— Я скучала… — шепчу скороговоркой в любимые губы.

Он не отвечает, молча накрывает мои губы своими — полными, с легким запахом табака и мускуса. Впервые я ощутила эту дурманящую смесь полгода назад, когда Дан пришел в мою комнату и закрыл дверь на ключ, позабыв о моральных ценностях и о сне. В тот роковой день моя жизнь разделилась на До и После.

До — обычная двадцатилетняя девчонка с мечтами о светлом будущем. После — опасающаяся за каждый свой шаг, жест, слово, но дико влюбленная в единственного мужчину. Никто не должен узнать о запретной любви к собственному сводному брату. Ни родители, ни знакомые. Никто не должен узнать о маленьком секрете, кроме Дана.

Вскоре я расскажу ему все…

Дрожу в его руках, одергиваю его, когда слышу шорох за дверью, но Дан быстро переводит все внимание на себя, затягивая меня в омут порочной любви. Всегда боюсь, что нас вот-вот застукают, но он успокаивает меня мягким шепотом на ушко:

— Доверься мне, Эльза…

Когда чувства настолько обнажены, мы не замечаем ничего вокруг. Для меня существует лишь он — человек, вокруг которого крутится весь мир. Эмоции съедают, бросают в бездну, из которой нет выхода. Но он не нужен — ведь рядом тот, чьи чувства взаимны, насколько бы запретными и неправильными они не считались.

Ощущение, что мы не виделись вечность. У меня накопилось столько новостей, мне так много хочется ему сказать! Во многом признаться. Я бы…

Позже, все позже…

— Что здесь происходит?

Наше уединение прерывает резкий щелчок выключателя и громкий стук двери о стену. Моя комната наполняется ярким светом, ослепляя и выставляя напоказ меня в объятьях любимого сводного брата, которого не хочется отпускать даже под пристальным взглядом наших родителей. Дан небрежно поправляет футболку, облегающую атлетическое тело, а я стягиваю вниз подол платья, не смея взглянуть на маму. Так легко попасться. В моей комнате. В поздний час, когда родителей не должно быть дома.

— Может, ты, Даниил, объяснишь, в чем дело? — грозный голос отчима заставляет застыть на месте. Мне было бы комфортнее, если бы я ощутила поддержку Дана, но он стоит далеко от меня и бесстрашно глядит на своего отца. — Ты забыл о нашем уговоре?

О каком уговоре? О чем он говорит?

— Нет, не забыл, — серьезно произносит Дан. — Это просто ошибка.

Вряд ли он замечает, как замирает мое сердце после этих слов и больше не желает биться. Знаю, Дан специально говорит так, чтобы защитить нас. Защитить меня… Сердце радостно отстукивает в груди. Тук-тук. Тук-тук. Он заботится обо мне. Он любит меня.

Наши чувства всегда будут взаимны.

— Хорошо, что ты осознал это, — со сталью в голосе заявляет его отец. — Завтра у нас вечеринка в честь помолвки. Твоей невесте не стоит знать об «ошибке».

Невесте?

Отчим окидывает меня презрительным взглядом, словно рядом с его сыном стоит мусорный пакет, а не падчерица, и покидает комнату. Вслед за ним, отсканировав меня стальными глазами, выходит мама.

Слова отчима проникают в самую грудь, добираются до сердца и разбивают его на тысячу осколков. О какой невесте говорил Григорий Викторович? О той стерве, которую Дан бросил полгода назад? Если о ней, то почему Дан молчит?

— Не смотри на меня так, — Дан первым нарушает тишину, когда сердитые родители оставляют нас наедине, не закрыв дверь моей комнаты.

— Как мне еще на тебя смотреть?

Ярость вскипает внутри меня вперемешку с горечью. Смотрю в спокойные глаза самого дорогого человека на свете. Они теряют зеленый оттенок, становятся чисто серыми. Ледяными. Они заставляют меня дрожать от страха и неизвестности. От отчуждения и холода, которыми в один миг наполняется моя комната.

— Ты знала, на что шла. Наша интрижка не могла длиться вечно.

— Интрижка? — мой голос поднимается выше на пару тонов. — Так ты называешь нашу любовь?

— Мы — одна семья, Эльза. У нас нет будущего, и не будет. В следующем месяце я женюсь, а ты продолжишь учиться. На этом все.

В горле появляется комок, который невозможно проглотить. На глазах собирается влага, грудь простреливает несколькими невидимыми пулями, ранящими мое сердце. Я не хочу плакать при нем, но слезы сами скатываются по щекам, оставляя извилистые дорожки.

— Не реви, это лишнее. Жду тебя завтра на помолвке. Надеюсь, ты порадуешься за нас.

Я никогда не порадуюсь за тебя, братец. Я никогда не посмотрю ни на тебя, ни на твою невесту в восхищении. Ты согрел, зацепил, привязал к себе, а затем сломал. Только что ты оставил от меня острые осколки, которые будут наносить окружающим колющие удары.

Ты был всем для меня, пока однажды не стал абсолютно чужим.

Дан разворачивается, чтобы покинуть мою комнату. Вот и все. Это последняя встреча, день, который должен был стать самым счастливым в моей жизни. В нашей. Потому что…

— Стой! — рывком хватаю его за руку и заставляю остановиться. Если не признаюсь сейчас, то будет поздно. Он должен знать о нашем м…

— Не стоит. Давай просто выкинем из головы все, что между нами произошло.

Дан резко отдергивает руку и быстрым шагом выходит из комнаты. Он оставляет меня одну. Навсегда. Плевать, что мы живем в нескольких метрах друг от друга, сейчас он все равно чужой.

Я не успела ему сказать о нашем ребенке, которого ношу под сердцем…

Не знаю, сколько плачу, заглушая всхлипы подушкой. Вокруг сплошная тьма, наполненная болью и разочарованием. Когда мама входит в комнату с чемоданом в руках, слезы не перестают литься из глаз. Я едва различаю в полутьме женщину, которая меня родила. Смотрю на нее удивленно. Идеальное лицо, как всегда, непроницаемо, не могу прочитать эмоции даже не из-за плохого зрения и слез, а потому что их нет.

— Ты уезжаешь отсюда!

— Куда? — испуганно спрашиваю я.

— Далеко! Ты не опозоришь нашу семью!

Это и есть конец? Я остаюсь одна, с ребенком в животе, без поддержки родителей…

Что мне делать дальше?

Несколько месяцев назад

— Эльза, ты готова? Ты… Что с твоим лицом? — мама окидывает меня недовольным взглядом.

— Нанесла автозагар по твоей рекомендации, — вздыхаю я, взглянув на свое отражение. Кожа выглядит странно: местами загорело, местами нормально, а местами осталась такой же белой, с какой я родилась.

В общем, леопард во всей красе, именно так можно охарактеризовать мой первый опыт с автозагаром. Обычно я спасалась тональными кремами, но мама настояла на этом способе маскировки моей бледности.

— Почему ты мне не позвонила? Как я покажу тебя Гришеньке?

— Извини…

— Черт с тобой! Поехали, по дороге замаскирую тоном. Мы и так опаздываем.

Да, альбиносам в этом плане тяжело. Кожа белая, волосы белые, глаза красноватые, губы бледные, ну и все остальное. Солнце противопоказано из-за отсутствия меланина, губы приходится постоянно подкрашивать тинтом, а ресницы и брови — тушью. Только в этом случае я чувствую себя человеком, а не маленьким монстром.

Это «замаскирую» длится около получаса, пока Толя отвозит нас к будущему дому. Мои вещи перевезли еще утром, сейчас едем и мы с мамой. Она — с работы, а я — с учебы. Когда мы оставляли нашу красивую квартиру с панорамным видом на город, сердце чуть кольнуло. Не хотелось покидать этот уголок, хоть и жили мы там всего год, но маму не переубедить.

Мама вообще женщина стойкая, стальная. Целый год владеет собственным делом, бизнес-леди, как-никак. И у такой красивой и шикарной женщины рано или поздно должен был появиться мужчина. Такой же богатый и статный. Сейчас мы как раз переезжаем в его дом на западе Москвы, и я впервые увижу маминого избранника. Она не показывала фотографию, просто бросила вскользь имя и велела посмотреть в интернете, но я толком не услышала, как звали того человека.

— Эльза, ты меня слышишь? — мама щелкает пальцами перед моими глазами.

— Что?

— Ну вот! Опять ты меня прослушала! — возмущается она. — Сколько раз тебе можно говорить? В доме веди себя скромно! Не витай в облаках, не парируй, не вмешивайся в разговоры! И не говори…

— Я помню, мам, — улыбаюсь самой родной на свете женщине. В глубине души я рада, что мама нашла мужчину мечты после смерти папы восемнадцать лет назад. Однако я не нахожу в ее глазах трепета или счастья. Может, мне кажется?

— Выходи, мы приехали.

— Иди, я тебя догоню.

— Только не трогай тон и тушь не смывай! Этот вечер должен пройти идеально, не порть его своими выходками! — наставляет мама и покидает салон.

Мама ошиблась, я не стану поправлять ее «макияжное творение». Мне просто нужно собраться, надеть солнцезащитные очки, чтобы глаза не слепило, пару раз выдохнуть. Перемены всегда даются с трудом, особенно, когда на горизонте появляются незнакомые люди.

— Толь? — обращаюсь к нашему водителю. Мужчина переводит взгляд карих глаз на зеркало заднего вида и встречается с моим. — Все настолько серьезно?

— Твоя жизнь улучшится, поверь мне, — произносит мужчина, устало вздохнув.

— Ты же знаешь, я не люблю перемены.

— Любые перемены идут на пользу, помни об этом, — мужчина растягивает тонкие, как ниточка, губы в обаятельной улыбке. Люблю, когда меня возит Толя. Это бывает редко, потому что он работает с мамой, но мы всегда находим общий язык. Он понимает меня. Почему? Не знаю.

Когда выхожу из внедорожника, первым делом окидываю взглядом территорию. Она достаточно большая. Красивые дорожки, ведущие к дому, аккуратно подстриженные кустики. Сам дом кажется огромным замком. Однако стоит зайти в дом, и мне сразу же хочется выйти.

Внутри слишком светло, от белого цвета немного слепит глаза, когда я снимаю очки. В нашей квартире тоже светлые комнаты, но моя окрашена в темные тона, чтобы глаза не сильно напрягались.

— Милая, наконец-то ты пришла! — восклицает мама и подходит ко мне. Чмокает в обе щечки, приобнимает, улыбается так, будто мы не виделись несколько дней. Зачем проявлять эту неестественную заботу? Ответ стоит позади маминой стройной фигуры в ярко-красном платье.

Высокий брюнет с едва заметной сединой на висках окидывает меня внимательным взглядом стальных глаз. Внезапно меня пробирает до самых костей: взгляд слишком придирчивый, будто меня обыскивают с металлоискателем. Я уже говорила, что не люблю перемены, особенно, когда так явно дают понять, что не рады тебе.

— Гриша, познакомься, это моя Эльза, — весело тараторит мама. Мне кажется или ее голос дрожит? Мамин голос дрожит? Точно глюки!

— Добро пожаловать, — произносит стальной голос. — Меня зовут Григорий Викторович. Марта рассказала тебе правила проживания в нашем доме. Надеюсь, ты будешь их соблюдать неукоснительно.

— Х-хорошо.

Кажется, я понимаю, почему мама вздрагивает: его тон кажется пугающим. Странное поведение при знакомстве с будущей падчерицей, не находите?

— Пройдем в столовую.

Здесь еще столовая есть? Хотя о чем я спрашиваю? Во дворце, наверное, есть все.

— Данечка к нам не присоединится?

— Он обещал выйти чуть позже.

Впервые за долгое время вижу улыбку на маминых губах и тепло в глазах. В последний год она много работала и редко появлялась дома. Иногда новости о ней я узнавала из интернета. Открытие нового офиса в Москве, разработка программы для филиала в Берлине и Токио. И все это за один год.

Нам мало удается побыть вместе из-за занятости на работе. Знаю, что мама любит меня и желает лучшего, иначе вряд ли она пошла бы на такой ответственный шаг, как свадьба и переезд, не подумав обо мне. Но почему-то я ощущаю дискомфорт, находясь в этом доме.

Может, потому что мама никогда не смотрела на меня с таким теплом, как на этого мужчину?

— Эльза, ты слышишь нас?

— Что?

— Милая, не витай в облаках, — ласково, но с легким нажимом просит мама. — Как прошел день в университете?

— Как обычно, ничего особенного.

Не буду же я рассказывать, что парни из моей группы развесили по всей территории университета мою фотографию без макияжа с припиской: «Это чудище опасно и заразно! Бегите!». Дураки. Я привыкла к всеобщему вниманию.

— Ты уже готовишься к экзаменам? — интересуется Григорий Викторович. От звуков его голоса становится не по себе, а от пристального взгляда, скользящего по лицу, хочется встать и уйти. Но я терплю. Ради мамы.

— В октябре никто не принимает экзамены, — вежливо отвечаю мужчине. Тот никак не реагирует на мои слова и продолжает:

— Ты не сдаешь сессию экстерном?

— В этом нет никакой необходимости.

Кажется, запас моей вежливости скоро закончится, но вряд ли я скажу и слово против. Не умею противостоять или спорить, говорю так, как есть, — правдиво и максимально корректно. Вряд ли эта черта характера передалась мне с диагнозом.

— Даня всегда закрывал предметы раньше и приезжал домой, — довольно произносит Григорий Викторович. — Я думал, у тебя так же.

— Эльза очень хорошо учится. Поступила сама на бюджет, без моих связей сдала первую сессию, но… Милая, подумай о досрочной сдаче в этом семестре, хорошо?

Если бы я была буйным подростком, я бы вскочила со стула, накричала на маму с будущим «папочкой» и высказала свое мнение. Но мне уже девятнадцать. Гормоны поутихли, возражать смысла не вижу. Так будет лучше для меня. Мама никогда не делала ничего мне во вред, а слова Григория Викторовича…

«Мама никогда не делала ничего мне во вред», — повторяю про себя, и вторая «я» тут же перестает сопротивляться.

— Прощу прощения за опоздание, — произносит бархатистый голос справа от меня и заставляет замереть на месте, покрываясь мурашками от волнения.

Вы когда-нибудь ощущали, что у вас замирает сердце в буквальном смысле? Когда оно резко останавливается, а затем заводится с двойной скоростью, словно вы пережили секундную клиническую смерть? Я — нет. Всегда думала, что это бредни из области фантастики.

Но сейчас я ощутила резкое торможение и ускорение за считанные секунды, стоило только встретиться с внимательными зелеными глазами…

— Данечка! — мама радостно поднимается и обнимает «Данечку», целуя в обе щеки. Снова ощущаю ее слишком теплое отношение к мужчинам из этой семьи, и оно неприятно сдавливает грудь.

— Добрый вечер, Марта.

Тон парня кажется вежливым, но я улавливаю боковым зрением, как слегка кривится его лицо, а руки не обнимаю маму в ответ.

— Папа, — он подходит к Григорию Викторовичу и пожимает ему руку.

— Присаживайся.

И он садится прямо напротив меня, что заставляет напрячься еще больше. Чтобы вы понимали: во главе стола сидит его отец, по правую руку — моя мама, я — рядом с ней. Вместо того чтобы сесть по левую руку от своего отца, «Данечка» располагается напротив меня, на одно место дальше от Григория Викторовича. Может, здесь такие правила?

Лучше бы он сел рядом с отцом: пристальный взгляд напротив пробуждает нездоровую дрожь в конечностях.

Кажется, у меня руки начинают потеть, а сердце никак не желает успокоиться. Почему он глядит на меня? Любопытство? У меня нет сил рассматривать, какого оттенка его темные волосы, оценить ширину его мужественных плеч. Если бы волнение не накрыло меня, я бы снова посмотрела в его глаза и обвела бы взглядом контур полных губ — это единственное, что мне удалось ухватить за короткие мгновения.

— Предлагаю выпить, — Григорий Викторович прерывает затянувшуюся тишину.

— Разве есть повод? — раздается бархатистый голос.

— Воссоединение семьи — всегда повод.

— Воссоединение? Ты серьезно? Может, мы еще будем…

— Ты прав, Гриш, давайте выпьем, — встревает мама и подносит свой бокал к бокалу будущего мужа. «Родители» перебрасываются обеспокоенными взглядами. Григорий Викторович на мгновение расслабляет каменное лицо. Замечаю на лбу вздувшуюся венку, а левая рука, которая лежит на столе, сжимается в кулак, затем разжимается.

Прожигающие взгляды мужской половины, мамины нервные смешки и натянутая улыбка, которую она порой не в силах держать, мои дрожащие руки и чересчур напряженное лицо «Гришеньки». Атмосфера вокруг нас слишком накаленная, ощущаю это своей сверхчувствительной кожей даже под автозагаром.

Мы не чокаемся, как это принято, просто приподнимаем бокалы и выпиваем. Напиток игристый, чересчур сладкий. Мне хватает маленького глотка, чтобы больше никогда не пробовать это.

— Как прошел твой день, Даниил? — подает голос глава семьи.

— Отлично. В следующем месяце матч, готовлюсь, — расслабленно отвечает его сын.

— Ты заполнил бумаги?

— Нет, и не собираюсь.

— Даниил! Я просил…

— Я уже говорил, что у меня чемпионат, — голос парня внезапно становится жестче. — У меня не хватит времени и на футбол, и на твою фирму.

— Должно хватать, ты наш наследник.

— Отдайте моей «сестренке». Чем вам не наследница?

— Даня! — повышает тон Григорий Викторович. — Твое увлечение футболом длится слишком долго, нужно правильно расставлять приоритеты.

— Мне двадцать пять, пап, и я уже пять лет защищаю честь нашей страны. Ты опоздал.

Отец ничего не говорит в ответ сыну, а я чувствую себя лишней. Ощущение, будто я проникла на чужую территорию без разрешения и нагло подслушиваю. Странно, что он вообще спорит с отцом. Я не спорила, просто поступила на юридический, как советовала мама, а она зарезервировала место в своей фирме.

Почему он не сделает так же? Родители хотят для нас лучшего…

— Что у тебя здесь? — парень показывает на участок над верхней губой. Прикладываю туда пальцы и понимаю страшную вещь: автозагар смывается вместе с тональным кремом.

— Эльза, немедленно приведи себя в порядок! — почти командным тоном произносит мама.

— Рита, проводи Эльзу в личную ванную комнату, — приказывает глава семьи.

У меня будет личная ванная? Ладно, это потом выясним. Главное, сбежать отсюда и не ловить на себе презрительно-насмешливые взгляды. Женщина средних лет ведет меня в общую прихожую и провожает на второй этаж почти в самый конец коридора.

— Ваша комната, — говорит безэмоционально и уходит прочь.

Только сейчас облегченно выдыхаю, ощущая, что грудь больше не сдавливает напряжение и неловкость. Но мне все равно немного некомфортно в чужих стенах, в чужих красках и чересчур светлой комнате. Она просторная, есть даже выход на балкон, но почти белая, как и весь интерьер. Причем настолько, что я, кажется, не буду расставаться с солнцезащитными очками. За белой дверью справа нахожу ту самую ванную из слепящего мрамора, и в отражении вижу…

Мамочки! Какой кошмар!

Автозагар пошел пятнами, испачкал рукав платья, которым я вытирала лицо по дороге. Мамины старания ушли впустую. Под длинными рукавами и колготками не виден белоснежный цвет кожи, а теперь я вся сливаюсь, смывая с себя остатки макияжа, тушь, тени. Вытираю лицо полотенцем и смотрю на свое отражение. Черт! Не могу видеть себя такую — абсолютно белую, как лист бумаги. Слишком бледная, неяркая. Белая ворона…

Как стыдно… Господи…

Они это видели?

Выхожу из ванной и… Боже! Что он здесь делает?

«Данечка» расположился на моей кровати как хозяин, развалившись на светлом покрывале. На нем все тот же костюм, только светлая рубашка, кажется, расстегнута на пару пуговиц.

— Надеюсь, ты не против. Я в своем доме, имею право заходить в любую комнату.

Ничего не отвечаю, отвожу глаза, снова ощущая напряжение, но в более тесном помещении. Не вижу, куда именно смотрит мой новоиспеченный братец, только чувствую любопытный взгляд на себе. Он не отводит его, пробегает по моему лицу, по платью, скрывающему белоснежную кожу.

— Папа приказал извиниться за тот спектакль. В общем… сорян. Не переживай, доставать не буду. Наверное.

М-да…

Мне радоваться или плакать? Как реагировать на появление в моей комнате и на эти слова? Сказать, как я счастлива, что услышала его извинения? Принять их? В его семье принято так извиняться?

— Я Дан.

— Отец тебя звал Даниилом.

— Меня. Зовут. Дан.

Не стоит так напористо втолковывать свое имя. Мне интересно, как тебя можно называть, если мне не нравится имя Дан: оно слишком грубое. А как же Даня? Данечка? Мама назвала тебя именно так, а ты… Ты никак не отреагировал на проявление нежности, чего от моей мамы дождаться было почти невозможно.

Не услышав от меня ответа, он подходит ближе. Теперь его видно гораздо лучше, он больше не расплывчатое черно-белое пятно. Неуверенно поднимаю лицо вверх и позволяю себе несколько секунд на рассматривание «братца». Он почти на голову выше меня. Красивые черты лица, чуть островатые. Ресницы длинные, черные. Моя мечта с детства, они всегда у меня были белыми как мел и короткими. Губы полные, чувственные, а глаза…

— Не засматривайся, детка, мы сводные брат и сестра, — усмехается он. Слегка трясу головой, прогоняя странное наваждение, возникшее между нами. Точнее, между мной и второй мной.

— Я знаю.

— Тогда зачем пялишься?

— Я никогда не видела таких красивых глаз.

Черт возьми, что я несу? Зачем говорю это вслух? Он посмеется надо мной, плюнет в душу и уйдет. Как там бывает обычно? Сводные брат и сестра не рады союзу родителей, и стараются напакостить друг другу, отравить ядом, который выплескивается разными способами. Только я искренне рада за свою маму, а он… Судя по его резкости в столовой, он вряд ли в восторге от двух женщин в его доме.

— Хм… Польщен. В столовой ты была загорелой, а сейчас…

— Я нормальная! — отвечаю резче, чем необходимо. — И кожа у меня нормальная.

— Да, вижу. Ты не сказала, как тебя зовут.

— Эльза… меня зовут Эльза.

Он вновь внимательно рассматривает меня. Мы стоим не слишком близко, но и не так далеко, чтобы не заметить особых черт. Наверное, я его недооценила, назвав парнем. Он мужчина. По крайней мере, в моем представлении.

— Эльза — холодное сердце? — приподнимает темную бровь.

— Почему ты так решил?

— Вы внешне очень похожи.

— Это комплимент? — усмехаюсь я. Сравнение с диснеевской принцессой для меня не ново, но чаще всего оно звучит в оскорбительном контексте, а не в позитивном.

— Я никому не делаю комплименты, слишком много чести.

Полные губы постепенно растягиваются в улыбке, обнажая ровную линию жемчужных зубов. Наверное, со временем у меня возникнет желание нарисовать ее в карандаше. Однако язвительность в бархатном голосе и горечь, оставшаяся после его слов, портят впечатление от внешней красоты.

Что я тебе сделала, Дан?

— В общем, я извинился. Ко мне в комнату не заходи, по всем вопросам обращайся к прислуге, матери или отцу, но не ко мне. Сделай вид, что меня не существует, а я не стану приставать к тебе.

После своей тирады «Дан» молча уходит из моей комнаты, превращаясь в расплывчатый силуэт вдалеке. Дверью не хлопает, аккуратно закрывает, оставляя меня наедине с напряжением в комнате. Вот и приветствие от сводного братца. Класс.

Как мне вернуться в столовую? Может, не стоит? Данечки там нет, и меня не будет. Не хочу больше позориться. В своей старой комнате я чувствовала безопасность и спокойствие, а здесь все сквозит напряжением.

Возможно, мне удастся немного порисовать. Здесь ведь есть выход на балкон. На улице темно и холодно, но я люблю ночь: она не давит на глаза. А прохлада не обжигает кожу.

— Я предупреждал тебя, Даниил. Пора включаться в дело, — требовательно произносит отец своим стальным голосом. Он включает его только в двух случаях: когда играет роль строгого начальника и когда меня нужно отчитать. Сейчас эти ситуации совпали. Комбо.

— Что ты предлагаешь? Звонить тренеру и уволиться накануне чемпионата?

— Компания нуждается в хорошем специалисте. Или ты зря заканчивал университет в Лондоне?

Как же он любит попрекать меня образованием, а меня это дико бесит. Я вернулся пару лет назад, а он уже успел распланировать за меня всю мою жизнь. Как будто его винодельня не выстоит без меня. Только папа не учел, что в университете я играл за сборную команду и выбил себе билет в светлое будущее. В Лондоне меня не приняли ни в один клуб, а наши соотечественники рассмотрели мою кандидатуру. Теперь я нападающий и защищаю честь страны.

Неужели папа не понимает, как футбол важен для меня?

— Придется совмещать, у тебя нет выбора.

— Выбор есть всегда.

— Не веди себя, как буйный подросток. Тебе двадцать пять, — железные нотки отцовского голоса пробираются в каждый уголок просторного кабинета, но я стойко выдерживаю напряжение и немигающий стальной взгляд, направленный на меня. — На прошлой неделе ты вел себя очень грубо с Мартой и Эльзой.

— Я не обязан быть вежливым с твоей любовницей.

— Даниил! — отец повышает голос. Не так сильно, чтобы стены затряслись, но и не слабо, чтобы заставить меня напрячься больше прежнего. — У нас свадьба в следующем месяце.

— Мне какое до этого дело? Я не стану радоваться вместе с вами.

— Значит, сделай вид, что радуешься! И…

— Григорий Викторович, я… Ой! Кажется, не вовремя.

— Заходи, Мариночка, — папа тут же растягивает плотно сжатые губы в улыбке и приветствует мою подружку поцелуем в щечку. — Ты за Даниилом?

— Да, мы в клуб собирались, — невинно хлопает глазками Марина, одергивая подол яркого платья. Короткое, едва прикрывает аппетитные формы. Чувствую, сегодня кто-то поможет мне снять стресс после тяжелой тренировки.

— Приятного отдыха.

Марина тянет меня к выходу, но напоследок замечаю на себе предупреждающий взгляд отца. И нет, он никак не связан с моей девушкой: она подходит по всем параметрам. Из обеспеченной семьи, красивая, умная, страстная. Мы встречаемся с тех пор, как я вернулся из Лондона. Отец устроил вечеринку в честь моего возвращения, Марина пришла с родителями, а точнее, с партнерами отца. Как вы понимаете, эту длинноногую красотку с темными волосами и эффектными красными губами я не пропустил.

Идеальная девушка. Появляется в нужный момент, поддерживает во всем и неплохо проводит со мной время. Чем не пассия?

Интересно, мама одобрила бы ее?

— Готов зажигать, Данюся?

А вот минус моей избранницы — дурацкие уменьшительно-ласкательные. Но это мелочь по сравнению с горой достоинств. Одного «Данюсю» я готов терпеть.

— Только недолго, завтра тренировка.

— Ну-у-у! Почему ты такой зануда?

Я не зануда, я просто ответственно подхожу к своей работе. Незаменимых людей нет, и я не хочу, чтобы вместо меня на поле вышел какой-то неандерталец, который ни разу мяч не вел.

В клубе шумно, как всегда. У нашего столика собрались все знакомые. Аркаша, Влад, Эдгар. Все мои друзья, которые имитируют дружбу. И я не виню их: связь с Даниилом Богатовым никогда не станет лишней, особенно, если его папа на пару с «мамочкой» владеет большим участком земли на юге страны и продолжает семейный бизнес по изготовлению вина. М-да. Как я упустил из виду эту женщину? За год Марта превратилась из любовницы в преуспевающую бизнес-леди. Еще эта белобрысая девчонка…

Если бы я не был уверен, что мы не родственники, подумал бы, что папа постарался на стороне, а теперь замаливает грехи. Интересно, она в курсе, кто ее мать? Зашуганная она какая-то, чересчур послушная. Скромно опускала свои голубые глаза, когда мы ужинали. Похожа на мультяшку. Но какая мне разница? Все равно скоро перееду в отдельную квартиру. Может, Марину с собой позову.

— Дан, ты слышишь? — дергает меня Влад. — Не хочешь за компанию? — протягивает бумажную трубочку.

— Нет, спасибо.

— Как скажешь, — ухмыляется он и затягивается. Здесь вроде запрещено курить, но в VIP-зоне можно все, что захочешь. Закон жизни: плати деньги и веди себя, как дома.

Никогда не думал, что мне будет скучно здесь. Но уже не в первый раз испытываю это чувство, когда прихожу в клуб. Сейчас Марина потащит меня в туалет, словно больше негде уединиться, а ребята подсунут горячительные коктейли. Давно не ходил по клубам, устал от них. Наверное, вырос. В университете мы классно отжигали с ребятами, но с тех пор, как в моей жизни появился профессиональный футбол и дорогостоящие контракты, я перестал получать кайф от посиделок в шумных местах. Надоело.

Но мои друзья готовы продлить студенческие годы.

— Поздравляю, Дан! — Влад поднимается с бокалом в руках, зачесывая пятерней светлые волосы назад. — Скоро твой отец женится.

— Разве это праздник? — хмыкаю я.

Лишнее напоминание о переменах в жизни неприятно отдается в груди. Надеюсь, моя квартира в скором времени будет готова. Остался всего лишь месяц до окончания ремонтных работ. Еще немного.

— Конечно! Мачеха, сестра. Кстати, познакомишь с…

— У тебя будет сестра? — Марина внезапно взметает брови наверх. — Ты мне не говорил!

— Сам недавно узнал, — отмахиваюсь я. Отчасти это правда, я не интересовался личной жизнью мачехи, а с другой стороны, не хотел лишний раз нервировать мою девушку. Порой она бывает слишком ревнива. — Давайте закроем тему, у меня матч на носу, между прочим.

— А ты готов к матчу, Богатов? Ты смотри, я на тебя десять тысяч баксов поставлю. Ты обязан выиграть! — ухмыляется парень пьяной улыбкой.

— Если проиграешь, деньги не верну, — кидаю в ответ.

— Вернешь.

— Нет.

— Ну ладно, перестаньте, — вмешивается Марина. — Мы все тебя поддерживаем, Данечка! Ты сыграешь матч, поедешь на свадьбу к родителям, а после мы съедемся и…

Так, тихо, спокойно, Дан. Ты сам знал, на что шел. Идеальных людей не бывает, сам об этом твердил всем вокруг, только… Я не планировал съезжаться с Мариной. Не сейчас.

Но когда?

Через пару лет я планировал сделать предложение, сыграть свадьбу и зажить счастливо где-нибудь в Лондоне. Марина согласилась бы не раздумывая, а я стал бы счастливым обладателем прекрасной женщины.

— Да, поддержим, и… Вы только посмотрите! — до этого спокойно сидящий Эдгар кивает в сторону. — Цыпочек не хотите?

Неохотно поворачиваюсь к бару и замечаю знакомую фигурку в красном платье. Тонкая, хрупкая, неуверенная. Молочная кожа светится на фоне платья, глаза растерянно глядят на гориллу, который едва стоит на ногах. И что здесь забыла моя новоиспеченная сестренка?

— Ты только посмотри, как все разжирели! — восклицает моя лучшая подруга, окидывая взглядом гостей в VIP-зале.

— Перестань, Ален, — едва слышно хмыкаю сквозь шум и биты клубной музыки. — Никто не разжирел, прошло всего два года.

— И что? Кто просил отращивать пузак, как у диванного аналитика с бутылкой горячительного?

Вопрос остается без ответа. Алена порой бывает чересчур категорична и слишком прямолинейна. Наверное, поэтому ее не любила половина класса. Но все же она решилась прийти на мини-встречу выпускников. Признаться честно, я не особо скучала, да и подруга тоже, но ей «захотелось поржать», как она выразилась недавно.

— Я принесу что-то покрепче. Тебе…

— На твой вкус, — улыбаюсь ей.

Виляя попой перед группой мужчин, Алена подходит к сверкающей в полумраке стойке и шепчет что-то бармену. Тот растягивает губы в улыбке, незаметно опускает глаза на декольте, затем снова поднимает. Там есть на что посмотреть, в отличие от меня.

Если честно, я не хотела сюда идти, но между новым «домом» и походом на встречу выпускников я выбрала второе. Почему? Все просто: диснеевский замок оказался золотой клеткой для меня. Красивый дизайн, собственная ванная и гардеробная, но я не ощущаю тепло и уют. Мне приходится чаще ходить в солнцезащитных очках, чем без них: слишком много света.

Алена пинками привела меня к себе домой, одолжила шикарное красное платье и притащила сюда. Я люблю свою подругу, очень. Хотя бы за то, что она знает мои мысли наперед.

— Держи, подруга! — Аленка избавляет меня от ненужных воспоминаний и возвращает в беззаботную реальность.

— Это что? Игристое?

— Ну да! — она протягивает бокал с красной жидкостью, взмахнув рыжими локонами.

— Ты же знаешь, что я не люблю!

— Ой, перестань! Оно вкусное. Давай выпьем.

— За что?

— За прекрасный вечер. За переезд. За новую семью, — тараторит подруга. — Кстати, я посмотрела на твоего нового братика. А он красавчик. Познакомишь?

Если бы ты знала, подруга, насколько внешность бывает обманчива, то не просила бы меня свести вас. Знаю, о чем ты думаешь, потому что у меня в голове крутились те же мысли пару дней назад.

— Эльза! Не спи!

— Я тебя услышала, но знакомить не стану.

— Почему? Ты бы видела его профиль в соцсетях. Там такие кубики. М-м-м…

— Он гад, Ален, и ведёт себя по-скотски.

— Не суди стереотипно, вы ещё поладите.

— Стереотипно? — выгибаю бровь, глядя на подругу.

— Ну, знаешь, как в сериалах бывает. Родители женятся, детишки ссорятся, а через пару месяцев бах — и влюбляются.

— Кто из нас судит стереотипно? — усмехаюсь я. Этот грубиян «Данечка» — и любовь? Нет! Это точно не про меня.

— Посмотрим.

Я думала, что вечер пройдёт хорошо, но расспросы подруги о «братике» и о новой жизни выбили меня из колеи. Об этой жизни лучше вообще не упоминать.

Если считать по десятибалльной шкале, как много стресса я испытала за одну неделю, то отвечу прямо. Десять. В вечер знакомства все только начиналось, правда я узнала об этом следующим утром, когда мама попросила меня не выходить из комнаты до восьми утра, пока Григорий Викторович и его сынок не уйдут из дома. Мне повезло, что занятия начинались в десять, а Толя — настоящий Шумахер на дороге и всегда привозит меня за минуту до начала пар.

К чему эти правила? Не знаю. Мама всегда говорит, что желает мне только лучшего, и я беспрекословно верю ей, никогда не спорю. За одним исключением, о котором до сих пор жалею.

— Тебе что, сложно посидеть часик наверху? Накрасилась бы к этому времени, в порядок себя привела! Зачем тебе завтракать вместе с нами? — возмущается мама, уперев руки в бока. — Я не просто так тебя прошу, на это есть причины, и очень веские.

— Какие?

— Утром… утром слишком ярко в гостиной, это вредно для твоего зрения.

Почему тогда вчера ты не попросила сделать свет менее ярким, чтобы мои глаза не реагировали так сильно на него? И почему меня поселили в самой светлой комнате в доме? Может, потому что другие комнаты еще светлее, а ты не хочешь, чтобы я мучилась?

— Но дом большой. Может…

— Все, мне некогда разговаривать! Увидимся вечером, милая.

Больше на эту тему мы не общались. Через два дня я нашла альтернативу и приходила завтракать на террасу, пока солнце таилось за горизонтом, и если дождь не мучал пригород сильными осадками и холодом. И знаете, такое утро мне нравится больше всего. Красивый вид на задний двор, позади которого сплошной лес, свежий воздух, теплый плед греет лучше маминых объятий. Здесь хорошо рисовать, когда я не занята зубрежкой тем и выполнением курсовых работ.

К пятому дню мой более-менее устоявшийся баланс нарушается одним серо-зеленым взглядом. Даня. Мы сталкиваемся в коридоре на втором этаже, когда я спускаюсь в свое тайное место, а он, видимо, спешит на тренировку.

— Что, не спрятаться в своей конуре от меня? — усмехается он. Вновь подчеркиваю для себя красивую усмешку на полных губах, но быстро забываю о ней, когда натыкаюсь на презрение в глазах.

— Разве я должна прятаться?

— Ты всю неделю не выходишь с нами завтракать. Как это еще назвать?

Не выхожу, потому что меня попросила мама и объяснила почему. Но зачем я должна отчитываться перед тобой?

— Знаешь, ты все правильно делаешь, — снова подает голос «братец». — Рад, что ты правильно поняла мои слова. Так легче всем.

Именно тогда я осознала реальность, в которой живу пять дней. Дан словно снял с меня солнцезащитные очки и показал действительность такой, какая она есть. Мама, Григорий Викторович и Даня. И в их жизни нет меня. Странный вывод, в который не хочется верить. И я не верю. Мама не такая, она не променяет меня на деньги и богатого мужа.

Даня просто хочет досадить мне…

— Эльза, ты меня слышишь? — Алена машет перед моими глазами рукой. — Проснись и пой, подруга. Пошли с ребятами поздороваемся.

— Ален…

Но подруга будто меня не слышит. Может, виной ее хорошее настроение или громкая музыка — неважно. Она берет меня за руку и тянет к компании наших одноклассников. Одноклассников, с которыми я либо находилась в нейтралитете, либо не общалась вовсе.

«Смотрите, пугало идет!»

«Белая ворона»

«А глаза-то как бегают, а руки-то как трясутся! Боишься, да?»

Лучше бы я не вспоминала об этом…

— Эй, ребята! — подруга машет рукой и вытягивает меня к толпе парней. — Привет-привет. Ой, Ватрушкин, какой ты пончик! Я же говорила, что ты станешь тем еще красавчиком!

— Алена? Алена Гордиенко? Ты, что ли? — на полном лице бывшего одноклассника растягивается радостная улыбка. — Привет.

И тут начинается. Как давно не виделись! Как у тебя жизнь сложилась? Где ты сейчас? Все такие радостные, веселые, а мне хочется уйти отсюда. Ощущаю точно такой же дискомфорт, как и в новом доме. Хочется вернуться обратно в квартиру, к ней я хотя бы привыкла. Полчаса назад я думала, что выбрала меньшее из двух зол. Никогда так не ошибалась.

— Ой, Белова, ты? — теперь мужчина обращает внимание на меня. — Наш маленький альбиносик.

А я помню этого Ватрушкина. Он больше всех меня гонял в начальных классах, но потом успокоился. Только осадок до сих пор остался. Обещала себе оставить позади тот период, но, ощущая любопытно-насмешливые взгляды бывших одноклассников, почему-то не выходит.

— Я не альбиносик!

Улыбаюсь, вспомнив свое прозвище. А что еще могли придумать десятилетние мальчишки про девочку с пепельными волосами, молочного оттенка кожей, голубыми глазами и полными губами?

— Ага, кому другому это рассказывай…

— Ватрушкин, сейчас получишь по морде! — вступается Аленка.

— Все-все, молчу. Ради твоего великодушия, пресвятая Аленушка, я готов на все, — подыгрывает парень, чуть ли не приклонив колени перед ней.

— Не переигрывай, я не верю.

— Я только-только поступил в театральный! — парень вздергивает брови наверх. — Дай мне шанс.

— Не дам, ты слишком много…

— Я пойду вниз потанцую, ладно? — предупреждаю Алену.

— Ага. Знаешь, Ватрушкин, ты не достоин моего…

Дальше я не слушаю. Воспользовавшись тем, что подруга отвлеклась, тихо пробираюсь вниз, к танцполу. Раз пришла сюда, нужно расслабиться. Домой возвращаться не хочу, но и находиться рядом с одноклассниками не в силах. Ненавижу, когда на меня так пристально смотрят — словно на зверушку в зоопарке. Откровенно бесит. Но я стараюсь внутренне закрыться от посторонних взглядов, не обращать внимания на прожектора, которые иногда попадают на лицо и нещадно слепят.

Прикрываю глаза и отдаюсь во власть ритмичного бита. Он бьет по ушам, отдается в груди вместе со стуком сердца. Комфорт и успокоение накрывают меня. Я забываюсь. В голове ни единой мысли. Только движения. Только музыка. Только…

— Эй, красотка, не хочешь потанцевать? — из эйфории меня выдергивает мужской голос. Резко открываю глаза и сталкиваюсь с плывущим взглядом незнакомца. Странный он. Улыбка слишком широкая, от него исходит запах спиртного с примесью сигарет.

— Нет, спасибо, — весьма категорично отвечаю мужчине.

— А я не спрашивал. По-ошли.

— А… Что ты…

— Глухая, что ли? Пошли пота-анцуем. Покажу очень приятные движения. Тебе понравится.

— Да что ты себе…

— Руки убрал! — рычит кто-то за моей спиной.

Не хочу знать, кто это. Не хочу. Нужно избавиться от нарастающего внутри ужаса, от страха, окутывающего меня, парализующего. Рычание не особо знакомо, но подавляющая энергетика, из-за которой я теряю контроль и превращаюсь в амебу, заставляют извилины в голове работать активнее и вспомнить обладателя.

— Я не понял! Ты что, ее парнишка?

— Я сказал, отошел от нее!

— Слушай, ты же ф-футболист! — заикаясь, произносит пьяница. — Уважаю, брат! Не подведи на матче.

— Ага. Руки от девушки убери, — устало отвечает Даня в попытке отодрать мужчину от меня.

— Да понял я, понял, чужое не трогаю. Извиняюсь, милая леди, — он обращается ко мне с наигранной вежливостью. Даже не заикается. — Хорошего вечера.

Незнакомец разжимает объятья и отпускает меня в руки сводного брата. Невольно вздрагиваю, когда ощущаю, как крепкие пальцы сжимают мои плечи. Он теплый. И объятья теплые. В глубине души чувствую нарастающее облегчение. Я в безопасности.

Однако это ощущение быстро исчезает, уступая место непониманию и страху.

Поднимаю глаза на новоиспеченного братца, чтобы сказать банальное спасибо, но сталкиваюсь с яростью в серо-зеленых глазах. Сквозь полутьму замечаю, как серый цвет радужки поглощает зелёный и яркий, и тот уходит на второй план.

— Тебе мало приключений? — рычит он совсем по-звериному. — Что ты забыла в этом месте?

— Тебе какое дело? — я пытаюсь выпятить грудь и вздернуть подбородок. Он не смеет мне приказывать. Кто угодно, только не этот напыщенный и гордый индюк. Я достаточно натерпелась в доме. Хватит.

— Ты — член нашей семьи, а я не позволю какой-то приживалке испортить мою репутацию.

— Приживалке? — вскрикиваю я, кажется, громче музыки. — Я — твоя сестра, и ты ничего с этим не поделаешь! Пока я не закончу вуз и живу в вашем доме, тебе придётся меня терпеть, хочешь ты этого или нет!

Ощущаю, как злость проникает в каждую клеточку, как наполняет меня. Перед глазами лицо не сводного брата, а чудовища, не знающего человеческих эмоций.

Вся красота славного парня с полными губами испаряется в один миг…

— Если бы твоя мать не дала моему отцу, мы бы жили счастливее. Счастливее без вас…

Действую раньше, чем приходит осознание, что я только что сделала. Звонкая пощечина впечатывается в щеку Дани. Я не сразу замечаю, как краснеет его кожа, как жжёт мою ладонь. Ярость сильнее меня. В разы. Он не смеет так говорить о моей маме! Не смеет.

— Отпусти меня! — выкрикиваю, когда он хватает меня за руку и выводит из клуба. Прохладный осенний воздух бьет в лицо, заставляет зажмурить глаза. Он все равно держит меня, не отпускает.

— Подыши воздухом! И больше не приходи сюда! Я вызову такси!

— Захочу и приду, если надо будет.

— Ты. Едешь. Домой.

Машина быстро подъезжает к нам, даже минуты не проходит. Я бы хотела поспорить с ним, отстоять свою точку зрения и право жить так, как считаю нужным, но не сейчас.

Мне страшно…

Он слишком зол, неконтролируем, а я не могу видеть его наглую морду лица и эти полные губы, из которых вылетают одни гадости. Ощущение, что он готов наброситься на меня, но и мне очень хочется дать ему отпор и объяснить, как грубо он обошёлся со мной, как оскорбил мою маму.

Как он смеет так говорить о ней? Она к нему относится со всей душой, по глазам видно, что любит и пытается наладить контакт, а он … Неблагодарная скотина! Теперь понятно, почему Григорий Викторович строг с ним.

Даня стоит рядом, убеждается, что я уеду домой, а не в другой клуб. Или заботится о репутации семьи. М-да…

Перед глазами мелькают огни ночной Москвы. Пробок нет, машины давно рассосались, а их обладатели сейчас наверняка ложатся спать. И я лягу, если перестану лить слезы от обиды и несправедливости. Черт! Почему он вывел меня из себя? Я никогда не была агрессивна с другими людьми. Да, злилась, но не давала пощечин. Гад! Настоящий гад!

Что лучше: клетка с белыми стенами или клетка с клубными приставалами и недоумком-братом?

— Ты понимаешь, что могла засветиться в желтой прессе?! Какой скандал был бы! Хорошо, что Данечка оказался рядом! — слышится писклявый голос Марты из комнаты белобрысой малявки.

Я уже говорил, что меня бесит это «Данечка», но Марта, видимо, не услышала меня в первую встречу. Она так резко отчитывает дочь, что самому становится не по себе, но я быстро избавляюсь от жалости к девчонке. Терпи, мелкая, ты заслужила после всего, что устроила.

— Я просто встретилась с одноклассниками. Я не виновата, что ко мне кто-то пристал.

— Значит, ты чем-то спровоцировала того пьяницу! — выкрикивает Марта. — После университета — живо домой! Только учеба и дополнительные занятия!

— Мам, я уже не маленькая, мне почти двадцать.

— Зато ведёшь себя, как малолетка без мозгов!

— Мам…

— Я все сказала!

Когда Марта выбегает из комнаты «сестренки», я прячусь за угол, чтобы меня не застукали. Не хочу быть пойманным на месте преступления. В этот момент я бы должен радоваться, что девчонка наказана и больше не станет меня бесить, но стоило услышать слабый всхлип, и дыхание перехватывает, а в груди начинает щемить.

Она не заслужила…

Ещё как заслужила! Нечего было давать мне пощечину. Наверняка вчера выпила не меньше того придурка. Притворщица. Выглядит как ангел, но внутри сидит настоящий демон, я уверен в этом. Меня не обмануть, вижу этих «ангелочков» насквозь.

Прохожу мимо ее комнаты и только после этого нормально вдыхаю терпкий воздух особняка. Спускаюсь в столовую с накрытым на три персоны завтраком. Отец сидит во главе стола, Марты ещё нет. Разве она не до конца отчитала дочурку за шалости? Хотя и она сама не лучше. Если бы она не появилась в нашей жизни, то мама…

— Доброе утро, Даниил, — низкий голос отца прерывает воспоминания.

— Доброе, пап.

Так, если он первый поздоровался, значит, у него есть какое-то дело ко мне, и это мне уже не нравится.

— Ты молодец, что спас девчонку, но зачем было размахивать репутацией нашей семьи, как флагом?

Не понял? Почему претензии ко мне? Я просто отдыхал с Мариной и друзьями, веселился, пока не увидел белое чудо и пристающего к ней мужика. Хоть бы спасибо сказала, что я увёл ее от плохой компании.

— Я не размахивал.

— Да, я понял, — отмахивается отец. — Раз ты ее защитил, отвези в университет. Анатолию придется поработать со мной и Мартой, Эльзу некому возить.

— Она сама добраться не сможет? — удивленно смотрю на отца. На его лице не напрягается ни один мускул. Как всегда.

— Даниил! Делай, что я сказал! Тебе все равно по пути!

Тогда почему вы сами ее не берете? Вам тоже по пути в офис. Вопрос остается без ответа, потому что я его не задаю. Попал — так попал. И как Марина отреагирует на эту новость? Она и так не в восторге от того, что я нянчился со сводной сестрой в клубе, теперь нужно отвозить ее в университет. Надеюсь, не каждый день.

Вот тебе и доброе утречко от любящей семьи. Хорошо, что мама не видит этот позор.

Разве нашу семью можно назвать любящей? Папа хочет сделать из меня покорного слугу для своей многомиллионной винодельни, мачеха лишь поддакивает ему, а сестренка… Ладно, это отдельная история. Она просто меня бесит. Приехала вся такая невинная, притворяется милашкой с проблемами, а сама пощечины раздаёт.

После завтрака звоню Марине и предупреждаю, что сегодня вечером опоздаю на ужин к ее родителям и… жду. Малявка, как и раньше, не показывается в столовой. Видел ее пару раз на террасе, но ближе к вечеру. В руках держала какую-то папку и карандаш. Интересно, где ее сейчас носит? Может…

Почему я сразу не догадался? Она сидит на террасе с чашкой какао и смотрит вдаль. Расслабленно, умиротворенно, словно это единственное место, где ей комфортно. Как она здесь что-то видит? Солнце ещё не взошло. Но не это главное. То есть мне нужно ждать, пока она насладится «красотами» нашего двора? Я так на тренировку опоздаю!

— Эй, мелкая! — выкрикиваю, появляясь внезапно. Она вздрагивает и едва не проливает на себя остатки какао.

— Ты меня напугал!

— Ага. Одевайся.

— Куда? Время только восемь, — она недоуменно оглядывается.

— Я на тренировку опаздываю. Поехали.

Она вопросительно смотрит на меня ещё несколько секунд, приподняв белые брови, затем молча поднимается с кресла и направляется в свою комнату, кинув:

— Буду через пять минут.

Пять минут. И она действительно садится в машину полностью собранная и готовая к университетским будням. Какая пунктуальная. Едем молча. Я внимательно смотрю на дорогу, она — в боковое стекло. А с ней очень удобно ездить. Не мешает, не ерзает, не отвлекает внимание, не просит сделать музыку потише. А я люблю слушать на полной громкости, чтобы ударные треков слышали все вокруг. Марине обычно не нравится, а этой девчонке как будто плевать. Она вообще выглядит отстраненной, безэмоциональной. Странная она.

Черт! Откуда здесь пробка? Я же опоздаю на тренировку! Тренер не любит, когда мы задерживаемся непонятно где.

— Не ругайся и не бей руль, — замечает она, когда я обрушиваю кулак на кожаную баранку.

— Если бы ты опаздывала, я бы на тебя посмотрел.

— Я тоже опаздываю.

— Правда? Дома мне показалось иначе.

— Я просто не хочу идти на первую пару, — объясняет «сестренка», и мне почему-то становится интересно почему. Но какое мне дело?

— Ты не только нахалка, но ещё и прогульщица, — ухмыляюсь я.

— Я. Не. Нахалка.

Машины не двигаются на чертовом Рублево-Успенском шоссе. Пользуясь случаем, поворачиваюсь к девчонке. С виду она такая же отстраненная, как и раньше. Такое же кукольно-каменное лицо, аккуратные черты не двигаются, полные губы расслаблены, чуть приоткрыты, взгляд направлен на лобовое стекло, не глядит на меня. Но я замечаю, что ее белоснежные кулачки с силой сжимают легкую ветровку.

Почему из-за этого грудь стискивает, не позволяя до конца наполнить легкие кислородом?

— Пробка рассосалась, тебе надо ехать.

Действительно, передо мной полно свободного места. Еще немного, и сзади начнут сигналить. Кажется, я потерялся во времени, засмотрелся на эту белобрысую. Эльза, значит? Она и правда похожа на героиню из мультика, только взгляд совсем не веселый, а наоборот — отстранённый, будто она существует в другом измерении.

Ладно, черт с ней. Лучше бы подумал, что сказать тренеру в оправдание. «У нас была пробка», — не сработает от слова совсем. Заставит бежать лишний круг или даже два. Это только на пользу: хоть проснусь нормально и выкину из головы эту девицу.

Разве она находилась в моей голове? Нет. Никогда. Но после клуба я не мог не вспоминать ее испуганные глаза, которые моментально стали яростными.

— Зачем ты вчера вмешался? — внезапно нежный и тихий голос внедряется в сознание вместе с гитарной партией. Я едва слышу вопрос, даже звук убавляю, чтобы понять, что она говорит своим эльфийским голоском — настолько тихим он кажется.

— Потому что ты позорила нашу семью.

— Как? Появившись в клубе на встрече одноклассников?

Она не кричит, не обрушивает на меня тираду. Ее взгляд всё так же прикован к лобовому стеклу, а белоснежные ладони аккуратно сложены на коленях. Не смотрит на меня, словно говорит сама с собой, но я знаю, чувствую, что вопрос адресован мне.

Какая встреча одноклассников может быть в клубе в такой поздний час? Я не видел ни одного ее знакомого, ее никто не ринулся спасать, кроме меня. Врет. Нагло врет.

— Ты была одна.

— Не одна, — парирует она.

— Ах, да, ты стояла с тем пьяный придурком. В следующий раз я не приду на помощь, если тебе так хочется. Со своими проблемами будешь разбираться сама.

— Из-за тебя меня наказали, — теперь голос звучит подавленно, что на мгновение задевает что-то в груди. Расстроенную струну гитары, на которой давно не играли. М-да, тупое сравнение. — Если бы ты ничего не сказал родителям…

— То это сделали бы папарацци, — продолжаю за ней. — Скажи спасибо, что я вмешался и избавил нашу семью от нового скандала.

В ответ она молча отворачивается к окну. Отлично! Так даже лучше. Снова включаю музыку на полную громкость и еду в центр. Остальной путь проходит в тишине. Я не собираюсь выяснять отношения, а она не спешит снова завести беседу. Ну, может, что-то и говорит, но я не слышу этого за басами. Люблю слушать музыку по дороге. Она расслабляет, не напрягает, не заставляет задуматься о своем поступке.

К университету подъезжаю через полчаса. Останавливаюсь возле главного входа и жду, когда девчонка выйдет. Надеюсь, эта напряженная езда больше никогда на меня не свалится. Пусть папа сам возит любимую падчерицу, а меня оставит в покое, иначе я сойду с ума с этой белобрысой.

— Ты не сказала спасибо, — напоминаю я, когда она открывает дверь и выскальзывает из салона.

— Лучше бы ты молчал, — кидает она и хлопает дверью.

Резко выруливаю от университета с громким визгом потертых шин и всю дорогу до стадиона не могу выкинуть ее слова из головы.

Лучше бы ты молчал…

— То есть твой сводный брат сначала тебя спас, затем накричал, а теперь подвозит до университета и обратно? — спрашивает Алена, округлив темные глаза до невероятных размеров.

— Наверное, да, — отвечаю, глотнув немного какао из чашки.

Сегодня совсем нет ветра, но дождь время от времени накрывает пригород Москвы. Но мне не холодно, свет не давит на глаза, а здесь очень уютно, и подруга тоже оценила. Главное, чтобы мама не узнала, что я вожу сюда Алену, пока ее и Григория Викторовича нет дома. Я наказана, запрещено даже общение с подругой вне университетских стен.

— Обалдеть. Ну, ты и попала. Я давно говорила, что тебе пора найти работу и жить отдельно.

— Ален, кому я нужна? — устало спрашиваю подругу. — С моим «идеальным» зрением, светочувствительностью и отсутствием высшего образования, максимум, я могу рассчитывать на подработку курьером. И то не факт, что меня возьмут. Мама не позволит…

— Опять ты за свое! Всё жизнь себе портишь! Я бы давно сбежала.

Знаю, подруга, но ты не я.

Я никогда не стану тобой, никогда не смогу противостоять обществу, родным, близким. Не в силах. Не выходит. Каждый раз, когда я чувствую хоть какое-то напряжение и несправедливость, тут же пытаюсь рассмотреть ситуацию с другой стороны.

Может, мама специально отправила меня учиться на юриста, чтобы у меня была подушка безопасности в будущем?

Может, мама специально наказала меня, чтобы я не влипла в неприятности снова?

Может, мне так будет лучше?

Эти вопросы я задавала много раз, но приходила к одному и тому же выводу. Так. Будет. Лучше.

Честно сказать, перемены за последний месяц меня не особо впечатлили. Складывается ощущение, что жизнь специально дает мне пинок под зад и отказывается протянуть руку помощи, даже когда я нахожусь на грани падения в пропасть. Ладно, я утрирую. Это всего лишь временные трудности, не более того.

Белые стены, наглый сводный брат, наказание…

Когда этот кошмар закончится?

Однажды я попросила у мамы разрешения пожить в старой квартире. Все-таки я взрослая, самостоятельная. Сама могу ухаживать за собой: готовить еду, покупать одежду, убираться в доме. Раньше меня это не останавливало. Зачем мне жить с ней и ее новым мужем? Но я получила категоричный ответ:

— Эльза, мы семья, а семья должна быть всегда вместе! Не нужно разрушать нашу идиллию.

— Мне некомфортно здесь. Мне слишком светло.

— Тогда попроси у Риты найти темную комнату в доме.

— Но…

— Нет! — строго чеканит мама. — Никаких переездов. К тому же эта квартира скоро отойдет Данечке, ему она нужнее.

Если идиллия — это завтраки без меня, белые стены в моей комнате при светобоязни и полное игнорирование со стороны нового «папочки», то вряд ли данное слово подходит. Спорить не стала, даже выпрашивать другую комнату не увидела смысла. Они все белые как мел и давят на глаза сильнее, чем моя, а перекрашивать стены мне запрещено. Я нашла другой выход: попросила нашу домработницу Риту найти темные шторы. Она лишь вежливо улыбнулась и к вечеру того же дня выполнила мою просьбу без лишних вопросов. Наверное, это единственный человек в доме, который меня понимает.

Через час темные шторы прикрыли белые стены комнаты. И знаете, мне стало намного легче. Белый цвет теперь не давит на глаза, а я могу спокойно находиться здесь. Жалко, что в ванной так нельзя сделать, а в гардеробной я спокойно себя ощущаю в бежевых оттенках.

Говорят, перемены всегда к лучшему, но сейчас мне кажется, что это не всегда так.

Этого «лучшего» больше никогда не будет.

— Эльза, ты опять спишь? — звонкий голос подруги вытаскивает меня из воспоминаний последних дней.

— Ты что-то говорила?

— Мне идти надо. Ватрушкин пригласил на свидание, — она мечтательно закатывает глаза.

— Ты серьезно? — приподнимаю удивленно брови. — Ты — и пончик Ватрушкин?

— А что такого? Он приятный парень, в глубине души симпатичный.

Ключевое слово: в глубине души. Но я вежливо помалкиваю. Если подруга настроилась решительно, то вряд ли ее остановят мои слова о «привлекательности» бывшего одноклассника.

Мы допиваем какао, которое принесла нам Рита, и покидаем террасу. Надеюсь, никто не увидит подругу. Рита будет молчать, другие тоже не проболтаются, потому что авторитет Риты важен для всех работающих здесь. Но главное, чтобы нас не застал…

— Добрый день, Даниил Григорьевич, — официально здоровается Рита с моим братом, когда мы подходим к прихожей.

Вот дьявол!

— Добрый, Рита, — устало произносит «братец», в то время как я молюсь всем богам, чтобы он быстро взбежал по лестнице наверх, как делает это обычно. Но…

— Этот красавчик твой сводный брат? — удивленно интересуется подруга, причем настолько удивленно, что нас пронизывает взгляд зелено-серых глаз. Черт! Вот и застукали.

Даня внимательно окидывает взглядом сначала меня, затем подругу. В отличие от меня, Алена вовсе не напряжена. Блин, я же говорила ей, что лучше не привлекать внимание моей новой семьи, а она вместо того, чтобы тихо уйти, стоит на месте и улыбается как дурочка.

— Как ты думаешь, он свободен? — тихо шепчет она мне на ушко.

Но ответа не требуется: через пару секунд в дом заходит очаровательная брюнетка с яркими полными губами и хватает за руку «братика». Облом, Ален.

— Давно я не была у тебя дома, милый. — Она отдает Рите легкое пальто, затем целует Даню в щеку. По-собственнически, словно нас с подругой не существует. Однако взгляд Дани не отрывается от нас. От меня.

Самодовольное выражение его лица не исчезает. Он словно злорадствует, что вновь поймал меня с поличным и вот-вот сдаст родителям. Гад. Ему повезло, он имеет право спокойно гулять по улицам столицы, несмотря на непогоду, радоваться жизни, заниматься любимым футболом.

— Вы долго собираетесь тут торчать? — внезапно обрушивается на нас Даня.

— Она уже уходит, не переживай.

Подталкиваю подругу к выходу, но она почти не сдвигается с места. Только хорошие пинки помогают вытолкнуть Аленку из дома. Последнее, что я слышу от нее, это быстрый шепот:

— Он, конечно, красавчик, но козел тот еще.

И покидает наш дом, скрывшись за воротами особняка.

Не хочу поворачиваться лицом к Дане, который наверняка пронизывает меня своим сканирующим взглядом. Вдохнув побольше воздуха, я прохожу мимо брата и его подружки обратно на террасу. Лучше посижу немного там и дорисую портрет, который оставила, когда пришла Алена.

В спину не летят нелестные высказывания, угрозы пожаловаться родителям. Ничего из этого. Удивительно. Теперь можно выдохнуть.

Сегодня вновь нет солнца, дождь только что закончился. Я, укутавшись пледом, сижу с новой чашкой какао (спасибо Рите) и альбомом. Все курсовые готовы, домашнее задание не нужно делать, так что имею право расслабиться.

Единственное место в доме, где я могу чувствовать себя умиротворенно, где меня никто не беспокоит, не встревает, не мешает. Маме здесь холодно, Григорий Викторович почти всегда сидит в кабинете, а Даня просто не заходит.

Надо купить новый альбом. Осталось пара пустых страничек. Сегодня, может, что-то нарисую. К примеру, свою довольную подругу или новый дизайн маминого свадебного платья.

Или серо-зелёные глаза, которые периодически меняют цвет…

Да, их цвет зависит именно от настроения и присутствия злости. Я заметила это на неделе, когда Даня подвозил меня до университета как личный водитель. Вряд ли ему понравилась эта идея, да и у меня не было выбора. Сначала мы ссорились, затем ездили молча всю неделю. И меня эти поездки раздражали, как ничто на свете.

Если мама хотела таким образом меня проконтролировать, то попытка не удалась. Даня порой задерживался на своих тренировках или же вызывал такси и сажал меня, а сам уходил по своим делам. Каким? Мне плевать. Я уже говорила, как раньше уже не будет.

Может, в ближайшем будущем что-то изменится к лучшему?

Через несколько часов заглядываю в альбом. На одном рисунке черно-белый взгляд в карандаше, а на втором — профиль за рулем. То, как он хмурится, когда нас подрезают, сжимает руль, как красивый рисунок выпуклых вен украшает мужское предплечье.

Черт!

Почему на белых листах нарисован он? Почему Даня, а не кто-то другой? Я даже не задумывалась, когда наносила штрихи! Вдруг кто-то увидит? Что тогда подумают обо мне? Или…

— Данюша, тебе просто нужно согласиться! Зачем все портить? — слышу издалека тонкий женский голос. Кажется, он принадлежит той длинноногой брюнетке, с которой пришел мой братец.

— Я сказал — нет! Ни отец, ни ты не заставите меня подписаться на этот бред!

Черт, почему они подходят сюда? Или не подходят? Но их голоса слышны очень близко, словно они стоят в нескольких метрах от меня. Так оно и есть. Поворачиваю голову вправо и вижу, что на заднем дворе позади гаража стоит Даня вместе со своей девчонкой.

— Дань, ну что тебе стоит согласиться с отцом? — отчитывающим тоном произносит та самая брюнетка.

— То, что я не маленький мальчик! — выкрикивает Даня. Впервые слышу его голос таким дерзким, громким и наполненным яростью. — Я сделал прекрасную карьеру футболиста, иду в гору, приношу большие деньги и славу нашей стране! Меня не интересует этот гребаный бизнес! Пусть сами с ним разбираются.

— Но Даня… Ты расстраиваешь родителей.

— Марин, уходи!

— Даня, я…

— Оставь, я сказал!

Я вижу, как она пытается сделать шаг и приобнять его, но Даня тут же отходит назад. Эта игра не продолжается долго: она резко разворачивается и покидает «место происшествия». Едва слышный шум открывающихся ворот заглушает стук быстро бьющегося в груди сердца. Никогда не была сплетницей и чужие разговоры не подслушивала, но тут я невольно становлюсь свидетельницей выяснения отношений.

— Классные рисунки, — бархатистый голос, полный равнодушия, заставляет меня вздрогнуть.

Когда он успел сюда прийти? Я отвернулась всего на пару секунд, а Даня уже сидит передо мной на месте Алены с сигаретой в руках. Он выпускает дым из уст, глядя на меня так, словно впервые видит. Зачем он сидит здесь, если не выносит меня? Не хочу знать ответ на этот вопрос, мне нужно просто уйти. Просто сбежать, запереться в комнате с занавешенными стенами и в ближайшее время никого не видеть. Однако желание оказаться одной перебивает страшное понимание:

В альбоме он…

Черт!

Чувствую, как щеки наливаются краской.

— Скажи, твою мечту когда-нибудь рушили? — продолжает Дан, не дождавшись моего «спасибо». Стоит вообще сейчас что-то говорить? Наверное, да, учитывая, как выжидающе он глядит на меня.

— Нет.

— Ты все время сидишь здесь и рисуешь, но при этом учишься на юриста. Зачем тебе это?

Не знаю…

Я не особо люблю юриспруденцию, но мама сказала, что это очень перспективная профессия. Не скажу, что я скучаю на парах и терпеть не могу вуз, но и дикого восторга от обучения не получаю. Зарисовки фигур или абстракции в альбомах доставляют больше удовольствия.

— Я многогранная.

— Тогда бы ты помимо рисунков сидела с учебниками. Не думаю, что тебе нравится учеба.

Почему он делает такие выводы? Исходя из своего опыта? Он не видел меня в комнате, практически не заходит ко мне, как и я к нему. К чему эти слова? Мы совсем разные. Из разных миров, с разными интересами. Что у нас может быть общего?

— Какое тебе дело?

— Просто пытаюсь понять людей без мнения, — хмыкает он.

— У меня есть свое мнение!

— Но ты предпочитаешь следовать чужим правилам, а не гнуть свою линию.

В его словах я совсем не чувствую агрессии или злости. Они звучат как констатация факта. И, как бы я сейчас ни ненавидела его, вынуждена мысленно согласиться. Между нами впервые за все время знакомства сквозит спокойствие и умиротворение, он будто открыл часть души мне, малознакомой сводной сестре.

— К чему ты?

— Неважно.

Даня резко бросает недокуренную сигарету в пепельницу, тушит ее и покидает террасу. Почти покидает, нарушая устоявшийся баланс между нами.

— Мне жаль, что тебе приходится все это терпеть.

Мне тоже жаль…

— Милая, ну почему ты такая неуклюжая? Сколько можно? В красный чемодан нужно положить хрупкие вещи, а в белый — одежду! — вскрикивает мама, когда я пытаюсь закрыть чемодан.

— Какая разница?

— Что значит какая? Мы можем перепутать их и отправить в ресторан твое шмотье! Думаешь, гостям нужно его видеть?

О, нет! Избавьте меня от этого счастья. В этом случае я солидарна с мамой и не желаю больше спорить. Что ж, труды последнего часа летят к чертям, придется перекладывать вещи. Черт!

Эта свадьба когда-нибудь сведет меня с ума. То нужно помочь маме с выбором аксессуаров, то подобрать платье для подружек невесты, то магическим способом избавить от своего присутствия, чтобы не мешалась. В последнее время мы все отдаляемся и отдаляемся друг от друга, и чем больше времени мы проводим здесь, в этом чересчур светлом доме, тем более чужой я себя ощущаю. Меня не ждут, не спрашивают, как прошел день, не интересуются табелем успеваемости, как раньше.

Я сваливаю все на подготовку. Свадьба через неделю, сегодня мы должны улететь на Мальдивы всей семьей на частном самолете. Остается собрать вещи, закончить с приглашениями и дождаться, когда Даня отыграет последний матч сезона перед каникулами. Родители спланировали все заранее, я договорилась с деканом о двухнедельном «окне», пообещав, что быстро догоню группу. Странно, что он согласился без тени сомнения, но у меня складывается ощущение, что с ним заранее побеседовала мама.

— Марта, Эльза! Вы здесь? — кричит у дверей моей комнаты Григорий Викторович, но его статную фигуру я не вижу.

— Да, Гришенька! — выкрикивает мама, и мужчина проходит к нам, в гардеробную, где я аккуратно вытаскиваю из одного чемодана коробки с хрусталем и перекладываю в другой. Строгий взгляд окидывает нас с мамой. Точнее, маму, меня лишь мельком оглядывают, не обращая почти никакого внимания. — Я бьюсь над неуклюжестью своего ребенка! В кого я ее родила…

— Успокойся, дорогая. У нас полно времени. — Мужчина обнимает со спины мою миниатюрную маму и оставляет целомудренный поцелуй на ее макушке. Впервые я вижу их такими домашними, спокойными, впервые замечаю проявление ласки со стороны Григория Дмитриевича. Обычно он очень сдержан.

Или они так же милуются за завтраком в столовой без меня?

— Ага, полно. Самолет готовят?

— Да. Игорь уже проверяет джет.

— Отлично! Это будут лучшие дни в моей жизни.

Это буду самые худшие дни в моей жизни…

Много солнца, много белого песка, много крема с защитой не менее пятидесяти и постоянное ношение солнцезащитных очков. Головная боль всех альбиносов. Я хотела сказать маме, что такой климат повлияет на меня не очень хорошо, но не хотела расстраивать ее. Она так ждала свадьбу, планировала все до мелочей самостоятельно, без помощниц, я не могу лишить ее этой радости.

Я как-нибудь переживу эти дни в закрытом помещении…

Крем на месте, две пары очков тоже, длинные туники и платья в пол, в которых не будет жарко, но которые спасут меня от палящего солнца, лежат на своих местах. Хрупкие коробки переместила в другой чемодан, теперь можно ехать. Матч у Дани скоро должен закончиться, его привезут сразу в аэропорт.

— Эльза, ты готова? — строго спрашивает мама.

— Да. Сейчас только вещи спущу.

— Ага… — и покидает комнату. Я думала, она или Григорий Викторович помогут спустить два чемодана, полтора из которых не мои, но приходится справляться самой: остальные заняты родительским багажом.

В машину мы рассаживаемся быстро, прислуга погружает чемоданы, но я не успеваю залезть в салон, потому что…

— Да! — рявкает неподалеку от меня Григорий Викторович, когда ему звонят на мобильный. — Что значит в больнице? Какая, к черту, больница? У меня самолет через час!

Внимательно вслушиваюсь в разговор, стоя перед открытой задней дверцей. Сердце замирает в ожидании последующего ответа мужчины и окончательно готово остановиться, когда он произносит, глядя на меня:

— Эльза, ты поедешь в больницу с Анатолием.

— Что? — удивленно смотрю на хмурое лицо будущего отчима.

— Даниил в больнице. Тебе нужно его проведать.

Эм… почему я? Мы не кровные родственники, не родные люди и даже не друзья. Один серьезный разговор пару недель назад ничего не изменил в наших отношениях. Если мы прекратили ссориться и мысленно ненавидеть друг друга, это не значит, что я буду лететь к своему «братику» на всех парах.

— Почему я? Думаю, ему хочется увидеть своего…

— Эльза, ты слышала, что тебе сказали? — встревает мама, из ее глаз на меня смотрит заостренная сталь. — Садись к Анатолию и езжай в больницу! Нас ждет самолет! Мы не можем отменить рейс!

Вы можете позвонить пилоту и сказать, что не полетите…

— Когда выйдете из больницы, позвони нам, мы пришлем за вами самолет.

С этими словами родители садятся в загруженную машину и отъезжают. Мы остаемся во дворе с Анатолием, который глядит на меня сочувствующе, будто понимает, что я ощущаю сейчас. Я не смотрю вслед уезжающей машине родителей, не пытаюсь анализировать такой расклад событий. Мне остается только подчиниться и поехать в больницу через московские пробки.

Как ни странно, волнение не охватывает меня по пути, слезы обиды не скатываются по щекам, а грудь не сдавливает прессом. Ведь в этом есть и нечто положительное: я проведу на солнце на один день меньше.

— Здравствуйте, — здороваюсь с медсестрой из регистратуры частной клиники, куда меня привез Анатолий. — К вам сегодня поступил Даниил Богатов. Он…

— А, наш футболист? Он на операции, вам лучше подождать.

— На какой операции? — спрашиваю, недоуменно уставившись на девушку, которая очень неохотно отрывается от телефона и глядит на меня сквозь наращенные ресницы.

— У Богатова сложный перелом ноги. Осколков много. Вы что, трансляцию не смотрели? Там повтор показывали раз десять.

— Я…

— Ой, ясно. Операция сложная, закончится нескоро, к пациенту можно будет зайти только завтра. Езжайте домой и выспитесь. С ним все будет хорошо.

Зато со мной все будет плохо…

Никогда не думал, что смогу так сильно напиться. До головной боли, до ломоты в костях, до тошноты. Не представляю, как я мог опуститься до этого! У меня завтра матч, нужно быть собранным и трезвым, а я…

Едва открываю глаза, преодолевая непомерную тяжесть век, и понимаю, что нахожусь не в своей комнате с темным зеркальным потолком. Справа от меня не светит солнце, окна балкона не открыты настежь, как я люблю. Белый цвет помещения ослепляет, а пикающие приборы заставляют напрячь слух. Я в больнице? Что я здесь делаю? Вряд ли напился до беспамятства.

Воспоминания важного матча отдельными картинками мелькают в голове. Вот мы выбегаем на поле, знакомимся с соперниками, затем окидываем фанатов взглядом, а на пятнадцатой минуте кто-то отнимает у меня мяч, сильно ударив по ноге. Единственное, что я помню, это дикая боль, от которой появляются огненные пятна перед глазами.

После меня поглотила темнота, из которой, казалось, я никогда не выйду…

— Милый, ты проснулся? — чересчур громко спрашивает знакомый женский голос. Пытаюсь сфокусироваться на темном пятне надо мной, получается не сразу. Первыми появляются четкие полные губы, затем обеспокоенные глаза.

— И тебе привет, Мариш, — растягиваю губы в улыбке, насколько позволяют силы. — Что со мной произошло?

— Тебя сильно ударили по ноге, сделали сложную операцию.

— Операцию? — удивленно смотрю на девушку.

Марина ничего не говорит, просто кивает головой и переводит испуганный взгляд на правую ногу. Перевожу глаза туда же и…

Кажется, я попал.

На ноге стоит какая-то железная штука. Она охватывает голень, а в кожу воткнуты какие-то иглы. Черт возьми, что со мной произошло?

— Это просто п-перелом, дорогой, — произносит Марина, чуть заикаясь.

Не могу ничего сказать в ответ. Слова застревают в горле, слабость не позволяет четко сформулировать мысль. Не позволяет осознать реальность происходящего. Если перелом настолько серьезен, что на меня надели какую-то штуку вместо гипса, то мне придется бросить футбол на полгода как минимум! Черт!

Кому я сделал больно, что судьба наказывает меня так жестоко?

— Ты все выдержишь, я верю в тебя.

— Ага.

— Я позову доктора, милый. Мне пора уходить, — она разворачивается ко мне спиной, только сейчас замечаю небольшую дорожную сумку в ее руках.

— Куда?

— У меня самолет через два часа. Я улетаю в Милан на шопинг.

— На шопинг?

— Ну да. Я не могу его отменить! Прости, дорогой. Я приеду через две недели и привезу тебе много красивых футболок. Вот увидишь, они тебе понравятся. — Девушка подходит ко мне, оставляет поцелуй на лбу и покидает палату. Говорят, в лоб целуют покойников, именно им я ощущаю себя сейчас.

Мертвецом, которому суждено лежать всю жизнь…

После ухода Марины я ощущаю лишь пустоту. Даже аромат ее духов выветривается вслед за хозяйкой, остается только запах медикаментов. Он проникает внутрь меня, окончательно пробуждает своей резкостью и моей ненавистью к лекарствам. Я ненавижу больницы, ненавижу места, где тебе сообщают о неполноценности и тыкают этим в лицо.

— Доброе утро, Даниил, — в палату заходит женщина в маске и белом халате, в руках у неё планшет. — Как себя чувствуете?

— Прекрасно!

— Жаль. Сегодня я испорчу вам настроение, — улыбается женщина сквозь маску.

— Я пару месяцев не смогу играть за нашу сборную. Спасибо, утешили.

Женщина какое-то время глядит сначала в планшет, затем на меня, будто я соврал ей. Но Марина сказала, что мне сделали операцию на ноге. Учитывая больничный, восстановление, физиотерапию и ускоренную реабилитацию, я застряну в этих стенах от силы на полгода.

— Мне жаль, Даниил, но ты никогда не сможешь играть в футбол.

— Что? — спрашиваю, удивленно уставившись на врача. Если бы она стояла ближе, а у меня оказалось побольше силёнок, то я бы схватил ее за шкирку и попросил рассказать в подробностях. Силой. Чтобы не смела врать или оправдываться.

— У вас осколочный перелом голеностопа и голени. Вам придется пройти длительное восстановление и забыть о спорте. Вы можете поддерживать форму, ходить в спортзал, когда восстановитесь, но о футболе можете забыть.

Слова доктора больше похожи на приговор. Последняя надежда, за которую я держался, сгорает в адском пламени, тонет в Мертвом море.

Я мечтал о футболе с самого детства. Ходил во все секции, куда меня водила мама, был лучшим в команде. Я хотел стать тем, кем являлся до травмы, всю жизнь стремился к этому, а сейчас лишился в один миг.

Девушка бросила, от футбола я вынужден отказаться. Класс. Еще родители черт знает где. Наверное, отец сейчас зайдет и тут же начнёт говорить о том, что мне нужно возглавить компанию. Он не скажет ничего о травме, наймёт лучших врачей, если ещё этого не сделал, поставит на ноги и введёт в курс дела уже на следующей неделе, когда я перестану чувствовать себя овощем.

Он не станет сочувствовать мне, как мама…

— Мы введем обезболивающее, вам станет легче. Если появится сонливость — не пугайтесь. Поправляйтесь.

Не знаю, когда и кто вводит мне лекарство, но боль так и не проходит. Она связана отнюдь не с травмой, как многие могут подумать, а с эмоциональным состоянием. Хотя мне кажется, что они срослись воедино, когда врач поставила диагноз, вынесла приговор, который я буду переживать всю оставшуюся жизнь.

Двадцать пять лет я стремился к успеху, а потерял все в один день.

— Дан…

Словно издалека до меня доносится аккуратный ангельский голос. Я еще не хочу спать, пытаюсь сфокусироваться на обладательнице голоса, но мне это не нужно: я узнаю его, несмотря на то, что слышу так редко.

Эльза осторожно садится неподалеку на стул, прищуривается. Не хочу спрашивать, что она здесь забыла с сочувствием на лице. Она не смотрит на меня, не смотрит на ногу, обколотую спицами. Зачем тогда пришла? Родители послали? Наверное. Вряд ли она пришла бы по своей воле.

— Как ты себя чувствуешь? — деликатно спрашивает она, подняв прозрачно-небесные глаза на меня.

— Мне сломали голеностоп, поставили крест на карьере футболиста, а девушка уехала на шопинг на целый месяц. Как ты думаешь, как я себя чувствую? — сквозь усталость из моих уст звучит резкость.

Черт возьми, не смотри на меня так испуганно! Я имею полное право злиться на эту чертову несправедливость! Я шел к своей мечте столько лет, а ее оборвали на одном поганом матче! Я не смогу выйти на поле! Никогда! А ты смотришь на меня снисходительно-испуганно, будто кричишь, что я это заслужил, но боишься сказать вслух!

— Мне жаль…

— Что тебе жаль? Что я лежу в больнице? Что на меня нацепили эту хрень? — показываю на аппарат на ноге. — Или что я лишился мечты? Да хватит уже щуриться! — выкрикиваю внезапно. Только кому? Ей или себе?

— Я не могу на тебя смотреть, — вздрогнув, отвечает девчонка.

— Что, настолько страшный?

— Нет, ты лежишь в белой палате и на белом постельном белье. Мне больно смотреть на белый цвет.

Почему больно? Как может быть больно смотреть на стены или на постельное белье? Ничего не понимаю. Однако мозг постепенно расслабляется, а веки начинают тяжелеть. Доктор сказала, что обезболивающее скоро подействует, и я захочу спать. В глубине души мне хочется надеяться, что эта ситуация — плохой сон, а я проснусь завтра и выйду на поле за свою страну. Самообман никогда не помогал мне. Но может, сейчас самое время?

— Мне правда жаль, Дан…

Это последнее, что я слышу перед тем, как погрузиться в царство Морфея. А последнее, о чем я задумываюсь, что этот нежный голосок, полный сожаления и боли, впервые зовет меня Даном.

Как я когда-то попросил…

Он красивый, когда спит. Всегда был красивым, надо признать, каким бы непереносимым ни был и как бы я ни ненавидела мир, который окружает нас, ни проклинала судьбу, которая заставила меня прийти сюда и слушать размеренные пиканья приборов. Вру. Не судьба дала пинок и приказала приехать в частную клинику, а родители.

Мама позвонила с Мальдив на следующий день и попросила приглядеть за «братиком». Почему не прилетели сами? Не знаю. Мама что-то упомянула о плохой погоде и постоянных дождях. Они даже свадьбу хотят отложить. Странно, если честно. Гугл сказал, что на Мальдивах никаких аномальных осадков нет, весь день светит солнце, а волны спокойно омывают побережье.

Белые стены ослепляют. Еще немного, и я достану из рюкзака солнцезащитные очки — настолько сильно белый давит на глаза. Лицо Дани остается таким же спокойным и невозмутимым, но стоит ему проснуться, на смену спокойствию придёт боль. Боль, которую ничем не утолить.

Помню, как подошла к медсестре на следующий день после первого посещения и задала один вопрос:

— Он поправится?

— Скорее всего, да, но выйти на поле больше не сможет.

Это приговор. Вердикт, который ничто не сможет изменить, даже если я пойду в церковь и буду стоять на коленях ночами. Знакомое чувство разочарования и обиды накрыло меня в тот день. Я даже не злилась на резкость братика. Забыла все недопонимания, ссоры, угрозы, оскорбления. Мне было искренне жаль его.

Потому что я знаю, каково это — расстаться с мечтой всей жизни…

Зарисовки получаются очень милыми. Аленка сказала, что мои скетчи пора выставлять на выставке, но я все время отказываюсь. Кому я нужна со своими карандашными набросками?

— Д-доброе утро, — хрипловато-сонным голосом произносит Даня, приоткрывая глаза. — Который час?

— Уже три. Ты проспал больше суток, — улыбаюсь я.

Вчера я приехала рано утром после операции. Толя быстро довез меня, напоследок взглянул с жалостью через зеркало заднего вида. Я уже говорила, что он понимает меня, как никто другой. Сегодня мы договорились выехать позже, и правильно сделали. Я просидела около часа в палате в ожидании, когда Дан проснется.

— Почему ты здесь? Где родители?

— Они на Мальдивах. Вылететь не могут из-за плохих погодных условий.

— Плохие погодные условия? На Мальдивах? — усмехается он, закатив глаза. — А я уж думал, папа захочет приехать и прочитать нотацию. Свадьба для него важнее.

— Не вини их, они правда не могут.

— Просто ты плохо разбираешься в людях. Мероприятие на сто человек, приедут влиятельные инвесторы. Такое нельзя отменять.

Сомневаюсь в его словах, но вслух ничего не говорю. Родители не такие жестокие, чтобы бросить своих детей на произвол судьбы, когда у кого-то из них такая беда. Они так не поступят.

— У тебя телефон с собой? — внезапно спрашивает Даня.

— Ну да.

— Дашь на пять минут?

Не совсем понимаю, для чего ему телефон, но все же отдаю гаджет брату. Даня несколько минут что-то ищет, затем разворачивает экран и показывает мне.

— Смотри.

На фотографии наши родители. Мама в свадебном платье, которое выбрала не так давно, и Григорий Викторович в смокинге. Они счастливо улыбаются на камеру. Точнее, улыбается мама, а Григорий Викторович лишь слегка растягивает уголки губ. Позади них лазурное море, под ногами — белый песок, видно кое-кого из гостей.

«Не верю!», — первое, что возникает в голове. Однако против фактов не попрёшь, и Станиславский заведомо проигрывает в этой борьбе. Верю. Моя мама и отчим, которые хотели отложить свадьбу из-за травмы Дани и не смогли вылететь в Москву, когда он попал в больницу.

Они не смогли остаться, когда нам сообщили страшную новость…

Когда мир перед глазами рушится постепенно, ты морально готов принять это. Тебе посылают информацию определенными кусками, фрагментами, проблемы решаются по мере их поступления. Но когда с глаз резко срывают розовые очки и разбивают их о мокрый после проливного осеннего дождя асфальт, ты теряешься. Внезапность, неизвестность и неготовность принять мир таким, каким он является, очень пугает.

Меня пугает.

— Они не просто так оставили тебя, — тихо начинает Даня. — Ты была лишней на их празднике.

— А ты?

— А я неудачно сыграл матч, — горько усмехается он.

Мне больно смотреть на него — уязвимого и раненного. На грусть в болотно-серых глазах, на ногу, прикрытую одеялом. Знаю, что там стоит железная штука, фиксирующая кости. Он не заслужил такой участи, как бы я ни относилась к его существованию. Никто не заслужил.

— Вы выиграли, Дан.

Вчера впервые ввела в поиске запрос о футболе. Никогда не интересовалась им, пока не узнала, что «братик» в больнице.

— Можешь не поздравлять, я проиграл. Мы оба проиграли.

Он прав. Он снова прав.

Стараюсь не спрашивать себя, почему родители поступили так жестоко по отношению к нам, не пытаюсь анализировать, защитить, оправдать. Если Григория Викторовича я знаю чуть больше месяца, то маму — всю жизнь. За что?

— Знаешь, о чем я думал на матче? О радости, если на трибунах увижу отца, — внезапно говорит Даня, взглянув на меня магическими глазами. Сейчас они не кажутся размытым пятном, я представляю, что они больше зеленые, нежели серые. Он не злится, не свирепеет, не желает избавиться от меня. Почему? Трудный вопрос. — Он никогда не поддерживал меня, не приходил ни на один матч, в отличие от мамы.

— Где твоя мама?

Внезапно между нами повисает тишина. Не понимаю, почему она возникает. Дан просто не отвечает, а я не смею прервать его мысли: он думает, как ответить. Мне трудно смотреть на белые стены и белое постельное белье, трудно подсаживаться к кровати, когда он жестом просит подвинуться ближе. Но я выдерживаю давление на глаза, когда всматриваюсь в его. Внимательнее, чем раньше. Вижу их лучше, четче, но не настолько, чтобы полностью уловить тоску в промокшей зелени его взгляда.

— На Троекуровском кладбище. Уже шесть лет.

— Сочувствую.

Не это я хотела услышать, но была готова к такому повороту событий.

— Она ходила почти на все соревнования и матчи, была на каждой тренировке. Она всегда говорила, что у меня талант.

Снова ловлю себя на том, что пялюсь на его улыбку. Она не насмешливая или гадкая, вовсе нет. Скорее милая, мечтательная. Сейчас Даня превращается в мальчишку лет пятнадцати, который наслаждался жизнью и не знал, что такое боль утраты. Я бы хотела посмотреть, каким он был тогда. Наверное, счастливым.

— Теперь мою мечту отняли.

— Понимаю, — грустно вздыхаю, вспоминая свое разочарование в судьбе с горечью в груди. — В шестнадцать я хотела стать архитектором. Готовилась к экзаменам, прочитала кучу литературы, но я не прошла офтальмолога.

— Ты плохо видишь? — он удивленно вскидывает темные брови.

— Все альбиносы видят плохо, и я не исключение. Мама отвезла меня в Германию на операцию, но поправили только нистагм. Я стала видеть чуть лучше, но этого недостаточно для работы.

До сих пор вспоминаю тот отказ. Отказ, разрушавший мою жизнь. Я могла попросить маму подделать справку, прописать хорошие очки, но этого было недостаточно. Люди заметили бы ошибки в проектах.

— Не знал, что у тебя все настолько плохо. Альбиносы мило выглядят.

— Раньше ты считал иначе.

— Раньше я ненавидел тебя.

— А сейчас?

Мне почему-то хочется спрятаться от внимательных болотных глаз. От магнетических теплых лучей, которыми они согревают мое лицо. Сначала глаза, затем скулы, губы. Невольно закусываю верхнюю, улавливаю его усмешку. Даня не спешит с ответом, а я не хочу разрывать возникшую между нами гармонию.

Наверное, это называется иначе, но я не ищу название. Оно само придет со временем.

Внезапно открывается дверь, и врывается медсестра с маской на лице. Не могу точно разглядеть возраст, но вижу, как она улыбается глазами, оглядывая нас.

— Добрый день, Даниил. Нужно обработать спицы. Готовьте ногу.

— Я пойду, — выпаливаю быстро, не дожидаясь, пока снимут одеяло с поврежденной ноги, поднимаюсь с места и…

— Приходи завтра.

Нет, я не ухожу, хотя очень хочу. Оборачиваюсь и сталкиваюсь с чистой зеленью в мужских глазах. Он смотрит с надеждой, без наигранности и желания сделать гадость.

— Хорошо.

Почему мое сердце бьется быстрее? Почему нежный взгляд Дана проникает глубже в мою душу, чем я хочу? И почему он не отпускает меня? Столько вопросов, но я не нахожу других ответов, кроме одного. Мы оказались в одной лодке и нуждаемся друг в друге. Как знакомые. Как люди, которым не все равно. Как… брат с сестрой.

Наши родители слишком эгоистичны. Мы остались оба у разбитого корыта. Но Дане нужна поддержка больше, чем мне, — с разбившимися розовыми очками. Он не будет чувствовать себя одиноким.

И я не буду.

Я просто киваю в ответ, и хочу развернуться, но меня снова останавливает бархатный, чуть уставший голос.

— Эльза?

— М?

— Почаще зови меня Даном.

Я и так называю, просто ты не замечаешь…

— Что нарисовала на этот раз? — устало докапываюсь до девчонки. Сидит уже час и никак не может показать, что у нее выходит. А мне интересно, между прочим.

Эльза поднимает прозрачно-голубые глаза из-за альбома, который сложила на согнутые в коленях ноги, сидя на подоконнике. Как она сказала, ей лучше сидится у окна, когда на улице пасмурно и свет не бьет в глаза, нежели на стуле, глядя на абсолютно белые стены палаты и постельное белье. Хоть я и попросил медсестер найти темное белье, стены перекрасить не могу.

— Еще рано, подожди пару минут, — отвечает она с улыбкой на белоснежном лице.

— Эти «пара минут» были пару минут назад!

— Почему ты такой нетерпеливый? Осталось совсем чуть-чуть.

Если бы у меня была возможность, я бы резко встал с кровати и отнял бы этот проклятый альбом. Но она хитрая, устроилась подальше, да еще и на подоконнике, а моя травма не позволяет делать резкие движения. Пока что.

Доктор обрадовала меня новостью. Я смогу ходить и вести полноценный образ жизни. Всего несколько месяцев реабилитации, и я стану как огурчик. Но меня это не особо обрадовало. На поле я все равно не смогу выйти, как и не смогу повернуть время вспять, чтобы увернуться от противника. Ничего не вернуть, случилось то, что случилось. Я пытаюсь смириться со своей судьбой и, лежа один в палате, пытаюсь понять, почему судьба поступила так жестоко. Я спрашивал «почему?». Но одна только постановка вопроса не решит проблему.

Наверное, я бы загнулся за эти недели, если бы не одна белобрысая особа. Она приходила каждый день. Даже когда не хотел ее видеть, даже когда боль в ноге казалась невыносимой. Я посылал ее, а затем просил остаться. Я прогонял ее, а когда она уходила, нуждался в ее внимании. Почему? Потому что чувствовал себя одиноким.

Мое отношение к сводной сестре резко изменилось. Раньше я ненавидел ее за показную невинность, не подозревая, что она на самом деле такая. Ее округлившиеся на новость о свадьбе родителей глаза, подрагивающие руки и шок на белоснежном лице расставили все по своим местам. Мне не стоит ненавидеть человека за то, что мы оказались в одной лодке, что мы слишком похожи.

Больше, чем я подозревал…

Отец с мачехой еще не вернулись с Мальдив, друзья уехали на какую-то вечеринку, парни из команды скорее обрадовались, что такой наглец, как Даниил Богатов, больше не будет играть вместе с ними. Марина пришла однажды после шопинга и расплакалась, когда увидела ногу. Ужас и страх в ее глазах дали понять, что лучше ей не появляться здесь, да она и сама не горела желанием.

— Знаешь, милый, я так не люблю запах лекарств. Меня от них подташнивает, — говорит она жалобным голосом по телефону.

После этого я сбросил звонок и брал трубку только в редких случаях, когда было настроение, а его почти никогда не было. Ключевое слово — почти.

— Ты готов? — Эльза вытаскивает меня из воспоминаний.

— Ну, давай.

Она медленно разворачивает альбом ко мне лицом и глядит на меня в немом ожидании. Она прекрасно рисует, я оценил ее талант, когда впервые увидел черно-белые рисунки, точнее, себя на них. Линии не всегда четкие, я замечал, как она прищуривается, когда рисует, и слишком близко подносит альбом к лицу. Интересно, это из-за зрения?

После того как Эльза рассказала о проблемах со зрением, я прочитал все, что связано с альбиносами, и даже больше. Именно поэтому попросил медперсонал поменять цвет постельного белья.

Интересно, как она живет в нашем светлом доме?

На рисунке я изображён анфас. Глаза закрыты, лицо умиротворенное, спокойное. Одна рука вытянута вдоль туловища, а другая закинута за голову. Губы чуть приоткрыты. Не сильно, как показывают в кино у пьяницы, заснувшего на газоне, а слегка. Чувственно, что ли, будто готов поцеловать прекрасную девушку из сновидений. Что-то меня понесло не в ту сторону. О чем я думаю?

— Я такой умиротворенный здесь.

— Ты только во сне такой спокойный, — растягивает полные, слегка покрасневшие губы в улыбке.

— И все? А за рулем?

— О, вряд ли!

— Почему это? — возмущённо смотрю на Эльзу, которая тут же строит серьезную гримасу.

— Ты слишком напряжен и зол за рулём.

Просто в те дни, когда я подвозил тебя в университет, проклинал пробки, родителей и все живое за то, что мне приходилось тратить время на тебя, «сестренка».

Однако вслух не произношу эти слова. Зачем ее обижать? Не сомневаюсь, что она поняла бы меня, однако в глубине души держала бы обиду, но никогда не показывала ее. Закрытая, как одуванчик в ночи, но раскрывается, когда наступает рассвет. Однако мне хочется постепенно раскрыть ее самому. Так я узнал, что у нас похожий музыкальный вкус, одинаковая любовь к року и ненависть к современной музыке.

— Вот ты понимаешь, что они лепечут? Ощущение, как будто им в рот прыснули лидокаин и заставили записывать трек! — возмущенно начинает Эльза. — Даже скримеры поют понятнее.

И я полностью солидарен с ней.

— Очень красиво, — улыбаюсь, глядя на карандашный рисунок. — Оставишь его мне?

— Зачем? — небесные глаза испуганно распахиваются в ответ на мою просьбу.

— На память. На что я буду смотреть ночью?

— Ночью ты будешь спать.

— А ты?

— А я буду штудировать конспекты, днем с тобой сижу.

И я рад, что хоть кто-то приходит ко мне и веселит, кроме родителей. Точнее, кроме отца. Он позвонил один раз, спросил, как у меня дела, и когда я рассказал о травме, ответил только: «Ясно». Вот и все сочувствие. Я уже говорил, что ему будет плевать на мою боль утраты и разочарование в жизни. Странно, что по телефону не заставил меня знакомиться с документами винодельни.

— Кстати, у «Скиндеров»[1] вышел новый альбом. Хочешь послушать? — беру со стола телефон и наушники в кейсе.

— Правда? — прозрачно-голубые глаза моментально выражают радость и предвкушение. — Как я пропустила релиз?

— Ты очень невнимательна, холодное сердце! — усмехаюсь в ответ.

— Я не холодное сердце! И вообще, что за дурацкое сравнение с мультиком? Мы совсем не похожи!

Еще как похожи, просто ты этого не замечаешь…

Эльза садится рядом со мной на кровать, втыкает один наушник в ухо. Мы вместе слушаем глубокие басы, ударные, вокал. То спокойный, то слишком резкий. Люблю такую музыку. Именно она дарит умиротворение и нереальный кайф. Чувствую, как она наполняет каждую мою клеточку, дарит драйв и мотивацию к борьбе.

Или дело не в музыке, а в компании?

«Сестренка» неожиданно кладет голову мне на плечо, что заставляет меня повернуться к ней. В ноздри проникает нежный аромат спелой клубники. Светлые волосы немного щекочут лицо, но я не поправляю их. Не хочу спугнуть умиротворение, возникшее между нами. Чувствую, как сердце начинает биться в такт музыке, как ее дыхание сливается с моим. Ее ладонь лежит рядом с моей. Мне стоит лишь дотянуться пальцем, чтобы почувствовать тепло белоснежной кожи. Она не холодная, как у вампиров или у той дурацкой принцессы из мультика. Я в этом уверен.

Она задерживает дыхание, когда я тянусь пальцем и касаюсь ее кожи. Мимолетно, почти незаметно, но я чувствую ее дрожь. Ее саму чувствую — сквозь грубые рокерские нотки. Темные ресницы, наверняка накрашенные какой-то дрянью, подрагивают, прозрачно-небесные глаза не смотрят на меня.

А я бы этого хотел…

— Привет больным! — в палату врывается звучный низкий голос Эдгара, моего друга. Я думал, он укатил с парнями на моря, а он стоит здесь, на пороге палаты. — О, ты не один.

— Я, наверное, пойду, — Эльза аккуратно встает с кровати, забирает рюкзак и мешковатый свитер и идет к двери. — Я приду завтра.

— Не задерживайся, — подмигиваю «сестренке» и замечаю легкий румянец на ее щеках. Однако насладиться этим не успеваю: она быстро покидает палату.

Пустота, возникшая в помещении, накрывает с головой. Несмотря на то что я не один, чувствую себя одиноким. Как всегда, когда она уходит домой. Пока там никого нет, наверное, ей хорошо.

Но мне без неё плохо…

Снова дурацкие мысли лезут в голову. Я не маленький мальчик, чтобы тосковать по какой-то девчонке, тем более по сводной сестре. Это бред.

— Красивая телка, — замечает Эдгар, вытаскивая меня из странных фантазий.

— Это моя сводная сестра, — произношу с нажимом в голосе, ощущая, как внутри все сжимается, а желание дать другу по лицу внезапно оказывается очень сильным.

— Эй, не кипятись так. И не сжимай одеяло — порвешь.

Я его сжал? Правда? Я и сам не заметил, как накатила злость. С чего это?

— Я думал, ты отшил Марину и закрутил с новой девчонкой, — ухмыляется друг.

— Она не моя девчонка.

— Мне показалось иначе.

— Мы — одна семья.

— Но вы не кровные родственники.

– К чему ты клонишь? — я вскипаю так, что мой голос повышается на несколько тонов. — Мы хорошо общаемся, она поддерживает меня, пока я торчу здесь. В чем проблема?

— Я заметил, как ты на нее смотришь, Дан, я видел этот взгляд у своего друга художника, когда он влюбился в свою девчонку (прим. автора: речь идет о главном герое романа «Миллиард секунд», который влюбился в свою подопечную). Поверь, я знаю, как выглядит влюблённый мужчина.

Ты ничего не знаешь обо мне. Не знаешь о моих чувствах, о чертовых взглядах, о наших жизнях. Я винил эту девчонку во всем. В том, что любовница отца стала моей мачехой, что она разрушила нашу семью. Разрушила образ моей мамы…

Я был несправедлив к Эльзе, и просто хочу загладить вину, узнать ее лучше, наладить отношения. Но мне кажется, что я привязываюсь к ней. Слишком быстро. Слишком крепко. Как к сестре.

Нет, это слово абсолютно не подходит. Я не чувствую себя ее братом, а она… Она вздрогнула, когда я коснулся ее руки, и покраснела, когда игриво взглянул на нее.

— Она. Моя. Сестра.

— Как знаешь, Дан, — Эдгар устало вздыхает. — Либо ты будешь счастлив, либо будешь страдать всю жизнь и жалеть о своём поступке.

— Ты слишком мудрый.

— А ты иногда себя ведёшь, как глупый мальчишка.

Я веду себя, как мужчина с мозгами. Я не люблю ее. Она мне не нравится. Я не питаю ложных надежд. У меня есть девушка. Однако эти слова кажутся мне заученными и противоречивыми. Самообман или игры разума? Я никогда не получу ответ на этот вопрос.

Эдгар еще несколько минут рассказывает об отдыхе ребят, о работе с российским художником за рубежом и «двух красивых цыпочках», которых он подцепил на днях. Но его болтовня летит мимо меня. Я не могу сосредоточиться на разговоре, в голове все крутятся слова друга о наших чувствах.

О моих чувствах.

Но их нет. Это просто дружба, просто родственная связь, которая должна была бы возникнуть между братом и сестрой, если бы у них были одни родители. Вдруг Эльза подумает, что я питаю к ней какие-то чувства? То, как она опускает глаза, как краснеют ее щеки, когда я гляжу на нее, как она вздрогнула сегодня, когда я коснулся ее пальцем. Мне нравится ее компания, нам комфортно рядом, но…

Я не хочу давать ложных надежд…

Когда Эдгар уходит, напоследок оглядев меня внимательным взрослым взглядом надоедливого папаши, я беру в руки телефон и пишу:

«Завтра у меня физиотерапия на весь день. Можешь не приходить».

Несколько секунд мой палец нависает над зелененькой стрелкой, но я все же нажимаю на нее. Вот и все. Дело сделано. Если бы я знал, что последует за этим, то… нет, не буду об этом думать, как бы мое сердце ни наливалось кровью.

— Данечка! Наконец-то ты дома! С возвращением! — радостно выкрикивает мама, держа в руках… торт. Да, именно его. Конечно, она не пекла его сама — Рита постаралась, но странная улыбка матери и строгость Григория Викторовича наводят на странную мысль: а так ли уж они рады возвращению блудного сына домой?

Сказать, что мне неловко находиться среди толпы друзей семьи, знакомых и людей, которых я вижу впервые в жизни, это значит, вовсе промолчать. Сегодня, в день выписки и полного выздоровления Дана, пришли все его друзья, вся футбольная команда, даже девушка. Я не видела ее с тех пор, как они поссорились с Даном на заднем дворе. Странно, что сейчас она здесь и летит к нему в объятья.

Может, и не странно, ведь она имеет право прикоснуться к своему парню, в отличие от меня…

За эти полгода моя жизнь не сильно изменилась, но некоторые коррективы были внесены. Рада ли я им? Не знаю. За черной полосой наступала белая, затем опять черная. Постоянно сменяющаяся зебра меня порядком раздражала, принося то радость, то боль.

С одной стороны, судьба подарила мне опору в виде нового родственника, заставив пережить холодные дни в доме, вдруг превращая их в поистине теплые, уютные.

У меня появился друг.

Алена, конечно, всегда поддерживала меня, но мы казались порой слишком разными. Она очень бойкая и целеустремленная, а я более спокойная. Нас с Даном тоже нельзя назвать похожими, но и разными мы не были. Общие интересы, вкусы, предпочтения соединили нас, не говоря об общем положении, когда родители бросили нас на произвол судьбы и целый месяц не объявлялись дома.

Дану было все равно. По крайней мере, он так говорил. Однако я замечала, как зеленая радужка глаз блекнет и наполняется темно-серой злостью, когда речь заходит о родителях. Он мог держать эмоции в узде, но я буквально кожей чувствовала, когда он злился, когда радовался и когда пытался от меня что-то скрыть.

Но эта «дружба» продлилась всего пару месяцев. Как только наступила сессия, я оказалась полностью загружена зубрежкой конспектов. Но все началось раньше. С того дня, когда мы слушали «Скиндеров», я ощутила какой-то странный интерес с его стороны. Притяжение. Влечение. Не знаю, как это объяснить, а анализ тех ощущений ни к чему не привел.

Я хотела поговорить с Даном на следующий день, посмотреть, что испытаю при встрече, но он просил не приезжать из-за физиотерапии. Затем наступила сессия, и я больше не могла ездить к нему каждый день, удавалось только пару раз в неделю. Благо к этому времени приехали родители и подменяли меня, да и друзья его навещали, как он говорил потом. Но я не могла не заметить одну вещь.

Мы отдалились так же стремительно, как и сблизились…

Я все чаще задумывалась о нем, чаще гадала, чем он занимался в тот или иной момент времени, слушал ли нашу любимую группу. Даже Алена заметила мою апатию, когда я уходила в воспоминания, связанные со сводным братом.

— Эльза, в каких облаках ты витаешь? Опять думаешь о своем красавце? — подруга хмурит четко очерченные брови.

— Нет, не думаю…

— Конечно! Так я тебе и поверила. Не обманывай хотя бы меня.

Обманываю и буду обманывать. Прости, Ален, но я сама не могу разобраться, что происходит между нами. Порой я равнодушна к нему, но в то же время волнуюсь и думаю о нем ночами. То мы болтаем без умолку, как старые друзья, то молчим долгие минуты, пока время посещения не закончится.

То я ненавижу его за игнор, то скучаю…

— Ты же знаешь, что я всегда тебя выслушаю, — спокойно произносит подруга.

— Знаю.

— Тогда я буду ждать, когда ты откроешься. Не будь ракушкой на дне океана.

До сих пор вспоминаю это странное сравнение, но игнорирую его, когда Алена повторяется. Через месяц я рассказала ей все о тех непонятных чувствах. О тепле, исходящем от этого парня, о спокойствии и умиротворении, которых я не испытывала ранее. Аленка говорит, что это влюбленность, но я ей не верю. Гугл утверждает, что это чувство интерпретируется иначе.

Любовь…

Но это ложь! Я не могу испытывать любовь к своему сводному брату. Это невозможно. У него есть девушка, которой он собирается сделать предложение, судя по разговорам родителей, намечается работа в офисе, которой он раньше всеми силами сторонился. Я не нужна ему, и он мне не нужен. Наши отношения не закончатся ничем хорошим, мы только испортим друг другу жизнь и разрушим семью.

Интересно, он так же считает?

Я не знаю, насколько мои чувства взаимны. Или они вообще не взаимны. Он добр и ласков со мной, у него прекрасное чувство юмора.

И он красив, когда спит.

Чаще я прихожу, когда он засыпает. Наблюдаю за ним пару часиков, накидываю наброски в альбом, чтобы пересматривать наедине, сидя в уютной комнате. О чем он думает? Что ему снится? Ждет ли он меня в следующий раз?

Не ждет, иначе попросил бы приходить почаще.

Но он не просил, и я не настаивала. Сваливала все на загруженность в университете, на подготовку к сессии, а когда она прошла, на новые предметы. На самом деле они легкие и занимают не так много моего времени. Но я чувствовала, что связь с ним крепчает, причем только с моей стороны. Нам нужно держаться друг от друга подальше.

Мама говорила, что наша бывшая квартира отойдет ему и его девушке. В скором времени, когда курс реабилитации будет завершен, он переедет туда, поближе к офису.

— Спасибо, Марта, — бархатный голос возвращает меня с небес на землю. Он вежливо улыбается моей маме, забирает торт и проходит в столовую.

Сейчас Дан слегка хромает, не более того. Доктор сказал, что это останется из-за травмы, но я верю, что Дан полностью восстановится. Это лишь временные трудности.

— Мариночка так скучала по тебе! — лепечет вслед мама, пока мы рассаживаемся по своим местам. И снова я сижу напротив него, но в этот раз рядом сидит Марина — его девушка. Она вежливо улыбается друзьям Дана, моим родителям и даже мне, а я…

Мысленно молюсь, чтобы этот фарс поскорее закончился.

— Данюся, ты попробуешь кекс? Я сама готовила! — она показывает глазами на парочку кексов. Он говорил, как его бесят уменьшительно-ласкательные, и просил называть его Даном, но для своей красотки он делает исключение. Проглатываю застрявший в горле ком.

Ей делает исключение, в отличие от меня…

— Конечно.

Я всегда думала, что Дан придерживается спортивного питания из-за тренировок, но порой предпочитает что-то сладкое. Второй укол в мою сторону. О третьем, самом главном, не хочу думать.

Он ни разу на меня не взглянул…

— Мариночка, как родители? — спрашивает мама брюнетку, которая скромно опускает глазки с чересчур длинными ресницами. Мечта любой девушки. Интересно, натуральные? У Дана тоже длинные, темные. Почему я сейчас думаю об этом?

— Все хорошо. Мама уехала в Милан на неделю моды, а папа рассматривает фирму для новых вложений.

— Правда? — включается в разговор Григорий Викторович. — Какие фирмы рассматривает?

— Ой, не знаю. Я ничего не понимаю в бизнесе.

— Пора включаться. Родители все завещают тебе, а мы — Дане. Наши семьи отлично поладят…

Я чуть не выплевываю воду на стол, когда слышу эти слова. Надеюсь, никто не заметил этого. Вроде нет. Друзья Дана и Марина внимательно смотрят на Григория Викторовича, сидящего во главе стола, и слушают речь о ведении бизнеса, о винодельне. Все, кроме одного человека.

Взгляд Дана ощущаю сразу же, как только он переводит на меня любопытные зеленые глаза. Да, сейчас они насыщенного зеленого оттенка. Цвет радости и смеха. Но над чем? Надо мной? Он видел, как я чуть не подавилась? Вот черт! Как неловко. Перед ним мне не хочется испытывать это чувство.

Не хочу, чтобы он видел меня такой растерянной, несобранной. Новость о «будущей родне» просто застала меня врасплох, она никак не вяжется с отношением Дана к Марине.

Почему в груди так неприятно колет? Почему мне не все равно?

— Они будут прекрасной парой, — заканчивает Григорий Викторович.

— И прекрасными родителями, — вмешивается мама. — Вы же порадуете нас внуками, да?

Вот теперь я не выдерживаю. Как назло, именно в этот момент я снова отпиваю немного воды и от удивления закашливаюсь, брызги летят в разные стороны. На еду, на мою блузку. На Дана. Он недоуменно глядит на меня с намокшим лицом и футболкой, обтягивающей атлетическую фигуру.

— Эльза, какого…

— Ничего страшного, Марта, — останавливает тираду Дан, за что я мысленно ему благодарна, хоть он и смотрит на меня, нахмурив брови. — Простите, я отойду на пару минут.

Черт! Все глядят на меня, как на идиотку. Глядят и недоумевают, откуда здесь появилась одна белобрысая девчонка по имени Эльза. Хочется провалиться сквозь землю, не ощущать на себе гневно-насмешливые взгляды окружающих.

Я поднимаюсь вслед за Даном, лепечу что-то о том, что нужно привести себя в порядок, и убегаю в ближайшую ванную на первом этаже. Захлопываю дверь и пытаюсь отдышаться, прогоняя подальше стыд и страх, но…

— Что ты здесь делаешь?

Хуже этого дня быть не может. Передо мной стоит Дан. Без футболки. С голым торсом. Глядит на меня вопросительно, сжимая футболку в руках, ждет от меня ответа, а я не могу ничего сказать. Мой взгляд прикован к идеальному атлетическому телу. К крепкой груди, на которой, кажется, прорисована каждая мышца.

Мамочки…

— Прости, — тут же отворачиваюсь от него лицом к двери. Мне надо уйти. Исчезнуть.

— Ты как? В порядке?

Нет, Дан, со мной все плохо. Ты игнорировал меня столько месяцев, отдалился от меня, а затем родители сказали о ваших отношениях, о детях. Ты ни разу не взглянул на меня, пока я не стала остро реагировать на слова мамы. А мне больно. Я не знаю, что со мной происходит, но мне больно смотреть, как ты строишь жизнь и не находишь в ней места для меня.

Никто не находит…

— Да, все хорошо. Я…

— Подожди.

Он, прихрамывая, подходит ближе ко мне. Практически вплотную. Легкие перестают принимать кислород, грудь застывает в одном положении, в то время как глаза пытаются разглядеть цвет его радужки. Нежно-зеленый. Красивый. Я так погружена в космос этих глаз, что не сразу ощущаю, как большим пальцем Дан смахивает с моего подбородка маленькую капельку воды.

— Теперь можешь идти наверх. Тебе лучше переодеться.

Магия нашего единения моментально гаснет, испаряется, хотя он не отходит дальше, может, лишь чуть-чуть. Я ощущаю его близость, чувствую аромат его тела, слышу над ухом дыхание, однако все это никак не подпитывают волшебство, возникшее было между нами.

На его место приходит злость. Резкая и необузданная. Он останавливает меня, когда пожелает, касается, когда пожелает, пробуждает странные чувства, а затем бросает, как ненужную куклу, с которой наигрался вдоволь.

Воспоминания и понимание наших отношений моментально обрушиваются на меня. Его теплый взгляд на Марину, друзей, родителей. Его просьбы не приезжать. В эти дни была она. Были его друзья. Отец. Дан проводил с ними больше времени, а со мной — меньше.

— Ты разрешаешь мне уйти? Как мило. Ты разрешал мне не приходить в палату и не беспокоить, когда приходила Марина.

— Ты тоже не всегда могла прийти. Не вини во всем меня, — жестко чеканит он в ответ.

— Хочешь сказать, ты хотел, чтобы я приходила каждый раз? Чтобы вместо твоей Марины рядом с тобой в палате сидела я?

В ответ он ничего не говорит. Помалкивает, оглядывая мое лицо. Медленно, будто впервые видит, изучает его. Сначала глаза, затем нос, губы. Окидывает взглядом длинные волосы, которые я не заплела в косу. Они волнами струятся по плечам, прикрывая небольшой вырез на груди.

Зеленые глаза напротив становятся чуть темнее. А потом серая оболочка закрывает свежую зелень, пока я жду ответа на свой вопрос. Почему? Зачем мне это знать? Мы знакомы не так давно, я не имею права претендовать на его внимание? Почему я ревную его? Почему не могу выкинуть из головы, а он не позволяет? Так много вопросов, и ответить на них так сложно! Я будто пытаюсь решить задачу с тригонометрической функцией без должной подготовки и знаний.

— Мне пора, — он натягивает мокрую футболку на прекрасное тело и покидает ванную, оставив меня наедине со своими мыслями и догадками.

Зачем ты так со мной?

Так надо…

Я повторял это про себя из раза в раз. Сначала с утра, когда проходил мимо дверей ее комнаты, потом днем, когда спускался в спортзал и замечал хрупкую фигурку «сестры», вернувшейся из университета, вечером, когда мы собирались за ужином вдвоем, без родителей. У них намечались переговоры с зарубежными партнерами, поэтому дома они почти не появлялись.

Иначе я бы давно съехал и забыл про нее.

Марина часто спрашивает, когда мы переедем в квартиру, а я все тяну. То жалуюсь на ногу, то задумываюсь о том, что делать дальше, после травмы. В футбол мне дорога заказана, ребята из команды со злорадством глядели на меня, когда родители устроили праздник в честь моего возвращения из больницы пару недель назад. Показуха, и ничего более.

— О чем ты задумался? — спрашивает Марина, прижавшись к моему плечу. Мы лежим в гостиной на диване. Она шарит в социальных сетях, а я ищу подарок.

Подарок для нее.

— Смотрю, какой лучше взять.

— Зачем тебе еще один планшет?

— Я не для себя. У Эльзы сегодня день рождения.

— Ясно.

Моя девушка не сразу смогла успокоиться, когда узнала о существовании еще одной женщины под крышей моего дома. Сначала Марине не нравилась компания моей сводной сестры. Она ревновала, недоумевала, почему я вообще с ней общаюсь. Когда она приехала с шопинга, то навещала меня практически каждый день, заглаживала вину. Спрашивала об Эльзе все меньше и меньше. Смирилась, наверное, с ее существованием.

Но сейчас даже присутствие Марины не может заглушить эмоции, которые я испытываю рядом с Эльзой…

Я думал, что те непонятные ощущения прошли, забылись. Что это легкая симпатия, которая выветрилась в один миг. Но я ошибся. Я меньше общался с Эльзой, не поддерживал разговор, когда она приходила в больницу и на реабилитацию. Я думал, мы отдалимся, но стоило мне увидеть ее — растерянную и потерявшуюся, и я будто заново узнал ее.

Этот прозрачно-голубой взгляд, белоснежная мягкая кожа, аромат клубники, который впитался в мои легкие.

— Ты не против, если я тоже останусь? — подает голос Марина.

— Зачем?

— На день рождения. Вы наверняка будете праздновать.

— Вряд ли. Она ничего не говорила об этом, собиралась пойти с подругой в кафе.

— То есть я могу остаться у тебя на ночь? — она игриво приподнимает брови и смотрит на меня прекрасными глазами с толикой мольбы.

Марина отличная девушка. Красивая, привлекательная. Только в последнее время я не получаю того кайфа, что раньше. Ощущения будто притупились, а в последнюю нашу близость вместо карих глаз я увидел прозрачно-голубые.

Нужно как можно скорее переехать.

— Тебе было мало вчера?

— Да, мало. Давай сегодня.

— Дан… — раздается эльфийский голос, заставляющий меня вздрогнуть и резко привстать.

В коридоре, соединенном с прихожей, появляется моя сводная сестра. В коротком платье, с локонами на голове и скромным макияжем с акцентом на полные губы. Они слишком красные на фоне ее белоснежной кожи, но выглядит она потрясающе. Не сразу понимаю, что она говорит, остается только переспросить.

— Не понял?

— Я вернусь поздно, меня не жди, — произносит она, улыбаясь.

— Почему поздно?

— Мне сегодня двадцать, Дан. Я хочу спокойно отпраздновать день рождения с Аленой, пока родители…

— О, вы на месте! Слава богу! — в дверях прихожей внезапно появляется Марта вместе с отцом. Странно. Они должны были приехать через два дня. — Одевайтесь, у нас будет ужин.

— Какой ужин? — интересуется Эльза, взметнув накрашенные брови.

— Архиповы готовы на переговоры о вложениях в нашу компанию. О, привет, Мариночка. Твои родители еще не пришли?

Архиповы — это и есть родители моей девушки. Так, уточнение. Но не это меня волнует на данный момент.

— Зачем наряжаться? — спрашиваю я, кидая периодически взгляды на переминающуюся с ноги на ногу Эльзу. — Мы не на светское мероприятие идем.

— Затем, что вся семья должна быть в сборе. Бери пример с Эльзы, она уже готова.

— Мам, у меня сегодня день рождения. Я заказала столик и…

— Ты не можешь сделать исключение? — тут же повышает голос Марта, глядя на растерявшуюся дочь. — На кону стоит сделка века!

Зачем она обсуждает рабочие дела при моей девушке? При мне? Зачем говорить о важности сделки при дочери, которая ничего в этом не понимает? В ее день рождения! В круглую дату, которую она планировала отметить и готовилась сильно заранее. Я слышал, как она искала подходящее место, слушала отказы в попытке зарезервировать столик и тихо ругалась. При ее эльфийском голосе ругательства звучали мило и по-детски. Я хотел ей помочь отметить день рожденья. И помог, организовав для нее маленький сюрприз. Надеюсь, ей понравится. Надеюсь, ее глаза будут светиться счастьем. Я так хочу это увидеть. Хотя бы раз.

— Но я…

— Ничего не хочу слышать. Сотри свою помаду и спускайся. Нас ждет прекрасный вечер.

Нет, не ждет. Потому что глаза моей сводной сестры в этот момент тухнут.

Архиповы приходят через десять минут. Я успеваю только чертыхнуться, оставить наедине всех женщин в доме и нацепить первый попавшийся костюм. Надевать запонки и заправляться не собираюсь: я давно знаком с семьей Марины, соблюдение приличий не требуются.

Когда я захожу в столовую, они все сидят на своих местах, даже папа присоединяется. Остается только свободное место рядом с Мариной. Эльза сидит практически напротив меня, неуверенно смотрит на тарелку, в которую кладут свежеприготовленный стейк и легкий салат. Из ее прозрачно-голубых глаз буквально сквозит грусть и разочарование от этого вечера. Если бы мой день рождения испортили, я бы, наверное, тоже грустил. Я всегда относился ревностно к этому дню. А она? Как относится она?

— Даниил, нам очень жаль, что ты получил такую сложную травму, — начинает Арнольд — папа Марины. Странно, что они прервали свои разговоры о большом бизнесе и обратили внимание на детей. — Как твоя нога?

— Уже лучше. Реабилитация прошла успешно.

— Хорошие новости. Значит, в скором времени ты сможешь возглавить компанию. Я прав, Гриш?

Что?

В горле застревает ком и не может выйти наружу. Он не дает дышать, сосредоточиться на вопросе Арнольда Сергеевича. Но я быстро беру себя в руки и пытаюсь осознать, во что меня вновь втравливают.

Что значит возглавить? Я не говорил об этом и никогда не планировал связывать себя с компанией родителей. Мама хотела для меня не такого будущего. И я его не хотел. Противился всеми силами, даже когда папа насильно устраивал мне экскурсии в компанию.

Все вокруг молча ожидают моего ответа, а я не сразу могу собраться и сказать хоть что-то. Точка кипения, кажется, вот-вот будет преодолена. Но я гляжу лишь в прозрачно-голубые глаза, которые недоуменно смотрят сначала на родителей Марины, затем на меня. Она поджимает полные розовые губки и слегка качает головой из стороны в сторону, чтобы это увидел только я.

Почему она помогает мне после всего, что произошло между нами?

— Вы о чем? — непонимающе гляжу сначала на Арнольда Сергеевича, затем на отца, на лице которого не написано ничего, кроме спокойствия и умиротворения.

— Ты прав, Арнольд. Даня возглавит компанию, когда войдёт в курс дела, — отвечает отец.

— Прекрасная новость, — вторит Архипов. — Наше сотрудничество станет еще более плодотворным, когда наши дети поженятся, а Даня возглавит…

Так. Меня уже начинает нервировать вся эта суматоха. Сначала обсуждение отношений с Мариной, которые, вообще-то, натянуты, как старая струна, готовая вот-вот порваться, какая-то свадьба, потомство. Я понимаю, что родителям нужно помечтать, но не так. Но я не собираюсь проживать свою жизнь так, как мне предписывают. Я заработал достаточно, чтобы спокойно жить несколько лет без работы.

К чему это давление? Зачем оно?

— По-моему, я уже говорил, что не стану работать в компании.

— Данечка, что ты такое говоришь? — вмешивается Марта. — А как же семейный бизнес?

— Вы лучше всех знаете, что такое семейный бизнес, да, Марта?

Мой взгляд пронзает испуганный серый. Нет, не отцовский, а мачехи. Да, я в курсе, как вы получили место в компании, как заработали на квартиру. На мою квартиру! И что делаете здесь вместе с дочерью. Раньше я ошибочно полагал, что Эльза такая же гадкая и двуличная, как вы, но это не так. Она единственный человек, кто в этом доме не притворяется и не давит на окружающих.

— Даниил, прекрати себя вести, как подросток! — встревает отец.

— Хорошо.

Что ж, сам попросил. Поднимаюсь из-за стола, обхожу его, беру за руку свою сводную сестру.

— У вашей дочери сегодня день рождения, но вы благополучно об этом забыли, — говорю, глядя то на Марту, то на отца. — Вашу вину придется искупать мне.

Эльза не сразу реагирует на мою спонтанную речь, ошарашенно окидывает меня большими ангельскими глазами. Снова накрашенными. Без макияжа она больше похожа на эльфа, а сейчас — на обычного человека, слившегося с толпой.

Отец что-то выкрикивает вслед, когда мы покидаем столовую, но я даже не оглядываюсь, зато ощущаю пристальный взгляд Марины. Она не будет долго злиться, поймет. Может, присоединится к нам, когда завершится ужин. Все равно. Мне нужно покинуть этот дом как можно скорее, но в то же время разум подсказывает мне, что нужно оставить девчонку в покое, не действовать на поводу эмоций и чувств. Однако она спокойно идет следом, ничего не говоря.

Мы садимся в первую попавшуюся машину. Феррари отца. Ничего, если я одолжу его тачку, он против не будет. Возможно, сейчас я веду себя, как подросток, но факт есть факт. Я не хочу проживать чужую жизнь. Это не для меня. Отец должен осознать это. Даже травма не остановит меня от отказа заниматься винодельней.

— Куда мы? — Эльза подает голос внезапно, но тихо, когда мы покидаем территорию дома.

— Отмечать твой день рождения. Где ты заказывала столик?

— Я уже все отменила и Алене написала, что не получится отпраздновать.

— Мы устроим свой праздник, — весело говорю я, мысленно разрабатывая план нашей поездки.

Это безумие. Драйв. Неизвестность. Скорость. Полное отсутствие контроля и игнорирование голоса разума. Именно так можно назвать нашу спонтанную поездку. Этот день и этот вечер будто вытащили из другой вселенной и вставили в мою жизнь, потому что раньше я никогда ничего подобного не творила.

Я не убегала с семейного ужина, который был очень важен для моих родителей, не перечила матери, не шла против слова Григория Викторовича. До сих пор помню его строгий взгляд, окинувший меня с головы до ног в столовой. Я только-только сумела справиться с тем разочарованием, которое испытала, узнав про ужин дома и невозможность отметить день рожденья в кафе. Впрочем, даже не в кафе, а в ресторане на пятидесятом этаже. Красивый вид, качественная еда, атмосфера роскоши.

Я так хотела попасть туда, что записалась за месяц вперед. Мама не понимала моего стремления, но поспособствовала, чтобы мне зарезервировали столик. Не буду описывать, что ощутила, когда мое желание проигнорировали, не буду вспоминать нецензурные словосочетания, которые я услышала от подруги, вынужденной остаться дома. Это в прошлом. В недалеком, но забытом прошлом.

А сейчас я живу настоящим. В спортивной машине с откидным верхом, в битах громкой музыки, будто мы дети мажоров, с улыбками на лицах от драйва и скорости, которую Дан превышает без зазрения совести. Он обгоняет одну машину за другой, словно куда-то торопится. Но куда? На тренировку ему не нужно, занятий у меня нет ни сегодня, ни завтра. Тогда зачем…

— О чем задумалась? — бархатный голос сводного брата вытаскивает меня в реальный мир.

— Да так, ни о чем. Гадаю, куда ты везешь меня.

— Скоро увидишь, — он загадочно улыбается, подрезая еще одну машину.

Что он приготовил? Как это связано с моим днем рождения? Дан ведет себя очень странно, очень загадочно. После стольких месяцев игнора он слишком дружелюбен. Будто между нами не было пропасти.

Будто мы снова стали теми, кто сплотился в момент горечи и слабости…

Мы останавливаемся на парковке напротив набережной. Что мы здесь забыли? Но этот вопрос застревает в горле, когда мы выходим из машины. Дан берет меня за руку и тащит вниз, к речной пристани, где нас мирно поджидает маленький речной трамвай, украшенный гирляндами и цветным дождиком.

— Вау, как красиво. По-новогоднему, — замечаю я, когда мы останавливаемся неподалеку от трамвайчика.

— Я предупредил ребят полчаса назад. Хоть что-то, — Дан пожимает плечами.

В груди возникает тепло, на губах автоматически появляется улыбка. Знаете, то чувство, когда тебе нужно быть серьезной, но ты не перестаешь улыбаться от счастья, от понимания, что кто-то в этом гребаном мире о тебе позаботился. Кто-то вспомнил, что у тебя день рождения и что этот праздник очень важен для тебя.

Обычно я праздновала его с Аленой. Мы либо гуляли, либо сидели у меня дома, если погода не позволяла выйти на улицу. Мама все время работала, не могла присоединиться. Она оставляла мне деньги, половину из которых я отдавала обратно, потому что много не тратила, а сама засиживалась в офисе допоздна.

Но никто не устраивал мне спонтанные сюрпризы, никто не заказывал целый морской трамвай, чтобы порадовать меня.

Никто, кроме него…

— Что будешь есть? — он ведет меня за руку на крытую палубу.

Здесь накрыт стол на двоих. Прямо как на свидании, когда понравившийся парень пытается признаться в чувствах и хочет произвести впечатление. Не стоит забывать, что мы родственники, хоть и не кровные. Мы одна семья. Сводные брат и сестра. Он просто очень внимателен ко мне и мил.

— Что предложишь?

— Выбирай любое блюдо. Сегодня твой день.

— То есть если я захочу лягушачьи лапка, ты их принесешь? — выгибаю бровь, не веря во все происходящее. Не знаю, почему сейчас ирония сквозит из моих уст, наверное, она помогает справиться с шоком.

— М-м-м… Да.

— Я же пошутила!

— А я нет.

Если бы вы слышали, с какой мягкостью Дан произнёс эти слова, то тоже не смогли бы оторвать от него глаз. От уверенного красавчика в костюме, подчеркивающем ширину его плеч, от взгляда, светящегося зеленым малахитом. Даже в неярком свете огней на палубе я вижу, как они сверкают, как улыбаются.

Мы еще несколько секунд внимательно смотрим друг на друга и не можем ничего друг другу сказать. А нужно? Его нежный взгляд опускается с глаз на губы, поднимается обратно. Снова. Он каждый раз смотрит так, будто готов ударить током в самый неожиданный момент. Уже бьет. Вот сейчас. Кожу покалывает, дыхание становится частым.

Нам не нужны слова, чтобы сказать друг другу все, что мы чувствуем…

— Даниил Григорьевич, трогаемся? — раздается из динамика на столе. Я думала, что из него будет звучать музыка, и даже не замечаю рядом кнопку, на которую нажимает Дан, произнося серьезным тоном:

— Да.

Мотор тут же заводится, палуба вибрирует, и мы потихоньку двигаемся вперед по Москве-реке. Огни ночного города никогда не гаснут, они украшают набережную, настраивают на волшебство. Новый год давно прошёл, а я почему-то жду чуда.

— Сегодня ветрено, поэтому на улицу лучше не выходить, — предупреждает меня Дан, листая меню. — Так что ты будешь?

— На твой вкус.

— Хорошо, закажу лягушачьи лапки, — ухмыляется Дан.

— Дан!

— Почаще называй меня так, и я выполню все твои капризы.

Любые? Ладно, сам напросился.

— Тогда бефстроганов.

Через десять минут мне действительно приносят бефстроганов, а Дану — стейк максимальной прожарки. Помню, он говорил, что не любит мясо с кровью. И я не люблю. На это наши вкусы тоже сошлись. Еда быстро исчезает со стола, вокруг нас мутноватая вода Москвы-реки, яркие огни, которые порой заставляют жмуриться. На нашем трамвайчике такого нет: Дан подумал даже про свет.

Сегодняшний вечер — будто из другой реальности. Дан вытащил меня из серых будней, скрыл в этом пространстве, наполненном весельем, счастьем и беззаботностью. В последнее время меня преследовала монотонность. Она стала нормой. До этого дня. До того, как я пошла вслед за парнем, нет, за мужчиной, к которому неравнодушна.

Однако об этом чувстве нужно забыть.

— Не хочешь потанцевать? — внезапно предлагает он, когда мы доедаем свои порции. — Еду надо растрясти.

— Не знаю, я…

— Что? Страшно? — игриво поднимает темные брови.

— Я… думала, что ты не танцуешь из-за ноги, — нахожу первую попавшуюся отмазку.

— Все верно. Но для тебя сделаю исключение.

Пока я поднимаюсь, Дан включает на телефоне единственный медленный трек «Слипкнотов» и протягивает руку. Одна из моих любимых песен, которые я слушаю, когда мне одиноко. Но сейчас я не чувствую себя таковой. Рядом Дан. Его теплые ладони ложатся на талию, моя голова опущена на крепкое плечо в идеальном костюме. Ловлю себя на мысли…

— Знаешь, это больше похоже на свидание.

Я высказываю ее вслух и тут же жалею. Зачем я это сказала? Он подумает, что я сумасшедшая. Какое может быть свидание между нами? У него есть девушка, а я — сводная сестра. Но от следующих его слов в моих мыслях происходит коллапс.

— А если это и есть свидание?

Наш танец прекращается. Мы стоим напротив друг друга и совсем не дышим. Кажется, сердце замирает. Время останавливается, одна секунда длится вечность.

Мой мир сужается до малахитовых ярких глаз, которые неотрывно глядят на меня, до полных губ, которые сейчас так близко к моим. К дыханию, соединившемуся в одном потоке. Мы дышим друг другом. Позволяю себе смело коснуться темных волос, которые порядком отросли. Позволяю зарыться в них, ощутить их мягкость. Если бы я была смелее, то потянулась бы к его твердым губам, которые манят к себе, как бабочку — огонь, но…

Нас прерывает резкий звонок мобильного телефона. Его телефона.

— Да! — рычит Дан. В этот момент его натура резко меняется с мягкой на строгую и яростную. — Что значит приехать? Что-то случилось? Хорошо, едем.

— В чем дело? — ощущая, как магия вокруг нас меркнет, спрашиваю у Дана, сжимающего телефон практически до хруста.

— Отцу плохо. Твоя мать просит приехать домой.

Реальность возвращается, магия исчезает вовсе. Мне остается только подчиниться и лишь предполагать, как именно судьба распорядится нами в следующий раз.

— У вас небольшое перенапряжение, ничего страшного, — произносит мужчина за сорок с густыми усами.

— Что значит перенапряжение? — переспрашивает Григорий Викторович, поднимаясь с дивана в гостиной, вокруг которого мы стоим. — Мне не сто лет, я ещё полон сил!

— Вам почти пятьдесят, Григорий Викторович. Ваш организм дал сбой, и это повторится, если не принять меры.

Все это очень странно, не находите? Общение с Архиповыми, которые показались мне не очень дружелюбно настроенными к семье, кроме Дана, какие-то вложения, акции и перенапряжение Григория Викторовича. Вся эта ситуация наводит на не самые приятные мысли, порой даже удручающие.

Я всеми силами сочувствую мужчине, правда. Печально видеть сильного и строгого человека таким уязвимым, слабым. Он чем-то напоминает мне Дана, который лежал в больнице с аппаратом Илизарова на ноге и был готов распрощаться с прекрасным существованием на земле.

Однако Григорий Викторович не из тех, кто сдаётся сразу.

— Если бы вы не ушли, все было бы в порядке! — подаёт голос мама, яростно глядя на… Почему на меня? Что я сделала не так? Зачем смотреть на меня серебристыми глазами, полными ярости? — Не будьте такими безответственными.

— Почему безответственными? — встревает Дан. Только после этого выражение лица мамы меняется на более добродушное. — Я четко выразил свою позицию касательно винодельни.

— Черт возьми, ты понимаешь, что Архиповы не вложат в наш бизнес средства, если ты не будешь им управлять?! — выкрикивает внезапно Григорий Викторович. Впервые в жизни слышу, как он кричит, злится, как венка на лбу надувается, искажая его лицо, и как краснеет кожа до самой шеи.

Становится не по себе от этой ситуации. Веселье моментально выветривается. Точнее, оно исчезло, когда мы переступили порог дома, а сейчас от него не осталось и следа. Вот он — мой день рождения, который я так долго ждала. Хочется остаться одной. Сбежать отсюда. От белых ослепляющих стен, от гнетущей ярости, исходящей от наших родителей.

Чувствую себя виноватой во всем, но ведь я ничего не сделала, чтобы испытывать эту вину!

— Найди приемника. В чем проблема? — голос Дана вторгается в сознание.

— Я не отдам дело нашей семьи непонятно кому!

— Даже моей сестренке? — Дан многозначительно смотрит на меня. Зачем меня так подставлять? Не надо, Дан. Пожалуйста, не надо.

— Эльзе? — мама округляет глаза. — Она ещё ребёнок.

— Ей сегодня исполнилось двадцать.

Я не планировала вливаться в семейный бизнес и управлять им. Заниматься юридическими делами — да, но не главенствовать, как предлагают Дану. Я ничего не понимаю в бизнесе. Зачем мне это?

— Компанией будешь управлять ты! Мы сольём наши винодельни в одну компанию и отдадим все тебе и Марине. Будете управлять совместно, как семья.

Сказать, что я остаюсь равнодушной, когда слышу эту новость, значит, ничего не сказать. Как и на празднике в честь выздоровления Дана, я замираю и пытаюсь не представлять будущее сводного брата. Но перед глазами он и его Марина. Он крепко обнимает девушку за талию, как недавно меня, он приближает к ней свое идеальное лицо и поглаживает пальцами щеку.

Он целует ее, как мог поцеловать меня…

Мои мечты снова рушатся. Каждый раз я то взлетаю на крыльях ангела, то падаю вниз, как изгнанная из рая. Нужно научиться смотреть правде в глаза, прежде чем мечтать о чем-то.

— Мы потом поговорим, — после долгого молчания отвечает Дан и покидает гостиную.

— Даниил! Вернись немедленно! Мы ещё не закончили!

Однако он не оборачивается, уходит все дальше и дальше, что-то достав из кармана по дороге. Только в тот момент, когда он скрывается за углом коридора, я замечаю сжатую в кулаке пачку сигарет. Я видела ее однажды, когда он поссорился со своей девушкой до травмы на поле. Больше никогда не ощущала запах табака.

В комнате повисает тишина. Мама не смеет нарушить ее, а я боюсь даже пошевелиться, потому что зоркий темный взгляд готов превратить меня в пепел. За что? Я ничего не сделала. Я просто… оказалась не в том месте и не в то время.

— Черт! Этот мальчишка доведет меня до инфаркта! — выкрикивает Григорий Викторович, взяв в руки стакан с водой.

— Гриш, успокойся.

— Успокоиться? Ты сто раз мне об этом говорила, и дальше что? Думаешь, я успокоюсь, пока этот гаденыш…

В какой-то момент происходящее выходит за рамки разумного. Апатия охватывает меня. Я словно наблюдаю за всем из другого измерения. Меня не видно и не слышно, а взрослые решают наше будущее прямо здесь и сейчас. Решают, как лучше поступить нам, забывая про свободу души и собственные желания. Странно? Нет. Это нормально.

И когда отчим слишком крепко сжимает стакан, так что он разбивается, я не сразу понимаю, что происходит. Осколки летят во все стороны, но до меня не долетают. Мама вскрикивает, зовёт прислугу, а я покидаю свою зону наблюдения и…

— Давайте уберу стекло, — словно проснувшись, подбегаю к мужчине. Его правая ладонь вся в крови, мелкие осколки торчат прямо в линиях, разрушая их рисунок.

— Эльза, иди в свою комнату! И не мешайся! — выкрикивает мама в порыве ярости и пытается смести осколки с ладони Григория Викторовича.

Меня вновь толкают в другое измерение, но если до этого я смотрела на все в полной апатии, то сейчас мою грудь раздирает боль. Боль от резкости, от непонимания и строгости родной матери. От взгляда родных глаз цвета сверкающей стали, которые я должна была унаследовать, если бы в моем организме присутствовал меланин. Больно. Как же больно.

Знаю, что ты не хочешь меня видеть в новой жизни, просто тебе некуда деваться…

Покидаю гостиную вслед за Даней, не замечая обеспокоенного взгляда Риты из кухни. Она единственная не выбегает на помощь к хозяину — занимается уборкой после «званого ужина». Вечер испорчен. Испорчен день, неделя, месяц.

Испорчена жизнь, которую мы всегда мечтаем прожить лучше всех остальных.

Забегаю в комнату, не замечая небольшую красную коробку на кровати, затем в ванную, которая тут же на миг ослепляет. Но я привыкла к ней за полгода существования в этом доме. Закрываю глаза, чувствуя, как грудь сдавливает с неистовой силой. День, который должен был стать счастливым и веселым, превращается в глубокую пропасть, из которой нет выхода.

Открываю кран, наблюдаю, как течет прохладная вода. Она успокаивает, умиротворяет. Однако к ней присоединяются маленькие соленые капельки, текущие из глаз. Стараюсь не смотреть на своё отражение, на потекшую тушь, на лицо девчонки, которая хотела немного счастья в этот день, чьи мечты осуществились бы, если бы реальность не оказалось столь жестокой и несправедливой.

Что я сделала не так? Что…

— Ты как? — позади меня слышен обеспокоенный бархатный голос. Я его узнаю даже с закрытыми глазами, и все равно буду вздрагивать каждый раз от неожиданности.

— Пожалуйста, уйди.

Но он не уходит, стоит на месте. Я не слышала, как открылась дверь в ванную, когда он вообще зашел. Может, и сейчас Дан все же вышел, а я снова не слышу? Нет. Это самообман. Потому что теплые ладони касаются моих плеч через несколько секунд.

Меня пронзает электрическим током, когда он разворачивает к себе и мое лицо утыкается в мягкую ткань рубашки. Когда успел снять пиджак? Не имеет значения. Дан ничего не говорит, молча поглаживает ладонью мои волосы, успокаивает, когда я содрогаюсь от слез обиды и злости на эту жизнь.

— Ты не должна плакать из-за неё, — шепчет ласково Дан.

Я ничего не говорю, не имеет смысла. Он прекрасно понимает причину моих слез, но даже не догадывается, что она составляет лишь часть моей горечи, которая давно сидит в груди и гложет изо дня в день. А сегодня выливается прямо на широкие плечи сводного брата.

— Эльза, посмотри на меня.

— Нет…

— Посмотри, — он насильно отодвигает меня и приподнимает мое лицо за подбородок. — Кто бы что ни говорил, ты замечательная девушка.

— Поэтому ты перестал со мной общаться? Потому что я замечательная?

— Нет.

— Тогда почему…

Я не успеваю задать вопрос, потому что полные губы Дана накрывают мои. Не сразу понимаю, почему он сильнее удерживает меня за шею, почему его рука на моей талии припечатывает наши тела друг к другу и почему воздух вокруг нас заканчивается.

А главное, почему я не сопротивляюсь ему и отвечаю с тем же энтузиазмом.

Хватаюсь за его плечи, как за соломинку, как за гарантию поддержки и защиты от бед. Целую такие желанные губы, пытаюсь запомнить их запах, утонуть в безумии, пока реальность вновь все не испортила. Она умеет внедряться в мою жизнь в самый неподходящий момент, и он настает.

Сейчас…

Дан резко отрывается от меня, глядя потемневшими глазами на мои припухшие от его дерзкого поцелуя губы. Оглядывает, стряхивает невидимую пылинку с моих волос и… уходит. Молча уходит из комнаты, ничего не сказав.

И снова бросает меня. Забрасывает на небеса, затем тянет за крылья на землю…

Я больше не хочу плакать. Не могу. Больше нет сил. В моей комнате не так сильно давит белый свет, постельное белье темное, мягкое. На его фоне сразу выделяется небольшая красная коробка с маленьким бантиком и записка под продолговатым красным футляром.

«Надеюсь, здесь тебе будет удобнее сохранять свои рисунки. С днём рождения, холодное сердце. Д.»

С улыбкой на лице открываю сначала футляр, где лежит белый электронный карандаш, затем коробку побольше. Внутри лежит новый планшет из яблочной серии последней модели. Как раз для рисования. Боже мой! Я давно мечтала о таком, но не решалась попросить его у мамы: слишком дорогой подарок вместе с карандашом. А он подарил вот так просто.

Может, ему не все равно…

Что это было?

Что я только что натворил? Что?

Удар приходится по груше, которая ни в чем не виновата, однако именно она помогает выплеснуть эмоции наружу. Эмоции, которые я долгое время копил в себе и дал волю в самый неподходящий момент. Наедине с ней. Когда она была подавлена и уязвима. Я дал слабину, хотя не должен был, позволил перейти черту, за которой нет ничего, кроме пропасти.

Я порой ощущал, как она смотрела на меня, чувствовал, что смогу подпустить ее к себе, и она не станет сопротивляться, понимал, что наши отношения продлятся недолго, без обязательств. Но я не могу.

Черт! Я не могу поступить с ней так!

Снова удар по груше. Отбиваю костяшки, потому что перчатки не надел: они сейчас лишние. Не хочу притуплять физическую боль. Она не будет сильнее моральной.

С одной стороны, что такого? Мы не родственники, могли бы спокойно закрутить роман. У меня есть средства для существования, своя квартира, куда мы бы переехали. Я бы бросил Марину: отношения с ней и так держатся на тоненьких ниточках, которые нас связывают благодаря родительской дружбе. Однако все не так просто.

Мне плевать, что родители сделают со мной, но Эльза… Ей не все равно, учитывая несправедливое отношение матери. Она светлая, нежная, способная любить даже тварей. Ей будет тяжело. Они не примут. Не поймут. Отец будет снова сводить меня с Мариной, а Марта поддержит его всегда, что лишь усугубит ситуацию.

Завтра же перевезу вещи в новую квартиру. Там есть где жить. Посплю на диване, пока не привезли кровать. Плевать. Но жить под одной крышей нам больше не стоит. Именно об этом думаю, когда поднимаюсь из спортзала в свою комнату. Прохожу мимо ее двери, за которой ничего не слышно. Спит, наверное. Интересно, Эльза увидела мой подарок? Открытку? Ей понравилось? Надеюсь на это и…

Уже лежа в постели, продолжаю прокручивать в голове эти мысли. Мыслительный процесс останавливает тихий стук в дверь. Сейчас час ночи. Кому я, черт возьми, понадобился? Родители уехали в клинику на дополнительный осмотр, остались только мы с Эльзой и прислуга.

Мы с Эльзой…

Открываю дверь и вижу на пороге хрупкую фигурку, неуверенно переминающуюся с ноги на ногу буквально пару секунд. Затем она поднимает небесно-голубые глаза, наполненные решимостью, смело шагает в мою комнату, кладет на мою грудь маленькие ладошки и…

Нежные, бархатные губки решительны, как никогда. Она крепко держится за мою шею, сама делает шаг в пропасть, из которой нам не выбраться.

Кружит голову нам обоим, но больше всего мне…

Ночами я представлял, как эти губы будут целовать меня, какими они окажутся на вкус, а сейчас их обладательница сама тянется ко мне. Тогда, в ванной комнате, наш спонтанный поцелуй был каплей в море, по сравнению с эмоциями, которые охватывают нас сейчас.

Только…

— Эльза… Я не смогу остановиться. Мы перейдём грань, — шепчу в полутьме, едва оторвавшись от губ с привкусом клубники.

— Я впервые хочу пойти против правил, — шепчет она с придыханием. — Сделай это со мной, Дан…

Если до этого момента меня останавливал голос разума и понимание, что наши отношения ничем хорошим не закончатся, то сейчас тормоза буквально слетают, ломаются. Их больше не существует. Тормозов больше нет, голос разума тактично затих, а девушка, о которой я так долго думал, стоит передо мной и ждёт продолжения.

Я больше не сдерживаюсь. Впиваюсь в сладкие и пухлые губки, о которых думал в последние дни. Целую, кусаю ее, прижимаю хрупкую фигурку крепче за талию. Дверь за нами захлопывается, отгораживая от посторонних глаз. Никто не должен нас увидеть, никто не должен узнать. Это наша тайна. Наш выбор.

Наш грех, за которым последует расплата.

Она — моя сводная сестра, она — запретный плод, но сейчас я не задумываюсь об осуждении или неправильности. Она. Нужна. Мне. Вся. И плевать, что об этом подумают другие.

Впервые в жизни мне сносит крышу настолько сильно, что я не слышу ничего вокруг. Ни звонка на мобильный, ни шагающих туда-сюда слуг, ни сильных порывов весеннего ветра, который влетает в приоткрытое окно.

Чувствую под пальцами легкие мурашки на молочной коже, когда веду ее к кровати и сбрасываю нашу одежду. Она дрожит, миловидное лицо краснеет в приглушенном свете бра, прозрачно-голубой взгляд устремлен лишь на меня, будто мы потеряемся, стоит разорвать зрительный контакт.

— Это твой первый раз? — сразу же уточняю я.

— Да. Знаю, что больно и…

— Тебе не будет больно, — шепчу, удерживая ладонями лицо Эльзы. — Я постараюсь.

Сдержать свое обещание очень трудно. Когда в твоих руках самая желанная и обаятельная девушка, сложно включить разум и осторожничать. Чувствую, как она вся сжимается, морщится, но со временем легкая боль перерастает в счастье. В кайф, который мы пьем глотками. В единение наших тел. Мне не хватало этого, ей тоже. Минуты превращаются в миллисекунды. Они летят слишком быстро.

В голове только ее тихие всхлипы, под ладонями — ее молочная кожа, а перед глазами — ее глаза, в которых я тону безвозвратно.

Я не хочу выплывать из нашей вселенной, но ее придется покинуть…

Не покинем.

Ты — мой закат, я — твой рассвет.

Ты — мое настоящее, я — твое будущее.

Ты — мое все, я…

В голове сплошная пустота. Впервые в жизни ощущаю, что у меня нет ни единой мысли. Сплошное ничто. Но я не хочу задумываться о чем-то, перебирать в памяти ошибки своей жизни, жалеть. Потому что я не жалею о своем поступке.

Если бы я не пришла вчера, то мы бы отдалились навсегда. Дело не в судьбе, которая разъединила бы нас по разным полюсам. Все зависит от нас. От наших поступков, от слов, которые остаются недосказанными. Либо мы высказываем их вслух, либо показываем действиями. Как дорог человек, как не хочется, чтобы он исчезал из твоей жизни.

Как ты скучаешь…

Я еще долго сидела в комнате, рассматривала подарок Дана, пыталась рисовать, отвлечься от новых ощущений. Он не первый, с кем я целовалась, но он первый, кто подарил мне чувство невесомости. Гравитация просто исчезла, когда его полные губы коснулись моих. Почему так? Не знаю. Магия, наверное.

Через пару часов я заглянула в свой планшет. На нем изображен Дан, точнее, его губы. Расслабленные, полные, с красивым изгибом, с четкой галочкой. Не взгляд, не напряженное лицо, а именно губы. О них я думала все это время, именно их отразило сознание в рисунке.

Жалею ли я о своем поступке? Нет. Впервые в жизни я сделала шаг в неизвестность, переступила запретную черту и ни разу не пожалела об этом. Я не знала, чем закончится мой визит. Дан мог отвергнуть меня или впустить и открыть путь в будущее. В светлое, прекрасное будущее, в котором нам предстоит жить. Но он прижал меня к себе, ответил на поцелуй, увел меня в мир, о котором я раньше не знала.

Его губы были там, где не должны были быть, его руки нежно обнимали меня, забирали в пучину невероятного удовольствия. Мы дышали друг другом, наши сердца быстро-быстро бились в грудной клетке. В унисон. Наши чувства подкреплялись действиями, о которых я никогда не забуду.

Это был мой лучший день рождения…

Он стал первым и единственным, кто прикоснулся ко мне. В любовных романах все это описывается иначе. Как жар, похоть, страсть, однако после нее все угасает, будто разгоревшийся огонь потушили ведром воды.

Но с нами этого не произошло. Он не давал остыть, даже когда глаза закрывались.

Я смотрю на прикрытые глаза Дана, любуюсь милыми чертами идеального лица. Он красивый, расслабленный, беззащитный. Его чуть загорелая кожа контрастно смотрится с моей светлой. Аккуратно провожу пальцами по контуру губ, спускаюсь ниже к торсу, обводя каждый кубик пресса. Идеальный. Красивый. И мой. Полностью мой.

Этой ночью я отдала ему всю себя, а он подарил мне безграничное счастье…

— Доброе утро, принцесса, — хрипловатым голосом произносит Дан, но глаза так и не открывает.

— Я не принцесса, — улыбаюсь в ответ. У меня создается ощущение, что он видит мою улыбку сквозь закрытые глаза, потому что уголки его губ растягиваются в ответ.

— Ты Эльза — моя персональная принцесса.

Только сейчас Дан поднимает веки, одаривая меня яркой зеленью своих глаз. Завораживающей, волнующей, куда хочется погрузиться и никогда не покидать. Наверное, рискованно оставаться в его комнате. Родителей нет дома, но у стен тоже есть уши. Сейчас почти девять утра, слуги снуют туда-сюда, убираются в наших комнатах. Вдруг нас увидят? Вдруг поймают и расскажут родителям? Я хотела уйти, когда солнце только показалось из-за горизонта, но Дан остановил меня словами:

— Никто не узнает…

Я не могла лишить себя возможности проснуться с ним в одной кровати, в его объятьях, ощутить, как сильные руки прижимают меня к себе, словно сокровище. Впервые за свою жизнь я засыпала с улыбкой на лице и с теплом в душе.

— Ты напряжена. Что-то случилось? — тут же спрашивает Дан.

— Со мной? Ничего.

— Живот не болит?

— Немного.

Если честно, у меня болит все тело, не только живот. Но эта боль приятная. Знаете, после длительной тренировки в спортзале вы ощущаете легкую натруженность мышц. У меня точно так же. Не думала, что после нашего ночного уединения я испытаю нечто подобное.

— Я скажу Рите, чтобы она принесла тебе в комнату лекарства и…

— Не нужно, — опускаю палец на полные губы своего мужчины.

— Тебе же больно.

— Мне больно уходить от тебя.

Мы замираем в этом положении на долгие секунды. Он нависает надо мной, я робко гляжу в зеленые глаза мужчины, которому отдала свою невинность. Всю себя. Мне придется встать, одеться, пойти в свою комнату, чтобы никто не увидел меня у Дана абсолютно голой. Но я не хочу. Не сейчас. Не стоит разрушать момент, который может никогда не повториться.

— Ты такая красивая утром, — шепчет он, поглаживая костяшками пальцев мои горящие щеки.

— Ты тоже.

— Не хочу с тобой расставаться…

Теперь я точно напрягаюсь, потому как не представляю, что нас ждет дальше. Не знаю, как ко мне будет относиться Дан, как мы будем скрывать наши отношения от родителей. А есть ли отношения между нами в принципе? Мое трепетное сердце кричит, что они существуют, но голос разума заставляет вспомнить, что у Дана есть девушка, которая наверняка ждет его после вчерашнего, что у него есть обязанности и предстоящая свадьба.

Кто я в его жизни?

— А ты? — бархатный голос выдергивает меня из раздумий. — Ты хочешь уйти?

Нет, Дан, не хочу. Ты прекрасно знаешь ответ на мой вопрос, но предпочитаешь задать его, чтобы… что?

— Что тебя беспокоит, Эльза?

— Ты… — отвечаю честно, не отрываясь от глаз, яркость которых уменьшается с каждой секундой. — У тебя есть девушка, наши родители не поймут нашу связь, я…

— Ты замечательная. Я не хочу отпускать тебя, — перебивает меня Дан.

— Но что нам делать?

За моим вопросом следует долгое молчание. Между нами сквозит напряжение, которое хочется всеми силами развеять. Но не выйдет. Нам нужно решить, как действовать дальше, и что нас ждет в будущем.

— Я не достану тебе звезду с неба, Эльза, но я сделаю все, чтобы ты была счастлива.

— Мне и не нужно, одну я уже поймала, — улыбаюсь, глядя в болотные глаза, а потом…

— Данечка, ты не спишь? — раздается за дверью требовательный женский голос, принадлежащий…

Черт, мама! Откуда она здесь? Когда успела появиться? Они с Григорием Викторовичем были в больнице. Черт! Черт! Черт!

— Тише, — шепчет Дан, наклонившись надо мной. — Сейчас ты тихо собираешь вещи и идешь в гардеробную. Я делаю вид, что сплю. Она не войдет, если увидит, что я еще не проснулся.

— Данечка, через три секунды я войду! — вновь раздается за дверью вместе с громким стуком. — Один!

Больше не говоря ни слова, я поднимаюсь с кровати, хватаю одежду, разбросанную по всей комнате, и закрываюсь в гардеробной.

— Два!

Дан подбирает лифчик, который оказался под кроватью, кидает мне. Едва ловлю его. Фух!

— Я захожу!

Я тихонько приоткрываю дверь, чтобы видеть, что происходит в комнате. Дан отворачивается от двери и мирно «спит», пока мама осматривает комнату, словно что-то ищет. Внезапно она смотрит в сторону гардероба. Не отрывает взгляд от двери. Черт! Ощущение, что она видит меня. Божечки! Она подходит. Ближе и ближе. Шаг за шагом. Стук маминых каблуков отдается в голове эхом. Набатом, предвещающим беду. Однако она останавливается в шаге от двери, опускается на корточки и…

— Данечка, я все понимаю, но не стоит притворяться, что ты спишь.

Дан на ее обращение никак не реагирует, продолжая «спать» в свое удовольствие.

— Ладно. В следующий раз не разбрасывайте свое нижнее белье по всей комнате, — она выпускает из рук маленькие… трусики. Мои трусики, точнее, их остатки, потому что Дан содрал их с меня этой ночью. — И скажи Марине, чтобы не пряталась в гардеробной. Спускайтесь вместе к завтраку.

Мама покидает комнату, но отмереть и успокоиться после ее визита у меня не выходит. Не могу дышать. Не получается вдохнуть воздух в легкие. Черт! Хорошо, что она не узнала мое нижнее белье, не застукала меня и не открыла гардеробную. В этот раз нам повезло. Вдруг в следующий раз удача повернется к нам другим местом?

— Ты как? — дверь в гардеробную внезапно открывается. Я не включала здесь свет, поэтому резкий прилив солнца из комнаты бьет по глазам. — Прости, Эльза. Ты нормально?

— Да, все хорошо, — шепчу в шею Дана.

Он притягивает меня за талию, поглаживает по голове. Только сейчас прихожу в норму, вдыхаю его терпкий запах. Успокаиваюсь. Но…

— Вдруг нас застукают?

— Доверься мне, Эльза…

Эти слова я буду помнить еще долго. Когда мне будет хорошо, когда мне будет плохо, когда мне будет никак. Они вбиты в память клеймом, которое невозможно удалить или зашлифовать.

Я доверяю ему, пока мое сердце бьется…

— Что значит расстаться? — выкрикивает мне в лицо Марина, взметнув идеально черные брови.

— То и значит, Марин.

Она хочет что-то сказать, но отворачивается и закуривает сигарету. Мы стоим у меня на лоджии в поисках последних лучей солнца. Марина захотела покурить, а я хотел как можно быстрее расставить все по местам. Нужно было позвать в ресторан или еще куда-то, но Марина сама заглянула ко мне. Именно в тот момент, когда я думал, как правильно преподнести ей информацию.

Мы. Больше. Не. Пара.

Она стоит передо мной в черном деловом платье, обтягивающем прекрасную фигурку, сутулится, нервно вдыхает и выдыхает дым из полных губ. Изящные пальцы подрагивают то ли от нервов, то ли от легкого весеннего ветерка. Мне не хочется причинять ей боль, но иначе не выходит. Я не смогу обманывать ее всю жизнь. Я изменил ей. Не только физически, но и морально. Я не чувствую к ней то, что чувствовал раньше.

— Наши отношения сошли на нет, Марин, — продолжаю спустя долгие секунды молчания.

— Это лишь временные трудности. Мы не можем закончить все вот так.

— Можем.

— Скажи мне честно, — девушка повышает голос на пару тонов и поднимает на меня глаза, полные ненависти. Надеюсь, никто, кроме нас, не слышит этот разговор. Родителям знать не обязательно, а Эльзе… — У тебя кто-то появился?

Я бы хотел сказать, что да, появился. Я бы ответил честно и признался, что влюбился в другую, будь она не моей сводной сестрой и не девушкой, которую не одобрит общество. Никого не будет волновать, что мы не родственники, семейная связь между нами установилась в тот момент, когда она переехала сюда вместе со своей мамой, а наши родители поженились.

— Это не имеет значения.

— Нет, имеет! Меня еще никто не бросал на гребанной лоджии в чужом доме!

Из карих глаз девушки катятся слезы. Мне хочется утешить ее, все же Марина не виновата в случившемся, но я не позволяю себе этой роскоши: отодрать ее от себя будет гораздо труднее.

— Мы семью планировали! Родители ждали нашу свадьбу, детей! Понимаешь, как мне сложно? Черт возьми, я люблю тебя!

— Прости…

— Да пошел ты! — Марина выкидывает окурок в пепельницу и покидает лоджию, затем мой дом.

Ответ в ее стиле. Я так и думал, что она скажет что-то подобное. С одной стороны, мне становится легче, а с другой — в груди остается неприятный осадок. Она ни в чем не виновата. Не виновата, что я помешан на другой, и что гадкое будущее в винодельне давит на меня. Я сам решаю, как мне жить дальше, и это решение — первый шаг к будущему.

Я никогда не задумывался о том, что такое любовь. Никогда всерьёз не воспринимал это слово. Я просто был занят, не думал о какой-то ерунде. В юности я увлекался выпивкой, сигаретами и доступными девчонками с шикарными фигурками, в молодости меня интересовал футбол и амбиции. Марина, в конце концов, которая поддерживала меня почти во всем.

Передо мной был открыт весь мир, пока один случай не забрал у меня все возможности такой жизни.

Пока я полгода восстанавливался в больнице, моя девушка меня откровенно кинула, а отец с мачехой спихнули докторам. Да, я быстро поправился бы и без них, но мне была необходима моральная поддержка.

И я нашел ее только у одного человека.

Я увидел ее сначала мельком. Маленькую, красивую куколку, с растерянным взглядом. Платиновая блондинка с невозможно бледной кожей, но ярко-красные губы были видны даже с большого расстояния. Макияж и краска на волосах — подумал я в тот момент. Ошибся.

Тогда она не особо меня привлекла. Подумаешь, сводная сестра. Какое мне дело до личной жизни отца? Я все равно собрался переехать в город, а не жить за городом с невоспитанной мачехой и ее дочуркой.

Когда именно я понял, что влип? Не знаю. В тот момент я пытался отбросить наваждение, связанное с Эльзой. Да, мы не родственники, но наша связь была бы неправильной. Я видел, что она неровно ко мне дышала, помани пальцем, и она бы оказалась у меня в объятьях.

Радость от того, что видишь ее, и боль от понимания, что вам не суждено быть вместе. Либо вы преодолеваете препятствия вместе, либо отступаете, включаете голову и живете каждый своей жизнью.

Я никогда не стану для тебя братом…

После нашей близости я больше не в состоянии отпустить ее. Я потерялся, влюбился, пропал в голубых омутах, называйте, как хотите. Но я больше не оставлю ее. Эльза доверяет мне. Она ждет меня. Каждый день. Каждый час. И сейчас, сидя на террасе с планшетом в руках, наверняка рисует нас. Вместе. Я бы хотел, чтобы эта картина воплотилась в реальность. Это будет сложно, но мы постараемся.

— Все в порядке? — ангельский голос раздается за моей спиной. — Я видела Марину.

— Мы расстались, — тут же объявляю новость и поворачиваюсь к Эльзе. В руках она держит мой планшет и неловко переминается с ноги на ногу на пороге лоджии. — Ты чего там стоишь? Иди сюда.

Она неуверенно преодолевает расстояние между нами и падает в мои объятия. Осторожно обнимает ладонями меня за талию. Прижимается. Либо я дурак, либо я действительно чувствую, как бьется ее сердце. Так же быстро, как и мое.

— Мне страшно, Дан, — шепчет Эльза мне в шею.

«Мне тоже», — хочется сказать в ответ, но я молчу. Мы — сила. Мы справимся. Я уберегу ее от нападок, подарю ей всего себя, отдам без остатка. Потому что мне впервые в жизни хочется это сделать. Наплевать на всех и просто жить ради неё.

— Не бойся, я уберегу тебя.

Она крепко прижимается ко мне в поисках защиты, позволяя в это время вдыхать аромат ее волос. Ванильный. Не приторно сладкий. Нежный. Она сама по себе очень нежная, красивая. Я нырнул глубоко в наши чувства и не хочу выныривать обратно.

Эти дни летят слишком быстро. Неделя. Вторая и третья. Словно страницы книги перелистываются. Я не помню, когда в последний раз ощущал себя так свободно. Не помню, когда в последний раз жил. Звучит глупо, да? Но я не знаю, как объяснить фонтан эмоций в груди, возникающий рядом с этой девчонкой. Она появилась ниоткуда, растворилась во мне. Надеюсь, не исчезнет без следа.

Мы осторожничаем каждый раз, следуем правилам, чтобы родители не заподозрили нас. При них общаемся друг с другом холодно, но стоит остаться наедине, наши отношения меняются. Хорошо, что родители в последнее время в разъездах и навещают нас не так часто. За этот месяц они были дома два или три дня, не более того. Отец говорил, что у них проблема с винодельней, что она разоряется, но я не хочу вмешиваться в дела, от которых меня воротит. Я вложил туда небольшую сумму из заработанных на футболе денег, лишь бы отстал и больше не напоминал мне об управлении.

У меня есть дела поважнее.

Я решил начать свое дело, раз больше не могу играть. Не скажу, что это дело моей жизни, я бы вообще инвестировал сейчас деньги в какую-нибудь перспективную компанию и больше не задумывался бы ни о чем. Но мое решение возникло внезапно, когда я вновь наблюдал за тем, как Эльза сидит с планшетом в руках на террасе. Теперь она редко выходит туда из-за солнца, появляется ближе к закату.

Зато она часто проводит время в комнате и позволяет сидеть рядом, смотреть на нее, обнимать. Я не чувствую вины за содеянное, не ощущаю стыда за нашу связь. Мы живем один раз в жизни, почему я должен стыдиться своей любви?

Эдгар сказал мне то же самое, когда мы общались по поводу моего дела. Я решил купить галерею. Для нее. У Эдгара есть опыт работы с молодыми художниками, возможно, он возьмется и за Эльзу.

— Брат, ты можешь устраивать выставки не только ее работ, но и брать других перспективных художников, — говорит Эдгар за бокалом крепкого напитка на моей лоджии. — На таких тусовках крутится куча спонсоров и желающих купить картины.

— Она не профессиональная художница. Просто рисует на планшете.

— Поверь, есть ценители карандашной техники, к тому же у меня полно знакомых, которые могут выкупить ее работы. Нужно только все организовать.

Вряд ли Эльза мечтала стать первоклассным юристом в винодельне. Сама однажды призналась, что не очень любит юриспруденцию, но я не стал ее отговаривать от учебы. Если захочет — сама решит, что ей делать с дипломом. Но я могу предоставить ей шанс воплотить мечту в реальность.

— Куда мы едем? — Эльза с любопытством смотрит на меня.

— Увидишь.

— Дан! Так нечестно!

— Что значит нечестно? Все честно, — хитро ухмыляюсь я и везу нас в сторону галереи, которую арендовал недавно. Точнее, от галереи пока одно название, но после ремонта, рекламы и последующей выставки небольшое помещение в центре будет гордо зваться галереей «Эльза». Не спрашивайте, почему я назвал ее так, все очевидно.

Надеюсь, ей понравится сюрприз. Мы с Эдгаром долго искали помещение, наняли специалистов, вложили деньги в наше дело. У друга оказалось полно связей в сфере искусства. Галерея еще не готова — мы совсем недавно нашли помещение, но, думаю, ближе к осени она заработает, как надо.

— Ну Дан! Скажи!

— Потерпи немного.

— Сколько немного?

Мы почти подъезжаем к объекту, осталось проехать километр. Почему этот дурацкий светофор так долго заставляет нас ждать? Мне так хочется увидеть удивленное выражение на лице Эльзы, прочитать в глазах переполняющую радость, счастье. В последнее время нам не удавалось уединиться, ибо родители приехали домой и покидали его редко.

Лишь после универа мы проводили время вместе. Точнее, Эльза освобождалась от пар, а я — от переговоров с рабочей бригадой. На заднем сидении лежит ее рюкзачок, в нем наверняка вибрирует телефон, а она не слышит. Или не хочет слышать, потому что мы рядом.

— Приехали, — объявляю я, припарковавшись возле здания.

— Дан… — в ее прекрасных небесных глазах тут же появляется неподдельный страх. — Ты хочешь…

Нет, вряд ли она догадывается о сюрпризе, этот взгляд — осторожный, непонимающий, обладательница которого явно боится… только чего?

— Ты обещала довериться мне, помнишь? — говорю это, притянув девушку к себе и придерживая за подбородок, чтобы каждое сказанное слово было услышано. Чтобы она осознала серьезность моих намерений.

— Да.

— Тогда пойдем.

Я хотел прикрыть ладонями ее глаза, чтобы сюрприз точно удался, но Эльза так взволнована, что я не рискую пугать ее еще больше. Мы открываем стеклянные двери и останавливаемся. Точнее, останавливается Эльза и непонимающе глядит на меня.

— Ты хотел показать мне ремонт в новом магазине? — она вопросительно поднимает брови.

— В каком магазине? — непонимающе гляжу на Эльзу.

— Ну, ты часто пропадаешь где-то, не всегда забираешь меня после занятий. Я подумала, ты чем-то занят вместо футбола. Сам говорил, что не хочешь сидеть дома.

— Ну… Это не совсем магазин.

— Тогда что.

— Это твоя галерея.

— Что? — красивые глаза моментально округляются. — Моя галерея? Зачем?

— Ты прекрасно рисуешь, разбираешься в искусстве. Почему нет?

— Я не разбираюсь, так, балуюсь.

— Я видел твою книжную полку. У тебя много книг по живописи, а на рабочем столе стоит «Последний день Помпеи»[2].

Она очень мило краснеет. Заметил еще в первую встречу. На белоснежной коже ее румянец кажется ярко-розовым. Не говорю о других участках прекрасного тела после нашей близости.

Эльза внимательно оглядывает зашпаклеванные стены, каркас под навесной потолок, проходит по самому помещению. Немного прищуривается, глядит чаще либо на потолок, либо на пол. Наверное, из-за белых стен. Но они по проекту должны быть серо-коричневые, чтобы не давили на ее глаза. Она думала, что я не догадаюсь, что ей нужно от жизни, но это не так. Мы вместе почти месяц, и за это время, как мне кажется, я изучил эту девчонку от начала до конца. Знаю, какую музыку слушает, какой стиль одежды предпочитает, чем завтракает. И мне это очень приятно. Нереально.

— Ты правда даришь мне галерею? — с неверием в глазах спрашивает Эльза. — Вдруг я не справлюсь?

— Поверь, ты справишься. Мы с другом поможем тебе.

— Зачем ты это делаешь?

Прозрачные голубые глаза смотрят на меня непонимающе. Даже не так — вопросительно. Словно мой подарок вызывает подозрения. Но какие? Я всего лишь хочу сделать приятное своей девушке. Хочу видеть лихорадочно-радостный блеск в ее глазах, видеть на белоснежном лице улыбку.

Я хочу, чтобы она была счастлива со мной…

Я знаю, каково это, когда мечты сбываются, и не желаю лишать Эльзу возможности осуществить свою. Если бы я знал, насколько пророческими окажутся мои слова, то…

— Спасибо тебе, — тихо шепчет Эльза, робко поднимая свои большие глаза.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она внезапно тянет меня вниз за шею и впивается своими сладкими губами в мои. Нас накрывает влечение друг к другу, новые эмоции, которых я не испытывал раньше. Мое тело прижато к ее кукольному, мои губы ласкают ее полные и сладкие в ответ. Плевать, что нас будут искать. Я не могу не насытиться своим личным запретным плодом.

Это тебе спасибо за то, что ты есть…

Мы еще час осматриваем помещение, Эльза составляет план продвижения, а затем мы идем в кафе через дорогу, чтобы отметить прекрасное начало чего-то великого. Начало наших отношений, нашего общего дела. Я вложил в него большую часть заработанных средств, и, надеюсь, оно не прогорит. Эдгар сказал, что бизнес-план составлен отлично, через несколько месяцев мы должны отбить вложенные суммы.

Эльза заказывает салат, а я — пасту. Наверное, нужно было найти место получше, отвезти ее в ресторан в том же «Сити» или на Арбате, но Эльза выбрала это место. Почему? Не знаю.

— Родители еще нескоро уедут? — интересуется она между делом.

— Надеюсь, что скоро. Мне не хватает тебя по утрам.

На секунду Эльза опускает глаза и ярко краснеет. На ее прекрасной коже видны все эмоции. Люблю ее за это. И не только за это. Наверняка сейчас она вспоминает, как неделю назад я ворвался в ее комнату ураганом, когда мы с Эдгаром подписали контракт с работниками, как зацеловал ее хрупкую фигурку. Мы полночи провели вместе, пока первые лучи солнца не подсказали нам, что ей пора возвращаться в свою комнату. В этот день должны были приехать родители.

— И мне тебя, — тихо шепчет она.

— Хочешь сегодня еще куда-то сходить?

— Я…

— Добрый день, — ангельский голосок обрывается грубым басом. Знакомым.

Не нужно поднимать голову, чтобы угадать, что над нами нависает мой отец. Стоит перед столиком, глядит то на меня, то на Эльзу. Малышка совсем зажалась, готова вот-вот свернуться в калачик, лишь бы избавиться от резкого взгляда отца. Какого черта он здесь забыл?

— Привет, пап, — встаю из-за стола и протягиваю руку. В ответ он пожимает мою с легким нажатием. — Что ты здесь делаешь? Не думал, что ты посещаешь такие места.

— Я тоже не думал, Даниил, — резко чеканит он, только меня этим не напугать. Я не мальчишка, которому хочется спрятаться от грозного отца.

— Присоединишься? — спрашиваю скорее из вежливости, нежели из желания его компании.

— К чему?

— К празднованию. У нас появилась галерея.

— Правда? Замечательно. Эльза, не оставишь нас.

Малышка растерянно смотрит сначала на отца, затем на меня. Этот монстр пугает ее своим жестким требованием и немигающим взглядом. Иногда меня бесит его холодность по отношению к ней. Что она сделала? Появилась в нашей жизни, только и всего. Она не Марта.

Эльза мельком глядит на меня с немым вопросом, но я едва заметно киваю, как бы говоря «все будет хорошо». Она поднимается и покидает кафе, тихо говоря, что будет ждать меня у машины. Надеюсь, она помнит, где мы припарковались. Я ненадолго. На пару минут. Дольше мне не о чем разговаривать с отцом.

— То есть семья терпит кризис, а ты покупаешь галереи, я правильно понимаю? — отец окидывает меня строгим взглядом и садится на место Эльзы.

— Я вложил в твою фирму достаточно средств. Если тебе этого мало, я не виноват.

— Ты должен был вложить все! Все, понимаешь? — рычит он. — У нас кризис, мы разоряемся! Еще пару месяцев, и винодельню можно закрывать! Не для этого твой дед пахал с утра до ночи, чтобы дело его жизни развалилось за пару месяцев!

— Разве я виноват, что вы с любовницей разоряете фирму?

— Даниил! — жестко выкрикивает он, обращая внимание посетителей на нас. — Ты откажешься от этой идеи и вольешь деньги в фирму!

— Нет. И это мое окончательное решение, — чеканю так же уверенно и жестко.

Я тем временем расплачиваюсь по нашему заказу и хочу покинуть заведение, но…

— Вы сильно сблизились с Эльзой, — кидает мне в спину отец, заставляя меня остановиться. — Не слишком тесно вы общаетесь?

Замираю. Несколько секунд продумываю правдоподобный ответ. В какой-то момент создается впечатление, что он в курсе нашей «тесной» связи. Но вряд ли. Иначе он рассказал бы обо всем Марте и принял меры. Мне плевать на себя, но он не тронет Эльзу. Она больше всего боится быть пойманной, как-то выдать свои чувства. Я не позволю никому навредить моей девочке.

— Как еще с ней общаться, раз родная мать и отчим ее игнорят? У нее никого нет, кроме меня и подруги. Могли бы хоть немного уделить внимание дочери, а не только мне! — выплевываю в лицо отцу и покидаю кафе.

Эльза ждет меня возле машины, неловко переминаясь с ноги на ногу. Моя девочка. Моя маленькая. С тобой ничего не случится. Я защищу нас. Защищу наши чувства.

— Все в порядке? Ты какой-то бледный. Он узнал о нас? — со страхом в прозрачно-голубых глазах спрашивает она. Столько вопросов за раз еще никто не задавал, но я проглатываю их и отвечаю на самый важный.

— Нет, не узнал, — улыбаюсь в ответ. — Все будет хорошо, малышка.

Хочу надеяться на это всеми силами…

— Ты чего сегодня такая счастливая? Экзамен через час! — Алена подозрительно глядит на меня из-за тетради для конспектов.

— Я не могу быть счастливой?

— Когда сдашь — можешь, а пока…

А пока я думаю об одном человеке, который не дает мне впасть в уныние и панику. Он отвез меня в университет и обещал забрать после экзамена. Последнего экзамена в этом учебном году. И наконец-то свобода, лето, и много времени бок о бок с ним. С Даном. Он сидел со мной весь вечер, поглаживая пальцами мои ноги и дразня щекоткой. Он проверял, готова ли я к экзамену, все ещё не понимая, зачем я учусь на юриста.

Он всегда рядом.

Когда Дан показал мне галерею, я не поверила своим глазам. Он правда хочет, чтобы я показала на выставке свои работы? Они лишь баловство, успокоение после трудного дня, не более того, а здесь…

— Ты заслуживаешь большего, — шепчет Дан на ушко, стоя сзади и согревая своим теплом.

Он первый, кто говорит эти слова. Никто не произносил их вслух, я и сама в них не верила, пока он не показал, что бывает иначе. Что жизнь окрашивается не только красками цвета радуги, но и смежными цветами, которых в ней нет. Их не было в моей душе, пока мы не переступили черту. Нам везло, что мама и Григорий Викторович постоянно работали и редко появлялись дома. Но иногда они засиживались допоздна и словно караулили нас.

Когда родители были дома, я не могла пробраться в спальню Дана, а он не мог появиться у меня. Если бы нас застукали или услышали шум из наших спален, был бы скандал.

Они не спрашивают, почему Дан не переезжает в свою квартиру, не интересуются, почему он расстался с Мариной. Мне ее правда жаль. Она ни в чем не виновата. Поначалу я ревновала, переживала, что переступила черту с чужим парнем, а для него та ночь оказалась ничем, в отличие от меня. Но Дан на следующий день расставил все по своим местам.

Что стало бы с нами, если бы Дан не поцеловал меня? Смогли бы мы сблизиться, если бы продолжали таить внутри себя чувства друг к другу? Вряд ли.

Но судьба пошла нам навстречу, помогла соединиться.

Спасибо…

Экзамен проходит спокойно, как обычно. Я сдаю право на пять, Алена на четыре. Подруга даже не грустит, наоборот, радуется такому исходу.

— Я почти ничего не учила, но не завалила экзамен! — выкрикивает она на весь холл, когда мы спускаемся на первый этаж. — Хорошо, что мне выпал первый билет. Я его в коридоре прочитала!

— Ты очень безответственная, подруга, — улыбаюсь, глядя на довольную Аленку.

— А ты? Вообще в последнее время игнорируешь меня!

— Я просто занята…

— Чем?

В этот момент мы выходим на улицу и останавливаемся прямо у двери. Другим студентам приходится обходить нас и нудеть, что мы стоим посреди прохода. Но я не обращаю на это внимания, замечая серьезный взгляд Аленки.

— Неважно.

— Нет, важно! Говори давай!

Прости, подруга, я не могу тебе сказать. Не знаю, как ты отреагируешь на мои откровения. Помню, ты сама толкала меня в объятья сводного брата, но я не представляю, что ты скажешь, если узнаешь, что твои слова оказались пророческими. Ведь я люблю его, и тебя я люблю, а терять союзника в твоем лице не готова.

Нужно что-то придумать. Какое-то оправдание, в которое поверит Алена и после которого не станет допрашивать меня, как на следствии. Но что…

— Да так…

В этот момент мне приходит спасительное сообщение:

Дан: «Жду тебя на парковке».

— Кто тебе там пишет? — она тут же переходит с одной темы на другую.

— А? Чего?

— Ты улыбаешься, как влюбленная идиотка.

— Это не так! За мной Дан приехал.

Она все равно видела отправителя. Зачем скрывать? Но сейчас в шоколадных глазах подруги замечаю некое облегчение наравне с обидой. Или мне кажется? Может, это мое воображение играет злую шутку?

— Понятно, — отвечает почти равнодушным голосом. — Позвони, как освободишься.

Мы прощаемся поцелуем в щечку и расходимся в разные стороны. Я бегу к припаркованному автомобилю Дана, а Алена — в сторону метро. Но напоследок замечаю ее довольную улыбку.

Догадалась…

— Тебя можно поздравить с окончанием сессии? — спрашивает Дан, выруливая с парковки. Мы никогда не обнимаемся здесь, не целуемся, чтобы, не дай бог, никто не застукал на месте преступления.

— Можно и так сказать. Сдала на все пятерки.

— Ты столько сидела с этими конспектами. Еще бы ты не сдала на отлично и не закрыла все зачеты вовремя.

Ага. Сидел. Проверял. Диктовал. И отвлекал своими поцелуями. А я не могла оттолкнуть его, потому что нас тянуло друг к другу. И сейчас тянет. Всегда. Я всегда буду к нему тянуться, какие бы обстоятельства ни вставали между нами.

— Куда хочешь поехать? — спрашивает Дан, когда мы останавливаемся на светофоре.

— С тобой — хоть на край света.

— На край света, говоришь?

Почему он так хитро улыбается? Почему превышает скорость, когда нам мигает зеленый свет? И почему мы заезжаем в парковку торгового центра и паркуемся далеко от входа, в самом углу, где практически нет машин?

Ответы на вопросы мелькают в голове, но я не трачу время на их анализ. Я знаю, чего он хочет, как он хочет. А главное — наши желания взаимны.

Нам долго не удавалось остаться наедине. Слиться в единое целое, чтобы нас никто не услышал. Я слишком не сдержанна в эмоциях, которые мне дарит Дан, а он не заглушает меня, просит громче выкрикивать его имя, цепляться за его широкую спину и оставлять следы. И я оставляю. Глубокие. Практически до крови. На теле и в душе.

В такие моменты я чувствую себя по-настоящему счастливой. Особенной. Единственной. Если бы отношение Дана ко мне было неискренним, если бы он просто хотел поиграть, он бы не смотрел на меня так… Глубоко. Пронизывающе.

И сейчас я ощущаю то же самое в течение долгих минут. Нас никто не отвлекает, мы не привлекаем внимания. Это рискованно. Опасно. Камеры могут оказаться и здесь, и нас попросят из торгового центра и внесут в черный список. Когда я стала такой смелой? Прежняя Эльза ни за что не согласилась бы на близость на парковке даже в просторной машине, а сейчас я сижу сверху на своем мужчине, притягиваю его ближе за крепкую шею, ловлю полные губы и зарываюсь в волосы пальцами.

Мы вместе. Мы едины. И любимы.

— Люблю тебя… — слетает с губ признание. Мы никогда не признавались в любви вслух, это и не нужно. Мы и так знаем, насколько наши чувства взаимны.

— И я тебя…

… Люблю

Я переползаю на свое место и выхожу из машины. Дан идет следом ко входу. Но до него мы не доходим, потому что нос к носу встречаемся с высокой брюнеткой по имени…

— Марина? — удивляется Дан. — Что ты здесь забыла?

— Хотела спросить у тебя то же самое, — девушка поднимает идеально прорисованную черную бровь. Ее взгляд мимоходом падает на меня, окидывает сначала лицо, затем шею. Останавливается. Только зачем?

— Мы покупаем предметы интерьера для галереи.

— О, правда? Ты все же решил, чем будешь заниматься?

— Да. Помогаю сводной сестре с исполнением желания.

— Как мило, — улыбается она, но почему-то мне кажется, что ее натянутая улыбка не совсем искренняя. — Раньше ты ненавидел ее. Что же изменилось?

— Обстоятельства. Если ты не помнишь, пока я лежал в больнице, ты ходила по магазинам в…

— Я помню, — отрезает она. — Желаю вам приятного времяпрепровождения.

И уходит не попрощавшись. Марина показалась мне резкой, не такой искренней, как на ужине с ее родителями. Больно. Ей очень больно. И это чувство передается мне. Из-за меня они расстались, из-за меня она страдает. Наверное, она любила Дана, испытывала к нему светлые чувства. А он? Что сейчас чувствует он?

— Ну что, пойдем? — с улыбкой на лице спрашивает Дан, вытаскивая меня из размышлений. — У тебя все хорошо?

— Да, конечно.

Мы целый день гуляем, празднуем окончание сессии и мои хорошие отметки, не думаем ни о чем. Точнее, наверное, Дан ни о чем не думает, в отличие от меня. Впервые наша стычка с Мариной не выходит у меня из головы. Я все время испытывала чувство вины в глубине души, но Дан искоренял его своим вниманием, крепкими объятьями и жаркими поцелуями.

Однако в глубине души у меня остается гадкое чувство. Нехорошее предчувствие. Начало конца. Штиль перед штормом. Называйте, как хотите. И это беспокоит меня весь оставшийся день. Как будто наша связь вот-вот разрушится.

Но этого не произойдет, правда?‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты опять позвал меня для нотаций? — устало спрашиваю отца, глядя в стальные глаза.

Помню, мама всегда утверждала, что я унаследовал взгляд отца. Она с таким восхищением говорила, что наши глаза отражают настроение! Но у меня складывается ощущение, что у отца никогда не менялся цвет глаз, в отличие от меня. Он всегда кажется серым, угрюмым, черствым. Не выражающим никаких эмоций в принципе. Думаете, сейчас он сделает исключение? Вряд ли.

Сколько можно докапываться до меня со своей винодельней? Что дома, что здесь, в офисе! Специально вызвал меня сюда, чтобы я «привык» к теплому отцовскому кабинету? К простору в помещении, аромату алкоголя и прекрасному виду из окна? Вскоре тебе придется попрощаться с ним, отец, ведь у тебя не хватает средств для аренды офиса.

Рабочие увольняются, многих ты сам сократил. Но я сделал все, что мог. Больше от меня не требуют никаких вложений, потому что другие инвесторы отказываются вкладываться в провальный проект. Это уже твои проблемы, не мои. Я строю свою жизнь, а ты…

— Нет, — подозрительно спокойно отвечает отец, глядя на меня отрешенным взглядом. — Мы вернемся к этой теме позже. У меня другой вопрос. Ты расстался с Мариной?

Начинается. Устало закатываю глаза и присаживаюсь напротив отца. Он выжидающе глядит на меня, постукивая пальцами по деревянной поверхности стола. Немного раздражает этот звук, но я игнорирую его. Откуда он узнал — не стоит спрашивать. Как и о том, почему пару недель назад мы столкнулись с Мариной на парковке торгового центра в прекрасный летний день, когда…

Когда Эльза была в моих объятьях…

Я не афишировал расставание с Мариной, о нем знают только Эльза и мои друзья. Почему? Все просто. Марта закатила бы истерику из-за того, что я упустил идеальную женщину в своей жизни, а отец еще больше пилил бы меня, потому что они не породнились с другом.

— Да, расстался.

— Почему ты ничего нам не рассказал?

— Потому что это мое личное дело.

— Вы собирались пожениться!

Венка на лбу отца становится заметнее. Я не сразу вспоминаю наставление врачей о полном запрете на волнения, но вряд ли отец слишком сильно переживает из-за моих отношений с девушкой. Мы оба понимаем, зачем нужна была помолвка. Раньше я мог только догадываться, к чему эти намеки на свадьбу и детей. Но после того как узнал о положении винодельни, все встало на свои места.

— Мы? — переспрашиваю отца. — Я лично ни на ком жениться не собирался, так же, как и возглавлять винодельню.

— Когда ты, наконец, одумаешься? — выплевывает он. — Мы находимся в непростой ситуации! Наша жизнь рушится! Твоя семья нуждается в помощи, нужны решительные действия.

— Да-да…

— Даниил! — выкрикивает отец внезапно. Будь мне лет тринадцать, я бы вздрогнул, но за годы жизни с этим человеком я привык к его резкости. — Ты должен помириться с Мариной. Арнольд говорил, что его дочь страдает, сутками плачет в комнате.

— Дальше что?

— Ты довел девушку до нервного срыва. Тебе должно быть стыдно.

Я бы ответил в рифму, но сейчас совсем не тот случай. Я слишком зол, а отец снова видит ситуацию в искривленном зеркале. Видит и не понимает, почему я не хочу ввязываться в грязь, которую они затеяли с Архиповым.

— Какое тебе дело до Марины?

— Я знаю ее давно, и ты тоже. Я уже с Архиповым договорился о вашей…

— Кто тебя просил договариваться? Я? Марина?

— Вы бы сами не решились.

— Мы взрослые люди! Мы бы все сами сделали!

Разговор переходит на повышенные тона. Я не стесняюсь кричать во всю силу голоса, а он не боится, что нас услышат немногочисленные работники. Какого черта происходит в моей жизни? Расписали от и до, договорились за меня. Мама всегда твердила, что я в будущем стану мужчиной, и сам должен принимать решения. Сам, а не с помощью отца. Она знала его гораздо лучше меня, поэтому…

— Кстати, зачем тебе галерея? Я думал, ты равнодушен к искусству, — внезапно отец меняет тему и спрашивает спокойным голосом. Как быстро он остыл! Хотя нет, не быстро. Прошло минут пять, если не больше, прежде чем отец заговорил. Я углубился в воспоминания и наставления мамы, а он, видимо, приходил в себя.

— Теперь неравнодушен.

— Странно, — он почесывает едва заметную темную щетину. — Эльза тоже неравнодушна.

В этот момент я пытаюсь не выдать, как внутри меня все накаляется и я готов вот-вот взорваться. Снова испытываю тревогу, ощущение, что отец что-то подозревает. Я никогда не позволю скомпрометировать Эльзу. Никогда и никому. Даже собственному отцу.

— И?

— Это значит, что ты…

В этот момент в кармане вибрирует телефон. И я бы проигнорировал звонок, если бы не имя входящего абонента.

— Дан, галерея сгорела, — произносит Эдгар три слова, которые заставляют меня замереть на месте в попытке осознать произошедшее.

Сгорела мечта любимой.

Сгорели деньги, которые я вложил.

Сгорело наше будущее…

Ладно, об этом рано судить. Нужно понять, что произошло, и решить проблему. Возможно, случай страховой, и мы сможем покрыть расходы.

— Скоро буду.

Отец не спрашивает, куда я направляюсь, когда вылетаю из кабинета, не идет следом, не требует, чтобы я вернулся. Я бы не послушал его, все равно помчался бы к краху, который вскоре ожидает меня. Во всех смыслах.

Приезжаю на место через пятнадцать минут. Мне повезло, что пробок не было, но возле нашей галереи оказалось много машин. И пожарных, и легковых. Вокруг помещения скопилась толпа, за которой не видно происходящего внутри. Но я подхожу ближе, с трудом делая каждый шаг, который приближает меня к катастрофе.

— Наконец-то! — передо мной появляется на удивление спокойный Эдгар.

— Что здесь произошло?

— Поджог.

— Как поджог? — пораженно смотрю на друга.

— Вот так. Какие-то хулиганы решили «поиграться».

Класс. А за эти игры должен платить я из собственного кармана! Черт! Мы же столько всего сделали! И аренда помещения, и ремонт, который вот-вот должен был закончиться. Эльза набрасывала на планшете рисунки. Эдгар планировал устроить выставку, посвященную ей. Моей девочке. Хотел набрать еще несколько художников, которые пишут в ее стиле, но…

— Что дальше? — спрашиваю друга.

— Придется все устраивать заново.

Но у меня не выйдет. Не потому, что нет желания, а потому, что средства на новую галерею я найти не смогу. Хотя… Есть один вариант.

— Тебе нехорошо? — снова и снова спрашивает Дан, баюкая меня в своих сильных руках. Мы лежим уже полчаса. Голова в последнее время часто кружится, особенно по утрам, но это быстро проходит.

— Немного.

— Ты сильно волнуешься в последнее время. Не переживай из-за галереи, она не стоит твоего здоровья.

— Мне просто жалко, — признаюсь я. Только с ним я могу откровенно поговорить и озвучить свои мысли. Порой это трудно сделать даже с Аленой, но с Даном создается ощущение, что он понимает меня, как никто. — Мы вложили столько сил и средств, да еще и квартиру не удается продать. Отец отказался?

— Да, — с сожалением в голосе отвечает он. Не вижу этого, но чувствую, как он кивает и слышу, как его сердце в этот момент начинает стучать быстрее. — Квартира записана на него, не успел переписать на меня. Черт!

Действительно. Черт. Судьба словно отвернулась от нас. Она подкидывала нам испытания одно за другим. Сначала поджог в галерее, затем отсутствие дополнительных средств на восстановление, потому что страховая отказалась платить. Все это привело нас в отчаяние, но в то же время закалило. Мы всегда рядом друг с другом, поддерживаем в трудной ситуации. Даже сейчас, когда мне плохо, Дан лежит со мной, успокаивает, говорит, что сам решит проблему.

Я тоже хочу предложить свои варианты. Если бы не головокружение и слабость в последнюю неделю, то идей оказалось бы больше. Наверное. Дан сказал, что вызвал врача, ибо ему не нравится мое состояние. Врач придет завтра с утра. Меня мучает слабость, головокружение, слегка подташнивает. Может, действительно переживаю, может, отравилась. Не знаю, если честно, да и не хочу узнавать.

— Отец пригласил меня к себе в офис через час, — Дан прерывает затянувшуюся паузу. — Наверное, снова будет давить.

— Думаешь?

— Знаю. Он горит своей винодельней, сделает все, чтобы она встала на ноги. Даже пожертвует моим счастьем.

Больно слышать от него эти слова, но от реальности никуда не денешься. Она давит на нас, заставляет проснуться и осознать, что наши родители не самые лучшие на свете. Но, в отличие от меня, Дан это понял раньше, когда умерла его мама, а я…

Лучше бы я жила в розовых очках, чем видела стальные глаза матери, которые смотрят на меня каждый вечер в столовой. Да, теперь я ужинаю со всеми, но завтракать не спускаюсь. Нет желания.

— Дан, что для тебя счастье? — срывается вопрос с губ.

Аккуратно поднимаю голову с его груди и всматриваюсь в глаза цвета свежей зелени. Они редко бывают серыми, когда мы остаемся наедине. Когда мы улыбаемся друг другу, прижимаемся и целуемся, позабыв о том, что родители не на работе. Мне нравится этот адреналин, сопровождающий чувства, которые порой можно выразить лишь одним способом.

Действиями…

— Счастье — это сейчас.

— То есть? — непонимающе гляжу на его хитрую улыбку.

— Сейчас. Текущий момент. Я обнимаю тебя, могу спокойно поцеловать, и ты не станешь противиться. Разве ты сейчас несчастна?

— Нет! — тут же качаю головой.

— Тогда я счастлив вдвойне.

Дан осторожно наклоняется ко мне и нежно касается своими полными губами моих. Не целует по-настоящему, зная, что мне плохо, просто касается, окрыляя меня и заставляя поверить, что сказка может случиться наяву. Что любовь реальна. Она существует…

— Привет больным! — выкрикивает такой знакомый голос, и дверь в комнату распахивается. На секунду я замираю в испуге, представляя, что произошло бы, если бы это оказался кто-то другой. — Ох, прошу прощения. Думала, вы перестали сос…

— Алена! — возмущенно гляжу на подругу, слыша, как Дан тихо хихикает. Да, они уже познакомились. Лучше не спрашивайте как, самой немного совестно.

— Хоть бы дверь закрыли, бесстыдники!

— Ладно, я пойду, — Дан поднимается с моей кровати, но напоследок оставляет целомудренный поцелуй на макушке. — Выздоравливай.

И покидает комнату. В ней тут же становится прохладно. Постель ненадолго сохраняет тепло его тела. Ежусь под одеялом. Кажется, становится хуже. Тепло Дана согревало меня, успокаивало, а сейчас…

— Я бы сказала, что ты бледная как поганка, но ты ещё бледнее, — усмехается Аленка и плюхается на кровать рядом со мной.

— Спасибо, подруга.

— Ты же знаешь, что я любя, — улыбается она ангельской улыбкой. — Ты давно мне не писала. Ты как вообще? Лучше стало?

Алена забрасывает меня вопросами, а я не знаю, что мне ответить, кроме одного:

— Хреново.

— Врача вызвали?

Алена садится ближе, чуть ли не обнимает меня, и почему-то от этого становится только хуже. Но я не говорю об этом, молчу. Алена не поймет. Зачем ее обижать? Сейчас это ощущение пройдет.

— Завтра придет.

— Может, простыла? Или новый вирус, о котором никто не знает?

— Откуда этот вирус мог взяться? Особенно, в конце лета, — смотрю на подругу.

Чем ближе она придвигается, тем больше у меня начинает кружиться голова. Сильнее, еще сильнее. Руки становятся совсем ледяными, меня трясет.

— Я бы сама поехала. Можем вызвать такси и… Эльза?

Но я не слышу, что еще она говорит. Тошнота подступает к горлу, слабость окутывает меня, не позволяя быстро дойти до уборной. Я чудом успеваю открыть крышку унитаза и нагнуться над ней. Не помню, когда мне было настолько плохо. Наверное, когда я сильно отравилась в школьной столовой. После того случая мама перевела меня в другую школу. Но прошлое не важно. Главное настоящее, в котором мне ужасно плохо физически.

Не сразу понимаю, когда ко мне подлетает Алена и придерживает волосы, она осторожно гладит меня по спине и шепчет что-то успокаивающее. И я благодарна ей за это. За поддержку, за опору, на которую я всегда могу рассчитывать. За то, что у меня есть такая хорошая подруга.

— Ты как? — спрашивает она, когда мне становится чуть лучше. Но я не спешу подняться на ноги. Сижу на полу, и мне становится все холоднее.

— Уже легче. Наверное, правда, отравилась.

— И тебе плохо целую неделю? — подруга скептически приподнимает брови. — Сколько тебя рвет?

— Не знаю… третий или четвертый день… или…

— Даня в курсе?

— Только не говори ему! Он и так переживает!

— Постараюсь, — добродушно улыбается Алена и помогает мне встать.

Пока я поднимаюсь, мой взгляд цепляется за личные принадлежности на полочке, которыми я давно не пользовалась. А точнее, полтора месяца. У меня никогда не возникало трудностей с циклом или задержек. Может, из-за стресса?

— Ты чего зависла? — Алена возвращает меня в реальность звонким, чересчур громким вопросом.

— Да так, ничего…

Думаете, моя лучшая подруга поверила? Вряд ли. Она переводит взгляд туда, куда смотрю я, и у меня возникает впечатление, что эта девчонка читает мои мысли — все до единой. Именно она, увидев меня в машине Дана, догадалась о наших отношениях. Я ничего ей не рассказывала, никаких подробностей, однако в один летний день она без зазрений совести сказала, что мы очень мило смотримся для влюбленных. Я не стала отрицать: не могу долго лгать, особенно лучшей подруге.

Хотя двух людей у нас неплохо выходит обманывать, но в этом больше заслуга Дана…

— И когда к тебе в последний раз приезжали подружки на красном кабриолете? — внезапно спрашивает Алена, серьезно глядя на меня.

— Полтора месяца назад, — отвечаю, понимая, к чему она клонит. Но мы с Даном всегда предохранялись. Почти. За исключением близости в машине, когда я сдала последний экзамен. — Думаешь, я…

— Не думаю — знаю.

Я не хочу спрашивать, что именно Алена знает, потому что…

Если это окажется правдой, я не смогу скрывать свое положение очень долго. Наши жизни разрушатся окончательно. Я не знаю, как отреагирует Дан, что скажут родители, узнав о нас. Нет! Это неправда! Я просто сильно волнуюсь из-за галереи, куда ушли все наши силы и средства. И за Дана.

Но он всегда меня поддержит, да?

— Не думаешь, что назначать встречи в офисе — не самая лучшая идея? — спрашиваю отца, входя в кабинет. Снова вызвал внезапно для меня, снова смотрит на меня серебристыми глазами, готовыми прожечь в моей голове множество дыр. Разве это спасет положение на винодельне?

А мое? Ладно, я сам справлюсь со своими проблемами, но что насчет семьи? Семьи, которой плевать на твои желания…

— Обстоятельства не позволяют обсуждать такие проблемы дома. Не хочу, чтобы Марта переживала.

— Она работает у тебя за стенкой.

— Сейчас ее нет, — спокойно отвечает отец.

Плохое предчувствие преследовало меня всю дорогу до офиса. Оно съедало меня, не давало покоя. Оно не оставляло меня с того дня, как Эльзе стало плохо. Я видел, как она слабела на глазах, но продолжала улыбаться и влюблённо глядеть на меня прозрачно-голубыми омутами.

Интересно, доктор уже приехал? Объяснил, почему Эльзе плохо целую неделю? Однако эти вопросы моментально вылетают из головы, когда отец с громким стуком открывает ящик стола и кладет на стол передо мной бумажный конверт.

Впервые за много лет страх охватывает меня, противный комок подступает к горлу под пристальным взглядом серых глаз. Мои, наверное, выглядят так же, когда я открываю конверт и нахожу фотографии. Наши с Эльзой. И не просто, где мы общаемся и держимся за руки, а где обнимаемся.

На первой моя рука по-хозяйски обхватывает хрупкую фигурку Эльзы, на второй мои ладони сжимают белоснежное лицо и притягивают к себе непростительно близко, на третьей — я целую ее в губы. Мягкие, шелковые, нежные. Самые любимые. В нашем доме, на пустой улице, в торговом центре, в галерее, когда та еще была цела.

— Вижу, ты узнал, кто на этих снимках, — прерывает молчание отец. Теперь понятно, почему он не кричит, не возмущается и не заставляет меня возглавить винодельню. — Знаешь, как это называется?

— Мы не кровные родственники. Никто не запрещает нам влюбляться.

— Но мы с ее матерью женаты! Ты представляешь, что будут говорить люди?

— Мне какая разница, что о нас скажут?! Никто не узнает!

— Тогда откуда я взял эти снимки?

Этот вопрос нужно задать тебе, отец, а не мне. Хотя ответ на него тоже интересен. Кто-то следил за нами, снимал нас во всех этих локациях. Кто-то, кому небезразличны наши с Эльзой чувства друг к другу, подставил нас. Подставил Эльзу.

Неужели…

— Я не хочу навлекать позор на свою семью. Тебе нужно оборвать эту связь.

— Это невозможно, — отстаиваю свою позицию перед человеком, который каким-то образом принимал участие в моем зачатии.

— Я знал, что ты так скажешь.

Мне уже не нравится этот разговор. С самого начала предчувствовал, что наша встреча ничем хорошим не закончится. Но я не предполагал, что он раскроет нас с Эльзой. С моей маленькой принцессой.

Отец глядит на меня сквозь прищур своих стальных глаз. Как бы ни было стыдно это признавать, но я боюсь за итог нашего разговора. Не за себя. За Эльзу. Я сделаю все, чтобы защитить ее. Абсолютно все.

Но… Всегда в нашей жизни присутствует злополучное «но», которое рушит чужие жизни раз и навсегда.

— В конверте есть документ. Прочти его.

И я читаю. Не хочу осмысливать сказанное в нем, не желаю разбираться, что правда, а что ложь. Не хочу сравнивать и ломать наши жизни. Наши с Эльзой судьбы, которые давно определены кем-то свыше.

Зачем?

Кладу листок бумаги на стол, смотрю сквозь него. Ощущаю на себе взгляд отца. Спокойный, стальной взгляд, в котором отсутствуют эмоции в принципе. В то время как внутри меня разгорается огонь. Он сжигает меня и приговаривает к гибели.

— Теперь ты понимаешь, почему я прошу тебя расстаться с этой девушкой.

Я ничего не отвечаю отцу. Молча поднимаюсь со стула и покидаю кабинет. Но напоследок оборачиваюсь к нему и произношу лишь одно:

— Ты сломал наши жизни…

— Я забочусь о тебе, Даниил. Ты взрослый человек. Тебе нужно двигаться дальше, а не пребывать в подростковой влюбленности.

Влюбленности не существует, отец. Это любовь. Она либо есть, либо ее нет. С Мариной, как выяснилось, ее не было. Между нами существовала привычка, удобство, возможно, легкое увлечение друг другом. Физическое и эмоциональное. Но не более того.

Если ты когда-то любил мою мать, либо любишь сейчас Марту, то знаешь об этом, как никто другой. Ты должен меня понять. Но, судя по всему, вряд ли. Ты сломал меня. Ты сломал нас. Если бы я знал с самого начала. Если бы я все знал о нас. О ней. Я бы не дал себе волю, не позволил бы Эльзе влюбиться в меня.

— Завтра жду тебя на работе, — врывается в сознание голос отца.

— Хорошо…

Мне ничего больше не остается, потому что морально я опустошен, и сейчас согласен на все, что позволит отвлечься от ноющей раны в груди. Время летит мимо меня. Я словно нахожусь в коконе, отделяющем меня от массы людей. Никто не видит меня, я не вижу никого. Тьма. Полумрак, туман, который пускают в зал, чтобы создать антураж таинственности и безопасности. Это видимость для развлечения людей, не более того.

В ближайшем клубе никто не обращает на меня внимания, да и я ни на ком не задерживаю взгляд. Бармен активно подливает мне прозрачную жидкость с ужасным привкусом и горечью. Она согревает, но в то же время заставляет расслабиться. И вот уже куда-то уходят проблемы с галереей, разговор с отцом стирается из памяти. Остается только образ миловидной девочки-альбиноса, который никак не хочет покидать меня.

Кто-то звонит на мобильный раз за разом. Выключаю его. К черту. Не сейчас. Мне так хорошо и спокойно, не хочу рушить этот настрой и атмосферу. Не хочу ничего знать, понимать. Ничего. Будущего не существует, прошлого не существует. Только здесь и сейчас. Только настоящее.

— Дан…

Голос милый, но говорящий явно не понимает, какого черта я здесь делаю. И выражение лица собеседницы полностью это отражает.

Марина, как всегда, прекрасна и изящна. Я помню ее такой в первую встречу, в тот вечер, когда мы оказались в одной плоскости, и в день, когда расставались. Она неизменно красива, сильна. Ее не стоит защищать: сама себя защитит. Наверное, это привлекло меня в ней — самодостаточность. Или красота?

Что меня привлекло в Эльзе?

Марина подходит ближе, тянется нежными ладонями к моему лицу, рассматривает его, как терапевт на осмотре. Она так близко. Рядом. Единственная, кто всегда меня поддержит. Всегда.

— Будь сегодня со мной, — слетает с моих уст перед тем, как запечатать полные яркие губы поцелуем.

Марина никогда не церемонилась, знала, чего от нее хотят, и с удовольствием давала это, если, конечно, наше желание оказывалось взаимным. Где-то в глубине души я думал, что она оттолкнет меня, оскорбленная нашим расставанием, даст пощечину, отвергнет. Но она рядом. Позволяет утянуть себя в уединенное место, прижать к стене и вытворять с ней все, что придет в голову. Любая фантазия, любое извращение.

Она все еще любит меня, в то время как у меня перед глазами время от времени возникает образ миловидной сводной сестры…

Ее полные розовые губки, ее молочная нежная кожа под моими ладонями, ее сладкий голос. Она везде. Эльза везде. Ее нужно выкинуть из головы как можно скорее.

— Дан, ты женишься на меня? — голос с толикой робкой надежды внедряется в разум сквозь воспоминания о недоступной девчонке.

— Да…

Скорее всего, завтра я пожалею об этом, и придется вновь оправдываться перед Мариной, но сейчас я хочу расслабиться. Мне это нужно. Нужно забыть мою любовь, мою ангельскую девочку.

Нужно. Забыть. Эльзу.

Все в нашей жизни имеет свой срок. Радость. Горечь. Счастье. Отчаяние. Мы не всегда понимаем, как приходим к тому или иному варианту, не представляем, что движет нами. Желание жить дальше или невольно загубить свое существование.

Но в один день жизнь разрушается. Ломается на кусочки, на паззлы, которые невозможно собрать в единую картинку. Почему жизнь так несправедлива? Жизнь в принципе несправедливая штука, ответите вы. В какой-то степени вы будете правы. Но я наивный человек, и хочу верить, что все в нашем мире имеет баланс. В один день все хорошо, в другой плохо, и наоборот. Не бывает такого, чтобы вся жизнь шла под откос, и не нашлось никакого выхода.

Когда я переехала в этот дом, чувствовала себя чужой, лишней. Я не жила, а существовала на незнакомой территории. Однако в моей жизни появился Дан, который скрасил мое существование, наполнил яркими красками. Сейчас темная полоса вновь наступает на пятки, но я не позволю ей полностью захватить меня. Я справлюсь. Мы справимся.

Начался учебный год. Точнее, начнется завтра. Алена недавно забегала ко мне. Хотела проведать подружку в положении.

— И как твой малыш? — громко спрашивает она, прикрыв дверь в мою комнату.

— Тише ты! Еще никто не знает!

— Как это никто? Две недели прошло, а ты никому не сказала? А Даня? — подруга удивленно смотрит на меня, будто я сморозила какую-то глупость.

— Он не в курсе.

— Как это? Ты ему не сказала?

Я не говорю подруге, что вижу его только по вечерам и то в течение пяти минут, чтобы родители не застукали нас, не говорю, что в последнее время он редко отвечает на сообщения, и это кажется мне странным и необъяснимым. Если бы я сама сказала ему о ребенке, то причина такого отношения была бы ясна, однако никто не знает о вердикте врача и о том, что она порекомендовала мне сходить к гинекологу как можно скорее, если…

— Он пропадает на работе, приходит только вечером, — в моем голосе сквозит грусть, но я стараюсь подавить ее, чтобы она не была слышна так явно.

— Ты должна сказать ему о ребенке. Вам нужно принять решение.

Знаю, что нужно, только не выходит…

Почему мы так сильно отдалились? Почему каждый день так растягивается в ожидании любимого, а «свидание» с ним длится не более пяти минут? Сегодня Дан должен прийти пораньше, а родители с утра улетели на переговоры. Их не должно быть дома, свидетелей не будет.

Аленка права, мне нужно рассказать о беременности. Но как он отреагирует на нее? Не хочу даже задумываться об этом. Дан всегда меня поддержит. Он поймет. Но…

Мне так страшно. Будущее туманно. Я никогда раньше не задумывалась о беременности. Честно говоря, она пугала меня больше третьей мировой войны. А сейчас я ловлю себя на том, что представляю оформленную детскую, представляю себя с животом, а через девять месяцев — маленький комочек, который буду качать на руках, если его будут беспокоить колики.

Или ее?

Кто у нас? Мальчик или девочка? Он будет похож на Дана или на меня? Унаследует ли альбинизм? Вдруг унаследует?

Как же страшно…

Время двенадцать ночи. Пытаюсь дозвониться до Дана, но натыкаюсь на автоответчик. Каждый раз. Почти всегда. Только тяжелые шаги в коридоре дают понять, что он вернулся. Выбегаю из комнаты, чуть не врезаюсь в грудь Дана. Я была бы не против окунуться в его неповторимый аромат. Снова. Как раньше, когда мы оставались одни.

— Дан…

— Прости, Эльза, я очень устал, — он глядит на меня потухшими серо-зелеными глазами и пытается обойти меня, отступив на шаг.

Снова он отдаляется, когда находится так близко…

— Нам нужно поговорить!

Он какое-то время глядит на меня, не отрываясь, и я впервые в жизни задумываюсь почему. Почему он смотрит на меня, как на чужую? Почему пытается протянуть руку к моему лицу, но тут же отдергивает ее? Что изменилось между нами? Что, Дан?

Родители узнали о нас? Только не это! Но Дан рассказал бы мне, если бы мои подозрения оказались правдивыми.

— Хорошо.

Мы заходим ко мне в комнату, закрываем дверь. Дан выглядит уставшим. Спина сутулая, под глазами вырисовываются синие круги. Знаю, что ему не нравится работать в винодельне, но, видимо, отец слишком сильно надавил на него.

— О чем ты хотела поговорить?

Впервые его голос кажется не таким родным, как раньше, но я отгоняю это прочь. К черту. Не сейчас. Он так близко. Родной. Любимый. Так хочется коснуться его в полутьме моей комнаты. Почему я выключила основной свет, когда выбегала навстречу своей судьбе? Неважно. Сейчас все кажется незначительным.

Он здесь. Передо мной. Сделаю шаг — и он окажется в моих объятьях. И я делаю его. Разговоры подождут. Мне нужно обнять его, прижать, вдохнуть его аромат, почувствовать, как наши сердца колотятся в груди, показывая истинные чувства друг к другу.

Нам это нужно.

— Я скучала… — шепчу скороговоркой и накрываю любимые губы своими.

Дан долго не отвечает, стоит на месте, словно борется со своими чувствами. А я хочу, чтобы он окунулся в нашу любовь с такой же силой, как и я. Проходит секунда. Другая. Его губы резко впиваются в мои, его ладони сжимают мою талию. До легкой боли. До хруста. Губы быстро шепчут какие-то слова, но я не различаю их.

Они сладкие — его губы. Мягкие, какими я всегда их помнила. С легким запахом табака и мускуса. Он начал курить? Как часто? Почему я не знала этого и не почувствовала табак на одежде? Но я задам этот вопрос позже. Не сейчас.

Впервые я ощутила эту дурманящую смесь полгода назад. В тот роковой день моя жизнь разделилась на До и После. В мой день рождения. Казалось, тогда я была совсем другой. Наивной. Неуверенной. Скромной.

Сейчас я изменилась. Смелая, уверенная в себе. В своих чувствах к единственному человеку, с которым горю, как в огне. В адском пламени. Никто не должен узнать о запретной любви к собственному сводному брату. Ни родители, ни знакомые. Никто не должен узнать о маленьком секрете, кроме Дана.

Вскоре я расскажу ему все…

Дрожу в его руках, умираю и возрождаюсь снова. Мои ладони жадно трогают его твердые мышцы, спрятанные под хлопковой футболкой и пиджаком, его пальцы скользят по… мамочки… Как же я скучала! Как же… Внезапно до меня доходит едва слышный стук каблуков и какой-то шорох в коридоре. Либо прислуга, которая не спит, либо…

— Дан, там кто-то есть! — шепчу, все еще обнимая любимого за плечи.

— Тебе показалось.

— А вдруг…

— Доверься мне, Эльза… — и вновь увлекает меня в поцелуй, за которым я забываю обо всем на свете.

Когда чувства настолько обнажены, мы не замечаем ничего вокруг. Для меня существует лишь он — человек, вокруг которого крутится весь мир. Эмоции съедают, бросают в бездну, из которой нет выхода. Но он не нужен — ведь рядом тот, чьи чувства взаимны, насколько бы запретными и неправильными они ни считались.

Ощущение, что мы не виделись вечность. У меня накопилось столько новостей, мне так много хочется ему сказать!

Я беременна.

Я часто представляла его реакцию, мечтала, что он обнимет меня и будет кружить на руках, как в голливудских фильмах. Но реальность далека от фантазий, правда? Но я узнаю об этом, когда…

— Что здесь происходит?

Наше уединение прерывает резкий щелчок выключателя и громкий стук двери о стену. Моя комната наполняется белым светом, ослепляя и выставляя напоказ меня в объятьях любимого сводного брата, которого не хочется отпускать даже под пристальным взглядом наших родителей. Дан небрежно поправляет футболку, облегающую атлетическое тело, а я стягиваю вниз подол платья, не смея взглянуть на маму. Так легко попасться. В моей комнате. В поздний час, когда родителей не должно быть дома.

— Может, ты, Даниил, объяснишь, в чем дело? — грозный голос отчима заставляет меня вздрогнуть. Мне было бы комфортнее, если бы я ощутила поддержку Дана, но он стоит далеко от меня и бесстрашно глядит на своего отца. — Ты забыл о нашем уговоре?

О каком уговоре? О чем он говорит?

— Нет, не забыл, — серьезным тоном произносит Дан. — Это просто ошибка.

Вряд ли он замечает, как замирает мое сердце после этих слов и больше не желает биться. Знаю, что Дан специально говорит так, чтобы защитить нас. Защитить меня… Сердце снова радостно отстукивает в груди. Тук-тук. Тук-тук. Он заботится обо мне. Он любит меня.

Наши чувства всегда будут взаимны…

— Хорошо, что ты осознал это, — со сталью в голосе заявляет его отец. — Завтра у нас вечеринка в честь помолвки. Твоей невесте не стоит знать об «ошибке».

Невесте?

Григорий Викторович окидывает меня презрительным взглядом, словно рядом с его сыном стоит мусорный пакет, а не падчерица, и покидает комнату. Вслед за ним, отсканировав стальными глазами меня, выходит мама.

Что это было?

Единственный вопрос, который сейчас возникает в моей голове среди всей этой неразберихи. Понятно, что родители застукали нас с поличным, а Дан пытался защитить нас. Пытался…

Слова отчима проникают в самую грудь, добираются до сердца и разбивают его на тысячу осколков. О какой невесте говорил Григорий Викторович? О той стерве, которую Дан бросил полгода назад? Если о ней, то почему Дан молчит? Почему ничего не говорит в своё оправдание? Или…

— Не смотри на меня так, — Дан первый нарушает тишину, когда сердитые родители оставляют нас наедине друг с другом.

— Как мне еще на тебя смотреть?

Ярость вскипает внутри меня вперемешку с горечью. Гляжу в спокойные глаза самого дорогого человека на свете. Они теряют зеленый оттенок, становятся чисто-серыми. Ледяными. Они заставляют меня дрожать от страха и неизвестности. От отчуждения и холода, которым в один миг наполняется моя комната.

— Ты знала, на что шла. Наша интрижка не могла длиться вечно. Родители все равно узнали бы, наши акционеры не потерпели бы такой грязи.

— Грязь? Интрижка? — мой голос поднимается выше на пару тонов. — Так ты называешь нашу любовь?

— Мы — одна семья, Эльза. У нас нет будущего, и не будет. В следующем месяце я женюсь, а ты продолжишь учиться. На этом все.

Не верю, что выслушиваю все это, глядя на некогда родного человека. Что мы сейчас, глядя друг на друга, как несколько минут назад, кажемся чужими. Между нами будто выросла стена, не позволяющая понять друг друга. Кто стоит передо мной? Проекция Дана из параллельной вселенной? Почему он разбивает мне сердце жестокими словами?

В горле появляется комок, который невозможно проглотить или подавить. В глазах собирается влага, грудь простреливает несколькими невидимыми пулями, ранящими мое сердце. Я не хочу плакать при нем, но слезы сами скатываются по щекам, оставляя извилистые дорожки.

За что он так со мной? За что?

— Не реви, это лишнее. Лучше прекратить это сейчас.

— Зачем ты так? — спрашиваю сквозь слезы. В его глазах на мгновение появляется лучик света в виде зеленого блика, однако он быстро пропадает.

— Так надо…

Надежда, возникшая на миг в груди, гаснет. Он чужой. Абсолютно чужой. Он больше не мой Дан, которого я ждала с работы, не мой Дан, с которым мы планировали открыть картинную галерею. Он не тот мужчина, с которым я чувствовала себя спокойной.

— Жду тебя завтра на помолвке. Надеюсь, ты порадуешься за нас.

Я никогда не порадуюсь за тебя, Дан. Я никогда не посмотрю ни на тебя, ни на твою невесту в восхищении. Ты согрел, зацепил, привязал к себе, а затем сломал. Только что ты оставил от меня острые осколки, которые будут наносить окружающим колющие удары.

Ты был всем для меня, пока однажды не стал абсолютно чужим.

Дан разворачивается, чтобы покинуть мою комнату. Вот и все. Это последняя встреча, день, который должен был стать самым счастливым в моей жизни. В нашей. Потому что…

— Стой! — рывком хватаю его за руку и заставляю остановиться. Если не признаюсь сейчас, то будет поздно. Мы разойдемся по разным дорогам, разным полюсам. Он должен знать о нашем м…

— Не стоит, — Дан резко выдергивает руку. — Давай просто выкинем из головы наши отношения.

Что если я не смогу их выкинуть? Я не смогу забыть тебя, оставить, выбросить твой образ из сердца. Как я это сделаю, если ты клещами вцепился в меня? Если я вцепилась? Что мне делать, Дан?

Он никогда не ответит на мои вопросы, потому что я их никогда не задам.

Дан разворачивается, напоследок оглядев меня с головы до ног своими серебристыми глазами, и быстрым шагом покидает комнату. Он оставляет меня одну. Навсегда. Плевать, что мы живем в нескольких метрах друг от друга, сейчас он все равно чужой.

Я не успела ему сказать о нашем ребенке, которого ношу под сердцем…

Вокруг меня образуется тьма. То ли потому, что Дан выключил свет перед уходом, то ли потому, что передо мной нет света в конце тоннеля, который покажет мне выход из этой ситуации. Избавит от боли, которой хочется избежать.

Я осталась абсолютно одна. Дан не узнал, что я жду ребенка. Нашего ребенка.

Не знаю, сколько плачу в комнате, заглушая всхлипы подушкой. Вокруг сплошная тьма, наполненная болью и разочарованием. Когда мама входит в комнату с чемоданом в руках, слезы не перестают лить из глаз. Я едва различаю в полутьме женщину, которая меня родила, и смотрит она так, словно я совершила смертный грех. Возможно, в какой-то степени так оно и есть, я не должна была влюбляться в сводного брата, но…

Неважно…

— Ты уезжаешь отсюда!

Смотрю на нее удивленно в попытке осознать, что она говорит и что требует от меня. Идеальное лицо, как всегда, непроницаемо, не могу прочитать эмоции даже не из-за плохого зрения и слез, а потому что их нет.

— Куда? — испуганно спрашиваю я, сжавшись в комок.

— Далеко! Ты больше не опозоришь нашу семью!

Это и есть конец? Я остаюсь одна, с ребенком в животе, без поддержки родителей и любимого…

Что мне делать дальше?

— Что?! — Алена округляет золотистого цвета глаза. Кажется, что они вот-вот выпрыгнут из орбит, но я почти не придаю этому значения.

В руках чемодан с моими немногочисленными пожитками, на плечах — рюкзак с планшетом и телефоном. И я. Разбитая. Убитая. Потерянная. Единственное, куда привели меня ноги — общежитие подруги. Толя хотел отвезти меня, но мама запретила ко мне приближаться. Теперь я… изгой. Не думала, что когда-нибудь скажу это. Но правда есть правда, от нее не убежишь.

— Родители все узнали и выгнали меня из дома, — повторяю, еле выговаривая слова. — Можно остановиться у тебя на некоторое…

— Проходи, конечно! Давай сюда свой чемодан! Наверняка нельзя таскать тяжелое! Черт возьми, Эльза, как ты его несла до пятого этажа?

Не знаю. Наверное, преодолевая слезы, неуверенность и беспомощность. Кроме подруги у меня больше никого нет. Трудно осознать это, трудно принять реальность, которая так внезапно обрушилась на тебя. Когда-то ты убеждала себя, что не одинока, что у тебя идеальная семья и есть любимый парень. Но это был самообман. Действительность оказалась гораздо жестче, чем можно было представить

В действительности я осталась одна и беременная…

— Есть будешь? Я приготовила супчик, — как ни в чем не бывало спрашивает Алена, разместив мой чемодан под своей кроватью. Раньше она жила с соседкой, но та съехала от нее, поэтому второе койко-место свободно, пока комендант не нашел нового жильца.

— Нет, спасибо.

— Ты совсем худая! Как ты будешь вынашивать ребенка?

— Что? — непонимающе гляжу на подругу. — Думаешь, у меня есть шанс родить малыша?

— Почему нет?

— Я осталась одна, Алена! Совсем одна! Я не нужна Дану! Он женится, у него свой бизнес. Я не нужна никому, ты это понимаешь?

— Так, перестань повышать голос и послушай меня! — Подруга подходит близко ко мне и таким же настойчивым тоном произносит: — Ты нужна Ему.

Она аккуратно берет мою прохладную ладонь и прикладывает ее к животу. Он плоский, еще не вырос до размеров сочного арбуза. Как бы странно это ни звучало, но оттуда исходит тепло. Такое легкое, едва ощутимое. И нет, это не тепло кожи или тела. Оно ощущается изнутри, в том месте, где я касаюсь его.

Я не одна…

— Что мне делать? — спрашиваю сквозь вновь навернувшиеся слёзы.

— Для начала нужно встать на учёт. У нас в поликлинике вроде сидит кто-то. Это не ваш мажорный врач, зато бесплатно и качественно.

О качестве университетских врачей говорить не приходится, однако других вариантов у меня нет. Мне страшно думать, что со мной произойдёт, если я рожу малыша, но ещё страшнее, если пойду на аборт. Мама дала немного денег, но их хватит на пропитание, не более того.

— Но как же… как же…

— Мы справимся. Может, на кафедре разрешат поработать. Поживешь пока у меня. Не переживай, выкрутимся.

Так хочется надеяться на лучшее. На то, что все пройдет, что боль отступит, а я больше никогда не почувствую, каково это, любить не взаимно. Каково это, когда с тобой играют, манипулируют тобой, привязывают. А потом выбрасывают, словно ненужную вещь

Я справлюсь. Я обязательно справлюсь. Я не одна.

— Здравствуйте, — открываю ветхую дверь в кабинет гинеколога. — Можно…

— Ой, заходи уже! Не стой на пороге! — выкрикивает полная женщина за сорок, не поднимая головы.

Аленка предупреждала, что эта врачиха окажется не самой дружелюбной, но я не ожидала, что все будет настолько плохо. Ее темные брови вразлет вот-вот сомкнутся на переносице от негодования. В прошлый раз я немного оторопела от её резкости, сегодня уже знаю, чего от неё ожидать.

В первый приём, когда я вставала на учет, она накричала на меня, что я пришла только на десятой неделе, очень неаккуратно проверяла мое здоровье, не говоря о том, что у меня осталась небольшая гематома после сдачи анализа крови и неприятный осадок после сдачи генетического анализа. Но это все ерунда. Ради моего малыша я потерплю и такое отношение.

— Ну и что ты сидишь? Рассказывай! — отрывается гинеколог от записей. — Анализы сдавала?

— Я? Да, конечно! Вы на прошлой неделе меня посылали.

— Уже лучше. Кто ты у нас? Богатова?

От произнесённой фамилии мое тело цепенеет, а дыхание резко останавливается. Мама когда-то настояла на смене фамилии, чтобы мы выглядели одной семьей. Я не сопротивлялась, прислушалась к требованию матери. Только «крепкая» семья распалась после нашего позора. После моего позора. Я не знаю, что происходит с ними, как они живут. Наверное, счастливы, что избавились от проблемы.

— Я…

— Поняла уже, не трать силы, — женщина ищет мою карту, достаёт ее и, открыв результаты анализов, некоторое время глядит на них, как бы раздумывая. — Так-с. Первый скрининг, значит. Генетический анализ занесут позже, остальное на месте. Хм…

Почему она так задумчиво смотрит в анализы? Со мной что-то не так?

— У нас по плану УЗИ. Пошли.

А как же генетический анализ? Ладно, после УЗИ узнаю.

Никогда не думала, что эта процедура настолько неприятна. Я предполагала, что мне будут водить специальной штукой по животу, как в кино, но ее вводят в абсолютно другое место. Но я стараюсь не обращать на это внимания и смотреть на монитор. Однако там толком ничего не видно, да и врачиха не поворачивает его ко мне, он стоит полубоком.

— Что ж…

— Что там?

— Одевайтесь.

Непонимающе смотрю на врача, вытираю гель салфетками и одеваюсь. Врач так же резко поднимается и выходит из процедурной в сторону кабинета, я плетусь следом.

— Ангелина Евгеньевна, анализ Богатовой…

— Прекрасно, — отвечает врач пробегающей медсестре, толком на нее не взглянув. То есть там мой анализ?

Я почти не обращаю внимания на результаты под своей фамилией, пока врачиха вновь не задумывается, глядя на них. От волнения комок подступает ближе к горлу с каждой секундой тишины. Почему она молчит? Что там? Но я не успеваю задать вопрос.

— Все ясно, — произносит резко врач и тянет руку за талоном. — Они работают с восьми до двенадцати утра, — официальным тоном произносит она, заполняя бланк. — Запишитесь заранее, у них очередь для таких, как вы.

— Для таких, как я? — переспрашиваю, не понимая, что происходит. Нехорошее предчувствие преследует меня, комок снова подступает к горлу, но я проглатываю его и жду вердикт с замиранием сердца.

— Для абортниц.

— Я не собираюсь делать аборт! — возмущаюсь я.

Если честно, я подумывала об этом несколько дней, но осознала, что не переживу чувства вины перед моим малышом. Я справлюсь с этой проблемой. Справлюсь с беременностью без помощи родителей и Дана. Я справлюсь.

— А теперь послушай меня! У твоего ребёнка синдром Дауна с возможными осложнениями! Сейчас их не видно, но в будущем они обязательно проявятся. Такие дети долго не живут! Беременность нужно прервать!

Что…

Что значит синдром Дауна? Откуда он взялся? Как это? Дыхание перехватывает от ужасных мыслей. Сразу вспоминаются картинки из интернета, репортажи по телевизору о страшном диагнозе для новорожденного. Этого не может быть…

— Но… — пытаюсь взять себя в руки, чтобы возразить, но у меня плохо получается. Соберись, Эльза. — Но дети с синдромом Дауна живут долго. Они рождаются вполне…

— И дальше что? Это уже не мои проблемы!

— Но я хочу этого ребенка!

— А я хочу нормальную статистику в этом году! Мне не нужен всякий сброд с летальным исходом! Если очень хочешь родить своего гаденыша, обращайся в платную клинику!

Черт! Почему мир так несправедлив к нам? Почему вставляет палки в колёса? Ставит передо мной препятствия, с которыми я, возможно, не смогу справиться?

Почему?

Кто мне теперь поможет?

— Данюсик! Как тебе это платье? — Марина забегает в кабинет и крутится в обтягивающем черном платье.

— Прекрасно!

— Или это? — показывает красное платье со спины. Оно такое же короткое, как и черное, но с длинными прозрачными рукавами. Странно, что я вообще подметил эти мелочи.

— И это хорошее.

— Данюсь! Я не знаю, что надеть на день рождения твоей матери! Помоги мне, пли-и-и-з!

Мне какое дело? Я занят новым контрактом. Наши партнеры чуть не подсунули юридический бред, пришлось мне разбираться с бумагами. Но приходится уделять внимание невесте, чтобы она не расстроилась и не расплакалась, что бывает в последнее время не так редко.

В эти моменты у меня начинает сильнее болеть голова. Данюся. Платье. Пли-и-и-з. Когда это закончится? Никогда, ответ очевиден. Сам подписался на отношения с Мариной, сам вернул ее, не спрашивая ни у кого совета. Время не повернешь вспять, не скажешь, что мое предложение было ошибкой. Может, оно и к лучшему? Новая работа, новая квартира, новая женщина. Почти новая.

Марина идеально подходит на роль жены. Она умная, целеустремленная, красивая. Любой мужчина мечтает о такой женщине, как она. Сейчас я стараюсь не думать о мелочах, загружаю себя работой, чтобы как можно позже возвращаться в квартиру, не думать о том, какую ошибку я совершаю. Это моя жизнь. Мои правила. Мне нужно взяться за ум и уговорить себя, что я поступаю верно.

Мы не сможем быть вместе с Эльзой. Не суждено. Судьба распорядилась так, чтобы наши жизни никогда не пересеклись. И я сделаю все возможное, чтобы так оно и оставалось.

Сегодня вечером день рождения у Марты. Марина активно готовится, я доделываю работу, которую не успел закончить в офисе. Отец впервые за много лет смотрел на меня, как на гордость семьи, а не как на подростка, который не знает, чего хочет от жизни. Но мне плевать на его взгляды и мнение. Плевать на все. Мы постепенно выходим из долговой ямы, я вникаю в подробности работы винодельни. Мне даже немного нравится. Наверное.

— Данюся, ты скоро освободишься? Уже шесть часов! — выкрикивает Марина из гардеробной.

— Может, ты поедешь без меня? Мне нужно разобрать еще кучу бумаг, — смотрю на девушку с толикой мольбы.

— Как это — без тебя? На день рождения твоей мачехи я пойду одна?

— Не одна. Твои родители будут там.

— Но мы должны…

— Прости, я очень занят, — отрезаю я. Она не заслуживает такого отношения, не заслуживает, ее миловидное личико хмурится, а прекрасные губки поджимаются.

— Ну и черт с тобой! Мы давно не выходим в свет, ты это не заметил? — злобно шипит она и покидает кабинет, громко хлопнув дверью. Ладно, поговорим позже, когда она вернется домой и остынет.

Она не в курсе моих отношений с Эльзой, не представляет и вряд ли поймет, как тяжело мне возвращаться домой. С того дня, когда родители застукали нас в комнате сестры, я ни разу не появлялся дома. Марина не знает, какую боль мне приходится терпеть, вспоминая отношения с Эльзой, которые зародились в отцовском доме. Я сам собрал вещи, переехал в квартиру, которая была готова к совместной жизни с Мариной.

Я сделал то, что должен был…

После разговора с отцом и после того, что узнал о нас с Эльзой, я осознал, что наши отношения не могли продолжаться бесконечно. Но, как бы я ни старался прогнать ее образ, стоило остаться одному или закончить работу, перед глазами всплывал миловидный образ моей принцессы. Моей маленькой Эльзы.

Ее полные красноватые губки, ее молочная шелковистая кожа, ее прозрачно-голубой взгляд, которым она пронзает меня насквозь и заставляет сердце замереть на месте. Звучит слишком сентиментально для мужчины, но вряд ли я смогу подобрать другое описание своим чувствам.

Как она? Где сейчас находится? Я не знаю, где она живет, куда переехала. Марта говорила, что после нашей ссоры она не захотела оставаться и уехала. Странное решение, учитывая, что я больше не живу в доме отца.

Я никогда ему не прощу то, что он сделал с Эльзой, что выставил ее на посмешище и не дал возможности мне самому с ней объясниться. Она не заслужила такого отношения, она не должна была узнать о нашем расставании так. Через «поимку с поличным». Это жестоко для ее доверчивого сердца.

Не стоит думать о ней. Не стоит…

Пока я заканчиваю с бумагами, проходит часа три. За окном льет первый осенний дождь, погода портится сама по себе, но характеризует мое настроение последние несколько недель. Я бы все отдал, чтобы в моей душе наконец-то наступил штиль. Может, прошло слишком мало времени?

Внезапный звонок в дверь заставляет вынырнуть из размышлений. Интересно, Марина забыла ключи? Тогда как она вошла в подъезд? Подхожу к двери после третьего звонка. Они звучат слишком настойчиво. Лучше бы я посмотрел в глазок, прежде чем открыть дверь, потому что на пороге я вижу промокшую фигурку с обвисшими белоснежными волосами.

— Ты?

— Я беременна.

— Что ты сказала? — Громкий голос Дана, лишенный любимых бархатных ноток, пронзает меня насквозь. Мое сердце бьется быстрее, когда я смотрю на него, но я подавляю волнение.

— У нас будет ребенок.

Прокашливаюсь, глядя в знакомые глаза, полные оторопи от шока. Они больше никогда не станут зелеными, никогда не просияют от нежности и любви ко мне. Теперь я буду видеть в них ненависть, бьющую прямо в сердце.

— Проходи и закрой дверь.

Выполняю просьбу Дана и осматриваю квартиру. Когда-то мы с мамой жили здесь, поэтому я помню расположение комнат, кухни и гостиной. Здесь не многое поменялось, разве что дизайн. Вид из окна и свет, проникающий сквозь панорамные окна, остался неизменным. Даже под покровом ночи свет проникает в квартиру.

Дан неохотно плетется сзади, садится на диван и произносит прохладным тоном:

— Как ты узнала, где я живу?

— Сам говорил, что переедешь сюда после ремонта.

Сложно. Как же сложно мыслить здраво. Как же сложно ненавидеть его и смотреть в равнодушные глаза. Как сложно было приехать сюда, к человеку, которому ни я, ни мой малыш абсолютно не нужны. Но он моя последняя надежда. У Дана есть связи, средства, винодельня приносит прибыль. А у меня ничего и никого нет. Но для частной клиники, в которой согласятся вести мою беременность, нужно много денег.

— Родители в курсе? — вопрос прерывает молчание, повисшее между нами.

— Нет. Никто не знает.

— Зачем ты приехала? — холодный тон Дана буквально обливает меня ледяной водой с головы до ног.

«Он — последний шанс», — повторяю про себя, как заклинание, которое решит все мои проблемы. Глубоко вдыхаю воздух сквозь спазм в горле и произношу:

— Родители выгнали меня из дома, у ребенка обнаружили синдром Дауна. Врач в поликлинике посылает меня на аборт…

— И? Дальше что?

— Ты не понимаешь! — тут же отвечаю я, проглатывая волнение и неприятное ощущение собственной никчемности. — Дети с синдромом Дауна могут спокойно жить, но за мой случай могут взяться только в платной клинике. Дан, пожалуйста, помоги спасти нашего ребенка.

Он не смотрит на меня, глядит на свои руки, сложенные на коленях. В какой-то момент мне кажется, что его длинные пальцы подрагивают, но это лишь обман зрения. Он резко сжимает их в кулак, разжимает. Между нами стынет тишина, нарушаемая лишь стуком моего сердца.

— Повторю свой вопрос. Что? Тебе? Нужно?

— Дан…

— Какого черта ты вламываешься в мою жизнь и портишь ее? — резко выкрикивает он, заставляя меня подпрыгнуть на месте. — Мы расстались, Эльза! Между нами больше ничего нет! Мне не нужна такая замухрышка, как ты! И твой больной ублюдок тоже!

Слезы копятся внутри, но я не даю им волю. Не сейчас. Не хочу показывать свою слабость. Я несколько дней собиралась с духом для такого унижения. Алена говорила, что я дура, раз иду просить помощи у бывшего. Не хочу ему дать понять, что он разбивает мне сердце вдребезги. Врачиха из университетской поликлиники сказала, что мне нельзя ни в коем случае нервничать. Но я нервничаю. И малыш, скорее всего, тоже.

Как же больно слышать эти слова. Вновь. В тот роковой вечер он не разбрасывался столь унизительными оскорблениями, но и тогда мне казалось, что мое сердце никогда не забьется вновь.

— Уходи отсюда!

— Дан, пожалуйста…

Впервые за нашу встречу он поднимает взгляд на меня. Свой пронзительный, темный взгляд, готовый окончательно разрушить меня.

— Ты явилась в мою жизнь! Ты вторглась в мои отношения! Ты сломала меня, чертова белобрысая малявка! Исчезни и больше никогда не возвращайся!

— Но…

— Пошла вон!

Еще немного, и он вытолкает меня из квартиры пинками. Я никогда не видела его таким. Озлобленным, разъяренным, будто во всех бедах в его жизни виновата я. Не сдерживаюсь, маленькая капелька падает на джинсы, которые мне одолжила Аленка. Больно. Мне очень больно.

Собрав последние силы, я поднимаюсь с дивана и покидаю свою бывшую квартиру. Покидаю человека, которого когда-то любила всем сердцем.

И люблю до сих пор, как бы ни сопротивлялась своим чувствам…

У меня больше нет выбора. Мы обречены. Дан был последним, кто мог бы нам помочь своими связями и средствами. Вариантов больше нет. У меня остается единственный выход.

Стоит оказаться на улице под накрапывающим дождем, я даю волю слезам и настроению, соответствующему погоде…

От важного в жизни решения нас отделяет всего лишь шаг. Один шаг до конца тоннеля, в котором виден свет, до счастья, где мы не будем знать горя. Один шаг до пропасти. Мы стоим на краю, не в силах сделать этот шаг. И либо кто-то оттащит нас назад, позволив избежать роковой ошибки, либо мы сами отступаем.

Но что делать, если мы не справляемся, самоанализ не помогает, а рядом не оказывается человека, который помог бы сделать верный выбор?

Вот и у меня такого нет.

Аленка крикнула, что я дура, раз пойду на аборт, но у меня нет выхода. Я его просто-напросто не вижу. Мой ребёнок болен, и вряд ли кто-то поставит меня на учёт с таким диагнозом. Как бы я ни хотела побороться за его существование, я проиграю. В одиночку — проиграю.

Единственная надежда сгорела пару дней назад, когда я пришла просить помощи…

Год. Ровно год назад я впервые увидела Дана. Наверное, именно тогда поняла, что влюбилась, но не осознала этого. Тогда я не подозревала, что жизнь повернётся ко мне другим местом и отберёт возможность бороться за счастье.

Если бы кто-то год назад сказал мне, что я забеременею от сводного брата или когда-нибудь закручу с ним роман, никогда в жизни не поверила бы. Но факт остается фактом. Прошлое не вернешь, время назад не запустишь.

Разве я изменила бы ход событий? Вряд ли…

Как бы сейчас я ни ненавидела этого человека, сердце все равно трепетно билось при упоминании его имени. Это невообразимо глупо, но иначе у меня не выходит. Наверное, я дура, раз все ещё думаю о нем, даже сейчас, когда сижу перед кабинетом гинеколога.

Мне никогда не было так страшно, как сейчас. Передо мной пошла девушка со слезами на глазах. Она, так же как и я, не хотела делать аборт, но надо. Диагноз не позволял ей родить ребёнка из-за угрозы жизни матери.

Но у меня другая ситуация. Я прочла много статей о синдроме Дауна. Дети живут долго, однако им необходим уход, материальная поддержка, которую я не могу обеспечить. А также нормальное течение беременности. Единственный врач, которая обследовала меня, послала на аборт, на платных врачей денег нет.

Мы не виноваты… Он не виноват… Но у меня нет выбора…

Я справлюсь одна. Без родителей, без Дана. Одна. Я пройду этот путь.

В коридоре развешены картинки, лозунги а-ля «аборт убивает возможность родить повторно». Я стараюсь не смотреть на стены, не гладить живот. Как я прочитала в интернете, лучше представить, что в животике никого нет, а я иду лишь на плановую процедуру. Однако ладонь автоматически ложится на живот в попытке почувствовать тепло.

Черт!

— Богатова! Заходи!

Неприятный холодок бежит от макушки по позвоночнику. Вот и настал мой черёд. Страх подступает прямо к горлу. У меня нет выбора. Мне никто не поможет.

Я справлюсь. Я справлюсь…

Касаюсь ручки двери, хочу войти в кабинет, но мне не дают.

— Ты не пойдешь на аборт, — раздается голос над моей головой.

Сердце на мгновение замирает, а затем начинает быстро биться. Как ненормальное. Медленно, как в кино, поднимаю голову и сталкиваюсь с серостью знакомых глаз. Когда-то любимых. До сих пор любимых.

— Молодой человек, это женская консультация! — строго произносит врач.

— Плевать.

— Да как вы смее…

Но я не слышу, что говорит вдогонку доктор. Дан берет меня за руку и тащит к выходу из женской консультации, сажает в машину, которая пахнем знакомым, неповторимым ароматом моего мужчины, и увозит куда-то. Я не сразу осознаю, что только что произошло, что происходит прямо сейчас. Куда мы едем? Зачем? Почему он приехал за мной, если недавно отказался от меня и от моего малыша? Или от нашего малыша?

— Что происходит? — пытаюсь прервать молчание, повисшее между нами. В машине тихо, только рёв мотора разбавляет ее. Стараюсь не смотреть на Дана: боюсь увидеть злость в его глазах, которая отравит меня.

Но он молчит. Осторожно, боязливо поворачиваюсь к Дану, гляжу на строгий профиль, на твердые желваки, на глаза, сосредоточенно глядящие на дорогу. Мне страшно. Страшнее, чем в коридоре женской консультации.

— Дан, пожалуйста…

— Тихо!

Резкость и отрешенность меня пугают. Что он задумал?

Мы останавливаемся на парковке возле многоэтажной новостройки. Я видела этот комплекс, недалеко находится мой университет. Но что мы здесь забыли?

— Дан…

— Идём.

Снова тишина, снова неизвестность, пугающая не на шутку. Мы заходим в один из подъездов, поднимаемся на пятнадцатый этаж и входим в одну из квартир. Она небольшая, однокомнатная, в темных тонах. И с окнами, занавешенными темными шторами. Они закрывают вид из панорамного окна на город. И на мой университет.

— Это твой новый дом, — произносит Дан позади меня. — Я снял квартиру для тебя и готов обеспечить твоего ребёнка. Но после родов ты исчезнешь из моей жизни.

— Это условие?

— Это констатация факта. Не хочу, чтобы ты влипла в неприятности.

— Раньше тебя это не заботило. Что изменилось? — резко поворачиваюсь к Дану в попытке найти ответы хотя бы на его лице, однако оно остается непроницаемым. Сейчас он чем-то похож на своего отца, на Григория Викторовича. Жестокость — наследственная черта.

Дан резко отворачивается и проходит в другую комнату. Как я поняла, это спальня. Иду следом.

— Я оформил счёт на твое имя. Туда я буду переводить ежемесячно деньги на содержание тебя и ребёнка. Вчера я договорился с врачом из частной клиники, она готова вести твою беременность и установить точный диагноз. Если возникнут проблемы, звони мне.

— Твой номер недоступен, — я вспоминаю, как пыталась позвонить после посещения врача и первого УЗИ.

— Я оставлю новый.

С этими словами он покидает сначала комнату, затем квартиру. Громкий хлопок отпечатывается в памяти, отдается в груди. На душе становится чуточку легче, но внутри все равно остается неприятный осадок.

— Смотрите, вот ваш малыш, — ласково произносит Виктория Андреевна — врач, которая ведет мою беременность.

Врач средних лет с приветливой улыбкой с удовольствием взяла меня под свое крыло. Когда я впервые оказалась в стенах частной женской консультации, тут же ощутила поддержку со стороны персонала. Здесь меня не пошлют куда подальше с таким диагнозом, никто не отправит на аборт, не сделав предварительно все анализы. Может, все дело в деньгах? Или в подходе персонала в принципе? Скорее всего. Но какая разница? Главное, чтобы со мной и моим ребенком все было в порядке.

Пришлось повторно сделать первый скрининг, чтобы убедиться в диагнозе и спланировать дальнейшую стратегию ведения беременности. Однако мне показалось это ерундой по сравнению с тем, как меня приняла университетская врачиха. Я очень боялась, что на беременность может повлиять альбинизм, ибо в предыдущей клинике мне ничего не сказали по этому поводу. Боялась, что не увидели какие-то другие патологии у ребенка, или скажут, что…

Что он не выживет…

За последние несколько дней я прочитала множество статей про синдром Дауна. При должном уходе и заботе мой малыш сможет прожить очень долго. Я верю в это. В отличие от университетской поликлиники, меня не поставили перед фактом аборта, а спросили, хочу ли я прервать беременность, когда диагноз подтвердился. Раз я лежу здесь и наблюдаю за развитием моего малыша, то ответ очевиден.

— Эльза, вы меня слышите? — женщина с добрыми голубыми глазами отвлекает меня от размышлений.

— А? Конечно!

— Смотрите, — она поворачивает монитор в мою сторону. На черно-белом экране видно крохотное тельце. — Вот наша головка, — показывает она пальцем, — вот тут ручки, — она останавливает камеру, и малыш замирает на месте. Складывается ощущение, что он машет мне рукой. Моя фантазия совсем разыгралась. — Если он не будет загораживать ножками промежность, то, возможно, мы узнаем пол.

Я уже знаю, кто у меня родится. Мальчик. На днях приснился сон, как я держу малыша на руках, а за нами наблюдает Дан. Он смотрел на нас с улыбкой на лице, его зеленые глаза излучали счастье и гордость за нас с сыном. Но это всего лишь сон — реальность гораздо тяжелее. Я рожу нашего мальчика и буду обнимать его в одиночестве. Когда он спросит, где наш папа, я не смогу ответить на этот вопрос. Потому что мне станет слишком больно.

— Мальчик, — внезапно произносит доктор. — У вас будет мальчик.

— Правда? — смотрю на нее недоверчиво.

— Пока что да. На следующем УЗИ станет ясно на сто процентов. Сейчас послушаем, как стучит его сердечко.

Она нажимает на какую-то кнопку на приборной панели, и комната наполняется громким перестуком. Тук-тук, тук-тук. Вот так бьется сердце моего малыша. Слишком быстро, неугомонно, как когда-то мое, когда я впервые увидела его отца. Столовая, теплая осень, он в костюме, подчеркивающем широкие плечи.

Интересно, на кого будет похож наш сын? На меня или на Дана?

— Оно не слишком быстро стучит? — сразу же задаю вопрос.

— У него сто сорок ударов в минуту. Для двенадцати недель это нормально, не волнуйтесь.

— То, что у него синдром Дауна, не помешает ему жить?

— У вас будут некоторые сложности, но ничего страшного. Вам придётся запастись терпением. Ваш малыш будет таким же, как и остальные, только…

— С некоторыми отклонениями, — грустно заканчиваю я.

— Таких деток называют солнечными. Вам не стоит переживать, если вы решили оставить ребенка.

Я бы не переживала, если бы страх внутри меня отступил на второй план. Мне остается только собраться с силами, как советовала Аленка. Она как раз обещала встретить меня вместе с Ватрушкиным у клиники. Свидание. В последнее время подруга выглядит счастливой и умиротворенной, в отличие от меня. Надеюсь, она поймает своё счастье и не отпустит ни на мгновение.

Мне же остается надеяться, что с моим малышом ничего не случится, кроме синдрома Дауна. Лишняя хромосома не испортит моему мальчику жизнь.

Кладу по привычке руку на живот. Вот и я, мой маленький. Твоя мама всегда будет рядом, запомни это. Я ещё не чувствую твои движения, но знаю, что ты где-то рядом. Ты живешь, развиваешься, растешь. Я буду с нетерпением ждать твои первые толчки, мой маленький. Ты будешь очень счастлив. Я сделаю все для этого.

С того момента, как мама выгнала меня из дома, я осознала, что моя жизнь никогда не станет прежней. Если раньше я могла рассчитывать хотя бы на материальную поддержку от матери, то сейчас приходится полагаться лишь на себя. Не успел новый учебный год начаться, я сразу же подала заявление на перевод на заочное отделение. Декан посмотрела на меня, как на умалишённую, но, увидев справку о беременности, сказала, что сообщит о переводе.

Остался вопрос с работой. Аленка нашла множество вакансий для работы на дому, я тоже поискала, когда была возможность. За небольшую плату мои рисунки теперь украшали публичные страницы и тематические профили в соцсетях. Аленка посоветовала зарегистрироваться в Тик-ток и снимать свой контент с рисунками, но я отказалась от этой идеи. Не готова сейчас, не могу. Конечно, я могла бы рассчитывать на деньги от Дана, но не думаю, что это хорошая идея. Он не будет содержать нас вечно. Он дал крышу над головой и лучших врачей столицы, этого достаточно.

Середина осени. На улице немного прохладно. Кутаюсь плотнее в пальто, чтобы ветер не снес нас с малышом подальше от клиники. Интересно, где Аленка? Она обещала встретить меня после свидания. Или компания Ватрушкина так сильно увлекла ее, что она совсем позабыла о…

Мысли моментально выветриваются из головы, когда мой взгляд падает на знакомую фигуру. Высокий, яркий, стоит возле припаркованной иномарки, в которой он возил меня в университет год назад.

Сердце трепетно бьется в груди, улыбка появляется на губах. Почему Дан здесь? Он специально заехал за мной, чтобы узнать, как дела? Обещал не вмешиваться, но нарушил собственное правило? Плевать. Он здесь. Почти рядом. Хочу сделать шаг в его сторону, но рядом с ним в этот момент появляется длинноногая брюнетка в красном пальто. Знакомая. Марина.

Мои фантазии тут же рассыпаются. Как карточный домик, который я старательно собирала, строила, подставляла каждую карточку под определенным углом. Они рассыпаются. А мой мир рушится. Я должна была привыкнуть к этому, смириться, что мы с малышом теперь будем одни, но сердцу не прикажешь. Ему невозможно объяснить, что это неизбежно. Не растолкуешь, что у моего мальчика не будет отца, потому что он отказался от него.

Дан отказался от нашей любви ради материально обеспеченного будущего…

С болью в груди наблюдаю за тем, как крепкие руки Дана обнимают девушку, прижимают к себе, как его полные, любимые мной губы целуют яркие девичьи. Не мои. Маленькая соленая капелька катится по щеке. Вторая. Третья. Я не могу сдержать в себе слёзы, не могу оторвать взгляд от целующейся парочки, а потом они садятся в машину и покидают парковку. Врач говорила, что в скором времени гормоны себя покажут. Я не верила ей, ибо чувствовала себя в полном порядке, но сейчас готова согласиться.

Это мазохизм…

Ухожу как можно дальше от них. Не хочу, чтобы меня увидели слабой, уязвимой. Не сейчас.

— Данюся, ты какой-то рассеянный, — произносит Марина, когда мы садимся в машину. — Ты точно не устал?

— Нет, все в порядке, — отвечаю уверенно и завожу мотор.

— Не обманывай меня.

— Я не обманываю.

— Посмотри в зеркало, в конце концов!

Девушка протягивает мне миниатюрное зеркало, и я впервые за несколько лет гляжу на себя. Под глазами пролегли синие тени, носогубная складка неестественно углубилась, а взгляд стал абсолютно серым. Как у отца в последние несколько лет. Отмахиваюсь от зеркала и завожу мотор. Нужно уехать подальше отсюда. От места, куда стремилась моя душа, но не смела ступить нога.

Интересно, как Марина оказалась здесь? Я всего лишь хотел встретить Эльзу, узнать, как у нее дела. Зачем? Не знаю. Обещал себе, что после откровений отца не приближусь к ней ни на шаг. А сейчас сам наблюдаю за ней со стороны, сам интересуюсь, как у нее дела. Не могу иначе. Не выходит.

Она в моей голове. В моей душе. В моем сердце.

Марина предложила устроить ужин вместе с нашими родителями, чтобы обсудить дату свадьбы и место проведения. Я сказал, что забегу к знакомой в центр планирования детей, но не ожидал, что она появится здесь. Марина не должна была приезжать за мной, я не должен был находиться здесь, а Эльза не должна была увидеть нас целующимися и счастливыми. Ей нельзя волноваться — я и так причинил много боли нам обоим. Но иначе никак.

Свадебные хлопоты — чисто женское дело. Они мало меня волнуют. Но это не докажешь всему моему семейству. Пышная свадьба, чтобы инвесторы порадовались за детей, полезные знакомства на мероприятии, пышная фата и платье диаметром в два метра для моей будущей жены. Надеюсь, родители будут довольны и Марина тоже. Надеюсь, из нашего брака что-то получится.

— Ты очень напряжен, — Марина прерывает затянувшуюся паузу.

— Все в порядке.

— Ты переживаешь из-за встречи с родителями или из-за сестры возле женской консультации?

Она видела Эльзу? Какого…

Руки крепче сжимают руль, сердце ходит ходуном при мысли, что Марина специально пришла, чтобы вмешаться. Что мне не показалось: Эльза все-таки видела нас. Это была она. Черт!

— Я не из-за чего не переживаю!

— Не повышай на меня голос!

Я даже не заметил, как стал говорить громче на пару тонов. Перед глазами стоит пелена, которую я не могу сбросить или растворить. Она. Нас. Видела. Ей больно. Грудь сдавливает от одной только мысли об этом. Я обещал себе, что выкину ее из головы, что продолжу жить дальше. С Мариной. Но…

— Прости, — более спокойно произношу я, когда мы останавливаемся на светофоре.

— Дан, что с тобой происходит? — спрашивает она четко, спокойно. Более серьезно, без истерических ноток.

Поворачиваюсь к погрустневшему личику, приподнимаю за подбородок, вглядываюсь в знакомые до боли глаза. Мне много за что нужно извиниться, молить о прощении, исправиться. Если бы она на секунду представила, какую рану я ношу в груди, как сильно провинился перед ней, перед Эльзой, перед отцом. Из-за моей неосведомленности я завязал роман с собственной сестрой, из-за меня она ждет нездорового ребенка, из-за меня она страдает. Мы страдаем.

Как мне сказать, что со мной? Что я влюбился не в ту девушку? Что подвожу отца? Что мне не хочется возвращаться в отцовский особняк, чтобы не поддаться воспоминаниям, которые меня связывают с Эльзой? Мужчины не плачут, не грустят. Они переживают все стойко. Но это лишь для виду. Стоит остаться наедине с собой, и…

— Дан…

— Ничего не происходит, — отпускаю ее подбородок и жму на газ, когда сигнал светофора становится зеленым.

— Дан, я не дура! — ласковый до этого голос приобретает визгливые нотки. — Я видела, как ты смотришь на нее. Еще год назад заметила.

Год назад вы не были знакомы… Как ты могла это заметить?

— Ты ответишь на мой вопрос?

— Нет.

— Прекрасно! Я не на такой брак с тобой рассчитывала!

— А на какой?

— На честный! Когда мы расстались с тобой, я очень переживала, но я никогда не спрашивала, как чувствовал себя ты. Тебе было больно? Обидно? Почему ты со мной сошелся снова?

— Потому что я…

Когда-то думал, что люблю тебя, но внезапно осознал, что любовь — особое чувство, которое испытываешь лишь к одному человеку.

Я молча везу нас к родителям. Молча смотрю на дорогу, не замечая прямых, прожигающих лучей карих глаз. Мне несложно соврать, но я не хочу. Не хочу врать.

— Я люблю тебя, Дан, но не готова быть на вторых ролях.

А я не готов рушить чужие жизни. Хотя нет, я и так уже разрушил…

Я все разрушил…

Когда мы минуем пробки на Рублево-Успенском шоссе и доезжаем до дома, наши родители уже собрались в столовой и ужинали. Я стараюсь не погружаться в воспоминания, не уходить на задний двор, где все время сидела она. Эльза. Сидела и рисовала, если свет на улице был не таким ярким. Прошел целый год, а я до сих пор представляю, что сейчас она там, набрасывает карикатурные рисунки нашего семейства.

Все-таки уплыл в воспоминания…

Даже не замечаю, как Марта тепло приветствует меня, обнимает, называет Данечкой. Снова. Но сейчас я не злюсь, не показываю, как взбешен этим уменьшительно-ласкательным именем. Боль поглощает все остальные чувства и не позволяет испытывать что-то, отличное от нее.

— Как я рада, что вы приехали! Мы уже выбрали место для проведения свадьбы! — тараторит Марта. — Здесь неподалеку есть потрясающий банкетный зал. Все дети наших партнеров праздновали свадьбу именно там! Такая красота…

— Правда? — подключается Марина. — А оно будет сочетаться с моим платьем?

— Конечно! — отвечает мама Марины. — Вы с организатором выберете стиль оформления зала, а дальше…

Я не вслушиваюсь в разговор. Гляжу на серьезного отца, разговаривающего с Арнольдом о делах винодельни, на Марту, глаза которой блестят в предвкушении предстоящего мероприятия. Свадьба только через полгода, а они готовятся так, будто мы собираемся представлять наши страну на международном конкурсе. Однако в какой-то момент я выныриваю из своей скорлупы, когда слышу знакомое имя.

— Марта, Эльза придет на свадьбу? — спрашивает мама Марины.

За столом мгновенно наступает тишина. Напряжение между всеми членами будущей семьи ощущается явно. Замечаю, как отец сильно сжимает нож, которым недавно резал стейк, как в глазах Марты появляется незнакомое мне выражение сожаления и тоски, и как напрягается Марина, стоит вспомнить мою сводную сестру. Или не сводную?

— Не думаю, что она вырвется из Лондона, — вежливо отвечает Марта. — Учеба должна стоять на первом месте.

— Думаю, она найдет время для…

— Не найдет, — жестко подхватывает отец, положив вилку и нож на тарелку. — Даниил, мне нужно обсудить с тобой передачу владения винодельней. Пойдем в кабинет.

Я молча поднимаюсь с места и следую за отцом, спиной чувствуя напряжение, которое так и не развеялось за столом. Чувствую, неспроста отец хочет поговорить со мной. И дело не в передаче права владения: юристы еще не подготовили документы. Надеюсь, он не догадается, что я помогаю Эльзе, и не узнает о ее положении.

— Марина сегодня злится, — замечает отец, когда мы закрываемся в кабинете. — Зря они вспомнила Эльзу.

— Она член нашей семьи. Ее будут вспоминать, даже если вы ее выгнали.

— Эльзу никто не выгонял, — жестко чеканит отец.

— Мне бесполезно врать, ты это знаешь.

Отец ничего не отвечает. Он расслаблено садится за рабочий стол, достает какие-то бумаги и протягивает мне. Что, еще какие-то семейные тайны? Не удивлюсь, если там написано, что Марта — моя родная мать. Это же абсурд. Но на деле в папке находятся документы о передаче прав владения собственностью.

— Уже?

— Смысл тянуть? Подписывай.

Не вникая в подробности, ставлю свою подпись. До этого я прочитал договор достаточно внимательно, внес свои коррективы, с которыми отец поначалу был не согласен, но все же пошел на уступки. Не думал, что наши отношения когда-то наладятся, станут более-менее нормальными. Как между отцом и сыном.

— Как она? — возникшая было тишина рассеивается, заменяясь все тем же напряжением, от которого мы убежали из столовой. О ком именно я спрашиваю, и так ясно, уточнять не стоит.

— Тебе не стоит задавать такие вопросы.

— Разве тебя не интересует, как поживает твоя дочь? — внимательно смотрю на отца, пытаюсь заметить хотя бы намёк на сочувствие и переживание.

— Я уже говорил, что тебе не стоит задавать такие вопросы.

— Но…

— Даниил! — жёстко обрывает отец. — Я рассказал тебе семейную тайну не для того, чтобы ты каждый раз напоминал о ней.

— Конечно, — ухмыляюсь, глядя на выпирающую венку на лбу отца. — Я никогда тебе не напомню об изменах маме.

— Это была не измена.

— Тогда что? Так, поход налево с какой-то…

— Даниил! — рычит он. — Зря я тебе рассказал!

— Если бы не рассказал, то я бы женился на Эльзе.

— Ты хотел на ней…

— Гришенька, все хорошо? — в кабинет врывается Марта. Только сейчас замечаю, что у них с Эльзой мало общих черт. Я почему-то думал, что они похожи. Возможно, альбинизм Эльзы ослепил меня.

— Да, все прекрасно. Продолжим ужин?

— Конечно, — кротко улыбается женщина, но в глубине стальных глаз замечаю толику грусти.

Надеюсь, они не догадаются, что я помогаю Эльзе, и не узнают о ее беременности. Никогда. Она не выдержит еще одного удара в спину.

Мы почти заходим в столовую, однако я останавливаюсь на полпути достаю вибрирующий телефон. На дисплее горит сообщение от незнакомого абонента, но я знаю этот номер наизусть:

«Мальчик».

— Эльза, сколько можно говорить! Не лопай, как слон! — наигранно возмущается Аленка, откусывая кусочек жаренной куриной ножки во фритюре.

Сама виновата, что принесла мое любимое блюдо — двадцать пять острых крылышек и десять ножек. Ножки ест подруга, а я забираю ведро крыльев. Я их обожаю почти с самого детства, и подруга знает об этом. Учитывая мое положение, теперь я ем за двоих. Доктор набросала мне небольшой план правильного питания, и я придерживаюсь его. За одним исключением.

— А что ты хотела в моем положении? — спрашиваю подругу, поглаживая свободной рукой живот.

— Ну да, ну да, — тепло улыбается она. — Что говорят врачи?

— Развивается нормально, аномалий никаких нет, дополнительных патологий тоже, — отвечаю я и смотрю на слегка округлившийся живот.

Под свободным свитшотом его почти не видно, но стоит надеть обтягивающее платье, он тут же бросается в глаза. Так непривычно, но в то же время нормально. Ощущение, что так и должно быть, что мое положение — течение определенного момента времени. Меньше чем через полгода я познакомлюсь с моим малышом. Он будет окружён любовью своей мамы, заботой будущей крестной, которая притащила крылышки.

Мы будем любить тебя…

— А Дан…

— Не напоминай о нем!

— Прости…

Тебе не за что извиняться, Ален. Я сама не могу забыть его, как бы ни пыталась. Стоит взглянуть на живот, тут же вспоминаю его, посмотрю на отражение в зеркале — вспоминаю его. Даже когда поднимаюсь с кровати и вижу прекрасный вид из окна, вспоминаю Дана.

Как бы мы жили в этой квартире. Как бы он стоял позади меня и поглаживал животик. Как бы сидел вместе со мной на очередном УЗИ и улыбался, глядя на экран.

Эти мысли не покидали меня никогда, но работа отвлекала от боли в груди и переживаний. Я старалась не представлять, что сейчас делает Дан, с кем он засыпает в одной постели и как готовится к предстоящей свадьбе. Я прочитала о ней в новостях в интернете и чуть не просрочила заказ, настолько сильно эта информация шокировала меня.

В этот же вечер, когда отошла от шока, написала ему сообщение: «У нас будет мальчик».

Не знаю, зачем я это сделала и почему. Наверное, это было глупо, но эмоции взяли верх. Хотелось напомнить о существовании меня и нашего будущего … Нет, моего будущего ребёнка. Нас больше нет. Не было и не будет. Никогда.

Его нужно вычеркнуть из своей жизни, вырезать, как опухоль, отравляющую жизнь организму. Надо! Я буду сильной! Я справлюсь без него!

— Кстати, мы с Ватрушкиным решили подарить тебе кроватку, — Аленка прерывает мои мысли.

— Какую кроватку? — непонимающе смотрю на подругу.

— Как это какую? Детскую! Нашему богатырю нужна своя территория.

— Но они ужасно дорогие! Тебе не стоит так тратиться!

— Стоит. Еще как стоит. Мы хотим…

Алена не успевает договорить из-за звонка в дверь. Я никого не жду. Курьер принес заказ из продуктового ещё с утра.

— Мне вооружиться сковородкой?

— Не стоит, — успокаиваю Алёну и подхожу к двери. Не верю своим глазам. Не верю совершенно. По ту сторону двери стоит Дан.

Не медля ни секунды, открываю дверь и сталкиваюсь с серо-зелеными глазами. Такой же высокий, уверенный и безэмоциональный, как в нашу последнюю встречу. С того дня как он привёз меня сюда прошло несколько недель, но складывается ощущение, что мы виделись совсем недавно. Ах да, как я могла забыть? Он недавно видел меня у клиники. В тот день, когда я прочитала статью о нем и его невесте.

И когда отправила сообщение…

Взгляд невольно цепляется за круги под глазами Дана, за выпирающие скулы, за взгляд, в котором не написано ничего. Я бы могла поверить интуиции и сказать, что там сквозит боль, но она имеет свойство ошибаться. Потому что раньше я видела в них любовь, которой не было, как оказалось…

— Привет, — первым говорит он.

— Привет.

— Я привёз кое-что.

Не спрашивая разрешения, Дан заходит в квартиру, протискиваясь в узкий проход. У меня широкая прихожая, но дверь в неё узкая. Прикрываю руками живот, чтобы он никоим образом не коснулся его. Чтобы малыш чувствовал себя спокойно. Дурацкий материнский инстинкт. Часто ловлю себя на том, что сразу хватаюсь за живот в случае даже мнимой опасности. На меня иногда смотрят, как на сумасшедшую, особенно, если я в толстовке, в которой не видно живота.

— Эльза, я тут хотела заказать… Какого черта ты здесь забыл? — громко выкрикивает подруга, но Дан проходит мимо в мою комнату. — Эй, я с тобой разговариваю!

— Вообще-то, я снимаю эту квартиру для Эльзы. Имею полное право сюда прийти, — произносит он и ставит бумажные пакеты на кровать. Только сейчас замечаю их. Странно, да?

— Что это?

— Детские вещи. На первое время должно хватить.

Я ещё не покупала ничего своему малышу, потому что он ещё не родился. К тому же я до недавнего времени не знала, кто это будет — мальчик или девочка. Хотела подкопить средства из зарплаты ближе к родам и заказать в интернет-магазине. Учитывая усталость, которая проявляется с каждым днём все больше, я буду не в состоянии ходить по магазинам.

— Но я не проси…

— Знаю.

Аленка ничего не комментирует. Стоит позади меня, когда я захожу в комнату и разбираю пакеты. В одном — подгузники от одного месяца до трёх, соски, бутылочки, в другом — распашонки, пеленки, маечки. Все они либо голубого, либо белого цвета.

За рассматриванием одежды, за комбинезонами и распашонками, я не сразу слышу хлопок двери. Поворачиваюсь и замечаю, что моей подруги на горизонте нет. Зачем она меня покинула? Я так нуждаюсь в поддержке, в защите! Мое сердце предательски стучит, когда Дан подходит ближе, чтобы достать из третьего пакета конверт. Такой же бело-голубой, с расстегивающимся низом.

— Это для выписки. Надеюсь, подойдёт.

— Спасибо.

Я должна быть сильной…

Я не должна поддаваться своим чувствам…

Пожалуйста, отойди от меня, Дан…

Однако этого не происходит. Я смотрю в глаза Дана, не в силах оторваться от переливающихся серебристо-болотных омутов. Они вот-вот поглотят меня, вскружат голову. Разум бьет тревогу, кричит, чтобы я ушла на кухню, в гостиную, да куда угодно, лишь бы не видеть этого идеального Дана в костюме и с серьезным лицом, скрывающим все эмоции. Но сердце…

Оно бьется быстро-быстро. Пытается подстроиться под ритм сердца Дана, но не выходит.

Его сердце наверняка бьется ровно, в отличие от моего.

Тишина между нами затягивается. Ее нужно прервать. Дана нужно попросить уйти. А мне нужно прийти в себя, пока волнение не захватило меня. Но…

— Как родители? — срывается с губ. Долго думала о маме, о Григории Викторовиче. Больше о маме, наверное. Как она? Злится ли на меня до сих пор?

Какие бы у нас ни были отношения, я все равно люблю ее. Сильно. Она меня растила, содержала, выкарабкалась с самого дна наверх и взяла меня с собой. У меня оставалось множество вопросов к ней, но я не решилась задать их даже во время ухода из дома. Да и вряд ли она ответила бы на них.

— Нормально. Готовятся к свадьбе.

— Я в курсе, — говорю быстро, прежде чем Дан увидит в моих глазах боль.

— Прочитала новости? — ухмыляется он, показывая ямочку на щеке. Я раньше не замечала ее, но сейчас обращаю внимание. Даже сквозь защитную маску проскальзывает бунтарь-Дан, готовый бороться за свою свободу. За одним исключением.

— Ага. Рада за тебя.

— Звучит неискренне.

Снова ухмылка, но в этот раз какая-то саркастично-горькая. Или это иллюзия? Игра разума? Несбыточная фантазия? Не могу в точности сказать. Сложно. Не говоря о том, что рядом с ним стоять тяжело. Энергетически.

Может, стоит когда-то послушать голос разума?

— Знаешь, — начинаю, подбирая в мыслях правильные слова, и отхожу на шаг. Дышать становится намного легче. — Я собиралась спать, завтра с утра на анализы. Мне нужно еще…

— Как он?

Дан преодолевает этот самый шаг и едва касается живота в самом выпирающем месте. Даже сквозь теплую толстовку его прикосновение ощущается ожогом. Оно греет, заставляет дыхание замереть, но в то же время обжигает. Больно обжигает.

— Хорошо, — делаю еще один шаг назад, разрывая его соприкосновение с малышом.

— Я прочитал в интернете о синдроме Дауна, — продолжает Дан и подходит ко мне ближе. Снова. — И там… В общем, ты станешь прекрасной матерью. Я смогу поддержать вас материально и обеспечить должный уход. Нанять сиделок, не знаю… или…

— Дан, зачем ты это делаешь? — глубоко вдохнув, смотрю в упор на мужчину, которого когда-то любила. Кого я обманываю? До сих пор люблю.

— Что делаю?

— Приносишь боль.

— Не понимаю. Чем?

Ощущение, что мы вернулись на год назад, когда только познакомились, и не можем найти точки соприкосновения. Он действительно не понимает, что мне неприятно? Что мне больно? Что я до сих пор его люблю, а он сейчас уйдет к своей Марине и будет целовать ее? Ее, а не меня…

— Пожалуйста, не приходи без надобности, ладно? — мой голос звучит отчаянно, будто это последняя попытка удержать нас на расстоянии. На самом деле, если бы мне хватило смелости, я бы выставила его сразу, как только он появился на пороге. Но я не Алена, не хватит духу.

— Понятно.

Дан молча обходит меня и покидает комнату, молча обувается и уходит. Хлопок двери раздается в ушах, в голове, в груди. В горле встаёт комок, который моментально выходит наружу слезами из глаз и диким воем раненного животного. Когда это закончится? Когда я перестану думать о нем? Представлять его с другой? Когда мое трепетное и наивное сердце перестанет любить его?

Резко опускаюсь на пол рядом с кроватью, утонув в мягком постельном белье и пакетах. Плевать на одежду, на постель. Я хочу, чтобы эта боль наконец-то ушла, чтобы рана от предательства затянулась.

Я не хочу тебя любить, Дан…

Внезапно до меня доносятся громкие шаги, а через пару мгновений теплые объятья окутывают меня. Меня крепко-крепко прижимают, давая возможность почувствовать неповторимый мускусный аромат. Это он. Дан. Я узнаю его из тысячи. Примесь сигарет ощущается сразу. Слегка подташнивает, но я проглатываю это ощущение. Доктор говорила, что волнения вредны, что страдания и слезы — смертельны. Однако я ничего не могу поделать с эмоциями.

Должно стать легче, когда меня переполняет радость. Но это не так. Наравне с ним горечь оседает в желудке и заставляет оттолкнуть незваного гостя. Мне не полегчает, когда он рядом.

— Уйди… — пытаюсь оттолкнуть его.

— Нет!

— Я прошу тебя… я не мог…

Не успеваю договорить: мои губы оказываются в плену его губ. Сигаретно-сладких, полных, чувственных. Они питают меня, вдыхают вторую жизнь, возвращают к нормальному существованию.

Больше мы не разговариваем. Его губы накрывает мои, сминают, уводят в водоворот эмоций. Его руки оставляют на моем теле красноватые следы. Ласкают и распаляют. Прошло много времени с того злополучного вечера, а я до сих пор помню вкус сочных губ Дана.

Помню, какими настойчивыми и требовательными они могут быть. Они давно не принадлежат мне, ими владеет другая женщина, но сейчас, на несколько долгих минут позволяю себе забыть об этом. Ненадолго. Пока реальность окончательно не захватывает меня.

Я только-только учусь жить без него.

Я считала его чудовищем, думала, что он никогда ничего ко мне не чувствовал.

Я свыклась с мыслью, что останусь одна.

Но Дан сметает все размышления в один момент, оставляя один открытый вопрос: что будет с нами? Через пять минут? Через час? Через день? Месяц? Год? Он вернется к своей Марине? Останется со мной и бросит вызов родителям?

Внезапно Дан отрывается от меня, смотрит чистыми малахитовыми глазами, поглаживает большим пальцем мою щеку. Я этого не выдержу…

— Я так скучал, — произносит мягким шепотом.

Не надо… Пожалуйста…

— Больше не говори так.

— Почему?

— Потому что потом мне будет больно отпустить тебя.

— Прости, но я…

Его голос звучит всё глуше, как будто я погружаюсь с головой в воду. Чувствую слабость, даже сидя на полу в объятьях Дана. Перед глазами все кружится, бархатный голос отходит на второй план. Тьма поглощает меня, забирает в свой плен, и я молюсь только об одном:

Не трогайте моего мальчика…

— Я почти не переживала, Виктория Андреевна. Не паникуйте.

— Не паникуйте? — вскрикивает врач, глядя то на меня, то на сидящего рядом Дана. — Вы приехали после обморока, у вас матка в тонусе! Мы едва прервали угрозу выкидыша, а вы просите не паниковать?

Ощущение, что женщина отчитывает меня, как мама, которая застала ребенка за проступком. На самом деле Виктория Андреевна права. Если бы не моя слабость, я бы переживала гораздо больше, чем сейчас. Пока мы ехали до клиники, я молилась, чтобы с моим малышом все было в порядке, когда мы приехали и нам поставили диагноз, молилась, чтобы маленькое сердечко продолжало биться. Я сделаю все, чтобы побороться за его жизнь. За нашу жизнь.

— Эльза, вы понимаете, что в вашем положении с патологией плода вам категорически противопоказаны волнения?

— Понимаю.

— Если вы будете дальше нервничать, то можете не родить ребенка вообще! Он не доживет до родов!

— Я знаю…

Однако врач все равно глядит на меня, как на нерадивого ребенка. До этого момента она казалась приветливой и дружелюбной, теперь напоминает воспитательницу в детском саду, которая отчитывает детей за неподобающее поведение. Наверное, я заслужила. Слишком много думала о ненужных вещах. И одна из них сейчас сидит рядом с моей кроватью. Не слишком близко, чтобы я могла глядеть на него часами, но и не слишком далеко, чтобы слышать, что говорит Виктория Андреевна.

— Вам пропишут лекарства, витамины. Через неделю посмотрим динамику. Даниил Григорьевич, последите за своей невестой, пока она не родила на двадцатой пятой неделе!

— Она не моя невеста, — холодно заявляет Дан, заставляя меня повернуться к нему.

К руке все еще тянется трубка от капельницы, поэтому за стойкой его не очень хорошо видно, но я кожей чувствую, как палата наполняется холодом его голоса и сталью его глаз, готовых разрушить всех, кто посмотрит в них. Виктория Андреевна просила не волноваться лишний раз, но у меня не выходит. Одно воспоминание о поцелуе в моей спальне заставляет сердце трепетать, а осознание, что за ним не последует ничего, заставляет желудок сжимается до крохотных размеров.

— Вы проследите за ней, иначе будете искать другого врача. Вам очень повезло, Эльза, вас вовремя привезли к нам. Как капельница закончится, нажмите кнопку, Анечка поменяет.

Врач выходит из палаты, оставив нас наедине. Лучше бы она этого не делала. Лучше бы посидела с нами, разрядила обстановку своим присутствием и не оставляла бы меня вдвоем с паразитом, готовым высосать из меня саму жизнь. И нет, я имею в виду не самого Дана, а ситуацию, в которой мы оказались.

— Не думал, что спустя год отдам долг, — произносит Дан, горько усмехаясь. Не вижу — чувствую. Опять.

— Меня не нужно навещать.

— Виктория Андреевна считает иначе.

— Дан, я справлюсь сама, — говорю с нажимом, глядя в его сторону. — Мне не нужна твоя помощь, я справлюсь сама.

— Не хочешь меня видеть?

Это самый глупый вопрос, который я могла представить. Учитывая нашу ситуацию, его слова, которыми он плюнул в меня и отрекся. Он сказал, что наша связь — ошибочна, он кинул в меня новость о предстоящей свадьбе. Он растоптал мою душу и сердце. Нежелание видеть — логично, только…

Сердце вновь трепетно стучит в груди во время его вопроса. Оно ждет ответа. А я…

— Зачем ты поцеловал меня?

— Потому что захотел.

С этими словами он поднимается со своего места и садится на край кровати. Слишком близко. Слишком противоестественно, учитывая положение вещей. Его неповторимый аромат снова и снова проникает в легкие. Его взгляд сканирует меня. Притягивает. Мне едва удается взять себя в руки.

— Твои «хотелки» сильно влияют на мое состояние. Пожалуйста, оставь нас.

— Не могу.

— Значит, смоги! — выкрикиваю что есть мочи.

— Тебе нельзя волноваться.

— Правда? — взметаю брови вверх и смотрю, не отрываясь прямо в моментально посеревшие глаза Дана. — Почему ты не подумал об этом, когда расстался со мной? Или когда целовался со своей невестой возле клиники? Или сегодня? Почему ты убиваешь меня?

— Потому что…

Он останавливается на полуслове. Останавливается так, словно хочет что-то сказать в свое оправдание, но проглатывает готовые сорваться слова. Окончательно. Бесповоротно. Взгляд вновь становится отрешенным, холодным, убивающим своим равнодушием. Я больше так не могу…

— Пожалуйста, уйди… навсегда…

Молчание, возникшее между нами, длится вечность. Дан поднимается с кровати и покидает палату, не взглянув на меня. От переполняющих эмоций меня отвлекает мелодия входящего сообщения. Смотрю на дисплей и удивленно поднимаю брови. Звонит мама.

— Пожалуйста… — всхлипывает Марина, прикрыв карие глаза.

Никогда не понимал, почему женщины о чем-то умоляют. Почему не сделать? Но я не задаю лишние вопросы — не сейчас, когда я пытаюсь отвлечься от реальности и утонуть в человеке. Как там принято говорить в фильмах? Любить? Вряд ли наше действо можно назвать любовью.

Перед глазами одна, в сердце другая, слушаю одну, но слышу другую. Никогда не было так больно, так отчаянно тоскливо. Так пошло. Наша жизнь в принципе любит играться с нами, как с марионетками, проверяя нас на прочность, на стойкость. Выдержим ли мы испытания? Готовы ли идти дальше, чтобы жить счастливо?

Первое испытание я, кажется, прошёл. Марина удовлетворена, а я более-менее прихожу в норму и готов прожить ещё один никчемный день моей жизни. За окном падает первый снег. Люди внизу укутываются в пуховики, надевают шапки.

Интересно, она сейчас смотрит в окно? Или сидит на процедурах? Может, лежит в палате и гладит живот? Эта картина заставляет меня улыбнуться и чуть крепче сжать чашку с кофе. Почему? Потому что я никогда не застану эту картину наяву. Могу представлять ее в фантазиях, мысленно умиляться. Это все, на что я могу рассчитывать.

Прости меня…

В диагнозе нашего сына есть и моя вина. Почему отец не показал документы раньше? Почему он ничего не заподозрил и не пресёк наши отношения с самого начала? Или не предупредил меня о родстве, когда Марта и Эльза только-только появились в нашей семье?

Если бы я смог предотвратить нашу связь, Эльза сейчас не страдала бы. Она бы не забеременела, а врач не поставила бы такой диагноз. Ведь чаще всего он появляется из-за близкородственной связи. Черт! Я не могу ей даже сообщить об этом из-за страха повторной угрозы выкидыша. Не могу поделиться драмой нашей семьи.

— О чем ты задумался? — ласковые руки Марины обнимают меня сзади. Она прижимается обнаженным телом ко мне, даруя легкое тепло.

— Да так, ни о чем. Предстоит тяжелый день.

— Если мамы будут доставать тебя по поводу организации свадьбы, посылай их ко мне.

— Обязательно.

Разворачиваюсь к миловидной девушке без грамма макияжа. Она выглядит привлекательно даже без него. Полные розовые губы, яркие глаза. Почему я не могу вернуть чувства к ней? Это же легко — забыться. Мне так часто говорили. Но это не так. Действия сложнее слов.

Мы почти соприкасаемся губами, но нас отвлекает звонок в дверь. Марина тут же уходит одеваться, а я, будучи одетым, иду открывать дверь незваному гостю. И, надо сказать, визит Виктории Андреевны меня порядком удивляет.

— Надеюсь, вы не против, что я зашла к вам домой. Нам срочно нужно поговорить, — не спрашивая разрешения, женщина проходит в квартиру.

Час от часу не легче. Не хватало еще, чтобы Марина увидела доктора или услышала наш разговор. Наверняка Виктория Андреевна пришла побеседовать касательно Эльзы и нашего ребёнка. Какие ещё у нее могут быть причины с утра пораньше?

— И вам доброе утро.

— Куда можно пройти?

Веду женщину в сторону кабинета, пока Марина находится в гардеробной. Интересно, что она делает там так долго?

— Присаживайтесь, — указываю на стул. — Чай? Кофе?

— Нет, спасибо. Я сразу приступлю к делу. Я бы хотела предупредить вас, Даниил Григорьевич, что ситуация не самая приятная. — На секунду врач останавливается, чтобы залезть в небольшой портфель и достать оттуда папку. — Эльза находится в стационаре две недели. Вот результаты второго скрининга. Как вы и просили, я сообщаю вам обо всех результатах анализов.

Я беру из ее рук красную папку и кладу перед собой. Открываю. Как всегда, перед глазами непонятные цифры, расчеты. Только название анализов дает четко понять, о чем идёт речь, но…

— Результаты в пределах нормы?

— Не совсем. Сердцебиение плода неровное. У нас есть основание подозревать, что у плода имеются другие патологии. Нам требуется провести небольшую процедуру, но перед этим нужно подготовить мать ребёнка.

— Но Эльза абсолютно здорова. Беременность протекает спокойно, вы сами говорили об этом.

— Даниил Григорьевич. Беременная женщина не должна падать в обморок даже от переутомления. Это ненормальное явление, и анализы это показывают. Нездоровое состоянии матери напрямую влияет на плод.

Слова врача пугают меня не на шутку, заставляют напрячься и продумать стратегию действий.

— Что мне нужно сделать?

— Обеспечьте Эльзе полное спокойствие.

В нашей ситуации спокойствие нам обоим может только сниться. Но я сделаю все, чтобы обеспечить его хотя бы Эльзе. Чтобы она не нервничала из-за наших отношений, чтобы никто не узнал о ее положении. Ни родители, ни знакомые, ни пресса. Никто. Я защищу свою девочку, даже если не могу быть рядом с ней.

— Хорошо.

Врач покидает квартиру, громко хлопнув дверью. Это на мгновение нарушает тишину, которую никто не мог перебить долгое время. Она заставила меня задуматься над ситуацией. Над обещанием, которое я дал себе. Я обещал не приближаться к ней, не рушить ее жизнь. Но я испортил ее до того, как узнал страшную тайну.

Я не могу явиться к ней, не могу заставить быть со мной. Наши дороги пересеклись год назад, когда Эльза навещала меня в больнице. Она всегда была рядом, поддерживала. Я хочу ответить тем же, только…

Хочет ли этого она?

В тот раз я не мог не заметить боль в ее прозрачно-голубых глазах. Я был груб, неосторожен в высказываниях. Но так было нужно. Она должна была поверить в наши разрушенные отношения, в мое равнодушие. И она поверила.

Теперь Эльза игнорирует меня, отталкивает, смотрит не с любовью в глазах, а со страхом. Почему судьба так несправедлива к нам? Зачем я вообще полез целоваться в ее день рождения? Почему не остановился, когда она пришла ко мне? Не устоял перед чувствами к собственной сестре. В ее квартире — также. Во мне всколыхнули эмоции, которых я сам себя лишил, когда бросил ее на произвол судьбы. Я не мог оставить ее со слезами на глазах. Не мог уйти. Не мог сдержаться и не коснуться розовых нежных губ моей маленькой принцессы Эльзы.

Но быть вместе нам не суждено…

«Жизнь коротка, брат. Либо ты живешь, не оглядываясь на мнение общества, либо обрекаешь себя на ад до смерти»

Именно так высказался Эдгар, когда мы недавно пересеклись. Он удивился, что я работаю в винодельне, но никак не прокомментировал эту новость. Наверное, не было необходимости — по моему состоянию и так все было видно.

— Данюсь, все хорошо? — в комнате появляется Марина — при параде, словно собирается выйти в свет. Яркий макияж, приталенное черное платье, подчеркивающее идеальную фигурку, блеск в глазах.

— Все прекрасно, — отворачиваюсь к кофемашине и завариваю целую кружку.

— Тебе нужна услуга акушера-гинеколога?

Слышу в ее голосе сарказм, но никак не реагирую на вопрос.

— Дан, — она подходит ко мне и заставляет взглянуть в серьезные карие глаза, готовые пронзить меня насквозь и прочитать все мысли в голове. — Это из-за твоей сестры?

Что мне ответить? Соврать или рассказать правду? Что тогда, больше полугода назад, я бросил ее ради любви к Эльзе? Что мы провели самые счастливые на свете месяцы? Что я никого не могу полюбить, кроме нее? И что она беременна от меня?

— Родители не должны узнать о беременности Эльзы, — четко произношу, не отрывая глаз от невесты. Она не глупа, поймет, что для меня важно скрыть положение малышки.

— Надеюсь, он не от тебя, — нахмурив брови, произносит Марина и покидает квартиру. Я не пытаюсь догнать ее, хотя, скорее всего, она этого ждет. Не могу. Мысли смешались в голове. А сейчас всего лишь утро. Что меня ждет на протяжении дня?

Выпиваю кофе, еду на работу. Как ни странно, день проходит относительно спокойно. Обычная текучка, документация. Но…

Я будто предчувствовал что-то нехорошее. Это ощущение нарастало с каждым часом, как бы быстро он ни проходил. Перед мысленным взором появлялась моя Эльза, с глазами, полными слез. Я едва сдерживаюсь, чтобы не позвонить ей и не спросить, все ли в порядке. Или стоит узнать? Наверное. Выхожу в коридор, ищу номер в контактах, но до меня долетает знакомый голос.

— Ты клялся, что не будешь вспоминать Роксану! — слышу крики Марты из ее кабинета. — Она разрушила наши жизни! Она осталась в прошлом! Она скрыла рождение Эльзы, понимаешь? Если бы не она, то…

— Значит, так, — жестко чеканит отец. — Выпей лекарства и продолжай работать. Поговорим об этом дома.

Отец выходит из кабинета Марты, не глядя в мою сторону. Не знаю, что именно сподвигло меня подойти к кабинету мачехи. По ту сторону двери раздаются с трудом сдерживаемые всхлипы. Сердце сжимается, ибо я их слышал когда-то. Они похожи на всхлипы Эльзы. Готовые вырваться наружу, но в то же время сдерживаемые, чтобы никто не увидел твою боль.

Я долгое время игнорировал эту женщину, дико злился из-за ее отношения к Эльзе, из-за романа с отцом. Если бы я знал, насколько глубоко выкопана яма, то, наверное, поставил бы себя на ее место раньше и не стал сопротивляться родству. Ведь мы и правда родственники.

— Все в порядке? — спрашиваю Марту, когда захожу в кабинет и вижу, как она вытирает едва заметные капельки слез на щеках.

— Ой, Данечка! Я тебя не заметила! — улыбается полными красными губами. Уши уже не режет «Данечка», мне вообще плевать на это уменьшительно-ласкательное. — Ты что-то хотел?

Вопрос виснет в просторном кабинете с панорамным видом на столицу. Мой взгляд падает на растерянное лицо женщины, на серые глаза с красивым разрезом и полноватые губы. Они и правда чем-то похожи с Эльзой.

— Я хотел взять бумаги о поставке.

— Ах да, конечно! — Она начинает по одному открывать ящики стола. Слишком резко, в то же время заторможено. Обычно Марта четко распределяет свои документы, и ей не приходится искать их долго, как сейчас.

Впервые вижу ее такой несобранной, растерянной, будто ее мысли где-то в другом месте.

— Держи, дорогой, — она протягивает мне папку дрожащими руками.

Покрасневшие глаза Марты поднимаются на меня ненадолго, затем опускаются. Она также нервно укладывает бумаги в ящики. Изящные пальцы трясутся, взгляд мечется, словно ищет что-то важное. И находит. Знакомого цвета папка, которую когда-то мне дал отец. В тот роковой день, когда я узнал семейную тайну. Марта берет ее в руки, хочет положить в ящик, однако она выскальзывает из ее пальцев. Бумаги разлетаются по полу, укрывая его белым ковром.

— Боже…

— Я помогу.

Подхожу к женщине и помогаю собрать бумаги. Да, я не ошибся, это та самая папка. Сейчас на глаза попался лист с фотографией белокурой женщины с прозрачно-голубыми глазами. Но я не смотрю на нее, не пытаюсь найти сходство. Молча кладу лист в папку, подбираю следующий. Мое свидетельство о рождении. Это заверенная копия, которую когда-то показал мне отец. Имя отца привычно красуется на месте, а имя матери мне совершенно незнакомо. Белова Роксана Владимировна. Фамилия не кажется незнакомой: у Марты была такая же до замужества с отцом.

— Данечка, давай сюда, — Марта вытягивает лист, так и не дав мне вглядеться в имя матери, незнакомое мне раньше. — Спасибо, что помог.

— Не знал, что наши тайные документы хранятся на видном месте.

— Они нужны были для дела, — с легкой улыбкой отвечает женщина и кладет папку в нижний ящик стола под замок. — Прости за беспорядок. В последнее время дел много накопилось.

— Я вижу.

— Ты ведь слышал наш разговор?

Женщина больше не улыбается, не смотрит добродушно, как обычно. На стальные глаза наворачиваются слезы, мелкие капельки скатываются по щекам. Вот сейчас я замечаю сходство с Эльзой. Они одинаково морщат лицо, когда готовы расплакаться, но сдерживаются, чтобы никто не видел их боль. Это так знакомо. Привычно.

Ничего не отвечаю. Подхожу к женщине и обнимаю. Вряд ли я мог представить, что когда-то буду обнимать мачеху и ощущать жалость к ней. Но сейчас невозможное становится возможным.

— Я так сильно ошиблась, — произносит она тихо-тихо, но я понимаю каждое слово, вслушиваюсь. — Она не должна страдать из-за наших ошибок, Данечка.

Замираю на месте. Кажется, мышцы становятся каменными, дыхание замирает, а затем учащается. Глупо спрашивать, кого Марта имеет в виду. Мы можем говорить только о ней. Об Эльзе.

— Она уже страдает.

— Нет, Данечка, ты не понимаешь. Ей сейчас очень плохо. Пожалуйста, помоги ей.

Слова мачехи не приводят меня в чувство. Я как находился в ступоре, так и остаюсь. Именно она вселила в меня ненависть к себе, именно она застукала нас с Эльзой, она выгнала ее из дома без денег и вещей. Она оставила мою девочку на произвол судьбы, а я об этом даже не знал. А сейчас она просит помочь ей. Только как?

— Эта папка… — дрожащими руками Марта показывает на ящик, куда убрала информацию о нас с Эльзой. — Эти документы отправлены Эльзе. Это убьет ее. Мы убьем ее морально. Пожалуйста, Данечка, побудь с ней.

Что…

Я прекрасно знал, что находится в этой папке. Вся информация обо мне, об Эльзе. Наши подлинные свидетельства о рождении, фотографии родителей, нашей матери. Генетические анализы родословной, в которой есть информация об альбинизме нашей прабабушки по маминой линии.

Это убьет ее…

— Я понял.

Не говоря больше ни слова, я покидаю кабинет Марты, затем офис. Нужно быстрее оказаться рядом с ней. Быстрее к ней. К Эльзе. Это убьет — Марта сказала правду. Убьет любое упоминание родителей. Она не переживет этот удар, как когда-то пережил его я. Я сильный. А ей нельзя волноваться. Я пообещал Виктории Андреевне, что обеспечу полное спокойствие Эльзе.

Черт, почему пробка образовалась в самый неподходящий момент? Когда она рассосется? Может, позвонить в клинику и попросить отвести Эльзу на процедуры? Сделать все, чтобы она не зашла в палату, не взяла телефон в руки, не увидела компромат на нашу семью.

Наконец-то, миновав аварию из трех поцеловавшихся легковушек, въезжаю на парковку у клиники и как можно быстрее бегу к палате Эльзы. Я должен успеть. Должен…

Но то, что я застаю у двери, заставляет меня снова замереть на месте и покрыться холодным потом.

Я опоздал…

У каждого человека наступает момент, когда с глаз падают розовые очки. Они разбиваются об асфальт, разлетаясь в разные стороны мелкими осколками. Ты представлял мир иначе. Правильнее, интереснее. Он не казался хмурым, чересчур нагруженным. В нем не существовало корысти. Боли.

Когда-то я считала, что мои очки слетели, когда Дан попал в больницу, а родители сыграли свадьбу без нас. Никогда в жизни я так сильно не ошибалась. Они разбиваются сейчас. Вокруг меня одни осколки, которые готовы сгореть в адском пламени и превратиться в прах.

Я никогда не стану прежней…

Пальцы подрагивают от переизбытка эмоций, взгляд цепляется за черные буквы, разрушающие привычный мир. Если бы в руках вместо планшета находились бумаги, они бы давно превратились в маленькие обрывки, разбросанные по полу. Твёрдый корпус не дает возможности сломать его. У меня не хватает сил. Ни физических, ни моральных.

Перечитываю строчку за стройкой. Одну за другой. Уже который раз не могу поверить в то, что вижу. Может, фотошоп? Может, ошибка?

Свидетельство о рождении: Белова Эльза Григорьевна. Отец: Богатов Григорий Викторович, мать: Белова Роксана Владимировна. Свидетельство о рождении: Богатов Даниил Григорьевич. Отец: Богатов Григорий Викторович, мать: Белова Роксана Владимировна.

Это невозможно. Не верю. Этого не может быть. Виктория Андреевна хотела отправить меня домой через два дня, но, кажется, я задержусь на сохранении еще несколько недель. Я теряюсь. Перестаю чувствовать себя. Эмоции полностью завладевают мной. В голове возникает так много вопросов, а я никогда не получу на них ответа. Почему мое свидетельство о рождении выглядит иначе? Что там делает имя моего отчима? И почему вместо маминого имени стоит чужое? Фамилия и отчество совпадают, а имя…

И почему наши с Даном свидетельства о рождении так похожи?

Ответ на последний вопрос очевиден, однако он кажется невероятным, фантастическим. Нереальным. Это неправда. Не- прав-да. Не верю. Не хочу. Она не могла врать столько лет, а он… он…

— Эльза…

Бархатный голос доносится словно сквозь толщу воды, отделяющую меня от реальной жизни. Я даже не поворачиваю голову, все еще вчитываясь в черные буквы на планшете.

— Эльза! Эльза!

— Ты не сказал мне… — шепчу едва слышно.

— Послушай…

— Ты бросил меня из-за этих документов.

Я не замечаю, как Дан садится рядом, как притягивает меня ближе к себе. Я не ощущаю тепло его тела, как раньше, не чувствую защищенность. Он рядом, но я все равно ощущаю себя одинокой. Брошенной. Он оставил меня в тот день, снес подчистую все положительные эмоции, оставив в груди глубокую рану. И сейчас она расширяется, кровоточит по новой. Я думала, что зашила ее, что на сердце остался лишь едва заметный шрам, но я ошиблась. Швы болезненно разошлись по всему моему сердцу.

— Почему ты ничего не сказал мне? — задаю единственный вопрос, который сейчас волнует меня.

— Потому что правда убила бы тебя.

— Наше расставание могло убить меня быстрее. Ты должен был рассказать, мы бы вместе решили проблему. Мы бы…

Мир снова расплывается светлыми бликами перед глазами. Странно, что бежевые стены не режут взгляд, но сейчас это не имеет никакого значения. Мне хочется спрятаться под одеялом от всего мира. Закрыться от боли, от страданий. Когда они закончатся? Когда я перестану плакать и переживать? Когда в моей жизни наступит спокойствие?

— Зачем ты появился в моей жизни? — произношу сквозь слезы. Я не смотрю на Дана, не думаю о том, как сильны обвившие меня мужские руки. Мне больно! Мне ужасно больно!

— Тише, маленькая, тише.

— Отойди от меня!

— Ни за что.

— В прошлый раз ты говорил иначе.

— Послушай меня! — Дан поворачивает меня к себе и серьезно заглядывает в мои глаза. — Я уже пережил это, и знаю, каково тебе. Я не оставлю тебя.

— Оставь! — отталкиваю его, насколько позволяют силы. — Уйди от меня и никогда больше не появляйся! Ты никогда не…

Я замираю на полуслове. Задерживаю дыхание, смотрю в одну точку, пытаясь понять, что только что произошло.

— Эльза…

Не реагирую на слова Дана. Не вслушиваюсь в обеспокоенные нотки бархатного голоса. Ощущение, что внутри меня что-то дрогнуло. Но не эмоционально. Физически. Будто кто-то толкнул изнутри…

— Что случилось? Эльза? Ответь! Мне позвать Викторию Андреевну?

— Дан, — снова замираю, когда ощущаю легкий толчок внутри себя. — Смотри, — беру его ладонь и кладу на округлившийся животик. В этом же месте меня снова толкают.

— Он…

— Впервые толкается.

Еще толчок. Едва ощутимый. Но я чувствую его так же, как прикосновения Дана. Такое же легкое, но в то же время острое, жгучее. Оно буквально отпечатывается на коже, как и удар маленькой ножки малыша. Мамочки… Мой малыш шевелится. Едва ощутимо, но уверенно шевелится.

— Я думала, он толкнется позже, а он… он…

Не сразу понимаю, откуда у меня собирается влага на глазах, почему она размазывает реальность, как акварельные краски на картине. И почему грудь сильно-сильно сжимается, но не от боли, к которой я привыкла, а от счастья. От невообразимого счастья, которое испытываю сейчас…

— Может, у нас есть шанс?

Может быть, Дан, может быть…

Если наши души заплутали в этом жестоком мире, мы возвращаемся к точке отсчета. Новый путь позволит исправить ошибки прошлого, найти новый выход из ситуации или привести к тому же итогу, что и раньше. Однако мы посмотрим на этот самый итог иначе. Другими глазами. Осознаем свои ошибки и постараемся не допускать их в будущем. Но все равно допустим. Мы люди.

Выхожу из машины и из заснеженной столицы попадаю в торговый центр. Людей не так много, но меня это никак не волнует. Она написала, что будет здесь весь день. Надеюсь, еще не уехала, у меня важная новость для нее. Для нас. В новогодние праздники нам не удавалось увидеться, да она и не горела желанием, что вызывало неприятное жжение в груди. Но я терпел, понимал, что иначе быть не может.

Я все разрушил, но обязательно восстановлю…

Обойдя два магазина для матери и ребенка, нахожу мою принцессу в примерочной третьего по счету магазина и замираю на месте. Наблюдаю со стороны за девушкой с белоснежными волосами и достаточно округлившимся животом. Она стоит боком к зеркалу, спиной ко мне, поглаживает нашего малыша. Нашего… Так странно, что вскоре я стану отцом. Эта мысль убивает и в то же время радует. Интересно, он будет такой же красивый и белоснежный, как мама? Или не унаследует альбинизм и будет похож на нас обоих?

— Надеюсь, мы скоро с тобой познакомимся, милый, — шепчет она, улыбаясь своему отражению. Живот совсем круглый, не скроешь даже под одеждой. Ей идет беременность.

Не показываю, что она не одна, продавщицы тоже не спешат мучить меня вопросами. На Эльзе бежевое платье в обтяжку, подчеркивающее изгибы изменившейся фигуры. И она не выглядит развязно или пошло. Скорее, элегантно, женственно. В первые дни знакомства Эльза показалась мне мечтательным подростком, сейчас она выглядит как женщина, готовая принять свое взросление. Я бы хотел быть рядом с ней в этот момент, наблюдать за тем, как она меняется, как преображается, как растет ее живот.

Я хочу находиться рядом с ней постоянно…

— Вижу, ты хорошо проводишь время, — подхожу к ней сзади, замечая, как хрупкое девичье тело напрягается, а взгляд с долей испуга останавливается на мне. Наши отражения в зеркале смотрятся гармонично. Она в идеальном бежевом платье, и я в костюме после работы. Наверное, мы похожи на семейную пару, но…

Но не в нашем случае.

— Привет.

Взгляд тут же наполняется грустью и едва скрываемым недоверием. До этого она казалась веселой, счастливой. Притягиваю ее к себе и обнимаю сзади, кладу руки на большой живот. Как же тепло. Хочется закрыть глаза и утонуть в нежности, которая струится между нами.

Давно не обнимал ее вот так. Легко и непринужденно. Давно не чувствовал тепло любимой женщины. Больно. Как же больно осознавать, что эти объятья, прикосновения, встречи — фантом. Они продлевают действие анестезии, после которой боль накроет нас обоих.

Едва ощущаю под ладонью легкий толчок. Привет, сынок, вот и я. Но больше одного толчка малыш мне не дарит, а его мама аккуратно убирает мои руки с живота и поворачивается ко мне.

— Не думала, что ты зайдешь.

— Я написал, что хочу увидеться.

Она поднимает на меня прозрачно-голубые глаза, в которых читается:

«А я нет».

Еще в клинике мы договорились, что не потеряем связь. Жизнь несправедлива, но я не могу оставить ее одну. Раньше меня останавливало чувство вины. За ребенка, за его диагноз, за боль, которой наградили нас родители. Мы нашли некоторые точки соприкосновения, но доверительных отношений, как раньше, больше нет. Мы не сможем быть вместе, но и порознь нам плохо. Прошло больше половины срока, осталось немного. Я обеспечу ее и нашего ребенка всем необходимым. Я сделаю все, чтобы Эльза ни в чем не нуждалась.

— Ну что, пойдем? — разрываю возникшее напряжение.

— Куда?

— Это сюрприз.

Эльза поглядывает округлившимися глазами, полными недоверия и предвкушения одновременно. Ты еще не знаешь, что я придумал. Точнее, не я, но имею к этому отношение. Надеюсь, тебе понравится. Эльза быстро переодевается, я расплачиваюсь за платье и за несколько детских носочков, которые она выбрала, и мы выходим из бутика по направлению к ресторану на третьем этаже. Все уже готово, осталось только дойти.

— Пойдем туда, — беру малышку за руку и утягиваю вглубь кавказского ресторана. На мгновение мне кажется, что ее хрупкая белоснежная ладошка вздрагивает, но затем уверенно сжимает пальцы моей руки.

— Куда? Зачем?

Она неуверенно рассматривает красивое помещение ресторана, пока я веду ее к столику, где сидит…

— Привет, брат, — Эдгар поднимается с места и пожимает мне руку. — Эльза, прекрасно выглядишь.

— Спасибо, — на лице малышки появляется яркий румянец, контрастирующий с белоснежной кожей.

Я рассказал ему всю историю, потому что в какой-то момент не смог больше держать в себе такой груз ответственности, чувства вины и боли. Я бы просто не справился, загнулся бы. Марина и так подозревает неладное, а делиться с ней равносильно разговору со стеной. Нерушимой и молчаливой.

— Раз вы здесь, не буду тянуть, — начинает Эдгар после моего кивка. — Дан говорил, что ты рисуешь, и я показал твои работы нескольким крупным компаниям. «Дастини аппс»[3] хочет, чтобы ты отрисовала интерактивную игру. Справишься?

Несколько секунд за столом висит тишина. Официант хотел подойти к нам и взять заказ, но я даю понять, что сейчас не время. На лице Эльзы замирает недоумение и шок. И еще толика радости, сквозящая во взгляде. Еще бы она не была рада: одна из мировых компаний по созданию мобильных приложений, компьютерных игр и мультипликации хочет задействовать мою малышку.

— Но… но я…

— Подумай, не спеши с ответом, — добавляю я.

— Но у меня будет ребенок. В последнее время я быстро устаю, не успеваю с текущими заказами справиться. Вдруг не успею по срокам или им не понравятся мои работы? — неуверенно спрашивает Эльза.

— Мы составим договор так, чтобы ты все успевала, — отвечает Эдгар. — На крайний случай наймем помощника, чтобы помогал воплотить твою идею, а Дан позаботится о няне для ребенка.

— О няне… но я так хотела…

— Эльза, — поворачиваю ее красивое личико к себе. — Такой шанс выпадает раз в жизни, ты давно мечтала попасть туда.

Она некоторое время думает над моими словами. В прозрачно-голубых глазах видна растерянность, напряженная поза говорит о страхе. Но ей нечего бояться, она справится.

— Хорошо, я согласна! — она поворачивается лицом к Эдгару, страх и неуверенность сменяются радостью.

— Прекрасно. Я сообщу им о твоем решении, мы подготовим договор.

Радость в ее взгляде передается и мне. Счастливая Эльза просит официанта принести двойную порцию хинкали, мы с другом присоединяемся к заказу. Когда моя малышка достает телефон и увлеченно пишет подруге, я ловлю взгляд Эдгара и одними губами произношу лишь одно:

«Спасибо».

Через полчаса мы расходимся по своим делам. Эдгар уезжает на встречу с клиентом, а Эльза просит отвезти ее домой. В последнее время она сильно устает, и время бодрствования уменьшается.

На улице красиво падает снег. Крупные хлопья опускаются на асфальт, покрывая город белоснежным ковром. Эльза на фоне снега смотрится еще более сказочно. Необычно. Красиво. Она сама по себе привлекательна. Моя маленькая девочка. Виктория Андреевна настоятельно просила дать моей девочке спокойствие, и я оберегаю ее, насколько это возможно.

— Ты попросил Эдгара устроить меня туда? — внезапно спрашивает Эльза, когда мы садимся в машину. Ее глаза почти закрываются, аккуратные белоснежные пальчики едва не роняют бумажный пакет с бежевым платьем и маленькими носочками для ребенка. Откуда у нее появляются силы, чтобы поговорить о работе?

— Да, — не скрываю я. Завожу мотор и выезжаю с уличной парковки. Как всегда, на улицах столицы пробки.

— Не стоило.

— Ты мечтала об этом, тем более компании действительно понравились твои работы. Кого попало они не берут.

И она прекрасно об этом знает, иначе не согласилась бы на проект. Эдгар в скором времени договорится с компанией, и та вышлет проект. Она заслуживает этот опыт, заслуживает жить счастливо, даже без меня.

При этой мысли грудь неприятно кольнуло… Черт!

— Спасибо, Дан.

Тихий шепот проникает в разум. Благодарный, нежный, как и сама обладательница голоса.

Не за что, Эльза.

Мы останавливаемся на красном сигнале светофора. Он позволяет на мгновение посмотреть на хрупкую девушку с большим животом. Еще немного, и она вряд ли сможет одна передвигаться по городу: малыш достаточно крупный, а Эльза слишком маленькая и хрупкая. Моя девочка. Любимая, что бы я ни говорил, какие бы гадости ни произносил, чтобы оттолкнуть тебя и не приносить боль, какое бы родство ни связывало нас.

Я всегда буду любить тебя, окажись ты хоть трижды моей родной сестрой…

Она, будто ощутив мой взгляд, неуверенно поворачивает голову. Сверкает прекрасными светлыми глазами, слегка приподнимает уголки полных губ. Не выдерживаю, впиваюсь в ее сладкие губы, притягивая за шею рукой. Она сначала не отвечает на поцелуй, замирает, напрягается, но спустя пару секунд начинает двигаться со мной в одном ритме. Как же мне не хватало ее близости и ласки, как я скучал по легкой неуверенности, которая таяла с каждой секундой. Я скучал по ней, а она…

— Дан, пожалуйста, не надо, — слабо отталкивает меня Эльза, разорвав поцелуй. — Я не переживу еще один разрыв. Не играй со мной, хотя бы сейчас.

Я не стал спрашивать, почему не надо. Ответ был очевиден, только я совсем забыл обо всем, поглощенный воспоминаниями о прошедших днях счастья и нежности Эльзы. Моей маленькой принцессы, которая больше никогда не станет моей…

— Прости… Я не должен был. Мы все-таки родственники.

— Я в этом сомневаюсь, — произносит Эльза потухшим голосом.

— Документы не подделаны. Я проверял информацию, когда мы расстались, звонил в больницы, запрашивал оригиналы. Они и правда наши родители. Черт!

— Если бы я знала раньше, то…

— Ничего бы не изменилось, — проговариваем вместе, прекрасно понимая, что эти слова лживы.

По законам жанра, в такие моменты мы должны взглянуть друг на друга и засмеяться, но с нами этого не происходит. Слишком болезненно и обидно.

— У ребенка синдром Дауна. Он часто проявляется у пар с близкими родственными связями.

— Наверное, трудно было узнать, что твоя мама вовсе не мама, — горько усмехается Эльза. Она единственная, кому я рассказал о теплых отношениях с мамой. Точнее, не моей мамой, а с первой женой отца, если верить документам. Однако она навсегда останется для меня любимой матерью.

— Трудно было узнать, что отец ходил налево даже в начале отношений с мамой.

— Мы переживем это, верно?

Я бы хотел утвердительно кивнуть и сказать уверенное «да», но… Ладно, сейчас не время для печали. Эльза должна быть в безопасности, как и наш малыш.

— Конечно.

Между нами вновь повисает тишина. Пробки более-менее рассасываются, и мы спокойно едем в квартиру Эльзы. Она придет туда, снимет одежду и ляжет спать вместе с малышом. Без меня. Я бы многое хотел изменить, исправить, взять слова обратно, только время не повернешь вспять. Она никогда не простит меня за боль, а я никогда не забуду, как она может счастливо улыбаться.

— Если бы не обстоятельства, я бы сдала ДНК-тест, — словно невзначай произносит Эльза.

— Думаешь, он что-то нам даст?

— Подтвердит, что мы родственники.

Или опровергнет этот факт…

Я ничего не говорю в ответ, но замечаю краем глаза, как маленькие ладошки сжимаются в кулак. Если бы я узнал раньше, то мы могли бы избежать многих проблем. Но уже поздно. Я паркуюсь возле подъезда, выключаю двигатель.

— Роды через десять недель, так? — спрашиваю напоследок.

— Да.

— Я поддержу тебя, если хочешь.

— Не стоит, — кротко улыбается она. — Я записалась на курсы. Буду готовиться.

— Уверен, ты справишься.

Эльза лишь кивает и улыбается еще шире. Хочу взять маленькую ладошку в свою руку, согреть ее, почувствовать тепло белоснежной кожи, но она быстро выскальзывает из машины.

— Эльза, — зову, пока она не закрыла дверь.

— Да?

— Прости меня за боль.

Она заходит в подъезд, оставив за собой ненавязчивый ягодный аромат и пару белоснежных волос на сидении.

Не прощай. Я не заслужил прощения…

Не хочу возвращаться домой по этой весенней слякоти. В России так всегда: как только начинает таять снег, город превращается в одну большую лужу. Из-за чего возникают пробки, аварии и прочая ерунда. Не знаю, хорошо или плохо, что я езжу на машине, а не в метро.

Время позднее, отец задержался за подписью бумаг. Компания теперь официально принадлежит мне, но я пока частично взял на себя обязанности генерального директора. Мне нужно больше времени, чтобы принимать правильные решения.

От размышлений отвлекает входящее сообщение.

Эльза: «Познакомься с Дмитрием Даниловичем».

К сообщению прикреплена черно-белая фотография. Скорее всего, с УЗИ. На ней уже полноценный, большой малыш с хорошо прорисованными ручками и ножками. Не верится, что это наш ребенок. Наш маленький комочек. Так бы стоял на светофоре и смотрел на нашего мальчика. Эльза даже выбрала ему имя. И мне нравится. Очень.

Я: «Он потрясающий».

Ответ не читаю: гудки позади дают понять, что я чуть не упустил зеленый сигнал светофора. Паркуюсь возле подъезда, поднимаюсь в нашу с Мариной квартиру, ставшую домом для сна. Почему? Потому что я рано уезжаю и поздно возвращаюсь. Ем либо на работе, либо в ресторане, приезжаю домой и ложусь спать. Марина никак не комментирует такой режим, но я порой натыкаюсь на озадаченный карий взгляд невесты.

Нам рано или поздно предстоит поговорить о наших отношениях. Так больше не может продолжаться. Я нахожусь либо на работе, либо с Эльзой, Марина сидит дома одна. Наши чувства совсем остыли за последние недели. Наверное, это нормально при данном раскладе. Однако я не ожидал, что сегодняшний вечер приведёт к такому результату.

— Привет, Дан, — холодно произносит Марина, сидя на диване в гостиной. В ее руках включенный планшет, в глазах — полное равнодушие. Меня уже смущает, что она не называет меня Данюсиком, и этот факт заставляет напрячься.

— Все в порядке? — подхожу к ней и сажусь рядом. Она отодвигается дальше.

— Хм… как бы тебе сказать, — некоторое время она тянет паузу, что становится для меня очень мучительным, а затем протягивает планшет и открывает страницу в новостном интернет-ресурсе. — Давай начнем с того, что ты мне изменил со своей сестрой, заделал ей ребенка. Ах, да! Еще ты проводишь с ней время в торговом центре и целуешься в машине!

Не понял? Она откуда знает? Внимательно читаю статью и замираю на месте. Потому что не верю в написанное. Этого не может быть.

«Инцест — слухи или реальность?

Один анонимный источник сообщил нам о скандале в семье знаменитого предпринимателя Григория Богатова и его жены. Как нам стало известно, их дети завели романтические отношения с последующим итогом. Что же нас так возмутило? Нет, не то, что девушка беременна, а тот факт, что дети являются биологическими братом и сестрой, судя по присланным копиям свидетельств о рождении Даниила Богатова — бывшего нападающего сборной России по футболу и Эльзы Беловой — его предполагаемой сестры.

Откуда у источника взялись документы, доподлинно неизвестно, однако Григорию Богатову и его семье придется объяснить, почему их дочь была выставлена на улицу более полугода назад, а также беременность последней. Или известный винодел поощряет инцест в собственной семье?

Насколько нам известно, винодельня Богатовых терпела крах почти год назад, но близкий друг Богатова Арнольд Архипов стал партнером и помог избежать банкротства. Как мы понимаем, дружбе настанет конец, а помолвка Даниила Богатова и Марины Архиповой будет немедленно расторгнута, если у девушки, конечно, есть уважение к себе. В скором времени мы будем наблюдать за резким упадком компании.

Чтобы разобраться в ситуации, не забывайте отслеживать наш журнал и подписаться на новости, так вы первыми узнаете о скандале в семье».

К статье прикреплены все наши документы, свидетельства о рождении, фотографии с Эльзой, с родителями, с Мариной на помолвке, личные снимки, а главное — наше с Эльзой фото возле торгового центра пару недель назад, когда я забирал ее из магазина. Даже через пальто виден беременный живот и как я невзначай касаюсь его.

— Вижу, для тебя это не новость.

— Марин…

— Тише. Говорить буду я. — Она поднимается с дивана и нависает надо мной. — Я долго терпела твои выходки, Дан, долго пыталась добиться от тебя взаимности и честности, но ты обманул меня. Ты сказал, что у тебя ничего нет с Эльзой.

— Я…

— Заткнись! Ты потратил два года моей жизни ради мнимых отношений. В статье ясно сказано, что помолвка расторгнута.

— Там ничего не написано.

— Цитата. — Марина берет планшет и зачитывает текст из статьи: — «Помолвка Даниила Богатова и Марины Архиповой будет немедленно расторгнута, если у девушки, конечно, есть уважение к себе». Как ты понимаешь, я себя очень уважаю, поэтому прощай.

Я все еще пребываю в шоке, пока Марина пропадает в комнате на пару минут, а затем выходит оттуда с двумя чемоданами.

— Я должен был рассказать тебе все с самого начала, — говорю, пока Марина одевается в прихожей.

— Ты опоздал, Дан.

— Давай я помогу.

— Не надо! — она резко отдергивает руку вместе с чемоданом. — Ты сделал достаточно. Пообещай, что больше никогда не ворвешься в мою жизнь. Прощай.

Дверь захлопывается практически перед моим носом. Я не сразу осознаю, что происходит. Да, Марина собрала вещи и ушла — это логично, учитывая прохладу в наших отношениях. Меня больше беспокоит статья. Откуда у журналистов наши документы? Как они узнали о нашем родстве с Эльзой? Эта новость появилась не только на этом портале. В поиске полно статей на эту тему. Пишут о разврате, об инцесте, много о чем.

Вдруг это увидит Эльза?

Она не так часто выходит из дома из-за своего положения. Ей ни в коем случае нельзя волноваться, особенно сейчас, когда эта статья может дойти до нее.

Черт!

Вибрация в кармане отвлекает меня от размышлений и множества вопросов. Сообщение из лаборатории, которое я так долго ждал.

Лаборатория «Тест Не За тест»: «Результаты теста ДНК готовы и пересланы вам на указанную электронную почту».

В этот момент плотный ком подступает к горлу, желудок сжимается от волнения, впервые в жизни подрагивают руки. Я не сразу открываю почту на телефоне, боюсь узнать, что меня ждет. Ответ очевиден, но в глубине души я надеюсь на другой результат. На невозможный.

Так какой меня ждет?

— Ну что, Эльза, идем на финишную прямую, — с улыбкой на лице произносит Виктория Андреевна, изучая результаты анализов.

— Правда? Все в норме?

— Пока что да. Никаких отклонений я не вижу. Ребенок развивается нормально, сердцебиение тоже хорошее, масса в норме, матка в тонусе. Так что, думаю, в ближайшие две-три недели вы родите.

В груди мгновенно нарастает волнение от этой новости. Одновременно с этим она наполняется теплом, легкостью и предвкушением. Неужели в скором времени я познакомлюсь со своим малышом? Скоро мой маленький Димочка увидит меня, увидит Дана. Он будет так счастлив.

Виктория Андреевна проконсультировала меня по поводу ухода за малышом с синдромом Дауна, да и я читаю много. В квартире подготовлена комната, его одежда тоже. Памперсы, пустышки, пеленки, маленькая ванночка. Я купила все, что только можно, даже сумку для родов собрала.

Наш тренер на курсах хвалит меня за внимательность и за рвение к материнству. Если бы она знала, что я из-за этого буквально клюю носом, когда выполняю заказы, то вряд ли бы гордилась мной. Эдгар, друг Дана, недавно прислал контракт с «Дастини аппс», который я внимательно прочитала и подписала. Он предварительно проверил на наличие каких-либо ловушек и только после этого прислал. Теперь я работаю вместе с ними, недавно аванс получила. Одно из моих желаний воплотилось в жизнь, и меня не пугают сжатые сроки. Я еще ни разу не подвела компанию, но, скорее всего, мне нужно будет позаботиться о выборе няни, пока я работаю.

Думала ли я, что моя жизнь однажды настолько изменится? Думала ли я, что наконец-то обрету свое счастье? Нет, я не про Дана, из-за которого мое хрупкое, залатанное сердечко бьется с удвоенной силой, а про саму жизнь. Она наполнена красками, множеством оттенков, переливов. Не существует черного, белого или серого, никто не указывает мне, как жить, не просит замаскировать лицо автозагаром, чтобы не опозориться перед будущим отчимом.

Так странно. Я не ощущаю боли при воспоминании о родителях. Ни о женщине, которую называла мамой, ни об отчиме, который оказался родным отцом. И я не задаюсь вопросом, кто моя родная мама. Дан говорил, что отец рассказал о ее существовании, но я попросила молчать. Пока что. Я не готова к новой порции боли, а тем более не горю желанием позвонить родителям и задать простой вопрос.

Почему?

Последний разговор с мамой по телефону ясно дал понять, что я не нужна своей семье. И мне они не нужны. С этим фактом непросто смириться, но я эмоционально освободилась, оборвала невидимые связи с ними.

Оно и к лучшему.

Сквер перед клиникой накрыт сумерками, только уличные фонари освещают путь до остановки. Передвигаться уже не так легко, чувствую себя слишком большой, неповоротливой, как слониха. Дан лишь посмеялся над этим сравнением и сказал, что я прекрасна. Наверное, решил меня успокоить, чтобы не переживала лишний раз. Малыш пока не бьет меня ножками, лежит правильно, как сказала Виктория Андреевна.

Скоро роды…

Так страшно мне не было даже перед экзаменами. Боюсь боли. Боюсь внезапной опасности для жизни моего ребенка. Боюсь, но в то же время с нетерпением жду, когда смогу прижать к груди этот крохотный комочек счастья. Виктория Андреевна опасалась, что придется делать кесарево, но мы сошлись на естественных родах, если родовая деятельность будет протекать нормально. Мы обязательно справимся. Ты будешь очень счастлив, мой маленький.

Останавливаюсь практически у выхода с территории клиники, чтобы погладить своего малыша, как вдруг…

— Эльза!

Слышу позади себя знакомый мужской голос. Замираю на месте, потому что не ожидала услышать его здесь и сейчас, спустя столько месяцев. И это не Дан.

— Вы? — оборачиваюсь и убеждаюсь в своей догадке. Что он здесь делает? Почему его глаза так широко распахнуты и темны?

Григорий Викторович издалека выглядит вполне нормально, естественно, в своем костюме, из которого, казалось, не вылезал даже ночью. Но стоит ему подойти ближе, на свет фонаря, как я замечаю темные круги под серыми глазами. Они очень похожи с Даном, даже слишком. Такая же скульптурная челюсть, тот же взгляд хамелеона, который меняется в зависимости от настроения.

Но чем похожи мы?

— Нужно поговорить, — Григорий Викторович не просит, а буквально требует, судя по строгому тону.

— О чем?

— Это ты продала сведения журналистам?

— Какие сведения? — недоуменно гляжу на отчима, который, кажется, готов меня убить. Венки на его лбу становятся более выпуклыми, лицо чуть-чуть краснеет. Или это игра света и тени?

— Сведения о родстве с Даниилом! О том, что я — твой отец!

— Не кричите на меня!

— Правда? — саркастично произносит Григорий Викторович. — Только не говори, что ты не в курсе статей о нашей семье! Тебе наверняка нужны были деньги, вот и накопала грязи! А я говорил Марте, чтобы она ничего не присылала тебе.

От переизбытка информации я перестаю дышать. Замираю на месте и пытаюсь хоть на секунду взять себя в руки. Получается не очень хорошо. Я не понимаю, о чем говорит отчим. О какой статье? Каком компромате? И при чем здесь я?

— Я ничего не продавала!

— Ты… Стоп! — он резко хватает меня за руку, из-за чего мое весеннее пальто распахивается и показывает округлившийся живот. Он и под одеждой был виден, но при таком свете, наверное, не так сильно бросался в глаза, судя по ошарашенному взгляду отчима. Или отца… Нет, я не могу назвать его отцом. Не сейчас. — Ты и правда беременна? Это он отец?

— Нет, — машинально отвечаю я. Хочу прикрыть живот руками. Он сейчас слишком открыт. Один удар, и моему малышу грозит опасность.

Так, Эльза, успокойся! Вдох-выдох. Тебе нужно отойти от него, закрыться. Он не причинит вреда тебе или ребенку. Может, позвонить Дану? Быстро набрать сообщение? Он сказал, что сможет встретить меня, но я отказалась от его услуг. Думала дойти пешком или на автобусе, но…

— Не ври мне, гадкая девчонка! — резкий голос отчима вытаскивает меня из размышлений в жестокую реальность, где у меня не получается вырваться из его лап. Мамочки! Он готов меня убить! О, нет! — Ты испортила всем нам жизнь! Ты отняла будущее у Роксаны, у Марты, а сейчас пытаешься погубить нас с Даниилом! Когда ты, наконец, угомонишься!

— Оставь ее в покое! — выкрикивает Дан позади меня и отталкивает отца.

— Даниил…

Отчим не успевает что-либо сказать: Дан резко бьет его по лицу. Тот отступает на шаг, но не падает на асфальт. Мамочки! Надо позвать на помощь. В это время Григорию Викторовичу прилетает еще удар, от которого он сгибается пополам. Еще один и еще.

— Сукин сын! — выкрикивает Дан, колотя полусогнутого отца в солнечное сплетение.

— Даниил, откуда ты…

— Ты говорил, что Эльза моя родная сестра!

Удары Дана отдаются в моей голове набатом. Инстинктивно прикрываю живот руками, сгибаюсь, стараясь не смотреть, во что превращается лицо отчима. Боль исходит от сердца, сжимающегося с каждым ударом и с каждым выкрикнутым словом. Она распространяется в груди, скручивает внутренности в тугой узел.

— Ты заставил меня поверить, что я зачал больного ребенка! Что у него диагноз из-за моей слабости! — Очередной удар отдается в моей голове колокольным звоном. — Ты вынудил меня расстаться с Эльзой!

— О чем ты говоришь…

— Все из-за тебя! Я причинил боль Марине из-за тебя, морально убил Эльзу из-за тебя! Я чуть не отказался от ребенка из-за того, что думал о нашей родственной связи!

В этот момент я смотрю на двух мужчин откуда-то издалека. Я будто стала невидимкой. Выкрики Дана, громкие удары раздаются в ушах, не позволяя сразу осознать, что он говорит. Что имеет в виду. Но потом до меня начинает доходить смысл. Я должна бы обрадоваться. В груди должно стать легче, а чувство вины навсегда покинуть меня. Но не выходит.

— Ты соврал мне, сукин сын!

Мы не родственники…

Ты говорил, что она моя родная сестра…

Почему я не радуюсь?

— Ты соврал! — рев Дана приводит меня в чувство. Григорий Викторович лежит на асфальте, а над ним нависает Дан, продолжая наносить увечья. Черт! Он сейчас убьет его!

— Дан, прошу, хватит!

Пытаюсь подойти к нему и отодвинуть от отца, но Дан отталкивает меня и продолжает избивать. Он не слышит меня. Не видит. Будто я нахожусь в другой реальности и не в состоянии остановить его. Он сильнее. Он яростнее. Он не услышит меня, даже если я закричу в рупор.

— Никогда не приближайся к нам! — рычит Дан.

— Из-за нее наша компания разорена…

— Плевать я хотел на вашу гребанную компанию! Когда вы с Мартой перестанете портить мою жизнь?!

— Дан, пожалуйста, перестань!

Снова предпринимаю попытку оттащить Дана от отчима, стараюсь как можно дальше оттолкнуть любимого, но он сильнее. Всегда был сильнее меня. Его не сдвинешь, даже если я позову бодибилдеров. Он продолжает избивать отца. Лицо Дана — злое, убийственное, а лицо отчима превращается в кровавую маску. Его нужно остановить! Немедленно! Иначе…

— Ай!

Внезапно меня пронзает боль. Режущая. Колючая. Чувствую, как между ног становится влажно, но не из-за того, о чем вы могли подумать. Мои брюки намокают, живот стягивает все больше и больше. Мамочки…

— Эльза…

Окровавленные руки Дана заботливо поддерживают меня. Ощущаю его тепло, его нежность. Мне становится легче, но боль никуда не уходит. Сгибаюсь пополам от непривычных ощущений.

— Тише, маленькая, тише. Скажи, где больно.

— Кажется, у меня воды отошли…

— Черт! Пойдем!

Он берет меня на руки и уносит в сторону клиники, оставив отца лежать на мокром асфальте. Я не должна была рожать сегодня. Я не должна была слышать правду сейчас, когда на кону стоит жизнь моего малыша. Я не должна была входить в эту семью, связываться с Даном. Я не должна была любить его.

Но я люблю, и поэтому мне дико страшно, что будет дальше с нами.

Что произойдет с нашим малышом, который либо соединит нас, либо разведет навсегда…

— Как она? — поднимаюсь со своего места, когда Виктория Андреевна подходит к нам.

— У Эльзы началась преждевременная родовая деятельность.

— Что значит преждевременная? — ошарашенно гляжу на врача, готовый убить на месте. — Скажите конкретнее, что с ней!

— Не повышайте голос, Даниил Григорьевич! — строго чеканит врач.

— Извините, просто… — запинаюсь, глубоко вдыхаю и выдыхаю, чтобы успокоиться, потом только спрашиваю: — С ней все будет хорошо? А с малышом?

— Пока что все в порядке. Показатели в норме, рожаем по плану естественным путем. В скором времени ваш сын появится на свет.

— Что мне делать?

— Ждать.

В этот момент я готов расстрелять Викторию Андреевну за эту гребанную улыбку. Я переживаю, боюсь, что сделал что-то не так, пока мы с Эльзой шли обратно в клинику. Удивленное лицо врача не забуду никогда. До родов чуть меньше месяца, а мы пришли сейчас. Вдруг Эльза переволновалась? Вдруг я переборщил с признаниями? Да еще эта разборка с отцом на ее глазах.

Боюсь представить, что сейчас происходит с моей девочкой. Впервые в жизни мне страшно за чужую жизнь, впервые боюсь потерять кого-то важного. Раньше боялся лишиться матери, которая все равно внезапно ушла, но это чувство никогда не было таким острым, не раздирало мне глотку, как сейчас. Ходьба туда-сюда по коридору не помогает успокоиться.

Хочется пойти к ней, быть рядом, поддержать. Хочется знать наверняка, что с моей малышкой все будет хорошо. Но меня не пускают. Теперь я мечусь по коридору, как тигр в клетке. Шарахаюсь из стороны в сторону, строя всевозможные предположения. Неизвестность — самое ужасное чувство после страха. Но когда приходит ясность, все становится на свои места. Либо ты рад и готов разделить эти ощущения с близкими, либо зол и хочешь убить всех вокруг, в том числе и виновника этой самой злости.

Когда я узнал результаты анализов, то не смог сдержать эмоции. Ноль процентов родства. Мы не родственники. Сначала в груди появилась легкость и радость от этого факта, затем меня накрыло яростью и непониманием. Значит, отец обманул меня? Он подложил ложные документы? Или как?

В голове крутилось так много вопросов, но я хотел как можно скорее рассказать Эльзе правду. Она сказала, что будет на вечерней консультации и на курсах, поэтому освободится поздно. Если бы я не успел… Если бы не успел, не знаю, что случилось бы с моей девочкой, с моим сыном.

С нашим сыном…

В какой-то момент меня начинает мучить жажда. Не знаю, после скольких часов метаний я спускаюсь вниз к автомату с едой и обнаруживаю в коридоре перебинтованного отца. Ярость моментально обрушивается на меня с новой силой, перед глазами возникает красная пелена, на которой черными буквами написано: «Убить».

Я хочу искалечить его, причинить ту же боль, что и он мне. Чтобы каждый чертов день отец вспоминал о предательстве по отношению к родному сыну и ощущал эту чертову боль.

— Какого хрена ты тут делаешь? — выкрикиваю на весь коридор и подлетаю к отцу.

— Нам нужно поговорить. Тебе нужно узнать подробности.

Эта фраза заставляет опустить занесенный над отцом кулак. Лежачих не бьют, но мне абсолютно плевать на эту аксиому по отношению к отцу. Плевать на разбитую губу, на бровь, на повязку на голове, на корсет, который опоясывает его торс. Когда ему успели оказать первую помощь, да еще и в женской консультации? Этот вопрос остается риторическим.

Сейчас он не похож на моего родителя, скорее, на человека, который постоянно дерется на ринге. Точнее, огребает на ринге. Если нужно, пусть вызывает полицию, где зафиксируют его побои. Я ни о чем не жалею. Я мстил за нас, за мою девочку, за нашу боль.

Если бы у меня не было бинта на костяшках, я бы еще раз врезал отцу. Если бы не фраза, которой он остановил меня, я бы снова набросился на него. Но мне необходимо узнать все. Узнать правду, которую я так долго ждал. Сажусь дальше на один стул от него и… жду. Молча жду, когда на меня польется поток правдивых слов.

— О том, что вы не родственники, я узнал вчера, — начинает отец потускневшим голосом. На самом деле я впервые слышу этот оттенок. Обычно он либо строг, либо сосредоточен, либо расслаблен. Поникшие нотки ему не присущи. — Эльза не моя дочь, а ты не сын Роксаны. Я не знал об этом до вчерашнего дня.

— Правда? Тогда как объяснить наличие документов и твою связь с сестрой Марты?

Впервые за все время нахождения в стенах больницы я внимательно вглядываюсь в лицо отца и удивляюсь. Ни разу не видел, чтобы его глаза казались столь грустными и тоскливыми. Можно предположить, что я ошибаюсь, но нет — я видел этот взгляд в отражении зеркала, когда мы расстались с Эльзой. Отец уже не кажется таким уверенным и стойким. Он сломлен. Уязвим. Слаб.

— Мы познакомились с Роксаной в университете, — начинает он, глядя на свои ладони стеклянными глазами. — Я был аспирантом на факультете бизнес-школы, а она — молодой первокурсницей вместе с сестрой двойняшкой. Тогда мы с твоей матерью только поженились, она сильно нервничала из-за того, что не могла иметь детей. Скандалы и ссоры сильно влияли на меня, а Роксана оказалась рядом. Тогда я только принял винодельню, мне было не очень легко.

Он останавливается, но не для того, чтобы собраться с мыслями. Достает телефон из нагрудного кармана порванного пиджака и показывает фотографию белокурой девушки с прозрачно-голубыми глазами и приветливой улыбкой. Я видел ее фотографию, но в более зрелом возрасте. Сейчас создается ощущение, что на меня смотрит Эльза, только глаза ее немного косят.

— Роксана казалась неземной феей. Она выделялась среди толпы даже на фоне сестры, но при этом была непоколебимой и боевой. Мы закрутили роман после первого семестра, когда она осталась на пересдачу. Не знаю, в какой момент я был околдован ею, это было безумие, помутнение рассудка. Ты знаешь, каково это.

Знаю, отец. Знаю, что трудно удержаться от соблазна, трудно отпустить любимую или представить, что будет, если вы окажетесь не вместе. Но мы оказались.

— Я ушел из университета, весь ушел в винодельню. Мы проводили время вместе сутками напролет. Разговаривали, общались, любили друг друга, но затем…

Больно слышать, как отец изменял моей маме. Интересно, как она при этом себя чувствовала? Страдала? Плакала в подушку, пока отец развлекался со своей студенткой?

— Я узнал, что твоей маме удалось забеременеть, и хотел расстаться с Роксаной. Однако она тоже порадовала меня новостью: она тоже забеременела. Я обещал поддержку обеим, оплачивал счета и следил за их здоровьем. Роксана ни в чем не нуждалась, Марта всегда была рядом с ней, а я поддерживал твою маму. Они родили в один день в одном роддоме. Доктор сказала, что один из детей умер во время родов, задохнулся, запутавшись в пуповине. Меня съедало чувство вины перед твоей матерью. Мои измены, ее постоянные слезы, скандалы. Она так хотела стать матерью, что я уговорил врача подложить ей здорового ребенка. Но я не знал, что никого не подменяли.

Так…

Ничего не говорю, молча смотрю на отца и жду продолжения его исповеди. Стараюсь заглушить в себе бешеную ярость и злость на родителя. Всему свое время.

— После твоей тирады я позвонил акушерке, которая принимала роды. Она сказала, что твоя мать заподозрила неладное после родов и попросила сделать ДНК-тест между ею и тобой. Он составил девяносто девять процентов, но мне сообщили, что ребенка подменили. Не знаю, наверное, это была месть со стороны твоей мамы или иная причина.

Что-то это напоминает, не находите? ДНК, подмены, интриги. Оказывается, наша жизнь с самого начала была полна загадок и тайн, начиная от моего рождения, заканчивая отношениями с Эльзой.

— Через три года мы возобновили отношения с Роксаной, и она вновь забеременела.

Я бы демонстративно вздохнул, правда. Устало вздохнул от ходячей Санта-Барбары. Однако мой взгляд упал на лицо отца. Выражение меняется, как и поза. Он становится более напряженным, темные брови сходятся на переносице, в глазах появляется злость, которую немедленно необходимо куда-то вылить. Однако у него нет вариантов: после нашей разборки на улице у него нет сил на физические действия. Но того, что он скажет позже, я совсем не ожидал.

— Роксана умерла во время родов. Большая потеря крови, тяжелые роды. Она поздно приехала в клинику, хотела родить сама, но плод не выходил. Сделали экстренное кесарево, спасли ребенка, но не ее, — произносит отец в пустоту, сжимая кулаки до белых костяшек. — В тот момент я возненавидел все, что было связано со смертью Роксаны, даже ребенка…

— Эльзу? — удивленно смотрю на родителя. — То есть ты возненавидел собственную дочь, потому что она убила твою любовницу?

— Она не моя дочь. Ты сам доказал это тестом, — чеканит он, повернувшись ко мне. В его взгляде сквозит не только боль, но и обида. На кого? На меня? На Эльзу? На Роксану, которая влюбила и бросила в этом грешном мире? Неизвестно. — Недавно я нашел в кабинете Марты письмо. Прочитай.

Отец лезет в карман и протягивает телефон с фотографией какой-то бумаги. Она помята, наверняка была сложена в четверо, потертая, старая, разлинованный лист потерял белизну, однако чернила не пострадали — письмо можно спокойно прочитать.

«Пишу эту записку на случай, если меня уже не будет. Знаю, мои дни сочтены, у меня ужасно тянет живот. Доктор сказал, что со мной все хорошо, но я чувствую, что сегодня мой последний день. Сестренка, прости меня за все. Ты была права: он испортил мне жизнь. Он отнял моего ребенка, убил сына, а сейчас оставил одну с дочкой. Я специально сказала, что это его дочь. Но это ложь. Гриша по сроку не попадает. Этот гад отнял у меня все, я не позволю, чтобы он отнял будущее у моей малышки. Знаю, как ты любила Гришеньку и останавливала меня от романа с ним. Тебе он нужен, я верю в это. Если он узнает, что малышка не его, он никогда не свяжется с нашей семьей, а малышка останется одна. Вы будете жить в нищете.

Если меня не станет, пожалуйста, возьми опеку на себя и скажи Грише, что Эльза — его малышка. Да, назови ее Эльзой, очень красивое имя для девочки-альбиноса. Она пойдет в меня, я это чувствую. Мне снились ее голубые глаза, ее светлая улыбка. Она так похожа на меня.

Пожалуйста, сохрани эту тайну и позаботься о моей доченьке. С любовью, Роксана».

Перечитываю письмо дважды, потому что с первого раза не до конца осознаю, что написала Роксана. Точнее, о чем. Подчерк не везде возможно разобрать, а ее слова о моем отце и об обмане заставляют внутренности сжаться. Как? За что? У вопросов есть логичный ответ, и, наверное, я бы понял поступок этой женщины.

Но не сейчас, когда она разрушила наши с Эльзой жизни и оставила умирать в руинах.

— Марта оформила опеку на Эльзу, я помогал деньгами. По окончании университета Марте нужна была работа. Я устроил ее в винодельне. Так мы сошлись с ней, — устало произносит отец. — Я нашел это письмо в кабинете Марты в папке с вашими документами. Она уехала.

— Зачем? — спрашиваю, возвращая телефон отцу.

— Мы разводимся.

Ожидаемо ли решение отца? Не знаю. Что-то мне подсказывает, что за разговором с мачехой кроется еще кое-что. Непростительное. Грязное. Однако я не хочу вытаскивать грязное белье нашей семьи наружу. Мне хватает того, что мой отец оказался очень любвеобильным и неверным типом. Не единожды.

Я никогда не прощу ему неуважительное отношение к маме, гадкое отношение к Эльзе как к своей дочери. Надеюсь, я не унаследую эту черту характера.

— Тебе лучше уехать отсюда, — произносит он в полной тишине.

— Зачем?

— Репортеры поливают нас грязью. Ты не должен попасть под обстрел.

— Я не уеду без нее.

— Тогда общественность съест вас обоих.

Ты прав. Но я не позволю ей снова принять на себя удар. Мы не родственники, никто не имеет права нас осуждать. Я уберегу мою малышку, уберегу нашего ребёнка. Только как?

— Поздравляю, Даниил Григорьевич. У вас мальчик! — Виктория Андреевна вылетает из родильного зала, стягивая с лица маску.

Вместо ответа киваю доктору и покидаю клинику. Мне нужно сделать перекур…

Глава 36. Хэппи Энд?

Первое, что я ощущаю, открыв глаза, — облегчение. Невероятную легкость, наполняющую мое тело и душу. На лице расползается улыбка от воспоминания, что несколько часов назад появился на свет мой сынок. Было ужасно больно, на разрыв, но эти чувства забылись, когда мне принесли моего маленького мальчика. Моего Диму. Мое маленькое сокровище с потрясающими зелеными лазами. Виктория Андреевна сказала, что цвет может измениться, сейчас он мутноват, но я четко видела зелень в них. В глазах моего малыша.

Почему именно это чувство наполняет меня? Почему оно в то же время напрягает меня, стоит только открыть глаза и осознать…

Живота нет.

Практически сразу, как только меня привезли из родильного зала в палату, я уснула. Перед этим, конечно, покормила малыша, облегченно улыбнулась и… Пустота… Ощущение, что процесс вовсе забылся. Будто не я рожала ночью малыша, а кто-то другой. Будто это сон. Приято-болезненный сон.

Однако улыбка моментально гаснет, когда я поднимаюсь с кровати и не застаю рядом с собой никого.

Малыш должен лежать со мной, это условие мы прописали с Викторией Андреевной. Где он? Нажимаю на кнопку вызова медперсонала.

— Что-то случилось? — спрашивает миловидная девушка лет двадцать пяти, стоя в дверях.

— Где мой сын?

Мой голос звучит взволнованно, немного дрожит. От былого спокойствия и облегчения не осталось и следа, я вся переполнена беспокойством и страхом. От кончиков пальцев ног до макушки.

— Виктория Андреевна забрала его на обследование. Не переживайте, его скоро принесут.

Девушка мило улыбается и покидает палату, предложив перед этим завтрак. Знаю, что мне нужно поесть, но кусок в горло не лезет. Совсем. Волнение не покидает меня даже после информации от медсестры. Оно преследует, гложет, не дает покоя. Мне ничего не остается делать, как лежать и ждать своего малыша.

И вспоминать, что произошло вчера… кроме родов…

Дан не мой брат. Анализ ДНК отрицательный. Но как? Как так получилось? С чего Дан взял, что виноват его отец? Или не его, а мой? Не знаю. Я так запуталась в наших родственных связях! Они пугают меня, заставляют ужаснуться от одной только мысли, что нас поджидает этот ад. Не хочу вспоминать, какой ужас настиг меня, когда ко мне подбежал Григорий Викторович и когда Дан избил его. Отчим жив после этого? Или остался лежать на асфальте? Дан вряд ли пришел за ним после того, как отнес меня.

Интересно, где Дан? Почему он не зашел в палату после родов? Почему его нет рядом сейчас? Где он?

Задаюсь этим вопросом уже второй день, но никак не могу найти ответ на него. Его взволнованный взгляд до сих пор стоит перед глазами. Сначала ярость, окутавшая его, когда он увидел нас с отцом, затем волнение и проявление маленьких зеленых крапинок в радужке, когда у меня резко заболел живот.

Он придет к нам? Взглянет на Диму? Мы ведь будем счастливы, да? Все проблемы решены, мы не родственники, мы любим друг друга. У нас есть сын. Хэппи Энд? Я так надеюсь на него, но грудь все равно сжимается от волнения, от предчувствия чего-то плохого…

— Кто у нас недавно родил? — слышу знакомый голос. На мгновение мне кажется, что он принадлежит Дану, что это он пришел ко мне. К нам.

Но в дверях стоит Аленка…

Как я умудрилась перепутать голос подруги с голосом любимого?

— Привет, — хрипловато-устало произношу внезапно возникшей подруге.

— Поздравляю тебя, дорогая! — она садится рядом и приобнимает меня. — Я думала, роды через месяц.

— Преждевременные. Откуда ты узнала, что я родила?

— Ваш папка позвонил, — улыбается она.

— Дан?

— Ну да. А что?

Почему он позвонил Алене, но ни разу не зашел ко мне? Почему он не узнал, как у меня дела? Как я себя чувствую? Да, я почти сразу же после родов уснула, но я думала, что он зайдет ко мне, когда Диму помыли и положили мне на грудь.

Где Дан?

— Эльза, ты меня слышишь? — спрашивает подруга, взглянув на меня обеспокоенно.

— Да, слышу.

Не пытаюсь скрыть разочарование и волнение, вновь наполняющее меня до краев. Бессмысленно. Я слишком слаба, чтобы прятать эмоции, тем более от лучшей подруги, которую рада видеть всегда, даже когда ее не просят приходить.

— Дан сказал, тебе нужны личные принадлежности. Я купила кое-что, — она ставит упаковку прокладок на тумбочку, но…

— У меня все есть. И у малыша тоже, — улыбаюсь я, указывая на пеленальный столик, заваленный распашонками, памперсами и смесью для кормления. Только зачем она? Я планировала сама кормить. И как моя сумка оказалась здесь?

Еще вчера я потихоньку начала собирать сумку для родов, но положила туда далеко не все. А теперь у меня в палате стоит целый набор. Откуда он? Кто принес? Дан? Или подруга постаралась? Вряд ли. Она смотрит на мой арсенал удивленными глазами.

— Ничего, лишними не будут, — отмахивается Аленка. — Кстати, а где наш новорожденный?

— Держите, мамочка, — в палату входит медсестра и вкатывает бокс, внутри которого…

Мой малыш. Мой Димочка.

Он мирно посапывает в боксе, укутанный в пеленку. Я думала, что его подключат к аппарату. Виктория Андреевна сомневалась, что он сможет самостоятельно дышать. Но мой малыш справился с этой задачей. Задышал самостоятельно и сразу, но для профилактики и наблюдения его поместили в бокс на несколько дней.

— Какой он сладенький! — К боксу подбегает Аленка и глядит на моего малыша. — Такой щекастый и миленький. Я думала, что он в тебя пойдет, а он темный.

— Он и пошел в меня, — улыбаюсь я подруге. — Мои родственники брюнеты.

— А вдруг родился бы альбинос? Было бы классно.

Ни черта не классно, подруга. Со стороны — может быть, но не для самого альбиноса, не для его тела, за которым требуется постоянный уход. Помню, как мама вечно мазала меня кремами, пока я не выросла и не начала сама за собой ухаживать, она часто покупала солнцезащитные очки, потому что мои либо ломались, либо недостаточно защищали от ярких летних лучей.

На вопрос подруги я молчу, ничего не отвечаю, а она не переспрашивает. Сейчас мы вместе смотрим на спящего Диму. Он красивенький, с нормальным цветом кожи, с длинными темными ресницами и с мягеньким темным пушком на макушке. Так хочется протянуть руку и поправить маленькую прядку, которая лезет в лицо, но я боюсь разбудить, разрушить сон моего малыша.

— Говорят, детки очень вкусно пахнут, — говорит Аленка.

— Как своего родишь, будешь нюхать, — предупреждаю я.

— Ладно-ладно.

Никому не дам тискать моего ребенка. Только я могу его кормить, одевать, пеленать. Виктория Андреевна приставила ко мне медсестру, которая учит меня пеленать, менять подгузники, кормить грудью. Я тренировалась еще на курсах, а сейчас подкрепляю свои знания на практике.

— Кажется, он просыпается, — замечаю я, когда малыш медленно открывает глаза. Палата моментально наполняется детским плачем, я даже не успеваю взглянуть на Диму, посмотреть в раскосые глазки.

— Проголодался, милый, — забираю из бокса моего малыша и отношу на кормление.

Медсестра учила кормить сидя, чтобы контролировать процесс. У нас прекрасно получилось после родов, и сейчас тоже. Дима довольно лежит у меня на руках и занимается самым приятным для младенца делом. Не сразу вспоминаю, что в палате я не одна. Аленка смотрит на нас любопытным взглядом, внимательно разглядывает моего мальчика.

— Он красивый, — замечает она. — Похож на Дана.

— Что есть, то есть.

Особенно глаза. И плевать, что говорят, будто цвет может измениться с возрастом, я в это не верю. Они как у Дана, я это вижу.

— Скоро захочет спать, — озвучиваю свои мысли, поправив одежду и встав с небольшого кресла у окна.

— Но он только что проснулся, — удивляется Алена.

— Меня ждал, — раздается от двери бархатный голос, заставляющий меня замереть на месте.

Если бы я держала в руках не Диму, а какую-то вещь, то она тут же упала бы на пол и разбилась. Но своего малыша я ни за что не отпущу. Бархатные нотки пропитывают сознание. Они наполняют меня, заставляют недоверчиво поднять глаза на обладателя этого голоса. Он здесь. Он пришел к нам. Слышишь, Димочка? Твой папа приехал, чтобы навестить нас. Без цветов и прочей ерунды, но приехал.

Дан стоит в дверях палаты, словно не решается зайти, словно он здесь чужой. Но это не так. Мы рядом. Я, наш малыш. Мы ждали его больше всех и наконец-то дождались.

Алена бурчит что-то об уходе и покидает палату, закрыв за собой дверь, когда Дан подходит ближе к нам. Не слишком близко, потому что между нами находится Дима. Он смирно лежит у меня на руках, любопытно оглядывает все вокруг. И смотрит на Дана своими зелеными глазками. Такими же, как и у его отца.

— У него твои волосы, — замечает он, глядя на сына.

— И твои глаза.

Не знаю, с чего он взял, что волосы мои. Дима достаточно темный, но и Дан не слишком светлый.

— Подержишь?

— Позже.

Почему он кажется таким отстраненным? Чужим? Что с ним случилось? Будто между нами не наступало взаимопонимания, примирения. Будто мы вернулись к началу моей беременности, когда он знать меня не хотел, а я плакала в подушку в попытках забыть любимого мужчину. Самого лучшего мужчину на свете.

Между нами ничего не изменится, так? Дан, пожалуйста, не молчи. Я больше не выдержу тайн и обид. Я больше не перенесу расставания с тобой. Мое сердце и так разбито вдребезги, только ты можешь склеить его. Пожалуйста… Мне плевать, что произошло между тобой и отцом, плевать на нашу семейную тайну. Просто будь рядом. Не оставляй меня. Умоляю…

— Ты как? — спрашивает Дан спустя пару минут молчания. Я не упрекаю его в этом: он смотрел на нашего сына. На малыша, которому необходим уход и забота с этим страшным диагнозом.

— В порядке. А ты?

Он не сразу отвечает, молча глядит то на Диму, то на меня. Нервно поджимает полные губы, которые я так любила целовать, глубоко вздыхает и…

— Буду нормально. Когда-нибудь.

Его усмешка не кажется веселой. Наоборот, он улыбается очень грустно, устало. Он не смотрит на меня, зеленые глаза опущены вниз. Только сейчас замечаю глубокие круги под глазами, словно Дан не спал несколько суток.

Он ждал, когда малыш появится на свет? Ждал и не засыпал все это время? Тогда где он пропадал после?

От размышлений меня отвлекает кряхтение Димы. Он любопытно смотрит то на отца, то на потолок, то на меня.

— Тебе внимания не хватает, милый?

Еще немного, и я начну понимать своего ангелочка. Мы знакомы меньше суток, но я чувствую его потребности. Я много читала в сети о связи матери и ребенка, раньше думала, что это полный бред, но сейчас убеждаюсь в обратном. Она существует на уровне инстинктов и интуиции.

— Вы хорошо смотритесь вместе, — замечает Дан с легкой теплотой в голосе. Складывается ощущение, что только это дарит ему покой, но что-то мне подсказывает, что это чувство ложное.

— Вы тоже будете хорошо смотреться. Возьмешь его?

— Я не…

— Возьми, — подхожу ближе к Дану и кладу малыша в протянутые руки. Они дрожат, в голосе слышится растерянность, но я все равно отдаю малыша.

Знаю, как это волнительно — впервые взять ребенка на руки. Страшно, что сделаешь что-то не так, что повредишь его хрупкий организм, учитывая диагноз. Но это ощущение проходит, когда ты впервые берешь маленький комочек на руки. Не чужой, не с фотографии в интернете, а свой. Особенный комочек.

Если бы кто-то сказал, что я так рано стану матерью, я бы покрутила пальцем у виска. Назвала этого человека сумасшедшим. Знаете, раньше меня сильно пугало материнство. Я ещё слишком молода, через пару недель мне будет всего двадцать один. Моя жизнь только начинается. Я любила деток и до сих пор люблю, но не так сильно, как своего собственного.

Ожидание стоило того. Стоило палитры эмоций, которую я сейчас ощущаю, глядя на Дана. Дима поднимает свои раскосые глазки на отца, не отводит пару секунд. Между ними возникает первый зрительный контакт, первое знакомство. Складывается ощущение, что они невербально понимают друг друга, общаются на уровне мыслей, а я не могу прочитать их. Жаль.

— Добро пожаловать, Дмитрий, — произносит официальным голосом Дан, но его лицо кажется мальчишеским, довольным, никак не похожим на лицо дипломата, приветствующего человека, пришедшего в наш мир. Полные губы растягиваются в улыбке, руки слишком напряжены. Или нет? В ответ Димочка моргает пару раз.

— Кажется, ты ему понравился, — замечаю я.

Но Дан молчит, ничего не отвечает на мой комментарий, а спустя пару секунд улыбка сходит с его лица окончательно. Он молча кладет малыша в бокс, молча возвращается ко мне, точнее просто поворачивается, когда я закрываю крышку бокса.

Мы стоим так еще долго. В боксе засыпает маленький Дима. Такой маленький и хрупкий. Красивый. Буду сотню раз утверждать, что он пошёл в Дана. Они очень похожи. Даже слишком. Идиллия. Я, Дан и наш сынок. На этой ноте должна закончиться наша история, прошлое должно остаться позади, а впереди…

Впереди счастье, разделённое на троих. Наш маленький мир, где нет горя, где наши родители не донимают нас, а семейные тайны не преследуют по пятам. Я не хочу спрашивать, чем закончилась драка с Григорием Викторовичем, не хочу спрашивать, как так вышло, что в документах мы значились как родные брат с сестрой, а на деле оказались абсолютно чужими по крови и слишком близкими духовно.

Или нет?

— Мне нужно уехать.

Всего три слова, разрушающие иллюзию спокойствия. Всего три слова, которые я надеялась не услышать от него. Я чувствовала, что с ним что-то не так, но не удосужилась спросить вовремя, а сейчас поздно. Слишком поздно. Он принял решение

— Я оплатил палату и ваше пребывание в клинике. На днях подписал договор с риелтором. Вы будете жить в комфортных условиях. Ежемесячно я буду перечислять деньги, вы ни в чем не будете нуждаться.

— А ты?

— Я приеду, как только улажу свои дела.

Если бы он обнял меня, сказал, что все будет хорошо, успокоил, убедил, что эту поездку никак нельзя отложить, я бы поверила его словам и поверила бы в призрачное будущее. Но не в этот момент, когда голос Дана звучит для меня, как раскат грома. Нет, не громко, а болезненно. Он словно рассекает невидимым ножом мою душу, разделяет ее на части.

— Когда приедешь? — в голосе сквозит последняя надежда на него. На нас…

— Не знаю.

Это его «не знаю» снова разбивает меня. Ломает. Только маленький Дима в боксе заставляет взять себя в руки и не расплакаться. Я так надеялась, что мы поняли друг друга. Что мы будем вместе. Что наш малыш соединит нас. Но это ложь. Многие говорили, что дети объединяют семьи. Тот, кто придумал эту ложь — наглая скотина. Димочка не всесильный, а я слишком слаба для того, чтобы бороться за него. Слаба, чтобы играть в одни ворота и вечно проигрывать.

— Пожалуйста, Дан…

— Так надо, ты справишься. Прощай, Эльза.

Напоследок он осторожно приобнимает меня, оставляет нежный поцелуй на макушке и уходит. Дан поворачивается только у дверей, окидывает меня чарующими глазами. Яркими, какими я помню их еще с первой встречи. В которые когда-то влюбилась без памяти. И которые буду помнить до конца жизни, даже если он покинет меня навсегда.

— Вот мы и остались одни, малыш.

Мы одни…

Прости нас, родной. Ты не заслужил быть несчастным в первый день своей жизни. Мы справимся. Я сделаю все, чтобы ты был счастлив, чтобы твоя жизнь не казалась серой. А если кто-то посмеет обижать тебя из-за болезни, то я просто морды буду бить. Я не позволю никому обижать тебя.

Подхожу к боксу, гляжу через стекло на своего малыша. Он так мило посапывает, в свете из окна его густые ресницы отбрасывают тень на щечки. Может, Дан прав, и малыш пошел в меня? Но я этого не узнаю, пока…

И тут я замечаю, что дыхание малыша замедляется…

— Нет!

Быстро добегаю до кровати и нажимаю на кнопку вызова медсестры и доктора, но у меня ощущение, что эта система отказывается работать. Черт возьми! Я не могу оставить своего малыша. Хотела сама взять на руки и отнести в кабинет, но в палату резко влетает Виктория Андреевна, натягивая на ходу халат.

— В чем дело?

— Он не дышит! — резко выкрикиваю я, чувствуя, как дрожит голос, дрожит мое тело, мои руки.

— В первую реанимацию!

— Что с ним? Что случи…

— Эльза, ждите.

И его увозят от меня. Моего малыша увозят. Только не оставляй меня, хотя бы ты…

Вы знаете, что такое настоящая боль? Ощущали когда-нибудь, как это чувство съедает вас изнутри? Оно поглощает все живые клетки, заставляет их болезненно сжиматься, выбрасывая из себя все нужные компоненты. А затем умирают. Окончательно. Организм умирает, но вы никак не сможете остановить этот процесс или замедлить, пока не примете решение.

Вот и я не могу…

В голове крутится одна мысль, от которой я не могу избавиться:

«Вас будут преследовать».

Слова отца перед возвращением к Эльзе. Я считал, что это бред, что его слова — выдумка. Кому мы нужны? Зачем? Скандал как скандал. Походят пару раз, будут доставать, но для этого существуют закрытые территории, больницы, куда не пускаю СМИ. Однако они как пираньи, готовы съесть все на своем пути и пробраться к цели.

Стоило только выйти на рассвете на улицу, как меня тут же окружили желтые акулы пера и требовали комментарии. Фотографировали, выкрикивали вопросы, ослепляли вспышкой фотокамер. В тот момент порадовал одно: Эльза ничего о них не знает. Тогда, возле клиники, отец что-то кричал ей о статье в интернете, я сам слышал его рев. Надеюсь, она не потребует объяснений. Надеюсь, эти уроды не станут пробираться в палату под видом медсестер и просить прокомментировать наши отношения.

Я обязан защитить их.

Теперь не только Эльза может пострадать, но и наш сын. Если от нас не отстанут, она не переживет. Наш малыш будет страдать, а мне будет больно, потому что моим родным плохо. Они — моя семья, Эльза и Дима. Единственные люди на свете, которых я хочу уберечь от зла. Плевать, что происходит у отца и Марты, плевать на того, кто слил информацию о нашем родстве.

Я обязан защитить их.

Я многое не сказал Эльзе, многое не сделал с Димой, но у нас будет время. Я найду лучшую сиделку, чтобы она научила нас справляться с воспитанием Димы, куплю прекрасный дом в пригороде Нью-Йорка, где нас не будут донимать русские любопытные носы.

Я сделаю все, чтобы уберечь мою семью от боли.

Когда я увидел Эльзу с малышом в руках, я почувствовал, как сердце поневоле сжимается от счастья. Она так красива с ним вместе. На полных губах, которые я целовал с удовольствием, появилась улыбка, на ее миловидном личике читалось столько эмоций, что невозможно описать словами. От счастья до страха, от безумной любви до сумасшествия.

Я никогда не думал, что стану отцом так скоро, а тем более, что захочу как можно скорее подержать своего ребенка. Он такой крошечный, беззащитный. Еще не улыбается, но в скором времени покажет, как он это может делать. В интернете прочитал, что дети начинают выражать эмоции через месяц-два. Не могу дождаться, когда настанет этот час. Надеюсь, к этому времени я решу все проблемы и увезу их сюда, через океан.

— Мистер Богатов, вы меня слышите?

Строгий голос риелтора заставляет меня вернуться в реальность. Да, сейчас я стою у окна на тридцатом этаже высотки в Нью-Йорке. Почему здесь? Потому что здесь не так жарко, не так солнечно, как в том же Лос-Анджелесе или Майями. Эльза говорила, что любит Нью-Йорк, и всегда хотела сюда приехать. К тому же главный офис фирмы, с которой она работает, находится именно здесь. Надеюсь, ей понравится этот пентхаус.

Свои деньги из компании я вывел сразу же перед отъездом, что-то накопил во время работы в винодельне. Я предчувствовал, что с фирмой выйдет что-то подобное. Возможно, в чьих-то глазах я выгляжу сволочью, но мне плевать. Я забочусь о своей семье, а в нее не входят ни отец, ни мачеха.

— Мне нравятся апартаменты. Беру, — выношу вердикт. Та сияет от счастья и обещает подготовить сделку как можно быстрее.

А мне как можно быстрее нужно оформить визу Эльзе и Диме. У него, наверное, даже свидетельства о рождении еще нет, но Эдгар сказал, что займется всем необходимым и проследит. Представляю, как они приедут сюда, обустроятся. Я позволю Эльзе самой выбрать дизайн нашей квартиры, если не понравится существующий. Оставим одну комнату под ее кабинет, отдельно — под мой кабинет. Как только она приедет, сразу же отведу в ЗАГС. Только здесь их нет. Нужно поинтересоваться, к кому идти, чтобы зарегистрировать брак. Мы официально станем мужем и женой, будем воспитывать нашего малыша. У моей семьи все пойдет хорошо.

Я не уйду от них никогда. Они — моя семья. Моя единственная семья.

Только я ошибся. Опять.

После ухода риелтора слышу звонок смартфона. Алена? Какого черта она названивает? Что нужно этой сумасшедшей подружке Эльзы. Стоп! Она бы не стала беспокоить без необходимости.

— Ну, ты и козел, Богатов! — выкрикивает она в трубку.

— И тебе привет. У вас вроде как три часа ночи, не поздно звонишь?

— В самый раз! Какого хрена ты оставил Эльзу и сына?

Бьет прямо в сердце, больно бьет. Мне больно было уезжать, но так надо. Чем раньше я обустрою для нас новое жилье, тем лучше для них. Пока что они находятся в безопасности, в частной клинике, ни один газетчик туда не проник, иначе новости о ребенке Богатова от сестры разлетелась бы по всем СМИ.

— Так надо было. Я вернусь через пару дней. Как они?

— Они? — взвизгивает она. — Твой сын умер сегодня днем!

— Что…

Пальцы слабеют, я едва не роняю телефон на пол. Ощущение, что из меня вышибли воздух. Словно кто-то ударил меня в солнечное сплетение и заставил кислород покинуть мои легкие. Алена что-то верещит по ту сторону мира, но я практически не слушаю ее. Не хочу. Не верю в происходящее. Этого не может быть. У ребенка синдром Дауна, а не Эдвардса или кого там еще.

— Как?

— Какая, на хрен, разница? Если ты не последняя сволочь и любишь Эльзу, притаскивай сюда свою великолепную задницу и спасай ее!

Она положила трубку или еще что-то выдала своим стальным голосом? Не знаю. Не слушаю ее. Перед глазами вместо Центрального парка из окна вижу боль в прозрачно-голубом взгляде моей девочки. Ту же, что ощущаю сейчас я.

Но я не могу сдвинуться с места и принять эту реальность…

Когда заканчивается жизнь? Через десять лет? Через тридцать? Может быть, через час? А может, сейчас…

Да, наверное, последнее как раз для меня. Знаете, когда душа умирает раньше, чем тело. Ты полон сил, энергии, ты только начал свою жизнь, а она обрывается вслед за чередой событий. Сначала наш роман с Даном, расставание, информация о нашем родстве, опровержение этой информации. Теперь смерть самого дорогого человека на свете.

Он прожил не больше суток, судьба распорядилась так, чтобы он ушел из нашей жизни. Из моей жизни. Потому что Дана рядом нет. Когда он появится? Неизвестно. Появится ли вообще? Тот же вопрос.

Сорок пять минут я сидела как на иголках. Молилась, надеялась на то, что это ложная тревога, что с моим малышом все будет хорошо. Он должен жить. Вопреки диагнозу, вопреки реальности, которая поступает порой слишком жестоко по отношению к нам.

Он должен жить так, как не жила я…

Но грустный взгляд Виктории Андреевной и опущенные руки говорят сами за себя. Мне не стоило спрашивать, как мой Димочка. Итог ясен: никак. Я могла кричать, умолять вернуть его к жизни, чувствуя разрывающую рану в груди. Но от этого ничего не изменится.

— Ребенку поставили синдром внезапной детской смерти. Мне жаль.

Теперь мой мир действительно рухнул…

Вновь судьба бросила меня, как грязную и порванную тряпку. Бросила на окраину мира, чтобы больше не мозолила глаза. Первый весенний дождь смывает грязь и слякоть. Но только не с моей души. В ней все еще тошно, хрупко. Я слишком раздавлена, уязвима.

Когда жизнь относится к тебе несправедливо, она посылает тебе спасение. Сначала им был Дан и его любовь, затем наш малыш. А сейчас никого нет— ни Дана, ни моего ребенка. Я одна.

Я больше не плачу, глядя на небольшой крестик, вкопанный в землю, не прячусь под зонтиком в проливной дождь. Пускай заболею, простужусь, мне плевать. Я не чувствую ни тепла, ни холода. Не чувствую ни боли, ни страха. Мне нечего терять в этой жизни: самое важное исчезло, испарилось.

Я осталась абсолютно одна…

Наверное, любой на моем месте захочет застрелиться или вскрыть вены на этом месте. Почему нет? Это логично. Без семьи, без любимого, без детей. Если бы Алена не пришла ко мне и не успокаивала всю ночь, то, думаю, я бы так и поступила. Однако она произнесла важные слова, которых мне так не хватало.

Ты должна показать миру свою силу. Ты выжила в неравной борьбе, родила сына, нашла прекрасную работу. Жизнь продолжается. Show must go on.

Она права. Жизнь идет дальше. Время вылечит, заставит забыть жгучую боль, затянет вскрывшиеся раны. Но оно никогда не сотрет воспоминания о моем мальчике. О мутно-зеленых, раскосых глазах, о нежных ручках. Оно не сотрет счастливые и горестные минуты, связанные с Даном.

Первая слеза капает на маленький холмик. Вторая. Третья. Я обещала себе не плакать, думала, что слез не осталось, а голос сел от ночных болезненных завываний, приглушенных лишь плечом подруги. Только она и осталась у меня. Только она и…

Не сразу слышу шаги позади, не вздрагиваю, когда знакомые руки смыкаются вокруг меня, прижимают к теплому телу, а я сама оказываюсь под теплой курткой. Кожаная. Я помню ее. Дан одалживал, когда я мерзла по вечерам. Она пахнет им. Моим любимым мужчиной. Но сейчас это совсем неважно.

Дан не предупреждает, что я замерзну, не говорит, что нам пора идти. Он молча обнимает меня и крепко-крепко прижимает к себе. Моя боль сплетается с его, наши эмоции едины. Они словно нашли контакт между собой и пытаются утихнуть. Он вздрагивает пару раз и, готова поспорить, плачет — скупо, по-мужски.

Его слезы соединяются с дождевой водой и падают на могилу нашего малыша. Нашего сына, которого мы потеряли.

— Ты бросил меня, — шепчу сквозь шум дождя. Сомневаюсь, что он меня услышит, но чувствую, что он понял все, что я сказала, когда крепкое тело напрягается и вжимает меня в себя еще сильнее.

Молчит. Я бы тоже молчала.

— Прости меня, родная. Прости, что не был рядом.

Его дыхание опускается на мою влажную от слез щеку. Есть ли смысл спрашивать, зачем он уехал? Сейчас это имеет значение? Наверное, глупо чувствовать свою половинку рядом в такой момент. Глупо представлять, что паззл собрался. Дан может снова исчезнуть, снова потеряться, накричать и уйти. Но что-то мне подсказывает, что этого никогда больше не произойдет.

Мы едины. Наш малыш соединил половинки наших душ в одно целое.

— Пожалуйста, не оставляй меня…

— Никогда…

Дождь постепенно заканчивается, оставляя за собой лишь лужицы. Лужи боли, которые со временем высохнут. Тучи рассеются, уступив дорогу первым солнечным лучам.

Первому свету в темноте наших душ.

Шесть лет спустя 

Я никогда не брошу вас…

Эти слова я запомнила надолго. Они отложились в голове с первого дня нашего единения, с первой секунды, и до сих пор не выходят из головы. Они всегда появляются там, когда Дан уезжает в командировку, а я остаюсь дома и храню семейный очаг. Даже если командировка длится долго, каждые три дня он прилетает к нам, приезжает с подарками для детей, для меня, оставляет за собой тепло и счастье, которого не хватало все эти дни.

Здесь красиво, в Нью-Йорке. Пентхаус подобран правильно — с северной стороны, чтобы солнце не заливало нашу обитель и не слепило меня. Здесь всегда уютно, тепло, сюда постоянно хочется возвращаться после тяжелого дня. Меня ждет еще несколько заказов, которые я должна завершить через неделю, а потом можно провести время с детьми, с Даном.

Со своей семьей…

Мы переехали сюда сразу же, как настал переломный момент. Когда я была уязвима, когда чувствовала себя брошенной, одинокой. Я считала, что Дан вновь покинул меня. Навсегда. Но это не так. Он всего лишь защищал меня от боли. Однако от нее не убежишь, как бы ты ни пытался. Наша жизнь состоит из радостных и горестных моментов. Их просто нужно пережить, поднять голову и шагнуть дальше, в новую жизнь.

На этом мы и сошлись, когда Дан рассказал об истории наших семей, о моей матери, о таинственном отце. До сих пор не знаю его имени, не знаю, жив ли он. Я просто оставила позади эту историю там, на кладбище. Оставила старую жизнь, своих родителей, отца Дана. Они находятся там, в России, а мы здесь, в новой жизни.

Винодельня рухнула, не пережила крупного скандала. Правда, он разразился не на весь мир, а всего лишь на Россию, поэтому здесь никто не знает, кто мы такие. Для местных жителей мы русская семья. Тренер по футболу и арт-дизайнер. Мы не зависим от старшего поколения, от капризов родителей. Дан сказал, что они развелись, больше я ничего о них не слышала. Ни в новостях, ни в интернете.

И в который раз я вздыхаю с облегчением и даже мысленно не стыжусь своего равнодушия.

— Мамочка, сматли! Я сневынку поймал! — подбегает ко мне сероглазый мальчишка и улыбается во весь наполовину беззубый рот. Нет, не просто мальчишка, а мой мальчик. Наш маленький Энтони.

— Какой ты молодец! — гляжу в чистые серые глаза своего малыша. И нет, они не папины, они мои. — Поймаешь еще одну для меня?

— Да!

— Только пригляди за сестрой!

Они только-только научились бегать. По два годика каждому. За окном прекрасный парк, прекрасная жизнь и прекрасное место для жизни. Да, населенность огромная, однако в Нью-Йорке есть все возможности для воспитания малышей.

В десяти метрах от меня сидит маленькая девочка с яркими зелеными глазами. Вот кто унаследовал прекрасный отцовский взгляд, о чем Дан постоянно мне напоминает. Но я-то знаю, что малышка пошла в мою родню. Такая же темненькая. Хотя… Я никогда этого не узнаю.

— Еле вас нашел! — раздается усталый голос за моей спиной. Знакомый до мурашек, до дрожи.

— Дан! — Поворачиваюсь на скамейке и поднимаю взгляд на знакомое счастливое лицо. — Ты вернулся!

— Да. Мы выиграли! — радостно улыбается он. И я радуюсь вместе с ним. Мы все делим пополам: радость горе, счастье. Ошибки. Просчеты. Теперь никаких тайн, только открытость, только здесь и сейчас.

Дети тут же видят отца, подбегают к нам, обнимают. Дан по привычке подбрасывает Энтони вверх, в то время как наша принцесса Энни усаживается ко мне на коленки и странно глядит на наших мужчин. Точнее, на папу. Хмуро смотрит. Сразу видно, кто хозяйка в доме.

— Па! — выкрикивает она, когда Дан ставит сына на землю.

— Ох, прости, милая, — с улыбкой говорит Дан и обнимает нашу малышку. — Теперь ты довольна?

Малышка сияет своими яркими глазами, они моментально добреют, когда папа берет ее на руки. Как может быть иначе? Со мной происходит то же самое, когда Дан обнимает меня.

Идиллия. Мы сидим на скамейке Центрального парка, наблюдаем за нашими малышами, мой мужчина обнимает меня, дарит тепло, которого мне так не хватало в эти дни.

— Спасибо тебе, родная, — шепчет он и оставляет мягкий поцелуй на моей макушке.

— За что?

— За то, что ты есть.

И тебе спасибо, Дан…

Ты доказал, что любовь существует, что все преграды возможно преодолеть. Что мы едины. Мы созданы друг для друга…

«Я буду любить тебя всю жизнь», — читаю гравировку на своем обручальном кольце.

Аминь…

Конец!

Скиндер — вымышленная рок-группа.

«Последний день Помпеи» — картина Карла Брюллова.

«Дастини аппс» — вымышленное название компании по созданию мобильных приложений, анимационных фильмов, компьютерных игр и т.п.