Когда-то, в незапамятные времена (а может, и в те времена, до которых нам с вами еще предстоит дожить) жило существо по имени Хомо. Существо это было мужеского пола, обладало густой растительностью, сильно смахивающей на шерсть, объяснялось с соплеменниками с помощью нечленораздельных звуков и не имело хвоста лишь по чистой случайности — в общем, чертовски напоминало наших предков, которым мы обязаны своим двуногим и разумным существованием. И вот однажды, теплым весенним днем, одним из тех дней, когда на солнце уже нестерпимо жарко, а в тени еще промозгло и сыро, Хомо отбился от своего племени…
Когда-то, в незапамятные времена (а может, и в те времена, до которых нам с вами еще предстоит дожить) жило существо по имени Хомо. Существо это было мужеского пола, обладало густой растительностью, сильно смахивающей на шерсть, объяснялось с соплеменниками с помощью нечленораздельных звуков и не имело хвоста лишь по чистой случайности — в общем, чертовски напоминало наших предков, которым мы обязаны своим двуногим и разумным существованием. И вот однажды, теплым весенним днем, одним из тех дней, когда на солнце уже нестерпимо жарко, а в тени еще промозгло и сыро, Хомо отбился от своего племени.
Нет-нет, он не потерялся, и вовсе не отстал, а намеренно, и, может быть, даже осознанно отбился, ибо в нем от рождения жил некий дух противоречия, и Хомо просто-напросто надоели его неугомонные и весьма многочисленные соплеменники. Он знал, куда они идут, знал, зачем они идут, и надеялся догнать племя к вечеру следующего дня. Пока же Хомо просто наслаждался солнцем, пением птиц, журчанием бегущей воды и запахом прелой листвы — словом, всем тем, что можно увидеть и услышать в лесу в это время года. Вряд ли можно считать, что у существа, не знающего речи, может быть душа поэта, однако нельзя не заметить, что Хомо всегда инстинктивно тянуло ко всему прекрасному и необычному. Вот и сейчас, вдыхая свежий воздух, наполненный звуками и запахами, он чувствовал, как идти становится легче, как его широкая грудь наполняется весной, жизнью…
Странный запах заставил Хомо насторожиться. Еще через несколько мгновений к запаху прибавились звуки, шорох листьев под чьими-то ногами… Хомо бесшумно скрылся в ближайших зарослях и стал наблюдать за тропой. Запах становился все сильнее, и вместе с тем нервы Хомо приходили в крайнее напряжение.
Неизвестное существо вышло из-за деревьев и нерешительно остановилось неподалеку от зарослей. Оно чем-то напоминало Хомо его соплеменниц, и он догадывался, что существо, скорее всего, противоположного пола, но в то же время он был совершенно уверен, что это существо неизвестного ему вида. Оно было высоким, с тонкими руками и ногами (и как на них можно ходить?..) и с совершенно гладкой кожей, не считая густой русой гривы на голове и некого подобия плотной паутины, которым было окутано его туловище. Хомо весь сжался. Инстинкты подсказывали, что хорошего потомства это существо не даст, оно было слишком слабым на вид, и все же… Хомо стремительно выпрыгнул на тропинку из зарослей. Существо взвизгнуло, отпрянуло назад и упало на землю. Хомо подошел поближе. Существо в ужасе смотрело на него. Хомо остолбенел.
Глаза у существа были огромными и серыми.
Хомо стоял в нерешительности, существо лежало. Наконец оно немного пришло в себя, отползло в сторону и село, не спуская с Хомо удивительных глаз. Он не мог шелохнуться. Существо явно не представляло никакой опасности, у него не было ни когтей, ни зубов, ни, по всей вероятности, жала, но что-то настораживало Хомо. Больше всего ему сейчас хотелось развернуться и убежать.
Существо судорожно вздохнуло.
— Боже мой…
Хомо вздрогнул. Звуки, которое издало существо, чем-то отдаленно напоминало те «О», «Ы» или «Угук», которыми пользовались он и его соплеменники, дабы понять друг друга, но в тоже время они были неизмеримо прекраснее, они напоминали одновременно и пение птиц, и рычание льва, и лай дикой собаки, и жужжание пчел… А ведь мы помним, что Хомо всегда тянуло к прекрасному.
— Кто ты? Живое воплощение теории Дарвина?
— Ы?
Хомо уловил вопросительную интонацию в голосе существа, но понять его, увы, не смог. Он неуверенно сделал шаг вперед.
— Нет-нет-нет! Не подходи! — существо в испуге замахало руками. Хомо остановился, по-прежнему безуспешно пытаясь понять собственные инстинкты, а заодно и инстинкты существа.
— We need some space between us, — существо слегка улыбнулось.
Хомо расцвел. Улыбка в его племени была одним из немногих способов выразить симпатию, и сейчас, увидев, как существо улыбается, он совершенно успокоился. Хомо еще ни разу не видел, чтобы враг улыбался перед нападением. Не скалился, а именно улыбался.
— Ага, так ты англичанин! OK, who are you?
— Ы?..
Улыбка исчезла с губ существа.
— Если и англичанин, то очень тупой… Ты вообще говорить умеешь?
— Ыыы?..
Хомо никак не мог понять, чего от него хотят. Существо явно чего-то требовало, но чего? Может, ему надо помочь подняться? Хомо снова подался вперед.
— Не подходи! — существо стремительно вскочило на свои тонкие ножки.
И тут Хомо испугался окончательно. Голос существа, его глаза, запах, повадки — все это было слишком большим стрессом для бедного Хомо, неподготовленного к таким неожиданным встречам на лесных тропинках. Издав крик то ли ужаса, то ли боли, он убежал прочь от странного и страшного существа, оставив его в полнейшей растерянности.
До поздних сумерек Хомо скитался по лесу, причем довольно бестолково. Серые глаза, голос — они преследовали его, и он испуганно озирался по сторонам, бежал до изнеможения, падал на холодную землю и долго смотрел в чистое, взволнованное весеннее небо, по которому летели рваные, беспокойные облака. Кровь стучала в голове, во всем теле, гнала вперед, вперед… И наконец пригнала его к тому месту, где устроилось на ночлег странное существо.
Надо заметить, что за свою жизнь Хомо успел повидать многое — пожары, засухи, наводнения, мор, голод. На его памяти умерли десятки его соплеменников и десятки появились на свет. Он сотни раз выходил на охоту, не единожды самолично добивал раненого зверя… словом, у Хомо был уже немалый жизненный опыт. А жизненный опыт, кроме всего прочего, учит нас двум вещам — во-первых, случиться может все, что угодно, а во-вторых, ничего нового случиться уже не может. И до этого дня с Хомо не случалось ничего, что выходило бы за рамки его понимания. Он ел, спал, охотился, боролся за место вожака племени… Он жил, как жил. Жил, пока не случилось это злосчастное «сегодня», и весь знакомый Хомо мир перевернулся с ног на голову, и, по всей видимости, не собирался возвращаться на место.
Существо мирно спало. Грудь слегка вздымалась, дыхание было тихим и спокойным. Хомо очень осторожно, практически бесшумно подошел поближе и сел рядом. Когда племя во время долгих переходов останавливалось на ночлег в незнакомом месте, всегда кто-нибудь оставался поддерживать огонь и высматривать в темноте хищников. Существо, лежащие на мягком мху, было совершенно беззащитно, и, хотя у Хомо не было огня, который он мог поддерживать, его зоркие глаза и чуткий слух помогали ему заметить малейшие движение в темном лесу. Он остался охранять, как делал это всегда, и радовался, что наконец может делать в этот день хоть что-то, что ему уже давно знакомо.
Хомо слушал лес, слушал, как лопаются почки и растет трава, слушал, как мерно дышит странное существо рядом. Он не спал, он просто совершенно слился с окружающим его миром, и каждый малейшее движение вокруг было как бы одновременно и его движением…
Существо проснулось перед рассветом. Хомо, стараясь не шевелиться и не привлекать к себе внимания, с любопытством за ним наблюдал. Существо беспокойно пошевелилось, что-то пробормотало и снова затихло. Затем оно перевернулось на другой бок и съежилось от холода. Наконец существо перевернулось на спину и открыло глаза. Хомо почти не дышал. Существо некоторое время полежало на спине, после чего сладко потянулось, произнесло «ох, надо» и стремительно поднялось на ноги. Хомо прикрыл глаза. Ему почему-то нестерпимо захотелось, чтобы существо произнесло что-нибудь еще, пропело еще одну восхитительную трель, которая так подходила пробуждающемуся весеннему лесу…
Существо еще раз потянулось, энергично хрустнуло пальцами рук и пошло в сторону восходящего солнца. Хомо бесшумно двинулся следом.
— Ты живой?! Эй!
Хомо осторожно приоткрыл один глаз. Над ним склонилось странное лицо с очень тонкими чертами лица и огромными серыми глазами. Серыми?.. Хомо открыл оба глаза.
Существо сидело на коленях и держало голову Хомо в своих руках.
— Живой… — существо выглядело крайне напуганным. — Ты в порядке?
Хомо вопросительно поднял бровь. Он получал неимоверное удовольствие, слушая эту речь, но в тоже время он не мог избавиться от неприятного впечатления, что он и существо решительно друг друга не понимают. Существо показало на лоб Хомо:
— У тебя кровь льется.
Хомо осторожно провел рукой по лицу, поморщился от боли, но, посмотрев на озабоченное лицо существа, натужно улыбнулся.
— Болит?
И тут Хомо понял, что же от него хочет существо. Нет, он по-прежнему не понимал этих завораживающих звуков. Но интонация, это испуганное и вместе с тем почти нежное выражение лица — как хорошо он помнил все это у своих соплеменниц! Всякий раз, когда охотники возвращались к племени, и хотя бы один из них бывал ранен, вокруг него собирался рой клокочущих и кудахтающих женщин, спешащих прийти несчастному на помощь. Хомо громко рассмеялся, затем махнул рукой — мол, все в порядке, — и поднялся на ноги в поисках нужного ему растения. Через несколько минут кровь лилась уже значительно меньше. Хомо вернулся к существу и телу убитого зверя.
— Спасибо. Ты меня спас.
Хомо не счел нужным даже поднимать брови. Однако его чуткое ухо уловило повторенное два раза «спас» и заставило его прийти к выводу, что наверняка это неспроста и что-нибудь да значит.
— Меня зовут Сапиенс.
Хомо внимательно посмотрел на существо.
— Я — Сапиенс, — существо указало на себя.
Хомо улыбнулся. Одновременно он пытался понять, что значит такое количество свистящих звуков в речи Сапиенс. На языке его племени свист означал опасность, однако тут дело было явно в чем-то другом. Но в чем?.. Тем не менее, он понял, что существо и Сапиенс — это одно и то же.
— А ты? Как зовут тебя?
Хомо раздраженно дернул плечами. Речь Сапиенс была, безусловно, прекрасна, но сейчас надо было выпотрошить зверя и снять с него шкуру. Правда, Хомо еще не знал, что он будет делать с мясом, потому что огня у него не было, а гроз в это время еще не бывает, и шансов, что где-то будет пожар, в общем-то, не было. Можно было, конечно, съесть мясо сырым… Хомо с сомнением посмотрел на Сапиенс. Он не был уверен, что ее желудок примет даже приготовленное мясо, а уж сырое… Хомо снова пожал плечами и молча принялся разделывать тушу небольшим кремневым ножом.
— Ну да, я забыла. Ты же ничего кроме «ы» не умеешь говорить…
Хомо молча продолжал заниматься делом.
— В таком случае еще раз спасибо за помощь, я пошла, — и Сапиенс стала продираться сквозь кусты в одном ей известном направлении.
Хомо вскочил на ноги, догнал ее и крепко схватил за руку.
— Пусти!
Сапиенс пыталась вырвать руку. Хомо посвистел. Она не отреагировала и лишь еще сильнее стала вырываться. Ну как же ей объяснить, что без него она не проживет в лесу и дня? Хомо схватил Сапиенс за вторую руку и сильно ее встряхнул. Сапиенс перестала дергаться и кричать и в ужасе посмотрела на него. Хомо указал на зверя, затем угрожающе (и причем весьма угрожающе) зарычал. Потом снова показал на тушу. Сапиенс продолжала стоять, не шелохнувшись. Хомо нетерпеливо поморщился и почти умоляюще посмотрел на зверя и на Сапиенс. В ее глазах постепенно исчезал смертельный испуг, и даже появилось нечто похожее на разумную реакцию.
— Я… поняла, — Сапиенс медленно кивнула. — Я все поняла.
Кивок, «поняла»… Хомо запоминал. У него была прекрасная память.
— Хомо!
Хомо обернулся. Сапиенс стояла возле зарослей высокой травы с фиолетово-малиновыми соцветиями. Он смотрел на нее против света и видел сияющий ореол волос и контур платья, идущий вниз от шеи по спине и ногам.
— Смотри, какая огромная! Такого не бывает в природе! У нее крылья сантиметров семь!
Хомо мимолетом посмотрел на бабочку, кивнул в знак того, что он обратил внимание, и сделал себе мысленно пометку спросить вечером, что такое сантиметры. Он еще раз скользнул взглядом по силуэту Сапиенс и пошел дальше прорубать проход сквозь заросли.
Они шли вместе уже четвертый месяц. Хомо добывал пищу, огонь, обустраивал ночлег, расчищал путь сквозь бурелом и завалы… Сапиенс говорила. Она рассказывала Хомо о том, что их окружало, давала растениям и животным имена, объясняла, почему встает солнце и убывает луна, идут дожди, гремит гром… Иногда она говорила о вещах, совершенно Хомо неизвестных и непонятных. Но он все равно расспрашивал, запоминал, а потом ночью обдумывал все это снова и снова, пока Сапиенс спала.
Сапиенс очень мало походила на соплеменниц Хомо. И, тем не менее, она была женщиной. Хомо был сильным мужчиной, многие дети в его племени были его детьми… Он прикасался к Сапиенс тогда — и только тогда, — когда это было необходимо, и старался как можно реже на нее смотреть.
— Думай, Хомо, думай…
Эту фразу Сапиенс всегда произносила с легким презрением в голосе, как будто способность Хомо думать все еще оставалась для нее под сомнением.
— Сапиенс, не дрейфь. Я думаю…
Они стояли на берегу реки. Вода быстро проносилась мимо, и где-то вдалеке слышался шум водопада.
— Здесь мы перейти реку не сможем.
Хомо задумчиво кивнул.
— А ты ведь сам говорил, что нам нужно на другой берег. Ведь так?
Хомо снова кивнул.
Стояла ранняя осень, дни еще были теплыми, но ночью вода в мелких лужицах замерзала, а трава покрывалась инеем. Хомо знал, что ближе к зиме его племя перебирается на юг, где переваливает через горы, защищающие от холодных северных ветров. Он надеялся добраться туда, и они с Сапиенс могли остаться с племенем на всю зиму. Но для того, чтобы дойти до перевала, нужно было пересечь реку, и они вышли значительно ниже по течению, чем следовало. Возвращаться к истокам было слишком поздно, зима могла застигнуть их на перевале, а это верная смерть. Хомо думал, думал…
— Мы переплавимся на плоте.
— Ты с ума сошел! Мы утонем!
Хомо улыбнулся. Задумчиво и немного грустно.
— Ну что ты. Конечно нет.
Они успели перевалить через горы до первых морозов. Шли затяжные дожди. Сапиенс мерзла, ее платье, давно разодранное в клочья, Хомо заменил на теплые и мягкие шкуры. Он знал, что идти осталось недолго, и подбадривал ее, как мог. Сапиенс мерзла и засыпала у него на руках. Хомо был мрачен.
Заболела Сапиенс совершенно случайно и неожиданно, как это всегда и бывает. Более того, она заболела именно в тот день, когда рассеялись облака, выглянуло солнце, и долина внизу заискрилась пронзительной желтизной короткого бабьего лета. Словом, как раз тогда, когда жизнь понемногу начала налаживаться.
Сапиенс заболела внезапно, тяжело и безнадежно. Утром она отказалась вставать и идти дальше, ссылаясь на усталость. Хомо пожал плечами, хмыкнул нечто невразумительное (по старой привычке), и отправился за чем-нибудь более или менее съедобным. Когда он вернулся, Сапиенс сильно знобило. Когда село солнце, она бредила и тряслась в лихорадке.
Хомо тоскливо смотрел на долину внизу. Он думал, что им не хватает всего пары дней. Еще чуть-чуть — и они бы догнали племя Хомо, и все было бы хорошо, и Сапиенс бы не заболела, и у них бы были еда, защита, огонь…
В бреду Сапиенс читала Шекспира и выдержки из античных философов.
— Сапиенс!..
Она тяжело вздохнула.
— Тише, Хомо…
Не мешай мне.
— Сапиенс…
— Сапиенс, не смей умирать.
— Не смею…
— Ну, подумай, Сапиенс… с кем я буду разговаривать, если ты умрешь? Что мне без тебя делать? А? Подумай, Сапиенс!
Сапиенс неожиданно открыла глаза (которые были, как мы помним, огромными и серыми), внимательно посмотрела на Хомо, улыбнулась бледными и тонкими губами — и слабо махнула рукой. Мол, все в порядке.
— Тише, Хомо. Не дрейфь. Я думаю. Думаю…
У. Шекспир. Сонет 14. Перевод С. Маршака.
Там же.