на мировом рынке.

Все приобретения более мелких предприятий производились с нашей стороны со всевозможной добросовестностью. И все-таки ходит масса россказней по этому поводу, и создается впечатление, что это были покупки «из-под палки», с безжалостным применением всяких принудительных средств. В особенности в свое время много и горячо обсуждался вопрос о приобретении компанией Standard Oil Company фирмы г-жи Баккус. При этом выставлялось на вид, что лично я обобрал беззащитную вдову, лишив ее необычайно ценного имущества и заплатив ей гроши. Так рассказывается эта история, что в сердце невольно подымается чувство сострадания к несчастной женщине, и, будь эта история правдива, она действительно была бы свидетельством самой ужасной жестокости по отношению к беззащитной вдове.

Я имею основание считать, что широкое распространение этой небылицы людьми, не знакомыми с истинным положением дел, возбудило к Standard Oil Company больше ненависти, чем что-либо другое.

Вот в чем единственная причина того, что здесь я вхожу в мельчайшие подробности этого единичного случая. Делаю я это против своего желания и, могу сказать, что после долгой борьбы с собою.

Ф.М. Баккус, очень почтенный гражданин Кливленда, мой старинный личный друг, за несколько лет до смерти (в 1874 году) начал, как и я, торговать керосином. После его смерти дело продолжалось акционерной компанией Standard Oil Company. Во второй половине 1878 года наша компания приобрела отдельные части этого предприятия. Предварительные совещания, результатом которых стала эта покупка, велись несколько недель с нашей стороны Питером С. Дженнингсом, а со стороны г-жи Баккус – ее доверенным Чарльзом Г. Марром. Я лично в этих совещаниях участия не принимал, за исключением того, что, когда дело пошло на лад, г-жа Баккус меня вызвала для личных переговоров. Разумеется, я явился, и тут она меня попросила вести дело лично с нею. Я от этого отказался, ссылаясь на недостаточное знакомство с деталями дела. При этом я все-таки не мог не дать ей совета не торопиться с продажей бизнеса, а когда она высказала опасения относительно будущего дела, указывая, например, что ей будет недоставать вагонов для транспортирования достаточного количества керосина, я ей тут же предложил, хотя мы сами нуждались в вагонах и всегда использовали их в полном объеме, все-таки ссудить ей любое количество, которое могло бы ей потребоваться. Сказал ей далее, что не понимаю причин, почему бы ей самой не вести дело с таким же успехом, как оно шло раньше. Но тут же добавил, что в случае, если она, зрело все обдумав, все-таки решит продать бизнес, я отправлю к ней для личных переговоров специалистов по нефтяному делу. Затем она изъявила желание продать компании свое дело, и новые переговоры велись с нею при посредничестве Дженнингса. А далее единственным фактом, в котором выразилось мое участие в этом деле, было мое распоряжение после оценки предприятия нашими экспертами прибавить к цене, установленной экспертизой, еще 10 000 долларов для полной уверенности в том, что г-жа Баккус не потерпит ни малейшего ущерба. Договор был заключен к полному взаимному удовольствию, установленная сумма практически выплачена, как вдруг, спустя несколько дней после сделки, я получаю от г-жи Баккус очень нелюбезное письмо, в котором сия милая дама жалуется, что с нею поступили недобросовестно. Я снова пересмотрел все дело и затем написал ей следующее:

Из выдержек документов, из протоколов, подтвержденных под присягой, видно, что переговоры от лица г-жи Баккус и ее компании велись г. Чарльзом Г. Марром, давним служащим компании, и г. Мэлони, директором компании со дня ее основания и ее акционером, а со стороны Standard Oil Company – Питером С. Дженнингсом.

В то время всюду толковали о том, что Standard Oil Company за 79 000 долларов приобрела лакомый кусочек, который, на самом-то деле, стоит намного дороже, и добилась этого с помощью угроз и принуждения. Тогда Дженнингс потребовал от Марра письменного свидетельства с подробным и точным указанием цены, запрошенной компанией Backus Oil за отдельные части предприятия, подлежавшего продаже, и указанием прочих деталей сделки. Его желание было исполнено. К тому же к материалам дела приобщено клятвенное подтверждение самого Дженнингса.

Standard Oil Company в итоге решила купить не все предприятие г-жи Баккус, а лишь отдельные его части: например, весь керосин на складе, предложив за него самую высокую рыночную цену, что составило около 19 000 долларов, а также заводы, клиентуру и право преемничества, за что Марр запросил 71 000 долларов, а Standard Oil Company давала 60 000, что и было немедленно принято. Вот клятвенное заявление Марра:

«Чарльз Г. Марр сим клятвенно удостоверяет, что он уполномочен вести переговоры от имени компании Backus Oil, имеющие целью продажу ее заводов, клиентуры и право преемничества. В ходе переговоров, когда компания Backus Oil предложила приобрести все ее активы и объекты имущества целиком за сто пятьдесят тысяч (150 000) долларов, упомянутый Дженнингс потребовал предоставить подробный проект купчей, в котором были бы указаны отдельно цены на все предметы, подлежащие продаже. После рассмотрения вопроса совместно с г-жою Баккус и с ее согласия Марр передал другой стороне письменный проект, к коему Дженнингс присоединил свое клятвенное подтверждение. Далее он, Марр, удостоверяет, что таковой проект купчей был написан и скопирован им собственноручно в конторе компании Баккус с оригинала по просьбе названного Дженнингса и что оригинал был предоставлен в распоряжение г-жи Баккус.

Что последняя осведомлена обо всех деталях состоявшихся переговоров, что она знает о всяком отдельном случае предложения цены, что на всякий дальнейший шаг в этом деле испрашивалось ее согласие ввиду того, что она, несомненно, является крупнейшим акционером компании и в ее руках сосредоточены 7/10 (семь десятых) всего количества акций компании. Что она была вполне согласна на поступившее предложение и приняла предложенную цену – 60 000 долларов за заводы, клиентуру и право преемничества без всяких, насколько это известно свидетелю, оговорок. Свидетель к сему присоединяет, что общая сумма выручки – включая продажную стоимость – доходит до (133 000) ста тридцати трех тысяч долларов и часть имущества компании до сих пор не реализована».

В дальнейшем Марр, который был, как уже сказано, доверенным лицом вдовы Баккус, касается самих переговоров и говорит:

«Свидетель окончательно утверждает, что ничего не было сказано Дженнингсом или кем-то другим такого, что можно принять за угрозу. Равным образом Дженнингс ничего не совершал или не сделал, что могло бы побудить к поспешным или опрометчивым действиям».

Далее он между прочим говорит:

«Свидетель заявляет, что переговоры велись от двух до трех недель… и что г-жа Баккус все это время торопила свидетеля скорее закончить переговоры, стремясь поскорее продать названное предприятие и тем самым снять с себя все заботы и ответственность. И когда названный проект купчей был ей представлен, при посредничестве упомянутого Дженнингса, на вышеуказанных условиях, она немедленно заявила о своей готовности принять его».

Мэлони также клятвенно подтвердил, что был директором компании со дня ее основания, заявил, что является ее акционером и что с г. Баккусом до его смерти много лет работал вместе в этом бизнесе, что в переговорах о продаже он, Мэлони, был доверенным лицом со стороны г-жи Баккус. Сообщив, что знал о переговорах, он продолжает:

«Наконец г-жа Баккус решила продать заводы, клиентуру и право преемничества за сумму в 71 000 долларов. Через несколько дней ей сообщили цену противной стороны, предлагавшей за заводы и клиентуру 60 000 долларов, но обязавшейся взять весь запас керосина по существующим рыночным ценам. На это предложение она согласилась, и сделка была заключена.

Во время переговоров г-жа Баккус серьезно стремилась к продаже предприятия и была вполне довольна совершившейся сделкой. Я-то знаю, что полутора годами раньше она пыталась продать акции своей компании на 30–33 % дешевле, чем она получила от последующей сделки, а цена заводов и имущества за этот промежуток времени отнюдь не повысилась. Я мог бы тогда устроить продажу компании и за 25 000 долларов. Не было ни угроз, ни запугиваний, ни чего-либо другого в этом роде, принуждающего к продаже. Переговоры проходили вполне спокойно, обращение было вполне корректным, а предложенная цена намного превосходила действительную ценность и вполне удовлетворяла г-жу Баккус и всех, кто был заинтересован в продаже».

Насколько помню (ведь с тех пор прошло более тридцати лет), г-жа Баккус всегда встречала со стороны Standard Oil Company наиболее любезное и предупредительное отношение. Жалею лишь об одном, а именно о том, что г-жа Баккус не прислушалась к нашему совету и не взяла хотя бы часть выручки от продажи своего бизнеса акциями Standard Oil Company.

Из всех случаев, обращавших внимание публики на дела компании, пожалуй, наибольшую шумиху произвела история с железнодорожной скидкой. Standard Oil Company штата Огайо, председателем которой был я, перед 1880 годом получила скидку от железных дорог, но пользы это нам не принесло, так как мы платили со своей стороны значительно большими услугами. Вообще в основании железнодорожных правил лежал принцип льготных тарифов. Определенный, равный для всех тариф был увеличен железнодорожными обществами, но, насколько я знаю, редко соблюдался в полной неприкосновенности. Значительная часть его всегда возвращалась грузоотправителям в виде скидки. Благодаря этому действительная цена перевозки, уплачиваемая отправителем груза, оставалась неизвестной его конкурентам и другим железнодорожным обществам, так как это было результатом особого соглашения дороги с обществом – отправителем груза. Понятно, что всякий старался заключить наиболее выгодное соглашение с железной дорогой, но насколько это ему удавалось, можно было только догадываться. Разумеется, это зависело в значительной степени и от лиц, заведовавших экспедицией.

Standard Oil Company штата Огайо, находясь в Кливленде, имела перед другими компаниями то преимущество, что зимой, как и летом, могла пользоваться водными путями по разным направлениям. Благодаря этому преимуществу она заключала соглашения на более выгодных условиях, чем другие компании. Другие общества добивались того же. Наша компания со своей стороны предложила железным дорогам некоторые выгоды в расчете понизить тариф: громадные количества грузов, целыми вагонами и даже поездами; на свои средства установила разгрузочные и погрузочные приспособления, следила за регулярностью грузов, так, чтобы дороги могли приводить свою грузоподъемность и подвижной состав в полную готовность вне зависимости от поставщиков керосина. Standard Oil Company освободила железные дороги от пожарных убытков, имея собственное страхование своего легкогорючего материала. Она на свои средства устроила в конечных пунктах дорог экономичные приспособления. За все эти услуги наградой ей были контракты с преимущественными перед другими скидками.

Но несмотря на все эти скидки, обращение грузов Standard Oil Company принесло дорогам больше прибыли, чем небольшие и неупорядоченные грузы мелких обществ, получавших меньшие скидки.

Чтобы понять положение, создающееся скидками с тарифа, надо прежде всего вспомнить, как сильно дороги стремятся увеличить свою грузоподъемность. Они в то время конкурировали во фрахтах с морскими и речными судами и с трубопроводами. Все эти способы транспортирования влияли на дело железных дорог, и последние прибегали к отчаянным средствам для победы над конкурентами. Как я уже говорил, мы пускали в ход приспособления для скорейшей погрузки и разгрузки, обязывались контрактами давать ежедневно груз из определенного количества вагонов и т. д.

Конечным результатом было то, что мы сами настолько же понижали расходы по транспорту для железных дорог, насколько эти последние для нас.

Все это вытекало из естественных законов условий торгового оборота.

Постройка трубопроводов создала железным дорогам еще одного опасного конкурента. Транспортировка керосина по трубам с помощью насосов, понятно, требовала значительно меньше расходов, чем транспортировка в цистернах по железной дороге. Поэтому развитие системы трубопроводов было неизбежным, и вопрос заключался лишь в том, будут ли объемы доставляемого по трубопроводам керосина достаточными, чтобы окупить затраченный капитал. Если начать постройку трубопроводов на тех участках, где нефтяные источники перестали бить, то – как это часто и случалось – трубопроводы станут самым бесполезным имуществом, какое себе можно представить.

Интересны отношения, возникшие между трубопроводами и линиями железных дорог. Во многих случаях приходилось объединять интересы обоих: иногда трубы можно было проложить лишь до определенного пункта, а оттуда до места назначения груз должна была доставлять железная дорога. Прежде в большинстве случаев дороги везли керосин весь путь по одной цене.

Но потом, когда мы стали транспортировать керосин и по железной дороге, и с помощью насосов по трубопроводам, тариф приходилось делить, и владельцы трубопроводов, установив общую таксу, согласились часть своего дохода отдавать железным дорогам. И даже бывали случаи, когда Standard Oil Company платила железным дорогам скидку, а не наоборот. Но не помню случаев, чтобы люди, занимавшиеся этими сложными расчетами, когда-нибудь на это пожаловались.

Доходы нашей компании шли не от скидок железных дорог. Скорее именно последние имели выгоды от увеличения обращения грузов Standard Oil Company, и какую бы прибыль ни получала компания, вся она шла на понижение цены продукта для потребителя. И понижением цены на продукцию мы добились ее распространения по всему миру.

Насколько везде в ходу был торг из-за большой скидки, едва можно себе представить: каждому хотелось добиться наивыгоднейшей ставки. Благодаря обнародованию торгового закона, общего для всех штатов (Interstate Commerce Law), мир узнал, что множество мелких обществ, транспортировавших малое количество грузов, получали более низкие ставки, чем те, которых когда-либо добивались мы, несмотря на громадные средства, затраченные нами на оборудование конечных пунктов линий, на то, что мы установили регулярное движение грузов и ввели строгие правила экономии. Я до сих пор помню одного остряка из Бостона, который много болтал о железнодорожных скидках.

То был старый и опытный коммерсант, который внимательно и строго относился к своему делу. Он думал, что конкуренты лучше, чем он, устраивают свои дела, и однажды выразил свою мысль по этому поводу таким афоризмом:

– Я решительно против системы скидок, если она не дает мне выгоды!

Было бы более чем удивительно, если бы в большом деле, занимающем массу служащих, не оказалось таких, которые из-за способа ведения дел или по каким-то другим причинам не вызывали бы критики. Даже в сравнительно небольших компаниях бывает порою невозможно удержать такого служащего обращением к его личным интересам или к интересам общества, которому он служит. Но считать поведение единичной личности характерной для всех служащих или для всего общества было бы крайне несправедливо.

Принято рассказывать, что своих компаньонов по нефтяному делу я присоединял к себе путем принуждения. Ну нет, я не был настолько близорук. Если бы я действительно придерживался подобной тактики, возможно ли было бы, спрошу я, создать предприятие, способное на долгую жизнь? Можно ли было бы таких людей ставить на ответственные, важные должности и оставлять там на десятки лет? А далее спрошу: можно ли было бы из людей – жертв такого жестокого насилия – создать организацию, работавшую десятки лет в атмосфере дружеских отношений, как единый коллектив? Эта мощная организация не только уцелела от распада, но и трудоспособность ее со временем только возрастала. Я уже 14 лет не состою в компании, а за последние 8–10 лет в офисе компании появлялся не больше одного раза.

Я был последний раз в правлении летом 1907 года. Я снова посетил помещение верхнего этажа офиса компании, где служащие и начальники отделений вот уже много лет совместно завтракают. Затем я не раз имел случай беседовать со старыми соратниками и многими новичками и немало был обрадован, убедившись, что былой корпоративный дух и прежняя гармония остались без изменения в среде служащих. Традиция совместного завтрака – сотни людей за одним столом в мирном общении – одна из характерных черт того, что я хочу доказать, каким бы ничтожным не казался этот факт на первый взгляд. Стали бы люди так дружески собираться за одним столом каждый день, если бы были связаны только узами взаимного принуждения? Полагаю, что люди с цепями на шее не станут из года в год собираться вместе как дружная, воодушевленная семья.

В течение многих лет шаг за шагом развивалась Standard Oil Company, и я убежден, что ей блестяще удалось исполнение задачи – снабжение всего мира нефтяными продуктами по ценам, понижавшимся по мере расширения предприятия. Компания понемногу расширяла сферу своего влияния, расположившись сперва в больших центрах, затем перешла в меньшие города и, наконец, добралась и до мельчайших поселков. Она идет до самых дверей домов своих покупателей и доставляет керосин как и куда угодно покупателю. Одной и той же системой руководствуется компания во всех уголках мира. Например, Standard Oil Company располагает 3000 цистерн, снабжающих города и даже мельчайшие деревеньки Европы американским керосином. Со складов агенты компании доставляют его довольно однообразным способом в Японии, Китае, Индии и других странах мира. Можно ли думать, что такая обширная торговля достигается чем-нибудь другим, кроме упорной работы?

Идея сбывать продукты прямо потребителям и необычайно быстрый рост дела не могли не вызвать известного рода противодействия, которое, по моему мнению, было неизбежно. Но и эту идею непосредственного торга производителя с потребителем использовали вслед за нами и другие, и в разнообразнейших областях промышленности, не вызывая, насколько я помню, какой-либо серьезной критики.

Это последнее обстоятельство очень важно и любопытно, так что мне не раз случалось задавать себе вопрос: та строгая критика, которой подверглись мы, не исходит ли из факта, что компания явилась одной из первых, если не первой, в ряду фирм, давших широчайшее подтверждение полезности непосредственных сношений производителя и потребителя. Мы не вмешивались никогда в дела конкурентов, не пытались разорять их соперничеством в понижении цен или с помощью системы шпионажа. Мы просто поставили перед собой задачу поднять спрос на нашу продукцию, как и где только будет возможно. Попытаюсь объяснить, как мы этого добились.

Чтобы извлечь прибыль на затраченные средства, мы искали во всех странах самые большие рынки – мы нуждались в массовом сбыте. Но для этого приходилось изобретать методы сбыта, которые во многом превосходили бы существующие. Там, где шел до сих пор один галлон керосина, нам надо было продавать три или четыре, и, чтобы добиться этого, нельзя было довольствоваться привычными способами. Мы никогда не препятствовали бизнесу коммерсанта, заботившегося о расширении своего рынка. Но когда представлялась возможность расширения дела, возможность выхода на неиспользованный рынок, сулящий нам значительное распространение нашего продукта, мы ставили целью обратить все это в свою пользу. Таким образом мы открыли много новых дорог, по которым за нами пошли другие. На новые предприятия волей-неволей приходилось нанимать новичков. В идеале лучшими кандидатами для более значительных должностей являются младшие сотрудники, уже испытанные прежней службой. Но рост нашего предприятия был столь стремительным, что мы никоим образом сделать этого не могли. Никого, надеюсь, не удивит, что некоторые из этих молодых служащих, порою из чрезмерного усердия, тратили много сил по пустякам. Но они так поступали, не принимая во внимание ясные и точные распоряжения компании. Насколько я помню, в масштабах компании такие случаи были столь малочисленны, что являлись скорее исключениями, подтверждающими правило.

Много лет подряд компания, неделю за неделей, доставляла в Америку более миллиона долларов золотом, и притом исключительно за продукты американского производства. Я горжусь этим рекордом и уверен, что, лучше разобравшись в делах, большинство американцев разделят со мной это чувство. Успех – развитие колоссальной экспортной торговли, изготовление особых судов для экономичной массовой транспортировки керосина, отправка людей на завоевание мировых рынков – стоил громадных денег, а гигантского затраченного на это капитала невозможно было бы ни добыть, ни контролировать без существования такой организации, как Standard Oil Company.

Чтобы составить себе ясное представление о прежнем положении дел, надо вспомнить, что нефтяной бизнес тогда считался очень рискованным, как и многие другие виды деятельности в горной промышленности, о которых теперь говорят. Не могу не вспомнить, как старый мой приятель, испытанный друг, высокопочтенный Томас В. Эрмитедж, который 40 лет был проповедником в одной большой нью-йоркской церкви, предостерегал меня от глупого шага – расширения заводов и деловых предприятий. Он был убежден в громадном риске нашего дела, уверяя, что или нашего запаса керосина не хватит, или спрос понизится, и, таким образом, он и многие другие (мне порою начинает казаться, что все) пророчили нам банкротство.

Никто из нас не мог предположить, какого великолепного расцвета достигнет впоследствии наше дело. Мы только аккуратнейшим образом исполняли каждый свои обязанности, были осторожны, как только можно, пользовались всякой подвернувшейся выгодой и прежде всего старались укрепить почву для компании.

Как я уже говорил, было очень трудно находить капиталы и еще труднее заинтересовывать своим рискованным делом людей консервативных взглядов. Состоятельные люди почти всегда были нерешительны и осторожны, и когда нам все же удавалось привлечь человека, обладавшего значительным капиталом, это расценивалось как редкая удача. Покупая наши паи, понемногу, случайно, они (капиталисты) смотрели на покупку как на что-то вроде личного эксперимента, и нам бывало очень больно видеть, что они порою в самых лестных выражениях признательности на устах все-таки отказывались от дальнейших покупок.

Ввиду новизны и необычности нашего предприятия нам порой приходилось самим покупать собственные паи, спасая их от позорного выбрасывания на рынок. Но, твердо веря в прочность нашего бизнеса, мы без страха шли на это. В предприятиях такого рода всегда найдутся люди, которые, из уверенности в успешном конечном результате, способны рискнуть всем состоянием. Но стоит делу потерпеть фиаско – их назовут авантюристами в погоне за счастьем и, может быть, не без основания.

Шестьдесят тысяч сотрудников компании состоят при службе круглый год. Прошлый, например, год был неблагоприятным по конъюнктуре. Но Standard Oil Company спокойно продолжала свое дело и открыла новые предприятия. Компания хорошо оплачивает труд служащих, она заботится о них во время болезней и снабжает пенсионом состарившихся. В Standard Oil Company никогда не было значительных забастовок. Не знаю, возможно ли лучшее ведение дела, чем в компании, производительность работы которой из года в год не падает даже в самые неблагоприятные времена.

Вот что приходится учитывать при изучении нашего «Осьминога» («Спрута» – любезное название, данное кем-то нашему обществу). Прежде всего в нашем капитале вовсе нет «воды» (возможно, именно потому, что мы знали о том факте, что нефть и вода не смешиваются). За все годы существования компании не было случая, чтобы ее кредитор ждал уплаты долга. Из-за больших пожаров компания несла жестокий ущерб; но никогда ей не приходилось прибегать к залогу своей недвижимости или брать в долг. Ей не нужно было распространять листы подписки на паи, вписывая туда громкие имена, для распродажи своих паев, и она имела всегда достаточно свободных капиталов для приобретения новых нефтеносных земель.

Всюду распространены рассказы, что компания уничтожает своих конкурентов. Но лишь люди, плохо осведомленные в ее делах, могут верить таким слухам. Она имеет, имела и всегда будет иметь сотни талантливых конкурентов. Компания только потому и добилась прочного положения, что сумела вести свои дела так хорошо, экономно и добросовестно. И еще одно слово о конкуренции: надо понимать, что не только у нас в стране существуют сотни и тысячи талантливых конкурентов. Вне Америки конкуренция еще больше. Керосин нашей компании постоянно борется с русским керосином, угрожающим захватить европейские рынки. Наш керосин конкурирует с бармским керосином, сильным противником в Индии. Всюду приходится нашему продукту бороться с таможенными препятствиями, местными предубеждениями и дикими взглядами. В иных странах, например в Китае, приходится сперва учить людей, как пользоваться керосином, и для этого сначала приходится продавать лампы. Чтобы доставить нашу продукцию в самые отдаленные уголки мира, мы упаковывали керосин, отправляя его на верблюдах, по почте, чуть ли не передавая из рук в руки. В своей торговле мы учитывали потребности разных рас. Каждый раз, добиваясь успеха, мы зарабатывали деньги для родины, а неуспех был убытком для нашей нации и ее работников. Правительство нашей страны оказывало нам колоссальную поддержку. В деле открытия новых торговых путей к далеким странам нам помогали наши посланники, министры и консулы.

Я считаю себя вправе заявить об этом во всеуслышание, потому что большинство этих планов получило свое развитие уже после того, как я (14 лет тому назад) удалился от дел.

Компания ни теперь, ни когда-либо раньше не располагала каким-то особым секретом успеха. Своим триумфом она обязана не отдельной личности, а совместной работе всех ее талантливых сотрудников. Стоит нынешним руководителям компании опустить руки или допустить выработку некачественного продукта, или проявить небрежность по отношению к клиентам – долго ли протянет предприятие? Вероятно, ровно столько, сколько проживет любое другое дело без должного к нему отношения. Читая отчеты общества, можно подумать, что влияние компании в нефтяном деле достигло таких размеров, что ее директорам приходится собираться только для раздела дивидендов. Рад воспользоваться случаем выразить свою признательность сотрудникам Standard Oil Company за работу на пользу не только компании, но и всей экспортной американской торговли: ведь более половины продуктов компании потребляется за пределами Америки. Если бы вместо теперешних директоров дело вели люди, не столь его понимающие, я продал бы свои паи за любую цену. Для достижения успеха в любом деле надо выбирать его руководителями наиболее серьезных и умных, талантливых людей. Об основании Компании и ее первоначальных целях скажу после.

Несомненно, у публики есть некоторое недоверие по отношению к синдикатам, и не без оснований: синдикат, как и всякий человек, может быть высоконравственным и безнравственным. Но нелепо подвергать все синдикаты осуждению из-за безнравственности некоторых. Каждый синдикат имеет резко выраженные форму и характер – с этим, конечно, необходимо считаться, как и с тем, что теперь даже самые мелкие предприятия часто объединяются в синдикаты, представляющие собой очень удобную форму соучастия.

Нельзя отрицать, что теперь чаще, чем когда-либо, образуются объединения капитала. Но это не должно было бы смущать людей, даже очень пугливых, если бы эти синдикаты придерживались взвешенной политики, т. е. соблюдали бы интересы других. Время конкуренции отдельных людей прошло безвозвратно. Пожалуй, можно даже поспорить, не пора ли нам вернуться к ручному труду и избавиться от машинного оборудования. Здравый человеческий разум сумеет уловить суть этой мысли. Подумайте только, как с ростом количества участников синдикатов все больше и больше капитала будет поступать на предприятие. Очень важно внушать руководителям чувство большей ответственности и заставлять заинтересованных лиц основательно изучать вопрос, прежде чем прибегать к нападкам и критике.

Я не раз высказывал свое мнение о подобных организациях, ни в чем его не изменил и с легкостью повторю его и сейчас, тем более что синдикаты снова обратили на себя внимание общества.

Существенные выгоды таких союзов заключаются в объединении как лиц, так и капиталов. Как известно, многое, недоступное одному, уже поддается силе двух, и, допуская, что совместная работа, даже в минимальных размерах, более выгодна, нужно признать, что ограничение размеров каждого производства необходимо предоставить каждому производству в отдельности. Для небольшого бизнеса хватит и двух компаньонов, но при развитии дела такой компании (если дело вообще способно развиться) поневоле приходится привлекать больше людей и более значительные капиталы. Бизнес может, например, так развиться, что обыкновенной торговой компании не хватит и появится необходимость в более крупной организации. В большинстве стран такая форма организации бизнеса как компания является достаточно совершенной для предприятий, не выходящих за пределы родной страны. Но в США форма правления – союз, с его особым для каждого штата законодательством, – вынуждает многие фирмы, ведущие дело с помощью общих групп агентов, объединяться в союзы в тех или иных штатах, где приходится работать. Вместо того чтобы вести дела одним большим союзом, им приходится прибегать к услугам агентств разных союзов. Если же бизнес ведется и за границей (а американцы в наши дни уже не довольствуются только своими местными рынками), практика (вернее, необходимость) требует учреждения в этих зарубежных странах своих союзов. Ведь в Европе к синдикатам так же много недоверия, как и в Америке. Эти союзы являются в некотором роде группами агентов того же бизнеса и объединены теми выгодами, которые им приносит совместное владение.

Поздно спорить о выгоде или вреде таких промышленных союзов, которые стали необходимостью. Возникновение синдиката из более чем одного торгового союза действительно является необходимостью при желании распространить свое дело по всей территории союза и за границей.

Опасность одна: что право, даваемое синдикатам, будет обращено во зло, что могут образовываться такие синдикаты, которые, не ведя дела, начнут спекулировать акциями и тем самым вызывать временное повышение, а не понижение стоимости продукции. Такие злоупотребления возможны в любом торговом союзе, независимо от его размера. Но ставить из-за этого под сомнение необходимость существования синдикатов – значит говорить, что из-за риска взрыва в паровой машине нам стоит и вовсе отказаться от нее. Ведь без пара не обойтись, ведь пар все же поддается укрощению – так и синдикаты: они необходимы, и количество злоупотреблений может быть сведено к минимуму. В противном случае законодателям придется признать свою полную несостоятельность в обращении с важнейшим инструментом современной промышленности.

На заседаниях «Промышленной комиссии» в 1899 году я говорил, какого рода закон я бы предложил относительно промышленных союзов. Во-первых, общий для всех штатов закон, облегчающий образование синдикатов и, если возможно, ужесточающий контроль над ними; во-вторых, особый закон для отдельного штата, по возможности постоянный, который содействовал бы притоку капиталов и работе отдельных лиц в целях расширения коммерции, разумеется, под наблюдением штата и притом так, чтобы, не мешая развитию промышленности, сделать мошеннические комбинации с привлечением публики невозможными. И даже сейчас, спустя десять лет с 1899 года, я придерживаюсь точно таких же взглядов.

Мне совсем не кажется, что такие меры могут неблагоприятно отразиться на благосостоянии отдельных личностей. Великая экономическая эпоха, в которую мы теперь вступаем, несомненно, откроет новому поколению целый ряд блестящих возможностей. Часто приходится слышать, как молодежь уверяет, что у нее нет таких возможностей, которые были у их отцов и дедов! Как мало молодежь знает о тех невзгодах, которые переносили мы! В дни моей молодости у нас была масса проблем и полное отсутствие инструмента для работы! Мы должны были добиваться своего, открывая новые пути, будучи совершенно неподготовленными к такой борьбе. Невыносимых трудов стоило найти капитал, а кредит добывался в ходе таинственной, секретной сделки. Теперь мы обладаем целой системой коммерческого ведения дел, коммерческой оценки, тогда же это было азартной игрой, а мы были ее жертвами, испытавшими на себе все последствия этого азарта.

Сравним былое время с настоящим! Наш комфорт и возможности работы возросли в тысячу раз. Источники богатства нашей страны теперь только открываются и едва тронуты. Наши собственные рынки громадны, и мы только начинаем думать о зарубежных, где можно вести торговлю, о рынках народов, на долгие годы отставших от нас в развитии. На Востоке только начала пробуждаться от многовекового сна четвертая часть населения мира. Новое поколение получает наследство, в сравнении с которым жизнь отцов покажется жизнью нищих. Я по натуре оптимист, но, когда приходится говорить о будущих мирных завоеваниях своего народа, я не могу выразить должного энтузиазма по этому поводу.

Еще многое необходимо сделать для извлечения наибольшей выгоды из всех этих возможностей. Среди будущих задач одной из важнейших является установление нашего влияния по всему миру.

Я надеюсь, что наши громадные предприятия разовьются в такой мере, что иностранные капиталисты смогут наконец признать выгодность инвестирования своих средств в американские акции. Американцам останется только заботиться о том, чтобы наши зарубежные друзья, рискнувшие пойти на это, встретили доброе и честное отношение, чтобы им не пришлось раскаиваться в покупке наших ценных бумаг.

Я имею право так говорить, будучи акционером очень многих обществ, да еще к тому же не контролирующим их работу (за исключением одного небольшого, с невысокими дивидендами) и, стало быть, как и все, зависящий от честности и разумности руководства этих предприятий. Но я твердо уверен, что все они ведутся, основываясь на вышеописанных мною принципах.

Все чаще и чаще раздаются жалобы пессимистов на растущую в американском обществе жадность. Исходя из их слов, получается, что мы, американцы, народ скупцов. Было бы нелепо в этом мнении основываться исключительно на газетных сообщениях, так как задачей газет в общем смысле являются рассказы о разных ненормальностях и странностях. Ведь газеты не будут писать, что вот такой-то, как обычно, пошел и взялся за свою работу; они поднимают свой голос только тогда, когда с таким-то случается что-нибудь из ряда вон выходящее. Но из того, что он случайно попал на первый план жизненной сцены, нельзя делать вывод, что такие явления в порядке его обыкновенной, повседневной жизни. Несомненно, журналисты – особо эмоциональные люди и работают не только из-за денег, зачастую их захватывает сама работа. Вкус к этой работе, несомненно, имеет более высокие мотивы, чем простое накопление средств.

Сознаюсь, мне несимпатична такая позиция – судить обо всем с точки зрения денег. Если бы все было именно так, мы были бы, как я уже говорил, нацией скупцов, а не нацией потребителей. Я готов оспорить и такую точку зрения, будто мы народ настолько недалекий, что способны завидовать успехам других. Нет, просто мы необычайно честолюбивы, и успех одного человека в какой-нибудь области только поднимает соревновательный дух в других людях. Но этот успех ничем не отравлен, и просто глупо подозревать в нас такую узость мышления.

Читая прогнозы газет о финансовых делах (газеты на это падки), нам нужно запастись долей здорового юмора, которым обладал один мой сосед ирландец. Он выстроил прямо перед моими окнами необычайно уродливый дом, нелепость сочетания красок и форм которого резала глаз. Мой вкус в архитектуре так отличался от вкуса моего ирландского друга, что я постарался закрыть от себя вид на это чудное творение, посадив несколько больших деревьев на углу своего владения. Это заметил другой наш сосед и спросил ирландца, зачем Рокфеллер посадил столько деревьев, закрывая один дом от другого. Тогда ирландец со всей бойкостью родного остроумия ответил: «Да из чистой зависти – он просто не выносит вида моего благосостояния!»

В дни моей молодости люди вели себя так же, как и теперь. Стоило бы предпринять что-нибудь в целях общего улучшения коммерции, но вместо этого каждый коммерсант находил совершенно особые основания того, что его дело исключительное, резко отличающееся от всех других. На каждую нелепость, уже совершенную или только готовящуюся совершиться, на каждый ложный в коммерческом отношении шаг находилось оправдание в том, что иначе поступить было невозможно. Такой коммерсант уверял, что вынужден был продать бизнес ниже «своей» цены из-за махинаций конкурентов, поскольку его положение резко отличалось от положения других. Трудно было убеждать таких людей, что удобного случая, ведущего к колоссальному успеху, можно ждать вплоть до второго пришествия.

Вместе с тем существует и такой тип людей, которые никогда не дают себе отчета о своих делах. Многие из них, несмотря на свой ум, не могли понять из собственной бухгалтерской отчетности, от какой операции они получили прибыль, а от какой понесли убыток. В чем-то убедить таких конкурентов было порой совершенно невозможно. Здравый рассудок им чужд. Некоторым из них было даже противно взглянуть в учетные книги, раз дела идут неважно. Этим людям страшно взглянуть правде в глаза. Но руководители Standard Oil со дня возникновения компании держали свои учетные книги в полном порядке. Мы знали всегда, где теряли, на чем наживали, мы точно вели расчет доходов. Но главное, никогда не занимались самообманом.

Мои идеи о деловой практике, несомненно, устарели. Тем не менее ее принципы не устаревают, и я порою готов думать, что многие из наших деловых людей в Америке, несмотря на всю свою предприимчивость, рассудительность и энергичность, следуют не совсем верным принципам деловой практики. Я уже и не говорю о необходимости вполне честного и серьезного отношения к своему делу. Но многие убедили себя, что можно обойти истину, просто не думая о ней.

Между тем закон природы не обойти, и чем раньше будешь знать правду, тем лучше.

Часто говорят о заработной плате: почему, например, на железных дорогах необходимо поддерживать оклад на довольно значительной высоте? Всякий рабочий стоит своего заработка, но не более того, и его труд должен соответствовать заработной плате. Если ее понизить, он не будет получать должного вознаграждения за свой труд и станет, наконец, нищим, – все его существование зависит от оклада. Нельзя поддерживать на искусственной высоте экономические условия или изменять экономические законы. При такой попытке неуспех обеспечен, пусть это кажется устаревшим, давно известным и понятным. Но странно, что многие не замечают этой истины, какой бы очевидной она ни казалась. И этого не избежать: деловой человек должен уметь подстраиваться под разного рода изменения месяц от месяца, год от года, как к естественным условиям. Порой я чувствую, что мы, американцы, начинаем думать, что можно найти короткий путь к успеху, и иногда нам кажется, что кто-то этот путь уже открыл. Но единственный путь к успеху – это знакомство с фактами и дальнейший труд на основе полученных знаний.

Многие богачи не удаляются от дел даже тогда, когда они вполне могут это сделать. Они или не хотят быть праздными, или, справедливо гордясь своим трудом, желают провести в жизнь планы, к которым питают доверие, или, наконец, что еще важнее, ставят перед собой задачу развить и поставить на ноги бизнес для своих сотрудников и соратников. Последний тип – великие зодчие нашей родины. Стоит только подумать, что стало бы с развитием любого производства, если бы наши крупные промышленники, заработав на черный день приличное состояние, сложили бы руки. Я уважаю причины ухода от дел. Но когда человеку повезло, он тем самым принимает на себя необходимую ответственность, а учреждения наши, целью которых является взаимопомощь, нуждаются в разумных руководителях в той же мере, что и в деньгах.

Многие из таких бизнесменов настолько заняты своими делами, что у них едва остается время подумать о чем-то другом. Заинтересовавшись каким-либо делом, выходящим за пределы их привычной деятельности, и решив собрать на него деньги, они всегда начинают, как бы смущаясь своей решимости, с извинения.

«Я не нищий», – приходилось не раз слышать мне от таких особ. На такое я, разумеется, мог бы только ответить: «Жаль, что вы смотрите на это под таким углом зрения».

Всю свою жизнь я был просителем, и опыт такого рода деятельности был настолько интересен и важен для меня, что я собираюсь посвятить ему позже особую главу.

Мое участие в железных рудниках и в торговле железом было делом случая, бороться с которым я был абсолютно не в силах, не имея сперва никаких намерений, кроме первоначальных, которые состояли в том, чтобы взвалить на себя обузу новых забот и ответственности. Но меня принудило к тому неудачное инвестирование в северо-западных штатах.

Это инвестирование затрагивало разнообразные отраслей промышленности: вложения были сделаны в рудники, сталелитейные заводы, бумажные и гвоздарные фабрики, железные дороги, лесные склады, плавильни и прочее, всего уже и не припомню. Количество моих акций в каждом из таких предприятий в отдельности было невелико, и я никоим образом не имел влияния на их деятельность. Не все предприятия были доходными. Но перед большой паникой 1893 года стоимость акций несоразмерно поднялась, и многим лицам, считавшим себя богачами, при столкновении с этой жестокой паникой пришлось признаться, что дела обстоят не совсем так, как они их себе представляли.

Большинство из этих предприятий я даже не видел, положившись на сведения других, опытных в таких делах людей. Никогда у меня и не было в правилах полагаться на свои личные знания в оценке таких предприятий. Я всегда обращался к специалистам, знающим это дело лучше меня и способным его оценить.

Я уже тогда часто подумывал о том, чтобы удалиться от дел, и лишь «Паника» была виновницей отсрочки отдыха, к которому я так стремился.

Тут я, к счастью, познакомился с Фредериком Т. Гэтсом, участником «Американского Баптистского Общества Воспитания», – дело, которым он занимался, заставило его исколесить Соединенные Штаты вдоль и поперек.

Мне пришла в голову мысль, а не может ли мне помочь Гэтс, человек здравомыслящий, хотя и не имеющий специальных технических познаний в отношении фабрик и железорудного дела, может ли он доставить мне из первых рук сведения о доходности этих предприятий. Он поехал на Юг, я предложил ему изучить железоплавильный завод, в котором я был участником и который лежал на его пути.

Отчет, доставленный им, мог бы послужить образцом того, как нужно составлять подобные отчеты, хотя Гэтс и подтверждал факты, большей частью для меня неприятные. Позже он снова поехал на Запад, и я снова дал ему адреса и названия предприятий, в которых хотя и мало, но все же был заинтересован. Я был уверен, что эти предприятия развивались медленно, но верно, и представьте себе мой ужас, когда из ясного, точного отчета Гэтса я узнал, что и в данном случае крах предприятия, представленного мне в свое время как золотое дно, является лишь вопросом времени, если дела этого предприятия будут идти так же, как и раньше.

Я переговорил с Гэтсом, предложил ему занять у меня место с целью оказать мне помощь в распутывании таких дел, предложил ему стать, как я, деловым человеком, условившись, что это никоим образом не повредит исполнению его собственных важных планов, в основе которых лежали филантропические цели.

Тут же отмечу, что Гэтс обладал редкими качествами коммерсанта, к тому же очень развитыми. Он умело пользовался этими способностями, получавшими особую ценность в силу его пылкого желания принести человечеству пользу путем громадных и широких дел благотворительности. Он состоял председателем «Всеобщего Союза Воспитания» и одновременно работал во многих других обществах, а до этого много лет подряд был нашим деятельным сотрудником во многих начинаниях, спланированных и обеспеченных средствами, полный надежд, что эти планы и начинания являются чем-то большим, чем единичный акт доброй воли.

Гэтс был много лет подряд связан с моими личными делами. Он прожил со мною бок о бок не один черный год, снимая с моих плеч немало забот и огорчений, оставляя мне немало часов на отдых и игру в гольф, на обдумывание дальнейших проектов, на пересаживание деревьев и другие занятия. Его старания об учреждении нашей «Палаты воспитания», его детальные сообщения о тех областях, в какие надо бы направить исследования медицины, и многие другие старания уже увенчаны блестящим успехом. За последние десять-двенадцать лет с ним эту ответственность разделил и мой сын, а недавно к ним обоим присоединился Стар Дж. Мэрфи. Но Гэтс, как уже было сказано, нес долгие годы эти обязанности один и вполне заслужил то уважение, с которым мы к нему относимся.

Но вернемся к истории моего сомнительно инвестированного капитала. Гэтс самостоятельно изучил каждое дело и сделал все, что только мог. Одним из непоколебимых наших принципов всегда было по возможности не допускать до банкротства бизнес, в котором мы были заинтересованы, так как вмешательство суда во многих отношениях убыточно и часто влечет за собою еще большие убытки из-за снижения ценности предприятия. Наши стремления всегда были направлены к тому, чтобы следить за делом, оберегать его, снабжать средствами, раз оно в них нуждается, улучшать производство, по возможности снижать цену на продукцию и пользоваться удачными случайностями, вызванным течением времени и нашим терпением. И в итоге превратить убыточное предприятие в доходное, способное встать на ноги.

И вот мы изучили самым тщательным образом положение этих наших злосчастных предприятий, сильно опустившихся за 1893—1894 годы – в период упомянутой выше «Паники». После этого мы годами держали управление ими в своих руках, порой покупали паи некоторых из них, порою сбывали свои собственные паи. И таким образом почти все эти предприятия спаслись от убытков, позора банкротства и вмешательства суда.

Но прежде чем добиться полного оздоровления таких предприятий, мы приобрели опыт в том, как избегать деловых неудач.

Единственным извинением в моем длинном отступлении послужит мне желание доказать предпринимателям, что, даже если бизнес находится по-видимому в очень скверном положении, для него все-таки можно очень многое сделать путем внимательного, терпеливого и осторожного к нему отношения. Нужны два средства: немного капитала (или вложить самому, или найти у других) и строгое следование здравым, естественным деловым принципам.

Если говорить о вышеназванных средствах, то в наших руках было лишь небольшое количество паев в разных рудниках, а также акции и ипотечные документы на железнодорожную линию, построенную для того, чтобы транспортировать руду из шахт в различные гавани. Мы очень рассчитывали на рудники, а железная дорога была им необходима для экспортирования руды в наибольших количествах. Мы уже начали строительство линии, но во время паники 1893 года поневоле стройку приостановили, как и другие проекты, связанные с нашими рудниками. Несмотря на то что у нас в руках было небольшое количество паев, оказалось, что кое-кто рассчитывал, что мы удержим предприятие на плаву во время застоя. В эту пору, чтобы добыть денег, мне приходилось давать личное поручительство. Наконец мы поняли, что нужно будет вложить в дело много наличного капитала, за который, при панике рынка, нам самим придется дорого платить. Деньги добыли и курьерским поездом отослали на запад, чтобы заплатить рабочим и спасти их от голодной смерти. Когда паника прекратилась и деловые отношения пришли в норму, мы смогли наконец окинуть взглядом наши предприятия. Много миллионов мы туда вложили, но ни у кого не было доверия к этому бизнесу, никто не хотел брать наших акций. Наоборот, казалось, каждый владелец спешит с ними распрощаться.

Нам предлагали акции в ужасающих количествах. Без особого преувеличения скажу, что едва ли не весь основной капитал предприятия в акциях вернулся к нам безо всякого с нашей стороны на то желания, скорее наоборот, – и мы были вынуждены платить за них наличными деньгами.

Таким образом, в конце концов мы стали обладателями многих железных рудников. Из некоторых руду можно было доставлять на паровых буксирах по несколько центов за тонну; но в общем мы поняли, что стоим лицом к лицу с недостаточным и неэффективным способом транспортирования.

Положение дел было таково, что для спасения нашего капитала, вложенного в этот бизнес, необходимо было поставлять как можно больше руды на продажу. Мы поняли, что отступать поздно, что надо приниматься как можно деятельнее за дело, возобновлять его и добиваться наивысшей производительности.

Затратив уже такие огромные суммы, мы должны были скупить все остальное предложенное нам пространство земли, казавшееся рудоносным. Железная дорога и суда были лишь средством для достижения конечного результата, а рудоносная земля была для нас лишь придатком, не возбуждавшим в нас особых надежд, так как мы и не рассчитывали на особо высокую добычу руды.

Впоследствии я всегда удивлялся, почему крупные производители железа и стали считали эти копи малоценными. Ведь землю, на которой были расположены наши лучшие рудники, можно было купить за бесценок, пока мы не заинтересовались этим делом. Пустившись на определенный риск, мы решили снабжать всех потребителей руды своими продуктами, организовав выработку шахт и транспортировку руды в соответствии с самыми современными и наиболее продуктивными методами. Прибыль росла, и вместе с ее ростом мы скупали и остальную рудоносную землю.

Гэтс стал председателем разных обществ, владевших рудниками и железными дорогами, доставлявшими руду в морские гавани. Он приложил всю свою энергию к изучению способов предотвращения несчастных случаев и оптимизации транспортировки. Но таланты его проявились не только в этом, он скоро стал мастерски разбираться и во многих тонкостях дела, справляясь с ним самостоятельно, и лишь изредка, когда считал это необходимым, спрашивал у меня совета. При этом я вспоминаю о целом ряде интересных случаев в связи с разработкой таких планов.

После решения вопроса о железных дорогах вскоре выяснилось, что нужны суда для транспортировки руды вниз по озерам. У нас не было ни малейшего представления о таких судах для перевозки руды, и вот мы по обыкновению обратились к человеку, по нашему мнению, располагавшему наибольшими знаниями в данном вопросе. Мы были лично знакомы с этим заводчиком. Он сам, привлекая собственные средства, в больших размерах занимался транспортировкой руды по воде, и нам было ясно, что, намереваясь заняться тем же, мы станем для него конкурентами.

Гэтс вступил с ним в переговоры и однажды вечером, незадолго до обеда, привез его ко мне в Нью-Йорк. Тот заявил, что может остаться всего на несколько минут, я ответил, что мы управимся за десять минут. Так и вышло. Это был единственный, насколько я помню, раз, чтобы я лично вел с кем-нибудь беседу о рудном деле. Все остальные переговоры, как я уже сказал выше, вел Гэтс, которому, казалось, особенно нравился этот вид коммерческой деятельности. И в этом отношении он пользовался в нашем бизнесе особыми привилегиями.

Мы сообщили заводчику, что намереваемся вывозить руду из местности, расположенной у Верхнего озера, и что охотно поручили бы ему руководство постройкой грузовых судов. И что необходимо построить суда по последнему слову техники, чтобы это были лучшие, самые передовые модели. Наша единственная надежда на успех дела заключалась в том, чтобы иметь суда, выдающиеся по своим качествам. В год, о котором идет речь, крупнейшие суда вмещали 5000 тонн груза, а в 1900 году, когда мы продавали бизнес, у нас были корабли по 7000, 8000, а теперь и по 10 000 тонн каждое.

Тогда этот заводчик, как мы и ожидали, возразил, что в его расчеты совсем не входит давать нам подобные советы, поскольку он сам работает в этой отрасли. Мы объяснили ему, что, вложив в дело огромные средства, стоим перед необходимостью взять транспортирование в свои руки в целях защиты своих интересов. Мы решили сами добывать руду, грузить на суда и доставлять на рынок. И добавили, что обратились к нему, зная, что для наших целей он может создать наилучшие суда. Вот почему мы хотим поручить ему строительство или хотя бы наблюдение за строительством наших судов. Несмотря на то что он является одним из серьезнейших конкурентов, мы искренно желаем сотрудничать с ним, зная его честный и прямой характер.

Наш друг пытался возражать всеми способами, но мы старались его убедить, что никоим образом не изменим наше решение относительно строительства собственных транспортных средств, но мы готовы платить ему наивысшие комиссионные за его труд. Ведь надо же кому-нибудь вести это дело для нас, а он, как и любой другой, так же хорошо может положить эту прибыль в свой карман. Такой способ доказательства наконец подействовал на него, и мы тотчас же заключили контракт, но его детали были позже проработаны нами к общему удовлетворению. Этим конкурентом был Самуэль Мэзер из Кливленда. Он пробыл всего несколько минут у меня в доме, и за это время я успел ему дать заказов на строительство судов на три миллиона долларов. Это была моя единственная личная встреча с Мэзером. Он был чрезвычайно честен в своих делах с нами, и мы ему слепо доверяли, несмотря на то что он наш конкурент. Но мы и не имели ни разу случая раскаяться в оказанном ему доверии.

В то время существовало 9–10 компаний по постройке судов, державших верфи в разных пунктах побережья Больших озер. Каждая компания работала независимо от другой, и таким образом все они составляли друг другу высокую конкуренцию. Время для них было тогда не слишком благоприятнным, бизнес их не оправился еще от паники 1893 года. Они не могли поддерживать производство в полном объеме. Дело шло к зиме, и многие их служащие опасались очень нелегкой зимы. Все это мы приняли во внимание при расчете, сколько нам потребуется судов, и решили строить их как можно больше, чтобы все безработные окрестности Больших озер нашли себе работу. В этом смысле мы настроили Мэзера на то, чтобы он письменно запросил сведения у каждой судостроительной фирмы в отдельности, чтобы она ответила точно, какое количество судов сможет построить до весны и спустить их на воду к началу сезона. Ему ответили, что одна фирма может построить одно судно, другая два, а всего мы можем рассчитывать на двенадцать судов. Мы попросили Мэзера дать заказ на двенадцать судов, строить их обязательно из стали и со всеми современными техническими усовершенствованиями. Одни должны были быть пароходами, другие – баржами, буксирными судами, но постройка всех должна быть однообразной, близкой к типу судов, тогда признававшихся лучшими для транспортирования руды.

Мэзер при таком заказе, конечно, мог встретиться с необычайно высокими ценами. Это и случилось бы, вероятно, если бы он сразу заявил, что ему нужны двенадцать судов и что верфи в своих предложениях должны соответствовать этому плану. Как ему удалось устроить получение приемлемых предложений, я узнал уже значительно позже, и, хотя эта история общеизвестна в приозерных округах, для многих она будет новостью. Мэзер держал в секрете, сколько ему нужно построить судов. Он прислал отдельно каждой фирме свои запросы, планы и примечания (каждый запрос – дубликат другого, посланного конкурирующей фирме) и затребовал сметы на одно или два судна в соответствии с возможностями фирмы. Все, конечно, решили, что дело идет о строительстве одного или двух судов и, разумеется, загорелись желанием получить заказ на два или хотя бы на одно судно.

В день заключения предварительных соглашений все конкуренты по приглашению Мэзера прибыли в Кливленд. Их поодиночке приглашали в его частную контору якобы для некоторых переговоров о частностях заказа. В определенный час все сметы были поданы. Интерес у конкурентов был велик: кто же все-таки тот счастливчик, кто получит заказ. Поведение Мэзера давало каждому основание думать, что он-то и есть тот счастливчик, но уверенность сильно падала при встрече конкурентов в общем зале отеля, и иные, вероятно, ощущали, как их сердце болезненно сжимается.

Наконец мучительная пора ожидания ответа прошла, и почти одновременно все конкуренты получили извещение, что заказ в желаемом размере отдан ему. Все они, полные одних и тех же надежд, бросились в отель, обычное место встречи, горя желанием показать письмо и пожалеть неудачливых конкурентов. И что же они узнают? У каждого в руках заказ, требующий крайней степени производительности, и каждый, в сущности, боролся сам против себя.

После улегшегося волнения трудно описать смех, с которым конкуренты показывали друг другу заказы и посматривали друг на друга! Тем не менее все остались довольны. Здесь отмечу лишь бегло, что в конце концов все эти господа объединились в большую компанию, добившуюся очень больших успехов, и впоследствии, заказывая ей суда, мы платили цену, установленную судостроителями.

Заказывая суда, в начале горнопромышленной карьеры мы были абсолютными новичками. Нам было необходимо ввести суда в эксплуатацию, и мы снова обратились к Мэзеру, надеясь, что он и эту заботу снимет с наших плеч. Но к несчастью, он был так занят своими делами, что прямо заявил, что не может ничем помочь нам в исполнении наших планов. Наконец, день спустя, я спрашиваю Гэтса:

– Как нам найти человека, кому бы можно было доверить заведование крупными судами, которые мы строим? Не знаете ли вы фирмы, опытной в этом деле?

– Нет, – возразил Гэтс, – сейчас такой фирмы не припомню. Но почему просто не взять это в свои руки?

– Вы что-нибудь в этом понимаете? – спросил я.

– Нет, – сознался Гэтс, – но я знаю человека, которому, уверен, можно доверить управление кораблями, хотя и опасаюсь, что, стоит мне его назвать, вы не сочтете его к тому годным. Но зато он отличается всеми нужными качествами. Правда, он, кажется, ни разу в жизни на корабле не был. Он не отличит носа от кормы и примет якорь за нечто вроде зонтика. Но мозги у него на должном месте, он честен, предприимчив, находчив и экономен. Он обладает способностью быстро овладевать сутью предмета, даже если это предмет трудный и ему совершенно незнакомый. У нас еще два месяца до окончания строительства судов, и, поставь мы его немедленно к делу, он подготовится ко времени изготовления судов руководить ими.

– Хорошо, – заключил я, – мы ему поручаем это дело.

Господин этот оказался Л. М. Боуэрсом; прибыл он из графства Брум, штат Нью-Йорк. Он стал разъезжать по верфям, где строились наши суда, и изучать технику дела до тонкостей. Скоро он был в состоянии давать дельные советы относительно конструирования судов, и эти советы одобрялись и выполнялись инженерами. Когда суда были готовы, он с момента спуска их на воду принял на себя руководство и командовал ими (целой дюжиной судов) с уменьем и талантом, которые поражали даже заправских моряков. Он даже изобрел якорь, нашедший применение в нашем флоте и впоследствии заимствованный также другими судами, а ныне, как я слышал, принятый и во всем флоте Соединенных Штатов. Он занимал эту должность, пока мы не расстались с горным делом. Затем, уже отказавшись от транспортирования руды по воде, мы стали давать ему ответственные поручения, и он всегда выполнял их успешно. Недавно болезнь одного из членов семьи заставила его переселиться навсегда в Колорадо.

И теперь он там толковый вице-председатель «Колорадской компании жидкого топлива и железного производства» (Colorado Fuel and Iron Company).

Громадные суда и железнодорожные линии очень облегчили наш труд. Организация с самого начала была великолепна. Мы одновременно и ставили предприятие на прочный фундамент, и расширяли бизнес, а наш мирный флот достиг, наконец, того, что в его состав входили шестьдесят пять стальных колоссов. Это предприятие, как и многие другие важные дела, в которых я принимал участие, требовало лично от меня чрезвычайно мало внимания, и некоторые мои помощники были в состоянии взять на себя в полном объеме ответственность за руководство делом. Радуюсь возможности сказать с особым чувством удовольствия, что никогда мои сотрудники – соратники не злоупотребили доверием, чистосердечно оказанным им мною.

Работа беспрерывно и упорно продолжалась вплоть до образования United States Steel Corporation. И вот к нам явился представитель последней, пожелавшей скупить наши земли, руду и флот судов. Наше дело давало доход, и не было никаких резонов его продавать. Но основатель нового предприятия придерживался мнения, что наши шахты, железнодорожные линии и суда составляют неотъемлемую часть его планов, и мы сообщили ему, что охотно будем ему содействовать в их осуществлении. Это общество, насколько помню, в то время уже заключило договор с Карнеги о приобретении разных его владений. После кратких переговоров основатель нового предприятия назвал нам цену, мы на нее согласились, и весь наш железорудный бизнес: заводы, шахты, суда, железные дороги и т. д. – перешел в собственность United States Steel Corporation. Цена, предложенная нам, была, по нашему мнению, невысока, в особенности если принимать в расчет настоящую и будущую стоимость дела.

Эта продажа оказалась для Стального треста делом очень выгодным. А мы, взяв большую часть оплаты паями этой компании, получили возможность быть участниками в ее прибыли. Таким образом, после семилетней возни я окончательно развязался с шахтами, транспортированием и торговлей рудою.

Перебирая в памяти события, так или иначе связанные с этой попыткой построения бизнеса в горном деле – бизнеса, родившегося на почве завязнувших капиталов, и, чтобы не сказать резче, обещавшем, казалось бы, не особенно радужное будущее, я невольно возвращаюсь к принципу, о котором уже не раз вспоминал на этих страницах. Если бы я сумел убедить в его справедливости тех молодых коммерсантов, которым попадутся в руки мои воспоминания и которые преодолеют скуку добраться до этого места, мне бы это доставило громадное удовольствие, а им пользу.

Самым существенным, самым основным элементом для достижения успеха является обязательное следование строго установившимся законам честного торгового обращения. Оставайтесь преданными широким, внушающим доверие путям и старательно следите, можно ли по ним пройти прямо. Ни на минуту не увлекайтесь временной или быстро растущей прибылью. Не тратьте времени на пустяки, они ведут лишь к мелким победам, в жизни не бывает вечного триумфа. Прежде чем начать дело, убедитесь, выдержите ли вы борьбу до победного результата. Смотрите всегда вперед.

Прямо удивительно, сколько разумных бизнесменов хватается за громадные предприятия, даже не поняв условий, при которых они, эти предприниматели, делают рискованную ставку.

Изучайте основательно все, относящееся к вашим делам, укрепляйте свою позицию так, чтобы быть в состоянии перенести неудачи, – вам придется же когда-нибудь считаться и с ними. Следите за собой, не фантазируете ли вы о реальном положении дел. Тот, кто начинает дело просто с намерением разбогатеть, никогда ничего не добьется. Надо проявлять честолюбие несколько иного, высшего порядка. Тайны успеха в делах не существует. Самые большие промышленные фирмы не раз давали нам яркие доказательства того, что не может быть и речи о длительном успехе, если отсутствует честный образ действий, единственно внушающий доверие к предпринимателю. Вот это доверие и есть капитал, который ценится везде и каждым и к приобретению которого надо стремиться. Разумным, точным и старательным выполнением обыденного труда, ведением дела строго в границах законов торговли, о которых я так часто говорю, с головой всегда светлой, вы скоро добьетесь успеха и, может быть, простите мне устаревшую мораль.

Мне кажется лишним предостерегать юного читателя от увлечения мелким успехом, а с другой стороны, особенно важно напомнить ему о необходимости мужества при неудачах.

В 90-х годах мне хотелось удалиться от дел. Я начал работать с такого юного возраста, что полагал, что имею право на отдых, – право, с наступлением полстолетия жизни, освободиться от вечно гнетущих забот деловой жизни и отдаться целому ряду иных интересов, чем наживание денег, интересов, всегда отнимавших у меня некоторую часть времени с самого начала моей деловой жизни.

Но 1891–1892 годы возбудили во мне сильнейшее опасение в деловом отношении. В 1893 году катастрофа разразилась, и я должен был спасать свои вклады (что уже отчасти описано). Этот и следующий годы были временем выживания для любого предпринимателя. Никто не был вправе в такой момент удаляться от дел. В Standard Oil Company мы, несмотря на панику, удачно вели бизнес, обладая громадным запасным наличным капиталом, результатом нашего чрезвычайно консервативного метода финансирования.

В 1894 или 1895 году я, наконец, был в состоянии реализовать давнюю мечту – удалиться от ведения дел нашей компании. С тех пор я или совсем не принимаю участия, или, вернее, принимаю очень малое участие в руководстве Standard Oil Company.

С 1857 года я помню все биржевые катастрофы, но полагаю, что самой ужасной была паника 1907 года. От нее не ушел никто: ни крупные, ни мелкие предприятия. Самые значительные из них потребовали поддержки, и в эту эпоху взаимного недоверия и безумного ужаса – потребовали разумного руководства. Я готов присоединиться к другим бизнесменам в их похвалах П. Моргану за его деятельную и действенную помощь. Его обаятельная личность творила чудеса. Он действовал быстро и решительно там, где скорость и решимость были нужнее всего для спасения потерянного доверия, и стал одним из первых среди талантливых и наиболее влиятельных финансистов нашей страны, бросившихся восстанавливать доверие к ней и ее благосостояние. В свое время меня спросили о том, скоро ли мы сможем оправиться от паники октября 1907 года. Я боюсь высказывать свои предположения, ведь я не пророк и даже не сын пророка; но в конечном результате кризиса я не сомневаюсь. Эта временная экономическая реакция вызовет у каждого потребность в большей обеспеченности дел, в более консервативной политике ведения бизнеса. А в этом мы очень нуждаемся. Этот регресс вдохнет более здоровый дух в нашу инициативу. Мы не отрезаны от естественных богатств наших земель, мы не разбиты наголову общим финансовым недоверием. Более или менее продолжительный отдых даст нам возможность укрепить пути будущего, а терпение – почти добродетель в делах.

Еще раз обращаюсь к предпринимателям с заветом: будьте осторожны, изучайте свое дело и смело смотрите правде в глаза. Если ваши деловые методы экстравагантны, примите меры к устранению этого. Нельзя добиваться успеха наперекор естественным законам, и нелепо этого не признавать. На такой живой, восприимчивый народ, как мы, американцы, нельзя всегда воздействовать при помощи грубых, резких фактов. Но мы можем спокойно к ним прибегать без страха потерять что-либо в своем собственном самоуважении или славе, заслуженной нами как страной дельцов.

Эти мемуары действительно таковы, какими я их описал вначале: случайно связанные, без определенного плана, случайно рассказанные воспоминания, и это обстоятельство, надеюсь, послужит мне извинением за частые отступления.

Когда я вспоминаю прошлое, перед моими глазами всплывают фигуры старых друзей по делу. Я смогу рассказать лишь о немногих, но это не умаляет важности и значимости остальных, кого я оставлю без внимания. Может быть, мне еще удастся в другом месте рассказать об остальных.

Не всегда бывает возможно вспомнить, где и когда познакомился с тем или другим из старых друзей и каково было первое впечатление. Но никогда не позабуду первой встречи с Джоном Д. Арчбольдом, который сейчас занимает место вице-председателя Standard Oil Company.

В те времена, скажем, лет 30–40 назад, я объезжал нефтяные регионы, заезжал в места, где можно было что-нибудь сделать, вступал в деловые отношения с производителями, занимавшимися очисткой керосина, с агентами, вообще знакомился с делом.

В один прекрасный день целая компания лиц, заинтересованных в деле, случайно съехалась, сейчас уже не припомню, в какой именно нефтяной местности. Но когда я прибыл в гостиницу, переполненную нефтепромышленниками, в списке приезжих мне тотчас же бросились в глаза крупными буквами написанные имя, фамилия и девиз: «Джон Д. Арчбольд, 4,00 доллара за тонну».

То был юноша, до такой степени пылавший энтузиазмом, до того одержимый своим делом, что он даже в списке приезжих, дабы не вводить в сомнение относительно своего принципа, поместил его рядом со своей фамилией в виде лозунга. Этот боевой клич – «4,00 доллара за тонну» – был тем поразительнее, что цена на нефть была тогда много ниже, и эта борьба за повышение рыночной цены обращала на него всеобщее внимание, хотя, признаться, никто и не верил в его победу. Но несмотря на то что в конце концов и сам Арчбольд должен был признать, что нефть не стоит 4,00 доллара за тонну, свой энтузиазм он сохранил на всю жизнь, а его поразительная способность влиять на людей осталась спустя множество лет неизменной.

Он всегда отличался особым чувством юмора. Однажды его по очень важному делу вызвал в суд свидетелем адвокат противной стороны. Там Арчбольда спросили: «Мистер Арчбольд, вы состоите директором в этом обществе?» – «О да!» – отвечал он. – «Какого рода ваши занятия там?» – спрашивает дальше адвокат. – «Мое занятие? Я требую дивидендов!» – быстро ответил Арчбольд и смутил адвоката, поскорее отпустившего его, принявшись за другого свидетеля.

Я не перестаю удивляться его поразительной трудоспособности. Теперь мы видимся редко: слишком велико бремя забот, лежащее на нем, а я живу вдали от делового шума, играю в гольф, сажаю деревья и все же так занят, что порою жалею, почему день длится так мало часов.

Говоря об Арчбольде, не могу не повторить, что относительно Standard Oil Company мне приписывается гораздо больше того, что я заслуживаю в свой адрес. Удача сопутствовала мне собрать вокруг себя людей, наиболее способных для руководства компанией, и работать рука об руку с ними долгие годы. Но все заслуги принадлежат им, именно они все это время были настоящими работниками.

Большинство деловых связей завязано мною так давно, что я достиг того возраста, когда не проходит и месяца (а порой мне кажется, не проходит и недели), чтобы не приходилось посылать семейству бывшего сотрудника письмо с соболезнованием по поводу смерти или его самого, или кого-нибудь из его близких. Недавно я составил список прежних участников дела, уже умерших, и ужаснулся: скончавшихся оказалось шестьдесят или больше. Все они были моими верными соратниками и хорошими друзьями, вместе мы пережили немало трудных минут и тяжелых ситуаций. Мы спорили по какому-нибудь вопросу иной раз с пеной у рта, но всегда нам удавалось прийти к соглашению, и я всегда испытывал чувство глубокого удовлетворения оттого, что мы действуем честно и откровенно друг относительно друга. Без этого соучастникам одного дела выгод не получить и их совместная работа бесцельна.

Не всегда легко привести, как говорится, к одному знаменателю мнения нескольких, порою самоуверенных, порою с противоположными взглядами людей. Нашей тактикой было всегда – выслушать всех, откровенно спорить, пока не останется ни одного противника, и лишь тогда попытаться прийти к общему решению и выработке окончательных мер. При совместной работе со столькими участниками оказывается большинство консерваторов. Вот когда важно держаться однажды установленных принципов. Люди, достигшие успехов в жизни, зачастую придерживаются консервативных взглядов. Но, к счастью, всегда найдутся предприимчивые и смелые люди, всегда младшие по возрасту, может быть, малочисленные, но весьма убедительные. Они хватаются за всякое дело, лишь бы поскорей, и не страшатся ни работы, ни ответственности. Вспоминаю один случай, когда такой консервативный взгляд столкнулся с прогрессивным или, если хотите, – смелым. И в этом случае я был на стороне смелых.

Один из наших компаньонов, бывший руководитель громадного прибыльного предприятия, однажды выступил против предложения некоторых ввести определенные, очень значительные улучшения в нашем деле, требовавшие очень крупных – полагаю, не менее трех миллионов долларов, – расходов. Мы долго рассматривали этот вопрос, расписывали вместе с другими компаньонами всевозможные рrо и соntrа, выдумывали разные основания, чтобы убедить, что операция не только не убыточна, но просто необходима. Но нашего старого приятеля было невозможно убедить. Помню как сейчас, как он вставал со своим уверенным протестом, руки в карманах, голова откинута назад, и во всю мощь голоса заявлял: «Нет и нет!»

Всегда бывает обидно, когда на деловом совещании приходится видеть, как человек из-за своих предрассудков пытается защищать свою слабую позицию. Зачастую тогда его покидают обычные спутники бизнесмена – спокойная рассудительность, расчетливость и разумность, и остается один дух противоречия. Итак, надо было ввести улучшения – это было очень важно. С другой стороны, компаньона убедить не удавалось. Но меньшинство хотело во что бы то ни стало его переубедить. Мы пытались найти новые пути для доказательства необходимости улучшений.

– Вы полагаете, что денег тратить не стоит? – спросил я.

– Нет, – отвечал он, – пройдет, по– видимому, еще немало лет, пока появится нужда тратить такие суммы на улучшения. Дело терпит, предприятие наше и без того развивается очень хорошо. Пусть все идет своим чередом.

Компаньон, о котором шла речь, был человек очень умный и опытный, старше нас и компетентнее в вопросах этого дела. Все это мы за ним признавали. Но мы решили воплотить в жизнь свою идею, как уже сказано, получить его согласие, как бы долго ни пришлось ждать. Когда спор улегся и эмоции поутихли, участники возобновили обсуждение вопроса. А мне в голову пришла новая мысль. Я сказал так:

– Я беру это дело на себя и сам вложу нужный капитал. Окупится дело – компания вернет мне деньги, не окупится – я понесу убыток.

Это доказательство подействовало на него. Все его упорство как рукой сняло, и нововведения были приняты. Он сказал: «Раз вы так думаете, то возьметесь за это вместе. Полагаю, если вы можете рискнуть, то могу это сделать и я».

По-моему, в каждом деле немаловажен вопрос, как скоро необходимо действовать. Мы решались всегда быстро, анализировали и расширяли свое дело во всех направлениях. Всегда перед нами вырастали новые перспективы расширения предприятия: то открывалась новая нефтеносная земля, то надо было строить новые амбары едва ли не за одну ночь и едва ли не в эту же минуту забраковать истощенные нефтяные месторождения. Так что часто приходилось терпеть принуждение с двух сторон. Иной раз приходилось отказываться от надежды получить прибыль в том месте, где мы все уже подготовили, а иногда удавалось организовать сбыт, складирование и транспортировку продукта там, где мы этого и не ожидали. Вот мелочи, из-за которых нефтяное дело становится опасным, рискованным. Но среди нас была группа смелых людей, руководствовавшихся принципом, что дело не может быть прибыльным, если его руководители не принимают в расчет малейшей выгоды, не используют ее в полной мере.

Как часто спорили мы о таких трудноразрешимых вопросах! Одни из нас были готовы немедленно рискнуть большими средствами, другие требовали довольствоваться малым. Зачастую все заканчивалось компромиссом!.. Мы выдвигали вопрос за вопросом и их обсуждали, мы не заходили так далеко, как того требовали наиболее радикальные из нас, и не были так рассудительны, как того требовали ярые консерваторы. Мы всегда добивались того, чтобы предложения принимались единогласно.

Роль, которую играл мой давний компаньон Г. М. Флаглер, всегда меня восхищала. Он всегда стремился к быстрому действию и к осуществлению самых различных грандиозных проектов. Он был всегда на стороне смелых, и его неисчерпаемой энергии компания обязана многим успехам в своих самых ранних начинаниях.

От него можно было ожидать решения грандиознейших проблем, и это несмотря на возраст, в котором большинство людей всему предпочитают спокойную, уютную жизнь дома, в семье. Флаглер задумал снабдить путями сообщения восточный берег Флориды, один, без чужой помощи. Он не довольствовался проведением одной железной дороги от Сант-Августина до Ки-Уэста (на расстоянии более 600 миль), что уже могло считаться слишком крупным предприятием для одной личности, и выстроил целый ряд великолепных отелей вдоль по линии, чтобы побудить туристов навестить эту новую территорию. Мало того, он сумел организовать управление этими отелями очень разумно и с большим успехом.

Этот человек единолично, с помощью поразительной энергии и собственного капитала, открыл людям культуру колоссальной страны, так что и коренные жители, и переселенцы получили новый рынок сбыта. Он предоставил работу тысячам людей и, чтобы достойно увенчать свое дело, начал и почти закончил нечто, что можно считать chef d’oeuvre’ом инженерного искусства: он провел линию от Кей-Флориды к Атлантическому океану у Ки-Уэста, пункта, из которого за много лет до этого вышли исследователи железной дороги с ним во главе.

Все это он совершил буквально после долгой жизни, которую большинство людей признали бы очень деятельной. Человек другой национальности, будь он так обеспечен, как Флаглер, я уверен, ушел бы на покой, чтобы наслаждаться плодами своих трудов.

Я познакомился с Флаглером, в молодости продававшим свои продукты фирме «Кларк и Рокфеллер». То был дельный и бойкий паренек, полный сил и энергии. Когда мы открыли нефтяное дело, Флаглер поселился в доме, где жил и Кларк, получивший в свои руки фирму «Кларк и Рокфеллер» и единолично продолжавший дело. Затем Флаглер купил дело Кларка и соединил его бизнес со своим.

Тут, понятно, нам приходилось чаще встречаться. Из деловой связи понемногу образовалась деловая дружба, ведь люди, жившие в таком сравнительно небольшом городе, каким тогда был Кливленд, разумеется, встречались чаще, чем это было бы в Нью-Йорке. При дальнейшем развитии нефтяного дела и с появлением у нас потребности в больших средствах я немедленно вспомнил о Флаглере как о возможном компаньоне и предложил ему оставить свое комиссионное дело и стать участником нашего общества. Он принял это предложение, и таким образом у нас завязалась на всю жизнь дружба, которую ничто никогда не омрачало. То была дружба, основанная на бизнесе, что, как Флаглер любил повторять, намного лучше, чем бизнес, основанный на дружбе. Мой личный опыт убедил меня в справедливости слов друга.

Много-много лет подряд мы с этим верным соратником работали плечом к плечу, и даже наши рабочие столы стояли в одном и том же помещении. Оба мы жили на Эвклид-авеню, в нескольких шагах друг от друга. Мы встречались утром и шли на работу, затем возвращались вместе домой на ланч, потом снова в контору и, наконец, вечером вместе шли домой. Во время этих прогулок, вдали от офиса с его нервотрепкой, где тебя постоянно что-то отвлекает, мы неторопливо и спокойно разговаривали о делах, анализировали ситуацию, составляли планы и вырабатывали очередные решения. Флаглер лично составлял почти все наши контракты. Он великолепно умел изложить все намерения и цели контракта, делая это с таким совершенством и с такой аккуратностью, что никогда не появлялось ни малейшего недоразумения. Его контракты соблюдали равно интересы обеих сторон. Я вспоминаю, как часто он говорил: «При заключении контракта притязания и права обеих сторон необходимо измерять равной мерой». Генри М. Флаглер всегда так и поступал. Однажды ему предложили подписать один контракт, и, к моему удивлению, он без малейшего вопроса или возражения его подписал. Мы решили купить участок земли, на котором стоял один из наших керосиновых заводов. Этот участок мы до тех пор арендовали у некоего Джона Ирвина, человека, хорошо нам обоим знакомого. Последний написал этот контракт на оборотной стороне конверта, найденного где-то у себя в конторе. В такого рода бумагах обычно описывался участок вплоть до мелочей: «…а оттуда на юг, до высокого мамонтова дерева» и т. д., и на полученной бумаге я увидел нечто, показавшееся мне образцом точности. Флаглер сказал мне: «All right, John. Я уже подписал контракт. Когда он будет у нас в руках, ты увидишь, что на месте мамонтова дерева будет столб, и весь документ будет в безукоризненном состоянии». Разумеется, вышло так, как он сказал. Смею утверждать, что многим специалистам в области права не мешало бы посидеть у его ног и поучиться полезным приемам составления контрактов. Но наши адвокаты могут упрекнуть меня в пристрастности, и я умолкаю.

За что Флаглер заслуживает особой признательности, так это за осознание необходимости строить новые керосиновые заводы иначе, чем они строились до него, а не в виде этих «злосчастных сараев», служивших ранее помещениями заводов. Все боялись, что наступит день нефтяного фиаско и, стало быть, деньги, затраченные на более приличные постройки, придется занести в счет убытков, а потому все предпочитали строить худшие и более дешевые здания для заводов. Против этих-то взглядов Флаглер и восстал.

Хотя он признавал, что запас нефти должен же когда-нибудь истощиться и с каждым днем такой риск становится все более реальным, он все-таки отстаивал мнение о том, что, однажды занявшись нефтяным делом, можно его вести с невероятной эффективностью, можно его поставить на такой солидный фундамент, вести так прогрессивно, чтобы ни одно из усовершенствований не осталось невыполненным, и тогда от бизнеса можно ждать хороших результатов. Эти принципы он применил к возведению наших зданий. Он начал их строить так качественно, делать такими солидными, как будто навека. А его мужество действовать согласно своим убеждениям положило не один камень в фундамент здания грядущего успеха компании.

Еще живо немало людей, с восторгом вспоминающих молодого, бойкого и прямодушного Флаглера той эпохи. В период приобретения нами некоторых керосиноочистительных заводов в Кливленде он был особенно занят. Однажды он случайно встретил на улице старого приятеля, немца-булочника, которому когда-то продавал муку. Этот приятель рассказал ему, что бросил булочное дело и вместо этого устроил небольшой нефтеочистительный завод.

Это поразило Флаглера и в то же время очень его огорчило: приятель вложил все свое маленькое состояние в маленькое дело, которое, по мнению Флаглера, не могло быть прибыльным. Но делать было нечего. История несколько дней не выходила у него из головы и, видимо, очень его беспокоила. Наконец он приходит ко мне и говорит:

– Этот парень понимает кое-что в пекарном деле, но ничего – в очистке нефти. Откровенно сказать, мне хотелось бы предложить ему продать свое дело нам и принять участие в нашем бизнесе, – его судьба на моей совести.

Я, понятно, согласился, Флаглер поговорил с клиентом, откровенно сознавшимся, что он бы продал дело, если бы мы пришли для оценки его завода. Мы это и сделали; но тут появилось совершенно неожиданное препятствие. Ценой, которую мы предложили за завод, клиент был удовлетворен, но потребовал совета от Флаглера, брать ли оплату наличными деньгами или паями Standard Oil Company. Он при этом объяснил Флаглеру, что, получив оплату наличными и выплатив за счет этих средств все свои долги, он со спокойным сердцем будет спать и радоваться такому повороту дела. Но если Флаглер уверен, что наши паи принесут хороший доход, то он лучше уж возьмет акции и пристроится к такому «шикарному дельцу»… Решить этот вопрос Флаглеру было трудновато, и он сперва отказался давать булочнику совет. Но тот не отставал и никак не освобождал Флаглера от этой ответственности, с неба на него свалившейся. Наконец Флаглер предложил экс-булочнику получить наличными половину суммы и тем самым погасить половину своих долгов, а другую половину взять паями и ждать дальнейшего. Так булочник и поступил, со временем приобретая все больше и больше паев нашей компании, и Флаглеру не пришлось раскаиваться в совете, данном бывшему клиенту.

Я убежден, что мой старый друг этому пустяку уделил столько же внимания и времени, сколько любому из своих грандиозных планов, а это уже может служить, хотя бы отчасти, его характеристикой.

Современную молодежь вряд ли заинтересуют мои стариковские россказни, хотя было бы не без пользы показать, пусть и в скучных рассказах, насколько выше всех других ценностей – ценность друга во всех общественных кругах без исключения.

Сколько разных сортов друзей водится на Божьем свете! Но всех друзей, без исключения, надо беречь – пусть один лучше другого, но каждый друг ценен по-своему, это узнаешь лишь с приближением старости. Есть, правда, такой сорт друзей, которые, попроси у них помощи в минуту нужды, как раз в эту минуту лишены возможности вам ее оказать.

– Не могу принять твой вексель, – говорит один, – я дал слово компаньонам никогда этого не делать, и они тоже дали мне слово этого не делать.

– Я бы сделал это для тебя, но ты сам понимаешь, в данное время я… – и т. д. и т. п., говорит другой.

Мне трудно осуждать таких друзей. Я знаю, что дружба очень часто – результат темперамента. А бывает, что в подобных отказах виновато действительно стечение обстоятельств, лишающее друга возможности сделать то, что он, может быть, и сделал бы.

Оглядываясь в прошлое на своих друзей, я нахожу среди них лишь немногих этого сорта, но зато очень и очень много других, истинных друзей. Был у меня и совершенно исключительный друг – С.В. Гаркнесс, с первой встречи, как казалось мне, питавший ко мне полное доверие.

В один прекрасный день наши нефтяные склады и очистительные заводы за несколько часов выгорели дотла – спасти ничего не удалось. Правда, эти склады были застрахованы в несколько сот тысяч долларов; но мы очень беспокоились, насколько быстро нам удастся получить такую огромную страховую премию. Мы боялись, что пройдет немало времени, прежде чем удастся все это уладить.

Завод же, о котором идет речь, нужно было немедленно восстановить, и, следовательно, пришлось немедленно искать деньги. Гаркнесс был заинтересован в нашем деле, и я ему сказал:

– Пожалуй, мне придется обратиться к тебе за деньгами. Я, правда, не уверен, что это понадобится, но мне показалось, что лучше предупредить тебя заранее.

Он знал положение дел и в долгих разъяснениях не нуждался. Он выслушал мои слова и, будучи немногословным, ответил только:

– All right, John, я дам все что имею!

Вот и все, что он сказал; но я пошел домой свободным от бремени забот. Впоследствии выяснилось, что страховое общество Liverpool, London and Globe Insurance Company выплатило нам всю премию прежде, чем было завершено строительство. Хотя, таким образом, мне и не пришлось воспользоваться деньгами друга, я никогда не забуду благородной манеры, с которой они мне были предложены.

Опыт такого рода, признаю с благодарностью, был для меня не редкостью. Я в ранние годы моей жизни был великим заемщиком, дело мое шло хорошо, быстро развивалось, и банки охотно давали мне деньги. С того момента, когда громадный пожар доставил нам массу проблем, я постоянно изучал положение дел, чтобы знать всегда, сколько денег может нам понадобиться единовременно.

Мы привыкли заблаговременно, до возникновения настоятельной потребности в деньгах, готовить почву для своих финансовых предприятий. Я никогда не был из числа тех, кто, как говорится, откладывает дела в долгий ящик.

Вот еще случай из того же периода, доказывающий, как много друзей было у нас в те времена. Об этом случае я узнал уже значительно позже свершившегося события.

Речь идет о банке, с которым у нас было много дел, и директором которого состоял один из моих друзей, Стильмаль Уитт, человек очень богатый. На одном из заседаний подняли вопрос, что банк предпримет, если нам потребуется еще больше денег. Дабы не сеять сомнений в своем образе мыслей, Уитт потребовал свой денежный ящик и, когда его принесли, сказал, положив руку на него:

«Господа, те молодые люди вернее верного. А если они попросят денег больше, я требую, чтобы банк им выдал всю сумму без рассуждений. Если же вы потребуете большего обеспечения – вот, господа, берите, сколько вам угодно!»

Мы в те времена отправляли керосин большими партиями на судах по морю и по каналам, экономя на перевозке, а для этого требовалось гигантское количество наличных денег, целые капиталы. Мы уже забрали огромную сумму в другом банке, и председатель его меня известил, что его правление получило сведения о громадной ссуде, выданной нам, и желает получить от меня более подробные по этому поводу разъяснения.

Я поблагодарил его за извещение и ответил, что готов дать все объяснения, так как придется, по-видимому, просить у банка еще много денег. Мы получили от банка все, что нам было нужно, а обошлись без объяснения. Боюсь, я слишком много говорю о делах, банках и деньгах. Я ничего не знаю более позорного и жалкого, чем человек, все часы бодрствования посвящающий зарабатыванию денег. Стань я на сорок лет моложе, я, конечно, снова взялся бы за работу, хотя бы потому, что общение с людьми высокого интеллекта, находчивыми и смекалистыми, возбуждает во мне интерес и доставляет особое удовольствие. Но у меня нет недостатка в интересах, способных наполнить мой день, и я надеюсь осуществить немало планов, всю жизнь воодушевлявших меня.

Все дни своей долгой работы, начавшейся с шестнадцатым годом моей жизни и закончившейся к 55 годам, когда я удалился от дел, мне удавалось устроить себе не один час отдыха того или другого рода, чему я обязан помощи своих исключительно талантливых и прилежных сотрудников, принимавших на себя бремя управления нашими предприятиями.

Я удовлетворен количеством и качеством работы, выпавшей в жизни на мою долю. Начав работу бухгалтером, я научился большому уважению к числам и фактам, какими бы незначительными они ни были. Когда дело шло о составлении счета, относившегося к какому-нибудь из прошлых проектов, обычно выбирали меня, у которого было прямо до страсти доходящее увлечение деталями, увлечение, которое впоследствии мне пришлось обуздать.

В холмах Покантико (штат Нью-Йорк) я провел немало часов досуга, вдали от всех, в старом доме с великолепными видами, долгими часами любуясь поразительной живописностью этих картин чудесного Гудзонова озера, – и как раз в то время, когда каждая минута мне должна была быть дорога. Организовав свой бизнес, я стал вовсе не тем, кого называют «прилежным дельцом».

Это определение – «прилежный делец» – невольно напоминает мне одного моего друга из Кливленда, очень трудолюбивого человека. Я часто говорил ему – причем, разумеется, томил его скукой – о своем хобби, ландшафном дизайне, как его называют иные, а я скажу: об искусстве прокладывать дороги, тропинки и т. д.

Этот друг, который был мне близок на протяжении тридцати пяти лет, не нашел бы в своем лексиконе ничего, кроме порицания, для делового человека, убивающего свое время на такие пустяки, которые он считал детской забавой.

В один прекрасный весенний день я предложил ему провести послеобеденное время со мною – предложение необыкновенное и непонятное для предпринимателя тех времен – и полюбоваться чудесными дорогами, ведущими в парк моего имения, давно задуманными и почти законченными. Я пошел даже так далеко, что обещал ему истинное наслаждение.

– Не могу, Джон, – отвечал он, – после обеда у меня важное дело.

– Верю, – сказал я, – но это наверное не доставит тебе столько удовольствия, как вид тех дорог, с громадными деревьями по сторонам.

– Глупости, Джон, оставь меня, пожалуйста. Я говорю, что жду судна с рудой, а наши заводы давно ее ждут, – тут он потер руки от удовольствия. – За все лесные дороги в мире я не упущу случая его увидеть.

Он тогда получал по 120–130 долларов за тонну бессемеровской рельсовой стали, и, если бы его заводы простояли минуту без дела из-за отсутствия руды, он был бы уверен, что прозевал счастье в жизни.

Он же часто тупым взором, с напряженными нервами, смотрел поверх воды, ожидая прихода судна с рудой. Однажды его спросил приятель, видит ли он судно.

– Нет, нет еще, – медленно отвечал тот, – но вот-вот будет видно.

В Кливленде в то время торговля рудой привлекала особенное внимание. Мой бывший работодатель, за 50 лет до этого, получал 4 доллара за тонну при транспортировке руды, а тут представьте себе: человек, в часы досуга занимавшийся прокладкой дорог, транспортируя руду в больших судах по 80 центов за тонну, наживает с этого целое состояние!

Но теперь хочу сказать несколько слов об архитектуре пейзажей – о занятии, которому я посвящал добрую половину досуга.

Как мой вышеупомянутый старый друг, так, полагаю, и многие другие поразятся моим притязаниям считаться любителем – зодчим пейзажей, хотя и в очень скромных размерах. Полагаю, кто-нибудь слышал, что члены моей семьи специально для меня пригласили знаменитого специалиста в этой области искусства, чтобы быть уверенными в том, что своим дилетантством «я не разорю имения». Задача, которую я перед себой поставил когда-то, была такова: где лучше всего поставить в Покантико-Хиллз новый дом, который я собираюсь строить? Для принятия верного решения я предпринял детальное ознакомление с каждым футом поверхности земли; деревья стали моими старыми друзьями, с видами каждого клочка земли я был отлично знаком. Все это я изучил в совершенстве.

Когда знаменитый архитектор предложил свой проект и обозначил направление линий столбиками, я попросил у него разрешения представить свой проект.

За несколько дней я его разработал и притом выполнил так, что дорожки при скрещивании открывали наилучшие виды с вершин холмов, расширявших горизонт, а на заднем плане виднелся речной пейзаж, с холмами, облаками и широко раскинувшейся долиной, венцом всего моего создания. Таким образом, я отметил направление дорожек и, наконец, положение дома своими столбиками.

– Посмотрите, пожалуйста, – сказал я наконец, – и решите сами, какой из двух планов лучше.

То было мгновенье торжества, когда сам «авторитет» признал мой проект лучшим в отношении видов и одобрил место, выбранное мной для дома.

Сколько миль дорог проложил я в то время собственноручно, даже приблизительно не смогу сказать, но работал довольно основательно и за планированием дорог задерживался иной раз до такого позднего времени, что уже темнота мешала дальнейшей работе, даже не было видно сигнальных столбиков и флажков. Известная доля суетности имеется в этих долгих рассказах о прокладывании дорог, но что же? Ведь это, может быть, единственный противовес, уравновешивающий хотя бы отчасти все рассказы о делах, которым отведено так много страниц в моих мемуарах.

Мой метод вести свои дела так отличался от методов предпринимателей того времени, что оставлял мне намного больше свободного времени. Даже когда центральное отделение компании было переведено в Нью-Йорк, я все-таки имел возможность провести большую часть лета на даче в Кливленде, обыкновение, которое я не оставил и теперь. Обычно я приезжал в Нью-Йорк только тогда, когда мое личное присутствие безусловно требовалось, но оставался на постоянной связи с офисом при помощи нашего собственного телеграфа. Так я выигрывал время на занятия другими, интересными мне делами: на прокладывание дорог, посадку и рассадку деревьев, закладывание парков, насаждение лесов и т. д. и т. п.

Из всех дел, развивашихся под нашей рукой, мне кажется, питомники деревьев дали наибольший успех. Я веду строгую отчетность в каждом питомнике и недавно был поражен приростом ценности, которую уже через короткий промежуток времени дают насаждения, если проделать над ними то, что проделали, например, мы: пересадить молодые деревья из графства Вестчестерского в Лэквуд, штат Нью-Джерси. Мы пересаживали деревья – большею частью хвойные и вечнозеленые – тысячами. Если верно припоминаю, мы пересадили более 10 000 штук и затем повысили их ценность своими проектами по улучшению их сортов. Пересаживая деревья из Покантико в наше имение в Лэквуде, мы списываем их со счетов одного имения и вносим на кредит другого по рыночным ценам. Таким образом, мы сами являемся лучшими покупателями у самих себя и зарабатываем маленькое состояние, продавая, например, в имение в Нью-Джерси деревья по 1 доллару 50 центов или по 2 доллара за штуку при стоимости их в Покантико от 5 до 10 центов.

При разведении молодых деревьев, как, впрочем, и в других деловых проектах, чрезвычайно выгодно поставить дело сразу на широкую ногу. Наслаждение выхаживать пересаженные деревья диаметром от 10 до 20 дюймов, а иной раз и толще, было на протяжении многих лет источником моего величайшего удовлетворения и активного интереса. При этом мы обходимся собственными силами, привлекая своих рабочих. И поразительно, какие вольности можно себе позволить в обращении с деревьями, если вы научились этому. Не раз приходилось пересаживать колоссов высотой в 70 футов, а то и 80, и 90 футов. Это уж, верно, не молодые исполины. Мы пробовали пересаживать деревья всех сортов, в том числе и те, о которых специалисты говорят, что их пересаживать невозможно, что они пересадке не поддаются. Самыми смелыми наши опыты были с дикими (конскими) каштанами. Мы выкапывали крупные экземпляры, перевозили их на довольно значительное расстояние, иные даже в цвету (замечу мимоходом – каждый экземпляр не дешевле 20 долларов), и лишь немногие у нас увядали. Благодаря успеху мы становились все смелее и смелее, и порою устраивали дерзкие опыты. Но в работе по определенным планам мы имели почти всегда удовлетворительные результаты.

Если взять в расчет все наши опыты с сотнями деревьев разных сортов и самых разнообразных возрастов по отношению к промежутку времени, в который мы изучили искусство пересадки, то окажется, что общая потеря в этом деле не превышает десяти процентов. Вероятно, она даже ниже, процентов 6–7. Большой этап пересадки деревьев был завершен за один сезон, с потерей трех процентов.

Я готов признать, что у более крупных деревьев рост задерживается года на два, но это не столь существенно, ведь люди немолодые хотят сразу видеть весь эффект своего творчества, а этого можно достичь при помощи современного искусства пересаживания. Для необходимых нам целей мы составляли группы из деревьев хвойных пород и порою целиком засаживали ими склоны холмов. С дубами дело обстояло сложнее, за исключением тех случаев, когда деревья были сравнительно молоды. Мы даже и не пытались пересаживать дубы и лесной орешник в пору, близкую к плодоношению. Очень удачно прошли наши опыты с американскими липами, и мы пересаживали их порою до трех раз, не принося им ни малейшего вреда. Березы часто сбивали нас с толку, но вечнозеленые деревья, за исключением кедров, почти всегда великолепно приживались и хорошо окупались.

Эта любовь к прокладыванию дорог и устройству красивых видов была у меня давней страстью. Помню, что еще мальчиком я очень хотел срубить дерево, которое, как я думал, портит вид из окон нашей столовой. Я хотел его срубить, но остальные члены семьи были против. А матушка со мной согласилась и однажды сказала:

– Знаешь, милый, мы завтракаем в восемь часов, и, если дерево срубить до этого времени, я не думаю, чтобы кто-нибудь особенно протестовал, убедившись в красоте вида, который оно сейчас закрывает!

Так и было сделано.

Совсем нетрудно подобрать пару-другую фраз о наслаждении давать и об обязанностях по отношению к ближнему. Нетрудно подыскать несколько надоевших до одурения фраз, которыми сумеет отделаться всякий, однажды начавший говорить об «искусстве давать».

С другой стороны, сомневаюсь, что мне удастся пробудить особый интерес к этой великой теме, вспоминая, сколько более талантливых, чем я, авторов потерпели неудачу на этом поприще. И все-таки она мне больше по сердцу, чем описание бизнеса и торговли. Совсем не так просто, как кажется, делая разные пожертвования, придерживаться практической целесообразности и сохранять такое состояние духа, при котором сущность дара исходит от сердца, становится высшей наградой и побуждением к дальнейшим дарам.

Мы, американцы, подошли к такому периоду, когда вправе требовать от наиболее видных своих сограждан больших пожертвований для общества, просить наиболее способных людей посвящать больше своего времени, мыслей и средств общественному благополучию. Я, понятно, не берусь за точное определение того, в чем должна заключаться требуемая мною забота об общем благе. У каждого индивидуума на этот счет свои взгляды. Но, полагаю, всем было бы желательно увидеть наконец реальное выполнение таких масштабных планов.

По моему мнению, ошибочно представление о том, что большие богатства приносят счастье их обладателю. Богачи, как и все прочие, всего лишь люди, и если богатство и доставляет им особое удовлетворение, то оно является следствием счастливой возможности совершать нечто, дающее радость и другим.

Простая, бесцельная, без определенного плана трата денег, как приходилось мне не раз слышать от людей, узнавших это по опыту, теряет скоро все свое обаяние и привлекательность. Поначалу это только обаяние новизны, – возможность приобрести все, что вам угодно. Но как раз именно того, что ближе всего сердцу человека, именно этого ни за какие деньги не купишь. Как ни нелепо покажется с первого взгляда, но неоспоримо: есть определенный предел, за которым богатство становится бесполезным, – и удовлетворения своему желанию не получить. Вот несколько примеров этого.

Желудок не сможет принять все лакомства мира, так как ни за какую бы то ни было огромную сумму денег нельзя купить хорошего пищеварения, исправного желудка. На себя и на семью, если не желаешь выставлять себя на посмешище, можно тратить лишь довольно ограниченные суммы. То же самое можно сказать и о комфорте, которым богач может окружить себя в домашней обстановке, – и здесь границы значительно сужены и доступны менее обеспеченному.

Стоит только забыть об этих границах дозволенного, стоит только перешагнуть их, тотчас же становишься не господином своего имущества, а его рабом, доставляя себе больше забот, чем наслаждения. Ознакомившись с пределами богатства и мощью денег, я познал единственный путь достижения истинного чувства гармонии с деньгами, которые мы тратим. Этот путь – научиться находить приятным тот вид пожертвования, который приносит вам длительную благодарность. Эту идею, хотя она и не особенно разъяснена, я позволю себе преподнести в виде рождественского подарка всем «королям золота», большим и малым, без исключения.

Всякий предприниматель уже действует согласно моей идее, если поставил свое дело так, что у его служащих, много их или мало, есть стабильная работа. Его вклад состоит в том, чтобы создавать для своих сотрудников хорошие условия труда, новые возможности и стимул к добросовестной работе. Пока бизнесмен соблюдает таким образом интересы своих служащих, он всегда будет предметом всеобщего глубокого уважения.

Считать добрым делом бессмысленную трату денег, на мой взгляд, глубоко ошибочно и характерно для людей очень близоруких, проявляющих известную узость мышления.

Самая лучшая филантропия, та помощь, которая приносит больше всего пользы и меньше всего вреда, помощь, которая способна сильнее всего укрепить корни цивилизации и распространить среди рода человеческого здоровье, счастье и справедливость, это вовсе не то, что обычно носит название «мягкосердечность».

По моему мнению, истинное человеколюбие заключается в способности применить свои силы, время и средства таким образом, чтобы развитие дела, возрастающее состояние позволяло найти работу и приличный заработок как можно большему числу людей. Человеколюбие состоит в том, чтобы расширять и развивать имеющиеся ресурсы и облегчать возможности для прогресса и здорового труда там, где в них до сих пор ощущается недостаток. Никакому бездумному расточительству, никакой трате денег не сравниться с такой отдачей в длительности результатов.

Если эта идея справедлива, как я привык думать, какое широкое поле деятельности открывается перед филантропом! Мне могут возразить: призвание – это одно, а человеколюбие – явление совершенно другого порядка и другой области. Я возражу, что различие это мне непонятно и малоприятно. Если кто-то занимается делами благотворения лишь по праздникам, то родина в своих стремлениях к улучшению общественной жизни найдет в нем лишь очень слабую поддержку.

Оправданием моего столь частого обращения к сильно занятому предпринимателю служит то обстоятельство, что его помощь наиболее необходима в этом огромном деле. Я знаю людей, сумевших последовательно провести в жизнь смелые планы развития производства и достигнуть при этом весьма ощутимых результатов. Эти люди брали в свои руки убыточные предприятия и великолепно их восстанавливали, часто сталкиваясь с серьезным риском и с большим скептицизмом окружающих. Такие бизнесмены действовали не только из соображений личной выгоды, но и из чувства глубокой ответственности перед обществом.

Если бы мне пришлось дать напутствие молодому человеку, который только собирается вступить на жизненный путь, я бы сказал ему следующее. Если ты собираешься добиться больших успехов и признания, то, самостоятелен ты или вынужден продавать свою работу, не начинай своего жизненного пути со стремления получить из работы во что бы то ни стало как можно больше денег. При выборе призвания в жизни пусть твоей первой мыслью будет: где я смогу лучше всего применить свои силы на пользу обществу? Где нужнее всего будет моя работа в интересах общества? С этими мыслями вступай в жизнь, и первые шаги твои на этом пути будут первыми шагами к успеху!

Стоит лишь поверить в это, немедленно увидишь, что большинство крупных состояний Америки (это, вероятно, справедливо и по отношению к другим странам) составлено в большинстве случаев людьми, имеющими также и огромные социально-экономические заслуги, людьми, которые, глубоко веруя в прогресс своей родины, больше всего работали над развитием и открытием ее природных богатств.

Тот человек вправе рассчитывать на наибольший успех в жизни, кто проявил перед миром наибольшие заслуги. Коммерческие предприятия, которые нужны населению, всегда дадут доход; предприятия же бесполезные не имеют и не могут иметь успеха.

Деловой философ, при инвестировании своего времени, усилий и капитала, всегда будет избегать ненужного дублирования существующих отраслей промышленности: ведь все деньги, которые тратятся на увеличение бесполезной конкуренции, можно сказать, выбрасываются на ветер. Национальные средства расточаются, задерживается социальный рост нации, у рабочих отнимается кусок хлеба и бесцельно увеличивается тяжесть забот и нищеты в мире; и все это с возникновением новой фабрики, ведь существующая уже удовлетворяет потребности публики по низким ценам.

Весьма вероятно, что задержка в прогрессе и обеспеченности американского народа происходит от готовности американских коммерсантов вкладывать свой труд и средства в основание предприятий-конкурентов, вместо того чтобы повышать ценность отраслей промышленности, нуждающихся в этом, и тем самым открывать новые рынки сбыта. Правда, нужно больше интеллигентности, нужен более совершенный тип ума, чтобы искать, поддерживать и создавать новое, а не идти избитыми путями. Но и есть выгода, которой может воспользоваться наша идущая гигантскими шагами по пути прогресса страна. Наказанием за меркантильную попытку заставить мир пожертвовать состояние не на пользу прогресса и общественного счастья зачастую становится для индивидуума полный провал такой попытки. Худшим же бывает то, что и люди, никаким образом за нее не ответственные, порой гибнут за компанию с виновником.

Наиболее великодушными в мире людьми, по моему мнению, являются бедняки, которые берут на себя бремя забот друг о друге в тяжелые времена. Предположим, в бедной семье заболела мать, соседка тотчас же принимает на себя ведение хозяйством. В другой семье отец потерял работу – соседи начинают кормить его детей, хотя порой им и самим есть почти что нечего. Как часто приходится слышать, что друг покойного отца, которому и самому-то нелегко дается борьба за существование, берет сирот к себе и воспитывает их, взваливая на себя бремя новых забот и трудов. В сравнении с этими проявлениями истинной «услужливости» все наши «царские» пожертвования, как бы велики они ни были, – нищенство. В еврейских религиозных законах есть правило, по которому одна десятая часть дохода должна поступать на благодеяния.

Но и эта норма в среднем кажется не вполне удовлетворяющей. Для одного уделить десятую долю дохода – вещь просто невозможная, для другого – все равно что ничего. Если у человека действительно доброе сердце, размер дара не играет никакой роли. Богачи помнят размер своих подачек, а бедняки отдают все что у них есть, не считая и не признавая этого за благодеяние. Но боюсь, что начинаю опять говорить об общепризнанном.

Воспитание детей в пору моей юности во многих отношениях отличалось от современного, но я всегда радовался, что всех нас, молодых, строго приучили к тому, чтобы систематически откладывать из собственного заработка определенную часть в пользу бедных. Чрезвычайно похвальным считаю я этот обычай приучать детей с малолетства к осознанию своих обязанностей в отношении ближних. Теперь, правда, делать это становится все трудней и трудней. То, что в годы моей юности считалось признаком роскоши, нынче стало общедоступным. Истинное наслаждение и удовлетворение заключается в том, чтобы отдать деньги на доброе дело, а не тратить их бесполезно. Я всегда носился с мечтой доказать еще при жизни (или содействовать доказательству), в чем заключается сущность истинного, активного благодеяния, надеясь найти более целесообразное применение богатству как нынешних, так и будущих поколений.

Может быть, разница между простой выдачей средств и действительным оказанием помощи заключается в следующем: бедняк охотно помогает справиться с трудными обстоятельствами, выпавшими на долю семьи соседа. Богач, давая деньги, если он желает, чтобы дар его принес действительную пользу, должен внимательно оценить каждый представившийся ему случай. Он должен попытаться улучшить обстоятельства, которые вызвали нужду, и устранить их. Ему не нужно сторониться такого пути решения проблемы, и он может выполнить это вполне добросовестно. Не изучив причин неудачи, выдавать деньги – бесполезная трата, не достигающая эффекта, никому не помогающая.

К примеру, учреждение больших больниц самоотверженными мужчинами и женщинами – это уже истинное дело благотворительности. Но не меньшее значение имеют, по моему мнению, и научные исследования, имеющие целью установление новых, до сей поры неизвестных фактов относительно болезней и методов лечения, облегчающих страдания, избавляющих от недугов.

Всегда имелось достаточное количество людей, готовых помочь больным или отягченным скорбью. Но дать средства исследователю, изучающему причины болезни и возможность их устранения, – такое привлекает лишь немногих. Первый метод оказания помощи апеллирует лишь к чувству сострадания, а второй уже требует сознательной работы рассудка.

И все-таки мы уже совершили поразительные подвиги в этой области пожертвований на научные исследования. Всюду в мире начинают признавать, что великие проблемы филантропии не поддаются решению путем простых денежных импульсов, что необходима щедрая поддержка людей – мужчин и женщин, посвятивших свою жизнь изучению практических и научных вопросов. Не вредно, а скорее даже полезно при этом вспомнить о необычайном героизме, с которым исследователи рисковали своей жизнью, а порой и погибали, изучая допустим, причины возникновения желтой лихорадки, за открытие которых их имена останутся в памяти бесчисленных поколений рода человеческого. Та же отчаянная решимость героизма воодушевляет всех врачей, а хирургов в особенности.

Как же далеко заходит в наше время этот дух истинного самопожертвования? Мы видим, что целый ряд врачей, людей науки, годами отказываются от всякого комфорта, от всякого наслаждения жизнью, чтобы своей деятельной работой внести свой вклад в сумму человеческого знания. Я часто задавался вопросом, ясно ли понимают люди, смотрящие сверху вниз и критикующие часто без всякого основания подобные научные исследования, понимают ли они смысл такой критики. Ведь большая разница в том, говорить ли о деле, ничего в нем не понимая, со всем цинизмом самоуверенной наглости, или слушать специалиста, который делает выводы из фактов, опираясь на свой богатый научный опыт.

Я предпочитал быть безмятежным наблюдателем и слушателем, не будучи никогда настолько дерзок, чтобы лезть со своими советами к людям, обладающим бớльшим опытом и знаниями в этом деле, чем я, и рисковать, проектируя исполнение тех или иных планов, с которыми я имел честь быть связан. Я предпочитал доверять разработку и исполнение планов специалистам.

Немало критики, без сомнения, искренней, вызывали опыты проведения хирургических операций над животными с целью исследования функций организма – вивисекции. Всякое выступление в пользу беззащитного, бессловесного животного столь сильно апеллирует к чувству естественного сострадания, что, похоже, бесполезно говорить о другой стороне медали. Д-р Флекснер из Institute of Medical Research часто бывал вынужден опровергать сенсационные сообщения о вивисекциях, зачастую лишенные всякой достоверности. Прошу принять во внимание, что в лаборатории д-ра Флекснера было изобретено средство против эпидемического менингита. Правда, для этого открытия надо было пожертвовать жизнью пятнадцати животных, по большей части обезьян; но на каждую жизнь обезьяны приходится множество спасенных человеческих жизней – сотни и тысячи. Такие великодушные люди как д-р Флекснер и его друзья-единомышленники, страстно увлеченные поиском истины в области медицины, никогда не причинят бесцельных страданий живому существу.

В следующей главе я расскажу об особенно интересной, отчаянной и предпринятой только на основании опыта вивисекции над животными операции, увенчавшейся блестящим успехом. Об этой операции мне рассказал в своем письме один из моих друзей.

Д-р Алексис Каррель, входящий в число руководителей Institute of Medical Research, произвел немало интересных опытов в экспериментальной хирургии, между прочим, над трансплантацией органов от одного животного другому и переносом кровеносных сосудов. Недавно ему пришлось применить приобретенный им опыт к спасению человеческой жизни при обстоятельствах, вызвавших большой интерес у медицинского сообщества Нью-Йорка. У одного из самых видных молодых хирургов этого города в начале марта родился ребенок, страдавший болезнью, при которой кровь, до сих пор непонятно почему, выступает из кровеносных сосудов, переходя в ткани тела.

Человек пораженный этой болезнью, умирает от полной потери крови. По прошествии пяти дней со дня рождения грозные признаки приближающейся смерти стали очевидными. Отец и дядя, тоже один из лучших врачей, и другие доктора провели консилиум и, досконально обсудив ситуацию, решили, что надежды нет.

Отец ребенка был восторженным поклонником опытов над животными, проделанных д-ром Каррелем в его лаборатории, и, как оказалось, присутствовал при многих исследованиях такого рода. Он был знаком с методом д-ра Карреля и понял, что единственным средством спасения малыша может стать трансфузия – переливание крови в тело ребенка. Трансфузии неоднократно проводились над взрослыми. Но у грудного ребенка кровеносные сосуды так нежны, что успех операции казался маловероятным. Ведь для этого необходима не только тесная непосредственная связь между кровеносными сосудами, но надо устроить все так, чтобы внутренняя их оболочка, состоящая из гладкой и очень блестящей ткани, была бы непрерывна. Дело в том, что стоит крови коснуться мускулистой оболочки сосудов, как она сгущается и затрудняет кровообращение.

К счастью, д-р Каррель производил опыты трансфузии над некоторыми очень юными животными, и отец был убежден, что если кто и сможет провести такую операцию успешно, так это д-р Каррель.

Среди ночи послали за д-ром Каррелем. Разъяснив положение дел и установив, что дитя так или иначе должно умереть, он изъявил согласие сделать попытку, хотя заранее заявил, что имеет весьма мало надежд на успешный ее исход.

Отец предложил свою кровь для трансфузирования в тело ребенка. Применение наркоза у обоих было невозможно. У ребенка лишь одна вена была достаточно широка для такой операции, а именно вена вдоль длинной кости ноги, довольно глубоко скрытая мускулатурой. Один известный хирург, участник операции, обнажил эту вену, не заметив уже никаких признаков жизни у ребенка и решив, что, по всей вероятности, тот уже минут десять как скончался. Поэтому врач поставил вопрос: имеет ли смысл дальше проводить трансфузию? Но отец настаивал на ней, и хирургу пришлось обнажить радиальную артерию кистевого сустава у отца на шесть дюймов (это артерия пульса), чтобы сделать трансфузию возможной.

То была, как после рассказывал хирург, настоящая работа мясника. Кровеносный сосуд ребенка был толщиной со спичку и имел консистенцию смоченной папиросной бумаги. Казалось совершенно невозможным соединение обоих сосудов. Но д-р Каррель сделал невозможное. И произошло то, что присутствующее врачи признали одним из наиболее драматичных моментов современной хирургии. Пустили, наконец, кровь из артерии отца в тело ребенка (около полулитра). Первым признаком жизни в неподвижном тельце малыша было розовое пятнышко на ухе. Затем губы, уже ставшие совсем синими, начали краснеть, и вдруг ребенок словно выскочил из горячей бани, все его тело покраснело от жара. Младенец начал кричать, будто был совсем здоров. Через восемь минут оба сосуда были разъединены. Младенец тотчас потребовал грудь. Его накормили, и с этого мгновения он начал регулярно питаться и спать и совершенно поправился.

Позднее отец предстал перед Законодательным комитетом в Олбани, в штате Нью-Йорк, выразив несогласие с некоторыми законопроектами, которые находились на рассмотрении на прошлой сессии и были направлены против вивисекции. Он рассказал о случае, только что нами описанном, и заявил, что когда-то, во время проведения опытов д-ра Карреля, он никогда бы не мог предположить, что они найдут практическое применение, что с их помощью будет спасена не одна человеческая жизнь. А еще меньше мог бы предположить, что одной из первых спасенных таким способом жизней будет жизнь его собственного ребенка.

Если бы было возможно воспитать людей так, чтобы они находили помощь в себе самих, мы могли бы уничтожить с корнем немало невзгод в нашей жизни.

Вот основное положение всякой помощи, которое требует вечного повторения даже при риске, что оно из-за постоянного повторения будет забываться и упускаться из виду.

Единственное, что имеет длительную пользу для человека, – то, чего он сам добьется и сам достигнет. Деньги, полученные человеком без труда, редко бывают благодеянием и гораздо чаще – проклятием для него. Вот в чем заключается главный упрек, бросаемый спекуляции. Опасно не то, что чаще всего результатом ее является потеря, а не прибыль, хотя и это справедливо, но главным пунктом возражения против ее существования становится то соображение, что успехи в ней порождают гораздо больше вреда, чем даже неуспех. То же самое применимо и к деньгам и ко всему, что человек может получить в дар от другого. Лишь в виде исключения такой дар может быть действительно продуктивным. Лишь научив людей самопомощи, мы положим основание длительному доброму делу.

Врачи, изучающие проблемы страданий рода человеческого, говорят о том, что, вероятнее всего, силы, побеждающие болезни, находятся в самом человеческом организме, а победа над болезнью возможна лишь тогда, когда силы эти находятся в гармонии между собой. Стало быть, от недугов можно себя застраховать общим укреплением и развитием организма, а подкравшуюся болезнь лучше всего, действеннее всего лечить поддержкой и развитием естественных защитных средств, содержащихся в самом организме. Совершенно ясно, что такие неудачи, испытываемые человеком в жизни, имеют своим основанием какой-либо дефект в его организме, какую-либо слабость, духовную или телесную, слабость воли или темперамента. Единственным путем к уничтожению этого недостатка является укрепление организма путем преодоления этого недостатка с помощью внутренней, свойственной каждому силы. Лишь такая воспитательная работа, доступная каждому, – истинный путь к успеху.

Всем нам хотелось бы наблюдать более или менее справедливое распределение жизненных благ. Немало проектов этого рода, порою довольно незрелых, было уже предложено, в большинстве своем их составители имеют весьма слабое представление о сущности человеческой природы, и, если хотя бы бы один из этих планов был реализован, вся наша цивилизация потерпела бы ужасную катастрофу. Я твердо убежден, что причину экономического неравенства людей надо искать в их личном между собой несходстве (в отношении характеров, взглядов и прочего) и что можно достигнуть широкого распространения богатства и благосостояния лишь посредством воспитания сильной личности, в которой удастся выработать весь комплекс вышеописанных свойств. Но они, эти свойства, без личного содействия людей выработаны быть не могут, и поэтому лучшим видом помощи ближнему, как я уже сказал, будет развитие в нем способности к самопомощи.

Надо постоянно иметь в виду, что наличных денег недостаточно для воспитания человечества и что всегда их будет для этой цели слишком мало. Как, стало быть, важно уменье расходовать эти деньги, возможно, наиболее рациональным образом, чтобы их хватило на возможно большее время!

На этих страницах я уже не раз откровенно выражал свое мнение, согласно которому в деловой жизни можно путем совместной работы и попыток избежать бесполезных расходов, представляющих бесплодную трату сил, достигнуть высших степеней успеха. Этот же принцип, по моему твердому убеждению, как я надеюсь увидеть еще собственными глазами, всецело применим и к искусству давать. Этот-то принцип, уже признанный существенным в промышленной сфере, благодаря непомерному росту предъявляемых в ней требований, должен открыть филантропам способ облагодетельствования как можно большего количества людей многими грандиозными пожертвованиями.

Рискуя даже тем, что эта глава покажется скучной, – а мне говорили, что неопытному писателю вообще следует избегать этого недостатка – и заранее извиняясь, я считаю необходимым привести здесь изложение нескольких основных принципов, всегда лежавших в основе моих собственных планов. Уже давно я не предпринимал ни одной важной работы, хотя бы в общих чертах не руководствуясь этими принципами, и убежден, что и в филантропии, не связав себя предварительно таким строго размеченным маршрутом, ничего не достигнешь толкового.

Мое собственное понимание того, что и в делах благотворительности вопросом первой необходимости является строгий предварительный план действий, произошло следующим образом.

До 1890 года я следовал воле случая, раздавая деньги, когда меня об этом просили. Я как можно точнее наводил справки о лице, нуждавшемся в помощи, о его обстоятельствах и действовал с таким усердием добросовестности, что у меня чуть не сдали нервы, и все же потом инстинктивно, без чужого руководства, выбрался на истинный путь к этой благотворительной деятельности. Тогда мне пришло в голову продумать правильную организацию таких планов, чтобы добиться их расширения и развития дела благотворительности, точно такую же, какую мы давали другим деловым планам. Попытаюсь изложить основные принципы, выработанные нами и служившие с тех пор мне путеводной нитью в дальнейшей деятельности, почвой, которую я надеюсь еще возделать.

Возможно, я выхожу за пределы допустимого правилами хорошего тона, разговаривая о таких чисто личных делах, и готов признать это, но меня можно в этом извинить, ведь я говорю о том, в чем семья моя и многие друзья принимали немалое участие, а значит, говорю не о себе одном лично.

У каждого человека, сознает он это или нет, есть свой кодекс жизненной философии. Спрятавшись куда-нибудь подальше в закоулки нашего мозга, основные принципы, облекаем ли мы их в слова или нет, управляют нашей работой, условиями нашего существования. Но необходимо, чтобы человек стремился вносить свой труд, как бы мал этот труд ни был, туда, где силы найдут наилучшее применение, – будут ли они денежной силой или практической работой, – в содействии прогрессу человечества.

Идеалом каждого, безусловно, должно быть желание применить свои средства, как в области практической деятельности, так, понятно, и в области благотворительности, ради прогресса человеческой цивилизации. А вопрос, что же такое цивилизация и каковы законы, ей управляющие, уже давно и подробно изучен. Наши пожертвования постоянно осуществлялись в тех видах, чтобы скорее содействовать желаемой цели – прогрессу цивилизации. Если бы кто-то пришел к нам в контору и задал бы вопрос служащим отделения по благотворительности, в чем, по их мнению, состоит сущность цивилизации, он получил бы ответ, что при детальном изучении оказалось, что под общим названием цивилизации подразумеваются следующие положения, ее составляющие.

1. Прогресс в способах поддержки существования, то есть прогресс в достижении обилия и содержательности средств питания, одежды, жилища, прогресс гигиены на научных основаниях, прогресс общего оздоровления и прогресс в области торговли и промышленности, в возрастании общественного благосостояния и т. д.

2. Прогресс в формах правления и законодательства, то есть прогресс в отношении законодательства, обеспечивающего всем, при наличии наибольшей области личной свободы для каждого индивидуума, справедливость, спокойствие и единого для всех закона.

3. Прогресс в области литературы и языкознания.

4. Прогресс в области естественных наук и философии.

5. Прогресс в области искусств и эстетического воспитания.

6. Прогресс в области нравственности и религии.

Наступил, наконец, момент, когда я могу детальнее изложить свой любимый план, который многие годы был моим коньком, а именно идею сделать более продуктивным действие общего стремления к благосостоянию посредством объединения всех стремящихся к этой цели.

Если в делах практических объединение обусловливает сбережение энергии и достижение наилучших результатов, почему бы не предположить, что и в делах благотворительности этот элемент будет иметь такой же успех? Эта главная идея «кооперации в области благотворительности», особенно в улучшении метода образования, получила особенное значение с момента, когда Эндрю Карнеги согласился стать членом Всеобщей палаты образования, так как самим принятием места в нашем президиуме он, на мой взгляд, одобрил принцип кооперации в области благотворительности (особенно в делах образования в нашем штате).

Я необычайно радуюсь, как, надеюсь, радуются и все другие люди, что Карнеги – энтузиаст, употребляющий свои средства на улучшение образа жизни менее одаренных благами жизни ближних; уверен, что его пример, пример участия в делах пожертвований для его новой родины, навсегда останется образцом разумной благотворительности.

Всеобщая палата образования, членом которой теперь стал Карнеги, кажется мне примечательным образцом организации, основанной для улучшения образования во всех частях нашей необъятной родины. Чего добьется эта организация, сейчас сказать, разумеется, невозможно, но под руководством своего теперешнего президиума она, несомненно, добьется многого. Я, опять же, могу говорить вполне откровенно и беспристрастно, могу высказать свое мнение как лицо постороннее, не принадлежащее к президиуму, никогда не посещавшее заседаний, и осознающее, что вся работа там – дело рук других людей.

Немало существует более широких, продуманных и с более твердой почвой под ногами подготовляемых планов, занимающих меня много лет, и я ясно замечаю, как они принимают более определенные формы. Всегда приятно узнавать, что находятся люди, готовые оказать щедрую помощь всякому филантропическому начинанию. Я не раз имел возможность подтверждать свой опыт, сильно повышавший жизнеспособность моих излюбленных планов, убеждаясь в том, что множество сильно занятых людей всегда готовы отложить на минутку свои важные дела и пожертвовать силами и разумом для дела прогресса человечества, не требуя для себя за это никакого вознаграждения. Врачи, духовные лица, юристы и немало крупных коммерсантов жертвуют чрезвычайно бескорыстно свое время и силы проведению в жизнь многих планов, занимающих также и весь наш кружок.

Чтобы не ходить далеко за примерами, я назову из многих только одно имя, вот, например, Роберт К. Огден. Долгие годы, несмотря на ответственную и изнурительную работу, которая отнимает у него все силы, он все-таки находил достаточно времени, чтобы оказывать нам деятельную помощь. В этом ему помогал поразительный энтузиазм.

Он отдал все свои знания и силы делу образования, обратив особое внимание на юг нашей родины. Но при этом стремления этого человека были четко просчитаны, имели своей целью создание определенной строгой системы, и будущее, несомненно, принесет добрые плоды его трудам.

Дети мои, вместо того чтобы приумножать свое наследство, взялись так же серьезно, как и я, за разумное обоснование начатого дела и приложили к нему все свое рвение, к счастью, вполне разделяя мое мнение, что при разумном употреблении своих средств в деле благотворительности необходимо применять столько же энергии и рассудительности, сколько и в деле накопления.

Всеобщая палата образования произвела (и производит до сих пор) самые тщательные исследования по вопросу о положении, целях деятельности, вспомогательных средствах, управлении и ценности в педагогическом смысле всех высших учебных заведений Соединенных Штатов. Президиум переводит свои взносы – около двух миллионов долларов ежегодно – после старательного сравнительного изучения потребностей страны. Его протоколы открыты для ознакомления каждому. Многие филантропы, интересующиеся тем же предметом, пользуются плодами нашего беспристрастного изучения и, надеюсь, всегда будут обращаться к нам.

Немало людей содействуют нам в практическом осуществлении начинаний по отношению к образовательным учреждениям нашей родины. Но помощь плохо организованной, лишней школе будет уже расточительностью. Люди, основательно изучившие эту проблему, придерживаются взглядов, что, очевидно, в свое время истрачено столько денег на проведение в жизнь нецелесообразных методов образования, что на эти средства можно бы свободно основать и развить свою оригинальную систему национального американского высшего образования. Многим из людей, с готовностью жертвующих средства на улучшение методов образования, до выделения пожертвования следовало бы старательно изучить характер предприятий, жертвовать на которые они приглашаются, и при таком изучении обращать особое внимание на людей, стоящих во главе этих предприятий. Но такое исследование, как я его себе представляю, для отдельной личности немыслимо, и человек либо отказывает в помощи за недостатком сведений о деле, либо оказывает помощь без предварительного обсуждения. Не раз эта работа была проделана при посредничестве специально на то поставленных интеллигентных, компетентных и рассудительных людей, как это делается у нас во Всеобщей палате образования, так что высокую ценность такой работы нельзя переоценить. Стены исключительности отдельных случаев, как это необходимо и должно быть, быстро падают, и наиболее талантливые работники плечом к плечу трудятся на пользу человечества.

Говоря об этом, не могу, в виде парантезы, не напомнить того обстоятельства, что католическая церковь, как мне приходилось неоднократно наблюдать, уже проделала добрую половину работы в этом направлении. Я был поражен, убедившись в том, насколько разумно тратились деньги, собранные монахинями и священниками на образовательные нужды.

За другими вероисповеданиями я охотно признаю все заслуги, оказанные ими в деле образования масс – заботы о всеобщем благе, но в то же время, вникнув в это дело, я убедился, что именно католическая церковь достигла при помощи своих денежных вложений гораздо больших успехов, чем другие конфессии. Я говорю здесь об этом только потому, что хочу показать, насколько в этом деле важна организация. Ведь всем известно, что католики собирали денежные средства на протяжении столетий, и целые века прошли в непрерывном совершенствовании католических методов и приемов воспитания.

Исследование этого вопроса было для меня всегда источником громадного интереса. Мои помощники, в отличие от членов всякого другого президиума, имеют достаточно сильную организацию, чтобы иметь возможность тщательно исследовать все просьбы, адресуемые к нам, что и производится канцелярией нашего комитета в Нью-Йорке.

Для отдельной личности уже сама попытка исследовать каждый отдельный случай была бы делом совершенно невозможными. Одно лишь чтение сотни писем, ежедневно получаемых канцелярией, уже выходит за пределы человеческих сил, и если бы добрые люди, обращающиеся ко мне ежедневно с сотнями писем, только подумали немного, то убедились бы, что мне лично нет никакой возможности просматривать всю массу корреспонденции.

План, выработанный нами, который я надеюсь еще улучшить с годами, является результатом опыта за десятки лет. Я упоминаю о нем здесь как о вкладе в сокровищницу всеобщего труда над решением вопроса о целесообразной благотворительности, вопроса, имеющего важное значение для всякого серьезного человека. В этом только и надо искать объяснения тому, что я так долго и так много о нем говорю.

Ознакомление, сортировка и изучение сотен просительных писем, ежедневно получаемых нашей канцелярией, сопоставимы с функциями особого отделения, специально для этой цели организованного. Задачи его не так уж сложны, как это кажется на первый взгляд. Письма исходят, как всякому понятно, от людей из самых разных социальных слоев и профессий, со всех частей света и столь же разнообразны по содержанию. Четыре пятых всех писем обычно составляют просьбы, так сказать, частного характера, просьбы денег для личного употребления, ничем не обусловленного, кроме того, что корреспонденту было бы очень приятно получить от меня деньги.

Но остается еще значительное количество просьб, заслуживающих, разумеется, большого внимания. Их можно, соответственно содержанию, разделить на следующие разряды.

Просьбы в рамках местной благотворительности. Город или даже часть города предъявляет ко всем своим более обеспеченным согражданам определенные требования, приглашая к добровольным даяниям совместно с другими согражданами. Но, собственно говоря, такая чисто местная потребность в благотворительной помощи (больницы, детские сады и т. п.) не должна была бы искать помощи у лиц вне тех пределов, где находятся нуждающиеся в поддержке учреждения. Эти заботы должны нести на своих плечах люди, которые живут в этом месте и знакомы с положением дел или, по крайней мере, могут быть знакомы.

Затем просьбы национального и интернационального характера, направленные к людям определенного достатка, которые могут оказать содействие не только своим местным, но и другим благотворительным учреждениям. Существует немало национальных и международных филантропических и христианских организаций, охвативших всю область благотворительности. И несмотря на то что всякий, пользующийся репутацией богача, получает бесчисленное количество письменных просьб о помощи от отдельных личностей из всех частей света, всякий разумный и рассудительный филантроп, полагаю, предпочтет избрать посредником для своего пожертвования эти огромные и ответственные перед публикой организации, которые сумеют найти достойное применение его пожертвованиям. Таково было всегда мое обыкновение в этих случаях, подтвержденное повседневным опытом всей моей долгой жизни.

Громадные выгоды этого образа действий – действия посредством организации, прекрасно во всем осведомленной и потому способной лучше всего решить, где нужнее всего помощь, где она будет наиболее продуктивной, стали для меня ясны в результате многолетнего опыта на этом поприще. Например, к вам обращаются с просьбой оказать поддержку миссионерскому делу для постройки, предположим, больницы. Просят, допустим, сто тысяч долларов. По-видимому, надо помочь, так как, кроме того, и миссионер, обратившийся с просьбою, работает под наблюдением сильной и жизнеспособной религиозной организации.

Но допустим, что просьбу о поддержке мы направили непосредственно в президиум этой организации, и оказывается, что у этого города нет насущной потребности в новой больнице. Что при сколько-нибудь разумном распоряжении делом потребности этого миссионера могут быть вполне удовлетворены близлежащей, уже существующей больницей. А вот у другого миссионера, в другом местечке нет таких средств помощи, ему своих больных девать некуда. Тут уж, разумеется, нет места и вопросу, кому нужнее помощь, и деньги отправляются во второе местечко. Такие соображения всегда принимаются во внимание во всех правлениях миссионерских обществ, хотя дающий деньги порой о них и не подозревает. Насколько я понимаю, всегда лучше переждать с пожертвованием, пока не ознакомишься с мнением руководителей дела, всегда лучше осведомленных в нем, чем тот, к кому обращаются за помощью.

Весьма поучительно проследить ход мысли иных милых людей, как они справляются с задачей облегчения совести, излагая свои взгляды на то, в чем, по их понятиям, заключается сущность их обязанностей по отношению к ближним.

Один, например, говорит: «Не думаю, чтобы было полезно подавать нищим на улице милостыню». Я сам держусь того же взгляда: я сам не верю в продуктивность такого благотворения. Но эта точка зрения не должна мешать принимать меры к устранению того положения вещей, которое характеризуется появлением нищих на улице. Наоборот, именно исходя из нежелания содействовать еще большему нагромождению тягот на этих несчастных, находишь больше оснований в поддержке благотворительных учреждений своего округа, считая, что они всего справедливее и человечнее отнесутся к этому классу людей, располагая умением различать достойных помощи от недостойных.

Другой скажет: «Такому-то обществу я ничего не дам! Я читал, что из пожертвованных денег в руки нуждающимся попадает половина или того меньше пожертвованных денег!» Это большей частью неправда, что постоянно доказывается; а если бы отчасти и было правильно, то нисколько не освобождало бы жертвователя от обязанности оказывать помощь, дабы помощь организации могла стать более продуктивной. Во всяком случае, это не оправдание для человека, закрывающего бумажник и вычеркивающего такую организацию из своей памяти.

Наверное, разумный образ действий не стремится к основанию новых благотворительных учреждений в областях, ими уже располагающих в достаточной мере; гораздо лучше содействовать поддержке и укреплению уже существующих. Правда, тут дело не обходится без своего рода соперничества, и всегда налицо несколько обществ-конкурентов. Одной из главных задач в этой области благотворительности является решение вопроса, достаточно ли хорошо организована данная отрасль благотворительности. Большинство филантропов ограничиваются лишь вопросом, хорошо ли, разумно ли руководители ведут дело, на которое пожертвование предназначается, не давая себе труда разузнать, достаточно ли это дело обеспечено поддержкой от кого-нибудь другого. На этом основании следовало бы подвергать обследованию все учреждения такого рода. Вот пример.

Целый ряд филантропов решили построить сиротский приют, а руководство передать одному из крупнейших наших религиозных обществ. Уже приступили к сбору необходимых средств, как вдруг среди лиц, кому предложили подписаться на пожертвование, оказался человек с привычкой прежде всего основательно изучить положение дела. Он задал основателям нового учреждения ряд вопросов: сколькими кроватями располагают уже существующие в данном месте приюты, как они используются и т. д. и в заключение – не нуждается ли какое-либо другое благотворительное учреждение в данной местности в большей поддержке.

Но ни на один из своих вопросов ответа получить ему не удалось. Тогда он взялся за решение вопроса сам. И оказалось, что город, для которого была задумана постройка нового сиротского приюта, располагал таковыми чуть ли не в избытке и что в них гораздо больше свободных мест, чем кандидатов на поступление. Это он и сообщил учредителям спроектированного приюта и указал на то, что в подобном учреждении нет настоятельной необходимости. Я хотел бы сказать, что господа учредители отказались от приведения в исполнение своего бесцельного плана! Но, увы, они этого не сделали! Вообще почти всегда наблюдается, что если добросердечные люди ухватились за какой-либо план или филантропическую идею, их очень трудно от нее оторвать, как бы ясно вы ни указывали на их слабую осведомленность и неверность пути.

Тут, пожалуй, мне возразят, что при таком систематическом, так сказать, бесчувственном образе действий в области благотворительности личным заслугам отдельных единиц отводится уже слишком мало места. Я придерживаюсь того мнения, что в таких случаях единица должна естественно подчиниться крупной организации. Но с другой стороны, систематическая благотворительность никоим образом не вправе влиять подавляюще на проявление индивидуальности. Идея же треста благотворительности с каждым днем встает на более твердую почву. Идеи благотворительности вообще никогда не имели столь широкого распространения, как в наши дни.

Каждый, работающий продуктивно в сфере благотворительности, какой бы программы он ни придерживался, все равно вызовет критику в свой адрес. Есть немало людей, располагающих великолепным пониманием потребностей повседневной жизни, но окончательно лишенных понимания того, что рядом с этими потребностями уживаются другие, может быть, менее очевидные, но не менее настоятельные. Чтобы не ходить далеко за примером, скажу об общей потребности в повышении уровня образования. Невежество является источником доброй половины царящей нищеты и высокого процента преступности – отсюда ясна потребность в образовании! Оказывая поддержку совершеннейшим формам образования – все равно в какой области – мы обеспечиваем себе наиболее широкое влияние на массы посредством расширения пределов человеческого знания, так как любой только что открытый или введенный в обиход в масштабах всего мира новый факт немедленно становится общим достоянием человечества. Полагаю, что невозможно переоценить важность этого факта. Простого обстоятельства – того, что большинство крупнейших побед человеческого духа в науке, в искусстве и литературе является плодом широкого образования, будет достаточно для доказательства правильности этого положения.

Какой-нибудь крупный писатель возьмет на себя со временем труд доказать, насколько успехи во всех этих областях содействовали удовлетворению повысившихся жизненных запросов людей – как образованных, так и неучей, как богачей, так и нищих – и насколько все эти завоевания приблизили нашу жизнь к идеалу.

Вот в чем задача наилучшего вида благотворительности: постоянное стремление к определению первопричины, попытка коренного уничтожения жизненных неудач. Мое участие в жизни Чикагского университета вызвано именно тем обстоятельством, что он, сохранив свой характер общеизвестного учебного заведения, отвел в своих стенах широкую роль самостоятельному, строго научному исследованию.

Вспомнив об этом юном, но многообещающем учреждении, я невольно вспоминаю о личности д-ра Вильяма Р. Гарпера, который отличался таким фанатизмом по отношению к своим идеям, что ему не показалась чрезмерно смелой ни одна самая смелая мечта человечества.

Я познакомился с д-ром Гарпером в Вассар-колледже, где училась тогда одна из моих дочерей; он бывал там как гость президента колледжа д-ра Джеймса М. Тэйлора и обычно читал по воскресеньям лекции. Оставаясь большей частью там с субботы до понедельника, я часто видел этого молодого ученого, тогда доцента из Йеля, говорил с ним, и он, по-видимому, заразил меня своим энтузиазмом.

После основания Чикагского университета, куда он был приглашен ректором, он все свое честолюбие приложил к тому, чтобы привлечь туда лучшие научные силы и создать, не нарушая преемственной связи традиций, учебное учреждение, отвечающее всем требованиям современной науки. У обывателей Чикаго и Среднего Запада он собрал миллионы долларов и получил поддержку руководителей нашего штата и многих уважаемых граждан страны.

Вот в чем и заключалась главная сила, на которую он стал опираться, обеспечив себе не только денежную помощь, но и уверенность в их моральной поддержке и в личном участии, – наилучший вид помощи и содействия. Сложно поверить, что ему удалось начать свое дело на такой благодатной почве. И университет стал выражением его высоких идеалов, которые обратили на себя неожиданное внимание всего Среднего Запада Соединенных Штатов, вызвали общий интерес к высшему образованию и побудили как отдельных личностей, так и целые общества и корпорации к деятельной совместной работе. Людям, может быть, никогда не суждено узнать, в какой мере сам факт существования университетов в западных штатах обязан энергии и гению этого скромного человека.

При всех своих исключительных качествах – изумительной работоспособности и таланте организатора – д-р Гарпер отличается еще одним особенно ценным свойством – даром личного обаяния. И одним из наиболее ценных и приятных воспоминаний в нашей жизни стали те немногие дни, которые д-р Гарпер с женой провели в кругу нашего семейства, чтобы хоть немного отдохнуть от тяжких университетских трудов. Более совершенного, более увлекательного, чем он, друга и соратника трудно себе представить.

На мою долю выпало счастье неоднократно жертвовать в пользу университета в Чикаго, ректором которого, как я уже сказал, состоял д-р Гарпер, и газеты выражали предположение, что д-р Гарпер использует наши встречи в целях обеспечения себе этих пожертвований. Юмористические журналы широко воспользовались этой благодатной темой. Они, например, изображали д-ра Гарпера в образе гипнотизера, размахивающего над моей головой волшебной палочкой, или представляя, в целом ряде картин, способ, которым он добивается доступа в мою тайную контору, где я усиленно занимаюсь резкой купонов, но, завидев его, поспешно скрываюсь через окно. Или, наконец, изображали, как я убегаю от д-ра Гарпера, переплываю через реки на льдинах, а тот (как волк в русской сказке) все время гонится за мной по пятам, и мне удается ускользнуть от него, выбрасывая чеки на миллион долларов, словно хлебные крошки, которые он неторопливо подбирает.

Такие картинки вызывали у меня лишь смех, порой представляя собой неплохой юмор. Но д-р Гарпер никогда с этим не соглашался, считая эти иллюстрации скорее источником глубокого унижения, и я уверен, если бы он был еще жив, то испытал бы глубокую радость, услышав из моих уст торжественнее публичное подтверждение, что я теперь и делаю, того факта, что все время, пока он был ректором в Чикаго, я не только не получил ни одного письма с просьбой о поддержке университета, но и лично никогда не слышал от д-ра Гарпера просьбы помочь университету хотя бы одним долларом. При ежедневных наших встречах у меня в доме не только не обсуждались, но даже и вообще не поднимались вопросы о финансовых делах Чикагского университета.

В этом исключительном случае мой личный метод сбора пожертвований был точно таким же, как и в других делах. Анализ финансовых нужд университета производился теми же служащими, на которых были возложены обязанности составления бюджета. А сверх того, и прочие финансовые дела удостоверялись письменно, в заранее условленные сроки, собирая комитет попечителей университета с ректором во главе. Комитет совместно с нашим отделением благотворительности подвергал всестороннему обсуждению финансовые дела университета. Почти все постановления были приняты единогласно, и я никогда не был вынужден отступаться от проведения в жизнь этих постановлений. Никогда не было не только разговоров с глазу на глаз по этим вопросам, но даже напрямую ко мне никогда не обращались. Я был рад возможности вносить пожертвования; но радость исходила только из осознания, что этот университет стал центром громадной сферы действий, что он возбуждает во всех доверие и интерес к своим трудам, одним словом, что этот университет показал себя достойным поддержки, оказанной ему его друзьями. У больших благотворительных обществ так должно быть всегда: выдавая пособие, необходимо руководствоваться не личными пристрастиями и навязчивыми просьбами, а разумно и тщательно проведенными исследованиями вопроса.

Бесчисленное количество людей, беспрестанно меня навещающих и под какими бы то ни было предлогами добивающихся личного со мной разговора, отчего-то считают, что этот разговор, если вообще его можно добиться, станет лучшим или вообще каким бы то ни было путем к достижению ими желаемого. Мы всегда держались традиции требовать от просителя изложения точного, своими словами и настолько подробного, насколько он признает это нужным, письменного изложения своей просьбы. Прошение затем рассматривается компетентными людьми, специально для этой функции назначенными. Если затем оказывается необходимым личное свидание с просителем, то его вызывают в наш офис. На письменные просьбы составляют необходимый материал, который исследуют, обсуждают, обмениваются отдельными мнениями, и лишь после всего этого просьба передается лично мне.

Невозможно иначе вести дело в этом отделении. То обстоятельство, что мы строго требуем представления письменных просьб и не отступаем от этого требования ни под каким видом, вызвано совсем не желанием хладнокровно отказать в помощи, как иногда думают некоторые просители, а в связи с необходимой обработкой, которая не всегда возможна при личном разговоре.

Дарами очень легко принести не пользу, а вред. Оказывать поддержку благотворительным учреждениям, уже получающим помощь из иного места, не рекомендуется, так как такого рода благотворительность только истощает естественные источники благодеяния.

В высшей степени важно суметь добиться того, чтобы у каждого благотворительного учреждения в любое время всегда было достаточное количество жертвователей. Для того чтобы добиться успешности своих просьб о поддержке, им надо стремиться к совершенствованию в своей области и позволять себе сборы лишь на действительные, открывающиеся нужды. В интересах увеличения числа жертвователей необходимо доказать им свою бережливость расходования средств и полную бескорыстность мотивов руководителей такого общества.

Свои пожертвования в большинстве случаев мы оговариваем условиями, то есть ставим в зависимость от размеров даров других благотворителей, и не из желания принудить этих других к исполнению своего долга, а из стремления вызвать увеличение количества заинтересованных в данном деле благотворения людей, на которых впоследствии можно рассчитывать как на жертвователей, оказывая их делу личное содействие. Часто, слишком часто пожертвования, при которых выдвигаются определенные условия, подвергаются строгому осуждению, и чаще всего людьми, недостаточно зрело обсудившими этот вопрос. Ведь разумная, серьезная и честная критика всегда ценна и всегда является желанной гостьей для всех сторонников прогресса. По крайней мере я уже вынес свою долю критики, но могу откровенно сказать, что после нее у меня не осталось ни злобы, ни другого какого-либо горького чувства по отношению ни к одной человеческой душе. Я не хочу подвергать своему осуждению тех, кто откровенно и честно высказал свое несогласие с моим мнением. Пусть себе шумят пессимисты, мы-то знаем, что мир быстро и неуклонно идет к улучшению, а от этого сознания становится легче даже в моменты унижений и огорчений.

Но вернемся опять к трестам благотворительности (общее имя для всех организаций, руководящих экономической стороной благотворительных предприятий). Чтобы принести успех, эта идея требует содействия людей, которых воспитала школа труда. Необходимо, чтобы сама возможность творить добро привлекла наиболее выдающихся людей. Когда-нибудь этот вопрос будет достаточно проработан (это непременно произойдет и, вероятно, в значительно более совершенной форме, чем мы можем предположить). Мы будем иметь лучшие благотворительные организации, поддерживаемые щедро и адекватно, управляемые с научной эффективностью самыми способными людьми, которые будут с удовольствием нести строгую ответственность перед жертвователями, причем не только за правильное финансирование фондов, но и за эффективное использование каждого гроша. В наши дни вся механика в благотворительности руководствуется принципами более или менее случайными. Просто добросердечные мужчины и дамы всеми возможными способами набирают денег для поддержки предприятий, которые управляются самым примитивным способом. А это является безумной расточительностью по отношению к такому ценному материалу!

Нелепо, собирая громадные средства на цели благотворительности, слушать только свое сердце. Нет! Задачей сбора средств должен заниматься специалист, который сможет пустить в ход всю сложную машину благотворительности. Это дело должно быть так же хорошо организовано, как и лучший бизнес. Учителя, рабочие и великие вожди наций должны быть освобождены от давящих и угнетающих забот о деньгах. Довольно с них их трудов над областями, которые никогда в достаточном совершенстве не могут быть обработаны. Этих людей надо освободить от давления всякой заботы, которая удерживает их от исполнения своего призвания в возможном совершенстве.

Когда такие тресты благотворительности будут претворены в жизнь, они, став на твердую почву, привлекут на свою сторону наиболее одаренных в духовном смысле людей, какие только водятся в нашем обществе, как это постоянно мы видим теперь в крупных делах. Ведь если принять наших предпринимателей, которым повезло, за твердо организованную единицу, за класс – исключения, как известно, лишь подтверждают правило, – то у всех них окажется определенное и очень строгое представление о чести. Мне даже порой хотелось сказать, что наши духовные лица могли бы лишь выиграть от более близкого знакомства с самой сущностью деловой жизни. Пойду дальше: более тесное сплочение духовенства и деловых людей было бы полезно для обоих сословий. Люди, которым приходится часто иметь дело с лицами духовного звания, равно как и занимающими выборные должности в наших общинах (приходах) при столкновении с обстоятельствами, когда священнику приходится действовать, так сказать, в качестве делового человека, порой теряют дар речи перед тем фактом, как мало эти господа опытны даже в обыденнейших делах практической жизни.

Правильная система взаимных отношений, будь то в мире коммерции или в церковной жизни, или в научных стремлениях, все-таки покоится на честности. Успешные коммерсанты всегда стремятся иметь дела с людьми правдивыми, хозяевами своего слова. Представителям церкви, всегда готовым смотреть на коммерсанта как на существо корыстное, низменного образа мыслей, немало придется узнать нового при более тесных контактах с коммерческим миром, что для духовных лиц будет далеко не бесполезно.

Стоит трестам благотворительности стать реальностью, общий масштаб дела тотчас же изменится. Тогда и будут смотреть фактам в лицо, а дельный труженик найдет себе поощрение и поддержку. Все стремления к общему благосостоянию найдут иную общую меру в том, что будет оказываться поддержка самопомощи людей. Уже видны первые признаки того, что эта совместная работа наступит, и наступит скоро, и я уверен, что в президиуме таких трестов окажется цвет мужей Америки, людей, способных не только зарабатывать деньги, но и принять на себя ответственность за разумное расходование и управление капиталом.

Несколько лет тому назад я был на обеде по случаю десятилетия открытия Чикагского университета и, получив просьбу произнести речь, записал заранее пару-другую мыслей.

Когда наступил момент встать и обратить на себя всеобщее внимание гостей – людей очень почтенных и по положению, и по значению, я решил, что записанные мной тезисы мне ни к чему. Подумав, какая скрытая сила заключается в этих богатых и влиятельных людях, я сильно взволновался, бросил свою записку и начал защищать дело своих трестов благотворительности.

«Господа, – начал я, – вижу, вы все оглядываетесь кругом, очевидно в поисках, не найдется ли и вам какого доброго дела. Я знаю, как сильно вы заняты: ведь вы работаете, как лошади в мельнице-топталке, из которой не вырваться. Я понимаю, что это выше ваших сил, – старательно заняться изучением потребностей человечества, что вы решили перестать жертвовать, пока вы многого не обсудите и не возьметесь за свой собственный план действий, зрело вами обдуманный. Почему не сделать вам с теми средствами, которые вы хотите и в состоянии отдать другим, то же самое, что вы делаете с частью средств, которые вы оставили себе и своим детям? Почему бы вам и тут не применить деловых принципов? Ведь вы не отдали состояния своих детей в руки неопытного распорядителя, как бы добр и благороден он ни был. Давайте же поступать и со средствами, отдаваемыми нами посторонним, так же, как поступаем с деньгами, отложенными для будущих нужд наших семей. Вы скажете: за нас этим делом заведуют директора. Так давайте положим основание учреждению, тресту, пригласим директоров, способных поставить своей жизненной задачей, при нашем личном содействии, повести это “предприятие благотворительных учреждений” по продуктивному и верному пути. Прошу вас, сделаем это сейчас, не откладывая в долгий ящик!

Сознаюсь, при этой импровизации я сильно взволновался, но и теперь так же горячо, как и прежде, стою за этот “трест благотворительности”».